Кровавый снег декабря

ПРОЛОГ,

который мог бы стать и эпилогом

Весной одна тыща осьмсот двадцать шестого года раки были дёшевы. А как им не быть дешёвым при таком-то корме? Трактирщики вначале давали мальчишкам пятачок за ведро, а потом и вовсе — копейку. Но все были привередами — отбирали самых толстых и «нажористых». Ежели что не нравилось — выбраковывался весь улов. Дошло до того, что стали брать только таких, что «тянули» от полуфунта. Потом, правда, порция в дюжину раков, сваренных с солью, с укропчиком или сельдерюшкой, шла для господ посетителей по полкопейки. А что может быть лучше хороших раков к порции доброго немецкого пива? В аглицкой галлоновой или французской литровой кружке? Или к нашему, питерскому, поданному в полновесном русском ковше? Разве что сороковка водки под поросёнка с хреном...

Только вот одна беда. Сами жители града Петрова, сколь ни голодали в ту пору, но есть раков не хотели. А иноземцы вначале наваливались на «рюскю омар», а потом... Потом били морды трактирщикам...

Часть первая

ИСКРА...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ

Август-декабрь 1825 года. Санкт-Петербург

Из письма поручика лейб-гвардии егерского полка Николая Клеопина Элен Щербатовой:

«14 августа осьмсот двадцать пятого года.

Уважаемая Элен Харитоновна! Как видите, принял Ваш упрёк в том, что имя Элен не склоняется и что не следует писать его на русский манер. Извините, что опять несколько задержал с ответом. Конечно, Вы вновь справедливо меня укорили в том, что прочесть Ваше письмо я мог бы в пять минут, а от усадьбы Вашего папеньки до наших казарм верховой домчит письмо в два с половиной часа. Но я читал Ваше письмо не пять, а сто раз по пять минут. Увы, служебные дела так отвлекают меня, что ответ сумел дать лишь через два дня. Смею здесь сослаться на любимого Вами и Вашим папенькой лорда Байрона:

Если подвиг военный меня увлечёт

Или к службе в сенате родится призванье,

Я, быть может, сумею возвысить свой род

После детской поры испытанья.

Тем более что я уже сообщал Вам, что нонеча назначен я был полковым адъютантом. Увы, поэтому занятость не позволяет ответить Вам на языке вышеупомянутого лорда. Узнал на днях, что Ваш папенька чрезмерно расстроен разорением, что претерпел его любимый пиит сэр Walter Scott. Сообщите ему, папеньке, разумеется, а не этому сэру, что и я, в меру своих скромных сил и средств, готов помочь. Присланный Вами рыцарский роман прочёл с огромным прилежанием и даже осмелился распорядиться переплести его в лучшую кожу, какую можно было найти в Санкт-Петербурге.

За сим, с огромным и искренним почтением и уважением, поручик лейб-гвардии егерского полка — Николай Клеопин.

Р. S. И напрасно Вы на том балу у жены полкового командира насмехались надо мною, что не читал я старца Осияна. Ещё как читал!

Н. К.»

Из письма поручика лейб-гвардии егерского полка Николая Клеопина Павлу Еланину, командиру роты Вятского пехотного полка в местечко Каменка Малороссии:

«18 августа осьмсот двадцать пятого года. Писано в Петербургских казармах егерского полка.

Здравствуйте, дорогой Поль! В прошлом письме Вы спросили меня — как продолжается дело моё о сватовстве? Отвечаю — никак! Papa моей Элен, как Вы знаете, является известным англоманом. То, на что позарилась моя дражайшая матушка при начале сватовства — приданое и имение, граничащее с моей родной деревушкой Панфилка, что в Новгородской губернии, — оказалось на поверку правдой. А Одоевские, вместе с которыми мы владеем селом Борисоглебским, так те вообще в родстве, хоть и в отдалённом. Слышал краем уха, что Харитон Егорович уже ведёт переговоры о покупке этой части имения, чтобы передать его в приданое для дочки. Словом, старикан не прочь породниться с нами. Он, оказывается, в бытность ополченцем, хаживал с моим покойным батюшкой в Париж. Только вот беда, что ещё после Аустерлица, где он участвовал (правда, без моего батюшки, бывшего тогда в шведской кампании), Харитон Егорович отвратился от всего французского и принялся учить аглицкий. Добро бы только сам! Так ведь он и для детей своих выписал гувернантку из англичан — леди Гаррах. И от будущего зятя требует безукоризненного знания аглицкого... Нет бы, как все добрые люди, учил и любил французский! Или уж, на худой конец, русский. А я, как знаете, мой любезный друг, паст инфектум не отличу от паст префтимьют (или как там?). Тьфу! Вот и приходится теперь, как последнему дураку, при получении писем моей будущей невесты тащиться к знакомому из Департамента иностранных дел. То же самое и с ответом... А ещё, представьте себе, Поль. Этому старому фатеру (или фазеру?) взбрело в голову помочь деньгами Siry Waltery Scotty. Говорят, сей аглицкий литератор недавно был признан банкротом. Хотя наши умники считают, что сэр Уолтер (или Вальтер) Скотт вовсе не англичанин, а шотландец. Да и вообще, уместно ли было аглицкому сэру и баронету заниматься гешефтами?

Ладно, брат. Отпишите лучше — как на новом месте? Как там Ваш Вятский пехотный по сравнению с нами, егерями? Как начальник — полковник Пестель? Знаю о нём только то, что его батюшка был сибирским генерал-губернатором и попал под следствие, а сам полковник во время войны 1812 года был многократно ранен и отличился на полях сражений. Ваш друг, поручик егерского полка Николай Клеопин.

Р. S. Вспомнил один недавний анекдотец. Не знаю — слыхали ли Вы его. Одна княгиня — божий одуванчик, — беспрестанно повторяла: “Вальтер-то он, конечно, Вальтер. Но зачем же его ещё и скотом звать?”»

Из письма поручика лейб-гвардии егерского полка Николая Клеопина невесте:

«20 августа осьмсот двадцать пятого года. Писано в казармах.

Здравствуйте, уважаемая Элен Харитоновна! Простите меня великодушно, но заняться аглицким языком совершенно не было ни времени, ни возможности. Из-за вакаций в полку мне пришлось исправлять не только адъютантскую должность, но и стать исполняющим обязанности командира роты, так как прежний командир штабс-капитан Мезенцев нежданно-негаданно подал прошение об отпуске по семейным обстоятельствам и отбыл на родину, в имение родственников. Однако нет худа без добра. Его Высокоблагородие уже направил прошение на имя командира гвардейской пехоты генерал-лейтенанта Бистрома о присвоении мне чина штабс-капитана. И хотя подписано оно будет не раньше сентября, но старшинство в чине, как обещано, пойдёт не с момента подписания, а уже сейчас. Обещаю Вам, что в самое ближайшее время займусь Шекспиром.

Искренне преданный Вам поручик Николай Клеопин».

Из дневника Элен Щербатовой:

«20 августа 1825 года.

Сегодня получила письмо от Ника. Он такой смешной. Когда папенька разрешил ему ухаживать за мной и обмениваться письмами, то клятвенно обещал, что выучит язык к Рождеству. Папенька сделал вид, что поверил, хотя на самом-то деле Николенька ему просто понравился. Ещё бы, такой молодой, а уже поручик лейб-гвардии с «крестом» и с перспективами! А аглицкого языка папенька и сам толком не знает. Выписывает уйму книг, разрезает, переплетает и ставит на полку... Но они так и остаются непрочитанными! А вчера я слышала, как маменька сказала папеньке: “Партия хоть и не блестящая, зато надёжная". Папенька ответил, что, мол, не всем же быть Рюриковичами и Гедиминовичами, а хорошо бы откупить у родича, князя Одоевского, часть села Борисоглебского. Мальчик не ферштюк какой-нибудь, а боевой офицер. С Ермоловым два года служил и за Кавказскую войну крест имеет.

Интересно, о каком Борисоглебском он говорил? Уж не о том ли селе, что в Нелазской волости Череповского уезда? Тогда мы будем соседями с матушкой Николеньки».

«22 августа 1825 года.

Сегодня леди Гаррах сделала мне замечание: почему я веду дневник на французском языке, а не на аглицком, или хотя бы на русском? Ага, что бы она совала свой длинный нос в мой дневник! Забавно, но когда папенька первый раз представил мне гувернантку, леди Гаррах показалась мне такой страшной. А потом услышала, как дворня называет её «леди Горохова», и мне стало смешно. А папенька как-то сказал, что леди Гаррах и в самом деле носит фамилию Горохова. Я тогда очень удивилась, а он объяснил, что когда англичане бежали от Кромвеля, то многие поселились в России. Надо спросить у папеньки — а кто такой Кромвель? Какой-нибудь английский король, который был очень злым. Вчера приезжал Николенька. Так хотелось поговорить с ним о чём-нибудь, но не знаю, о чём говорить. Получается как-то глупо — я говорю всё не о том. А о чём говорить, я даже и не знаю».

«27 августа 1825 года. Николенька опять в отъезде. Прислал мне записочку, что не сможет быть в воскресение на службе, потому что отправляют встречать какого-то посланника в Новгород. И что же этот посланник — не мог прибыть Невой, как все приличные посланники? Но папенька сказал, что посланник уже прибыл Невой, а в Новгород он ездил осматривать, с целью полюбопытствовать, старинные монастыри. А чего же их любопытствовать? Добро бы ехал помолиться! Хотя будет ли посланник молиться в православных монастырях? А теперь вот езди, встречай. Недавно были в гостях у Шишковых, родственников адмирала. Их племянник, студент Императорского университета, стал разговаривать с леди Гаррах об англичанах. Забавно, но оказывается, многие родовитые люди, имевшие известные фамилии, стали переделывать их на русский лад. Шотландцы Гамильтоны стали Хомутовыми, а Мак-Магоны — Макагоненко».

«10 сентября 1825 года. Сегодня Николеньке было даровано звание штабс-капитана. Я так рада за него! Но он почему-то не приехал. И почему-то записку о присвоении чина прислал не мне, а батюшке. Когда я спросила батюшку — почему Ник не смог сегодня приехать? — он только ухмыльнулся в усы. Сказал что-то вроде того, что положено представляться (или проставляться?) господам офицерам в полку. А зачем представляться? Ладно бы, если он переходил в другой полк. Странные эти люди, военные. И вообще мужчины все странные».

Из письма штабс-капитана лейб-гвардии егерского полка Николая Клеопина другу Павлу Еланину, командиру роты Вятского пехотного полка в город Каменку Малороссии:

«15 сентября осьмсот двадцать пятого года. Писано в Петербургских казармах егерского полка.

Здравствуйте, дорогой Поль! Письмо Ваше, присланное с оказией, получил ещё в конце августа. Однако сразу ответить не смог. Причиной явилось то, что можно сказать словами того англичанина, которого я вынужден читать по прихоти моей невесты: “Неладно что-то в Датском королевстве”. Простите меня за столь частые упоминания всего аглицкого. Я не становлюсь англоманом. Скорее, уж стал англофобом. Правда, это не распространяется на аглицкое оружие. Ружья (окромя тех, что поставлены были во время войны с Наполеоном!) и особенно пистолеты у них, сами знаете, замечательные. Как хорошо, что почтенный the father стал почитателем англичан, а — не приведи господи! — турков или индусов. Я хотя и выучил на Кавказе не одну сотню татарских слов, но как вспомню ихние чёрточки и завитушки, то просто дурно становится...

Многие наши офицеры, особенно старшие, либо сказываются больными и берут отпуска, либо вообще просят отставку. А ввиду того, что Государь Император по-прежнему пребывает в Таганроге, то оные отставки им никто не подписывает. Но всё же, полковое начальство смотрит сквозь пальцы на неявки обер-офицеров на службу. Более того, скажу Вам, подходит ко мне третьего дня мой командир полка и спрашивает: “А не хотите ли Вы, господин штабс-капитан, в имение съездить? ” А я, может быть, и рад бы съездить, повидать маменьку. А потом отвёз бы её в Петербург, и, может, уговорила бы она Харитона Егоровича не усердствовать так в моём обучении аглицкому языку. Может быть, потом, после свадьбы, и выучил бы его как-нибудь. А может быть, и не выучил бы... Но как уехать, если из всей нашей роты осталось всего три офицера, а в полку их осталось не более двадцати?

Касательно женитьбы. С разрешения любезнейшего Харитона Егоровича отстоял службу вместе с Элен Харитоновной на праздновании Рождества Пресвятой Владычицы нашей Богородицы. Правда, Элен была не одна, а в сопровождении всей семьи, включающей не токмо родителей и братьев, но и Гороховую леди, которая разговариваете Элен исключительно на своём родном языке. К счастью, заделавшись англоманом, у Харитона Егорыча хватило ума не заделаться пуританином (или кто там у них сейчас?).

Эх, а съездить бы сейчас в имение недурственно. Какие яблоки в нашем селе Борисоглебском! А караси! А еслише полениться и съездить к тётушке в уездный город Череповец, что матушка-Екатерина учредила, то какую рыбу можно поудить в реке Шексне! Помните, у старика Державина: “Шекснинска стерлядь, золотая! ” За эту рыбу новгородцы и москвичи сто лет воевали. Эх, брат, разболтался-расписался, а уже пора! Служба-с.

Остаюсь преданный Вам друг, лейб-гвардии егерского полка штабс-капитан Николай Александров Клеопин.

Р. S. О главном-то и не сказал. 10-го сентября пожалован был чином штабс-капитана. Ввиду отсутствия Императора реляция была подписана военным министром Татищевым. Погудели славно. Правда, Элен потом дулась на меня целый день».

Из письма штабс-капитана лейб-гвардии егерского полка Николая Клеопина невесте:

«20 сентября осьмсот двадцать пятого года. Писано в казармах л.-гв. Егерского полка.

Дорогая Элен! Очень рад, что Ваш батюшка, славный Харитон Егорович, разрешил называть Вас в письмах без отчества. Думается мне, что дело наше небезнадёжно. Вы упрекнули меня, что я не был в прошлую пятницу на балу, который давался по случаю празднования Дня московского полка, в котором служил Ваш батюшка. Но, прежде всего, хотел бы сказать, что на этом балу мне и быть-то просто-напросто не положено. Иное дело — Ваш батюшка — ветеран полка, и Вы, его дочь. Кстати, недавно узнал о том, что сэр Вальтер Скотт (простите, что опять по-русски), отказывается от всех доброхотных подаяний, которые ему навязывают друзья и поклонники таланта. Якобы сэр Вальтер сказал, что: “Мне поможет моя правая рука! ” Всё-таки хоть и вложил сей лорд деньги в непонятную аферу, но остался благородным человеком! С разрешения Вашего батюшки хотел бы посетить вместе с Вами ближайшую воскресную обедню.

Ваш Николай Клеопин».

Из дневника Элен Щербатовой:

«23 сентября 1825 года.

Слава Богу, папенька разрешил именоваться нам без этих дурацких «вичей». Хотя в своём дневнике и в мыслях я давно уже зову его просто «Николенька». Николенька недавно назвал меня Алёнушкой. Было так приятно. Кажется, имена Елена или Алёна (что, впрочем, одно и то же) звучат гораздо лучше, нежели какое-то дурацкое Элен. А когда меня называют “Элен Харитоновна”, то чувствую себя старухой лет тридцати.”

“29 сентября 1825 года. Николенька бывает очень редко. Говорит, очень много дел. Папенька ему только поддакивает. Нет бы сказать — а почему это, мой будущий зять, Вы так мало уделяете времени своей будущей невесте? Я попыталась было поговорить об этом с папенькой, а он только зыркнул на меня и оборвал: “Молчи! Не женского ума это дело”. Вечером плакала».

Из письма штабс-капитана лейб-гвардии егерского полка Николая Клеопина другу Павлу Еланину, командиру роты Вятского пехотного полка в город Каменку Малороссии:

«15 октября осьмсот двадцать пятого года.

Здравствуйте, мой дражайший друг Поль! Или, если Вам угодно и как сейчас принято, Павел. Был очень рад получить от Вас письмо. Сегодня заступил дежурным по полку, и посему есть время черкнуть пару-тройку строк друзьям. А лучшему другу, разумеется, напишу более подробно.

О делах сердечных сообщать особо нечего, но, кажется, всё идёт на лад. Несмотря на своё невежество в аглицком языке, которого хватило только на то, чтобы запомнить наизусть обрывок монолога Гамлета. Ну, тот самый, где “Быть — или не быть!” Оцените:

То be or not to be: that is the question:

Whether'tis nobler in the mind to suffer

The slings and arrows of outrageous fortune,

Or to take arms against a sea of troubles,

And by opposing end them? To die: to slee...

Но, право слово, я столько раз слышал этот монолог со сцены, то даже не знаю — сам ли его выучил или просто запомнил. Но всё же так хотелось бы, чтобы её папаша был русофилом! Да и Элен моя больше походит на русскую Алёнушку из сказок, которые читала мне няня, нежели на чопорную аглицкую girl. Но всё же, повторюсь, — дело идёт на лад. Где-нибудь ближе к Рождеству будет объявлено о нашей помолвке. А уж к весне следующего, 1826-го года обязательно сыграем свадьбу. Вас, мой дорогой друг, я хотел бы видеть шафером. Я говорил со своим начальником о свадьбе, он не возражает, хотя и спросил: “Будет ли молодая супруга следовать за полком, или же я собираюсь подавать в отставку? ” Объяснил ему, что пока до имения Элениного батюшки всего лишь пара часов, то подавать в отставку не намерен. А буде наш полк направят куда-нибудь на Кавказ, то супруга может меня подождать и дома. Кстати, где-то рядом с Вами, в Черниговском полку, служит подполковник Сергей Иванович Муравьёв-Апостол. Тот самый, которого перевели из лейб-гвардии Семёновского. Правда или нет, что он платит профосу, чтобы тот помягче порол солдат его батальона?

Засим Ваш преданный друг Николай Клеопин».

Из письма штабс-капитана Николая Клеопина Элен Щербатовой:

«1 ноября осьмсот двадцать пятого года. Казармы лейб-гвардии егерского полка.

Дорогая Элен! Ужасно хотелось бы увидеться с Вами, когда рядом не будет Вашей дуэньи. Или пусть даже она будет рядом. И пусть она изрекает свои аглицкие сентенции. Когда Вы рядом со мной, то мне этого достаточно. Одна беда — свободного времени у меня всё меньше и меньше. Надеюсь, что Ваш папенька не серчает, что я не смог составить ему партию в шахматы? Откровенно, сам переживаю из-за этого не меньше. Но поверьте, что Харитон Егорович напрасно упрекает меня в том, что я вожу дружбу с г-ном Еланиным. Павел Николаевич — прекрасный человек и офицер. И в Вятский пехотный полк Поль (как мы его зовём меж собой) перешёл не из-за каких-то там карбонарских или фрондёрских штучек, а исключительно из-за дуэли с поручиком S., который ранее также служил у нас в полку. Кстати, дуэль так и не состоялась, потому что этот поручик попросил извинения у самого барьера. Нет-нет, отнюдь не из-за трусости, а просто признал свою неправоту. Он даже настаивал, что право первого выстрела уступает безо всякого жребия Еланину. О дуэли той стало известно, и все стороны были наказаны. Тот поручик, как вызвавший на дуэль, был направлен на Кавказ, а Еланин — в секунданты, в провинциальные полки. Скажу Вам откровенно, дорогая Элен, секундантом Павла Николаевича должен был быть я. Но я в ту пору гостил в имении у матушки. И даже не знаю — радоваться или огорчаться. С одной стороны — не был рядом с другом. С другой — не был бы сейчас рядом с Вами. Кстати, Павел Николаевич очень хвалил своего полкового командира, полковника Пестеля. Батюшка Ваш, Харитон Егорович, тоже хорошо о нём отзывался. Представьте, Элен, Пестель принял худший в корпусе полк и в короткий срок сделал его одним из лучших! А ведь Павел Иванович Пестель до сих нор страдает от ран, полученных при Бородино! Простите меня, Элен, что я так горячо рассказываю о вещах, которые Вам, должно быть, скучны, и ничего не говорю о своих занятиях аглицким языком. Но, как мне кажется, Ваш папенька готов принять меня в женихи и так. Николай Клеопин».

Из письма штабс-капитана Николая Клеопина другу Павлу Еланину:

«15 ноября осьмсот двадцать пятого года.

Здравствуйте, уважаемый Павел Николаевич!

Получил вчера Ваше письмо, которое, не скрою, меня очень озадачило. Вы спрашиваете меня о том, как я отношусь к “семёновской истории”, о которой Вам рассказал подполковник Муравьёв-Апостол? С его слов, полковник Шварц “бессмысленными учениями и постоянными придирками настроил нижних чинов против себя”, что и привело к бунту. Возможно. Но, уважаемый Павел Николаевич, насколько мне известно, лейб-гвардии Семёновский полк, созданный ещё государем Петром Великим, был лучшим в Русской армии. А что увидел полковник Шварц, приняв этот “лучший” полк? Нижних чинов, которые вместо строевых смотров и выполнения ружейных артикулов занимаются исполнением работ, которые следовало выполнять исключительно градским обывателям и ремесленникам. Разве должен защитник Отечества шить сапоги, латать исподнее для мещан или вязать перья для султанов на продажу, пусть даже и Высочайшим особам? А унтер-офицеры, которые превратились в коробейников, распродающих по столице товары своих солдат? Если отправить таких “воинов” на Кавказскую линию или на границу с Персией, то можно сразу и отступать. Мой друг, Вы уверяете меня, что честные офицеры, такие как подполковник Муравьёв-Апостол, пострадали зазря, потому что “он не позволил своей роте присоединиться к мятежу”. А как бы ещё должен поступить командир роты, дававший присягу и обязанный соблюдать дисциплину? И что делали “честные офицеры”, которые попустительствовали тому, что их солдаты стали превращаться в капиталистах крестьян, а не быть защитниками России? Право, друг мой, я не могу Вас понять. По мне, так полковник Шварц поступил так, как он должен был поступить. Далее, в своём письме, странном для меня, Вы пишете, что и генерал Ермолов, и сам Александр Васильевич Суворов-Рымникский боролись с тиранами. Я слышал о том, что Ермолов был арестован по “смоленскому” делу, когда он и иже с ними пытались свергнуть законного императора. Не знаю, так это было или нет. Но я слыхал, что Александр Васильевич был отправлен в ссылку в Кончанское за то, что отказался снимать полюбившийся ему австрийский мундир. Ежели его отправили туда за участие в заговоре (в чём я, например, сомневаюсь), то остаётся удивляться монаршеской милости. Вы знаете, дорогой друг, когда-то мой предок, поручик Аггей Клеопин, служивший, к слову, в одном полку с братьями Орловыми, отказался выступить против законного императора Петра, за что и заработал вначале остуду императрицы, а потом — её уважение и чин бригадира. Простите моё долгое и сумбурное письмо, но думаю, что Вы уже поняли моё credo. Храни Вас Господь от опрометчивых суждений и решений.

Ваш друг по-прежнему — Николай Клеопин».

Из письма штабс-капитана Николая Клеопина своей невесте, Элен Щербатовой:

«25 ноября осьмсот двадцать пятого года.

Здравствуйте, моя дорогая Элен Харитоновна, моя любимая Алёнушка! Не знаю, дошли ли до Вас и до папеньки эти тревожные слухи. Говорят, что в Таганроге тяжело заболел Государь Император и врачи не надеются на его выздоровление. Не дай Бог, если он умрёт. Разумеется, мы все будем служить верой и правдой новому государю. Только ползут самые разные слухи — а кто будет императором? Странно — и кому нужны эти чёрные сплетни? Разумеется, императором будет Его Высочество Константин Павлович. Как Вы знаете, генерал-лейтенант Бистром, которого мои егеря просто боготворят, командовал нашим полком во время войны осьмсот двенадцатого года. Карл Иванович при сегодняшней встрече с офицерами твёрдо сказал, что иного императора, нежели Константин, нет и быть не может. Все слухи о “секретном” Манифесте ныне здравствующего императора Александра, дай Бог ему здоровья и скорого выздоровления, — вздор. Милая Алёнушка, послезавтра, то есть ноября двадцать седьмого числа, я свободен от службы и с самого утра приеду к Вам. Надеюсь, мы наконец-то сможем поговорить без Вашей дуэньи! Любящий Вас — Н. К.»

Из дневника Элен Щербатовой:

«28.11.1825 года. Николенька обещался вчера быть у нас, но так и не приехал. Прислал слугу с запиской. Даже не нижнего чина, как обычно, а какого-то Ваньку-ямщика. И опять записка не ко мне, а папеньке. Хорошо хоть, приписочку для меня составил. Папенька показал её мне, а там только и сказано, что: “Извините, уважаемая Элен, служба. А всё остальное расскажет батюшка”. Батюшка и рассказал, что накануне Николенькиного отъезда в имение в полк прискакал гонец с приказом от командира гвардейской пехоты Бистрома. И что на самом деле государь Александр не при смерти, а умер ещё 19-го числа сего месяца в Таганроге. Все гвардейские полки с 7 часов утра стали приводить к присяге. Буду молиться за упокой почившего в бозе Государя Александра Павловича и во здравие нового Императора Константина Павловича. Хотя, возможно, за нового императора пока молиться и рано?»

Из письма штабс-капитана Николая Клеопина к другу П.Н. Еланину:

«7 декабря осьмсот двадцать пятого года. Казармы л.-гв. ег. полка.

Здравствуйте, уважаемый Павел Николаевич! Сегодня Шекспира цитировать не буду. Как я пенял из Вашего письма, в Каменку сплетни из Варшавы доводят гораздо быстрее и раньше, нежели до нас. У нас тоже стали ползти слухи о том, что Император Константин отрёкся от престола. Точнее, даже не отрёкся. И не Император даже, а просто цесаревич Константин отказался принять бразды правления Россией. У нас Константина Павловича по-прежнему любят. По-крайней мере, гораздо более, нежели его брата. Что касается “норовской” истории, когда десять офицеров подали прошение об отставке из-за грубости Великого князя Николая Павловича, то знаю об этом только со слов Ваших и других офицеров. Я в ту пору, как Вы знаете, проходил службу на Кавказе, у генерала Ермолова. Не доверять Вам или другим заслуженным офицерам у меня нет основания. Однако всегда считал и до сих пор считаю, что личные симпатии или антипатии, вовсе не повод для выступления против Императора. Поэтому на Ваш вопрос о том, чью сторону я займу, Константина или Николая, отвечу так — сторону законного Императора. Я, вместе со своим полком, давал присягу на верность Константину Павловичу. Поэтому буду защищать своего Императора с оружием в руках так, как велит мой долг. Но буде окажется, что Константин добровольно отрёкся от престола в пользу кого бы то ни было — Николая, Михаила или даже в пользу другой фамилии, то буду защищать того, кто законным путём займёт место на престоле. В противном случае в России начнётся то, что творилось во Франции. Вот этого я понять и принять не могу и не хочу. Я не хочу, чтобы якобинцы, коих Вы так восхваляете, тащили на гильотину тех, кто мне дорог и близок. И, поверьте мне, если судить по опыту истории Французской революции, о которой мне рассказывал мой дедушка, то рано или поздно одни якобинцы потащат на эшафот других. И боюсь, что если в России начнётся якобинская революция, то всё будет делаться с таким размахом, что пугачёвский бунт покажется игрушкой. Осмелюсь напомнить, что Пугачёва в Москву привёз почитаемый Вами Александр Васильевич Суворов, соратником которого был мой дедушка, бригадир Клеопин. И вот ещё, дорогой друг. Мне хочется верить, что своими мыслями и настроениями Вы не делились ни с кем, кроме меня.

Искреннее Ваш Николай Клеопин».

Из дневника Элен Щербатовой:

«10 декабря 1825 года. Как замечательно! Скоро я стану невестой. Николенька уже привёз свою маменьку в столицу. Вернее, сама маменька не приехала, но передала в письме своё благословление. А это, в общем-то, одно и тоже. Числа 14-го мы должны встретиться всеми семьями и получить благословление у родителей. Папенька, хотел, было, чтобы о помолвке было объявлено только на Рождество, но потом махнул рукой и сказал, что, мол, на утреннюю службу пойдёте женихом и невестой, поэтому можно и пораньше. А свадьбу, наверное, сыграем весной. Посаженным отцом Николеньки обещал быть сам генерал Бистром. Мой жених (какое замечательное слово!) был у него адъютантом, пока не открылась адъютантская вакация в полку, с которой гораздо легче стать ротным командиром. Эх, какие сложности придумывают эти военные! Какая мне разница, кем был бы сейчас мой Николенька, — поручиком или штабс-капитаном? Но вот папеньке почему-то нравится всем говорить, что его будущий зять — гвардейский штабс-капитан и кавалер св. Владимира с мечами. Хотя, если подумать, то мне и самой это нравится».

Из записки штабс-капитана лейб-гвардии егерского полка Николая Клеопина Харитону Щербатову:

«Харитон Егорович! Немедленно берите Алёнку, всю семью и уезжайте в новгородское имение. Я умоляю — прислушайтесь к моим словам! В Санкт-Петербурге не переворот даже, а революция, которая будет похуже французской. Умоляю — поезжайте в имение! Как только что-то прояснится — немедленно приеду за Вами. Писано на Сенатской площади 14 декабря 1825 года в 15 часов пополудни».

ГЛАВА ВТОРАЯ

РЕВОЛЮЦИЯ — ЭТО УДАВШИЙСЯ МЯТЕЖ!

14 декабря 1825 года. Санкт-Петербург

По плану полковника Трубецкого перебить караульный взвод и заставить сенаторов оставаться верными присяге Константину должны были гвардейцы флотского экипажа. Увы. События пошли по-другому. Ни Якубович не поднял людей на штурм, ни Булатов (как уговаривались заранее) не повёл лейб-гренадеров на захват дворца. И напрасно Трубецкой метался по площади и рассылал гонцов...

Однако нашлись люди, которые оставались верны идеалам свободы, равенства и братства. Утром лейб-гренадеры во главе с Сутгофом и «московцы», ведомые штабс-капитаном князем Щепиным-Ростовским, вышли на площадь. Князю было суждено стать первым героем Декабрьской революции, потому что именно он окровавил саблю, зарубив одного и ранив несколько офицеров, попытавшихся остановить выход войск.

Недалеко от Сената к колонне пристал Якубович. Он вынырнул, как чёртик из табакерки. На одном из поворотов бравый кавказец даже умудрился обогнать колонну и возглавить строй. Вместо знамени прицепил на кончик острия сабли собственную шляпу. Ещё хорошо, что только шляпу. У него бы хватило ума и грязные панталоны прицепить... Правда, подходя к площади, «фрондёр» благоразумно исчез, чтобы не отвечать на неудобные вопросы.

...Мятежное каре, изначально состоящее только из двух (и то не полного комплекта) частей, стало обрастать сочувствующими офицерами и статскими. Удалось даже выставить оцепление. Улицы, примыкавшие к Сенатской площади, заполнялись войсками.

Никто из командиров, выводивших свои батальоны и роты на улицу, ещё толком не знал — а что же предстоит делать? Кажется, нужно защищать императора, которому сегодня приносили присягу, — Николая. Но ведь недавно, две недели с небольшим, приносилась присяга Константину. Да и, собственно говоря, большинство солдат и офицеров ещё не осознавали сам факт присяги.

В самом глупом положении оказался Милорадович. Генерал-губернатор Петербурга, ещё вчера державший в руках управление всеми войсками столицы, почти был уверен, что после смерти Александра трон займёт Константин. А кто в этом не был уверен, кроме самого императора и его братьев-наследников? И тут — как гром среди ясного неба: Константин отказался от престола в пользу Николая.

Михаил Андреевич, позволявший себе пренебрежительные отзывы в адрес будущего царя, оказался в тупике. Пока шло подтягивание войск, боевой генерал задавал себе извечный вопрос: «Что делать?»

Ещё не коронованный, но уже принявший присягу кавалергардов Николай отдал приказ стянуть к площади войска, надеясь, впрочем, уладить дело миром...

В тесноте, что создалась на площади, заваленной камнями и брёвнами для строительства Исаакиевского собора, действия кавалерии были бессмысленными. Прошли, давно прошли те времена, когда при виде конницы пехота разбегалась, не принимая боя. Как показало время, хорошее каре, построенное офицерами пехоты, на кавалерию действовало отрезвляюще. Опытные кавалеристы знали, что лошади не пойдут на штыки. Вот и сейчас, по приказу Николая, конная гвардия пошла вперёд. Стоявшие в каре мятежники отбили эту атаку нехотя, даже как-то лениво. Да и сами конногвардейцы махали тяжёлыми палашами больше для вида. Офицеры видели в рядах восставших своих друзей, а уж поручика Одоевского, адъютанта генерала Бистрома, знала не только каждая лошадь из конюшен, но и каждая собака.

Николай Павлович, видя неудачу кавалерии, подозвал к себе главного гвардейского артиллериста — генерала Сухозанета:

— Господин генерал, приказываю немедленно открыть огонь по мятежникам.

— Невозможно, Ваше Величество, — угрюмо ответствовал генерал. — К пушкам не подвезли ни заряды, ни порох. Передки пустые.

— Ну так срочно, сей же секунд распорядитесь, чтобы привезли заряды, — задыхаясь от бешенства, проговорил цесаревич. — И если через несколько минут вы не откроете огонь, то я Вас, дурака старого, лично в пушку забью! Шевелите же задницей...

Иван Онуфриевич Сухозанет, бывший всего лишь на шесть лет старше двадцатишестилетнего Николая, в короткий миг состарился лет на тридцать. На плохо гнувшихся ногах рысью понёсся выполнять приказ. В голове билась только одна мысль: «Всё кончено. Конец карьере!» Подбежав к двум ближайшим ездовым, он выхватил из ножен саблю и закричал:

— Чтобы мигом, чтобы сейчас же! Чтобы сей секунд задницы в пушки...

И, уже не понимая, что делает, ударил саблей по голове одного из солдат. Кивер ослабил удар, но оглушённый артиллерист упал на снег.

— Никак, рехнулся, — с испугом прокричал второй, отбегая в сторону. С криком: «Его Высокопревосходительство спятило!» солдат побежал в сторону каре...

— Возьмите себя в руки, господин генерал, — попробовал образумить Сухозанета полковник Штаубе. — И прекратите истерику. На Вас нижние чины смотрят!

Но генерал был совершенно невменяем. С криком: «Изменники!» он попытался рубить саблей направо и налево, норовя зацепить своих же подчинённых. Те вначале уклонялись от ударов, но вскоре рассвирепели. Штаубе выхватил у одного из артиллеристов карабин и ударом приклада выбил саблю из рук сумасбродного генерала. Но Сухозанет не унимался: бросался на окружающих, дрался и пытался кусаться. Успокоился только тогда, когда его бросили лицом в снег, а руки связали первой подвернувшейся верёвкой. Кажется, для этого обрезали постромки с одного из оружейных передков, одновременно выводя из строя...

...Мятежное каре весело приняло беглеца.

— С ума сошёл, старый педераст, — констатировал один из молодых офицеров, а все остальные разразились дружным хохотом.

Увы, сочувствия к генералу, про которого говорили, что он выбился «в люди» благодаря картам и... собственной заднице, ни у кого не было. Но смех смехом, а ситуация казалась тупиковой. Спятивший генерал — это ещё не вся артиллерия. А коли подвезут заряды да вдарят картечью?

Что бы хоть как-то разрядить обстановку, Пущин принялся громко читать стихи:

Ты знаешь, что изрёк,

Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?

Рабом родится человек, рабом в могилу ляжет,

И смерть ему едва ли скажет,

Зачем он шёл долиной чудных слёз,

Страдал, рыдал, терпел, исчез.

— Чьи строки? — заинтересованно спросил юный лейтенант Завалишин. — Пушкина?

— Да нет, брат, учителя его, Батюшкова. Ужели не знаешь? — удивился лицейский друг Пушкина.

— Слыхал про Батюшкова, но не читал. А стихи хорошие, — одобрил Завалишин, — но нужно бы что-нибудь повеселее, чтобы солдатам легче было. Вроде этого...

Юноша с чувством пропел: «Аллонз анфан де ля патриа», но дальше первой строки дело не пошло. Петь в один голос «Марсельезу», призывающую сынов Отечества идти вперёд, не хотелось. Может, в иное время офицеры могли бы и поддержать. Да что офицеры! Старые солдаты, участвовавшие в Заграничном походе, также знали слова.

Но сейчас не то настроение, не маршевое. Все ждали — что же произойдёт?

...К лицевой части каре, обращённой к Неве, выехал генерал-губернатор Петербурга Милорадович Михаил Андреевич, хорошо знавший многих из декабристов, более того, ещё недавно сочувственно читавший депеши тайных агентов о «настроениях» и разговорах в пользу Константина...

Раздвигая лошадиной грудью толпу, он пробился сквозь оцепление мятежников и закричал:

— Братцы, солдаты! Кто из вас был со мной под Бородином и Люценом! Неужели вы пойдёте против законного государя императора, которого должны защищать?!

Голос Милорадовича, его страстные слова подействовали на строй так же, как звук барабана на ветерана. Кое-кто из солдат даже опустил ружьё. Но вперёд вышел высокий человек в партикулярном платье, но с пистолетом в руке...

Пуля Каховского попала генералу в плечо. Когда прозвучал выстрел, один из солдат оцепления ударил лошадь штыком в круп. Бедное животное поднялось на дыбы и заржало. Генерал покачнулся в седле, но удержался. Тут же к забаве подключились и другие нижние чины... Лошадь, подкалываемая штыками, метнулась в обратную сторону, едва не выкинув седока. Это выглядело нелепо. Вначале стали хохотать рабочие и обыватели из толпы, а потом и солдаты, стоявшие в каре. Моряки оцепления от избытка чувств дали залп в воздух.

Никто тогда не знал, что ночью Милорадович скончается от ранения. Говорят, последними словами героя войны 1812 года были: «Слава Богу, что не солдат!» Но тогда, на площади, всем показалось, что генерал только легко ранен. У многих генералов и полковников, стоявших напротив мятежников, что-то «ёкнуло». Большинство из них и само было изрядно «замазано» связями с тайными обществами. А Милорадович, «замазанный» ничуть не менее, стал героем в глазах императора! Теперь, при восшествии на престол молодого государя, генерал-губернатор будет первым, над кем прольётся золотой дождь! Даже если вскроются его знакомства, то всё едино он пытался остановить мятежников! Для генералов — уж лучше бы Каховский сразу убил губернатора! С мёртвого героя взятки гладки! А теперь? А если следствие? Милорадович, получивший индульгенцию за свой поступок, мог рассказать обо всём и обо всех.

Между тем, пока стоящие вокруг военные с «густыми» эполетами осмысливали ситуацию, произошло нечто, окончательно преломившее ход событий. К Сенатской площади бежала целая колонна, чернеющая мундирами гвардейского флотского экипажа. Впереди с обнажёнными саблями неслись братья Бестужевы — Александр и Николай. Они спешили на помощь братьям. Братьям по крови — Михаилу и Павлу. Братьям по духу — всем тем, кто пошёл сражаться с тираном!

Бестужевы сделали то, что должен был сделать Якубович. В казармах гвардейского флотского экипажа их едва не арестовали. Но когда со стороны площади раздались выстрелы, Александр (известный ещё и как писатель Марлинский) бросил тот единственно верный клич, на который не может не откликнуться ни один русский человек: «Ребята, там, на площади, наших братьев убивают!» Кто-то из нижних чинов заорал: «Наших бьют!» Теперь остановить моряков было невозможно.

Приход экипажа изменил ситуацию. Первым откликнулся генерал Бистром, командир гвардейской пехоты. Его уважали и «преображенцы», и «семёновцы». А лейб-егеря, с которыми он прошёл всю войну 1812 года, которые под Кульмой вытаскивали его, тяжело раненого, с поля боя, были готовы за «генерала Быстрова» идти и в огонь, и в воду!

Вот и сегодня, приняв присягу вместе со своими любимцами, генерал Бистром стоял вместе с ними на Адмиралтейской набережной. Прислушавшись к шуму, генерал выехал вперёд, спешился:

— Братцы! — обратился Карл Иванович к егерям. — Сегодня нас обманом заставили принести присягу самозваному императору Николаю. Простите меня, братцы! Виновен.

Бистром встал на колени перед строем. Солдаты и офицеры, первоначально растерявшиеся, бросились к нему. Раздались выкрики: «Что же делать? Командуйте нами, Ваше Высокопревосходительство !»

— Там, на Сенатской, умирают те, кто стоит за Константина, за настоящего императора, — взмахнул шпагой генерал. — Так неужели же мы станем предателями?!

«Ура!», «Умрём, а не подведём!» — прогремело в ответ. И тогда генерал стал отдавать команды: — Первый батальон, атакует «измайловцев». Первая рота — прямо, вторая, не ввязываясь в бой, проходит сквозь них и атакует артиллерию. Второй батальон третья рота...

В это время раздался голос командира третьей роты:

— Ваше Высокопревосходительство, господин генерал, но это же измена! Карл Иванович! Мы ж императору Николаю присягу давали!

Рассуждать генералу было некогда. Возможно, будь это другой офицер, то генерал приказал бы убить его на месте. И в горячке солдаты бы просто подняли своего ротного на штыки. Тем более что командовал он без году неделя, а за генерала сейчас не то что ротного, но и батальонного командира в клочья бы разорвали. Да что там — к чёрту на рога бы пошли! Но это был любимый офицер, поэтому генерал просто рыкнул:

— Профос, арестуйте штабс-капитана Клеопина.

К Николаю бросились профос и два его помощника. Навалились, сбили с ног, срывая портупею с саблей и пистолеты. Руки скрутили за спину, а потом связали. Резким рывком подняли офицера с утоптанного до булыжника снега. Полковой профос, нацеливая ружьё на Николая, грозно-торжественно пробубнил:

— По приказу его высокопревосходительства вы арестованы. Идёмте за мной.

В сопровождении солдат, упиравших штыки в спину, Клеопина повели с Адмиралтейской площади. Так его и вели до самых казарм, где сдали дежурному офицеру, а сами поспешили обратно. Что случилось дальше, штабс-капитан уже не видел.

...Лейб-гвардии егерский полк, в пять минут опрокинув штыками и прикладами не подозревавших ничего худого кавалергардов, ударил в спину «измайловцам». Но если кавалергардов был всего лишь полуэскадрон, то с «измайловцами», несмотря на внезапность атаки и залп егерей, которым не нужно было и целиться, пришлось сражаться насмерть. Вчерашние братья по оружию сошлись в штыковой атаке. Но у егерей было преимущество, потому что их залп сразил добрую половину «противника».

Конная гвардия, которая первой сразилась с мятежниками, располагалась частично к фасу каре, а частично — спиной к Неве. За их спинами находились «преображенцы». Всё же генерал Бистром оправдывал ту фамилию, которой его нарекли солдаты. Пока егеря ещё только-только вступали в бой, он успел доехать до «преображенцев». Командовал первым гвардейским полком России полковник Иван Шипов, брат которого, корпусный генерал Сергей, был на Адмиралтейском канале во главе Семёновского полка. Подъехав, Бистром выкрикнул:

— Господин полковник, прикажите атаковать конногвардейцев. Ваш брат уже вступил в бой с тираном!

Братья Шиповы были друзьями Павла Пестеля и Сергея Трубецкого. Старший, который успел уже стать генералом, сам был когда-то членом «Союза благоденствия». Накануне Шиповы обещали Сергею Трубецкому военную помощь. И полковник, после минутного колебания, приказал полку идти в атаку на конногвардейцев...

Пространство перед Невой заполнилось криками, выстрелами и стонами. Всё смешалось. Русские солдаты убивали друг друга, не понимая того, что они делают. Но внезапность удара сыграла на руку мятежникам. Каре оставалось на месте, на случай внезапной атаки. И она последовала. Со стороны Галерной улицы по каре открыли огонь «павловцы». Однако их атака захлебнулась. Конно-пионеры, которых вывел брат Ивана Пущина, Михаил, въехали в колонну «павловцев», рассекая её на части. Первый батальон егерей между тем, сумев уничтожить большую часть «измайловцев», пробивался к конвою императора Николая. Со стороны восставших на кавалергардов пошёл в атаку флотский экипаж.

Конвой великого князя Михаила Павловича, несмотря на сопротивление последнего, стал уводить его с поля боя, пытаясь уйти под защиту Зимнего дворца. Но из-за давки не смогли туда пробиться. Как оказалось — к счастью. Караулы в Сенате, Адмиралтействе и Зимнем дворце несли солдаты и офицеры 2-го батальона лейб-гвардии Финляндского полка. И хотя сам командир батальона полковник Моллер отказался выступить на стороне восставших, но руки своим офицерам он не связывал. Более того, не воспротивился и тому, что в караулах околачивались офицеры из 1-го батальона того же полка, среди которых было немало сочувствовавших «якобинцам». Правительствующие Сенат и Адмиралтейство даже не понадобилось захватывать...

Николай Павлович ещё с утра приказал усилить караул Зимнего дворца самыми верными солдатами — сапёрами. Он считал, что в окружении кавалергардов, под прикрытием «измайловцев» и егерей, всегда сумеет уйти во дворец. На всякий случай у чёрного входа была подготовлена карета. Но император не знал, что как только со стороны площади раздались выстрелы, караулы финляндцев начали убивать сапёров...

Уйти император не успел. Его конвой был прижат к штабелям дров и бараков рабочих, строивших Исаакиевский собор. Толпа, не желавшая оставаться простым зрителем, принялась забрасывать кавалергардов камнями. Не обращая внимания на удары палашей, чернь принялась стаскивать всадников с сёдел. И наконец двое мастеровых ломом выбили нижнее бревно штабеля... Кто стал цареубийцей? Никто так и не сумел ответить на этот вопрос. Равно как и на то — а где тело императора? Позднее это породит много слухов, сплетен и домыслов. Но это будет потом...

Зимний день короток! Уже не было видно, кто с кем сражается. Постепенно шум боя стал стихать. Оставшиеся в живых из верных правительству частей стали постепенно отступать, оставляя на Сенатской площади трупы и раненых товарищей...

Мятежники стягивались к памятнику Петру Великому. Голодные и замёрзшие «московцы» и лейб-гренадеры, простоявшие с самого утра в одних мундирах, больше напоминали истуканов, а не солдат. По приказу князя Трубецкого унтер-офицеры построили нижних чинов в колонну и пошли в Сенат.

Замёрзшие и усталые солдаты заполонили почти все этажи. В казармы были отправлены гонцы с приказом привезти что-нибудь съестное. За неимением подвод и фур использовались артиллерийские передки, которые сегодня «забыли» загрузить боеприпасами.

Часть войск, особенно те, кто примкнул к восстанию позже «закопёрщиков», — «преображенцы», конные пионеры, а также те из солдат Финляндского полка, что простояли весь день на берегу и на мостах Невы, — походным шагом ушли в казармы. Лейб-егерей, по приказу Бистрома, разместили в Зимнем дворце. Пришлось, правда, вынести на улицу тела убитых, не разбирая — кто свой, кто чужой. Гвардейский флотский экипаж занял здание Конногвардейского манежа. В здании не было ни души, но зато нашлись дрова, из которых развели костры прямо в здании, благо что полы были хорошо утоптаны. По приказу Арбузова из состава экипажа были выделены команды, которые, вооружившись факелами, отправились собирать раненых. Об убитых можно побеспокоиться и завтра...

...Устроив солдат и распорядившись об усиленных караулах, в Сенате собрался штаб восстания. Помимо главных «революционеров» — Трубецкого, Батенькова, Рылеева и Одоевского, — присутствовали и те, кто сыграл решающую (или роковую?) роль в сражении: генерал Бистром и братья Шиповы. Из молодых офицеров были только те, кто привёл войска на площадь — Александр Бестужев (его брат был ранен) и Дмитрий Щепин-Ростовский. Сутгоф во время боя был убит. Из статских были только Каховский и Иван Пущин. Его брата, который несмотря на болезнь сумел помочь восставшим, отправили домой.

Всех мучил вопрос: что дальше? То, что власть ещё не захвачена, было ясно всем. И, кроме того, нужно было решать, а что делать, если восстание закончится успехом? Мало захватить власть — нужно уметь её удержать!

Руководство собралось за длинным столом, за которым ранее сиживали сенаторы. Не пришлось даже убирать бумаги — стол был чист. На него выставили то, что удалось собрать вестовым по ближайшим лавчонкам, — вино и нехитрую еду. Все хотели есть. На вино же особо никто не налегал. А если кто и выпил больше положенного, то этого никто не заметил...

Когда «генералитет» насытился, вестовые принесли котелок крепкого кофе, сваренного прямо в сенатском камине. Из буфета позаимствовали кофейные чашки, «презентованные» сенаторам чуть ли не Петром Великим. Задымились длинные чубуки, только тут и начался разговор, которого все ждали и боялись...

— Итак, господа, — взял на себя роль председательствующего Трубецкой. — Правительственные войска разгромлены. То есть, — поправился он, — разгромлены гвардейские правительственные войска. Император Николай погиб. Мы, таким образом, захватили власть. Случилось то, к чему готовились почти десять лет.

— Да, господин полковник, случилось, — невесело проговорил Шипов-старший. — Вот только с чем мы это случившееся есть будем? Заварили кашу...

— Есть несколько вариантов, — спокойно высказался Трубецкой. — Мы можем передать власть императрице Марии Фёдоровне, а можем — уступить её Сенату. Если не забыли — Сенат и был создан для того, чтобы править Россией в отсутствие императора.

— А если предложить корону Константину или Михаилу? — высказался кто-то.

Предложение повисло в воздухе. Все думали, нещадно дымя. То, что Константин не хотел становиться императором, было известно господам революционерам слишком хорошо... А призывы: «За императора Константина и жену его Конституцию!» хороши только для толпы, которую требовалось вести против законного монарха. Михаил?.. После всего случившегося вряд ли он захочет принять власть из рук убийц своего брата. А даже если и возьмёт... Александр I, прекрасно осведомлённый о заговоре против отца, в «благодарность» за трон отстранил всех заговорщиков от власти. Но тогда всё решалось в кулуарах, почти семейно. И уж никак не на площади.

— Что будем делать, господа? Какие предложения? — настаивал Трубецкой, прерывая молчание.

— А мы думали, что у вас, князь Сергей Петрович, как у генштабиста — планы на все случаи жизни, — оборотился Бистром к председательствующему.

— Военные планы строить гораздо легче, — вздохнул князь. — Пока мы можем предложить только Манифест. Вот, извольте.

Сергей Петрович вытащил документ, составленный бароном Штейнгелем: — «Итак, коль скоро государи-императоры сложили с себя власть, то теперь все должны быть перед законом равны... Второе: весь российский народ составляет одно сословие — гражданское. Третье: все различные племена, составляющие Российское государство, признаются русскими и, слагая различные свои названия, составляют один народ — русский. Четвёртое: вся земля, каждой волости принадлежащая, разделяется на волостную и частную. Первая принадлежит всему обществу, вторая — частным людям. Остальная земля отдаётся в наем посторонним людям не иначе, как на один год...»

Видя, что слушатели уже утомились, князь ободряюще сказал:

— Ну, господа, потерпите ещё чуть-чуть. Теперь — о самом важном. Верховная власть разделяется на законодательную и верховно-исполнительную. Первая поручается Народному вече, вторая — державной Думе. Сверх того нужна ещё власть блюстительная, дабы те две не выходили из своих пределов. Народное вече избирается державной Думой. До тех пор, пока не создана верховно-исполнительная власть, обязанности Думы исполняет Временное правительство. Временное правительство существует до тех пор, пока народ не выберет державную Думу.

Когда Трубецкой закончил, за столом воцарилась тишина. Вот так сразу отдать землю и крестьян, расстаться с титулами и званиями собравшиеся ещё не были готовы. Но большинство присутствующих были людьми, понимающими, что спорить и ссориться сейчас — не время. Но всё же генерал Шипов попытался высказать собственные соображения:

— Сергей Петрович, я очень надеюсь, что всё, что вы высказали, останется пока только на бумаге?

— Действительно, нужен переходный период, хотя бы на период созыва вече и Думы, — внёс свою лепту в разговор Пущин.

— Согласен, — коротко, по-военному, сказал Трубецкой. — Переходный период необходим.

— Нужно немедленно создавать правительство, — высказался Бистром. — Иначе в стране начнётся хаос.

— Как будто он и так не начнётся, — мрачно заметил Рылеев. — Завтра начнётся гражданская война.

— Завтра? — удивлённо воскликнул Пущин. — Кондратий Фёдорович, да она уже началась. Убит император. В ближайшее время мы получим армию, направленную против нас. Михаил стянет все силы. Его поддержат все губернаторы...

— Успокойтесь, господа, — спокойно произнёс Бистром. — Отступать уже поздно. Значит, нужен чёткий и ясный план — что делать в ближайшее время. И, прежде всего, нам нужно руководство. Сергей Петрович, кого вы планируете в правительство? Председателем, как я полагаю, будете вы?

— Карл Иванович, я с удовольствием уступлю этот пост вам, — покачал головой Трубецкой.

— Благодарю покорно, — отмахнулся генерал. — Но тут нужен человек, которого знают все заговорщики, простите, революционеры. В данной ситуации Правителем можете быть только вы. Итак?

— Прежде всего, — начал князь, — мы хотели пригласить во Временное правительство Михаила Михайловича Сперанского. Затем — Николая Степановича Мордвинова, адмирала. В члены правительства рекомендован присутствующий здесь Гавриил Степанович Батеньков. И ещё один член — Алексей Петрович Ермолов. Скажу сразу, что у меня нет уверенности в согласии со стороны Сперанского, Мордвинова, а уж тем более — Ермолова.

— Кандидатуры достойные, — кивнул Бистром. — Нужно попытаться заручиться их согласием.

— Карл Иванович, как старший по возрасту, званию и опыту вы должны возглавить армию, — высказал свою точку зрения Шипов-старший. — И заодно стать военным губернатором Санкт-Петербурга.

— В свою очередь, хотел бы предложить генерала Шипова на пост командующего пехотными частями — и армейскими, и гвардейскими, — предложил Бистром. — Мне будут нужны толковые помощники. Я думаю, возражений не будет?

Присутствующие молча согласились.

— Господа, а как быть с Государственным Советом, Сенатом и министерствами? — спросил Пущин.

— А никак. Императорский Государственный Совет в отсутствие императора не нужен, — заявил Трубецкой. — Правительственный Сенат осуществляет надзор за деятельностью государственных учреждений и чиновников. Пусть продолжает осуществлять. А что до министерств — пусть работают. Правда, нам придётся заменять тех министров, которые откажутся присягать на верность Временному правительству и заменять их верными людьми. То же самое с командирами полков и дивизий.

— Значит, опять присяга? — с невесёлой улыбкой поинтересовался Шипов-младший. Но спросил он чисто риторически. Понятно, что без присяги — никак...

Карл Иванович Бистром повёл золотыми эполетами и сказал:

— Итак, господа, коль скоро я взял на себя обязанности военного губернатора, то мой вопрос по существу: как мы поступим с чернью?

— С народом, вы хотите сказать? — деланно возмутился Рылеев.

— Нет, Кондратий Фёдорович, вы не ослышались, — веско высказался новоявленный военный губернатор. — Народ — это тот, кто пашет землю, куёт или, на худой конец, торгует. Если народ берёт в руки оружие и выходит на улицы, то это толпа, чернь. Не спорю, господа, в сегодняшнем деле они нам очень помогли. Но (поднял он палец), что мы будем делать с ними завтра? Кстати, кто-нибудь распорядился собрать оружие, которое в огромном количестве валяется вдоль Невы? Нужно срочно послать людей. Желательно — с одним-двумя надёжными офицерами.

— Сам пойду, — заявил вдруг князь Щепин-Ростовский, сидевший в уголке. — Здесь мне делать нечего. Я заранее согласен со всем, что вы решите. Пожалуй, я бы тоже не хотел пугачёвского бунта. Честь имею.

Откланявшись, князь ушёл.

— Итак, господа, — обратился Трубецкой к собранию, — продолжим. Мне кажется, что нужно послать кого-нибудь за Сперанским и Мордвиновым. А лучше, ежели к ним съездит кто-то из нас. Мы тем самым окажем им уважение. Думаю, что к Сперанскому отправится князь Одоевский, а к Мордвинову — Иван Иванович Пущин.

Одоевский и Пущин поднялись с мест. Уже на выходе Пущин обратился к Трубецкому:

— Сергей Петрович, я квартирую недалеко, на Галерной. Если не возражаете, мы с князем заедем ко мне. Хочется вздремнуть пару часов. Да и время позднее. И Сперанский, и Мордвинов наверняка спят. Съездим к ним сразу с утра.

— Нет, господа, — мягко, но непреклонно возразил Трубецкой. — Простите, но спать нам сегодня некогда. Ехать нужно немедленно, и, ежели означенные господа спят, то будите их немедленно. От их согласия или несогласия зависит слишком многое.

— Александр Александрович, — обратился Бистром к Бестужеву, — Вам придётся возглавить гвардейский флотский экипаж. Кто там сейчас с ними?

— Лейтенант Арбузов. Хороший офицер.

— Но всё же возглавить матросов придётся Вам. Лейтенант будет Вашим заместителем. Надеюсь, в экипаже есть надёжные офицеры?

— Почти все, за исключением, разумеется, командования.

— Вот и прекрасно. Завтра экипажу предстоит тяжёлый день. Впрочем, господа, не только экипажу. Необходимо произвести осмотр казарм и выявить недовольных. Этим займутся моряки, «московцы» и финляндский полк. Думаю, что возглавить сию кампанию придётся лично генералу Шипову. Преображенский полк и «семёновцы» полковника Шипова — в Вашем личном резерве. Егерей пока трогать не будем, пусть отдохнут.

— Карл Иванович, а как поступать с недовольными? — задал вопрос Шипов-старший.

— А вот об этом мы спросим у нашего начальника. Что скажете, князь?

Сергей Петрович Трубецкой помедлил с секунду. Но, видимо, он уже обдумал ответ на этот вопрос. И сделал это не сегодня, а довольно давно:

— Солдат следует рассредоточить по полкам. Для особо буйных — гауптические вахты. Офицеров — в крепость. В случае открытого неповиновения — расстрел на месте. Простите, господа, но сейчас это единственный выход. Разбираться будем позже. И вот ещё... Во всех полках провести беседы с офицерами. Я уже попросил барона Штейнгеля составить текст присяги. Там будет специальная строчка о безоговорочном подчинении. И, пожалуйста, господа, не смотрите на меня, как на нового Робеспьера или Марата. Мы — военные люди и прекрасно понимаем, во что ввязались. Нам нужна дисциплина и ещё раз — дисциплина. Согласны?

— Согласны, Сергей Петрович, — высказался за всех Бистром. — Но хочется сказать вот ещё что. Нужно составить списки тех лиц, которые должны быть немедленно арестованы.

В Петербурге остались люди, которые могут представлять опасность.

— А как мы будем знать — кто опасен, а кто нет? — устало произнёс Рылеев. — И не станут ли эти списки проскрипционными? Ведь это, господа, чистейшая диктатура.

— Кондратий Фёдорович, — по-отечески обратился к нему Бистром, — без диктатуры или диктатора начинается анархия. А анархия — гораздо хуже любой диктатуры. Сейчас у нас нет ни законов, ни законного правительства, и всё зависит только от нас. И посему предлагаю создать при Временном правительстве суд или трибунал.

— Гаврила Степанович, — обратился Трубецкой к Батенькову, — будьте так любезны. Не возьмите за труд записать всё то, что мы сейчас решаем. У Вас, как я знаю, почерк очень хорош. Завтра, а вернее сегодня, нужно обзавестись писарями и делопроизводителями, которые будут решения записывать. Заказывать печати... Словом, нужно создавать канцелярию. Нужны люди, опытные в бюрократическом деле. Без этого, увы, никак...

...При последних словах, произнесённых князем, открылась дверь. В комнату заседаний вошёл Пущин, а с ним — высокий сутулый человек. Пожалуй, кроме Бистрома, никто не знал в лицо Михаила Михайловича Сперанского, одного из близких людей покойного императора Александра, попавшего в опалу. Близорукие глаза Сперанского выглядели не сонными, а, напротив, внимательными и умными.

— Здравствуйте, господа, — обратился Михаил Михайлович к собранию. — Польщён Вашим вниманием к моей скромной персоне. Не знаю, к добру ли ваша революция, к худу ли. Но я готов послужить новой России. Кстати, а как вы её назвали?

— То есть, как можно назвать Россию? — не понял Трубецкой.

Сперанский, перед тем как дать пояснения, аккуратно снял шубу, осмотрелся, куда бы пристроить, и наконец просто бросил её на свободный стул:

— Была у нас Российская империя. А теперь?

— Вероятно, республика, — как-то неуверенно ответил князь.

— Прекрасно. Значит — Российская Республика. Господин, э-э, Иван Иванович, что за мной приехал, дал мне прочитать Манифест. Прекрасно. Как первоначальный вариант это просто превосходно. Но у меня вопрос. Временное правительство, в котором я имею честь состоять, — орган коллегиальный или же совещательный, а все нити управления будут у нашего господина Председателя?

Все посмотрели на Трубецкого. Как-то уже само собой получилось, что Сергей Петрович взял бразды правления в свои руки.

— Я полагал, — начал князь, — что Временное правительство есть орган коллегиальный. Таким образом, для решения особо важных проблем будут необходимы голоса всех членов.

— Это прекрасно. Но вдумайтесь, что будет в случае, когда кто-нибудь не согласится? Как показывает практика, в спорах никакая истина не рождается...

Члены правительства задумались. Как ни заманчиво звучала идея коллегиального управления, но! Как говорят военные люди: «Лучше один плохой командир, нежели два хороших».

— Михаил Михайлович, — поинтересовался Бистром, — у вас есть какие-то соображения?

— Безусловно. Будучи на губернаторстве в Сибири, да и раньше, составил некоторые намётки. Но их, господа, необходимо привести в соответствие с реалиями сегодняшнего дня. Я ведь никак не предполагал, что один император умрёт, второй отречётся, а третий будет убит. Мне нужно какое-то время на доработку. Неделя, скажем, или две. Думаю, что вы за это время позаботитесь о приоритетах.

— Господин Сперанский, — осторожно поинтересовался Трубецкой, — а какие приоритеты определили бы Вы? По моему разумению, главное — удержаться у власти. Для этого нужны силы для борьбы с внешним и внутренним врагом. Вы можете что-то добавить?

— Думаю, что не особенно много. Да вы, господа, и сами догадываетесь. Кроме борьбы с... — замялся Сперанский, подыскивая нужное слово, — ну, предположим, с контрреволюцией, придётся решать вопросы укрепления правопорядка. Скорее всего, наши обыватели попытаются заняться грабежом и мародёрством. Поверьте, господа, очень скоро в Петербурге начнётся голод. Возможно, закроются какие-нибудь мастерские. Появятся безработные люди. Может усилиться инфляция, хотя она и так огромная. Пока крестьяне возят в столицу продовольствие — нужно закупать зерно. Иначе повторится опыт Франции. Печальный, как вам известно...

— М-да, Михаил Михайлович, — задумчиво протянул Трубецкой, — безрадостную картину вы нарисовали. Об этой стороне дела я даже и не думал. Но всё же я очень рад, что вы согласились стать членом нашего правительства. Будем грудиться вместе.

— Да уж, Сергей Петрович. Трудиться будем вместе. Или — вместе пойдём на эшафот...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПОЛКОВЫЕ НАПОЛЕОНЫ

Декабрь 1825 — январь 1826 гг. Малороссия

В Любаре Сергей Иванович и Ипполит Иванович Муравьёвы-Апостолы искали командира «ахтырцев». К счастью, первый же встречный мальчишка указал им хату, где квартировал «пан полковник». Стоявший у входа гусар из нижних чинов попытался было остановить братьев, объясняя, что у Его Высокоблагородия меланхолия, но был вынужден сдаться перед эполетами.

Артамон Захарович Муравьёв (просто Муравьёв, без Апостолов) сидел в мазанке и курил. Коричневый доломан был небрежно наброшен на нижнюю рубаху. Ментик, сабля и кивер брошены в угол вместе со всей остальной гусарской амуницией. Перед господином полковником стояли большая бутыль какого-то крестьянского пойла и высокий стакан.

Муравьёв пребывал в состоянии глубочайшей депрессии. На это указывала и горилка (известно, что гусары пьют только шампанское!), и то, что полковник самозабвенно мурлыкал под нос стихи самого знаменитого со времён создания полка «ахтырца»:

Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылку перед нами,

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих.

Завидев гостей, Муравьёв завопил, как уличный кот, которому наступили на хвост:

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих!

Потом так же резко оборвал песнопение и безо всяких приветствий заявил:

— А что, господа. Скоро и мы вознесёмся. Уже слыхали-с — полковник Пестель арестован? И, что характерно, арестован по доносу собственного офицера. Вот, сижу и жду — кто из моих «ахтырцев» первым побежит доносить? Интересно — в Петербург повезут или здесь расстреляют?

Братья Муравьёвы-Апостолы прошли внутрь комнаты. Младший сел на постель, а старший остался стоять. Потом Сергей Иванович внимательно посмотрел на гусара и спросил:

— А Вы, господин полковник, будете просто сидеть и ждать?

— А что прикажете делать, господин подполковник? — в тон ему ответил Муравьёв. — Выводить гусар и в конном строю атаковать Тульчино? Освобождать Павла Ивановича? Или уж сразу на Житомир? Захватить всё корпусное командование и потребовать — выпускайте, мол, нашего Пестеля! А что потом-с? В худшем случае перед Житомиром нас остановит артиллерия. Мне, с одним полком, её не пройти. В лучшем — через месяц из Петербурга и Волыни подойдёт подкрепление. И — прощай, гусар, ты песен пел немного.

Осторожно, как будто он говорил со слабоумным или с ребёнком, Сергей Иванович сказал:

— Господин полковник, из Петербурга никто не придёт. Вчера дошла весть, что узурпатор убит. Наследник престола Михаил бежал в неизвестном направлении. Я получил письмо от князя Трубецкого — председателя Временного правительства. Так что...

— Седлать коней, господа гусары, — оживился Муравьёв. Всю его депрессию как рукой сняло. Он лихорадочно забегал по хате, собирая разбросанные вещи: — Эх, не успел побриться! Да уж ладно, сойдёт, — заметил полковник, становясь перед братьями во всём параде. — Итак, господа, обговорим план действий...

— План прост. Мы с братом сейчас же едем в деревню Трилесы. Там стоит наша 5-я рота. Затем вместе с ротой отправляемся в деревню Ковалёвку, где стоит другая рота. Остальные силы в Василькове. За свой батальон я ручаюсь, вы же немедленно поднимаете гусар и отправляетесь в местечко Троянов. Там Александровский гусарский полк. Если он пойдёт вместе с вами — прекрасно, а если нет — то и шут с ним! Место сбора — Васильков. Затем все вместе идём на Тульчино. Там Вятский полк, которым командовал Пестель. Павел Иванович любим офицерами и солдатами...

— Очень любим, — буркнул Муравьёв, намекая на предательство одного из «вятичей».

— Командир роты майор Лорер, — невозмутимо продолжал Муравьёв-Апостол, — поднимет «вятичей». Через два дня к нам подойдут Троицкий пехотный полк или хотя бы две роты. В бой не вступаем. Пока, по крайней мере. Наша конечная цель — выход к Брянску. Оттуда — на Могилёв. Нужно срочно послать известие в Киев Юшневскому и Волконскому. Для командования объединённым отрядом нужны генеральские эполеты. Лучше, если это будет Волконский. Итак, господин полковник?

— План дельный. Что же, господа. Будем действовать!

— Артамон Захарович, а как вы объясните полку цель выступления? — поинтересовался Муравьёв-Апостол-младший.

— А никак, — беззаботно отмахнулся полковник. — Команда простая: «Трубить общий сбор, поэскадронно выходим!» Гусары надёжные, лишних вопросов не задают. Большинство офицеров уже давно спрашивают — а когда выступать? Ну, господа, с Богом...

Артамон Захарович пошёл к выходу, мурлыча под нос уже другую, более бравурную песню Давыдова:

Я люблю кровавый бой,

Я рождён для службы ратной!

Сабля, водка, конь гусарский!

С вами век мой золотой!

То, что гусарский полковник заменил в тексте «службу царскую» на «службу ратную» песню не портило, но наводило на определённые мысли...

...Переночевав на постоялом дворе, набитом клопами, как семечками в подсолнухе, уже на следующий день братья были в Трилесах. Правда, дела пошли хуже, нежели рассчитывали: при въезде в деревню стоял усиленный караул — два солдата с унтер-офицером. Рядом утаптывал свежий снег полковник Гебель, командир полка. Неподалёку, поёживаясь на ветру, неуклюже сидели в сёдлах два жандарма. «Как собаки на заборе», — подумал младший из братьев.

— Господин подполковник Муравьёв-Апостол, господин прапорщик Муравьёв-Апостол, — торжественно объявил полковник Гебель, — вы обвиняетесь в государственной измене. Данной мне властью вы арестованы. Извольте сдать сабли и следовать за нами.

«Эх, и чего я, дурак, пистолет-то с собой не взял? — грустно подумал подполковник. — «Полкану» — пулю, а этих двоих взяли бы в сабли...» Но сетовать задним числом — глупо...

Сергей Иванович спешился, показывая пример горячему по молодости лет брату. Отстегнул ножны от перевязи и эфесом вперёд подал оружие полковому командиру. Брат слегка помедлил, но тоже спрыгнул с седла.

— Идёмте, господа, — сделал полковник приглашающий жест. — С самого утра вас ждём. Продрогли из-за ваших выкрутасов.

Потом, обратившись к унтер-офицеру, приказал:

— Лишних людей с караулов убрать и — в казарму. Коней господ офицеров отведёте в конюшню.

Гебель вскочил в седло и поехал впереди. За ним шли оба брата. Замыкали процессию жандармы. Идти было недалеко. Братьев провели в одну из мазанок, возле которой стоял часовой, и провели в комнату. Полковник плюхнулся на табурет, жандармы встали у выхода, подпирая двери. Братьям сесть никто не предложил.

— Эх, господа, — угрожающе-ласково произнёс Гебель, — что же вы такое натворили? Против царя и Отечества пошли, Отечество предаёте. Нехорошо.

— Вот уж насчёт Отечества, господин полковник, не надо, — поморщился Сергей Иванович, — не вам меня упрекать.

— Знаю-знаю, подполковник. И в Бородинской баталии участвовали, и под Лейпцигом отличились, и Париж брали. И орденов у вас столько, что на весь наш полк хватит. Только что с того? Сейчас вы преступник. С преступников же, как вам известно, эполеты и ордена срывают...

— А разве вы, господин полковник, не знаете о том, что случилось в Петербурге?

— А что там такого случилось? Ну, убили императора. Правда, он ещё и не коронован был. Ну и что? Не первый раз императоров убивают. Придёт новый. Всех ваших якобитов в бараний рог скрутит.

— Не якобитов, а якобинцев, — поморщился прапорщик Муравьёв-Апостол. — Якобиты — это в Шотландии, сторонники воцарения династии Стюартов.

— Ишь ты, господин умник, — скривился полковник. — Не в офицерах бы вам ходить, а в студентах. Книжки бы читать.

Слово «книжки» полковник произнёс с такой брезгливостью, как будто говорил о чём-то непристойном.

— Так о чём это я? — продолжал Гебель. — Ах, да. Так вот, господа. Скрутит новый царь ваших... якобинцев. Ну, а уж я ему чем могу — помогу. А он меня, верного слугу, милостию не оставит. Вот так-то. А вы, подполковник... И себе навредили, и солдатиков своих подвели. Им-то я уже распорядился шпицрутенов всыпать. Хотел было с самого утречка этим заняться, да решил вас подождать. Заодно уж из Ковалевки роту вытребовал. Не хочется мне туда-сюда мотаться. Сразу обе роты и перепорем. А уж потом и в городишке нашем, батальон пороть будем. На ваших, сударь мой, глазах. Чтобы посмотрели вы, что натворили. А солдатики на вас будут глядеть и думать, из-за кого страдают. Вгоним им ума в задние врата! — радостно захохотал полковник.

Сергей Иванович еле сумел удержать рванувшегося к полковнику Ипполита. На брата было страшно смотреть.

— Я вас вызываю на дуэль, господин полковник! — яростно выкрикнул прапорщик.

— На дуэль, — протянул полковник. — На дуэль вы меня вызвать не можете. Потому что государственный преступник и враг царю на дуэль никого вызвать не может. А вот я, например, могу сделать так...

Подполковник подошёл к Муравьёву-Апостолу-младшему и ударил того в низ живота. От удара юноша согнулся. Теперь уже и брат не сумел сохранить самообладания. От удара Сергея Ивановича полковник отлетел в угол мазанки. Муравьёв-Апостол хотел ударить ещё раз, но опытный в таких делах жандарм, стоящий за спиной, стукнул подполковника прикладом по голове. Второй ловко сделал подсечку ещё не успевшему прийти в себя Ипполиту, и оба брата оказались на полу. Подбежавший полковник, зажимая разбитый нос несвежим платком, несколько раз ударил сапогом, норовя попасть в лицо... Гебель выскочил на улицу. Наскоро вытер снегом лицо и приказал часовому:

— Зови разводящего, скотина. Пусть приведут караул. И дежурного офицера ко мне.

Часовой засвистел в дудку. Прибежал разводящий и, следом за ним, — дежурный офицер.

— Общее построение. Профоса и караул — ко мне, — приказал полковник. Через несколько минут на плацу выстроились 2-я и 5-я роты. Их командиры, Кузьмин и Щепило, нервно прохаживались вдоль строя. Офицерам хотелось переброситься парой-тройкой фраз и обсудить ситуацию. Но лишнего внимания привлекать было нельзя. Они уже знали, что Гебель назначил экзекуцию. Знали и о том, что Муравьёвы-Апостолы арестованы по обвинению в измене.

Когда караул вывел и поставил перед строем братьев, солдаты и офицеры ахнули. Разбитое лицо Сергея Ивановича было покрыто ещё непросохшей кровью. У Ипполита стремительно оплывал правый глаз. Кто-то из строя крикнул: «Батюшка, Сергей Иванович, так что ж они с тобой сотворили?!» Полковник Гебель, услышавший эти слова, выскочил к строю и истерично закричал:

— Кто это сказал? Кто сказал, я спрашиваю? В Сибирь отправлю, на Кавказ пойдёте, скоты безродные, вашу мать...

И тут случилось непредвиденное. Солдатский строй качнулся, и вперёд вышел унтер-офицер Клим Абрамов, с которым Муравьёв-Апостол прошёл и войну 1812 года, и Заграничный поход. Вместе служили в Семёновском полку. Когда полк «раскирасировали», то Сергей Иванович умудрился взять старого солдата к себе.

— Ваше Высокоблагородие, — обратился унтер-офицер к полковнику. — Мы просим освободить господина подполковника Муравьёва-Апостола. Полковник оторопел от такой наглости. Он подскочил к унтеру и схватил его за перевязь:

— Ты, тварь... Да я тебя запорю, сука. Ты у меня юшкой кровавой умоешься.

— Пороть георгиевских кавалеров, Ваше Высокоблагородие, не положено, — стоя навытяжку, спокойно сказал Абрамов, указывая подбородком на «Георгия» и медали, прикреплённые к шинели.

— А я на твои побрякушки срать хотел! — Ещё больше взвился полковник, схватившись за солдатские награды.

— Не замай, господин полковник, — строго сказал Клим. — Эти награды мне за Бородино и Кульму дадены, и не тебе их срывать.

Унтер-офицер ударил по протянутой руке полковника, от чего тот просто взбесился. Гебель выхватил саблю и замахнулся на солдата...

Лучше бы он этого не делал... Абрамов чётким движением локтя сдвинул портупею, берясь обеими руками за ножны тесака. И, даже не вытаскивая оружия, принял удар на медную окантовку. А потом, так же спокойно и чётко, как не раз делал во время рукопашных схваток с французами, провёл движение от себя и вниз... Остриё полковничьей сабли упёрлось в землю, а эфес солдатского тесака описал красивую полудугу, «нежно» коснувшись челюсти Гебеля... Полковнику повезло, что унтер-офицерам ружья полагались только во время боевых действий. Удар приклада выбил бы не только зубы, а весь дух... Но добивать Абрамов не стал.

— Эх, — презрительно сказал старый солдат, — не умеет драться. Ему бы меня кончиком рубить, а он, вишь, всем лезвием...

Казалось, на плацу остановилось время. Оно было такое плотное, что хоть ножом режь. Все в недоумении смотрели на происходящее. Возможно, впервые за долгую историю русской армии старый заслуженный солдат поднял руку на полкового командира... Но длилось недоумение недолго. Строй опять дрогнул, рассыпался, и несколько солдат бросились к жандармам. Те даже не успели взять ружья на изготовку. Миг — и оба жандарма были просто заколоты штыками. Караульных трогать не стали — свои же.

К братьям Муравьёвым-Апостолам подбежали офицеры.

— Господин подполковник, — обеспокоенно спросил Кузьмин, — Вы ранены?

— Пустяки, — отмахнулся Сергей Иванович. — Это господа сатрапы приложились. Мне бы только умыться. А, сойдёт и снегом.

— Тогда принимайте команду, господин командир батальона, — повеселел молодой офицер.

Сергей Иванович нашёл взглядом Абрамова. Старый вояка стоял в окружении молодёжи (не только солдат, но и офицеров) и что-то объяснял, показывая для наглядности. До подполковника донеслись слова: — «А вот тогда, под Кульмой-то, Его Высокоблагородие — ну, тогда просто Благородие, — с французиком по-другому поступил. Мусью-то ловкий был. Бил не штыком и не прикладом, а казённой частью. Известно, при таком ударе шпажонка-то сразу и ломается. Так господин поручик Сергей Иванович ружьё на эфес принял. А потом руку извернул и... как даст в рыло! И не остриём или лезвием, а эфесом. Мусью мы ентова в плен взяли. Правда, без зубов...»

Молодые офицеры уже пытались освоить новый урок. «Молодец Клим, — подумал подполковник. — Может быть, кому-то это жизнь спасёт». Но долго размышлять было некогда...

— Господа ротные командиры, — обратился он к офицерам. — Командуйте построение в походную колонну. Идём в Васильково. Все речи будем вести там, по прибытии.

Прибытие в городок двух рот во главе с Муравьёвым-Апостолом вызвало недоумение. Тем более что солдаты, выйдя на главную площадь Василькова, построились по периметру, а подполковник приказал играть «общий сбор».

На звук барабанной дроби стали сбегаться солдаты. Придерживая сабли, быстрым шагом спешили офицеры. К барабанщику подскочил начальник штаба полка майор Трухин и выкрикнул:

— Что за бардак? Кто приказал? Отставить!

Барабан было смолк, но Муравьёв-Апостол, стоящий рядом, спокойно сказал:

— Продолжайте сбор.

— Господин подполковник, извольте объясниться! — негодовал майор. — В отсутствие полковника Гебеля полком командую я. Немедленно прекратите самоуправство, иначе я вас арестую. — И, далее не обращая внимания на подполковника, закричал, пытаясь заглушить звуки: — Полк, слушай мою команду! Вольно, разойтись! Нижние чины и унтер-офицеры — в казармы, господа обер и штаб-офицеры — ко мне!

Полк стоял. Никто не спешил выполнять команду исправляющего обязанности. Трухин стоял, нервно сжимая эфес сабли, но ничего не предпринимал.

— Господин майор. Будьте так любезны — отправляйтесь в штаб. Иначе не вы, а я буду вынужден вас арестовать. Прапорщик Козлов, проводите господина майора в его квартиру.

Юный прапорщик выскочил из строя и отдал честь вначале Муравьёву-Апостолу, а потом Трухину.

— Прошу Вас, господин майор... — сделал он приглашающий жест.

— Это бунт? — упавшим голосом спросил Трухин.

— Хуже, господин майор, — радостно отозвался Козлов. — Это революция!

— Ну, тогда хоть саблю заберите, — предложил прагматичный начальник штаба. — А то ведь получится, что даже сопротивление не оказал бунтовщикам.

— Извольте, сударь, — покладисто согласился юноша и уже другим, официозно-значимым тоном произнёс: — Господин майор, вы арестованы. Прошу сдать оружие!

Просиявший майор отдал прапорщику саблю и почти радостно отправился в помещение штаба — один из обывательских домов, хозяин которого не был свободен от постоя.

Солдатам и офицерам этот спектакль доставил несказанное удовольствие. Настроение улучшилось. Но если солдаты и офицеры старались сдерживать себя, то вокруг плаца раздавался громкий хохот. Жители городка никогда не пропускали редкого в тех местах развлечения — построения полка. Вот и сегодня при звуках барабанной дроби к казармам стянулось едва ли не всё население Василькова. Сергей Иванович между тем вышел на шаг вперёд и громко сказал:

— Братья! Со времён Петра Великого все мы — и нижние чины, и офицеры, — все мы — Солдаты! Но мы ещё и граждане России. Не верноподданные, а граждане. Братья! Две недели назад в Петербурге случилась революция. Наши товарищи свергли царя Николая. Его старший брат Константин не захотел быть царём. Теперь — будет вам свобода! Служить станете не двадцать пять лет, а десять. А когда вернётесь домой, то будете не крепостными, а вольными людьми. И каждый из вас получит землю в надел! Но есть ещё те, кто хочет отнять у нас свободу. Снова посадить на трон царя, который опять заставит вас идти в неволю. Так неужели же, братья, вы позволите опять посадить себе на шею помещиков? Солдаты, вы меня знаете. (Из строя закричали: «Знаем, знаем!») Мы вместе сражались с Наполеоном и здесь, и в Германии, и во Франции. Мы победили. Так неужели же победители должны идти в неволю? Или же пойдём на Петербург, помогать нашим братьям?

Солдаты, разгорячённые речью подполковника, стали кричать: «Веди нас, Ваше Высокоблагородие. Умрём, но не выдадим!» Сергей Иванович никогда не говорил столь длинных и проникновенных речей. (И пустых, как ему казалось!) А тут — пришлось. И, видимо, не зря. Солдаты и офицеры, за исключением единиц, были готовы идти в бой.

— Братья! — вновь обратился подполковник к солдатам. — Готовимся выступать завтра, на рассвете. Всем готовиться к походу, потом отдыхать. Дежурному офицеру выставить усиленный караул. Вольно! Разойтись!

Команда была повторена батальонными и ротными командирами. А уж потом унтер-офицеры стали разводить солдат на ночлег. Выступить поутру было не суждено.

...К подполковнику, который вставал раньше своих солдат (впрочем, как и все офицеры тех времён!), прибежал полковой адъютант.

Придерживая рукой кивер с зимней оторочкой, подпоручик с порога крикнул:

— Господин подполковник! Передовой караул прислал известие: с западной стороны к городу движется колонна всадников. Расстояние — до двух вёрст. Численность из-за позёмки неизвестна, но, как кажется, не менее пятисот. А может, — сощурился офицер, подсчитывая примерный состав, — и вся тысяча...

— Хорошо, подпоручик, — пытаясь быть сдержанным, похвалил офицера Сергей Иванович. — Командуйте боевую тревогу.

Подпоручик выскочил, поправляя непослушный кивер. Провожая его взглядом, Сергей Иванович почему-то подумал: «Надо бы что-то поудобнее киверов на зиму завести. Хоть и красиво, а холодно. Треухи мужицкие, что ли?» Но решать проблему головных уборов сейчас было недосуг. Как-нибудь потом. Взяв шинель и пистолеты, подполковник выскочил во двор, где наперегонки с воем метели заливался полковой барабан. Командиры рот уже спешно отдавали команды.

Боевое расписание, разученное ещё в прошлом году на случай нападения на Васильково (тогда смеялись — татары, что ли, или турки на Малороссию пойдут?), очень даже пригодилось. Муравьёву-Апостолу. Стоило только выйти и крикнуть: «Действуем согласно штатного расписания», как батальоны и роты пришли в движение. Две роты бегом отправились на западную сторону усиливать огневым боем немудрёное укрытие (палисад да ров), ещё две разделились на части и разбежались к другим выходам из города. Рота Кузьмина осталась в резерве, а Щепилло со своими людьми спешно занимал крыши домов, выходящих на плац (он же — центральная городская площадь), потому что при любом раскладе удар пойдёт в центр...

Сергей Иванович подошёл к коню, уже подготовленному ординарцем, вскочил в седло и понёсся на наиболее опасный участок. И вовремя. Передовые всадники уже были в четырёхстах шагах — расстояние, на котором пехота уже прицеливалась в голову всадника. Правда, из-за лёгкой метели прицеливаться было сложно, поэтому было решено подпустить всадников поближе. Черниговский пехотный — это, конечно, не егеря, что били в пуговицу за триста шагов... Но в каждой роте были свои «умельцы», попадавшие со ста шагов в нечищеный пятак. Они уже взяли на прицел передовых всадников. Но стрелять не спешили, ждали команды. Командир же не торопился. Подполковнику показалось, что всадники ведут себя странно: не рассыпались в лаву и не пришпоривали. А ведь уже пора... И тут до Муравьёва-Апостола донёсся до боли знакомый голос, который при приближении к пехоте вдруг затянул:

О, как страшно смерть встречать

На постели господином,

Ждать конца под балдахином

И всечасно умирать!

А гусары в несколько сотен глоток поддержали «запевалу»:

О, как страшно смерть встречать

На постели господином!

Ну кто же ещё мог сделать стихи Давыдова полковой песней, если не Артамон Муравьёв? А какой другой полковник, будь он хоть трижды гусар, станет изображать запевалу?

— Эй, Сергей Иванович, — закричали со стороны гусар. — Это ты али нет? Тебя ещё не расстреляли?

— Не дождётесь, господин полковник, — весело прокричал в ответ Муравьёв-Апостол, выходя навстречу гусарам. А потом обратился к своим: — Отбой, братцы, это наши!

Ахтырские гусары уже подъехали вплотную. Впереди гарцевал весёлый и слегка хмельной полковник. Приблизившись к Сергею Ивановичу, он проорал:

— Вот, господин подполковник, принимай пополнение. Ахтырский полк — в полном составе. «Александровцы», правда, не все. Один эскадрон ушёл в Белую Церковь. Остальные — вот они!

Офицеры спешились и, обнявшись, троекратно поцеловались.

— А я уж не чаял и увидеть вас, — с дрожью в голосе сказал гусар. — Ко мне пейзане прискакали. Говорят — арестовали, мол, господина полуполковника. Они ведь, Сергей Иванович, тебя прямым потомком гетмана Апостола считают.

— Может быть, — задумчиво обронил Сергей Иванович, размышляя сейчас не о легендарных предках, а о том, что надо куда-то устраивать гусар. А впрочем, можно потеснить господ обывателей. Ничего страшного.

— Молодцом, господин полковник. Не побоялись полк поднять?

— Так ведь мы Вас отбивать ехали, — просто ответил Артамон Захарович. — Теперь уже всё едино — мятежники. Стало быть, терять-то нам нечего.

— А вот это мы ещё посмотрим, — улыбнулся Муравьёв-Апостол. — А теперь давайте, шлите своего квартирмейстера. Я сейчас же отправлю его в казармы. Нужно гусар разместить. Вас ведь, чай, накормить требуется, да и лошадям овса и сена задать...

— Хм, — улыбнулся в усы гусарский полковник. — Мы ведь в поход вышли. Так что и обоз, и котлы с крупой у нас свои взяты. Да и «александровцы» всё хозяйство прихватили, сам проследил. Но если покормите, чем Бог послал, так наш провиант целее будет.

Несмотря на маску лихого и грубоватого рубаки, полковник Муравьёв был дельным командиром и умелым солдатом. Всего лишь на год старше Сергея Ивановича, он уже был полковником и командиром полка.

— Пойдёмте, господин полковник, в тепло, — вскакивая на своего коня, предложил подполковник. — Или поскачем.

В маленьком домике Муравьёва-Апостола, превращённом из обычной квартиры в штаб-квартиру, уже находились старшие офицеры полка. Брат Ипполит распорядился поставить самовар и приготовить нехитрую еду. Для Артамона Захаровича была приготовлена бутылка французского вина, от которой он, впрочем, отказался, процитировав строчку из Давыдова:

Но едва проглянет день,

Каждый по полю порхает;

Кивер зверски набекрень,

Ментик с вихрями играет.

— Кажется, Денис Васильевич у Вас годится на все случаи жизни, — обронил Ипполит, убирая бутылку.

— Почти на все. Я помню, когда он не генерал-майором был, а адъютантом у Петра Ивановича Багратиона. Жалели, когда в отставку ушёл. А уж как завидовали подвигам Давыдова! Ладно, господа. Есть у меня и хорошие, и плохие новости. С каких начинать?

— Давайте с плохих, — предложил Сергей Иванович.

— Плохие новости таковы. Корпусное начальство прознало не только о Пестеле и о Вас, но и о том, что Черниговский и прочие полки подвержены мятежу. В Житомир стянуты войска, готовые выступить против бунтовщиков — сиречь нас. Сколько сил и средств — неизвестно. Думаю, что там будет егерский, пара-тройка пехотных и драгунский полки. К этому — эскадрон «александровцев». Но главное и скверное — у них артиллерия. И вот ещё. Пестель из Тульчина отправлен. То ли в Житомир, то ли в Киев.

— Так, — протянул Сергей Иванович, — а хорошие?

— А хорошие новости таковы: на подмогу идут две роты Вятского полка под началом майора Лорера и капитана Еланина. Майор — помощник Павла Ивановича. Да и с капитаном вы, кажется, знакомы.

— Это тот Еланин, что из лейб-егерского за дуэль списан? — уточнил Ипполит.

— Он самый, — подтвердил полковник. — Далее — мы обогнали две роты Троицкого полка. Тоже сюда идут. Ну, а самая приятная для вас новость — скоро здесь будет ваш лепший друг и соратник.

— Неужто Мишель? — обрадовался Сергей Иванович.

Михаилу Бестужеву-Рюмину он был искренне рад. Вместе служили в Семёновском полку. После «семёновской» истории вместе попали в Полтавский полк. Правда, сам Муравьёв-Апостол был скоро определён на место батальонного командира в Черниговском полку, а Мишель остался. Несмотря на разницу в возрасте и званиях, Сергей Иванович и Михаил были очень дружны. По меткому замечанию желчного Пестеля, они «составляли, так сказать, одного человека». Но более всего их дружба укрепилась, когда на заседании «Южного общества» Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин были признаны руководителями одной из важнейших «управ» — Васильковской. Во время руководства друзья дополняли друг друга — выдержанный Муравьёв-Апостол и вспыльчивый Бестужев-Рюмин.

— Мишель, Мишель, — подтвердил гусар. — С ним до роты Полтавского полка и ваш старший братец. Выехал из Житомира и поспешил на помощь братьям. Так что теперь у нас будет два подполковника Муравьёвых-Апостолов. Или давайте делитесь: один подполковник Муравьёв, а один — подполковник Апостол, — хохотнул довольный произведённым эффектом гусар.

— Стало быть, в ближайшее время у нас будет несколько тысяч штыков и с тысячу сабель, — подвёл итоги Муравьёв-Апостол. — Какие у вас предложения, господин полковник?

— Покамест только одно — ждать. Дождёмся всех прибывших. Вот, собственно, пока всё. Ну, а вам, господа, — обратился он ко всем присутствующим офицерам, — необходимо срочно изыскать места для постоя и провиант. В крайнем случае можно тряхнуть полковые казны. У меня, понимаете ли, полковой казначей хотел под шумок вместе с казной сбежать...

— И что? — заинтересовался кто-то из офицеров.

— Да так, господа, ничего. Казна-то осталась, а вот казначея, увы, теперь нет.

— Неужели повесили? — расстроился впечатлительный Ипполит.

— Ну что вы, прапорщик. Что мы, звери, что ли? Просто когда его гусары ловили, кто-то так неловко его коня заарканил, что этот, хм, казнокрад шею себе и сломал. Лошадь, правда, целёхонька... Чего хорошего коня губить?

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ИМПЕРАТОР УМЕР — ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР!

Декабрь 1825 г. С.-Петербург — Москва

Михаила Павловича можно было упрекнуть во многих грехах. И в «понтёр», и в «штоф», и в «фараона» любил перекинуться. И к женскому полу был очень даже неравнодушен. Кутила и повеса, каких мало. Столичные полицейские только постанывали, наблюдая за «художествами» «Рыжего Мишки». Однако трусом и подлецом великий князь никогда не был. На Сенатской площади он сделал всё, что мог. Когда был ранен Милорадович, не побоялся выехать к бунтовщикам, несмотря на то, что уже ранили Милорадовича. Да и сам Михаил едва избежал пули. Какой-то долговязый нескладный человек в статском платье выстрелил в него. Или, по крайней мере, пытался выстрелить. Дал ли пистолет осечку или это был промах, из-за шума понять не успел.

Кавалергардский полковник Пестель, назначенный командовать конвоем великого князя, был тут как тут — схватил лошадь под уздцы и чуть ли не силой увёл Михаила к Конногвардейскому манежу.

— Владимир Иванович, — упрекнул Михаил Павлович полковника, — зачем вы так? Возможно, мне удалось бы их уговорить.

Была у шефа гвардейских артиллеристов и кавалергардов такая привычка — называть своих офицеров по имени-отчеству, а не по званию. Ну, разумеется, если дело происходило не на параде или строевом смотре.

— Простите, Ваше Высочество, — твёрдо ответил полковник, — но Вам там совершенно нечего делать. Уговоры не помогут. Пушки нужны.

Кавалергарды пытались окружить князя плотным кольцом, однако он этого не позволил. Сидя в седле, смотрел на мятежных флотских, которые были совсем рядышком. Между Михаилом и его братом находилась площадь, заваленная дровами и брёвнами. Вот уже седьмой год на ней строят собор, а конца-края строительству не видно. Впрочем, нашлось несколько тропок, по которым верховой мог доставлять приказы и сообщения от одного брата другому. Великий князь недоумевал: «Почему до сих пор Николай не дал команду атаковать каре?»

Разумеется, лучше бы открыть артиллерийский огонь. Но пойдёт ли на это старший брат? Здраво подумав, Михаил решил, что окажись он на месте Николая, то ни за что бы не стал использовать артиллерию. Лить кровь в самом начале царствования? Бр-р. И слава богу, что не он сейчас должен принимать такое решение. Размышления прервались выстрелами из-за штабелей и криком верхового, присланного братом:

— Ваше Высочество, лейб-егеря напали на конвой. Его Величество приказал вам уходить! Полковнику Пестелю приказано уводить великого князя!

Он даже не понял — почему ближайший кавалергард из конвоя вдруг резко схватил его жеребца за удила, а потом так же резко дёрнул на себя.

— Коробку вокруг великого князя! — резко выкрикнул командир конвоя. Полуэскадрон почти вплотную придвинулся к великому князю, прикрывая его телами, и, подчиняя коней своей воле, перешёл на галоп вместо умеренного шага. Они успели вовремя. Полковник Шипов уже скомандовал Семёновскому полку идти в атаку на кавалергардов Михаила.

Конвой, взявший Михаила Павловича в плотную коробку, не реагировал на его крики, приказы и даже ругательства, когда великий князь пытался завернуть коня и мчаться спасать венценосного родственника...

Михаил Павлович, последний из сыновей несчастного императора Павла Петровича, не видел, как из дальнего штабеля посыпались брёвна, калеча и убивая людей и коней. И он не знал, что одно из брёвен, угодившее в голову брата, сделало его самого императором...

Пестель уводил поредевший полуэскадрон на Литейный, а потом — в казармы кавалергардского полка. И только там Михаил Павлович сумел перевести дыхание.

В считанные минуты казарма превратились в крепость: выставлены сдвоенные посты, ворота усилены баррикадой. Откуда-то были извлечены лёгкие орудия. Само собой получилось, что командование обороной взял на себя полковник. Именно Пестель распорядился выслать в город людей. Именно он первым получал всю информацию о событиях. Михаила Павловича, который чувствовал себя совершенно разбитым, отвели в одну из офицерских комнат и уложили на кровать. От волнения ли или от усталости, но великий князь заснул. Ему показалось, что только на минутку закрыл глаза, как в комнату зашёл полковник Пестель:

— Ваше Высочество, пора.

— Как пора? Куда пора? — не вдруг понял князь.

— Пока в Гатчину, а потом в Москву.

— Объяснитесь, господин полковник, — перешёл Михаил на официальный тон.

— Извольте, — поклонился Пестель. — Император убит. Простите, Выше Высочество, но сейчас нет времени на переживания. Почти весь город в руках мятежников. Большинство полков перешло на их сторону. Сейчас утро. Руководители мятежа заседают в здании правительствующего Сената. Мне сообщили, что создано Временное правительство, которое отдало приказ об аресте всех членов царствующей фамилии.

— Нужно спасать наследника престола, — твёрдо сказал Михаил. — Я сам поеду за Александром. Если брат погиб — императором должен стать его сын.

— Ваше Высочество, — не менее твёрдо сказал Пестель. — Последний приказ императора был спасать вас. И я обязан выполнить приказ. Тем более что, возможно, именно вы теперь станете императором.

Михаил в ужасе отпрянул:

— Быть императором?! Да ни за что! Кажется, я понимаю, почему Константин устроил форменную истерику, когда я привёз ему письмо брата с предложением взойти на престол. Императором будет Александр. И наш долг — спасти его. И, — замешкался Михаил, — я не знаю, где великая княгиня Елена...

— Ваше Высочество, я пошлю людей на поиски наследника и вашей супруги, — предложил Пестель. — Но всё же вы должны ехать в Гатчину. Там надёжный караул и рота «павловцев». И туда же будут подтягиваться все верные престолу и династии. Все те, кто остался жив...

Во дворе казарм уже шла суета. Несколько нижних чинов рыли глубокую яму. Мёрзлая земля поддавалась плохо, поэтому её прогревали кострами. Когда траншея была готова, к ней стали подходить солдаты и офицеры и бросать туда свои кирасы. Потом яму засыпали землёй и хорошенько утрамбовали. Михаил вначале не понял — зачем они это делают? Потом догадался: уходить лучше налегке. А от пули в грудь или спину кираса не поможет. Увидел и другую картину — солдаты плакали, прощаясь с конями. Кони кавалергардов, способные нести на себе крупного человека в тяжёлых доспехах, могут бежать галопом. Но, увы, недолго... Где кавалергарды сумели раздобыть более сотни коней на замену своих тяжеловозов, осталось загадкой. Наконец лошади были осёдланы, и полуэскадрон, разросшийся за счёт прибывших за ночь людей почти до эскадрона, тронулся в путь.

По дороге на Гатчину Михаил Павлович несколько успокоился. «Возможно, — думал он, — во дворце удастся отсидеться несколько дней. Подтянутся верные войска с Украины и Прибалтики. Может быть, кровопролития больше и не будет. Мятежники сложат оружие. Потом — неизбежная канитель с возведением на престол племянника. Присяга и — уехать бы куда-нибудь подальше. Хорошо Константину — сидит себе в Польше и в ус не дует. И мне бы куда-нибудь, подальше от революций. Да где сейчас подальше? Ах ты, чёрт, — мысленно заскрежетал зубами великий князь. — Сашке-то всего семь лет. Не исключено, что придётся быть регентом. Канальство». Потом на Михаила накатили другие мысли: «Всё же какая я бесчувственная скотина. Вчера погиб брат, а я думаю невесть о чём. И даже не знаю, где тело брата. А как там мать? Где Елена?» Но все мысли перебивала одна: «Приехать в Гатчину, а там — будет видно!»

...В Гатчине отсидеться не удалось. Когда подъехали к ограде, окружающей дворец, по кавалергардам началась стрельба.

— Уходим! — бешено закричал Пестель.

— Постойте, возможно, это ошибка, — возразил было полковнику молоденький корнет. — Может быть, они нас приняли за мятежников. Разрешите, проверю?

И, не дожидаясь согласия командира, мальчишка поскакал к ограде, выкрикивая: «Мы свои, с нами великий князь!» Ответом был залп из нескольких ружей, который выбил из седла корнета и свалил с ног его коня.

— Мальчишка, — одними губами проговорил полковник, но его услышали все. А «павловцы» уже бежали в атаку. Похоже, что во дворце находилось больше войск, чем предполагалось. И самое скверное, что они уже на стороне мятежников. Значит, бунтовщики опередили. Скверно! Конечно, кавалерия от пехоты уйдёт. Но пуля-то летит быстрее, чем скачет самый резвый конь! И кто знает, не седлают ли сейчас во дворце коней? Уходить!

Оторвавшись на полверсты, полковник отдал приказ:

— Поручик Десятов, возьмите взвод и прикройте отход!

— Взвод, спешиться. Коневодам — забрать коней, — скомандовал поручик.

— Поручик, — уже не приказал, а попросил Пестель, — продержитесь хотя бы десять минут. А потом — бегите на все четыре стороны!

— Продержимся, господин полковник, — уверенно ответил Десятов, улыбнувшись чему-то...

Солдаты спешивались, крестились и выбирали укрытия. Старый вахмистр, помнивший ещё Праценские высоты под Аустерлицем, перекрестил полковника и великого князя и сказал:

— Езжайте, Ваше Высокоблагородие. Спасайте императора. Мы их задержим. Прощайте, Ваше Величество.

Полковник Пестель, прикусив губу, махнул рукой. Взвод, оставшийся на верную смерть, не обращал внимания на своих товарищей. Они уже были не здесь... Те, кому выпало жить (надолго ли?), с места пошли в галоп. Сзади послышались выстрелы. Вначале они были частыми, потом стали стихать. Последний раздался, когда отряд уже проскакал более пяти вёрст. Правда, последние вёрсты шли иноходью, а потом и вовсе пришлось сойти на рысь.

— Эскадрон, шагом! — скомандовал полковник.

— Кажется, оторвались, — неуверенно сказал Великий князь. — Царствие небесное! Михаил широко перекрестился, и все последовали его примеру.

— Что дальше, Владимир Иванович? — спросил князь.

Что делать дальше, полковник представлял смутно. Оставался только один путь.

— Ваше Величество, — начал было Пестель, но был прерван Михаилом:

— Не нужно меня так титуловать.

— Нет, именно Ваше Величество. Неизвестно, что случилось с наследником. И, кроме того, официально его наследником престола ещё никто не объявлял. Вы видите, мятежники всюду. Ваш титул — наше знамя. — Потом, обратившись к кавалергардам, Пестель выкрикнул:

— Да здравствует его Императорское Величество Михаил!

— Ура! — нестройно крикнул в ответ уставший эскадрон.

Но всё же чувствовалось, что кавалерия воодушевилась. Ещё бы — одно дело — спасать князя, пусть и великого, и совсем другое — Императора. Тут каждый почувствует себя Пожарским или Сусаниным, вместе взятыми. А сам Михаил Павлович не стал спорить. «Всё равно, — решил он про себя. — Пусть считают, если уж им так хочется. Но на трон не сяду!»

Через два часа полковник объявил привал. Бывалые кавалеристы расседлали коней (пусть хотя бы немного отдохнут). Костров разводить не стали, но лошадям задали немного овса (а много-то в торбах не увезёшь!). Младшие командиры, не дожидаясь приказа, выставили оцепление. Нашлось несколько добровольцев ехать в разведку. К Пестелю, присевшему рядом с новообретённым императором, подошли офицеры.

— Распоряжайтесь, Владимир Иванович, — предложил Михаил Павлович.

— Ваше Величество, господа офицеры, — негромко сказал полковник. — Путь у нас один — Москва. Есть другое соображения?

— А почему не Новгород, господин полковник? — поинтересовался ротмистр Кохановский. — Он ближе. В Кречевицах стоит гренадерский полк. В самом городе — драгуны. Кроме того, в Новгородской губернии много военных поселян.

— Вот из-за военных поселян, господа, и не следует ехать в Новгород.

— Почему? — заинтересовался император. — Насколько я помню доклады графа Аракчеева, там образцовые поселения. Военные поселенцы — верные слуги государю.

— Странно, что граф не докладывал покойному государю о недовольстве поселенцев.

— А разве были недовольные? — удивился сам Михаил Павлович.

— Недовольных было довольно много, — случайно скаламбурил полковник. — Ну посудите сами, Ваше Величество. Крестьянин должен пахать землю. Солдат — эту землю защищать. И на то, и на другое нужно время. А если с утра пахать, днём учения проводить, а вечером — опять пахать, то и пахота, и военное дело будут плохими. Естественно, что крестьяне недовольны. А разве вам неизвестно, что в Новгородской губернии бывали бунты. Небольшие, правда, но всё-таки.

— Как-то и не знал, — пожал плечами Михаил. — А ведь вы правы, Владимир Иванович, пахарь должен пахать, солдат — защищать...

— Так вот, с Вашего разрешения продолжу. Мятежники наверняка уже заслали своих эмиссаров к военным поселянам. Или зашлют в самое ближайшее время. Если губернатор не примкнёт к мятежникам, то ему придётся просить помощи у командиров полков для усмирения поселян.

— А что, губернатор Муравьёв может примкнуть к мятежникам? А, ну, да, что-то припоминаю. Его когда-то арестовал на параде император Александр. За какую такую провинность, даже и не упомню. Но ведь потом он сделал неплохую карьеру. Или, он тоже, как ваш старший брат Павел Иванович, принадлежит к какому-нибудь тайному обществу?

Владимир Иванович удивлённо посмотрел на императора:

— Простите, а откуда Вам известно?

— Ну, дорогой Владимир Иванович, — засмеялся Михаил Павлович. — Это секрет Полишенеля. Вообще-то, ещё летом начальник генерального штаба Дибич получил донос из Малороссии о том, что ваш брат, вкупе с Муравьёвыми-Апостолами, просто Муравьёвым и ещё с кем-то организовали тайное общество. Брат тогда только посмеялся. Кто в наше время не состоял в тайных обществах? Подполковник Лунин — любимец братца Константина, — едва самого наместника царства Польского в общество не принял. Кайтесь, Владимир Иванович: а вы-то, часом, не были в каких-нибудь русских масонах?

— Увы, грешен, — смутился Владимир Иванович, который два года состоял в «Союзе спасения». Кстати, вместе с нынешним новгородским губернатором. Правда, уже лет пять-шесть как отошёл от всех обществ. Как-то не нравились ему эти тайные... Действительно, было в них что-то масонское. А масонов Владимир Иванович на дух не выносил...

— Ну, вот видите, — засмеялся довольный Михаил. — Кстати, полковник. В ноябре, когда император был в Таганроге, поступил новый донос. Генерал Дибич привёз его в Петербург. Но где сейчас Дибич?

Размышлять о судьбе Дибича ли, других ли оставшихся в столице было некогда. Разъезды прискакали с донесением, что дорога на Тосно свободна. Пестель поднял кавалергардов и эскадрон тронулся.

Дальнейший путь был обыденным. Всё-таки щупальца мятежа ещё не успели охватить всю Россию. На ямских станциях кавалергарды находили тех же заспанных комиссаров, описанных господином Радищевым. Правда, никто не рисковал отвечать, что лошадей нет. Михаила Павловича, оставив ему десяток человек для охраны, пустили обычным путём в Москву. Полковник Пестель, сдав командование эскадроном ротмистру Кохановскому, отправился вместе с императором. Москва ещё не оправилась от французского разорения. Хотя деревянные домишки обывателей росли, как грибы, Кремль ещё покрывали строительные леса. Впрочем, дом московского генерал-губернатора, генерала от кавалерии Голицына, сиял великолепием. Слуги сбились с ног, обустраивая высокого гостя, свалившегося нежданно-негаданно.

О событиях в столице губернатор ещё не знал. А когда ему вкратце сообщили о происшедшем на Сенатской площади, он на минуту задумался, посмотрел в глаза Михаилу Павловичу. Потом, опустившись на колени, прижал к губам руку Романова-младшего:

— Располагайте мною, Ваше Величество!

Михаил не стал спорить и настаивать, что не хочет быть императором. Уже стал смиряться с мыслью, что шапку Мономаха (пардон, корону Российской империи!) всё-таки возложат на его рыжую голову. Он просто помог Голицыну подняться:

— Видимо, так уж судьбе угодно, что вы, Дмитрий Владимирович, сейчас не только московский генерал-губернатор, но и первый министр, и военный министр, и всё прочее...

— Ну и, вероятно, министр полиции. Карьера завидная, — невесело улыбнулся Дмитрий Владимирович. — А как ваш министр полиции я уже начал кое-что делать. Не хотите ли познакомиться с одним из бунтовщиков? Кстати, полковнику Пестелю сие будет особо интересно. Голицын приказал дежурному офицеру: — Распорядитесь, голубчик, чтобы привели арестанта. — Потом, обратившись к высокому гостю, предложил: — Ваше Величество, давайте-ка перекусим. За арестантом-то пока съездят да пока привезут. Откушаем, чем Бог послал.

— Не возражаете, Дмитрий Владимирович, если с нами будут мои офицеры?

Вопрос был, разумеется, риторическим. Император — хозяин в любом доме. После скверных щей да залежавшихся пирогов, наспех съеденных на станциях, обед у генерал-губернатора показался праздником жизни. Раньше Михаил (пока пребывал в состоянии «Мишеля») открыто посмеивался над русофильскими пристрастиями Голицына, но сегодня «подметал» всё, что выставлялось на стол. А подавались осетрина на вертеле и рыба, жареная по-московски, «ушное» из баранины и заливной язык. А когда на стол были выставлены гуси с яблоками (по птице на гостя!), то Михаилу Павловичу уже не хотелось и думать об этих новомодных котлетах! Страсбургский пирог после настоящего расстегая казался чем-то чужеродным. А уж блины, которые в Москве получались почему-то лучше, чем в Петербурге, были и пшеничные, и ржаные, и гречишные. Так же, как и то, с чем эти блины можно есть: икра трёх сортов, тёшка, паштеты и прочее. Единственное, что не соответствовало русской кухне, — вино из Ангулемского винограда. Ну, с другой-то стороны, вино на Руси появилось не вчера и даже не позавчера. Его, говорят, ещё сам князь Владимир пивал.

После обильного обеда и гости, и хозяин впали в сытое оцепенение. По русскому обычаю можно бы и вздремнуть часок, но появился дежурный офицер, который доложил:

— Ваше сиятельство, арестант доставлен. Разрешите ввести?

Князь Голицын вопросительно обернулся к Михаилу:

— Прикажете сюда?

— Что Вы, Дмитрий Владимирович. Арестанта допрашивать в пиршественном зале? Неприлично получится. Ему-то, наверное, разносолов в тюрьме не дают.

— Отведи арестанта в мой кабинет, пусть подождёт немного, — приказал дежурному губернатор, а потом обиженно обратился к императору: — Что вы, Ваше Величество. Арестант, чай, офицер и дворянин. Содержится на офицерской гауптвахте. Кормят там хорошо. Ну, без поросят и расстегаев, правда.

— Кстати, а что у вас за арестант?

Голицын хитро прищурился:

— А это, Ваше Величество, вы сейчас сами узнаете. Пройдёмте в кабинет, господа.

Генерал-губернатор повёл Михаила и офицеров в кабинет через отдельную дверь.

— Вводите, — выкрикнул князь в приёмную.

В кабинет вошёл мужчина в шинели с полковничьими эполетами. Правильно — чинов и званий его никто не лишал. Красивое лицо поросло недельной щетиной. «Бог ты мой!», — внутренне ужаснулся Владимир Пестель, узнавая брата.

Голицын был доволен эффектом:

— Итак, господа. Арестованный по приказу начальника Генерального штаба генерала Дибича, полковник и командир Вятского пехотного полка и кавалер Павел Иванович Пестель. Сегодня утром доставлен в Первопрестольную из Житомира.

— Садитесь, полковник, — предложил Михаил арестанту. Потом обратился к офицерам: — Думаю, господа, вы можете идти отдыхать. А мы с князем Голицыным побеседуем с полковником.

Владимир Пестель посмотрел на брата, потом перевёл умоляющий взгляд на Михаила:

— Ваше Величество, разрешите мне остаться.

— Владимир Иванович, ваша воля, — пресекая возможное недовольство губернатора, сказал Михаил. — Вы вольны остаться или уйти в любое время.

Заслышав обращение «Ваше Величество» применительно к Михаилу, арестант встрепенулся:

— Простите, мне не послышалось?

— Нет, полковник, вам не послышалось. Император Николай, царствие ему небесное, убит в день приведения войск к присяге. В Петербурге создано Временное правительство. Кажется — это то, к чему вы стремились?

Пестель отрицательно покачал головой:

— Убийство императора было необязательным.

Михаил Павлович встал. Медленно прошёлся по кабинету:

— Господин полковник. Мне лично, да что мне... И императору Александру, и императору Николаю было известно, что вы являлись членом «Союза благоденствия». Так? Сейчас я не припомню точной даты его роспуска. Кажется, года четыре назад? Так вот, вы и князь Барятинский, вкупе с генерал-интендантом Юпшевским создали Южное общество.

— Вы хорошо информированы, — глухо сказал полковник.

— Для «рыжего Мишки»? Понимаю, назвать меня «Ваше Величество» у вас язык не повернётся... Разрешите продолжить? Итак, вы создали новое общество. Потом к вашему обществу присоединяются другие масоны. Вы назначены членом дирекции... А, да, простите, — Директории. Прямо-таки «а-ля Франсе». Вы являетесь создателем «Русской правды». А потом? Что вы хотели сделать? Насколько мне известно — военный переворот по примеру испанской революции. А что должно стать началом переворота? Если я не ошибаюсь — цареубийство? Так, господин полковник? А уж какого царя убивать — Александра Павловича или Николая Павловича, — не всё ли равно...

Павел Пестель склонил голову. Потом, приподняв глаза, произнёс:

— А вы изменились, став Его Величеством. Но всё-таки, откуда у Вас такие сведения?

Михаил Павлович грустно улыбнулся:

— Знаете, полковник... Мы тут давеча с братом вашим, Владимиром Ивановичем, беседовали, когда от Ваших же, хм, карбонариев, улепётывали. В тайных обществах только ленивый не состоял. Да вот, ваш брат, был в «Союзе спасения». Так, Владимир Иванович? А уж доносов на ваши общества, верно, не один пуд скопилось. Знаете, что сказал как-то мой брат Александр, когда ему предложили арестовать всех вас? Он сказал: «Это хорошо, что в империи есть честные люди. Хуже, если в России только паркетные шаркуны останутся!» И кто же знал, что все романтические мечтания закончатся убийством императора? А скажите мне, господин полковник, что вы лично думаете о событиях 14 декабря?

— Не могу сказать. Единственно, о чём жалею, что меня там не было! Но всё же лично я не хотел никого убивать. А решение о цареубийстве и перевороте было чисто теоретическим.

— Вот как? Стало быть, теория отдельно, а практика — отдельно? Бывает. Только помните, полковник, историю? Якобинцы вначале теоретизировали...

— А потом пошли на штурм Бастилии и разметали её по камушкам.

— Батюшки-светы, — развёл руками Михаил Павлович. — Какой штурм, какие камушки?! Павел Иванович, так вы, кажется, в Париже бывали? Неужели не знаете историю штурма Бастилии?

— Простите, сударь, но в Париже я был в 1814 году. А тогда, знаете ли, было не до исторических экскурсов.

— О Ваших заслугах, полковник, я наслышан. Но всё-таки штурм Бастилии — это красивая сказка. Крепость эту всё равно бы снесли. К тому времени, когда ваши санкюлоты её захватывали, там имелось всего семь узников: четыре фальшивомонетчика, два сумасшедших и один убийца. И не народ её «на камушки разметал», как вы выразились, а какой-то буржуа взял подряд на добычу камня. Кстати, из кирпичей такие славные модельки Бастилии делали! Мне такую один французский эмигрант ещё в детстве подарил. Жаль только, что когда мы с Николя в солдатики играли, ему страсть как хотелось под крепость мину подвести... Маменька и старший брат Александр потом ругались! Да — о якобинцах. Казнь короля, казнь аристократов... А потом? Робеспьер отправляет на эшафот Дантона. Потом — отправляют на эшафот самого Робеспьера. А всё кончается диктатурой и появлением императора. Вы, полковник, кем себя мните? Робеспьером? Или, может быть, Бонапартом?

Павел Иванович молчал. На Владимира Пестеля было больно смотреть.

— Так что же с вами делать, полковник? — продолжал монолог Михаил Павлович, меряя шагами кабинет. — С одной стороны, вы — государственный преступник. С другой, по сравнению с теми, кто был на Сенатской, — вы агнец невинный. Как вы считаете, что бы с вами случилось, ежели бы мятеж погасили в зародыше? Ну, например, император Николай просто бы взял и приказал расстрелять бунтовщиков из пушек? Думаю, что лично вас приказал и бы расстрелять. Или — повесить. А вообще вы понимаете, что натворили? В России началась гражданская война...

Речь Михаила Павловича была прервана непонятным шумом, доносящимся со двора. В кабинет генерал-губернатора протиснулся дежурный офицер. Оглядываясь, он не знал, к кому обращаться: то ли к губернатору, то ли, как положено — к Великому князю.

На выручку поспешил сам император:

— Что там у вас, поручик?

— Ваше Высочество, — начал было офицер, но тут же был остановлен Голицыным: — Это, Костенька, император Михаил. Так что будь добр обращаться к нему «Ваше Величество».

— Простите, Ваше Величество, поручик драгунского полка Боков, готов служить вам, — низко поклонился офицер.

— Давайте о деле, — нетерпеливо взмахнул рукой Михаил.

— Там, внизу, почти эскадрон кавалергардов. Говорят, что конвой Вашего Вы... Величества. Старший офицер сказал, что с ними какой-то гонец от мятежников.

— Это мои, — радостно сказал Михаил. — Зовите сюда старшего, и пусть тащат гонца.

Через пару минут в кабинет ворвался бодрый и счастливый ротмистр Кохановский:

— Ваше Величество, разрешите доложить: личный конвой Его Императорского Величества прибыл без потерь. В дороге задержан фельдъегерь в чине прапорщика. Назвался порученцем Временного правительства Вязьмитовым. Разрешите заводить?

— Ваше Величество, — вмешался генерал-губернатор. — Может быть, отправим пока арестанта? Ни к чему ему лишнее слышать.

— Да нет, пусть остаётся. Ему это не поможет, а нам не повредит. Заводите.

Два офицера завели в кабинет юношу, на вид шестнадцати-семнадцати лет. По контрасту с цветущим Кохановским он был мрачноват. Шинель и кивер отсутствовали. Мундир финляндского полка слегка порван. И, в довершение ко всему, под глазом багровел приличный синяк.

— И кто же его так? — полюбопытствовал император. — Уж не ваши ли, Владимир Иванович, кавалергарды?

— Ротмистр, что вы сделали с пленным? — деланно строго спросил Пестель-кавалергард.

На физиономии ротмистра не было ни следа раскаяния:

— Господин полковник, сей прапорщик, понимаете ли, не хотел в плен сдаваться. Кричал, что он полномочный посланник правительства, а нас отправит под суд за государственную измену. А вообще, пусть радуется, дурак. Наши нижние чины уже хотели его повесить. Даже осину подходящую выбрали. Еле отбил.

— Говорите, прапорщик, — приказал Михаил Павлович. — Кто вас послал и с чем?

Прапорщик напоминал молодого драчливого петуха — побитого, но гордого. С апломбом заявил:

— Я — посланник Временного правительства к генерал-губернатору Москвы Голицыну. И ни с кем, кроме генерала, разговаривать не намерен.

— Кажется, мало его кавалергарды побили, — с любопытством проговорил император.

— Разрешите, — с готовностью подскочил ротмистр, — сейчас исправим!

— Да ну, полноте, ротмистр, — остановил подчинённого Владимир Иванович, — бить детей? Неприлично. Хотя выпороть мальчишку можно...

Прапорщик, уже решивший умереть за правое дело и готовившийся к пыткам от рук палачей и тиранов, заслышав про порку, изрядно скис. Это заметил и император. Смеясь в душе, он обратился к Голицыну:

— Ладно вам, господа. Дмитрий Владимирович, поговорите с юношей.

Князь Голицын, покряхтывая по-стариковски (да он в свои пятьдесят четыре года и был тут самым старшим!), подошёл к посланнику:

— Говорите, милейший. Я генерал Голицын, губернатор московский.

— У меня к вам Манифест от Временного правительства и устный приказ.

— Приказ, — озадаченно покрутил головой князь. — А кто это мне приказывает?

— Вам приказывает Временное правительство в составе председательствующего князя Трубецкого, а также непременных членов: Мордвинова, Сперанского, Батенькова и Ермолова.

— Алексей Петрович — член правительства? — не сдержал удивления Голицын.

— Ещё нет, — не стал лгать прапорщик. — Но к нему собираются отправить депутацию.

— А где Манифест?

Прапорщик полез за пазуху, откуда вытащил довольно-таки неопрятную бумагу. Почтительно поклонившись, он протянул её губернатору. Дмитрий Владимирович брезгливо, двумя пальцами, взял лист и передал поручику Бокову:

— Костенька, прочти вслух. Пусть все послушают.

Строки Манифеста заслушивались очень внимательно, но со сдержанными комментариями присутствующих: «Так, всеобщее равенство перед законом — неплохо». «Рабство уничтожено. Это что за рабство?». Но самое бурное обсуждение вызвала фраза о том, что «До тех пор, пока не создана верховно-исполнительная власть, обязанности Думы исправляет Временное правительство. Временное правительство существует до тех пор, пока народ не выберет державную Думу».

— Вот вам, бабушка, и Юрьев день, — протянул губернатор. — Это что же такое получается? Это же натуральная деспотия.

Внезапно подал голос Пестель-арестант, о котором все уже подзабыли:

— Диктатура, генерал, это когда один человек узурпирует власть. Как, например, было с предком присутствующего здесь Михаила Павловича. В данном же случае правление временное и коллегиальное.

— Моего предка, полковник, — сдержанно сказал император, — избирал Собор, на котором присутствовали представители всей Руси — от крестьянина и до боярина. А здесь — кучка самозванцев, которые захватили власть в результате убийства законного государя.

— Эти «самозванцы», как вы изволили выразиться, всего лишь правители, которые вручат судьбу России в руки её граждан, — гордо ответил Пестель.

— Простите, Ваше Величество, — вмешался в завязывающуюся дискуссию Голицын. — Прапорщик сказал, что у него есть ещё и устное сообщение. Или, — презрительно протянул генерал, — «приказ». Любопытственно бы услышать.

— Приказ для губернатора московского, — гордо поднял подбородок юноша. — Всех лиц, родственных гражданам Романовым, немедленно арестовать и под усиленным конвоем препроводить их в столицу, в распоряжение Высшего трибунала. В этом случае вы докажете свою лояльность новому правительству, что и будет свидетельствовать в вашу пользу при рассмотрении кандидатур на должности губернаторов.

— Вот видите, господин генерал-губернатор, — скривил рот в усмешке Михаил. — У Вас есть шанс отличиться перед новой властью.

— Господь с Вами, — искренне испугался Голицын. — Я старый солдат. С кем только ни воевал за Бога, Царя и Отечество. Так неужто я каких-то сопляков да выживших из ума интриганов вроде Сперанского испугаюсь? Уж лучше умереть...

— Отвечать «Правителям» будете?

— Ещё чего не хватало! Пусть мальчишка возвращается. Езжай, прапорщик, в столицу. Скажешь — ничего, мол, губернатор отвечать не стал. Рылом вы не вышли, — стал накаляться Голицын, — чтобы князь Голицын, потомок Гедемина, вам ответ давал. А родственником государей Романовых я и сам являюсь. А если увидишь адмирала Мордвинова, скажи ему так: «Уважал, мол, тебя Николай Семёнович, старый московский пердун Голицын, да перестал». А теперь — пошёл вон!

— Подождите минуту, — остановил разошедшегося генерала Михаил. — Скажите, прапорщик, а что случилось с царской семьёй?

— Вся царская семья, включая всех вдовствующих императриц, то есть бывших императриц, и детей, находится в Петропавловской крепости.

— Сын императора Николая, Александр, тоже там?

— Так точно. Там же и герцоги Вюртембергские. На сегодняшний день на свободе остались только бывшие великие князья Михаил и Константин.

— А что с останками императора?

— Насколько мне известно, труп бывшего императора был найден и опознан. Когда уезжал, тело собирались предать земле. Подробности мне неизвестны.

— Благодарю Вас, прапорщик. Можете идти.

Прапорщика едва ли не взашей выставили из кабинета. Судя по звукам, в коридоре ему всё-таки поддали ещё.

— Вот так, господа, — обратился к присутствующим Михаил Павлович. — Вот у нас и правительство есть. Временное. А как звучит — «граждане Романовы»! Прямо-таки, как граждане «Капеты»! Так-то вот, полковник Пестель. Верховный трибунал, Временное правительство. И нет бы что-то русское придумать...

— Господин император, — опять заговорил Пестель-арестант. — У вас есть возможность пресечь гражданскую войну в зародыше. Езжайте в Петербург и явитесь на суд.

— Знаете, полковник, я бы, наверное, так и сделал. Но при условии, если бы у вашего «Временного правительства» была хоть толика совести и чести. Но Вы, господа карбонарии, — просто обманщики. Я помню, с чем шли на площадь солдаты. Они кричали: «Да здравствует Константин и жена его Конституция!» Вы же прекрасно знали, что Константин отрёкся от престола. Ни он, ни покойный Николай не хотели быть царями! Вы подумали о тех, кого вы привели?

— Победителей не судят!

— Возможно, полковник. Но даже на войне не каждой победой хвастаются. А здесь победа основана на обмане и подлости. И уж коль скоро столько людей считают меня своим императором, то моя прямая обязанность — избавить Россию от самозванцев. А теперь, полковник, поговорим о вас.

— Я готов ко всему. Даже к смерти, — спокойно отвечал Пестель. — Я готов, потому что знаю, что прав!

— Возможно, — вздохнул император. — Поживём—увидим. А пока я хотел бы выслушать Вашего брата. Владимир Иванович, за последнюю неделю вы спасли мне жизнь раз десять. Поэтому я не могу наказать брата человека, которому столько раз обязан жизнью. Если вы мне сейчас скажете: «Михаил Павлович, пусть мой брат уйдёт», я его тотчас же отпущу. Итак, ваше слово?

Командир кавалергардов вышел вперёд: — Ваше Величество, я очень люблю и уважаю своего брата. Но я не могу просить о снисхождении для него.

— Почему?

Владимир Иванович наклонил голову вниз и глухо произнёс:

— Потому что мои друзья остались умирать на Сенатской площади. Потому что мой лучший взвод остался умирать в Гатчине. Прости меня, Павел, но я знаю, каким влиянием ты пользовался в тайных обществах. Поэтому кровь — на тебе. И на тебе же кровь императора, которому я давал присягу...

Павел только презрительно посмотрел на младшего брата.

— Ваше Императорское Величество, — обратился Владимир Пестель к Михаилу. — Я считаю, что должен выйти в отставку. Понимаю, что в этот час отставка напоминает предательство, поэтому прошу отставки лишь с должности начальника вашего конвоя. Готов встать в строй, как простой офицер. Или же — как нижний чин.

Михаил Павлович подошёл к Пестелю, замершему по стойке смирно. Крепко его обнял и прижал к груди:

— Владимир Иванович, я даже не буду слушать ту чушь, которую вы сейчас несли. Вы были и есть командир моего конвоя. Более того. Уж коль скоро я принял бразды правления, то имею право производить в генеральский чин. Отныне, полковник Пестель, вы — генерал-майор. Я назначаю вас командиром всей гвардии, которая сейчас наличествует и которая, безусловно, ещё будет. Все формальности — грамоты и прочее, — потом. Но, думаю, что моё слово чего-то стоит и без бумаг. Теперь о Павле Ивановиче...

Михаил Павлович обвёл взглядом присутствующих и остановился на арестанте:

— Господин Пестель, вы — государственный преступник. Но! Судить вас здесь и сейчас я не могу. Нужно проводить долгое расследование. Мне этим заниматься некогда, а суда у нас здесь нет. Безусловно, суд признал бы вас виновным с лишением дворянства, чинов и наград. Но, собственно говоря, дворянства вы сами себя лишили. Ордена вы заслужили честно — своими ранами на службе Отечеству. Не я их вам давал, не мне и снимать. А вот звание полковника... Если вы — враг царю, то нельзя носить звание, которое царь же вам и присвоил. Простите, но не дело — вам ходить в эполетах. Снимите эполеты, бывший полковник!

Павел Пестель трясущимися руками стал снимать эполеты, ломая ногти. Золотое шитьё и бахрома плохо поддавались. Из сострадания поручик Боков подал ему нож для разрезания бумаг.

Вначале на паркет упали эполеты с шинели. Потом Павел Иванович снял шинель и стал отпарывать эполеты на мундире. Из глаз текли слёзы. Наверное, ему было бы легче, если бы он стоял перед расстрельной командой...

Когда Пестель сбросил на пол последний знак полковничьего звания, Михаил Павлович тихо сказал:

— А вот теперь, мещанин Пестель, уходите.

Губернатор и находившиеся в кабинете офицеры заволновались, но одним мановением руки император установил тишину:

— Пусть уходит. Казнить мы его не будем. Держать на гауптвахте — бессмысленно. Возможно, господа, мы ещё встретимся с ним в бою. Идите.

Бывший полковник, бывший командир пехотного полка, кавалер российских и иностранных наград в одночасье превратился в сгорбленный манекен. И, не глядя ни на кого, шаркая подошвами офицерских сапог, он вышел.

ГЛАВА ПЯТАЯ

LA POLOGNE ЕТ LE CAUCASE, СЕ SONT LES DEUX

CHAUT — HERES DE LA RUSS1E[1]

Январь 1826 года. Варшава. Царство Польское

В одном из самых красивых домов (точнее, дворцов) Варшавы, выходящих окнами прямо на Замковую площадь, в эту ночь не спали. Генерал-майор русской армии, князь Иосиф Зайончек принимал в кабинете нетитулованного прапорщика. Но этот офицер привёз известие, которое дорогого стоило. Хотя, если непосвящённый человек вскроет конверт, он обнаружит там только несколько строк: «Мы приступили. Дело за вами». Можно, разумеется, трактовать эти строки как призыв к государственному перевороту, а можно решить, что один сосед сообщает другому об охоте.

Магнат, получая пакет от армейского прапорщика, подумал вначале: а не хотят ли его унизить? Но по здравом размышлении решил, что не похоже. Фамилия офицера была Муравьёв-Апостол. Старший брат этого юноши был на сегодняшний день главнокомандующим мятежных войск в Малороссии. У генералиссимуса Тадеуша Костюшко, когда тот начинал восстание, войск было ещё меньше. Что же подвигло подполковника отправить именно брата? Степень важности, из-за которой послание можно доверить только очень надёжному человеку? Уровень представительности, по которой младший представлял всю фамилию? Или же простое желание старшего брата сохранить жизнь младшего в случае неудачи?

Усталый до немоты молодой офицер не задумывался о таких тонкостях. Он за день проскакал расстояние от Василькова до Варшавы. Пока князь читал послание, Ипполит успел задремать. Всего лишь на несколько минут. Так бывает, что смертельно уставшему человеку хватает всего лишь мгновений сна. Но этого времени хватило, чтобы увидеть во сне нечто страшное...

Серые солдатские шинели и фуражные шапки, подвязанные для тепла платками. Без дороги, по заснеженной степи бредёт Черниговский полк — единственный, кто выступил под знаменем свободы. Мешает ковыль, торчащий из снежной корки. Ноги солдат, сбитые многодневным маршем, кровоточат. Лошадей не осталось ни одной. Даже старший брат, возглавивший полк, идёт пешком. Впереди егеря, кавалерия и пушки. Метель мешает идти в атаку. Но страшней метели в лицо бьёт картечь. Рядом упал убитый капитан Щепило. Осколок ударил в голову брата, Сергея. Кажется, брат жив, но тяжело ранен. Нужно сделать перевязку. Ипполит рвёт на полосы какие-то тряпки, но их не хватает. Кровь хлещет фонтаном. Капитан Кузьмин пытается руководить боем, но в суматохе его не слушают. Солдаты отступают, а потом — просто бегут, преследуемые залпами из пушек. А вслед за ними уже спешит кавалерия. «Это конец», — подумал сквозь сон Ипполит, сжимая в руках тяжёлый пистолет. К нему подскакал офицер-кавалерист. Кажется, кто-то знакомый. Вот только узнать во сне не смог. Ипполит выстрелил в него и попал. Но гусар не умер, а стал отбирать у прапорщика оружие, пытаясь взять его в плен. «Но я не хочу и не буду сдаваться», — закричал Ипполит шёпотом и поднёс к губам ствол разряженного пистолета. Ствол был мертвенно-холодным, а не горячим. И почему-то он всё-таки выстрелил...

— Простите, князь, задремал, — подавляя зевоту, виновато потёр глаза прапорщик.

— Ничего страшного, юноша, — улыбнулся Зайончек. — Предлагаю вам поесть и выспаться.

— Простите ещё раз, Ваше сиятельство. И времени на сон нет, да и спать теперь боюсь, — дёрнул плечом Муравьёв-Апостол, вспоминая весь кошмар.

— Приснилось что-то нехорошее? — с пониманием кивнул князь.

— Ещё бы, — вздохнул прапорщик. — Приснилось, что застрелился.

— Странно, — удивился собеседник. — Насколько я знаю да и из своего опыта могу сказать, — во сне невозможно умереть. Если только это не «де жа вю», как говорят французы.

— А что сие значит?

— А это значит, сударь, что вы видели те события, которые могли бы с вами произойти. Помните, как говорил Гераклит: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку»? Тем не менее в эту реку мы входим. Но можно войти в одном месте, а можно и в другом. Возможно, вы видели то, что могло бы произойти с вами.

— Или же может произойти...

— Нет-нет. Сны не предсказывают будущее, как ни старался это внушить Мартын Задека. А его сонники годны только для провинциальных барышень. И то как лекарство от скуки. Сон — продукт работы человеческого мозга. А мозг, как вам известно, во сне отдыхает. Предсказание будущего — это слишком серьёзная работа, чтобы делать её на отдыхе.

— Да вы философ, князь, — восхитился прапорщик.

— Увы, мой юный друг. Сейчас мы с вами — два заговорщика.

— А я ещё и изменник России, — печально констатировал Ипполит.

От бдительного ока князя не ускользнула грусть, прозвучавшая в голосе юноши:

— Следует ли считать, что вы не разделяете точку зрения вашего брата, а также его друга и соратника Бестужева-Рюмина?

— Что касается самого выступления против деспотии, то я всецело на стороне брата и его товарищей.

— Но вы не разделяете мнения подполковника Муравьёва-Апостола касательно права царства Польского на самоопределение? — настаивал князь. — Почему?

— Я считаю, что Россия должна быть единой. Но это моё частное мнение. Я подчиняюсь решению брата и как младший родственник, и как его подчинённый.

— Знаете, пан прапорщик, — задумчиво протянул Зайончек, — давайте-ка мы вопросы политики отложим на потом. А пока — приглашаю вас отужинать со мной. Или уже позавтракать. Неважно.

Князь Зайончек колокольчиком вызвал слугу. Сказал что-то по-польски. Потом вновь обратился к гостю:

— Простите, господин Муравьёв-Апостол, но мне нужно отдать ряд срочных распоряжений. А пока Збигнев проводит вас в комнату, где можно умыться и привести себя в порядок. Встретимся в обеденном зале.

Збигнев, взяв свечу, повёл прапорщика в гостевую комнату. Там уже ждали лохань с горячей водой и свежее нательное бельё. Слуга помог Ипполиту снять промокший от пота и снега мундир.

— Проше пана офицера снять мундир. Его немедленно приведут в порядок, — сказал слуга на хорошем русском языке. — Возьмите пока охотничий костюм его светлости. Не беспокойтесь, к вашему отъезду всё будет готово.

— Откуда вы так хорошо знаете русский язык? — спросил прапорщик удивлённо.

— Я десять лет пробыл в России, — коротко ответил слуга. Потом уточнил: — В плену.

После сладостных мгновений, проведённых в горячей воде, вылезать из лохани не хотелось. Но пришлось. Тем более что вода всё равно стала остывать. Эх, сейчас бы в простую деревенскую баньку! Пусть даже и по-чёрному. Збигнев помог офицеру обтереться полотенцем и одеться. А потом так же молча повёл его вперёд.

Обеденный зал выглядел, как и положено быть залу магната. Длинный тяжёлый стол и массивные старинные стулья, помнившие, наверное, короля Владислава Вазу. А уж если не Владислава, то уж точно Яна Собеского. В огромном камине горели дрова. Огонь очага и свечи в многочисленных канделябрах освещали портреты предков и разнообразнейшее оружие, висящее на стенах. А яства на столе между тем выглядели даже скромнее, нежели яства какого-нибудь мелкопоместного шляхтича. Молочный поросёнок, солёные огурцы, пироги да бигус. Вот и всё. Правда, скудость стола компенсировал огромный выбор горячительного — от местного пива и медовухи до французского коньяка и испанского бренди.

— Простите за скромный стол, — извинился вышедший к гостю князь. — В последнее время в Варшаве такая мода — ставить на стол только польские закуски. А мой повар — француз — наотрез отказывается изучать народную кухню. Посему — эту каналью пришлось рассчитать, и вместо повара сейчас мой же денщик. Вам ещё повезло. Первое время он готовил только яичницу. А так, уже умеет печь пироги. Обещался к следующей неделе сготовить клёцки «по-гуральски». Впрочем, давайте есть.

Тем не менее денщик у генерала оказался настоящим кудесником. Поросёнок был нафарширован гречкой, сдобрен специями и зажарен до румяной хрустящей корочки. А пироги с курицей, сливами и яблоками просто таяли во рту. Правда, бигус, по мнению Ипполита, можно было бы сделать не таким жирным. Ну, так у каждого свой вкус. Малороссы, да и русские солдаты, просто с ума сходили от сырого свиного сала, которое прапорщик терпеть не мог.

В молчании гость и хозяин уничтожили почти всего поросёнка. Неслышные, как привидения, слуги подливали господам напитки и меняли тарелки. Муравьёву-Апостолу более всего понравилась медовуха. Чувствовалось, что варили её с какими-то травами, из которых знакомым показалась только мята. А, в отличие от вин и коньяков, медовуха не очень шибала в голову. Если, разумеется, ею не увлекаться, иначе легко можно оказаться на полу. И хотя собак в обеденном зале не наблюдалось, как это бывало у предков князя, но падать не хотелось. Гость первым «сложил оружие», чем вызвал удивление во взоре хозяина: мол, разучилась молодёжь есть.

Но всё же настало время насытиться и князю. Вытирая губы белоснежной салфеткой, Иосиф Зайончек вернулся к оставленному по случаю обеда вопросу:

— Пан прапорщик, насколько я понял, вы считаете, что Россия должна быть единой. Но, заметьте, есть разница между Россией и Российской империей. И странно видеть человека, который борется за свободу своей страны, но отказывает другим народам в праве на подобную свободу.

— Ваша светлость, в новой России все нации и народы будут считаться одним народом, русским.

— Вот как? — деланно удивился князь. — Но скажите-ка, мой друг, а вы и ваши соратники спросили все эти нации и народы? А хотят они стать русскими? Сколько лет длится война на Кавказе? Я служил там в одна тысяча тринадцатом году. Да-да, пан прапорщик. Прошло уже двенадцать, нет — даже тринадцать лет, а конца этой войны не видно. Не думаю, что тамошние татары и черкесы хотят стать русскими. Да что татары! Поляки и русские произошли от одного корня. Но захочу ли я, потомок рода Зайончковских, стать русским? Нет и нет. Кстати, Вам знакомо слово «шовинизм» или, как говорят французы — chauvinisme?

Вместо ответа Ипполит отрицательно мотнул головой, а князь продолжил:

— Так вот, во время нашего похода на Москву... Кстати, вы знаете, что я участвовал в Бородинском сражении? Нет? Только находился на другой стороне, в корпусе генерала Понятовского... Однажды мне довелось познакомиться с неким Николя Шовини. Он всегда орал о том, что самые лучшие люди в мире — это французы. А все остальные — так, пыль под копытами их коней. Французские солдаты его слушали с упоением. Ну, а другие нации, их ведь в походе было немало, иногда и колачивали. Так вот, в желании сделать всех русскими мне чудится тон того самого Chauvini.

— Что вы, князь, — опешил от подобного обвинения прапорщик. — Ни у меня, ни у моих друзей и в мыслях не было думать, что русская нация — самая лучшая.

— Но всё же вы гордитесь тем, что вы русский? Это прекрасно. Я горжусь тем, что я поляк. Моя любовница Тереза ужасно гордилась тем, что она венгерка. Даже цыгане, которые трясут лохмотьями на базарах и воруют куриц, гордятся своим происхождением. Но всё-таки: оставьте каждой нации право жить так, как она этого хочет.

— А как же «Общество объединённых славян»?

— Утопия пана Люблинского? Слышал-слышал.

— Ну почему же утопия? .

— Как вы себе представляете, чтобы Россия, Польша, Сербия, Далмация и Кроатия сосуществовали вместе, в рамках единого государства, пусть даже и федеративного? Для этого нужно вновь перекраивать Европу. Да и Азию заодно. Да, у господина Люблинского нелады с географией и историей. Он причислил к славянским странам Венгрию с Трансильванией и Молдавию.

Муравьёв-Апостол задумался. Пожалуй, князь был прав. И почему же ему раньше не пришли в голову подобные мысли? А может, старик прав и в его душе тоже сидит какой-нибудь Николя Шовини?

— Полноте, мой друг, — успокоил его князь. — Человеку свойственно менять и себя, и свои убеждения. Вот, перед вами — живой пример. Служил под знамёнами Костюшко и под флагом Бонапарта. А потом принял от русского императора чин генерал-майора. Не странные ли метаморфозы?

— Возможно. Но не мне судить вас.

— Почему же? Вы русский офицер. Лицо, приближённое к руководству. И если у вас и у нас всё получится, то мы, будь на то воля Всевышнего, ещё побеседуем. Кто знает, не пришлют ли вас опять в Польшу с какой-нибудь миссией. Из вас получился бы неплохой дипломат. Так вот, мне не хотелось бы, чтобы будущий посланник считал князя Зайончека... ну, скажем так, легкомысленным человеком. Я сражался с Россией за свободу Польши. Да. Принял от императора Александра чин генерал-майора русской армии потому, что верил, что царь даст нам свободу. И хотя я не считаю, что должен перед вами отчитываться, — несколько надменно заявил генерал, — но могу напомнить, что после создания в 1815 году польских корпусов звания генералов приняли и другие магнаты.

— Я помню, — просто ответил Ипполит.

Он не столько помнил (в девять лет такими подробностями не интересуются!), сколько знал, что после дарования Польше Конституции, сейма, собственных министерств была создана и армия. Бывшие генералы Наполеона получали высокие чины. Хлопницкий стал генерал-лейтенантом, Дверницкий и Скржинецкий — генерал-майорами. Польская армия, насчитывающая в своём составе более семидесяти тысяч штыков и сабель, способна в короткий срок снести Волынский и Литовский полки, находившиеся в подчинении наместника императора Константина Павловича. Из русских офицеров никто тогда не мог понять — а зачем это нужно?

— Я посчитал, что на этом месте принесу гораздо больше пользы, нежели в Америке, куда скрылся мой друг Костюшко, — продолжал рассуждать князь. — Но, увы, свободы оказалось мало.

— Простите, а разве Польше не хватало свободы? У вас сейм, правительство, свои законы. Разве этого мало?

— Добавьте сюда ещё русского наместника, великого князя Константина, и графа Новосельцева, которые правят Польшей, пся крев, как своим имением. А русская армия, которая стоит в Варшаве? Ну, пусть не армия, но всё же... И потом — разве свободы может быть много?

— Простите, князь. Просто я подумал о тех русских людях, которые служат в Польше.

— Об оккупантах? — уточнил князь.

— Для меня они — русские солдаты. Мои братья, которые стали разменной картой у царей и королей. Не вам говорить, что русских солдат набирают из крепостных крестьян. У них нет права выбора.

— А офицеры? Вы уверены, что они мыслят так же, как братья Муравьёвы-Апостолы или как пан генерал Трубецкой?

— Офицеры, как вы знаете, не выбирают места службы. Нам приказывают — мы подчиняемся. Мне будет жаль, если погибнут умные и хорошие люди. И знаете, князь, возможно, там есть и такие, которые мыслят так же, как мы. И вот ещё. Если погибнете вы или я — мы будем знать, за что мы погибли. Когда я давал присягу императору, то тоже знал, за что погибну. А за что погибнут они?

Князь Зайончек задумался. Потом, внимательно глядя в глаза Ипполиту, он неспешно проговорил:

— Юноша, вы уже заранее считаете себя виновным в гибели солдат? Рановато. Вначале всё будет законопристойно. Сейм, выборы правительства. Воевать с русским корпусом нам не с руки. Лучше, если удастся решить дело миром.

— Ваша светлость, вы сказали, что воевали против нас. А потом упомянули, что служили на Кавказе. Как это понимать?

— О, — совершенно по-русски всплеснул руками Зайончек. — Всё очень просто. Я и большая часть моего полка попали в плен. Нас отправили на Север, в Архангельск. Помнится, там было очень холодно. Но это не самое страшное. Главное — там было ужасно скучно. Солдаты ещё чем-то занимались — строили дороги, ремонтировали местный порт, построенный ещё при императоре Петре. А нам, офицерам, там просто было нечего делать. От скуки спасались картами и водкой. А потом польским офицерам предложили ехать на Кавказ, воевать с горцами. Вначале мы хотели отказаться, а потом решили: почему нет? Нам сохраняли звания, нас никто не заставлял сражаться с императором, на верность которого мы присягали. А горцы — это те же татары, с которыми у Польши старые счёты. Воевал, видимо, неплохо, потому что вскоре возглавил дивизию, а в 1815 году был пожалован званием генерал-майора. А потом мне предложили вернуться в Польшу. Десять лет я ждал этого момента. Польша должна быть свободной. И она ею станет!

* * *

1204 год от эры хиджра. Тебриз. Персия

...Этой зимой Аббас-Мирза, наследник великого Фетх-Алишаха и главнокомандующий армией решил остаться в Тебризе. Гарем был недоволен. Ночью, во время бурных ласк, то одна, то другая жена настойчиво пытались убедить своего мужа и господина в том, что лучше перебраться туда, где теплее, — в Исфахан, например. А ещё лучше — в столицу, в Тегеран. Однако повелитель только снисходительно улыбался, не говоря ни да, ни нет. Что на него накатило, не знала даже самая молодая и любимая наложница. Красавицы пытались узнать причину у старшего евнуха, но тот терялся в догадках. Слуги, с которыми евнуху удавалось пообщаться, пожимали плечами. Не помогали ни деньги, ни угрозы. Не подействовало даже обещание (да простит Аллах!) показать кого-нибудь из жён. Стражники гарема казались воплощением Рустама и Сиявуша, спешивших уйти в очередной поход. Впрочем, одно было ясно. Готовилась война. Иначе зачем ставить дополнительные пушки на бывшей мечети Алишаха, превращённой в главную цитадель? Только с кем? Может быть, с Оттоманской империей? А может, с Россией, которая забрала себе исконные земли древнего Персидского царства?

Евнух, который когда-то считал себя мегрелом, был в раннем детстве захвачен турками. Янычара из него делать не стали, а оскопили и продали персам. Но всё же он ещё не забыл язык. Если будет война с русскими, то гарем пополнится и пылкими армянками, и знойными азербайджанками, и юными грузинками. Конечно, можно будет вспомнить родной язык. Но главная забота — о другом. Большое количество женщин приведёт к неизбежным ссорам. Потребуется дополнительное количество слуг, новые помещения. А где, спрашивается, взять умелых евнухов, которые будут ублажать жён в отсутствие мужа? Иначе женщины могут пойти на самое страшное — начнут баловаться друг с другом... Лет тридцать назад наместник провинции (дядюшка Аббаса-Мирзы), прежний хозяин евнуха, узнав о «проделках» своего гарема, приказал казнить всех. Женщин (не только жён и наложниц, но и служанок) пришлось закатывать в кошмы и топить. Евнухов, не уследивших за гаремом, долго варили в масле. Его спас юный возраст и нежный зад... Теперь уже и годы не те, а на задницу не позарится даже нищий федай. Так что евнуху приходилось думать о будущем...

А в это время его владыка принимал в своём летнем дворце двух европейцев. Серые сюртуки, как ни ладно они были скроены, не могли скрыть, что гостям более привычны мундиры красного цвета. Гости были разные по возрасту, росту и весу. Но в чём-то они были неуловимо схожи. Возможно, некой надменностью и высокомерием...

Толмач был не нужен: Аббас-Мирза прекрасно говорил на английском. А гости, хоть и с трудом, понимали фарси.

— Итак, вы утверждаете, уважаемый мистер Харрингтон, что наша армия не готова? — с вельможной ленью спросил хозяин.

— Я не говорил, что армия не готова. Она не достаточно готова, — выделил нужное слово интонацией англичанин помоложе.

— А ваше мнение, уважаемый Якобс? — обратился наместник ко второму.

— Если вас интересует моё мнение, — более осторожно, нежели его молодой коллега, ответил тот, — нам требуется полгода. Возможно — год. Главная проблема в том, что ваши сардары не умеют правильно стрелять. Мыс большим трудом научили их строиться в шеренги. Мы научили их тактике рассыпного строя. Но когда дело доходит до стрельбы трёх шеренг, передняя упорно не желает становиться на колено. В результате вторая и третья стреляют кучно, без прицеливания. Стрелки мешают друг другу. Вы представляете, как важно пехоте иметь правильный строй?

— Я знаю, — коротко ответил Аббас-Мирзу.

Он действительно слишком хорошо понимал необходимость воинской дисциплины. Пятнадцать лет назад, во время боя на реке Араке, он командовал одним из отрядов. Русская армия Котляревского разгромила в пух и прах более многочисленные, но недисциплинированные войска, которыми командовал его старший брат. Храбрая и отчаянная кавалерия напоролась на сталь штыков русского каре. А потом второй брат не сумел удержать Ленкорань от войск того же генерала.

Гибель братьев приблизила Аббаса-Мирзу к трону, но заставила задуматься о необходимости дисциплины. А позорный Гюлистанский мир, из-за которого Персия потеряла весь север, заставил его уважать и ненавидеть русских. В армии отца находился почти трёхтысячный отряд русских под воительством Самсон-хана, беглого русского вахмистра, которому было присвоено звание сартип-эввель — генерала. Это были лучшие гвардейцы шаха — бехадыраны. Терять бывшим дезертирам, раскольникам и государственным преступникам было нечего. На родине ничего хорошего их не ждало. Правда, смертная казнь в Российской империи была отменена ещё при матушке-Екатерине, однако как бывших солдат их можно было наказать шпицрутенами. Как показывала практика — даже самый сильный человек выдерживал не более трёх тысяч ударов...

Армия Самсон-хана была расквартирована в самом трудном и опасном месте — в провинции Хой, где сходились два опасных в военном отношении направления: русское и турецкое. И хотя Аббас-Мирза был главнокомандующим, но бехадыраны подчинялись только самому Самсону и шаху. И будь у Аббаса-Мирзы хотя бы десять-пятнадцать (а лучше двадцать!) тысяч таких солдат, то Ермолов вместе со всем корпусом был бы не страшен.

Однако в случае войны гвардейцы будут в неё втянуты. Особенно те, кто стоит на границе. Но всё же ждать ещё год не хотелось.

— Ваше Высочество, — как бы между прочим сказал Якобс. — Нам действительно нужен минимум год, чтобы сделать ваши войска по-настоящему регулярной армией. Однако, — сделал он многозначительную паузу, — в свете последних новостей сроки можно сократить.

— И что за новости? — насторожился Аббас-Мирза.

— Вам известно о декабрьских событиях в русской столице?

— Ходят разные слухи, — задумчиво произнёс наместник. — Но (выделил он) — только слухи. Вы и я знаем им цену. Я не получал сведений из Петербурга с декабря прошлого года. Говорят, там был мятеж против нового царя. Но не известно, чем он закончился. Вероятно, как всегда это было в России, либо мятежников поймали и повесили, либо возвели на трон того, кто более приятен армии.

— На сей раз всё по-другому. После смерти Александра должен был править Константин. Но он отрёкся. Новый император Николай убит.

— Однако у императора Павла оставались ещё сыновья, — показал свою осведомлённость наместник.

— Императором провозглашён Михаил. Но он в Москве. В Петербурге власть принадлежит Временному правительству.

— Временному правительству... От кого или от чего? От какого времени? — не понял Аббас-Мирза.

— Временному — это означает, что власть захватила горстка офицеров, которые управляют страной до выборов общенародного правительства.

— Народ будет выбирать правителя? — ужаснулся персидский принц.

— И даже не одного правителя, а нескольких. Одни будут править, а другие — следить за тем, как они правят.

— Могу себе представить, что будет с такой страной, — покачал головой Аббас-Мирза. — В одной древней поэме говорится о том, что некий принц решил отдать власть народу. Выстроил город, где все должны жить счастливо. А что было дальше, господа?

— Кажется, на город напали враги и всех уничтожили, — неуверенно сказал Харрингтон. Англичанин не читал «Шахнаме» великого Фирдоуси. Но догадаться о последствиях было несложно.

— Значит, в России началась гражданская война, — пришёл к выводу мудрый Аббас-Мирза. — Но корпус Ермолова достаточно силён. Он насчитывает пятьдесят тысяч человек регулярной пехоты и сорок тысяч казаков.

— Кавказский корпус сейчас не настолько силён. Полки Ермолова разбросаны по всему Закавказью. Наш посол в Петербурге ещё прошлым летом получил известие, что генерал обратился с письмом к императору Александру и министру иностранных дел Нессельроде. Ермолов просил прислать подкрепление — несколько казачьих полков и пехотную дивизию. Подкрепление должно было прибыть нынешним летом.

— Новости прекрасные, — не скрыл своей радости персидский военачальник. — Вероятно, в суматохе гражданской войны подкрепления генерал не получит. Значит, если мы начнём, то...

— Не забывайте, Ваше Высочество, что если вы начнёте, то за спиной у русского корпуса остаётся непокорённый Кавказ.

— Я помню, — кратко сказал наместник.

Англичане уже успели неплохо изучить Аббас-Мирзу. Если он стал говорить коротко — значит, уже что-то замышляет. Летом прошлого года мятежный шейх Бек-Булат поднял восстание. Горцы овладели постом Амараджиюрт, пытались взять крепости Герзель и Грозную. Восстание ещё продолжалось... И не исключено, что оружие для восставших поступало из Ирана. Кроме того, им был хорошо известен муштенда провинций Тебриз и Хой Мирзы-Мехты, за которым шли сотни мулл и десятки тысяч мусульман. Мечтой муштенды было отбросить русских не только из Закавказья, а загнать их за Кавказ. А потом преследовать, преследовать и преследовать до тех пор, пока вся Русская империя не встанет под зелёное знамя ислама. Покончив с русскими, можно будет приняться за франков и дойти до Британских островов.

Но далёкие планы туземного владыки интересовали англичан мало. Британская империя — самая великая! А пока персы и дикие горцы могут прекрасно послужить в борьбе против соперника в Азии и на Кавказе... Потом, когда русских удастся вытеснить с Кавказа, нужно думать, как обуздать дикарей. Лучше всего найти для них нового врага. Тем более что эти смешные персидские царьки всерьёз мечтают возродить древний Иран. Можно напомнить, что и Дербент был основан царём Ирана Иездигердом. Но захотят ли воинственные горцы отдавать свои города?

Кавказ. Месяц спустя

В доме уважаемого аксакала аула Алерой Хаджи-Магомеда собрались старейшины. Они неспешно вешали на деревянные колышки в стенах оружие и бурки и рассаживались вокруг длинного стола. Однако хозяин выставил из угощения только камгены с водой и чурек. Не от жадности, нет. Если кто очень проголодался — для утоления голода хватит. Главное, за чем собрались уважаемые люди, — послушать послание, привезённое одноглазым Ахмедом из далёкой Персии. Жителей аула, способных прочесть арабскую вязь, становилось всё меньше и меньше. А когда к главному врагу русских Бей-Булату ушёл младший сын Хаджи-Магомета, то грамотных не стало совсем. Правда, после того, как Ермолов разгромил повстанцев у Грозной, Бей-Булату удалось уйти. А младший сын старика занял место рядом с предками. Иншалла!

Ахмед был не простым человеком. Когда-то его звали иначе. Как именно, он уже и сам забыл. Но в юности он хотел стать муллой. Учился в медресе. У него были три старших брата, которые любили его и помогали во всём. Братья считали, что младший, который толковал Коран как настоящий кади, будет не простым муэдзином, а улемом. А может, если будет на то воля Аллаха, то и имамом. Но однажды братья вместе с друзьями-джигитами отправились в набег за Терек, отбивать табуны у русских. Но вместо добычи домой вернулись их кони, навьюченные трупами. Джигиты попали в засаду. И хотя они храбро сражались, силы были неравны. Казаки, перестреляв и перерубив весь отряд, оставили в живых только одного — старшего брата. Брату отрубили правую руку, а обрубок прижгли огнём. Он отвёз домой страшный груз, а потом, взяв кинжал в левую руку, ушёл мстить русским. Когда Ахмед узнал, что брат был убит, так и не успев отомстить, а его тело русские солдаты бросили в зловонную яму, он покинул медресе. Вскоре юноша стал мюридом Гамзат-Бека, правой руки имама, который поклялся, что выбьет русских с Кавказа. Тело Ахмеда покрывали множество шрамов от казачьих сабель. В груди засел осколок картечи, который мешал дышать. Солдатский штык выколол глаз. А если из тела выковырять все пули, то можно стрелять целый день. Но пока жив, он будет убивать русских!

Ахмед держал в руках письмо. Оно было хрупким от грязи и сальным от тела. В одном месте зияла дыра от пули. Провезти послание из Персии через Азербайджан, переполненный русскими войсками, было нелегко. Но он сумел. Мюрид Гамзат-Бека верил, что весь его народ возьмёт в руки кинжалы и ружья, а если ружья для кого-то не хватит, то пригодится и прадедовский лук.

— Во имя Аллаха всемилостивого и милосердного, — читал Ахмед, — к вам обращаются братья по вере из Персии. Мы объявляем джихад неверным. И если вы — мужчины, то присоединитесь к нам. Вместе мы выбросим русских в море и отбросим их за Кавказский хребет. Над трупами наших врагов мы обнимем друг друга. Но если среди вас нет мужчин, то очень скоро ваши жёны будут ходить с открытыми лицами, дочери — с голыми ногами, а сами вы будете пасти свиней. Помните, что погибшие на правой войне попадают в рай. Ля илам, иль илам!

В сакле настала тишина. Аксакалы сидели и думали. С одной стороны — русских резать надо. С другой — уж слишком дорогой кровью даётся война с неверными. Просеки, вырубленные по приказу Ермолова, мешали джигитам свободно нападать на русские обозы. Форпосты и крепости подходили прямо к аулам. А сколько селений, выказавших неповиновение, было выжжено, а их жители сосланы на равнины, под надзор солдат и казаков? Все ждали слов Хаджи-Магомета. И он их сказал:

— Когда-то я слышал рассказ об одном оружейном мастере Ахмеде Абу-Бакаре из селения Кубани. Его сабли были лучшими на всём Кавказе. Даже в Дамаске таких не делали. На все свои клинки мастер наносил надпись: «Будь к мщенью скор, а к обиде медлен!» Однажды, когда враги убили родных и друзей Абу-Бакара, ему пришлось бежать. Он долго скрывался, был абреком, погонщиком скота и мечтал об одном — отомстить за близких. Через много лет он сумел вернуться в Кубани. Проходя через рынок, услышал крики зазывалы: «Покупайте сабли Абу-Бакара! » Мастер удивился. Он уже давно не ковал сабель. И ему никогда не было нужды торговать ими на рынке. Желающие купить его сабли приезжали из Дербента, Хачмаса и даже из Багдада. Мастер подошёл ближе и увидел, что сабли выкованы не из стали, а из железа. Их украшала арабская надпись. Но нанёсший эту надпись плохо знал арабское письмо, поэтому читалось как «Будь к обиде скор, а к мщению медлен!»

Мастер выхватил из ножен свою саблю и перерубил фальшивый клинок вместе с ножнами. Потом он узнал у перепуганного зазывалы имя обманщика-кузнеца. Сходил и убил его. А потом сбежались родственники и соседи и убили самого Абу-Бакара. Он так и не успел отомстить за своих близких, потому что гнев затуманил его мозг. Слишком поспешная месть — это плохо. Но запоздалая месть — ещё хуже. Если персы начнут войну против неверных, то армия Ермолова будет занята. И здесь останется только горстка солдат, а также верные русским ингуши и осетины. Наш аул должен выступить... Но как быть с другими?

— Я объехал десяток селений, — сказал Ахмед. — Все мужчины готовы взять в руки оружие. Через месяц вся Ичкерия и Северный Дагестан загорятся праведным огнём джихада. И от этого огня у русских будет гореть земля под ногами.

— Да будет так, — решили и все прочие старейшины. — Иншалла!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

КОЗАКИ И ПЛАСТУНЫ

Зима-весна 1826 года. Малороссия

От Василькова мятежные полки прошли к Белой Церкви. Странно, но командование 2-й армии даже не пыталось остановить бунтовщиков. Возможно, командующий армией Вигденштейн решил, что они будут атаковать Житомир или идти к Киеву.

Генерал мыслил правильно. Такие идеи действительно были. На атаке Житомира настаивал Бестужев-Рюмин. А полковник Муравьёв всерьёз хотел брать Киев силами одного гусарского полка. Однако, по здравом размышлении, подполковник Муравьёв-Апостол, ставший главным воинским начальником (несмотря на более высокий чин гусара Муравьёва), сумел убедить своих товарищей этого не делать. Идти на Житомир, являющийся основной базой корпуса и защищённый артиллерией, было нелепо. Проще было захватить Киев. Гарнизонный полк и части внутренней стражи — не соперники для восставших, располагавших силами пехотной и кавалерийской дивизий. Однако тут возникал вопрос: хорошо, захватили, а что с ним потом делать? Поэтому было решено — идти между Житомиром и Киевом, не ввязываясь в крупные схватки. Выйти на Коростень, а там — на Могилёв, который станет местом встречи всех членов Южного общества. Определённый риск, безусловно, был. Всё же Могилёв являлся ставкой командования 1-й армии и центром округа военных поселенцев.

Всё получилось удачно. Восставшие без боя дошли до Могилёва. Город охранял лишь батальон пехотинцев, который толком и не понял — а что за народ явился? Вроде бы, свои. Пока разбирались, все наиболее важные здания оказались под контролем восставших, а командующий армией — генерал Остен-Сакен — под домашним арестом.

Могилёв стал центром восстания. Туда съезжались все, кто получил известие от Сергея Ивановича Муравьёва-Апостола. Кому-то удавалось привести с собой людей. К сожалению, откликнулись не все. Начальник штаба 2-й армии Киселёв, втайне сочувствовавший восставшим, отказался возглавить их войска. Но, к счастью, из Киева прискакал Сергей Григорьевич Волконский. Один, без своей бригады. Но с прибытием генерал-майора подполковник Муравьёв-Апостол вздохнул с облегчением. Да и в ряды солдат и молодых офицеров присутствие героя войны 1812 года, портрет которого, как всем известно, украшал Георгиевский зал Зимнего дворца, внесло изрядное воодушевление.

Волконский попытался устраниться от командования объединёнными силами, но не смог. Других генералов поблизости просто не нашлось...

В первый же вечер генерал провёл совещание со старшими офицерами — от капитана и выше. Хотя, что там совещаться? Общее командование взял на себя Волконский. Командование пехотой оставлено за подполковником Муравьёвым-Апостолом. Кавалерия — за Муравьёвым. Назначать командиров батальонов и эскадронов они будут сами. Общая диспозиция была ясна — идти на Санкт-Петербург. Ну, а уж если не удастся — пробиваться в Новгородскую губернию и поднимать военных поселян. Тем более что новгородский губернатор сам входил когда-то в одну из организаций. То ли в «Союз благоденствия», то ли ещё куда-то. Правда, с тех пор остепенился... Единственное, что было не совсем ясно, — как быть с провиантом? Брать его у пейзан за просто так, сообразно законам военного времени, или платить за это деньги? Потом всё-таки решили: отбирать провизию неприлично, не поляки или французы, а свои, родные. Так что придётся платить, пока не закончатся имеющиеся деньги.

— Вам, господин Еланин, придётся возглавить наших партизан, — неожиданно обратился генерал Волконский к командиру роты Вятского полка. — Или, если угодно, ополченцев. В войну восемьсот двенадцатого года сотнями ополченцев подполковники командовали. А у вас — целая дружина. Считайте, что заняли полковничью должность.

— Простите, Ваше Высокопревосходительство, каких ополченцев? — удивился капитан. — Тех самых, что со всей Малороссии к нам сбежались? Они считают нашего Сергея Ивановича потомком последнего гетмана. Кажется, так оно и есть?

Отозвался отставной подполковник Матвей Муравьёв-Апостол:

— Ну, не совсем так. Мы — дальние родственники Даниила Апостола. Но Муравьёвых много...

— Нуда, — хмыкнул Муравьёв-гусар. — И все родственники, хоть и дальние. Все от Адама и Евы происходим.

— Так вот, — продолжал Матвей Иванович. — При императрице Екатерине нашему прадеду пожаловали добавку к фамилии — Апостол. Это как с Пушкиными. Есть Василий Львович и Александр Сергеевич. Эти просто — Пушкины. А есть Мусины-Пушкины, Брюсы-Пушкины, Бобрищевы-Пушкины.

— Да-да, — радостно подхватил Муравьёв. — А есть ещё «бывшие Пушкины» — фальшивомонетчики. Один из них, эдакий parvenu, немало крови нашему пииту попортил. Из-за него Александр Сергеевич рукопись в карты проиграл...

Артамон Захарович уже открыл было рот, чтобы рассказать, какую именно рукопись проиграл поэт, но был остановлен бдительным Волконским. Генерал неплохо знал бравого гусара: начнёт читать стихи Александра Сергеевича, а потом всё сведёт к своему любимому Денису Васильевичу. Поэтому он прервал начавшийся интересный разговор:

— Ладно, господа, ближе к делу. Так вот, господин капитан. Нужно сделать из этого сброда отряд. Пусть не боеспособный. Главное, чтобы они не разбежались при первом же выстреле. А пока, простите за цинизм, они даже на пушечное мясо не годятся.

— Простите, господин генерал, — сдержанно отозвался капитан, — как-то непривычно заниматься обучением.

— А что делать? — философски отозвался Волконский. — Конечно, лучше бы им дать в начальники кого-то из Муравьёвых-Апостолов. Но Сергей Иванович у нас командует пехотой. Матвей Иванович — опытный сапёр. Нам нужно создавать инженерно-сапёрное подразделение.

— А Ипполит Иванович?

— Ипполит Иванович сейчас в Польше. Это раз. А во-вторых, прапорщик для командования отрядом — как-то несолидно. Когда прапорщик Муравьёв-Апостол вернётся из Польши, то возьмёте его своим заместителем. Думаю, братья возражать не станут.

Братья, разумеется, не возражали. Более того, Матвей Иванович, самый старший и мудрый из братьев (старше Сергея на два года) неожиданно сказал:

— Мне кажется, господа, со временем к нашим ополченцам добавятся ещё люди. Прибьются крестьяне, которые мечтают о вольностях.

— Дай-то бог, — пылко сказал Бестужев-Рюмин. — Тогда мы будем не одни. Крестьянство поймёт, что мы несём ему свободу от тирании, поможет нам эту свободу удержать.

— Думаете, — скептически улыбнулся Матвей Иванович, — крестьяне так уж и рады свободе?

— Разумеется. Человек рождается свободным. Крестьяне, взявшие в руки топоры, станут нашими союзниками.

— Вот-вот. Топоры-то они в руки возьмут. А потом этими же топорами — да нам по головам... Но, поверьте, потом они сами не будут знать, а что с этой свободой делать. Мои пейзане, когда я давал им вольную, слезой изошли — не бросайте нас, барин, пропадём. А потом добрая половина мужиков просто спилась. Они же привыкли, что управляющий им скажет, когда пахать, когда сеять. Так-то, господа якобинцы...

— И вот ещё, — задумчиво сказал генерал, — имейте в виду, капитан Еланин. К вам будут прибиваться не только крестьяне. Первыми придут дезертиры, конокрады и прочее быдло. Не будем обольщаться, господа. В своё время в партизанских отрядах служили, в большинстве своём, мародёры.

— И что мне с ними делать? — с напряжением в голосе спросил Еланин, уже примеряя на себя шкуру начальника ополчения.

— То, что делал любимец нашего полковника. Так, Артамон Захарович?

— Так точно, господин генерал, — осклабился Муравьёв. — Денис Василии брал в отряд всех. Говорил: «Хлопцы, то, что было раньше, — забыто. В бою брать трофеи не возбраняется. Но ежели какая сволочь вздумает старое вспомнить — повешу». Знаете, господа, действовало.

— Многих повесил? — заинтересовался капитан.

— Двоих. Для остальных сие стало наглядным уроком. Поняли, что командир не шутит.

— Так что, господин начальник дружины, — почти весело заключил Волконский, — пару-тройку мародёров повесите, остальные сразу уважать начнут. Возьмёте с собой надёжного фельдфебеля, трёх солдат постарше — вот вам и профос с командой.

После такого напутствия Еланин лишь вздохнул, надел шинель с портупеей и пошёл знакомиться с «войском». «Профоса с командой» решил пока не брать. Нужно вначале осмотреться самому, а уж потом решать — сколько людей из состава регулярных солдат потребуется, чтобы хоть чему-то научить «ополченцев».

...«Войско» располагалось на самой окраине Могилёва. Из-за недостатка жилья и желания вчерашних пахарей держаться вместе им был выделен огромный пустующий сарай с изрядно прохудившейся крышей. Впрочем, это и к лучшему. День выдался ясным, снега не предвиделось, а дым от нескольких костров, разведённых прямо на полу, мог свободно уходить вверх.

Еланин посмотрел на бойцов, и ему стало нехорошо. Молодому капитану, опоздавшему на войну 1812 года и не нюхавшему кавказского пороха (в отличие от лучшего друга Ника Клеопина), ополченцы представлялись героями, сошедшими с лубочных картинок. Тут они больше напоминали разбойников. И не благородных, а наших, исконно русских. Какой уж там Шиллер...

Вокруг одного из костров сидело человек двадцать, распевая «Дывлюсь я на нэбо». По рукам певцов ходила ведёрная бутыль с мутным пойлом, куски сала и луковицы... У второго костра народ не пел, а просто пил. У третьего уже не пели и не пили — лежали вповалку. У четвёртого и пятого... не лучше. В одном из углов творилось полное непотребство: из кучи сена торчали голые женские ляжки, а между ними колыхался увесистый зад с приспущенными шароварами. Рядом нетерпеливо переминались ещё трое...

От одного из костров поднялся дюжий мужик и подошёл к капитану.

— Ну, и цэ же те кэ? Кто ты будешь? — нарочито грубо обратился он к офицеру.

— А я буду, — твёрдо отвечал капитан, глядя мужику прямо в глаза, — капитаном Еланиным. Назначен командовать (тут Павел замялся)... вашим отрядом. А ты кто будешь?

Мужик картинно снял с головы папаху, обнажив свежевыбритую голову с чубом, и насмешливо ответствовал: — А я, паныч, буду наказным атаманом Григорием Гречухой.

— Не паныч, а Ваше благородие, — сквозь зубы проговорил Еланин. — Уж если Вы, Гречуха, называете себя наказным атаманом, то в званиях и чинах разбираться должны.

— Мы, ваше бродье, — издевательски проговорил атаман, — козаки, люди вольные. Нам офицеров не нужно. Наших дедов ваша императрица Катька на Яик сослала. Сослала — да не всех. Мы же — потомственные козаки из Запорожской Сечи. Как узнали, что полковник Апостол на войну за свободу идёт, так и мы пошли. Вот если бы сам полковник пришёл, то мы бы за него горы свернули... А других нам не надо.

— А вот это уже не ваше дело. Коль скоро вы примкнули к нам, будьте добры подчиняться приказам. Командует отрядом, а скоро это будет целая армия, генерал Волконский. Его заместитель — подполковник Муравьёв-Апостол. Генерал приказал, чтобы я стал вашим командиром. И чтобы были вы не разбойниками с большой дороги, а частью регулярной армии. Или — скатертью дорога. Мы-то без вас обойдёмся. А вот вы... Ваше «войско» разгонит первый же регулярный полк. Да что там полк... Я лично с такой бандой управился бы и ротой...

Павел, сказав последнюю фразу, сильно рисковал: а вдруг как и в самом деле уйдут? Отпускать людей нельзя.

Атаман загрустил. С одной стороны, ему хотелось послать новоявленного «командира» куда подальше. С другой — офицерик прав. Без поддержки армии его «войско» обречено. Но уступать не хотелось.

— Не примут Вас хлопцы, Ваше благородие. Не наш Вы.

— А вот это — посмотрим. А сейчас скажи — что тут у вас за бардак?

— Какой бардак? — искренне удивился атаман. — Ну, гуляют хлопцы. Горилки немножко глотнули. Если что, то мы и в бой готовы. Ты же знаешь, — вновь перешёл на фамильярность Гречуха. — Козаку в поле только люлька, сабля да горилка — друг.

— Мы не в поле, — сухо поправил капитан. — А это что? — указал он на угол, где «козаки» валяли бабу.

— Так это так, торговка наша, Мотря, — опять удивился атаман. — Теперь, стало быть, меркитанка.

— Маркитантка, — опять поправил его Еланин. — И что она тут делает?

— Как что? Горилку и харчи хлопцам продаёт. Ну, и так это, по бабскому делу... даёт понемножку. Не за так, конечно. Вам, паныч, как командиру, — нахально осклабился Гречуха, — она и забесплатно даст. Крикнуть?

Павлу Еланину стало противно. Он, разумеется, не ангел. В славные юнкерские времена и ему приходилось «потреблять» одну гулящую девку на двоих. Девки при этом бывали очень довольны... Да и романы бывали. Но вот открыто, как кобели на сучке...

«Скоты, — подумал капитан. — Натуральные скоты». Но вслух произнёс:

— Бесплатно — это хорошо. А если сейчас в бой? Сможешь ли ты, атаман, своих хлопцев поднять? И если уж вы «козаки» — то где же ваши кони?

— А мы пехота. Пластуны по-нашему. Можем и конным, и пешим строем. Но пешим сподручней.

— Так всё же сможешь войско поднять? — не унимался офицер. — Или мне самому?

Атаман почесал свежий чуб. Что-то прикинул. И пошёл поднимать народ. «Готовит какую-то каверзу, — настороженно, но беззлобно подумал капитан. — Ладно, посмотрим».

Примерно через час, но не тот «час», что у хохлов да донцов означает «минуту», а самый натуральный, в шестьдесят минут, войско было выведено. Кого-то расталкивали, кого-то выпинывали. А некоторых, особо «уставших», пришлось вынести и бросить мордой в сугроб. Но всё же, с русско-украинскими матюжкамн и плюхами, народ удалось вывести из тепла на свет божий, где уже начиналась лёгкая метель.

Когда ополченцев удалось построить (строй получился косой и пьяный!), то капитан Еланин стал осматривать вооружение. С холодным оружием проблем не было. Козаки были увешаны дедовскими саблями, кавказскими шашками и кирасирскими палашами. А вот огнестрельное... Несколько человек имело английские ружья. У кого-то были карабины образца 1805 года (списанные из регулярной армии из-за неудобства). Но в основном присутствовало охотничье оружие. Да ещё пара Козаков имела фузеи времён Петра Великого, а один сгибался под тяжестью пищали, помнившей ещё Стефана Батория. «М-да, с таким вооружением против регулярных стрелков и десяти минут не выстоим, — грустно подумал офицер. — Но, как говорят в Малороссии, «Шо е, то е!».

— Здравствуйте, казаки, — торжественно обратился капитан к войску. — Понимаю, что сегодня вы ответить не в состоянии. Но впредь хочу от вас слышать в ответ: «Здравия желаем, Ваше благородие»! Понятно моё требование?

— От жены требуй, — послышался из строя нахально-пьяный голос.

Такого спускать нельзя ни трезвому, ни пьяному. Особенно в первую встречу. Если сразу не поставить весь этот сброд на место, то можно проситься в обоз. А лучше — сразу стреляться... Павел Николаевич «выделил» взглядом говоруна — матерого мужичину с красной рожей. Кажется, одного из тех, кто «обрабатывал» Мотрю-«меркитанку». Подошёл к нему и очень ласково заговорил:

— Жены, братец, у меня нет. А требовать как командир я буду с тебя. И не то, что ты у Мотри требуешь, а службу...

Народ весело загоготал, а мужик нахально улыбнулся и приготовился сказать ещё какую-нибудь скабрёзность. Но капитан опередил наглеца:

— А скажи-ка, ко-за-че, — издевательски протянул Еланин, — что ты умеешь делать, кроме как у Мотри требовать? У тебя сабля-то для чего? У баб под подолом щупать?

Ополченцы ржали, как лошади. Рожа у мужика из красной стала багровой — хоть прикуривай! Он уже открыто стал вытаскивать саблю из ножен. Капитан Еланин отступил на шаг и снова заговорил:

— А что, любезный, давай-ка, помаши сабелькой. Покажи, на что способен. Или же, — сделал капитан издевательскую паузу, — сабля у тебя только промеж ног?

Павел рисковал. Конечно, в юнкерском училище фехтование было одним из ведущих предметов. Да и конная джигитовка была поставлена хорошо. Рубить лозу на скаку и принимать на пику кавуны он мог бы хоть сейчас. Но всё же офицеру пехоты саблей в бою пользоваться приходилось редко. Казак между тем полностью вытащил клинок и ринулся в бой. Капитан не спеша обнажил свой и парировал крепкий рубящий удар. Понял, что казака чему-то учили. И учил его кто-то из дiдов, что почитали силу удара выше умения. Примерно так когда-то рубились и викинги, и славяне. «Эх, хорошо, что не стал наряжаться в парадный мундир», — подумал Еланин. Хотя была изначально такая мысль. Но тогда пришлось бы цеплять не саблю, а шпагу. А шпажонка от таких ударов сломалась бы на раз.

Так или примерно так думал Еланин, а рука тем временем работала почти бездумно — отражала удары. Сам он пока не спешил атаковать. Изучал противника. Но всё же если долго махать саблей против такого бугая — рука отвалится. Поэтому, в очередной раз парировав клинок казака, капитан сдвинул свой эфес к чужому. А потом провёл нехитрый приём, коему его учили: «обернул» своим клинком чужое лезвие и выбил оружие. Точнее — не выбил даже, а выдернул, как пробку из «Мадам Клико». Миг — и остриё уже упёрлось в кадык верзиле. Тот, не успевший даже осознать, что остался без оружия, дёрнулся было и... замер с распахнутыми в сторону руками.

— Ну что, братец, — доброжелательно обратился победитель к побеждённому, отведя жало клинка, — теперь понимаешь, что такое настоящий бой? Быть бы тебе без головы... А вообще — молодец. Возьми оружие и встань в строй.

Красномордый уважительно посмотрел на капитана, обалдело потряс башкой и, подобрав саблю, вернулся на своё место. Строй (ну, нечто похожее на строй) замер от удивления. Похоже, этот мужик считался хорошим бойцом. Но тут из второго ряда выскочил совсем молодой парень или, как сказали бы в Малороссии — парубок. И, сбрасывая с себя полушубок, задорно выкрикнул:

— А что, благородие, на кулачках не слабо?

Капитан подошёл к хлопцу. Строго посмотрел ему в глаза и заговорил:

— Командира следует звать «Ваше благородие». Понял? И без его разрешения из строя выходить нельзя. А уж биться на кулачках — и подавно.

А так как сабля ещё оставалась в руках, то Павел просто стукнул выскочку эфесом. Не сильно (в четверть силы) и не в висок, а в лоб. Там кость толстая. Но парень отлетел в сторону и растянулся на снегу. От подобного действия строй заволновался. И тогда капитан, беря инициативу в свои руки (ох, как давно хотелось это сделать!), рявкнул-таки командирским голосом:

— Молчать! Смирно стоять! Мы — отряд регулярной армии, а не бандиты. Раз вы пришли к нам, значит, хотите свободы. А путь к свободе лежит через сражения. Чтобы сражаться и побеждать, нужна железная дисциплина. Вы кичитесь тем, что деды ваши были запорожцами. А разве запорожцы не блюли дисциплину? Но мы — не вольница. Значит, дисциплина будет ещё крепче. Иначе нас разобьют. Я назначен быть вашим командиром. И мне плевать, нравлюсь я вам или нет. Моя задача — научить вас воевать. Кто не желает — может уходить. Я жду.

Строй не шелохнулся. Мужики стояли, потупив глаза.

— Прекрасно, — продолжал командир. — Даю вам срок — до ночи. Но если кто-то уйдёт утром, то будет считаться дезертиром. А если ещё раз кто-то попробует меня проверять на сабли или на кулачки, того я просто пристрелю! Ясно?

Народ забурчал: «Ясно-понятно».

— Не ясно-понятно, а «Так точно, Ваше благородие».

С первого раза получилось плохо. Со второго-третьего — лучше. Наконец командир был удовлетворён ответом воинства. «Кажется, что-то получается», — удовлетворённо подумал Павел. Но он также понимал, что для этой вольницы, воспринявшей от Запорожской Сечи только смысл, но не дух вольности, одного крика и строгости недостаточно. Значит, нужно не только жать, но и располагать к себе. Пока — своими умениями.

— Теперь о кулачках, — обратился он к войску. — Кто там меня хочет проверить? Выйти из строя.

Из строя выскочил парубок, получивший в лоб. Он яростно зыркал глазами из-под накатившейся дули. Сбросив полушубок, парень стал неистово утрамбовывать снег. Причём уминал не только ногами, но и задницей. Движения паренька указывали на рисунок будущего рукопашного боя.

«Ну точно, — удовлетворённо подумал капитан, — это же боевой гопак. Не зря, стало быть, Юрий Ильич гонял нас до седьмого пота!»

Юрий Ильич Филимонов был легендой юнкерского училища. Он преподавал искусство рукопашного боя. Но, помимо стандартного «нож-штык-приклад», юнкера узнавали и таинства боя без оружия. Сколько юнкеров, затиравших синяки и залечивающих ушибы, кляли подполковника за «неблагородную» драку. Зато сколько матёрых офицеров с «Владимиром», а то и с «Георгием», на груди, благодарили потом судьбу за нежданные умения, помогавшие выстоять в бою с французами, турками или чеченами. Говорят, в подвале дома Филимонова скопилась огромная коллекция хороших вин, которые ему преподносили ученики, прошедшие войну 1812 года, бравшие Париж и воевавшие на Кавказе или в Персии.

Но, ко всему прочему, Юрий Ильич кропотливо собирал всё, что связано с народными плясками, уверяя, что в них скрыты секреты боевого искусства далёких предков. Юнкера на собственном опыте (или шкуре) изучали и «ломания» с «коленцами» и прыжки, и хождение вприсядку. Что же, юнкерское училище Еланин закончил по первому разряду. Иначе за что бы его определили в лейб-гвардию? Ну, то, что потом перевели в армейский полк, — это уже другое...

Подождав, пока парень как следует утрамбует снег (а заодно и разогреется), капитан сбросил с себя шинель и перевязь. Потом вышел к противнику. Тот, недолго думая, заехал кулаком в физиономию офицера (вернее, ему показалось, что заехал), подпрыгнул, присел на согнутые ноги, а потом красиво выбросил левую ногу в корпус. Но, увы, терять время, как с тем рубакой, Еланин не стал. Он ушёл от удара кулаком. А в ответ на удар ногой просто сделал подсечку своей правой, а каблуком левой впечатал в болевую точку. Всё, как учили. Будь это в бою, то удар был бы нанесён в другое, более чувствительное, место. Или — в голову. А может — вначале в то самое место, а добивающий — в голову. Конечно, не очень благородно. Но война — не дуэль. Как, впрочем, и поединок с этим парнем — не война с врагом. Отлежится.

Народ замер в восхищении. Всё же бандиты бандитами, а ценить настоящее боевое искусство умеют. Новый командир уже дважды показал то, на что годен. Павел Николаевич неспешно поднял шинель. Обстоятельно застегнулся, затянул ремни и портупею. Придал себе вид в соответствии с решпектом «О правилах ношения шинелей и оружия в зимнее время для господ офицеров» и обратился к войску:

— Итак, господа. Для окончательного знакомства сообщаю — меня зовут Павел Николаевич Еланин. Капитан Вятского пехотного полка. Правда, как бунтовщик могу этого звания лишиться. Требую обращаться ко мне либо по званию — господин капитан, либо — Ваше благородие. Атаман Гречуха, назначаю вас своим заместителем. Завтра, после третьих петухов, построить людей здесь же. Будем учиться воевать. Так, чтобы и россыпной строй знали, и стрельбу плутонгом. И то, как и куда целиться. Я не хочу, чтобы вы стали мишенями для стрелков или чучелами для кавалерии. Сегодня разрешаю допить то, что осталось. Но завтра все должны стоять в строю. Увижу пьяного — пристрелю. Всем разойтись, заместитель — ко мне.

Когда к Еланину подошёл недовольный, но укрощённый атаман, капитан отдал новое приказание:

— Отныне вы — моя правая рука. Или левая. Сделаете следующее: пересчитаете весь народ. Найти грамотного человека — есть такие? — всех переписать. Пусть также запишет, у кого какое оружие. Далее — всех разбить на десятки и сотни. Десятников назначишь сам. Сотников сначала покажешь мне. И ещё — маркитантку гнать в шею. Рожу не кривите, атаман. Б...Й в расположении части мне не нужно.

Утром следующего дня, когда ещё даже не рассвело, капитан Еланин, почувствовавший себя командиром дружины, прибыл к «запорожской вольнице». Был он не один, ас пожилым фельдфебелем Малковым и парой солдат покрепче. Малкова он выбрал за то, что тот умел мастерски гасить любые ссоры, не доводя дело до рукоприкладства. Хотя, при случае, мог выдать такую зуботычину, что мало не покажется. Но не водилось за «Ляксандрычем», как звали его и солдаты, и офицеры, дурной привычки бить молодых солдат без настоящих прегрешений. Была за ним другая черта — он никогда не жаловался на подчинённых вышестоящему начальству. Если кто проштрафится, разбирался сам. Правда, после такого «разбирательства» у солдата недели две болела челюсть. А уж «русским» словом владел так, что и сам адмирал Шишков удавился бы от зависти! Но, опять же, за всю многолетнюю службу на фельдфебеля не поступало ни одной жалобы. А медаль «За беспорочную службу» показывала, что и сам Малков «порот ни разу не был»!

Первое, что увидел капитан, подходя к сараю, — отсутствие часового. А второе — что часовой всё-таки был. По крайней мере, ноги торчали наружу, а туловище находилось в «курени». В сарае же вповалку лежали тела. Такие живописные, что хоть картину «Поле боя» пиши... Правда, в отличие от настоящих трупов тела «запорожских» казаков дышали. От такого «дыхания» впору самому заболеть белой горячкой...

Солдаты попытались было поднять хотя бы одного, но затея оказалась зряшной.

— Дела-а, — протянул капитан. — Кажется, учения сегодня не состоятся. Как думаешь, Александрович?

Фельдфебель был настроен более оптимистично:

— Почему не состоятся? Ещё как состоятся! Только не сей момент, а часика эдак через четыре.

— Утешил, братец, — фыркнул капитан. — А сейчас что делать?

— А сейчас, Ваше благородие, сделаем мы одну штуку...

Через несколько часов капитан и его маленький отряд вернулись. В сарае слышались отборный мат и шум драки. Когда Еланин заглянул в дверной проём, то увидел, что «ополченцы» отчаянно дерутся. Судя по крикам, каждый обвинял каждого в краже оружия...

— Отряд! — крикнул фельдфебель. — Выходим строиться. Бегом пошли, рыбы землеройные, копытники беспорточные! Его благородие долго вас ждать будет, хохлы малороссийские?!

Эти слова окончательно дезорганизовали «войско». Никто даже не рискнул огрызнуться. Народ понуро вышел и стал выстраиваться в две шеренги.

— Здравствуйте, казаки! — бодро поприветствовал капитан. В ответ что-то хрипло пробурчало.

— Плохо, хлопцы. Очень плохо, — скривился капитан. — Мявкнули, «як боровки кистрированы». Послушайте, как нужно приветствовать командира. И кивнул фельдфебелю и солдатам: «А ну-ка, братцы, покажите!» В три глотки те рявкнули на вдохе-выдохе: «Зд-равия желаем, Ва-ше Высокоблагородие!» так, что вездесущие вороны с перепугу перестали каркать.

— Заместителю командира отряда Гречухе — доложить обстановку! — потребовал командир.

Наказной атаман вышел из строя. Чувствовалось, что силы в нём хватает только на то, чтобы удержаться на ногах. Но всё-таки героическими усилиями Грицко выдавил из себя:

— Ваше приказание выполнено, пан капитан. Меркитантку выгнали в шею. Всё, что оставалось — выпили!

Солдаты, не исключая «Ляксаныча», тоскливо посмотрели на своего офицера. А «пану капитану» чуть подурнело. «Что же это такое получается? — подумал он. — Я сам и виноват!» А деваться-то действительно некуда. Сам же вчера и сказал: «Допить остатки!» Но кто бы мог подумать, что оставалось так много?!

Но признавать нелепость нельзя. И капитан, сдерживая смех, строго спросил:

— Молодцы, казаки. Хвалю. Умеете приказы выполнять. Но уж если пьёте, то почему часовых не выставлено? Почему без оружия?

— Та выставлены ж оне былы, — злобно прорычал атаман, вытаскивая из-за строя беднягу-часового. — Тильки вин, сволочь малотверёзвая, приняв на хрудь и заснул.

Судя по внешнему виду, досталось «малотверёзвому» изрядно. Кажется, зубов уже точно нет.

— Ладно, хлопцы. С оружием — разберёмся, — немного успокоил капитан свой личный состав. — А для начала научимся строиться, как положено. И, как положено, ходить...

«Как положено» — это легче сказать, чем сделать! С рекрутов, бывало, сто потов сойдёт, пока они «право» и «лево» запомнят. А ещё двести ручьёв — пока научатся строем ходить, чтобы были положенные сто двадцать шагов в минуту.

Капитан вовсе не собирался делать из «Козаков» строевое подразделение. Какие там шаги под флейту и барабан! Да и музыкальных инструментов не наблюдалось. Заставляя людей ходить строем, Павел Николаевич хотел, чтобы «войско» хотя бы чуть-чуть имело представление о дисциплине. Правда, ходить строем с непривычки — очень трудно. А если добавить ко всему этому сугробы да состояние изрядного похмелья, то... Однако «козаки» справились. И с похмельем справились, и с шагистикой. Конечно, в ногу ходить они так и не научились, но... Теперь, по крайней мере, колонна не будет растягиваться во время марша. А строевую песню учили все вместе...

Господин капитан держал перед глазами памятную книжку, в которой были записаны слова. В похмелье есть один несомненный плюс — человек нацеливается на выполнение какой-то задачи. А чем больше желание «подлечиться», тем сильнее и желание с задачей справиться.

При этом капитан не сомневался, что горилку казаки вчера выпили не всю...

Оружие, к вящему удовольствию ополченцев, было найдено в ближайшем сугробе.

Через несколько дней генерал-майор Волконский решил покинуть гостеприимный Могилёв и идти дальше, к столице.

За это время численность восставших увеличилась до десяти тысяч штыков и пяти тысяч сабель. И чтобы оценить численность войск, уход из города был превращён в настоящий парад. Ополченцы, шедшие вразвалочку, но почти правильным строем, ошарашили «строевой», в которой строки Пушкина переплелись с малоросской песней. Запевала (тот самый кулачный боец) пропевал:

Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда;

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнезда.

А дальше, вместо припева, казаки грянули; «Ох, летела горлица, да коло хаты!»

Потрясённый Волконский только и спросил у Еланина:

— Капитан, а почему «Птичка божия»?

— Ну, Ваше превосходительство, не брать же мне было «Старый муж, грозный муж».

Генерал, жена которого — Мария Николаевна, урождённая Раевская, — была моложе на семнадцать лет, только поморщился.

— Ну, Сергей Григорьевич, — успокоил князя подполковник Муравьёв-Апостол, — не всё нам Давыдова петь. Пусть и Пушкин будет. Кстати, а «ахтырцы» отчего-то сегодня молча проехали. К чему бы это?

— Муравьёв, когда узнал, что его кумир теперь у Рыжего Мишки кавалерией командует, запретил своим гусарам даже имя Дениса Васильевича вслух произносить. А новой песни ещё не разучили, — пояснил Волконский. — Ну да ладно, пока до Петербурга дойдём — что-нибудь да выучат.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

БРАТЬЯ ПО «ЦАРСТВЕННОЙ» КРОВИ

Февраль 1826 года. Москва

Хотя и говорят, что день начал понемногу прибывать, но этого ещё никто не заметил. Москвичи как ложились спать с наступлением сумерек, так и ложатся. И сегодня, и сто, и пятьсот лет назад. Улицы, за исключением центральных и близких к губернаторскому дому, погружены в полутьму. Фонарщиков, коих в Петербурге пруд пруди, в старой (а теперь опять новой) столице и днём с огнём не сыщешь, а уж вечером-то... Всегда можно отсидеться где-нибудь в кабаке, а потом объяснить начальству, что зажигал, мол, фонарь, да, видно, кто-то затушил.

В последние два месяца, правда, древняя столица стала оживать. Всё больше и больше народа ехали из Петербурга в Москву. Только не путешествовали, как господин Радищев, а просто бежали... И поодиночке, и семьями. С любовницами и престарелыми тётеньками, мопсами и клавикордами. Хорошо было тем, кто имел дом в Москве. И тем у кого были московские родственники. Но где они, московские родственники и дома, пережившие пожар 1812 года?

Все гостиницы и постоялые дворы были переполнены петербуржскими чиновниками, не пожелавшими служить Временному правительству, офицерами, отказавшимися присягать непонятно кому, купцами. Господа московские обыватели сумели изрядно подзаработать, сдавая в наем собственные комнаты и даже углы. Так, в доме ткача Шерстобитова, в котором и раньше-то было негде повернуться, проживали два прапорщика, один подпоручик и миловидная женщина, приходившаяся кому-то из офицеров то ли сестрой, то ли любовницей. А на задворках, в баньке, которую оный ткач строил вместе с соседями, поселилась семья ювелира из восьми человек.

Москва прибавлялась не только благородными господами. Сюда притекло немало простого, ремесленного люда. Уж этим-то чего не заладилось с «народным правительством»? Были и такие, что прагматично хотели заработать. Там, где много людей, там много заказов. Логично. А остальные? Из-за многолюдства в Москву потянулся и другой народец. Стали прибывать шулера (ну, надо же господам досуг скоротать!), проститутки и совсем откровенные разбойники: мокрушники, медвежатники, гоп-стопники, бакланы и прочая шваль. И все заботы свалились на голову генерал-губернатора Голицына. Мало в Москве, что ли, своих бандитов? А из-за того, что народ живёт где попало и как попало, то тут, то там стали вспыхивать огни пожаров. А где, спрашивается, брать помещения и провиант для армейских полков, прибывающих в Москву? Из всего случившегося Дмитрий Владимирович отметил только один положительный момент — напрочь пропали все бездомные собаки...

Было и ещё кое-что, радовавшее глаз рачительного губернатора. Несмотря на зиму Москва отстраивалась гораздо быстрей, нежели раньше. И уже почти перестали зиять заплаты на её теле — пепелища, что более десяти лет оставались от Великого пожара. То тут, то там появлялись двух- и трёхэтажные дома и небольшие домики. Недостатка в рабочих руках не было. Столичные плотники, которые раньше лютым боем дрались с пришлыми крестьянскими отходниками, мирно пили вместе со вчерашними конкурентами. Вот только цены на брёвна и доски выросли раза в два. И брёвна поступали свежесрубленные, а не просушенные. Но для тех, кто не имел своего угла, это казалось несущественным. Главное — пережить зиму!

За какой-то месяц город разросся почти на столько же, на сколько это было за десять лет губернаторства Голицына. С разбойными людишками, правда, пришлось повозиться. Вместо стариков-сторожей, вооружённых колотушками, и инвалидов, гораздых спать в караульных будках, на ночные улицы было брошено несколько отрядов улан и пехоты. Каждый отряд сопровождали не унтер-, а обер-офицеры, которым вменялось в обязанность задерживать всех подозрительных личностей. А после десяти часов вечера движение было вообще запрещено! Понятно, что исключение составляли лекари, направлявшиеся к пациентам, роженицы, которых родственники везли (или вели) к бабкам-повитухам. Ну, и ещё те, кто имел при себе бумагу, подписанную либо самим императором, либо генерал-губернатором Голицыным. Нарушителей тащили в ближайший участок и начинали выяснять — куда, зачем и почему, милостивый государь — или, смотря по виду, — морда каторжная, вы направлялись? Ну, а если у кого хватало смелости или дурости оказать сопротивление...

После десятка повешенных уголовничков на улицах стало тихо и спокойно. Правда, светское общество восприняло идею «комендантского» часа отрицательно. Любители полуночных балов и раутов сильно возмущались. А два лихих капитана, возвращавшихся с какого-то бала, попытались проткнуть шпагами караульного подпоручика. Но подчинённые младшего офицера, вместо того чтобы, не вмешиваясь, позволить господам благородно помахать клинками, поступили очень неблагородно. У одного капитана выбили прикладом саблю (попутно сломав и руку), а второго, который схватился за пистолеты, тут же и застрелили. И, что существенно, после проведённого расследования никто не был наказан. А подпоручика произвели в поручики. После подобного карамболя балы стали начинаться засветло, а заканчиваться, как и положено, часов в девять. Чтобы у господ балетоманов было время разъехаться по домам и квартирам. Теперь уж действительно улицы Москвы с десяти вечера и до пяти утра казались вымершими.

Вот с такой вот диспозиции для обывателей и гостей столицы (ежели кто не спал ещё, а сидел у окошка, прихлёбывая кофий или водку и пялясь на пустынные улицы) казался странным довольно приличный отряд всадников, не похожих на ночной дозор. Во-первых, потому что чересчур многочисленный. Во-вторых, где же видано, чтобы патруль был такой «разнокалиберный»? Кто в шубе, кто в шинели, а кто и вообще — в одном мундире, но с генеральскими эполетами? В-третьих... Ну, это если кто-то сумел бы услышать обрывки разговора, то мешанина из русского и французского странной бы не показалась. А вот что означает Москва «Wcezorowanego»?[2] Слово «Москва», пусть и произнесённое с каким-то пшиканьем, понятно. Но почему пустынная зимняя Москва — это самое «wcezorowanego»?

Кто бы сейчас узнал в передовом всаднике великого князя Константина Павловича, который даже умудрился считаться русским императором в течение двух недель? У детишек покойного ныне императора Павла Петровича, разница в возрасте была очень даже приличная. Второй сын, Константин, вполне годился в отцы самому младшему — Михаилу.

Нелегко быть младшим братом в семье. Достигни ты хоть каких вершин, для старших ты всё равно остаёшься сопливым мальчишкой. Вот только если младший брат не стал в одночасье императором одного из крупнейших (и, несмотря ни на что, — сильнейших!) государств в мире.

Константин Павлович, великий князь, наместник императора в Царстве Польском, главнокомандующий Волынского и Литовского корпусов, кавалерийской дивизией, кавалер многих иностранных (российских, само собой, с рождения) орденов, прибыл в Москву. Узнав, что брат пока квартирует у губернатора, вместе со всей пышной свитой двинулся прямо к дому.

Подъехав к дому губернатора, Константин, будучи неплохим военным, сразу же оценил удобство его расположения. Трёхэтажный особняк был обнесён двойной оградой: внешней, решетчатой, и внутренней — кирпичной. С одной стороны к дому примыкала Москва-река, а со всех остальных — пустыри с редким кустарником. Словом — к такому дому невозможно было подойти незамеченным. И, напротив, защищать его было очень удобно.

Константин уже представил, как испуганный братец, по глупости принявший корону, будет робко смотреть ему в рот. Ну, а уж он как-нибудь сумеет помочь мальчишке.

В первую очередь нужно позаботиться о свите, которая изрядно устала. «Наверное, — подумал наместник Польский, — придётся занять первый этаж. Так даже лучше, надёжнее».

Он уже стал подъезжать к воротам, показывая жестом: «Отворяй, мол, пошире!», как случилось нечто странное. Караул, состоявший из одного прапорщика и двух унтеров в громадных тулупах, не вдаваясь в подробности, сообщили: «Великому князю — добро пожаловать, остальные господа — будьте добры подождать снаружи».

Рассвирепевший Константин, в одночасье выхватив шпагу, стал было уже приказывать своим свитским брать ворота штурмом, как двор заполнился солдатами. Нижние чины выстроились внутри решетчатой ограды в две шеренги, а какой-то капитанишка спокойно вытащил саблю, хладнокровно отдавая команды: «Первая-вторая шеренга — товьсь, ружья — на руку!»

Константину Павловичу приходилось и раньше видеть наглецов, но чтобы таких! Он грозно заорал на капитана: «Ты в кого целишь, мерзавец?!» В ответ на это капитан, как будто ему каждый день приходилось брать на мушку великокняжеских особ, подал новую команду: «Скусить патрон! Зарядить патрон! Великого князя — в прицел не брать. Цель-с! По остальным — залпом...» И очень скоро прозвучало бы завершение команды, после которой уйти по узкой московской улочке никто из свиты попросту не смог бы. Но, к счастью, прозвучал властный голос:

— Капитан Замятин, отставить.

Капитан, чётко и сразу (но с некой досадой в голосе) продублировал:

— Взвод, отставить! Ружья — к ноге.

К караулке вышел плотный мужчина в форме кавалергардского генерала. Откозыряв Константину, представился:

— Начальник личной охраны Его Императорского Величества, генерал-майор Пестель.

— Генерал, что у вас за безобразия творятся? — ярился Константин. — Па-пра-шу, сей секунд впустить меня и мою свиту к Михаилу.

— Ваше Высочество, — спокойно ответил кавалергард. — Прошу вас спешиться и следовать за мной.

— Генерал, вы забываетесь! — продолжал гневаться великий князь.

Верный сподвижник и советник Константина, генерал Карута, направил коня к князю и, смешно пришепётывая, прагматично заявил громким шёпотом:

— Васе Высочество, да спестесь вы в самом-то деле. Оне ше стрелять будут! Владимир Иванович Пестель — человек серьёзный!

Константин Павлович, оглядев своё сопровождение, не увидел в их глазах большого желания идти на штурм императорской резиденции... А караул по-прежнему вольготно стоял, прислонив ружья к ноге. Но, заметьте, в каждом стволе уже сидело по патрону... И великий князь не выдержал. Ругаясь по-русски, по-французски и даже по-польски, он спешился.

— Ваше Высочество, — обратился к нему спокойный, как скала, генерал Пестель. — Если вам угодно, можно отправить свиту на постой. Я дам сопровождающих.

Константин лишь отмахнулся: подождут, мол. И, одарив неласковым взглядом капитана Замятина, повелительно прорычал:

— Ну, генерал, ведите.

Константин Павлович не ведал, что это ещё не все сюрпризы, уготованные ему на пути к брату. В вестибюле особняка его остановил новый караульный офицер и опять-таки в чине прапорщика. Прапор, вероятно, не знал великого князя в лицо. Для него он был лишь высоким чином с «густыми» эполетами:

— Господин генерал, — обратился офицер к визитёру. — Прошу вас, вашу шпагу.

И требовательно протянул руку, чтобы взять оружие.

— Что?! Сдать шпагу?! — как раненая пантера, злобно завопил великий князь, вытаскивая оружие из ножен.

Генерал Пестель, следовавший за Константином, очень быстро встал между генералом и прапорщиком, который уже вытаскивал из кобуры пистолет.

— Господа, успокойтесь. Прапорщик, уберите оружие. Ваше Высочество — отдайте шпагу.

Константин Павлович, который по-прежнему держал оружие обнажённым, был уже близок к тому, чтобы наброситься на всех.

— Ваше Высочество, — с поклоном, примирительно начал Пестель. — У прапорщика есть список лиц, которые имеют право входить с оружием к Его Императорскому Величеству. Простите, но список подписан Его Величеством. А вас, к моему величайшему сожалению, покамест в этом списке нет.

— Генерал, а вам известно, кто я такой?

— Так точно. Вы брат Его Императорского Величества. А ещё вы — боевой генерал, который знает, что приказы не обсуждаются, а выполняются.

Константин гневно бросил оружие в угол. Но всё же урок ему явно пошёл на пользу. Заметно успокоившись, он спросил:

— И что, господа? Вы стали бы стрелять в брата Императора?

— Простите, я не знал, что вы — великий князь Константин Павлович, — просто, но с намёком ответил прапорщик.

— А если бы знали?

— Стрелял бы в ноги...

— Да, чудеса-а-а, — протянул великий князь. — Такой охраны даже у батюшки не было. А уж его-то по этой части трудно было перещеголять.

Пестель пожал плечами. Ну не говорить же, что будь у императора Павла такая охрана, то не случилось бы трагедии в Михайловском замке... А после Сенатской площади...

— Прошу вас, — сделал Владимир Иванович приглашающий жест. — Его Величество ждёт вас в кабинете.

Внешне спокойный, но клокочущий, как вулкан перед извержением лавы, великий князь Константин прошёл в кабинет младшего брата. «Наглец, молокосос», — думал он, распаляя себя. Едва открыв дверь, с порога Константин гневно закричал на брата:

— Мальчишка! Да я тебе уши надеру, dziecko!

Михаил Павлович, сидевший перед большим письменным столом, очень спокойно встал и сделал пару шагов навстречу:

— Як се маш? Простите, с польским языком я не в ладах. Поэтому — здравствуйте, дражайший брат. Рад вас видеть.

Константин Павлович, не заметивший (или не хотевший замечать?) приветствия, продолжал кипеть:

— Михаил! Ты что о себе возомнил?! Что себе позволяют твои солдафоны? Задержать свиту великого князя! Отобрать у меня оружие!

— Мои солдафоны всего лишь выполняют мой приказ, — спокойно ответил младший брат. А потом добавил с одобрительной ноткой в голосе: — Ишь ты, оружие у великого князя отобрали. Молодцы.

Потом, уже совершенно другим тоном — холодным, но ровным, — произнёс: — А теперь простите, брат. У меня очень много дел. Если это ВСЁ, что вы хотели мне сказать, — то не смею вас задерживать. Генерал Пестель покажет вам выход...

Константин Павлович, вытаращивший глаза от возмущения, вдруг что-то почувствовал. Скорее — понял, что между ним и братом стоит невидимая глазу стена. А он, как баран об новые ворота, со всего маху об эту стену ударился. Потом, ещё раз глянув на младшего брата, действительно понял. Сейчас перед ним был не младенец, голую попу которого целовал когда-то счастливый батюшка. И не повеса Мишель. Не «Рыжий Мишка». И даже не тот великий князь Михаил, который недавно уговаривал его взять корону дома Романовых. Перед ним сидел Император.

— Прости, — начал было Константин, но поправился. — Простите, Ваше Величество. Дорога от Варшавы — долгая. А сегодня, как на грех, с утра снег с дождём, а потом заморозки. Кони ноги сбили, а люди устали.

— Садитесь, брат, — гостеприимно предложил брат-император. — У вас новости? И, судя по всему, плохие?

— Ваше Величество, — глухо начал Константин. — Я отправлял вам подробное послание о польских делах.

— Но всё же хотелось бы выслушать вас лично, — настаивал император.

— Даже не знаю, с чего начать, — раздумчиво проговорил Константин.

— Кто-то сказал, — невесело пошутил Михаил Павлович, — что если не знаешь, с чего начинать рассказ — начинай с самого начала. Итак?

— Итак, — подхватил Константин Павлович. — Осенью прошлого, одна тысяча восемьсот двадцать пятого года мне сообщили, что польские смутьяны договариваются о совместных действиях с нашими, отечественными вольтерианцами. Большого значения этому я не придал. Правда, когда мне стало известно о мятеже, то я приказал провести аресты. Увы, большинство из заговорщиков успели бежать. В конце декабря в Варшаву прибыл гонец из Петербурга с петицией от Временного правительства. Мне предлагалось немедленно вывести войска из Польши с передачей власти сейму. В ответ я попросил господ самозванцев сложить оружие и предстать перед судом добровольно, как и положено дворянам.

Константин замолчал, вспоминая события и явно подбирая нужные слова. Михаил терпеливо ждал. Наконец старший брат продолжил:

— Две недели назад в мой дворец ворвались польские солдаты и офицеры, разоружили караул и сообщили, что сейм решил избрать национальное правительство. Члены правительства вам известны?

— Да уж. Очень хорошо известны. Адам Чарторыжский — председатель. Юзеф Хлопницкий — главнокомандующий.

— И заметьте, Ваше Величество, все они — «птенцы Александрова гнезда». Чарторыжский был членом Негласного комитета и министром. Хлопницкий — генерал-лейтенантом русской армии. А ведь он был правой рукой Юзефа Понятовского, который штурмовал наш левый фланг при Бородино! Помнится, на манёврах 1818 года, в Польше, Паскевич спросил у графа Остермана: «И что из этого будет?» Остерман сказал тогда: «А будет то, что через десять лет вы будете со своей дивизией брать Варшаву». Логика брата Александра всегда была странной... Возвышать чужих, унижая своих.

— Но, брат, о мёртвом императоре... Лучше доскажите о себе.

— Да-да. Мне было предложено вывести русский корпус.

— А Вы?

— Я решил, что не должно пролиться ни капли крови. Ни своей, ни чужой.

— Скажите, Ваше Высочество, это правда, что вы уходили из Варшавы под смех и улюлюканье черни?

Константин Павлович резко встал. Прошёлся по кабинету. Потом так же резко сел в кресло. Схватившись за тугой воротник с богатой генеральской позолотой, как будто тот начал душить, хрипло проговорил:

— Встыдьсе, пане. Мне стыдно, Михаил... Ваше Величество, мы не уходили под вопли черни. Мой отряд прошёл по коридору из польских войск. Вся польская армия выстроилась на пути нашего следования из Варшавы. Скорее это напоминало уход русской гвардии из Нарвы в начале Северной войны.

— О, le beau raisonnement, — грустно сказал император. — Хорошо находить исторические аналоги для собственных промахов. А ведь гвардия Петра Великого ушла из Нарвы не просто так. Она сражалась. И сражалась целый день. А что же сделал русский корпус, которым командовал брат трёх императоров?

— Вы меня осуждаете? — вскинулся Константин Павлович. — Русский отряд в Варшаве насчитывает... насчитывал, — поправился он, — два пехотных полка и кавалерийскую дивизию из четырёх полков.

— Я помню, — спокойно отвечал император. — И вовсе даже не осуждаю вас. Я не был в тот момент в Варшаве.

— А помните ли вы, что в польской армии, которая была создана Александром на нашу голову, насчитывается тридцать пять тысяч сабель и штыков против моих шестнадцати?

— Брат, под вашим началом был ещё и Литовский корпус. А это, как мне помнится, более пятидесяти тысяч штыков и сабель. Что с ним случилось?

— Литовский корпус мне казался ненадёжным. Поэтому я решил оставить его в Польше.

— То есть вы хотите сказать, что бросили вверенные вам войска?

— Я решил, что так будет правильно, — упрямо заявил Константин. — Я вывел в Малороссию всех русских: литовских и волынских лейб-гвардейцев, улан, кирасир, гусар и конных егерей. Пехота размещена в Тульчине. Кавалерия — в бывших казармах мятежных гусарских полков. Эти полки будут нам верны. И я как главнокомандующий этих полков готов вести их туда, куда прикажет император.

— Хорошо, брат. Думаю, вам нужно отдохнуть с дороги. Давайте встретимся завтра и продолжим нашу беседу, вас проводят.

Откланявшись, братья разошлись. Михаил Павлович вернулся к бумагам, разложенным на столе. Константин направился к двери. Но, не дойдя до неё, обернулся и попросил:

— Ваше Величество, я надеюсь, что отныне буду включён в список тех, кто имеет право приходить к вам с оружием? Или вы мне не доверяете?

— Разумеется, брат. Я включу вас в список, — с доброжелательной улыбкой ответил Михаил Павлович на первый вопрос. Ответить же на второй... И, уже вдогонку, император как бы между прочем спросил: — Да, дорогой брат. А как устроилась Ваша несравненная супруга — пани Иоанна?

Константин резко остановился. Не оборачиваясь, через плечо бросил: «Графиня Лович решила остаться» и спешно, не дожидаясь расспросов, вышел. Когда за великим князем закрылась дверь, император вызвал своего адъютанта:

— Срочно поезжайте за генералом Паскевичем. Скажите, что я хочу его видеть немедленно.

Иван Фёдорович Паскевич был верным служакой и неплохим полководцем. В Москву он приехал сразу же вслед за императором. И сразу же дал присягу на верность. Когда-то братья Николай и Михаил служили под его началом. И даже когда и Николай, и Михаил получили звания генерал-фельдцейхмейстеров, они называли Паскевича «отцом-командиром». К слову, генерал был одним из немногих, кому при встрече с Михаилом Павловичем разрешалось оставлять оружие при себе...

Когда Паскевич прибыл, император уже успел обдумать предстоящий разговор.

— Простите, Иван Фёдорович, что оторвал вас от дел, — почтительно начал разговор Михаил.

— Полноте, Ваше Величество, — пожал плечами генерал. — Какие дела, если я нужен императору?

— Да, господин генерал-лейтенант, — перешёл Михаил Павлович на официальный тон. — Дела у вас только государственные. Вам необходимо срочно ехать в Малороссию и принять под своё начало войска, выведенные моим братом из Польши.

— Русские войска выведены из Польши? Как?

Михаил Павлович вкратце передал свой разговор с братом, изрядно озадачив и расстроив генерала. Паскевич, видимо, тоже вспомнил свой давний разговор с Остерманом:

— Остерман тогда говорил — через десять лет придётся брать Варшаву, — позволил себе улыбнуться генерал. — Что ж, граф ошибся ненамного. Но, Ваше Величество, как же великий князь?..

— Он останется великим князем. Но командовать действующей армией... А вообще. Будет даже лучше, нежели вы поедете с ним вместе, чтобы Константин сдал дела, представил вас офицерам. Или этого не нужно?

— Пожалуй, нет, — решительно отказался Паскевич. — Большинство офицеров корпуса мне известны. А Константин достаточно популярен в войсках...

— Боитесь мятежа?

— Боюсь, — просто ответил генерал. — Возможно, это и излишне, но. Ваше Величество, лучше перестраховаться.

— Вы правы, генерал. Что ж, я найду Константину Павловичу подходящую должность. Он станет главнокомандующим всего резерва императорских войск. Ну и, соответственно, пусть сам и изыскивает этот резерв...

Генерал Паскевич не позволил себе улыбнуться. Он слишком уважал императорскую семью. Но всё же «задвинуть великого князя на повышение!» — это всё же несколько смешно...

— Прикажете выступать на Польшу? Только, государь, силами одного корпуса и кавалерийской дивизии мне не справиться. Нужны ещё как минимум две пехотные и две дивизии кавалерии.

Иван Фёдорович, видимо, уже продумывал ход польской кампании. Но у императора были свои соображения на этот счёт:

— Увы, господин генерал. С Польшей мы пока воевать не будем. Более того, вы должны привести корпус сюда, в Москву. Я дам распоряжение генерал-губернатору, чтобы подготовили помещения и провиант. Пока мы не покончим с мятежниками, возвращать царство Польское нельзя. У нас не так много сил.

— В таком случае, государь, позвольте предложить направить корпус не в Москву, а в Тулу, — обратился генерал с советом. И, развивая свою мысль, продолжил: — Тула — это оружейные заводы. После того как мятежники захватили Сестрорецк, это главнейший наш арсенал. Там сейчас только штаб драгунского полка и гарнизон. Меня беспокоит, что получится, как с Могилёвым, который был взят без боя.

Император кивнул, соглашаясь с вышеизложенным, потом спросил:

— Иван Фёдорович, мне нужен ваш совет. Что делать с войсками, оставленными моим братом в Польше? Можно ли их вывести в Россию?

— Можно постараться. Но это будет очень сложно. Слишком уж странная обстановка...

— Говорите прямо, — пристально посмотрел император на своего «отца-командира».

Паскевич пожал плечами:

— Великий князь Константин, оставив корпус, показавшийся ему ненадёжным, подарил полякам тыщ пятьдесят штыков и сабель. Не исключено, что офицеры и нижние чины уже перешли на сторону польских мятежников, — с расстановкой выговорил генерал, а потом широко перекрестился: — Ваше Величество, я сделаю всё, что могу. Разрешите отправляться?

— Подождите, генерал. Когда приведёте корпус, Вам необходимо возглавить армию. А впрочем, почему — когда вернётесь?

Император встал и торжественно заявил:

— Господин генерал от инфантерии. Я назначаю вас Главнокомандующим всеми русскими войсками. Приказ об этом уже готов.

Император позвонил в колокольчик, вызывая секретаря. А когда тот явился, распорядился:

— Принесите приказ о назначении генерала Главнокомандующим и подготовьте приказ о присвоении ему звания генерал-фельдмаршала.

Паскевич не ожидал такого взлёта. Звание генерал-фельдмаршала после смерти Барклая де Толли в русской армии не присваивалось никому. Даже Ермолов был генералом от инфантерии. Тем не менее Иван Фёдорович попытался отказаться:

— Ваше Величество, я благодарю за оказанную честь. Но мне кажется, генерал Вигтенштейн более достоин на этот пост. Тем более что он старше меня в чине.

— Генерал Вигтенштейн — хороший тактик, но неважный стратег. Будучи на посту командующего армией — он на своём месте. Но вот как Главнокомандующий...

— И вот ещё, Ваше Величество. Мне нужен начальник штаба. Нужен командующий пехотными войсками. И, наконец, насколько вы доверяете командиру кавалерии Давыдову?

— Что вас смущает, Иван Фёдорович? Генерал-майор Давыдов — прекрасный командир. Во время войны 1812 года он командовал крупным отрядом. Потом был командиром дивизии и корпуса. Опыта у него достаточно. Или, — прищурился в улыбке император, — вас смущает, что он поэт?

— Меня смущает то, что он вольнодумец. Ведь не случайно же покойный император Александр раскирасировал Давыдова за его крамольные вирши. Мне доносили, что стишки Давыдова читались на всех попойках мятежников.

— И я их люблю цитировать, — ещё шире улыбнулся император. — Как там ноги ответили голове? «И можем иногда, споткнувшись, — как же быть, — твоё величество об камень расшибить». Вы знаете, а он был прав. Нельзя голове забывать о ногах. Полноте, генерал. А то, что Давыдов очень популярен у мятежников, — так это даже и хорошо. Пусть посмотрят, что вчерашние вольнодумцы остались верны государю.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ДИПЛОМАТИЯ КЮХЕЛЬБЕКЕРА

Февраль-март 1826 года. Кавказ

Один из немногих каменных домов селения-крепости Грозный принадлежал командующему Отдельным Кавказским корпусом. В небольшом рабочем кабинете, у огромного стола, заваленного картами, депешами, реляциями и прочей бумаженцией, сидел и сам командующий. За его спиной жарко топилась печка-голландка.

Сегодня генерал Ермолов не был похож на свои многочисленные портреты. В расстёгнутом мундире, из-под которого выбивалась свежайшая нательная рубашка, почти без орденов (за исключением, разумеется, подлежащего к постоянному ношению Георгиевского креста). Но всё же это был лев. Пусть и стареющий. Сходство с царём зверей довершала пышная шевелюра, успевшая поседеть почти полностью.

Генералу, чьим именем чеченские матери пугали детей, очень трудно выглядеть по-домашнему. Да и принимал он сегодня своего старого знакомого, некогда бывшего у него (правда, недолго) чиновником для особых поручений. Правда, толку от него было мало. Но всё же этот нескладный молодой человек ему нравился.

— Ну что же, братец мой, Вильгельм Карлович, показывайте, что это вы такое привезли, — обратился генерал к посланнику. — Что за «срочно-секретно»?

— Вот, Ваше Высокопревосходительство, — полез молодой человек за пазуху.

— Да бросьте Вы, батенька, — отмахнулся Ермолов. — Давайте попросту, называйте как раньше — Алексей Петрович. А что это у вас за пакет такой — весь замусоленный, грязный? Вроде бы, негоже полномочному посланнику Временного правительства.

Не поймёшь — то ли он всерьёз, то ли иронизирует. Но Кюхельбекер всё принял именно всерьёз. Он побледнел и, вытянувшись во весь свой немалый рост, с обидой проговорил:

— Так ведь, Алексей Петрович, я, почитай, целый месяц к вам добирался. Теперь ведь у нас совсем худо с ямщиками стало. Ещё до Ставрополья не доехал, а весь багаж подрастерял. Да что багаж! Когда на Кавказ приехал, то и всех сопровождающих потерял. Вот и приходилось пакет за пазухой держать.

Алексей Петрович только покачал головой. В эти февральские дни только на Кавказе было спокойно. До чечен и кумыков весть о событиях в Петербурге пока не дошла. С прошлого года они были замирены. Заложники пребывали в различных крепостях, но аманаты горских правителей были при самом Ермолове. А вот, что творилось в границах России, не хотелось даже и думать. Без хорошо вооружённого отряда из Петербурга на Кавказ мог выехать только безумец. Либо — Вильгельм Карлович Кюхельбекер.

Генерал Ермолов взял пакет. Задумчиво покачал его на ладони, как бы взвешивая. Потом вновь обратился к собеседнику:

— Давайте-ка, Вильгельм Карлович, пока я бумаги читаю, вы в баньку сходите. Потом перекусим, да и отдохнёте с дороги. Я полагаю, что вы за всё это время ни помыться толком, ни отдохнуть не могли. Бельишко чистое вам мой денщик спроворит, я уже распоряжусь. И давайте-ка, братец мой, не спорьте. Я хоть и не посланник, но покамест сам здесь командую, — и, не слушая возражений, Ермолов гаркнул: — Гаврилыч, отведи барина в баню! Да бельишко ему подбери.

Когда дверь за гостем закрылась, Алексей Петрович вскрыл грязный, ломкий, словно покрытый угольной коркой пакет. От долгого соприкосновения с телом сургучные печати покрошились, но было видно — все в целости. На печатях просматривался орёл. Но уже новый орёл, без гордых корон Российской империи. «Вот ведь, — грустно подумал генерал, — успели. Что же за послание? Наверняка будут требовать, чтобы я срочно повернул корпус на Петербург».

Генерал Ермолов не ошибся. В послании было сказано следующее:

«Генералу от артиллерии, командующему Особым Кавказским корпусом Алексею Петровичу Ермолову. Секретно Ваше Высокопревосходительство, настоятельно требуем, чтобы вы немедленно повернули Отдельный Кавказский корпус в Россию и привели его в Санкт-Петербург для защиты Отечества. Кроме того, сообщаем Вам, что по решению исполнительного комитета вы назначены членом Временного правительства. Члены Временного правительства:

Председатель:

князь, полковник С.П. Трубецкой

Непременные члены: Г.С. Батеньков Н.С. Мордвинов

М.М. Сперанский, К.Ф. Рылеев

С.-Петербург. 12 января 1826 года»

Из перечня фамилий незнакомой показалась только фамилия Рылеева. «Хотя, — вспомнил вдруг генерал, — это ведь, кажется, поэт». Вспомнились и стихи Рылеева, которые ему как-то показывал Якубович. Что-то там о солдате или о мужике, который нёс три ножа: на вельмож, на бояр и на царя. Тогда эти стихи просто позабавили генерала, а сейчас он только покрутил головой на мощной шее.

Пока генерал разбирал послание и размышлял, пришёл Кюхельбекер. И хотя денщику удалось найти чистое бельё, одежды подходящего размера не нашлось. На посланника напялили чуть ли не солдатские шаровары, из-под которых нахально выглядывали подштанники. Черкеска, наброшенная поверх нательной рубахи, довершала картину. Но всё-таки чистенький Вильгельм Карлович был счастлив. Правда, теперь ужасно хотелось спать. А ещё — есть.

— Садитесь, — радушно пригласил хозяин, размышляя, куда бы деть послание, — то ли в печку, то ли в дела для исполнения. — Откушаем, чего Господь послал.

Зашёл верный Гаврилыч и принялся разбирать бумажный завал на рабочем столе генерала. Когда это ему более-менее удалось, стал носить кушанья.

Разносолов за столом у генерала не было. Но всё-таки имелись уха, фасоль, фрукты, сыр и лепёшки.

— Вы уж, Вильгельм Карлович, простите. Стол у нас нынче скромный. Не ждал гостя, не обессудьте старика. Вот, попробуйте ушицы, — потчевал грозный генерал посланника правительства России, словно любящий дядюшка любимого племянника.

Наголодавшемуся в дороге Кюхельбекеру скромная пища показалась райской. Он торопливо, забыв о манерах и приличиях, ел уху. И даже не ел, а хлебал, словно какой-нибудь крестьянин, умаявшийся на покосе. А генерал между тем продолжал:

— Великий пост нынче, поэтому мясного ничего нет. Вот ужотка к вечеру прикажу казачкам барашка забить. Будет и похлёбка, и шашлык. Как говорит батюшка наш, отец Алексий, путникам и больным во время поста можно послабление сделать. Берите яблочки. Они здешние, из станицы. А вот сливы — так те из самой Имеретин приехали. Жаль вот, из России привоза совсем нет. Хочется чего-нибудь нашенского. В пост-то, сами понимаете, лучше рыжички да капустка квашеная, да огурчики наши. Эх, ну где их взять? Попробуйте-ка сыра овечьего.

Не забыли вкуса? Помните, как мы тогда хорошо посидели? Вы да я, да Александр Сергеевич Грибоедов, да писатель тот, Юрий Николаевич Тынянов, вроде бы? Шашлык, сыр, свежая зелень и вино грузинское. Настоящее вино, а не те помои, что в Россию сплавляют. Эх, славное было время. И хотя пришлось мне тогда Вас от греха подальше в Россию спровадить, но всё же лучше, нежели бы вы под пулю горскую попали или опять кого-нибудь на дуэль вызвали. Ну как, перекусили?

Насытившийся Кюхельбекер довольно кивнул.

— Ну-с, братец мой. А теперь расскажите, что же теперь творится в Петербурге?

— А что, собственно, вас интересует? — поинтересовался гость.

— Да, собственно говоря, интересуют меня не события 14 декабря. Ими пусть историки да литераторы занимаются теперь. Известия с Сенатской площади и до нас дошли. Знаю, что были вы в числе зачинщиков бунта и что стреляли в великого князя Михаила Николаевича, ныне являющегося государем, императором. А ведомо ли вам, милостливый государь, — внезапно перешёл Ермолов от тона доброго дядюшки к своему обычному, властно-грозному, — что по приказу Его Императорского Величества Михаила Николаевича Романова вы находитесь в главном списке государственных преступников?

От подобного перехода бедный Кюхельбекер просто растерялся. Но всё же это уже был не прежний коллежский асессор, присланный из Министерства иностранных дел в почётную ссылку на Кавказ. Впрочем, он и раньше не был трусом, а уж после Сенатской площади...

— И что сие значит, господин генерал, объяснитесь? — холодно спросил Вильгельм Карлович. — Я здесь не частным порядком, а представляю собой законное правительство России.

— Голубь вы мой, Вильгельм Карлович. Какое законное правительство? Это после цареубийства-то? По всем человеческим и божеским законам вы — представитель самозванцев и преступников. И пусть вы трижды посланник, но на Кавказе командую я. Вот, извольте.

Ермолов вытянул из кучи бумаг, аккуратно сложенных Гаврилычем, внушающий почтение документ. Кюхельбекер глянул.

«Мы, Божию милостию Император Всероссийский, король Польский, великий князь Финляндский и Грузинский Михаил Николаевич, приказываем всем губернаторам и воинским начальникам Российской империи принять меры к немедленному задержанию или немедленному искоренению нижепомянутых государственных преступников:

1. Каховский Пётр Григорьевич; 2. Батеньков Гавриил Степанович; 3. Трубецкой Сергей Петрович; 4. Кюхельбекер Вильгельм Карлович...».

Дальше Вильгельм Карлович читать не стал. Попал он в «чёрный список» ну, и попал. А чего он мог ожидать после неудачного выстрела в наследника престола, а ныне в государя-императора?

— «Чёрные» списки, — буркнул он. — Что и следовало ожидать. Мы, по крайней мере, таких реестров не составляем.

Бедняга Кюхельбекер не знал, что список, составленный Батеньковым, был не в пример больше...

— То-то вот, братец, Вильгельм Карпович, — перешёл генерал на упрощённую версию отчества Кюхельбекера, — попали вы не в «чёрные», а в расстрельные списки. А я должен сейчас крикнуть караульного начальника да и расстрелять вас где-нибудь. Желательно — так прямо во дворе. Мои солдатики да казачки к таким вещам привычные, а для чеченов нет большей радости, нежели когда русский русского бьёт. А вы тут правительства создаёте...

— Позвольте, Алексей Петрович. Но ведь вы тоже — член этого правительства. И мне-то, собственно говоря, и предложено...

— Да что предложено? Вы в курсе или нет, что перед сообщением о «революции» (тут генерал поморщился) к нам прискакал гонец? Мы ведь тоже вначале Константину Павловичу присягали, а потом, уже двадцать шестого декабря, — императору Николаю. И получается, что весь Кавказский корпус должен подчиняться тому, кто вступил на престол вслед погибшему императору, сиречь государю-императору Михаилу Павловичу! И что вы теперь предлагаете — встать в один строй с клятвопреступниками?

— Мы не клятвопреступники. Мы Николаю не присягали. Но ведь вы, господин генерал, всегда сочувственно относились к либеральным идеям. И мы изрядно на вас рассчитываем. Мы были уверены, что вы и ваш корпус помогут новой России. Поймите, Алексей Петрович, — принялся горячиться Кюхельбекер, — в России начинается гражданская война. Ладно, если вам угодно, мы — цареубийцы и преступники. А что дальше? Но Михаил Николаевич Романов, которого объявили царём, сидит сейчас в Москве и собирает войска. Эти войска к нему подходят. Мы имеем достаточно сил, чтобы дать отпор. Но это означает затяжную, кровавую войну. Если вы приведёте корпус, то можно покончить с мятежниками одним ударом. И в этом случае наше правительство будет признано Западом. А будет признано — то и будет законным. Потом, когда мы укрепимся, то сделаем то, что хотели. Русский народ — свободный и счастливый — сам изберёт своё правительство и тот путь, по которому должен пойти. И должен он жить без царей, и править должны справедливые законы!

— Эх, с каким пафосом вы всё это говорите. А я ведь тоже читал. Как там, в Конституции, написанной, кажется, Никитой Николаевичем Муравьёвым. «Ставя себя выше законов, государи забыли, что они в таком случае вне законов, вне человечества! Что невозможно им ссылаться на законы, когда дело идёт о других, и не признавать их бытие, когда дело идёт о них самих». Но разве вы сами, господа декабристы (так ведь вы себя назвали?), не преступили законы?

Мысленно Вильгельм Карлович согласился с генералом. Но его почему-то заинтересовал другой вопрос:

— Алексей Петрович, а я и не знал, что автор — Никита Муравьёв.

— Я много чего знаю. Служил ведь у меня один из Муравьёвых — Николай Николаевич. Не брат, но родственник. Капитан Муравьёв как вышел из тайного общества, так сюда, на Кавказ. В 1819 году экспедицию на Хивы возглавлял. Офицер дельный и человек хороший. Он меня потом в столице с Никитой и познакомил, а тот сам и давал читать. Тоже, как и вы, пытался к себе привлечь. Уверен, проиграй вы тогда, мне бы тоже на этом месте не усидеть. Вспомнили бы мне всех, кто под моим началом служил. Их ведь, кавказцев, немало среди вашего брата.

— Вот видите, Алексей Петрович! Вы сами говорите, что не усидели бы здесь, если бы победил узурпатор. Так что прямая дорога Вам с нами идти.

— Эх, — досадливо поморщился Ермолов, — да причём здесь я? Вы что, думаете, я так за своё место держусь? Не скрою, разумеется, если меня отставят от службы — будет обидно. Но у меня в Лукьянчикове, что неподалёку от Орла, родители живут. Года три уж, как не видел. Да и я давно не мальчик — сорок девятый год пошёл. На военной службе с пятнадцати годов. Сам Александр Васильевич Суворов георгиевским кавалером меня сделал. Я во время Бородинского сражения цепи в атаку не один раз водил... Мне этой славы до конца лет хватит. Но я никогда, сударь мой, не воевал со своим народом. И, поверьте, пока я командую корпусом, он против народа и законного царя не пойдёт.

Кюхельбекер задумался. Действительно, позицию Алексея Петровича можно только уважать. Одно дело — идти сражаться против узурпатора самому, а другое — вести за собой людей. Но всё-таки он сделал последнюю попытку:

— Но, как мне кажется, Алексей Петрович, ни вам, ни корпусу Кавказскому воевать и не придётся. Мне думается, будет достаточно, если вы просто приведёте свой корпус в Петербург. Уже одно ваше имя стоит многого.

— Эх, Вильгельм Карлыч, Вильгельм Карлыч, — покачал головой Ермолов. — Ладно, вы — человек наивный и штатский. Но ведь другие-то в обществе вашем — почти все люди военные. Князь Сергей Петрович — светлая голова, полковник Генерального штаба, Гаврила Степанович Батеньков — подполковник, инженер первоклассный. Ему бы давно корпусом командовать, а он туда же — в правительство. Мордвинов хоть и сухопутный, да адмирал. Они-то хоть соображают, о чём просят? Снять корпус, вести его на Петербург... Лучшей услуги для иранского шаха да чеченов они и придумать не могут? Уберём корпус — и весь Кавказ, как на ладони, понимаете ли! — гневно пророкотал Алексей Петрович.

От генеральского голоса у Кюхельбекера поползли мурашки по коже. Но он как истинный русский немец был упрям:

— Да, господин генерал, они понимают. Да что они, — криво усмехнулся посланник, — это и я понимаю.

— А ежели понимаете, так к чему глупые приказы шлёте?

— Не приказы, Ваше Высокопревосходительство, — потупил взор Вильгельм Карлович, — а требования. И это даже не требования, а просьба. Сегодня для нас, да и для России, важен не Кавказ, а Петербург.

— Я понял, — глухо произнёс генерал. — И, знаете ли, господин коллежский асессор. Такой ведь у вас чин? Мне сейчас всерьёз захотелось крикнуть караульную команду. И знаете, что останавливает? Нет-нет, не уважение к гостю. Я, как вы знаете, не горец, священного трепета к особе гостя не испытываю. Останавливает наивность ваша и то, что не ведаете вы того, чего творите. А скажите мне, любезнейший Вильгельм Карлович, как вы себе всё представляете? Как это всё будет выглядеть: вот так вот взять и вывести Особый Кавказский корпус в Россию?

— Просто, — неуверенно проговорил Кюхельбекер. — Вы оставляете за себя кого-нибудь из заместителей или начальника штаба, наконец. В Грозном и крепостях останутся небольшие гарнизоны и милиция.

— А, позвольте узнать, что за гарнизоны я оставлю? Вообще, в Петербурге имеют представление о Кавказском корпусе? О его силах и средствах?

— Со слов Трубецкого и Якубовича, вы располагаете шестью пехотными и пятью егерскими полками, — начал перечислять Вильгельм Карлович, — а также силами черноморского и донского казачества. Насколько я помню, речь шла о тридцати тысячах штыков и пяти тысячах сабель. Это не считая артиллерии и частей из горцев.

— В теории — да, — сдержанно наклонил Ермолов свою гриву. — А реально при крепости Грозная сегодня находится два батальона Ширванского и по батальону Апшеронского и 41-го егерского полков. Имеется также одна гренадерская рота Тифлисского пехотного полка. Тут же — шестнадцать орудий и казаков с полтыщи. По штату — более пяти тысяч человек. За вычетом же больных и раненых все силы составят от силы три тысячи. Этого достаточно, чтобы дать отпор чеченам или аварам, будь их хоть пять-десять тысяч. Все остальные войска разбросаны по различным провинциям Закавказья.

— Но можно приказать им собраться сюда.

— Можно-то можно. Но сколько времени это займёт? Не меньше одного-двух месяцев. Теперь, — принялся генерал рассуждать, — мы собираемся здесь, в Грозной. Запаса продовольствия на такое скопление войск нет. Чем кормить-то будем? Сейчас зима, большинство перевалов занесло снегом. Войска-то ещё, может, и пройдут, а вот обозы с продовольствием — нет.

— Но можно назначить место сбора не здесь, а приказать войскам выходить прямо в сторону России, — настаивал Кюхельбекер.

— Можно, но по дороге-то их всё равно нужно чем-то кормить. Теперь слушайте дальше. Сейчас февраль. Соберём войска в лучшем случае к апрелю. По размытым дорогам, через ручьи мы сможем пройти только к маю. Фельдъегерь из Санкт-Петербурга до Грозной скачет две недели. Так он на то и фельдъегерь... Вы сколько, говорите, добирались? Месяц? Это ещё быстро. А сколько времени понадобится, чтобы провести пехоту? В лучшем случае ещё два месяца. По бездорожью, голодные... И вот ещё. Предположим, мы собрали все наличные силы, о которых вам сказали, — хотя вы уже поняли, что в наличии их окажется гораздо меньше, и повели их в Санкт-Петербург. Сколько я доведу? В лучшем случае треть состава, который окажется полностью небоеспособным. Нет-с, дражайший господин Кюхельбекер, губить корпус я не стану.

Вильгельм Карлович задумался. Ему, литератору и педагогу, то есть человеку штатскому, такие вещи просто не приходили в голову. Но ведь другие-то? Пускай, ладно, у руководства были какие-то свои соображения. Но ведь старый лицейский друг Иван Пущин, Жанно, имел опыт армейской службы! А Трубецкой? Уж они-то должны соображать, что к чему. Что же делать? А может, попробовать другой вариант?..

— Алексей Петрович, теперь я понимаю, что Кавказский корпус привести неможно. Но ведь остаётесь ещё и вы — прославленный генерал, герой многих войн. Ведь достаточно будет только Вашего имени, чтобы враг затрепетал. И для этого не нужны войска. Возьмёте небольшой отряд.

— Всё так, — печально улыбнулся Ермолов, слегка сбавив грохот своего голоса. — А на кого я оставлю командование? На сегодняшний день в строю у меня нет ни одного генерала. Корпусной начальник штаба Алексей Алексеевич Вельяминов тяжело болен и находится на излечении в Тифлисе. Есть его брат Иван, тоже генерал, но тот больше по гражданской части. Генералы Мадатов и Валиани — в отпусках по ранению. Генерал-лейтенант Лисанович и генерал-майор Греков — убиты. Так на кого я оставлю Кавказ? Пока полки находятся в провинциях, достаточно командиров полков. А если понадобится собрать все части воедино? Кто будет командовать корпусом? Для этого, братец мой, нужен опыт. Командующего полком на такую должность не поставить — опыта нет. Для того, чтобы на такую должность прийти, нужно вначале на дивизии побывать. Иначе... и дело загубят, и людей погубят. Я уж и так беспокоюсь, случись со мной чего, кому должность доверить...

— Алексей Петрович, да как же так случилось, что из кавказских генералов на ногах только командующий? — непритворно удивился Кюхельбекер.

Генерал от артиллерии помедлил. Видимо, ему не очень хотелось ворошить неприятные воспоминания. Но всё же ответил:

— Ну, с Алексеем Алексеевичем всё просто. Командовал отрядом, который разбойников за Кубанью гонял, ну и простудился сильно. А с Вельяминовым мы старые однополчане. Вместе с ним Наполеона из России гнали. Ранений у него — не счесть. От застуды старые раны разболелись, так я ему и приказал в Тифлис, на тёплые источники ехать. А генерал-лейтенант Лисанович и генерал-майор Греков ходили с отрядами чеченов усмирять. Те на наш пост, Амир-Аджиюртовский, напали и командира 43-го егерского полка Осипова погубили. Осипов, конечно, и сам хорош — полк распустил, дозоры дополнительные не выставил. Тут-то разбойники и напали. Во время сражения пороховой погреб взорвался — и наших, и чеченов погибших и покалеченных много было. Вот генералы мои и пошли. Чеченов они усмирили, а Лисанович решил аманатов взять. Зазвал человек триста, дескать, для разговора. А сам решил всех задержать. Потом мне докладывали, что Греков пытался его отговорить, но безуспешно. Ну, тут уж надо было сразу — либо отпускать, либо разоружать. А Лисанович принялся народ оскорблять, а потом велел троих для примера задержать. Двое-то чеченов оружие сдали, а третий кинжал вытащил. Этим кинжалом он Лисановича ранил смертельно и Грекова зарезал. Солдаты у нас Грекова очень любили. Когда увидели, что их командир убит, то всех трёхсот на штыки и подняли... Такие вот дела, уважаемый Вильгельм Карлович. Что вы теперь скажете?

— Не знаю. И вы правы. И Петербург без вас не выстоит. Не знаю, право слово.

— Если я правильно понял, Временное правительство готово пожертвовать Кавказом?

— Совершенно правильно. Мы... (тут Кюхельбекер замялся), многие из нас считают, что можно пока увести войска с Кавказа, если оставить гарнизоны и кабардинцев, черкесов, которые ещё при Иване Грозном под русскую руку пришли. В крайнем случае отойдут в крепости на Кавказской линии.

— Отойдут. А что они там высидят? Морковкино заговенье? Да и крепости Кавказской линии мне особого доверия не внушают. Николаевскую водой из Кубани заливает, в Усть-Лабинской колодец плох. Остальные, как могли, исправили. Но, опять же, крепости хороши, когда люди в них крепки да еды вдоволь. Без поддержки из России эти крепости не продержатся и месяца. А народы те, о которых вы сказали, не выдержат борьбы с чеченами и аварами. Да и кумыки ненадёжны. Их правитель — шамхал, без пансиона из России откачнётся к Персии или Турции.

Собеседники какое-то время сидели молча. Наконец Алексей Петрович не выдержал и крикнул:

— Гаврилыч, неси поставец.

Денщик внёс небольшой сундучок. Укоризненно посмотрел на генерала, но вслух неодобрение высказать побоялся. Алексей Петрович вытащил небольшой походный графинчик и пару чарок. Собственноручно разлил по чаркам жидкость, напоминающую по цвету крепко заваренный чай.

— Ну, Господи, прости, — перекрестился генерал и бросил содержимое чарки в рот. Гость попытался последовать примеру генерала. У него это почти получилось. Вот только Вильгельм Карлович, называемый своими друзьями «Кюхлей», не имел опыта. Он судорожно закашлялся, а генерал, снисходительно улыбнувшись, протянул ему тарелку:

— Накось, попробуйте. Лучшей нет заедки для коньяка, нежели кусочек арбуза. Попробуйте, попробуйте. Этот коньяк мне Эриванский сардар прислал. Да и арбузы — тоже из Эривани.

— Но всё-таки, Алексей Петрович, — продолжил откашлявшийся и раскрасневшийся гость. — Войдёте вы в состав Временного правительства или нет?

— Нет и нет, — твёрдо ответствовал Ермолов. — Уже хотя бы из-за того, что убили вы Михаила Андреевича и Стюрлера. Ну, со Стюрлером, хотя и был он командиром лейб-гвардии, мы не особо знались. А с Милорадовичем и с Суворовым вместе ходили да и в Бородинском сражении рядышком были. Не особо друг друга жаловали, но всё же... А убил-то его кто? Убил Каховский, который у меня же здесь и служил! Помнится, когда прислали его из лейб-гвардии егерского полка в армейский, почитал я его аттестат и ахнул. Написано там было, как сейчас помню: «Разжалован в рядовые за шум и разные непристойности в доме коллежской асессорши Вангерсгейм, за неплатёж денег в кондитерскую лавку и леность к службе». Ну, думаю, прислали «подарок». А он ничего, служил хорошо. В сражениях отличился. Я сам ему реляцию о присвоении офицерского звания подписывал. Так что можете меня объявить государственным преступником, но Кавказский корпус на Петербург я не пошлю. И сам не поеду.

— Понял вас, господин генерал, — обречённо вздохнул Кюхельбекер. — Только скажите — а не повернёте ли вы свой корпус супротив нас, присоединившись к самозваному императору Михаилу?

— Насчёт «самозваного», тут уж вы, любезнейший, лучше помолчите. Но можете быть уверены — в Москву я свой корпус не поверну. Кстати, так я и государю-императору просил передать.

— Вы вели переговоры с посланцами Михаила?

— Государя, — строго поправил генерал. — А кто вы такой, сударь, чтобы я вам отчёт давал? Впрочем, извольте. Не для вас, а для ясности. Для тех, кто в Петербурге сидит, а вас жизнью рисковать заставляет. Был у меня мой племянник, слышали, наверное, о нём — Давыдов.

— Поэт Денис Васильевич Давыдов?

— Для кого поэт, а для кого — боевой генерал. Он ведь как о событиях на Сенатской услыхал, то сразу же в Москву прискакал. А туда и Михаил Павлович прибыл. Император племяннику моему всю кавалерию поручил. А что — Денис хоть и поэт, но и командир отменный.

— Всегда считал Дениса Васильевича либералом. Думал, что он будет на нашей стороне.

— А он либерал и есть. Только не революционер, как Вы, а… — тут генерал замешкался, подбирая нужное слово, — а фрондёр. Пошумит-пошумит, пару стишков накропает, а прикажет государь — он в седло и за саблю. Вот так вот. Видите, господа, Михаил Павлович мне большее уважение выказал, генерала на переговоры прислал. А тут... коллежского асессора. И то как государственный преступник вы, вероятней всего, будет лишены всех чинов и званий.

— А мне ничего и не нужно.

— Верю, не горячитесь. Но вы подумайте: если уж такие либералы, как Давыдов, не пошли к вам, то с кем вы останетесь?

Кюхельбекер вздохнул. Ему вспомнились строки из собственного романа в стихах:

В косматой бурке, в боевом огне,

Летишь и сыплешь на врагов перуны,

Поэт-наездник ты, кому и струны

Волшебные, и меткий гром войны

Равно любезны и равно даны...

Роман был начат ещё в лицее, но не был завершён. И будет ли закончен?

— Ладно, Вильгельм Карлович, расскажу всё как есть, — сжалился Ермолов. — Изложу вам то, что и Денису Васильевичу сказал. Теперь послушайте. Даже если бы я был полностью на чьей-то стороне. Неважно, на стороне императора ли, на стороне ли мятежников. И даже буде сейчас лето, и дороги хорошие, и провианта вдоволь, и чечены полностью замирены, я всё равно бы не двинул корпус с Кавказа.

— Отчего так?

— А оттого, сударь мой, что в самое ближайшее время грядёт война. Или же у вас в Петербурге ничего не знают и ничего не ведают? Я же, почитай, с самой весны прошлого года депеши слал — и государю императору, и министру иностранных дел Нессельроде. Неужели никто ни о чём не знает?

— Нессельроде исчез. Его бумаги ещё никто не разбирал. А бывшая императорская канцелярия сгорела.

— Как так? Кто посмел? — рыкнул генерал недоумённо.

— Народ, — коротко выдохнул Кюхельбекер, не желая вспоминать ужасов 14 декабря.

— Ясно. Восставший народ врывается в казематы Бастилии. Поход пьяных голодранцев в Тюильри, мать вашу так, — не выдержал Ермолов, потрясая кулаком.

— Да и с Николаем Павловичем не всё понятно. Кто его убил — солдаты ли, обыватели-бунтовщики, никто сейчас не знает.

— Эх, вы, карбонарии-угольщики, — презрительно сказал генерал, — выпустили джинна из бутылки. Как же теперь его обратно загонять будете?

Кюхельбекер только развёл руками:

— Не знаю. Но вы сейчас говорили о войне. Как я полагаю, с Персией? Но мы с ними в мире с 1813 года. Гюлистанский трактат размежевал границы между Россией и Ираном. Я же всё-таки вместе с Грибоедовым в Министерстве иностранных дел служил. Помню по докладам, что иранский шах войны с Россией не хотел.

— Тогда-то, может, и не хотел. Может быть, и сейчас не хочет. Но мне доподлинно известно, что наследник шаха и главнокомандующий персидской армией Аббас-Мирза желает войны. Наследник молод. Сейчас он является наместником в южной, иранской части Азербайджана. Но он хотел бы заполучить себе Эривань и Гулистан. Аббас-Мирза уже присылал ко мне беклербека Тавризы Фейтх-Алихана вместе с инженерами — якобы для размежевания пограничных территорий. Беседой своих вельмож со мной наместник остался недоволен. Шах не будет против того, чтобы началась война. Аббаса-Мирзу поддерживает духовенство. Мирза-Мехты, муштенда его наместничества, обещал привести пятнадцать тысяч мулл для войны с неверными, то есть с нами. Покамест аппетиты Ирана распространяются только на Азербайджан. При наместнике обретается ещё беглый грузинский царевич Александр Ираклиевич, который мечтает отменить Георгиевский трактат о присоединении Грузии к России. Говорят, он до сих пор зол на своего отца — Ираклия II, который и заключил сей трактат. У царевича достаточно сторонников в Грузии. А если он получит ещё и армию... Словом, война с Ираном неизбежна. Я ещё летом писал депешу государю императору, просил к весне сего года прислать в подкрепление дивизию пехоты и несколько казачьих полков. Мне обещали. Теперь, как я понимаю, подкрепления не пришлют... Пока ещё не всем известно о событиях на Сенатской площади, но война готовится. А когда узнают? Узнают скоро, уж Англия-то об этом позаботится. Но есть ещё и Оттоманская империя. Пока она и Иран спорят между собой, воюют в приграничье. А далее? В этом случае под угрозой окажется Армения. Людей — мало. Продовольствие из России также присылаться не будет. Покупать его на Кубани и на Ставрополье не на что. Но самое главное — у нас нет оружия и боеприпасов. Так что, братец мой, Вильгельм Карлович, мой корпус окажется против армий двух государств. И это не считая горцев и всех тех, кто недоволен Россией в Закавказье. Как вам, следует ли мне уходить отсюда?

— А что вы собираетесь делать? — прошептал поражённый Кюхельбекер. — Вы все погибнете здесь. Не лучше ли увести войска?

— Увести, — горько улыбнулся Ермолов, ставший выглядеть ещё старше. — Уйти в Россию, оставив Кавказ, Грузию и всё остальное? Оставив христиан на поругание? Оставив тех из мусульман, которых мы обещали защищать? Нет, голубчик. Уж лучше умереть здесь. Чтобы не видеть того, что будет дальше. Потому что ежели мы сейчас уйдём, то потеряем не только Кавказ и Грузию, а начнём терять и саму Россию. Кавказ — это горловина между мусульманами и христианами. Кубанские казаки без России долго не продержатся. А потом? Крым, который воевали сто лет. Потеряем Азовское, Каспийское и Чёрное моря. Да и, думается мне, это ещё не всё.

— Так точно, — был вынужден признать Вильгельм Карлович. — В Польше неспокойно.

— Вот-вот, господа якобинцы. Из-за вашей революции от матушки-России скоро останутся, как от того козлика, — рожки да ножки. Так что возвращайтесь в Петербург. Провожатых я вам дам. Бумаги выправят, чтобы, не дай бог, ежели с царскими войсками встретитесь, не повесили на первом суку. А всем этим «временщикам» скажете: Ермолов, мол, отказался. Не будет он ни на чьей стороне, потому что иначе не за что вам и воевать друг с другом будет.

— А всё же, Алексей Петрович. Что вы собираетесь делать?

— Что-нибудь да буду. На месте сидеть, ждать, пока Аббас-Мирза придёт да будет русских за Кавказ выгонять — это уж точно не буду. А там — уж как Бог даст!

Часть вторая

ПЛАМЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

КРЕПОСТЬ ПЕТРА И ПАВЛА

Январь — март 1826 года. Санкт-Петербург

По меркам Великой французской революции судить, так в казематах Петропавловской крепости народа сидело немного. В Консьержке в славные дни держали по сто-двести человек в камерах, предназначенных на десятерых. Правда, помещения регулярно освобождались. У нас, слава богу, до этого не дошло. Пока не дошло...

Трибунал, созданный членом Временного правительства подполковником Батеньковым, трудился на совесть. Правда, никого не вешали и не гильотинировали, а лишь арестовывали. В первую очередь задержали тех, кто смалодушничал во время Декабрьской революции: капитана Якубовича и полковника Булатова. На Якубовича был зол председатель правительства — полковник Генерального штаба Трубецкой. Из-за «карбонария» едва не сорвался весь чётко проработанный план восстания. Да и потом, капитана видели то рядом с каре, то среди свиты Николая.

«Кавказец» заключение воспринял болезненно. Его деятельная и кипучая натура не желала мириться с пребыванием в четырёх стенах. Якубович нервничал, оскорблял тюремщиков по-русски и по-французски. Охрана, на языке родных осин ещё и не то слыхала, а по-французски всё равно не понимала. Заскучав, Александр Иванович стал исполнять романсы, в чём (несмотря на полное отсутствие слуха) преуспел. Особой популярностью пользовались грустные «кавказские» и жалостливые каторжные. Благодаря вокальным опытам капитану удалось подружиться с охранниками, которым тоже было скучно. Так как деньги ему были оставлены (не при старом режиме!), то новые друзья поставляли и водку. Напившись, Якубович кричал, что всё равно убил бы царя, но только какая-то скотина опередила! Когда деньги кончились, поили в долг, а потом перестали. В январе вместо штатных тюремщиков в коридорах и караулках появились солдаты лейб-гренадерского полка. Гвардейские офицеры, недавно боготворившие Якубовича, держались холодно и в разговоры не вступали. В результате Александр Иванович впал в чёрную меланхолию и беспокойства никому не доставлял. На допросах, правда, держался уверенно, даже нагло, уверяя, что всегда был более революционен, нежели все революционеры вместе взятые. А то, что он не вывел на площадь флотский экипаж, — роковое стечение обстоятельств... В конце концов от Якубовича отстали, но из камеры не выпустили.

С Александром Булатовым дела обстояли сложнее. Полковник и командир армейского егерского полка, бывший офицер лейб-гренадер, прошедший с ними все дороги войны с Наполеоном, которому ветераны украдкой целовали руки, был не просто подавлен, а смят, как старая тряпка. Во время допроса лепетал что-то о маленьких дочерях. В камере его дважды вынимали из петли. Потом возжелал разбить голову о стену. Когда надзиратели его в очередной раз спасли, то Батеньков под нажимом Трубецкого решил, что для новой России Александр Михайлович Булатов опасности не представляет. Забегая вперёд, скажу, что с этим суждением правители несколько поспешили. Булатов, повидав жену и дочерей, отправился к своим егерям. А так как от должности командира его никто не отстранял, он поднял свой полк и отвёл в Москву, несказанно порадовав императора Михаила. Правда, по просьбе самого Александра Михайловича, император, простивший незадачливого заговорщика, принял его отставку от должности командира полка, но оставил при Главном штабе. Боевые качества Булатова были хорошо известны. А хорошими командирами, как известно, разбрасываться — грех.

В конце декабря 1825 года в Петропавловскую крепость стали свозить более именитых арестантов. Первыми туда попали две вдовствующие императрицы (не хватало третьей, что находилась с телом мужа в Таганроге, но место ей уже приготовили), супруга самозваного императора Михаила, малолетние (и не очень) дети дома Романовых и всё Вюртембергское семейство. Всех удивил Жуковский. Поэт добровольно явился в крепость, заявив, что он, будучи учителем великих княгинь и человеком, которого прочили в наставники цесаревича Александра Николаевича, не может бросить своих подопечных. Поступок хотя и глупый, но благородный. Комендант не стал спорить с поэтом, а просто приказал поселить его в крепости. Естественно, не в каземате, а в помещении для офицеров. Василию Андреевичу было разрешено посещать учеников один раз в день и заниматься с ними изящной словесностью.

В узилище угодил и адмирал Мордвинов. Николай Степанович, хоть и был графом, а также главой Вольного экономического общества и академиком, на предложение войти в правительство ответил так, что позавидовал бы пьяный боцман. По совету хитромудрого Сперанского из списка Временного правительства вычёркивать адмирала не стали, но посадили в одиночную камеру...

В Алексеевский равелин засунули Председателя Государственного совета и Кабинета министров князя Лопухина, Государственного секретаря Оленина, министра двора Волконского (дядюшку Сергея Григорьевича!), командующего войсками внутренней стражи графа Комаровского. В соседней камере находились министр юстиции Лобанов-Ростовский, военный министр Татищев, а также десяток сенаторов, не захотевших смириться с той декоративной ролью, что уготовил Сперанский. Хотя далеко не все лица, попавшие в проскрипционные списки, оказались в казематах. В последний момент было решено оставить в покое адмирала Шишкова. Радетель за чистоту русского языка, министр просвещения был объявлен под домашним арестом. Куда-то исчезли министр иностранных дел Нессельроде, министр финансов Канкрин и начальник Главного штаба Дибич. «Недостачу» возмещали офицерами, которые либо отказывались принимать присягу Временному правительству, либо сражались на стороне свергнутого ныне тирана. Последних, правда, было совсем мало, потому что после революции на офицеров-роялистов устроили настоящую охоту. Солдаты, первоначально спокойно относившиеся к контрреволюционерам (леший их подери, эти незнакомые слова!), постепенно зверели. А так как офицеры мирно сдаваться не хотели, то и живыми их старались не брать. Правда, довольно много их успело уйти. Но, как считал председатель Трибунала подполковник Батеньков: «Кто ушёл — тот ушёл. Не велики птицы. Хуже всего то, что «павлоны» Рыжего Мишку упустили».

Солдаты и офицеры Павловского полка находились в «чёрном» списке. Всё же один батальон «павловцев» выступил за императора, бросив тень на всех остальных...

Совершенно случайно выяснилась судьба генерала Дибича. Оказалось, что бывший начальник Главного штаба был убит при аресте. Но солдаты, испугавшись своего поступка, спрятали труп генерала в снег, не догадавшись снять с него мундир. Дворник, нашедший по весне мертвеца с генеральскими эполетами, сообщил о находке в участок. Выяснить подробности не удалось, потому что никто ничего не записывал.

Офицеры, которых ставили начальниками над «арестными» командами, вначале артачились. Штабс-капитан Преображенского полка Мелехин пытался вызвать на дуэль самого Бистрома. Самое странное, что ему это удалось: Карл Иванович принял картель. Стрелялись во дворе казармы, с пятнадцати шагов. Оба промазали. После этого генерал вызвал во двор караул и приказал арестовать штабс-капитана. Когда Мелехина уводили, Бистром объявил, что в следующий раз он никому не доставит удовлетворения, а будет расстреливать. Генералу поверили. Ну, разумеется, недворянское и неофицерское это дело — арестовывать своих же: пусть не сослуживцев, а собратьев по касте. Кое-кто отказывался, а кто-то и стрелялся от безысходности. Но некоторые втянулись. Особенно те, кто вышел из фельдфебелей. Как ни пытался в своё время император Павел ограничить производство в офицеры солдат из податных сословий, но получилось плохо. Имеющихся в империи дворян постоянно не хватало, чтобы закрыть все вакации. Поэтому, «воленс-ноленс», приходилось брать наилучших из нижних чинов и унтер-офицеров. А «наилучшие» — кто? В армейских, особенно в кавказских, полках в прапорщики производили толковых унтеров, отдавая предпочтение георгиевским кавалерам. В гвардейских полках эполеты цепляли всё тем же взводным унтерам и ротным фельдфебелям, кто умел глотку драть и имел кулаки побольше... Вчерашний унтер-офицер получал неизведанное ранее удовольствие, вламываясь в дома штаб-офицеров и генералов. Видеть недоумение в глазах мужчин и страх женщин, слышать рыдания и проклятия... Опять же различные мелочи вроде серебряных ложек или золотых табакерок, прихваченные в домах арестантов, можно было считать «боевыми» трофеями.

Арестантов было некому допрашивать, потому что допросчики из Министерства внутренних дел либо «болели», либо просто разбегались. Приходилось привлекать младших офицеров. Специально для них в университетской типографии отпечатали вопросник, который напоминал служебный формуляр: когда родился, где крестился, к какому чину и к ордену был представлен. Правда, нужно было ещё перечислить всех родственников (!) с указанием их местонахождения. Заполненные вопросники отвозились в Сенат. Их просматривал лично председатель Трибунала господин Батеньков, а потом передавал служащим своей канцелярии, которую уже стати называть «Тайной экспедицией». Она вначале занимала одну комнату, а потом разрослась на целый этаж. Злые языки говорили, что глава Трибунала занимается не только ловлей контрреволюционеров, а вмешивается в действия столичного полицмейстера, указывая тому, что делать и кого арестовывать. Воспользовавшись суматохой, воцарившейся после ареста Главнокомандующего Отдельного корпуса внутренней стражи генерал-адъютанта Комаровского, Батеньков взял на себя исправление его обязанностей. И хотя корпус, разбросанный по всей России, в большинстве своём нового начальника проигнорировал, однако в реальном подчинении отставного подполковника оказалась бригада в составе Петербургского и Новгородского батальонов и полубригада в Выборге. Кроме того, Гавриил Степанович объявил себя начальником Особой канцелярии, которая занималась военной разведкой. Постепенно Батеньков сосредоточил в своих руках огромную власть. Правда, до поры до времени она уравновешивалась авторитетом Трубецкого, за которым стояли гвардейские полки Бистрома. Все инвалиды Корпуса внутренней стражи не могли соперничать даже с одной ротой гвардейских егерей или преображенцев.

Прапорщики и подпоручики, отряжённые в допросчики, были недовольны полученным приказом, но деваться было некуда. Большинство хорошо знали, что рядом таятся тайные роялисты. Этому, по крайней мере, учил опыт французской революции. Но некоторые офицеры манкировали обязанностями допросчиков. А если и занимались, то без души и задора. Да и нелёгкая это работа, когда неизвестно — что узнавать? Но раз уж человека посадили в крепость, то допросить нужно. А иначе — зачем и сажать было? Были, безусловно, и романтики, которые рвались бороться с роялистами. Вот и сегодня прапорщик лейб-гвардии Финляндского полка Дмитрий Завалихин (не путать с Завалишиным), получив приказ от начальства, очень расстроился. Ему требовалось пойти в крепость и допросить одного из злостных роялистов — Николая Клеопина, который осмелился ослушаться приказа нынешнего военного министра, а тогда — командующего гвардейской пехотой генерала Бистрома. Правда, начальство намекнуло, что допрос — чистейшей воды проформа, потому что тот же Бистром должен был быть у него посаженным отцом на свадьбе. Вот это Дмитрию не нравилось. Как же быть с революционными принципами? Секретарь Робеспьера, например, узнав, что его родной брат имеет связи с шуанами, не колеблясь ни минуты, сообщил об этом в Комитет общественного спасения. Да и сам Робеспьер сумел пожертвовать своим другом Дантоном во имя революции! Ещё прапорщика расстраивало, что ему был передан письменный приказ на имя коменданта крепости об освобождении штабс-капитана из узилища. «Куда правильнее поступали французы! — сетовал Завалихин. — В России же можно и без guillotine обойтись! Делать так, как при императоре Петре, — вешать! Офицеров, в порядке исключения, можно и расстреливать». Но, увы, Дмитрий вновь и вновь с грустью повторял запомнившуюся фразу из модной комедии: «В мои лета не должно сметь своё суждение иметь!»

Нижний чин, стоящий на карауле, дунул в свисток. Из маленькой калитки в огромных воротах появился разводящий унтер-офицер. Унтер вяло глянул в предъявленную бумагу, которую из-за малограмотности читать не стал. И так ясно, что ежели бумага — то всё правильно!

Лейб-гренадерам не позавидуешь. Вот уже два месяца они несут караул при Петропавловской крепости. Офицеров в полку почти не осталось. Те, кто стоял вместе с солдатами в каре, занимаются государственными делами. А те, кто остался с бывшим императором... Их либо уже нет, либо они находятся всё в той же Петропавловке... Но всё же лейб-гренадеры службу знают. Умудрились, в отличие от тех же «преображенцев», не начать беспробудную пьянку, а остаться боеспособными. Они сделали крепость своей казармой, стянув туда имущество, боеприпасы и продовольствие. По слухам, семейные офицеры отправили туда своих жён и детей. Что ж, всё правильно. В случае поражения революции лейб-гренадерам рассчитывать не на что... И правительство уверено в надёжности Петропавловки.

...Николай Клеопин сидел в крепости третий месяц. В самом начале, после ареста, его отвели в казармы, а потом — на гарнизонную гауптвахту. Кормили сносно — по солдатской норме. Конечно, полтора фунта хлеба и треть фунта крупы в день — не изыски парижской кухни. И полфунта солонины с чаркой водки, которые ему полагались как офицеру, — не телятина и шампань от Елисеева. Но в бытность свою офицером Кавказского корпуса бывало и похуже...

Гауптвахта имела одно неоспоримое достоинство: там можно выспаться! Пусть и на деревянных нарах. Говорят, при матушке Екатерине для офицеров полагались ватные тюфяки и меховые одеяла. Но при Павле содержание стало хуже. Но для того, кто хочет спать, жёсткое ложе не помеха.

В ноябре и декабре штабс-капитан хронически недосыпал. Тут те и служебные обязанности, и сватовство. Но теперь возможность отоспаться не радовала. Сон не шёл. А если и шёл, то снилась Алёнка. Снилось, что их ведут в комнату, где вот уже два века подряд жених и невеста рода Клеопиных становились мужем и женой... Проснувшись и обнаружив вместо брачного ложа жёсткие нары, хотелось волком выть... Как там он перевёл из аглицкого — «I had a dream that was not all a dream»?[3] Ho Николай отгонял от себя мрачные мысли, потому что верил, что с Алёнкой ничего страшного не произошло...

Через неделю пребывания на гауптвахте Николая перевели в Петропавловскую крепость. Говорили, что на это есть приказ самого Батенькова.

В цитадели Петра и Павла было хуже. И хотя хлеба и каши давали вволю, но ни солонины, ни чарки не полагалось. Вместо нар, пусть жёстких, но чистых, — прелая позапрошлогодняя солома. Стены, покрытые инеем, зарешеченные окна без стёкол, в которые тянуло холодом Финского залива. Попытка заткнуть окна всё той же соломой привела к тому, что в полутёмной камере стало совсем темно.

Убивали скука и холод. Книг или журналов не выдавали. Да и читать их в темноте было бы сложно. На прогулки не выводили. Пока сидел один, пытался мерить шагами камеру, коротая время и греясь. Через неделю «гулять» стало негде, потому что было уже не протолкнуться от соседей. Камеру набили народом. Тут было и несколько малознакомых полковников, и один престарелый генерал, и с десяток статских. И даже парочка купеческого вида. Несмотря на придавленность и меланхолию завязывались разговоры. По-крайней мере стало не так скучно. И теплее...

Первое время досаждала вонь. Казалось, мерзостные миазмы исходят от стен, от сокамерников и от собственного тела. В баню не водили. Бельё, поддетое под мундир, за два с половиной месяца почти сопрело, став пристанищем для вшей. Мундир и шинель, бывшие одновременно и матрасом, и одеялом, истёрлись. Блестящие некогда эполеты потускнели и стали крошиться.

Помимо вони, исходящей от собственного тела, воняли соседи по камере. Похоже, они пахли ещё хуже... К запаху немытых тел прибавлялся запах из отверстия в полу, которое служило сортиром. Новоприбывшие по первому времени стеснялись прилюдно справлять нужду, но потом свыкались; свыкались и с вонью, принимая её за специфический тюремный запах. Полковник в отставке Неустроев, оказавшийся большим любителем истории, сообщил, что во времена королевы Елизаветы жители Британских островов на зиму зашивались в нательное бельё. По весне расшивались и устраивали стирку...

Вонь, холод и недоедание — это было не самым страшным. Гораздо хуже было другое — полная неопределённость. Благодаря новичкам Николай узнал, что в столице идут аресты. Трупы императорских солдат, виновных в том, что остались верны присяге, были разуты, раздеты и брошены на лёд. На радость бродячим собакам захоронить тела никто не озаботился... Лишь через неделю для обезображенных мертвецов сердобольные сапёры взорвали огромную полынью.

Штабс-капитан узнал, что на другой день после мятежа чернь ринулась грабить богатые дома. Крестьяне из окрестных сёл приезжали обозами, забирая всё, что им понравилось. От пожара выгорела почти вся Галерная улица, том числе и дом, где Щербатовы снимали этаж. Увёз ли Харитон Егорович семью из петербургского имения в Череповецкий уезд, неизвестно. Сокамерник-генерал, знакомый с родственниками Щербатовых, носившими ту же фамилию и княжеский титул, говорил, что потомков историка новая власть не трогала. Один из заключённых, тот самый, купеческого вида, оказался владельцем одного из трактиров. За то, что не захотел бесплатно выставить вино нижним чинам Преображенского полка, был бит и отправлен в заключение. Трактир был разгромлен и подожжён. Теперь трактирщик переживал — а как там его жена и трое детей? Второй купец был известным судовладельцем, в вину которому было поставлено то, что в ночь с 14 на 15 декабря он приютил в своём доме двух молоденьких офицеров конной гвардии. Офицеров удалось благополучно переправить в Москву, а на спасителя донёс собственный приказчик. Теперь иуде отошёл дом в столице и судоверфи в Петербурге и Архангельске. Согласно новому распоряжению Временного правительства движимое имущество «врагов революции» переходило в собственность «лояльных» граждан.

По всему Петербургу не осталось ни одного целого кабака. В разгромленном винном погребе братьев Конделакис дорогое греческое вино черпали не то что ковшами или горстями, а шапками и вонючими сапогами. «Угоревших» от вина мастеровых выносили из подвала и складывали прямо на улице. Напрочь выгорели казармы лейб-гвардии кавалергардского полка. Команда нестроевых, не успевшая скрыться, была переколота штыками и брошена в костёр.

Целую неделю город был в руках черни. Только благодаря решительным действиям подполковника Батенькова, который сумел собрать отряд из старослужащих и унтер-офицеров гвардейских полков, удалось покончить с грабителями и мародёрами. Однако в последние дни не то что обыватели, но даже офицеры боялись выйти на улицы, потому что там свирепствовали разбойничьи банды. Вести были страшные. Но для сидевших в тюремной камере хватало собственных переживаний, которые сводили с ума. Спасало только одно — надежда. Надежда на то, что рано или поздно всё закончится.

Сегодня мало кто признал бы в Клеопине некогда блестящего офицера лейб-гвардии. Вот и прапорщик Завалихин открыл было рот, чтобы прикрикнуть на караульных, но, присмотревшись, понял, что стоявший перед ним бородатый и вонючий мужик — не кто иной, как нужный ему штабс-капитан.

— Садитесь, господин штабс-капитан, — приторно вежливо предложил прапорщик, указывая на тяжёлый табурет, вмурованный в пол. Потом, не удержавшись, добавил. — А вид у вас не очень-то...

— Знаете, прапорщик, — мрачно заметил Николай, усаживаясь, — посидите с моё, так и вы будете выглядеть... не комильфо!

— Надеюсь, господин Клеопин, этого не случится, — важно заметил Завалихин, доставая из шёлкового (трофейного!) портфеля бумагу и карандаш.

— Как знать, прапорщик, как знать. Слышали народную мудрость: «От тюрьмы да от сумы — не зарекайся»?

— Глупости и суеверия. Честный человек попасть в тюрьму не может, — безапелляционно заявил прапорщик.

Клеопин внимательно посмотрел на собеседника. С сомнением покачал головой:

— Знаете, юноша, а ведь я имею право вызвать вас на дуэль.

— ???

— Вы поставили под сомнение мою честность.

— Простите, я вовсе не имел в виду именно вас, — слегка смутился Завалихин. — Во всяком случае, не хотел вас обидеть.

— Полноте, — усмехнулся Клеопин. — Заключённому не пристало обижаться на тюремщика.

— Господин штабс-капитан, — сквозь зубы проговорил прапорщик, — извольте взять свои слова обратно. Я не тюремщик, а гвардейский офицер.

— С каких это пор, милостивый государь, гвардейские офицеры приходят допрашивать заключённых? Или кто там должен заниматься допросами — жандармы? Так что выбирайте, юноша: либо вы — жандарм, либо — тюремный надзиратель.

Нежная кожица на лице прапорщика покрылась багровыми пятнами.

— Штабс-капитан Клеопин, — нервно вскинулся он. — Вы хотели вызвать меня на дуэль? Так вот, я принимаю ваш вызов.

— О, нет, юноша, — рассмеялся Николай. — Я-то как раз и передумал. Гвардейский офицер не может драться с тюремщиком.

Завалихин, хоть и с огромным трудом, но всё же сумел взять себя в руки.

— Хорошо, господин штабс-капитан. Мы решим этот вопрос в другое время и в другом месте, — с трудом выговорил он. — А пока потрудитесь объяснить, почему вы отказались выполнить приказ господина военного министра?

— Какой именно? — продолжал издеваться Клеопин над прапорщиком. — Того, что требовал от меня и моей роты дать присягу императору Константину? Или того, что требовал от меня присягнуть императору Николаю? Оба приказа господина Татищева я выполнил. Других приказов я выполнить не мог, потому что не получал оных.

— Господин военный министр, — упрямо настаивал прапорщик, — приказал лейб-гвардии егерскому полку идти в атаку на войска узурпатора. Вы — единственный офицер, отказавшийся выполнить приказ.

— Прапорщик, повторяю ещё раз. Военный министр не отдавал такого приказа.

— Господин Клеопин, перестаньте паясничать! Вас арестовали за невыполнение приказа военного министра, его Высокопревосходительства Бистрома.

— А, во-от оно что! — протянул Клеопин, делая вид, что до него только сейчас дошло, а кто, собственно-то говоря, является министром. — На тот момент Карл Иванович был командующим корпуса гвардейской пехоты, а не военным министром. И он приказал не идти в атаку на войска узурпатора, а ударить в спину нашим же братьям. Генерал приказал нарушить присягу императору. Заметьте, прапорщик, — тому самому императору, которому мы присягали утром. Построением же егерей на присягу, кстати, командовал Ваш нынешний военный министр.

— Тем не менее вы нарушили приказ, — продолжал гнуть свою линию Завалихин. — Единственный из полка. Как вы это объясните?

— Просто, — пожал плечами Николай. — Это означает, что в гвардейские полки — хоть в лейб-гвардии егерский, хоть в ваш, лейб-гвардии Финляндский, — набирают всякую сволочь, для которых нет ни чести, ни совести.

Произнеся эти слова, Клеопин взял со стола лист бумаги, заготовленный прапорщиком для ведения допроса, скомкал его и бросил в лицо Завалихину. Тот, взбешённый до крайности, выхватил из ножен саблю и ударил ею по голове арестанта. Штабс-капитан упал. К счастью, удар пришёлся вскользь, поэтому прапорщик не убил, а только оглушил Николая, сорвав при этом изрядный кусок кожи с головы.

Вид окровавленного тела привёл прапорщика в ещё большую ярость. Он стал наносить по телу лежащего Николая беспорядочные удары. И, возможно, осатаневший Завалихин убил бы арестанта, но на шум прибежал лейб-гренадер. Солдат отворил дверь и, увидев лежащего в луже крови офицера, стал громко звать на помощь. Потом, не дожидаясь подмоги, нижний чин бросился отбивать узника. В допросную камеру вбежал ещё один солдат и дежурный офицер в чине поручика. Общими усилиями прапорщика оттащили в сторону. Кажется, только сейчас Завалихин понял, что же он натворил!

— Господи, — в ужасе прошептал прапорщик, глядя на дело своих рук. Потом он упал на пол и зарыдал, как истеричная барышня.

Поручик лейб-гренадер был человеком решительным. Обнаружив, что Клеопин жив, немедленно отправил одного из солдат за тюремным врачом. С помощью оставшегося караульного вытащил Николая из допросной и понёс его в караулку. Штабс-капитана уложили на топчан и стали раздевать. Все старательно прикрывали носы от «амбре», источаемого арестантом. Один из солдат принёс ведро воды и стал отмывать тело от крови. В это время подошёл лекарь. Обнаружилось, что хотя сабля прапорщика и причинила штабс-капитану множество ранений, но существенного вреда не нанесла. Правда, он потерял много крови. Лекарь зашил самые глубокие раны, а другие щедро залил сулемой. Потом сделал перевязку и глубокомысленно сказал:

— Что ж, господа, я сделал всё, что мог. Теперь всё в руках Божьих!

Два солдата подняли на руки Николая и отнесли в помещение, которое гордо именовалось «лазаретом». От камеры его отличали кровати да застеклённые окна. Дежурный поручик отправился к Завалихину, которого оставили в допросной. Лейб-гренадеру было противно смотреть в глаза человеку, который поднял саблю на безоружного человека и, вдобавок ко всему, арестанта. Разговаривать с ним тоже не хотелось, но пришлось.

— Прапорщик, — подчёркнуто холодно обратился к Дмитрию дежурный. — Извольте привести себя в порядок и объяснить своё поведение. Ну-с?

Завалихин, всхлипывая и вытирая слёзы, пробормотал что-то невнятное.

— Да возьмите же себя в руки, — разозлился поручик. — Вы же офицер, а не тряпка!

— Я вынужден был защищаться, — выдавил наконец прапорщик. — Государственный преступник пытался вырвать у меня оружие.

— Ух, ты, — насмешливо просвистел лейб-гренадер. — Штабс-капитан пытается вырвать оружие, а храбрый прапор отбивается. Не смешите меня, милостивый государь. Я ведь, чай, в одном корпусе с Клеопиным служу.

— Служил-с, — попытался поправить Завалихин, но был оборван на полуслове.

— Да нет, молодой человек, — серьёзно сказал поручик, который был старше не более чем на три-четыре года. — Клеопина чинов и званий никто не лишал. Так вот, прапор. Вы для меня — человек неизвестный. А Николай Клеопин — другое дело. Штабс-капитан в гвардию с Кавказа переведён. «Анну» с «Владимиром» за храбрость имеет. Если бы он захотел у вас оружие вырвать, то, будьте уверены, отобрал бы. К сожалению, у меня нет права арестовать вас, но я вынужден буду задержать вас до приезда дежурного офицера вашего полка. Прошу сдать саблю и рассказать, какие вещи имеются в ваших карманах.

По сложившейся традиции личные вещи заключённых и задержанных не изымались. Но дежурный офицер имел подробную опись того, что имелось в наличии.

— Вот, — слепо глядя в одну точку, стал опустошать карманы Завалихин. — Портмоне, сигаретница, огниво и бумага.

— Что в ней? — равнодушно поинтересовался поручик. — Если любовное послание, можете оставить себе. Даже арестантам, хм... бумага иногда нужна бывает.

— Это приказ об освобождении штабс-капитана Клеопина из-под стражи.

— Что?! — гневно вскричал поручик и требовательно протянул руку. — Дайте приказ.

— Приказ предназначен для коменданта крепости, генерал-майора Сукина, — позволил себе снисходительно улыбнуться прапорщик, который уже окончательно успокоился.

— Прапорщик, — раздражённо сказал гренадер, — комендант в данный момент отсутствует. Его обязанности автоматически переходят к дежурному офицеру — то есть ко мне.

Дмитрию пришлось подчиниться. Поручик, не чинясь, отодрал облатку, заменявшую сургучную печать (экономия!) и стал читать. Дочитав до конца, он усмехнулся:

— Знаете, прапорщик, вы совершили нападение не на государственного преступника, а на отставного штабс-капитана. Извольте, процитирую: «Штабс-капитана Клеопина, бывшего ротного командира лейб-гвардии егерского полка выпустить из-под стражи с отобранием у него подписки о неучастии в борьбе с революцией с оружием в руках и непримыкании к контрреволюции. Буде же оный штабс-капитан откажется дать сию расписку, то объявить ему о невозможности пребывания в столице, кою он должен покинуть в течение календарных суток». Словом, в переводе с суконного языка, Клеопин должен дать подписку, что не будет воевать против нас. Если даст — то может оставаться в Петербурге и делать то, что ему заблагорассудится. Думаю, что его и обратно в ротные командиры могут взять. А при сегодняшних вакациях — то и на батальон. Ну, а если подписку дать не захочет — то выставят из города в двадцать четыре часа.

Прапорщик Завалихин был удивлён столь мягким приговором.

— Странно, — поделился он своими соображениями с гренадером. — Выпустить государственного преступника и разрешить ему свободное передвижение... Думаю, что следовало отправить Клеопина в арестантские роты...

— Знаете, прапорщик, — сдержанно сказал поручик, — говорить о человеке «государственный преступник» или преступник вообще можно только после решения Августейшей особы или суда. Особы у нас нет, поэтому требуется решение суда. Или же вы, милейший, плохо читали «Уложение о наказаниях Российской империи»? Его ведь до сих пор никто не отменял. Подумати бы лучше — как лично вам не оказаться в арестантских ротах. А теперь — сдайте оружие!

Прапорщик уже начал было стаскивать с себя перевязь, как вдруг дежурный офицер передумал. Видимо, чтобы унизить младшего по званию, он заявил гнусно, как показалось Дмитрию, ухмыляясь:

— Впрочем, оставьте-ка оружие себе. Куда я его дену? Было бы оно боевым, принял бы честь по чести. А вы ведь только на безоружного человека храбритесь.

От возмущения рука Дмитрия сама легла на эфес сабли.

— Ну-ка, ну-ка, — презрительно-насмешливо «подбодрил» его гренадер. — Попробуйте. Я вам не арестант безоружный, а дежурный офицер. На саблях рубиться не буду, а просто — пристрелю.

С этими словами он вытащил из кобуры пистолет и очень небрежно вскинул его к плечу. Чувствовалось, что поручику очень хотелось выполнить один из пунктов должностной инструкции, гласившей, что: «В случае нападения на дежурного можно применить любое имеющееся оружие, не разбираясь в чинах и званиях нападавшего!»

К счастью для себя, Дмитрий Завалихин эту инструкцию тоже знал. Злобно сорвал с себя перевязь и отбросил её в угол камеры. Поручик, взяв с собой приказ, оставил задержанного в допросной. Благо та имела засов снаружи.

...Николаю Клеопину повезло. Его не сгноили в каземате и не зарубили. Он сумел оправиться от потери крови. Правда, на лице остались шрамы и от удара сабли, и от швов, которые накладывал тюремный лекарь. Врач привык «пользовать» заключённых, поэтому о красоте не очень-то задумывался. Николай об этом пока тоже не думал. Тем паче что зеркала в лазарете всё равно не было. Ненависти к обидчику, как ни странно, он не испытывал. Наверное — сам виноват. Не стоило провоцировать мальчишку. Хотя... Если бы сейчас удалось встретиться с этим прапором, то... А что — то? Убивать бы, конечно, не стал, но морду набил бы с огромным удовольствием, не задумываясь — благородно это или нет...

Трёхмесячное пребывание в камере заставило Николая по-другому относиться к некоторым вещам и событиям. Когда выздоровление подходило к концу, пришёл нынешний командир лейб-гренадер, капитан Гвардейского генерального штаба Никита Муравьёв. Бывший правитель Северного общества почему-то удовольствовался ролью полкового командира и даже попросил не присваивать ему звания полковника. Ходили слухи о его разногласиях с Трубецким и Батеньковым. Муравьёв выступал за сохранение ограниченной монархии. Смерть императора в его планы не входила.

С недавних пор автор «Конституции» стал комендантом Петропавловской крепости. Отставка прежнего была связана с тем, что Муравьёв и его гренадеры были недовольны условиями содержания арестантов. Увещевания и просьбы натыкались на непонимание. Генерал-майор Сукин искренне недоумевал: «Почему для преступников нужно допускать такие нежности?» Правда, в отношении особ императорской крови он готов был сделать любые поблажки. Даже заказывал обеды за свой счёт и лично следил за качеством постельного белья. Сукин (фамилию которого гренадеры произносили с ударением на первый слог), пытался командовать лейб-гренадерами, считая, что раз они находятся в крепости, то автоматически поступают в его подчинение. Когда Муравьёву надоело спорить со старшим по званию, он просто сместил коменданта. Уж на это его влияния в правительстве хватило. Правда, теперь ему самому пришлось брать в руки непростое тюремное «хозяйство».

— Господин штабс-капитан, Вам известен приказ о Вашем освобождении? — осторожно спросил Никита Михайлович. Николаю о приказе сообщили. Поэтому он молча кивнул: — Вам известно о подписке, которую вы должны дать, если хотите остаться в столице? Или же предпочтёте покинуть Петербург?

— Предпочту последнее, — сразу же ответил Клеопин.

— Что же, господин штабс-капитан, — вздохнул Муравьёв, — не одобряю, но уважаю ваш выбор. Увы, теперь я должен выполнить приказ. В течение суток вы должны покинуть столицу, и я обязан проследить за этим. Если хотите кого-то навестить — могу дать вам возок.

— Благодарю вас, господин капитан. Я сразу же уеду, можете не беспокоиться. Вот только, — с сомнением покачал головой Николай, — хотелось бы привести себя в порядок и найти более приличную одежду.

— Как угодно. Привести себя в порядок сможете в бане. Новую шинель, мундир и бельё вам уже привезли. Кстати, — улыбнулся Никита Михайлович. — Ваши сослуживцы собрали для вас деньги. Причём не только офицеры, но и солдаты. Хотели бы, говорят, чтобы вы обратно в полк вернулись. Приятно, наверное, о таком услышать?

— Приятно, — подтвердил и Клеопин. — Вот только сразу же вспоминаю, как меня арестовывали...

— Они тоже об этом помнят. Поэтому и сказали: «Хотели бы, чтобы вернулся. Но не вернётся. Не тот человек. Другом не останется, а как враг — опасен будет. Но в спину не ударит!»

Клеопин не знал, что ответить. Равно как и не знал, враг он теперь своим сослуживцам, пусть и бывшим, или нет? Муравьёв между тем продолжал:

— Вам теперь это не очень интересно, но я распорядился обеспечить узникам более сносные условия. В камерах сколачиваются нары. Будут выдаваться постели и бельё. В окнах установлены стёкла. Ну, и всё прочее — прогулки, свежие газеты, книги. Станет теплее — приведут в порядок ватерклозеты.

— То есть ежели, скажем, снова сюда попаду, будет легче, — пошутил Клеопин.

— Да уж, ежели что — милости просим, — поддержал комендант шутку. — Но лучше не попадать. Знаете, штабс-капитан, у меня, кажется, «де жа вю». Прохожу мимо одной из камер, и кажется, что сам тут сидел. На мокрой холодной соломе...

— Поэтому-то и распорядились привести казематы в пристойный вид? Чтобы, когда посадят, сидеть помягчее и потеплее? — съязвил Клеопин.

— Может быть, не стал спорить Муравьёв. Потом задумчиво добавил: — В этой жизни может быть всё. Что ж, господин штабс-капитан, идите, собирайтесь. И ступайте с богом. Навестите родных, отдохните. Там и решите — с кем вы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОСВОБОЖДЁННЫЙ «НАРОД»...

Февраль 1826 года. Дорога из Санкт-Петербурга в Вологду

Чтобы попасть из мятежного Петербурга в захолустную Вологду, нужно проехать несколько сотен вёрст. И уж точно не миновать реки Суды — с множеством притоков и ручейков, заболоченных местечек и рукавов. И весь тракт проходит не по ровной местности, а через дремучие леса и болота.

На маленькой полянке, примыкавшей к лесной дороге, сидели семеро крепких мужиков с топорами. При желании их можно было бы принять за лесорубов, желающих «под шумок» нарубить один-другой (или сотый!) воз дровишек в барском лесу. Только кроме топоров имели мужики и другое оружие. Ладно, ружья, допустим, они взяли, чтобы от медведя отстреливаться. Но зачем, спрашивается, могли понадобиться навозные вилы, копьё и цеп? Медведю в берлогу совать? Пистолеты, которые были почти у каждого, тоже не слишком вязались с обликом крестьян. Откуда мирный пейзанин возьмёт офицерское оружие? А если присмотреться к одежде, то любые сомнения отпадут сразу. Уж слишком хороши для простых мужичков были полушубки и тулупчики. Новая, добротная одёжа, заляпанная буроватой грязью... Обычно так носят свои штаны цыгане и тем паче цыганки: юбки нарядные и дорогие, но «устряпанные» так, что смотреть противно. Крестьяне будут не в пример опрятнее. Скажем, убирать навоз в новом полушубке никто не пойдёт. Да и вымазаться в зимнем лесу грязью бурого цвета трудновато...

«Братья-разбойники» уже не впервые сидели на этой полянке. Вон — деревья лежат не або как, а так, чтобы было не только где посидеть, но и спину бы от ветра укрыло. И костерок затопили внутри небольшой клетушки из еловых жердей, прикрытых сверху еловым же лапником, чтобы дыма не было видно.

— И чой-то наш атаман сегодня квёлый? — хитровато обронил один из мужичков, похожий на сморщенный гриб-поганку. — Не иначе, похмельем со вчерашнего дня мается.

Мужики заржали. Но смеялись как-то нехотя. Кажется, «со вчерашнего» маялся не только атаман.

— Егорыч, ты бы того, разрешил обчеству, — продолжал «гриб» по прозвищу «Подберёзовик». — У меня есть немножко. Нам бы токмо голову поправить...

— Сиди на жопе и не скули, — буркнул атаман. — Возок возьмём, хош залейся. А щас — только попробуй...

— Егорыч, а чё мы утренний обоз пропустили? — спросил вдруг один из мужиков, поворачиваясь к костру другим боком. — Митька-трактирщик сказал, что едет-де какой-то дирехтор из театра. Всего-то два возка, да, может, нажористые. И охраны всего ничего...

— А фамилию его слыхал? — зыркнул атаман, подставляя скупому солнышку левую половину лица, «украшенную» жутковатым шрамом.

— Смешная такая, Остолопкин, что ли.

— Остолопов. А раньше-то он, знаешь, кем был? Вологодским вице-губернатором.

— Ну?

— Хрен те гну, — рассердился вожак.

— Так это когда он им был, а сейчас? — не унимался соратник. — Да какая сейчас охрана-то? На позапрошлой неделе генерала добывали — кучера не было, а баба какая-то сидела на козлах.

— Да не в том дело — сейчас это или потом. Остолопов-то, он гусь стреляный, — пустился в воспоминания атаман. — Я на этом месте давненько промышляю. Лучше всего дело шло, когда Буонопарт на нас наступал. Поначалу-то, как решили, что пойдёт нехристь на Питер, то стали людишки, кто побогаче, из столицы-то драпать. Кто в Вологду хотел, кто в Архангельск. А всё одно, другой-то дороги нет. Эх, хорошее было время...

Вожак вздохнул и продолжил:

— Чего они токмо с собой не везли. И ковры, и посуду. И мебели, и зеркала всякие. Бабульки — так те даже своих мопсин волокли. Псицы страхолюдные, а больших денег стоят. А мопса нашему Полкану, помнится, на один зубок оказалась. Ну, больше-то, конечно, деньги везли. Знатно мы тогда погуляли.

— А что с губернатором-то этим?

— А что с ним? То же, что и со всеми. Останавливаем мы возок, кучера — в морду. А Ефим, старшой наш, грит: «Деньги давай, жив будешь!». А этот: «Я, — грит, — прокурор вологодский». И — «бах» из пистоля в Ефима. Промазал, правда. А Ефим ему тоже — из пистоля да в лоб. Пистоля-то картечью была заряжена, лоб почти пополам раскололся. Но вот жив прокурор остался. Слыхал, что до Череповца его довезли, он там и лечился. А потом уже и вице-губернатором стал. И деньжат с него хорошо поимели — двенадцать тыщ рубликов вёз, серебром.

— Так и чего, пожалел его, что ли?

— Да не пожалел, — угрюмо проскрипел зубами атаман. — Только местечко-то ему это знакомо. Сторожился он. Видел я, как из возка ствол ружья торчал. Да и пистолеты с ним ещё.

— Всех бы не перебил, — упёрся непонятливый.

— Всех не всех, а вот тебя бы подстрелил? Ты, Ондрюха, где — так умный мужик, а где... На хрена нам свою башку-то подставлять? Вот прибудет сейчас не обоз, а возок. А там, как краля наша грит, никакого оружия нет.

Крыть было нечем. Мужик заёрзал, устраиваясь поудобнее, а атаман, напротив, напрягся и внимательно прислушался.

— Э, мужики, кажись, пора!

Разбойнички быстро рассредоточились по местам. Всё было определено, движения отработаны и выверены до мелочей.

Когда из-за поворота показалась пара коней, впряжённых в возок, то прямо перед лошадиными мордами, противно скрипя, упало дерево. Перепуганный кучер резко дёрнул вожжи...

Дальше всё было просто. Кучера сдёрнули с облучка, уронили лицом в снег и наступили ногой. Андрюха не торопясь, без особой злобы, ударил его лезвием топора по шее. Мужицкий топор — не секира палача, поэтому голова от тела не отделилась. Кучер, сходя с ума от боли, пытался попросить, чтобы добили, но разбойникам было уже не до него.

Из возка вытащили старенького чиновника в шинели на красной подкладке и двух женщин. Одна — такая же старая, а вторая, вроде бы, ничего... Женщины выли в голос, а чиновник дрожал. То ли от страха, то ли от старости.

— Ну, пошли, — скомандовал атаман.

Сваленное дерево было тотчас же оттащено в сторону так, чтобы его и видно не было. Оно ещё пригодится... Лошадей взяли под уздцы и повели по дороге. В полуверсте от засады на тракте была небольшая отворотка. Если не приглядываться, то можно и не заметить. Вслед за возком повели пленников, подталкивая в спину. Опять же без злости, а для порядка. Одна из рыдавших женщин попыталась было упасть к ногам бандитов. Но это уже тоже было знакомо и особого волнения не доставляло. Самый молодой, семнадцатилетний Никишка, ударил её в ухо, а потом вместе с товарищем («грибком-поганкой») забросил бесчувственное тело в возок, чтобы не терять времени.

Атаман, проводив взглядом удалявшихся «робятишек», остановил Андрюху, цепко ухватив того за переброшенный через плечо «трофей» — кучерский тулупчик:

— Постой-погоди, друг сердешный. Тебе сколь говорено было, чтобы следов не оставлять? Ах ты, хрен разинутый, сучий потрох...

С этими словами атаман врезал своему подчинённому в рыло, сбив одним ударом неслабого, вообще-то, мужика. Провинившийся, даже не пытаясь сопротивляться, сжался в клубок и подставлял под пинки широкую спину, старательно закрывая голову и «ценные» .места между ног.

— Сколь раз говорено было, — приговаривал атаман, пиная мужика по спине и плечам. — Место засадное в порядке должно быть, чтобы никто и догадаться не смог. А теперь тут и труп, и кровишшы, будто свинью резали. Пятно кровяное за версту видать. Ты же у меня не простой товарищ, а первый!

— Прости, Егорыч, — скулил «первый товарищ» (то есть заместитель) атамана, вжимаясь в утоптанный снег. — Заспешил я, бес попутал.

— Ладно, хрен с тобой, — смилостивился атаман, отходя от истязуемого. — Кучера отташшишь подальше. И тут чтобы всё прибрано было. Да не забудь — кровь, когда снегом засыпать будешь, утопчи вначале. Она, вишь, кровь-то эта, снега-то в себя много возьмёт.

— Да знаю, знаю, — пробормотал повеселевший Андрюха, ощупывая морду и проверяя зубы. — Не впервой!

Атаман подошёл к телу кучера, матюгнулся: «Вот ведь, бл.., живучий какой!» Потом обратился к провинившемуся:

— А ты, бл.., тоже хорош — не мог с первого разу убить! Мучается ж мужик! Андрюха, подойдя к кучеру, широко размахнулся и ударил. Лезвие вошло косо, и тело только дёрнулось. Неумелый палач кхекнул и размахнулся ещё раз...

— Да что ж ты делаешь-то, бля... на эдакая! — в сердцах заорал атаман на товарища, перехватывая топор. — В рот тя... Уташши в лес да там и добивай, сколько хочешь, дубина стоеросовая. Если ты ему башку прям тут отрубишь, то кровишшу потом до утра не замажешь. Давай, ташши. И fie по шее его бей, а прямо в голову! Кат из тебя, как жеребец из мерина...

Перепуганный разбойник схватил тело за ноги и потащил его в лес, оставляя широкий кровавый след. Далеко отнести поленился, поэтому вожак услышал шлёпанье топора по мокрому мясу и поморщился... Ну не может мужик работу справлять... Ладно хоть догадался наломать веток и замести следы.

Раздосадованный Егорыч раздумывал, как же ему наказать дурака: «Выпивки лишить? Всё равно найдёт и нажрётся. Да и после дела обязательно нужно выпить. Иначе можно начать задумываться, а там и совсем спятить. Бить — бесполезно, да и бил уже. Лишить доли от добычи? Вроде бы, и не за что... Мужик-то неплохой, вот только слишком увлекается. Кровь почует — обо всём забывает. Ух, рановато ещё мне на покой. Нельзя товарищей на Андрюху оставлять. И их погубит, и мне вместо прибытка пшик выйдет! Всё самому», — горевал вожак, который уже давненько помышлял отойти от дел и поселиться в какой-нибудь деревеньке.

Его первый атаман — Ефим, ушедший на покой, под бочок к вдовушке, — имел свою долю в добыче за «науку». Правда, кончил «наставник» плохо, но совсем по другой причине...

Убедившись, что «первый товарищ» утащил тело и принялся заметать следы так, как положено, атаман успокоился и пошёл догонять остальных. Прошагав с полверсты, Егорыч свернул на малоприметную тропку, закрытую ветками и срубленными ёлочками. Прошагав ещё с версту, атаман вышел на полянку — почти копию той, где они сидели в засаде. Только эта примыкала не к дороге, а к оврагу, засыпанному снегом.

Разбойнички уже занимались делом. Один старательно стаскивал со старика шинель, а второй — салоп со старухи. Третий молодец цыганистого вида осматривал лошадей. Остальные разбирали возок, освобождая его от всего ценного. Рядом с горой вещей лежала и женщина, которая ещё не пришла в сознание.

— Ну что, братишечки? — бодро-весело спросил атаман, подходя к народу.

— Да всё хорошо, — радостно отозвался «гриб-поганка», который уже успел стянуть с чиновника сапоги, а теперь принялся и за штаны.

— Как кони? — спросил атаман у цыгана.

— Справные кони. На ярмарке хорошие деньги дадут, — отозвался тот, улыбаясь во всю ширь белоснежных зубов. — Только где бы ярмарку-то найти?

— Ну, ром, завёл ты песню, — отмахнулся атаман, привыкший к цыганским замашкам. — Куда в прошлый раз свёл, туда и опять сведи. Только вот продашь ведь за сто рублей, а скажешь — за пятьдесят.

— Да где ж за сто-то? — принялся горячиться цыган. — Да за сто-то и в лучшие годы коней было не продать!

— Ром, — душевно улыбнулся атаман цыгану. — Ты мне тут Лазаря цыганского не пой. А то я не знаю, что ты коней своим же собратьям и свёл? Как хоть, а чтобы по сотенке принёс. И не бумажками, а серебром. Значитца — двести!

— Вай, чавэла, — гортанно завопил цыган. — Ты что, атаман? Кто же мне двести рублей за двух одров даст? Хорошо, если сто пятьдесят. Да и то не серебром, а ассигнациями.

— Ром! — построжел атаман. — Я ведь не пальцем деланный. Знаю, что кони эти все четыреста стоят. А то и пятьсот. По нынешним временам — так и вся тышша будет. А будешь вопить, скажу твоему барону — пусть мне другого рома пришлёт. Думаешь, не пришлёт? Я с твоим бароном уже лет десять знаком...

Цыган перестал спорить. Да и шумел-то он больше по привычке, понимая, что за коней пусть не тыщу, но рублей восемьсот ему свой же брат-цыган отдаст. Особливо по нынешним-то смутным временам, когда лошади опять в цене. А с Егорычем будешь спорить — так он живо барону наябедничает. Цыган оглядел полянку с барахлом, облизнулся, подумав о бабе, но вздохнул и сказал:

— Брат Егорыч, поеду я. Мне бы засветло надо.

— Давай-давай, — одобрил его намерение атаман. — Езжай. За долю свою не боись. Знаешь меня — не зажилю. На неё потом — хош гуляй, хош баб валяй!

— Господа разбойники, — раздался вдруг твёрдый голос чиновника, — вы нас как — сразу убьёте или помолиться дадите?

— Помолиться — так обязательно дадим, — рассудительно сказал «гриб-поганка». — Что мы — нехристи какие? Всенепременно помолиться нужно. А я потом даже и свечку за упокой поставлю, и в церкву пожертвование сделаю.

— Из вашей же одёжи и сделает, — заржал Никитка. — Подштанники твои, старик, рубля два стоят. Вот их и пожертвуем!

— Так убивать-то за что? — зарыдала в голос старуха-чиновница. — Что ж мы плохого-то сделали?

— А убьём мы вас, барыня, — просто и доходчиво объяснил вожак, — исключительно из жалости. Ну куда вы по морозу-то, да раздетые? Замёрзнете. А тут — и мучиться не нужно. Вжик — и готово...

— Ребятушки, да вы же мне в сыновья годитесь...

— Замолчи, мать, — прикрикнул на неё муж. — Не стоит...

— Что не стоит-то, батя? — полюбопытствовал атаман, подойдя вплотную к старику и с интересом заглядывая ему в лицо.

— Не стоит просить, — спокойно ответил старик, переставший дрожать. — Не стоит унижаться, если всё равно убьют. Да и так... Я ни перед кем в этой жизни не унижался. Даже перед императором. Да что там, я даже у матушки-императрицы ни чинов, ни званий не клянчил.

Атаман не сразу и сообразил, что старик хотел сказать. Уж больно слово мудрёное «унижаться».

— Здря, здря, — укоризненно покачал головой «поганка». — Просил бы чины да богатства, то было бы щас у тебя деньжат-то побольше. Не подумал ты о нас...

— Сыночки, — не унималась старуха, — пожалейте! А если не нас, так хоть девочку пожалейте.

— Дочка? — выдохнул атаман в лицо старику остатками перегара.

— Невестка. Мужа-то у неё, сына нашего, на Сенатской площади убили. Даже и похоронить не дали. На лёд всех стащили да в проруби утопили, как псов безродных...

Голос старика дрогнул, а лицо дёрнулось. Из глаз непрошенной гостьей скатилась слезинка. Но всё же, оставшись в одном белье на февральском ветре, он стоял твёрдо, не отводя взгляда от разбойника.

— Шо же так? — деланно посочувствовал атаман. — Он за царя-батюшку голову-то сложил али супротив него шёл? А, наверное, за царя, потому как не бежали бы вы из Питера.

— А вы, стало быть, против законного императора? — хрипло выдавил старик, дрожа всем телом, которое уже начало застывать.

— Мы, барин, на промысел вышли, на отхожий, — объяснил Егорыч старику под хохот разбойников, столпившихся вокруг в ожидании потехи. — Зима сейчас, пахать и сеять нельзя. Вот и пробавляемся от скудости и от бедности. Детишки у нас малые, жёнки хворые. Все кушать хотят... Ладно, старик, молись побыстрее. А мы пойдём, с невесткой твоей побалакаем.

— Ах ты, мерзавец, — дёрнулся было старик к атаману, но его быстро скрутили и поставили на колени.

— Эй-ей, — сочувственно покивал головой атаман. — А ведь говорил, старый пердун, «Ни перед кем не унижусь!» Вишь ты, перед атаманом на коленки встал! Гы-гы-гы.

Старик от обиды и бессилия заплакал. Увидев такое, старуха словно взбесилась. Отпихнув в сторону дрожащего парня, она бросилась на атамана, пытаясь вцепиться в волосы Но Егорыч был стреляный волк. Старая женщина даже не успела его коснуться, как атаман ловким движением уже схватил её за руку, дёрнул на себя и бросил вниз.

— Лежи смирно, б... старая, — прошипел он, наматывая на руку редкие волосы, выпавшие из-под чепца, и упираясь старухе сапогом в спину. — Молись быстрей, а не то и так порешу.

Женщина не успела ещё закончить молитву, как разбойник ловким движением перерезал ей горло, придерживая голову, чтобы не брызгало кровью...

— Учитесь, — горделиво произнёс атаман, вытирая лезвие о старухину же исподнюю сорочку.

— Здорово! — восхитился Никишка. — А можно, я попробую?

Парень, по примеру вожака, стал резать горло старику. Но по неопытности ли или из-за тупого, по сравнению с клинком атамана, ножа дело шло плохо. Никишка не столько резал, сколько пилил горло, отчего старик беззвучно кричал от боли.

Основательно намучившись, парень чуть было не зарыдал от отчаяния.

— Ну кто же так делает? — не выдержал «гриб-поганка», пугливо посматривая на Егорыча: не осерчал бы! Ежели в мирное время, то с атаманом можно и пошутить, и поговорить. А если, скажем, на деле — то всё! Егорыч — царь и бог! Может, командир сейчас хочет, чтобы Никитка поучился, а он тут лезет? Но, видя спокойствие атамана, мужичонка продолжил: — Чё ты евонную голову к себе-то повернул? Щас же забрызжешь всё. Во, гляди...

«Гриб-поганка» умело развернул старика и перерезал тому горло. Получилось не так ловко, как у атамана, но тоже неплохо.

Когда тела старика и старухи были оттащены в овраг, разбойники посмотрели в сторону оставшейся в живых женщины. Несчастная уже пришла в себе. Постанывая, она держалась за разбитое ухо и с ужасом смотрела на страшных бородатых мужиков.

— Ну, как всегда? — деловито спросил «гриб-поганка», начиная развязывать кушак и блаженно потирая «причинное» место. — Вначале девку атаман е...т, потом Ондрей, а потом я?

— Не, — веско сказал атаман, глядя на приспевшего Андрюху. — Он сегодня последним будет. После Никитки.

— А чё? — возмутился было Андрюха, но сник, понимая, что наказан. — Тока ведь последнему-то уже и драть-то неча будет. Всё ж разворотите.

— Ну, там будет нечего, так другим местом повернём. Помнишь, как цыган тебя обучал, что у бабы завсегда несколько дырок есть? — весело утешил соратника атаман, сбрасывая полушубок. — А ну, братушки, шубку с неё скидавайте да за ручки держите. А юбку я уж сам как-нибудь заверну...

...Через пару часов тело было сброшено в овраг — рядом с трупами свёкра и свекрови. Глядя, как Никишка с «поганкой» втаптывают в снег ещё стонущую женщину, атаман подумал, что скоро нужно будет искать другое место. Этот овраг только с виду казался глубоким. Теперь же, за два с половиной месяца «работы», он основательно заполнился. А сойдёт снег, начнётся оттепель, то запах тут будет плохой... Трупного запаха Егорыч за свою жизнь нанюхался вдоволь, но не любил его...

Удоволенные разбойники споро разбирали рухлядь и столовое серебро, раскладывая всё в мешки. Зимний день короток, и надо было поспешать. Да и день прожит удачно — не грех и отметить.

— Эх, а зря цыгана-то отпустили, — загоревал «гриб-поганка». — Сложили бы всё в возок да и отвезли.

— Куда бы отвезли-то? — насмешливо спросил атаман. — К дувану нашему, на болото? Так на возке туда не проехать.

— Зачем на болото-то? Прямо к трактирщику и отвезли бы. И возок бы кому-нибудь можно продать. Тут одного железа да кожи рублей на двадцать, — загоревал хозяйственный мужичок.

— Э, сколько ж можно объяснять? — покачал головой атаман. — Зачем нам лишнюю примету оставлять? Лошадей — пусть у цыгана спрашивают. А возок, да ещё у трактирщика, — примета верная. По нему и нас найти несложно. Ты лучше вот что сделай: возьми возок, отташши в кусты и спрячь хорошенько. А потом, ежеля угодно будет, то приходи да и снимай с него хош колёса, хош кожу. Но ежеля ты возок целиком продавать поташшышь, я тебя самолично закопаю. Понял?

— Прятать-то зачем? Тут прячь не прячь, а вон — всё видно, — удивился «поганка», кивая в сторону оврага. — Ежеля только покойников позакапывать...

— Дурак ты, братец, — ласково-лениво отозвался Андрей. — Овраг-то с мертвяками, так и ноготь-то с ними, пущай звери радуются... А возок — он денег стоит. Найдёт кто да и присвоит. Те же мужики, что с Афонькой Селезнем на промысел ходят. Они же такие, сволочуги. Чуть что — так сразу подгребут. Недавно, помните, какой обозец с хлебом у нас увели?

— Во, щас уже совсем другой мужик. Правильный, — отметил атаман.

«Поганка» и медлительный мужик Тюха потащили возок в густой ельник. Андрей подошёл к Никишке, который уже битый час возился с барахлом.

— Никишка, а подушка-то тебе на хрена? — удивился мужик.

— Мамке отнесу, — деловито пропыхтел малолеток, пытавшийся втиснуть в свой мешок большую подушку. — Она давно такую хотела — чтобы и наволочка прочная была да кружевов поболе. А тут, хляди, красота-то какая! Подушка-то господская. Сестричке в приданое отдадим. Вторую-то уже и не пристроить, не влезет... А для приданого-то сестричке лучше бы две подушки было!

— Эх, всему-то тебя учить надо.

Старший товарищ подошёл к парню и взял у него подушку. Приглядевшись, метким движением вспорол шов, выпуская на «волю» пух и перья.

— Видал? И со второй так же. А пуха ты со своих гусей надёргаешь!

— Или с бабы, — тоненько засмеялся «поганка».

...Разбойничий дуван затерялся на островке посреди обширного болота. Поговаривали, что первые «робятушки» тут появились ещё во времена царя Ивана Грозного. Но, — кто его знает, — может, и раньше. Сами мужички в такие тонкости не вдавались — им было наплевать: выспаться бы, отъесться да выпить как следует, да чтобы безопасно было. На островок же и зимой-то можно попасть только по узкой тропке, а уж летом-то ни один отряд не сунется. А ежели сунется, то тут и останется. Были, конечно, и свои неудобства. Летом донимали комары, от которых не спасали даже гнилушки в костре, а зимой — пронизывающий ветер, от которого можно было спрятаться только в вонючей землянке. Но вонь уже и не замечалась, принюхались.

Землянка была обустроена в незапамятные времена. Какие-то толковые люди сделали её глубокой и такой просторной, что влезало человек двадцать. Вдоль стен сооружены двухъярусные нары, в уголке теснилась печка, сложенная из дикого камня и топившаяся по-чёрному. Чтобы по весне не затопило болотной водой, вокруг землянки были выкопаны канавы. Егорыч, как и его предшественники, следил, чтобы «робятушки» не забывали чистить канаву, менять прогнившие брёвна, сушить камыш на крышу. Засыпать крышу землёй, как кое-кто предлагал, Егорыч не разрешал. «Успеем под землицей-то належаться», — говорил он, выгоняя заленившихся мужиков на работу. Новички, которые появлялись чаще, чем хотелось бы атаману, по первому времени не понимали, почему Егорыч требует менять бельё независимо от того, ходил ты в баню или нет. И зачем он заставляет соблюдать все посты и пить горький настой еловых веток? А самое главное, чтобы по нужде ходили не куда попало, а на самый дальний край островка, где была срублена небольшая клетушка.

Правда, из-за канавы негде было приткнуть баньку. Но в баньку можно и в деревню сходить. За хорошую денежку крестьяне и баньку истопят, и на стол накроют.

— Ух, слава богу, дошли, — шумно выдохнул атаман, когда маленький отряд вышел на островок. — Теперя можно и поесть, и поспать.

— И выпить, — жизнерадостно заключил «гриб-поганка», стряхивая с себя поклажу.

«Братья-разбойники» принялись хозяйствовать. Подберёзовик стал растапливать печь, а самый молодой пошёл за водой. Вот с водой было скверно. Приходилось пить ржавую, болотную. Опять-таки, давным-давно какая-то умная голова додумалась заливать воду в бочку с древесным углём. Ржавчина и муть впитывались в уголь, оставляя на поверхности чистую воду. Ну, почти чистую.

Особых разносолов не водилось, но на огромной сковороде зашипели сало и яйца, а из тайничков были вытащены солёные огурцы и ведро самогона.

— Хлеб-от, чёрствый весь, — пожаловался Никитка, передавая атаману засохший каравай.

— Э, парень, — укоризненно посмотрел тот. — Не сиживал ты голодом-то. Когда не то что чёрствому хлебушку, а корке горелой рад будешь. Меня как-то солдаты ловили, так я всю кору с деревьев сглодал.

— А где же это было? — удивился парнишка, принимая от атамана кусок хлеба. — Неужто ж, такое могло быть?

Никишка получал хлеб последним. Егорыч, как настоящий отец семейства, нарезал каравай на ломти и наделял едоков, начиная со старшего.

— Потом расскажу, — отмахнулся атаман, нацеживая себе мутноватый самогон в солидную глиняную кружку: — Ну, братья мои, — поднялся атаман со своего места, — помолимся!

Разбойники благоговейно опустили головы и закрестились, бормоча «Отче наш...». Молились истово, искренне веря, что слова молитвы помогут им спасти души...

На какое-то время за столом, сбитым из окорённых плах, установилось молчание, прерываемое только чавканьем. «Устали, работнички, — почти нежно подумал атаман, глядя на своих «робятушек». — Ничо, оттохнём теперь недельку-другую, в село сходим да в баньке попаримся. Можно и подол кому-нить задрать... А уж потом и снова за работу!»

Первым насытился Никишка. От еды да от выпитого у парня раскраснелись щёки. Но разморить — не разморило! Егорыч знал, кого в шайку отбирать!

— Аким Егорыч, — робко спросил парнишка, преданно глядя в глаза атаману. — Ты про кору с деревьев обещался рассказать. Ну, как её исть приходилось...

Никита был единственным, кто называл вожака по имени и отчеству. Все остальные звали просто — «Егорыч». Атаман уж и привык, что отчество стало вторым именем. Да и, по большому-то счёту, и имя, и отчество атамана были совсем другими. «Егорычем» его прозвали давным-давно, когда он сам прибился к шайке Ефима. Он тогда впервые зарезал человека — старого солдата-инвалида, которого все звали «Егорыч». Ефим тогда похвалил мальчонку и назвал почему-то «Егорычем». Так и пошло.

— Давайте-ка ещё по одной, да и расскажу.

Мужики выпили. Кое-кто закусил, кто-то занюхал рукавом, а сам атаман вытащил короткую медную трубку с деревянным чубуком. Курил он редко, а остальной народ и вообще табачного зелья не потреблял. Может, кому-то и не нравился табачный дым, но все помалкивали, почтительно дожидаясь, пока Егорыч раскурит. Затянувшись и обстоятельно откашлявшись, атаман начал:

— В деревне, неподалёку от села Коротово, бунт у крестьян случился. Раньше-то мужички горя не знали. Были они крепостными господ Дашковых, которые всё больше в Питере жили. А мужичкам-то что? Сидят себе на оброке и в ус не дуют. А тут старая барыня, которая императрицу Катьку на престол возводила, померла. А наследнички деревню помещику Собакину продали. А Собакин-то на Урале заводы имел. Вот и решил Собакин крестьян-то на Урал переселить. Ну, может, и не всех, а только тех, кого ему продали, да неважно. Он бы и всех переселил, ежеля мошна-то потолше б была. А мужички-то за топоры взялись. Ну, самого-то Собакина не убили, а вот приказчика его потяпали. Помещик, не будь дурак, к череповецкому капитану-исправнику, господину Кудрявому обратился. А тому-то что делать? Людей у него нет, всех на войну забрали. Он — к губернатору. А тот — к военным властям. А военным-то тоже солдат неоткуда взять, потому что все во Францию ушли. Но подумали, бошку почесали и прислали калмыков.

— А кто такие? — робко спросил Никишка.

— А это такие же, что и казаки, только узкоглазые. Стреляют не из ружей, а из луков. Когда Буонопарт наступал, то их тоже на войну забрили. А когда армия наша на Париж пошла, то калмыков тех с собой брать не стали. Ну куда ж их в Европах-то показывать? Они ведь до сих пор мясо сырое едят. А кормить-то тех калмыков надо? Вот и пригнали их к нам. Бунтарей-то всех — кого порубили, кого — перепороли. Цельный год калмыки в Коротове стояли. Всю скотину сожрали. А капитан-исправник, господин Кудрявый, чтоб ему сдохнуть, решил: а чего же целое войско без дела сидит? Вот и нацелился он нашего брата ловить.

— А вы чё, на болоте и спрятались? — догадливо засмеялся «гриб-поганка». — А узкоглазые небось до трясины дошли да восвояси и повернули?

Атаман скривился. Шрам на лице ещё больше забагровел. Но он смолчал, налил себе полкружки, выпил и продолжил:

— Так бы оно и было. Но Кудрявый-то — шельма хитрая! Не стал он калмыков в болото ташшить. Нашёл охотников да и заставил их калмыков вокруг болота расставить, на всех тропках. Мы-то вначале только посмеивались. А через месяц, когда жратва закончилась, стали наши потихонечку выходить да сдаваться. Ну, господин исправник тогда вешать никого не стал, а вот в Сибирь кое-кто попал. Верно, Семён?

Звероподобный мужик, молча сидевший в углу, только кивнул, встряхивая длинной чёлкой. Из-под неё на какой-то миг проступила буква «Р», выжженная на лбу калёным железом.

— Вишь, Семёну-то нашему ещё повезло, — встрял «гриб-поганка». — Он тогда таким, как Никитка, был. По молодости да по глупости пожалели, а могли бы и язык вырезать.

— Тебя бы так пожалели, паскудник, — проскрипел Семён. — Да и старше я был, чем Никишка. А двести батогов да клеймо на лоб? Пожалели...

— Вдругоряд поймают нашего Подберёзовика, так триста ему и вдарят, — примирительно сказал атаман, загасив на корню возможную ссору.

— Все вышли, а вы, стало быть, нет? — восхищённо спросил Никитка.

— А мы вот не вышли. Ефим, атаман наш, выйти испужался. Его-то бы исправник до суда бы не довёл. Мигнул бы калмыкам, да и всё тут. Те бы, недолго думая, привязали к коням да об дерево...

— А ты, Аким Егорович? — не унимался хлопец.

— Меня Ефим не отпустил. Грит, скучно одному. Вдвоём, мол, и кору веселее грызть, да и помирать интереснее.

— Кхе-кхе, — закашлял-засмеялся отбитыми лёгкими старый каторжник Семён. — А не знаешь, что ли, Егорыч, зачем тебя Ефимко-то оставил?

— Знаю, знаю, — сквозь зубы процедил атаман. — Теперь-то знаю. Это тогда, по дурости думал — ух ты, атаман-то наш меня ценит!

— Вот-вот, ценит он тебя, как же, — опять проскрипел-прокашлял Семён. — Как свежатинку бы и оценил. Я на каторге-то с одним арестантом парой слов перекинулся. Ефим-то наш тож на каторге был. Он тогда с двумя поросятами на побег ушёл. Сам-то ишь и ушёл. А где тех поросят косточки — никто не знает.

— А откуда на каторге поросята взялись? — спросил наивный Никитка.

— Да всё оттудава. Решит какой горемыка в побег идти, где же ему харч-то на всю дорогу запасти? Вот и берёт он с собой молодого да глупого парня. Вроде тебя, — доходчиво объяснил Семён.

— И зачем? Парня-то тоже кормить надо. Эвон, дорога-то какая. Идти, говорят, полгода. Двух-то поросят и не хватит, — пожал плечами непонятливый Никитка, вызвав у окружающих хохот.

— Ой, насмешил, Никитушка, друг мой разлюбезный, — по-отечески взъерошил атаман ему волосы. — Так парней-то и берут, чтобы по дороге съесть. Их ведь потому и называют «поросятами», что берут самых толстых.

Ошарашенный Никитка задумался. Потом, как бы незаметно от окружающих, пощупал свой бок — не толст ли... Действие было замечено и опять вызвало прилив крепкого мужицкого смеха.

— Дядька Семён, — вдруг спросил Никишка. — А как же ты сам-то с каторги бежал?

В землянке повисла нехорошая тишина. Было слышно, как за окошком завывает припозднившаяся метель, чавкает никогда не замерзающий болотный газ и стреляет непрогоревшая головешка в печи. Каждый из разбойников (ну, может, за исключением Никишки) имел за плечами столько зарезанных, застреленных и зарубленных и прочих загубленных жизней, что впору бы повеситься на осине. Но вот человечинкой из них никто не пробавлялся...

— Да так и бежал, — лениво отозвался Семён, почёсывая спину. — Как все. Токмо меня самого с каторги за «поросёнка» выводили. А когда резать собрались, то я сам их и порешил.

— А потом? — требовательно насупился Никишка.

— Что потом-то? — выщерился Семён. — Мертвяков в кусты оттащил, одёжу с их снял да дальше пошёл. Я ведь не зимой, как Ефимка, а летом бежал... А летом-то прокормиться везде можно. Хош у нас, хош в Сибири. Я, бля.., все ноги стоптал, пока до дому дошёл. Три года на каторге, да два года шёл. А дома-то и нету. Матка умерла, а жинка, бл... такая, под любого кобеля лечь готова. Я же когда в избу зашёл, гляжу — детишки некормленные, завшивевшие все. А она, курва, на лавке лежит, подол задрат, а её бобыль один покрывает, как кобель сучку...

— А что же ты, Сёмка, думал, что жинка тебя пять лет ждать будет? — философски заметил Подберёзовик, наливая себе самогон. — Бабы ведь бля... Им лишь бы хрен потолшее да подлиннее...

— Ты-то бы хоть помолчал, гнида, — замахнулся на «поганку» Семён. — Я ведь не к тому, что она скурвилась. Дело-то понятное. Но зачем же при детях-то?

— За это ты их и порешил? — спросил атаман, отбирая у Подберёзовика бутыль и выдирая из цепких ручонок недопитую кружку.

— За это, — понурил голову каторжник, принимая от Егорыча отобранную кружку.

— А давайте-ка, братцы, споем! — предложил молчавший до поры Андрюха. И, не дожидаясь согласия, затянул вдруг:

Солдат в поход собрался.

Наелся кислых щей.

В походе о6о...ся

И умер в тот же день.

Трясли его три ночи,

Трясли его три дня.

И вытрясли три кучи

Вонючего г...на.

Неказистая песенка, напетая Андрюхой на мотив «Мальбрук в поход собрался», успокоила «робятишек». Атаман же, «приняв» ещё немножко, вдруг запел баритоном:

Стонет сизый голубочек,

Стонет он и день, и ночь;

Миленький его дружочек

Отлетел надолго прочь.

Он уж боле не воркует

И пшеничку не клюёт;

Всё тоскует, всё тоскует

И тихонько слёзы льёт.

Атаман пел прекрасно. Разбойники заслушались рассказом о страданиях несчастного голубка, потерявшего голубку. А когда Егорыч, допевая песню, очень жалостливо вывел, что «Не проснётся милый друг», даже звероподобный Семён вытер набежавшую слезу, а Подберёзовик заплакал навзрыд.

— Эх-ма, песня-то какая, — отсмаркиваясь, пробормотал Андрюха. — Прямо-таки за сердце берёт! Эх, что же она, дура? Улетела, а он-то, бедненький... Все бабы одинаковы. Улетела-прилетела. А голубочек-то уже того, чик-чирик... Давай-ка, атаман, выпьем ещё.

— Выпьем, други, — кивнул довольный Егорыч.

В ведре уже оставалось меньше половины. Атаман начал прикидывать — обойдётся ли народ остатками или же придётся доставать ещё одно ведро? Был у него кое-какой запасец. Правда, в том ведре был не самогон, а настоящее зелёное вино. Но решил, что на семерых будет довольно. Второе ведро лучше оставить назавтра, на опохмелку.

На следующее утро атаман проснулся первым. В голове — будто черти горох молотят. В землянке воняло ещё гаже. Помимо застарелого запаха пота, несвежей еды и портянок пахло перегаром и чем-то кислым. И точно — в углу, уткнувшись мордой в лужу собственной блевотины, лежал Никишка. «Жив ли мальчонка-то?», — с беспокойством подумал атаман, силясь поднять тело с лавки. Пока пытался, сверху на него что-то закапало. Капля, упавшая на лицо, не могла быть не чем иным, как... «С-сука, убью!», — подскочил-таки Егорыч со своего места. И, уже схватив за шиворот спавшего наверху Подберёзовика, одумался. Где это видано, чтобы ватажник обоссал своего вожака? Пусть даже и по пьянке, пусть и во сне... He-а, Егорыч не зря был атаманом столько лет. И не зря он упасся и от каторги Сибирской, и от пули солдатской. И, что уж там, от ножичка своего же ватажника... Атаман — он на то и атаман, чтобы его уважали и побаивались! «Ладно, — примирительно-злобно подумал Егорыч, — я этой поганке ещё устрою...»

Резкий подскок помог атаману прийти в себя. Печка была остывшей, но холод ещё не чувствовался. За ночь мужики тёплого воздуха добавили...

Егорыч с трудом открыл дверь, заваленную выпавшим за ночь снегом, и с наслаждением вдохнул свежего воздуха. И, пока его никто не видел, помочился неподалёку от землянки, забросав промоины свежим снегом...

Атаман постоял-постоял и почувствовал, как его начинает колотить похмельная дрожь. Взял в охапку несколько поленьев и вернулся в землянку. После свежего воздуха вонь казалась ещё гаже. Но Егорыч, сделав пару вдохов, быстро привык.

— Егор-рыч, — проскрипело из угла, где спал Сёмка-каторжник. — Выпить есть? Голову бы поправить...

— Есть-есть, — кивнул атаман, даруя ватажнику надежду на исцеление. — Ты бы пока печь затопил...

— Да ху... с ней, с печью-то. Ты плесни чуток, а я уж потом затоплю, — с трудом сполз со своей лавки Семён.

Атаман со вздохом полез под лавку, вытаскивая оттуда запрятанную ведёрную корчагу. Почему-то там плескалось только с полведра! Куда девалось остальное, Егорыч не помнил. Вчера, вроде бы, под лавку не лазали! А если бы лазали, то ничего бы не осталось. Ладно, хрен с ним!

Атаман с большим трудом сумел разлить зелено вино по кружкам. Семён, расплёскивая драгоценную жидкость, едва-едва донёс её до рта. Егорыч — тоже...

Но всё ж-таки донесли и выпили. Жить стало лёгшее... Повеселевший Семён принялся растапливать печь, а атаман соображать: осталось ли что-нибудь из жратвы? Водка-водкой, а кормить народ нужно. Пошарив по закромам и закоулкам, сумел найти только старый кусок сала да немного крупы. Ну, на завтрак мужикам сойдёт, а потом? Пораскинув мозгами насчёт «потом», Егорыч принялся стряпать. Уже скоро на печке стоял котелок с закипающей водой. Не утруждая себя промывкой (и так сойдёт!), атаман засыпал в кипяток крупу. Пока она варилась, сало было порезано на маленькие кусочки и отправлено вслед за зёрнами.

Атаман и Семён «приняли» ещё немножко, закусив найденным на столе кусочком совсем уж засохшего хлеба. Теперь стало совсем хорошо. К тому времени, пока кулеш поспевал, проснулся и остальной народ. Мужики, продирая сонные глаза, выходили на улицу облегчить мочевой пузырь, а потом спешно вбегали обратно, постукивая зубами от холода.

После завтрака и утренней чарки, налитой атаманом по строго нормированной порции, Егорыч стал отдавать распоряжения:

— Жратва у нас кончилась. Так что кому-то нужно сходить в село, провиянта прикупить.

Взгляд Егорыча упёрся в «гриба-поганку».

— А чегой-то сразу я? — возмутился тот. — Вон, пусть Никитка сбегает, он помоложе будет.

— Вместе с Никиткой и пойдёшь, — «успокоил» мужика атаман. — Чтобы к вечеру оба, как штык были.

— Слышь, Егорыч, а чего бы нам сразу в село не пойти? — озвучил общую мысль Андрюха. — Там бы и пожрали по-человечески, и в баньку бы сходили? А?

— Рано, — кратко обронил атаман. — Вот денька через два-три и пойдём. А пока что — поберечься нужно.

— А чего беречься-то? — с недоумением спросил «первый товарищ». — Царя-то убили, а про губернатора говорят — тоже убили. А исправнику в Череповце не до нас вовсе. Властей-то никаких нет.

— Эх, друг мой разлюбезный, — покачал головой атаман. — Сегодня нет, а завтра — что-нибудь да будет. Не та власть, так другая. Рано или поздно, други мои, какая-нить власть всё равно объявится. И будет она, энта власть, в перву голову разбойничков ловить да по деревьям вешать.

— Так ты же говорил, что не вешают у нас сейчас? — озадаченно спросил Никитка.

— Это я тебе когда говорил-то? В прошлом годе, когда царь был старый. Тогда не вешали, потому что были и закон, и власть. Ловили нашего брата да на каторгу отправляли. Меня вот Бог хранил от каторги-то той. Но сейчас ведь законы-то никто исполнять не будет. А будут развешивать. Понял?

— Ну, это ещё когда будет, — протянул успокоенный Никитка. — Через сто лет.

— Через сто? Можа, и так. А может — завтра. Ежеля мы придём, да прямо сейчас. Кто его знает, может, уже ищут генерала-то нашего.

— Почему генерала? — удивился Подберёзовик. — Вроде бы, чиновник какой.

— Ха, пальтецо-то его где? В тючке лежит? С красной-то подкладкой польта только генералы носят, пусть и статские. Думать нужно... А коли в сёлах уже солдаты? Так что — будьте сторожней! Деньжаток с собой возьмёте чуток. На них всё и купите. А барахлишко — пусть себе лежит, хлеба не просит. Цыган вернётся, ему всё тряпьё и отдадим.

Мужики с минуту осмысливали сказанное. Потом Семён покрутил носом и уважительно произнёс:

— Егорыч, голова! Не чета Ефиму будешь. А ведь тот — башковитый мужик был!

— Умный-то умный, да глупый, — не согласился атаман. — Он ведь что учудил? Грабить, мол, грабим, а убить — ни-ни! Убивать, грит, токмо тех, кто с ножом али ружжом лезут. Грех, мол, невинные-то жизни забирать. И что, где теперь Ефим?

— А что с ним случилось-то? — заинтересовался вдруг Семён. — Слыхал, убили его. А как убили-то? Вроде бы, он от делов-то отошёл?

— Убили-то его по-дурости. Ушёл Ефим от дел. Ну, с барахлишком с кой-каким помогал. Опять же, с бароном цыганским меня свёл, чтобы коней продавать полёгшее было. А я ему, как положено, долю с добычи давал. С бабой-вдовой стал жить, уж и венчаться собрался. А баба та — купчиха из Рыбной слободы. Решил он тоже в слободу податься, а там — либо в мещане, либо в купчины записаться. А потом — куда подальше податься, чтобы никто не спрашивал — откуда, мол, такой купец выискался и с каких таких шишей он капитал заявляет? А чё, записали бы. Купчиха вдовая и разъяснила б: крестьянин, мол, он, да негоже мне, вдове порядочной, за крестьянина замуж выходить. А капитал-то у меня мужний, дескать, остался. Чего не записать-то, коли деньги есть? Там бы, глядишь, записался бы в купечество да и съехал бы потихоньку в другой город. Никто бы и искать не стал да разбираться. Вот в Рыбной слободе, в Рыбинске теперешнем, и пошёл Ефим на ярмарку, как порядочный. А там — хвать его купчина местный. «Стой, — кричит. Так это ж ты, сукин-распресукин кот, меня в том-позатом году ограбил!». А у купчины два брата-амбала, да приказчики...

Тут же на торгу Ефима-то и забили до смерти. Так вот... А ежели бы как всё, чтобы в живых-то никого не оставлять, так и жил бы он сейчас поживал. Церкву бы, глядишь, поставил, грехи бы отмолил. Так что, братушки вы мои дорогие да разлюбезные, вы меня слушайтесь — и живы будете, и сыты-пьяны. А щас, Никитка да грибок-боровичок, дуйте за жрачкой. Да Митьке, трактирщику нашему, не забудьте двадцатку обещанную отдать. Глядишь, он опять нас на какого-нибудь «нажористого» старичка со старухой да с молодухой наведёт. А с теми, кто пистолеты да ружья с собой возит, — пусть Афонька Селезень, другая мой лепший, да его ватажники бьютси!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПОЛЬСКАЯ КАМПАНИЯ

Февраль-апрель 1826 года. Бывшее Царство Польское

План кампании Паскевич стал продумывать ещё в дороге. А чем, собственно говоря, прикажете заниматься генерал-фельдмаршалу? Примерять парадный мундир? Мундир, разумеется, уже заказан, но портной провозится с ним не меньше двух недель! От Москвы до Тульчина фельдъегерю два дня скачки. Но если ты — генерал-фельдмаршал, то, как простой полковник, сломя голову, скакать не будешь. Значит, всё, как положено: конвой, штабная канцелярия, небольшой обоз. И затянется всё это удовольствие на неделю. Ну, в лучшем случае дня на четыре.

Иван Фёдорович был доволен полученным званием. Но! Звание генерал-фельдмаршала, как он правильно полагал, нужно было отрабатывать. Чин — чином, но будь ты хоть гвардии сержант, хоть прапорщик, а хотя бы и фельдмаршал, но в гроб тебя так и положат — вместе с чином и орденами. А вот ежели бы добыть, скажем, титул, с приставкой к фамилии, то его уже можно и детям, и внукам оставить. Чем плохо звучало — светлейший князь Потёмкин-Таврический? Или — граф Суворов-Рымникский, князь Италийский? Сумел ведь Александр Васильевич добиться титула! Правда, по злой иронии судьбы единственный сын великого полководца, генерал Аркадий Александрович, утонул в той самой речке Рымник в рассвете лет и на взлёте карьеры. А разве будет хуже звучать — Паскевич-Бугский? Конечно, река Висла больше, чем Буг. Только «Вислянский» звучит не очень... В смысле — не очень благозвучно. Куда лучше — светлейший граф Паскевич-Варшавский. Но, опять же, титул ещё нужно заработать.

Единственное, что угнетало генерал-фельдмаршала, так это мнение императора о том, что: «С Польшей воевать рано!». Сейчас рано — потом будет поздно! Нет уж, воевать нужно сейчас. Пока поляки не успели создать регулярную армию и включить туда оставшийся в царстве Польском российский корпус, заключить соглашения с другими государствами. В конце концов, император поручил ему вызволить Литовский корпус. А как это сделать, не придя в Варшаву?

Так или примерно так рассуждал Главнокомандующий русских войск Паскевич, который в общем-то не был склонен к авантюрам. Но тут, что называется, «накатило». Наверное, такое бывает хоть раз в жизни у каждого человека. Образцовый семьянин бьёт в ухо любимую жену или уходит к любовнице. Примерный землепашец уходит в долгий запой. Штабс-капитан проигрывает в карты полковую казну, а потом стреляет себе в висок. Верная супруга бросает мужа и пускается во все тяжкие... Правда, если подобное случается у человека, облечённого властью, то и последствия бывают самые что ни на есть серьёзные. Но в данном случае Паскевич не считал кампанию авантюрой. Располагая мощью в двести тысяч штыков и сабель 1-й и 2-й армий, прибавив сюда тридцать тысяч Волынского корпуса, можно легко раздавить игрушечную польскую армию. А победителей, как известно, не судят!

Первое, что требовалось сделать, — назначить командующего 1-й армией взамен схваченного мятежниками Остен-Сакена. И хотя прерогатива в назначении на подобные посты всецело принадлежала государю-императору, тут Паскевич не волновался. Ему был дан соответствующий «карт-бланш», а уведомить Михаила можно и потом. Но для того, чтобы соблюсти хотя бы уважение к верховной власти, Иван Фёдорович ограничился, назначив «исполняющего обязанности командующего армией». И выбор его пал на генерал-лейтенанта Ермолая Фёдоровича Керна.

Керн, человек уже немолодой, но ещё и не старый, командовал пехотной бригадой в Вильнюсе. Он был известен как добросовестный и храбрый служака. Исполнительный, но абсолютно безынициативный. Возможно, в другое время такой человек не достиг бы больших высот, нежели должность командира полка. Однако во время войны 1812 года Белозерский пехотный полк, которым командовал Ермолай Фёдорович, проявил себя очень достойно. В период наступления Наполеона «белозерцы» были в арьергарде, принимая удары Мюрата. А за удержание Утицкого кургана и личную храбрость подполковник Керн получил Георгиевский крест и эполеты полковника. В 1813 году он уже был генерал-майором и командовал дивизией. Опять же, сумел отличиться во время боёв в Пруссии. Потом, после возвращения из Франции, получил бригаду. Правда, была у Ермолая Фёдоровича и другая известность. Будучи убелённым сединами, генерал-лейтенант умудрился жениться на красавице Анне Вульф, которая была моложе его почти на сорок лет. По слухам, юной женщине нравилось быть генеральшей, но она тяготилась всем сопутствующим — дальними и скучными гарнизонами, обществом сверстников мужа. А не так давно в одном из журналов появилось стихотворение известного поэта «Я помню чудное мгновенье», посвящённое некой «К.». Молва упорно связывала эту «К.» с Анной Петровной Керн, а «донжуановские» повадки Пушкина были хорошо известны. Правда, около месяца назад жена вернулась к родителям, но слухи о развесистых рогах, наставленных генералу, не исчезли...

Генерал-фельдмаршала семейные неурядицы будущего командующего армией волновали меньше всего. Его устраивал человек, который без особых рассуждений будет выполнять приказы. Вот с Витгенштейном, командующим 2-й армией, было сложнее. Пётр Христиановнч после смерти светлейшего князя Кутузова был, хоть и недолго, Главнокомандующим всей армией. И хотя он добровольно передал командование Барклаю, но амбиций не утратил. При здравом размышлении Паскевич решил, что Витгенштейн, чувствовавший угрызения совести из-за того, что проморгал заговорщиков, спорить не станет. Конечно, нужно было бы иметь и начальника Главного штаба. Но пока не выяснена судьба Дибича, место нельзя считать вакантным.

...Привести в движение две армии — задача нешуточная. Поэтому прошло около месяца, прежде чем бригады сконцентрировались на рубежах, должных стать плацдармами. В марте 1826 года армия Керна сосредоточились между Гродно и Белостоком. Вторая армия, в составе IV-го, V-го и VI-го корпусов, выдвинулась к Ковелю. Пока армейские корпуса неспешно перемещалась к границе, сам Паскевич, возглавив бывший Литовский, а ныне VII армейский корпус, отвёл его к Туле. Изначально главнокомандующий планировал использовать его в кампании, но потом решил, что для удачного похода вполне хватит и двух армий. Чтобы не объясняться раньше времени с императором, он ни словом не обмолвился о замыслах, а попросил отпустить его обратно. Михаил Павлович, не ожидавший проявлений авантюризма от своего «отца-командира», не нашёл причины задерживать его. Напротив, посчитал абсолютно правильным решение быть вместе с частями. Решение Паскевича назначить Керна командующим армией император также не оспаривал. Всё же Главнокомандующий гораздо лучше знал армейских генералов.

...Русские войска вломились в пределы царства Польского как два молодых медведя в овсяное поле. Опять же, чтобы не мешать друг другу, медведи заходят с разных сторон. Потом, когда дорога неизбежно приведёт их навстречу друг другу, косолапые сыто перемолвятся взглядами — «попастись» ещё или же пора уходить к родному лежбищу? Не спрятались ли где-нибудь в поле охотники? Не сидят ли где-нибудь на лабазах егеря? Можно их опасаться или заломать не в меру возомнившего о себе охотника и продолжать вытаптывать поле?

Разумеется, далеко не всё шло гладко. Армия Керна была задержана на Буге полками генерал-лейтенанта Дверницкого.

Несмотря на весеннюю пору река уже очистилась ото льда. Уланский полк Черепнина, шедший в авангарде русских войск, с ходу форсировал Буг. Подполковник, командовавший уланами, увлечённо пошёл вперёд, не дожидаясь, пехоты. Черепнин, по молодости лет, хоть и успевший немного повоевать, но нужного опыта не имел. И, как многие кавалеристы, относился к пехоте с известной долей пренебрежения. И более чем пренебрежительно он относился и к полякам, в отличие от опытных офицеров, помнивших корпус Понятовского в Бородинского сражения, который едва не пробил левый фланг русской армии...

Подполковнику хотелось первым достичь столицы мятежного царства Польского, до которой оставалась сотня вёрст, не думая о том, что из-за спешки уланы оказались отрезанными от основных сил. Во время движения полк, шедший уставной колонной «справа по три», из-за неровностей лесной дороги оказался растянутым. Командиры эскадронов не видели своих взводных командиров, а Черепнин потерял связь с эскадронами. В результате полк угодил в классическую засаду: удар по головной части и тылу, дезорганизующий противника, а затем — удар с фланга, при котором происходит планомерное уничтожение...

Поляки прекрасно знали основы русского кавалерийского устава, поэтому стрелки с нарезными штуцерами сосредоточились на левом фланге. Именно там и было положено находиться командирам взводов и эскадронов. Они оказались первыми мишенями жовнежей Малаховского. В тыл уланам ударил полк Рыбинского. «Напшуд, Малаховски», «напшуд, Рыбински»[4]...

Всадники оказались в окружении пехотинцев с примкнутыми штыками. Ровные ряды улан были разомкнуты и... началось уничтожение русского авангарда. Блестящая кавалерия, умевшая соблюсти на вахтпарадах чёткий строй и безупречную выездку, оказалась бессильна при атаке пехоты. Четвёртый эскадрон и добрая половина первого, где плотность атакующих была наибольшей, расстреляли и закололи штыками. Но всё же полностью перебить полк не удалось. Вероятно, этому помешали либо недостаток сил, либо поспешность атаки. Жовнежи вполне могли бы не атаковать кавалерию в штыки, а попросту расстрелять её из укрытий.

Второй эскадрон, оказавшийся на более благоприятном участке местности, сумел развернуться в боевой порядок и достойно принять бой. Третий, первоначально оттеснённый, сумел выскочить и даже перегруппироваться. Из-за скученности места для рубки не было, поэтому пришлось орудовать пиками и прикладами. Уланам удалось отбросить нападающих и перейти в контратаку.

Пройдя сквозь пехоту Рыбинского, уланы выскочили наружу, развернулись и начали перегруппировку в «ан эшелон». Но поляки, подчинись неожиданной команде, не стали принимать боя, а растеклись в разные стороны по лесу. Преследовать пехоту среди деревьев было бессмысленно.

Единственный из уцелевших в бою эскадронных командиров, ротмистр Александров, приказал быстро осмотреть поле боя и собрать раненых. Хоронить погибших товарищей было некогда — не исключалась возможность нового нападения поляков. Ротмистр приказал отступать на соединение с основными силами.

В то время, пока полк Черепнина (теперь уже покойного!) принял первый бой в кампании, оставшиеся на противоположном берегу Буга корпуса готовились переходить реку и идти вдогонку. Но тут на берег выкатилась польская артиллерия числом около восьми орудий, которая немедленно открыла беглый огонь по водному пространству. Ядра, ударявшиеся по плотам с пехотой, превращали дерево в щепу, а людей — в куски окровавленного мяса. Меткость, с которой действовали артиллеристы, говорила о том, что место переправы было поляками просчитано, а пушки — пристреляны заранее. Затем ударила картечь. Река в месте переправы была недостаточно широка, поэтому простреливалась почти полностью. Картечь хоть и наносила огромный ущерб рядам русской армии, остановить её не смогла.

Наблюдавший за ходом сражения генерал-лейтенант Керн приказал прекратить самоубийственную атаку и подтянуть к месту переправы собственные орудия. Русская конная артиллерия достаточно быстро сумела приготовиться к бою и открыть ответный огонь. Но силы были примерно равны, поэтому генерал приказал ввести в бой и батарейную роту. Более тяжёлые, но сравнению с польскими шестифунтовыми орудиями, русские 12-фунтовые сделали несколько залпов, под прикрытием которых в атаку пошло несколько конных и пеших команд. Первой вырвалась кавалерия, которая сразу же ринулась рубить артиллерийскую прислугу. Но на деле рубить оказалось некого. Конная польская артиллерия, отстреляв картечь, ушла почти вся. На месте боя остались десятка два зарубленных и раненых и два орудия (одно повреждённое).

Первое столкновение с поляками было не в пользу русских войск. Но боевого пыла оно не убавило. Напротив — в гибели двух эскадронов кавалеристы винили не умелое польское командование, а подполковника, который забыл о взаимодействии с пехотой. Кавалеристы же жалели, что не смогли захватить начальника артиллерии. Судя по рассказу раненых, командовал батареей сам полковник Юзеф Бем, коего прочили в начальники всей артиллерии.

Пан Юзеф — талант, не уступающий Коновницыну, Аракчееву и Ермолову. А кое в чём даже и превосходящий их. Так, во время штабного анализа расстановки артиллерии при Тулоне Бем нашёл лучший вариант, нежели сам капитан Бонапарт. Но вздыхать и сетовать было поздно. Зато появилась надежда, что ежели сам пан полковник возглавляет батареи, то с орудиями у поляков негусто. Ермолай Фёдорович отдал приказ о выступлении на Варшаву.

2-я армия Витгенштейна, при которой был штаб главнокомандующего, выступила почти одновременно с 1-й. От Ковеля она двинулась двумя потоками — через города Ленчна и Хелм. Соединение было спланировано в Люблине.

...Древний город встретил русские войска неласково. Боёв за Люблин не было, потому что гарнизон ушёл в глубь страны. Но когда первая колонна вошла в центр, раздались выстрелы со стороны ратуши. Стреляли скверно. Никто из русских не был ни убит, ни даже ранен, хотя такая возможность у стрелков была. Если посадить на ратуше одного-едннственного стрелка с нарезным стволом, то за пять-шесть минут он уложил бы не менее двух-трёх человек.

Колонна рассыпалась, а солдаты выбрали укрытия. Потом неспешными перебежками взвод охотников выдвинулся к ратуше и почти без боя ворвался внутрь. На месте были «положены» трое польских стрелков, а ещё двое захвачены живыми. Все патриоты — и убитые, и живые — были не просто юны... Это были дети, вооружённые прадедовскими кремнёвыми ружьями.

Мальчишек привели к Паскевичу. Главнокомандующий русскими вооружёнными силами, посмотрев на стрелков, коротко распорядился:

— Повесить на окнах ратуши.

— Ваше Высокопревосходительство, — попытался вмешаться начальник штаба армии Киселёв. — Это же дети! Выпороть — и дело с концом.

— Вы, господин генерал, слишком гуманны, — процедил сквозь зубы Паскевич. — А ваш гуманизм к добру не приведёт. Этих смутьянов нужно повесить в назидание другим.

— Повесить детей без суда и следствия? — побледнел Киселёв. — Что-то новое в законодательстве Российской империи.

— Генерал, — отмахнулся Паскевич, — будучи главнокомандующим, я сам решаю, какие законы в Российской империи есть, а каких нет.

Когда полковые палачи приготовили верёвку, один из мальчишек заплакал. Зато второй, гордо подняв голову, запел: «Ещё Польска не сгинела!»

— Вот так, — сказал главнокомандующий, глядя на два тела, обвисших на верёвках, пропущенных из окон ратуши. — Теперь эти мерзавцы будут знать, КАК стрелять в русского солдата. А эти двое на виселице — наилучший урок.

— Эти двое, — печально сказал Киселёв, — теперь стали юными мучениками свободы, ждущими отмщения. Право, Иван Фёдорович, лучшей услуги мятежникам вы оказать не могли.

— Генерал-адъютант Киселёв! Я уже говорил вам, что ваша мягкотелость до добра не доведёт. Помнится, докладывали вам и о Пестеле, и о братьях Муравьёвых-Апостолах. Вы — либеральничали, а нужно было меры принимать. Я, генерал, вами очень недоволен.

— В таком случае, Ваше Высокопревосходительство, примите мою отставку. Я боевой генерал, а не палач.

— С удовольствием. Однако сие в воле императора. Но я отстраняю вас от начальствования над штабом, приказываю сдать дела, а потом — вернуться в Тульчин. После завершения кампании я доложу государю о вашем проступке.

Потеряв всякий интерес к Киселёву, Паскевич обернулся к адъютанту: «Немедленно езжайте за полковником Гебелем. Скажите, что главнокомандующий назначает его временным начальником штаба армии».

Услышав, кого Паскевич прочит на его место, Киселёв глухо застонал. Дело было даже не в том, что на генеральскую должность ставят полковника, обойдя более видные фигуры. В истории русской армии и не то бывало. Но худшей кандидатуры, нежели бывший командир Черниговского полка, сыскать было нельзя. Единственно, чем он отличился, так только тем, что вступил в схватку с мятежниками, не побоявшись их количества, и был тяжело ранен. В остальном же Гебель был глуп как пробка, слабо представляя, чем тактика отличается от стратегии. А чтение карты, как помнил генерал, приводило Гебеля в состояние прострации. Однажды на летних манёврах командир полка перепутал дороги и едва не увёл весь полк вместо Белой Церкви в Житомир. Честь «черниговцев» спас тогда подполковник Муравьёв-Апостол, который сумел убедить командира поставить его батальон головным.

Но пререкаться было поздно. Поэтому бывший начальник штаба 2-й армии Павел Дмитриевич Киселёв сел в возок и стал дожидаться приезда полковника Гебеля, чтобы передать тому все штабные документы, карты и предварительные наработки по кампании. Правда, сумеет ли новоиспечённый начальник штаба армии их использовать?

Утром оба тела исчезли. Верёвки были перерезаны. Часовой, выставленный у ратуши, ничего не видел и не слышал. На всякий случай караульному назначили полторы тысячи палок. А вскоре обнаружилось, что бесследно исчезли пятеро солдат. Возможно — убиты. Но вероятней всего — дезертировали, потому что пропавшие нижние чины были католиками и уроженцами западной части Малороссии. Паскевич тем не менее решил, что их убили. Посему после выхода основных войск из города в Люблине был оставлен Шухтовский пехотный полк для проведения акции «устрашение». Саму операцию приказано было возглавить начальнику штаба полковнику Гебелю.

Гебель был наслышан о методах, коими генерал Ермолов пользовался на Кавказе. Он приказал первому батальону немедленно занять ратушу, костёлы и окружить наиболее богатые дома. Второй и третий батальоны проводили обыски, разыскивая оружие. Тех из горожан, у кого оное находилось, выводили на площадь.

За три часа было обнаружено около тысячи охотничьих и сотни две армейских ружей, штук двадцать карабинов столетней давности, десяток штуцеров аглицкой работы и великое множество сабель. Большая часть оружия либо не имела боеприпасов, либо была негодной. Но полковника это не смущало. Из толпы, собранной на площади, он приказал отобрать мужчин от двадцати до сорока лет для проведения экзекуции. Их оказалось не так уж много — человек двадцать. Возможно, это были люди, которые по каким-то причинам не ушли в армию.

Поляки не были похожи на невинных овечек. Они пререкались с солдатами, ругались и пытались сопротивляться. Особенно шумно вели себя женщины. Они плевали в лицо пехотинцам и норовили бросить в них чем-нибудь, подвернувшимся под руку. «Шухтовцы» постепенно стали заводиться. Одна из паненок, у которой уводили мужа, кричала на солдат, а потом вцепилась ногтями в лицо унтер-офицера. От удара разъярённого унтера женщина упала, а подол её юбки задрался, обнажив красивые ноги. Муж, бросившийся на выручку, получил удар прикладом в голову.

Возможно, изначально никто и не хотел бесчестить женщину, но вид красивых ножек бросил унтера в дрожь. Он навалился на женщину и стал задирать ей подол на голову. Бедняжка пыталась сопротивляться, но этим только распаляла насильника. Как назло, рядом не было ни одного офицера, который прекратил бы подобную мерзость, а нижние чины, похохатывая, схватили несчастную за ноги и руки. Унтер, приспустив штаны, даже не сняв ни кивера, ни тяжёлых патронных сумок, стал насиловать жертву. Потом уступил место своему солдату...

Обезумевшая от боли и стыда женщина каким-то чудом сумела вырваться из рук насильников и выбежала на улицу. С разбитым лицом, в разорванной одежде она побежала прямо на площадь, где в оцеплении пехоты стояли горожане. Толпа поругивалась, но стояла спокойно. Никто из горожан не ожидал ничего плохого. Но когда народ увидел женщину с окровавленным лицом, которая пыталась запахнуть на себе изорванную одежду, то толпа зашлась в гневном крике и как один человек бросилась на штыки. Оцепление было перебито за несколько минут. Люблинцы (любляне?) захватили ружья и стали стрелять. Но перевес был на стороне солдат. Все три батальона быстро подбежали к площади и открыли беглый огонь по толпе. Когда вся площадь покрылась ранеными и умирающими, солдаты словно озверели. Казалось, что вошли не в мирный городок, а ворвались во вражескую крепость, отданную на разграбление...

Первым запылал замок. Горожане, согнанные в него, пытались вырваться, но натыкались либо на пули, либо на штыки. Затем загорелась древняя ратуша, построенная ещё во времена крестоносцев. Всюду метались обезумевшие от страха и гнева жители. Плакали женщины, попавшие в руки насильников. Рыдали матери, на глазах у которых убивали детей. Солдаты грабили дома, набивая походные ранцы всем, что приглянулось. Мужчинам нечем было сражаться. Но всё же поляки брали в руки лопаты, топоры и колья и дрались так яростно, что не один пехотинец поплатился жизнью. В ответ на это солдаты убивали уже не только мужчин, но и женщин. Попытки офицеров успокоить солдат натолкнулись на окрики полковника, который требовал убивать!

Командир второй роты первого батальона, не сумев остановить солдат, отошёл к одному из зданий и выстрелил себе в сердце. Офицеры, пытавшиеся увещевать начальника штаба, получали в ответ ругательства. Казалось, что Гебелю нравилось смотреть на гибнущий Люблин...

Наконец безумие стало спадать. Нашлись и несколько офицеров, которые сумели собрать небольшую команду из старослужащих и начали утихомиривать разбушевавшихся солдат. Где словом, а где ударами, но батальоны были построены. Гебель, вспомнивший, что его ждёт главнокомандующий, скомандовал «выход».

Полк уходил молча, без положенного разворачивания знамён и барабанного боя. Солдатам и офицерам было смертельно стыдно за миг безумия. Командиры мечтали об одном — быстрее завершить эту кампанию, начавшуюся так позорно. А потом — вызвать на дуэль господина начальника штаба. Ежели он откажет дать удовлетворение, то просто пристрелить как собаку. А потом — застрелиться, как это сделал их однополчанин! Сзади горел славянский город Люблин. Его уцелевшие жители проклинали русских солдат...

Паскевич, узнав из рапорта, что «Горожане, поднявшие руку на солдат армии Его Императорского Величества, подверглись примерному устрашению», остался доволен. Поляки должны бояться!

К несчастью, отметить чином или орденом деяния полковника он не мог. Писать же рапорт его Императорскому Величеству было ещё рано. Но Паскевич не предполагал, что император узнает обо всём в самые ближайшие сроки...

Павел Дмитриевич Киселёв возвращался в ставку 2-й армии в смятении. Что-то угнетало талантливого штабиста. Нет, не отстранение. Прежде всего — поспешность, с которой началась кампания. Составление плана предстоящего похода — задача не из лёгких. Смущало, что Главнокомандующий, вернувшись из Москвы, не ознакомил ни его, ни остальных генералов с картами маршрутов. Кроме того, фельдмаршал не попытался уточнить, насколько имевшиеся в его распоряжении карты соответствуют действительности. И даже тот факт, что ему, начальнику штаба 2-й армии, пришлось исполнять обязанности главного начальника штаба, наводил на определённые размышления. Паскевич не уточнил задачи командиров корпусов. Всё свелось к определению общего направления двух армий. Странно. Далее — Главнокомандующий не озаботился запастись провиантом и боеприпасом. Провиант в расчёте на десять дней — это ещё понятно. Можно рассчитывать на местное население. Но боеприпасы для солдат, а картечь? В начале кампании Киселёв пытался обратить на это внимание и Вигтенштейна, и самого Паскевича, но тщетно. Обиженный командующий армией, отстранённый от руководства, сказался больным. Паскевич не захотел и слушать, сказав, что десять дней — это даже много. Разгромить «полячишек», по мнению генерал-фельдмаршала, можно и за пять дней.

Служебное положение Киселёва в Тульчине и раньше было тяжёлым. Он имел много врагов, которые старались на каждом шагу вредить ему. Главной причиной этому были нововведения, например, смягчение телесных наказаний, которые Киселёв предпринимал во второй армии и которые не нравились многим, в том числе Аракчееву. Из-за происков военного министра император едва не сместил его с должности. Но после смотра, которым остался доволен, Александр пожаловал Киселёва в генерал-адъютанты. Это лишь добавило завистников. А будущее тоже не сулило ничего хорошего.

Генерал Киселёв был по-своему честолюбивым человеком. Но кто из носящих эполеты не честолюбив? Прапорщик мечтает стать подпоручиком. Полковник — генерал-майором. А иначе лучше уходить в отставку и заводить образцовое хозяйство или просто глушить наливку с соседями и заваливать по кустам податливых девок.

У генерал-адъютанта было качество, за которое его уважали даже недоброжелатели. Он был человеком дела. «Ну, назначьте вы на должность начальника штаба кого-то другого, — думал генерал. — Есть и более достойные кандидатуры, чем этот солдафон». Павлу Дмитриевичу иногда казалось, что полковник Скалозуб был списан господином Грибоедовым с полковника Гебеля.

Приехав в Тульчин, Киселёв решил не останавливаться, а отправиться прямо в Москву, к императору. Он, разумеется, нарушал приказ непосредственного начальника. Но нарушая приказ, будучи начальником штаба (пусть и отстранённым), Павел Дмитриевич оставался генерал-адъютантом Свиты Его Императорского Величества, поэтому в этом качестве был вправе прибыть ко двору. У кого же ещё искать правды, как не у императора?

...Иван Фёдорович Паскевич был хорошим военачальником. Но даже самый хороший военачальник иногда делает непростительные промахи. Главной ошибкой генерал-фельдмаршала стал Люблин. И первой потерей в армии стал тот пехотный полк, что «усмирял» мирный город.

Среди военных, как в плохой деревне, слухи распространяются быстро. И никто не знал — кто распространял слухи о сожжённом городе и судьбе его жителей. Полк стал изгоем. Конечно, во время похода нет ни офицерских собраний, ни балов, ни пирушек нижних чинов. Полки двигаются в составе дивизий, не смешиваясь и почти не общаясь друг с другом. Но всё же, всё же... Шухтовский полк — от последнего нестроевого до командира полка, — чувствовали себя примерно так же, как человек, которого только что вывозили в дерьме. Вот только в отличие от обычного дерьма, которое, пусть и с трудом, но смывается водой, от этого было не отмыться и не очиститься. Люди шли понуро. Офицеры даже не пытались хоть как-то взбодрить подчинённых. Очень скоро пехотинцы стали выбрасывать трофеи, набранные в Люблине. Обочина дороги была усеяна столовым серебром, шёлковым бельём и туфельками. То тут, то там можно было увидеть нижнего чина, который в спешке высыпал содержимое своего ранца. Впопыхах выпадали и чёрные солдатские сухари, и подштанники — вперемежку с дорогой посудой и женскими украшениями. А на первом же привале один из взводов, с молчаливого согласия ротного офицера, привёл фуры с маркитантами.

Повозки маркитантов и маркитанток следовали за полком давно. Торговцы как шакалы набрасывались на каждую тряпку, выброшенную из ранца и представляющую хоть какую-то ценность. А уж сколько они заполучили в Люблине, не хотелось и думать! Но сейчас обвинять торговцев в мародёрстве ни у кого не хватало совести. Поэтому из фур вытащили весь запас водки и разлили его в походные баклажки. То, что в баклажки не вместилось, выпили прямо на месте. Офицеры, которым фляги не полагались, заполнили водкой медные чайники, которые тащили денщики. После привала жизнь показалась не такой уж и поганой. Но всё же все понимали, что когда опьянение пройдёт, будет ещё хуже. Поэтому во время всего пути Шухтовский полк упорно «надирался». А когда адъютант Паскевича, объезжавший войска, попытался выразить своё недоумение полковому командиру — подполковнику Алферову, — то был отправлен по известному всем адресу. От изумления адъютант не то что на дуэль подполковника не вызвал, но даже забыл доложить о беспорядках главнокомандующему. Повторюсь, что полки на марше почти не взаимодействуют друг с другом. Но вот этого «почти» хватило на то, что вся дивизия 2-го корпуса, узнав о пьянке сослуживцев, пожала плечами и последовала их примеру. Благо найти водку было несложно. Маркитанты следовали не только за Шухтовским полком. И уже к вечеру вся дивизия, за исключением разве что старших командиров, была в стельку пьяной.

Командование корпуса, которое узнало об инциденте гораздо раньше Паскевича, предпринять уже ничего не могло. Единственное, что сделал корпусный начальник барон Розен, — приказал оставить солдат на днёвке ещё на один день, а командиру дивизии и командирам полков сделал внушение. По мнению генерала, за это время господа офицеры вкупе с унтерами должны привести подчинённых в более-менее пристойный вид. Удивительно, но барон даже не пытался ни ругаться, ни угрожать подчинённым ему офицерам. Все разборы было решено оставить «на потом». Потом кого-то можно и чином обнести, и к ордену не представить. Но, как справедливо полагал барон, после случившегося в Люблине офицеры не будут особо гнаться за регалиями и наградами. Дивизия, находящаяся на днёвке в военное время, представляет собой меньшую опасность, нежели в походной колонне или в самом начале боевой позиции. Дивизия пьяная — ещё меньшую угрозу. Но всё же — даже деревенский мужик бывает опасен в пьяной агрессии. И ещё более опасен, нежели в его руках кол или топор. А дивизия в составе двух бригад, каждая из которых состоит из двух полков? И если учесть, что в каждом полку находится по две тысячи вооружённых людей. Да и к тому же, не могла вся дивизия упиться целиком и полностью. А батальонное каре, в которое русский пехотинец встанет в любом состоянии? Тут уж, наверное, всякий противник подумает: а стоит ли атаковать дивизию, имея сил раз в пять меньше?

Командир кавалерийской бригады Завишевский, числивший среди своих предков самого Завишу Чёрного, гонористый шляхтич, но толковый командир, имел в строю только три тысячи сабель и одну неполную конную батарею из трёх лёгких орудий. И будь это в другое время, он, безусловно, не рискнул бы атаковать русскую пехоту. Если бы один из его эскадронов не побывал в Люблине сразу же после ухода Шухтовского пехотного полка. Посему, когда бригадные разъезды наткнулись на нетрезвых русских солдат, он счёл случившееся подарком судьбы. По приказу полковника горнист дал сигнал к атаке. В бой были отправлены три эскадрона. Один из эскадронов и батарею командир оставил в резерве. Польские уланы напали со стороны заходящего солнца, мешающего пехоте целиться. Кавалерия, раскинувшись веером, рубила и колола. Пехота, сбиваясь в кучки, огрызалась короткими залпами и штыковыми ударами. Один из батальонов, более вменяемых, нежели остальные, сумел построить каре. К нему стали отходить и группами, и порознь. Ещё немного — и удача повернулась бы лицом к русским: пехотинцы, вливаясь в плотный строй, усиливали и расширяли каре, превращая его в живую крепость. И ещё бы чуть-чуть — рядом с первым встало бы второе каре. А потом, ведя плотный огонь, пехота легко перейдёт к атаке и опрокинет кавалерию. Но Завишевский, предвидя подобную ситуацию, выдвинул артиллерию. Все три орудия дали картечный залп в ребро живого квадрата. В образовавшуюся брешь немедленно устремился резервный эскадрон, вырубая не успевшую опомниться пехоту.

Через несколько минут началось самое страшное — паника. Русские солдаты бросали ружья и разбегались. Офицеры, пытавшиеся их остановить, оказывались вовлечёнными в общий поток беглецов. Уланы в азарте боя преследовали солдат и рубили, рубили...

Бой прекратился только тогда, когда солнце уже полностью зашло. Ночью, при факелах, по полю ходили местные крестьяне, добивая раненых и уцелевших. Из семнадцати тысяч спаслись немногие. Кому-то посчастливилось дойти до расположения основных сил. Кого-то укрыли монахи ближайшего монастыря, не смутившиеся, что прячут иноверцев. Кое-кто, сумев укрыться, сменил военную форму на мужицкую свитку, подался в дезертиры или в войско батьки Кармалюка. Русская армия несмотря на потери ещё оставалась достаточно сильной. По численности она по-прежнему превосходила польскую. Но она уже проиграла кампанию. Лучшее, что мог сделать генерал-фельдмаршал Паскевич, — это увести людей обратно. Но он этого не сделал, тем самым обрекая на гибель и позор четыре корпуса.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ЗВЁЗДЫ ЗАКАВКАЗЬЯ

Весна-лето 1826 года

Аббас-Мирза начал выступление, едва дождавшись, пока реки вернутся в отведённые на то русла. Сорокатысячное войско, остриём которого был отряд Самсон-хана, с ходу форсировало реку Араке и вторглось в Карабах. Реденькие казачьи разъезды и отряды Эриванского наместника были смяты и уничтожены. Почти без боя была захвачена Нахичевань. Второй, двадцатитысячный отряд, под командой грузинского царевича (беглого!) Александра Ираклиевича, которого теперь звали Искандер-сардар, устремился к Эривани. Третий отряд выступил на Ленкорань.

Аббас-Мирза настойчиво двигался к Елисаветполю. Но на его пути встретился небольшой городок Шуша. Полковник Реут, находившийся с частью своего 42-го пехотного полка и ротой егерей в этом городке, сумел дать отпор. В жестоком бою егеря меткой стрельбой расстроили первые атаки сарбазов, а ударившие в штыковую пехотинцы сумели обратить неприятеля в бегство. Однако подключившаяся к делу персидская кавалерия остановила русских и заставила их попятиться. Пехота, создавшая каре, неспешно возвратилась под прикрытие городских стен.

Аббас-Мирза даже не попытался захватить городок, а «обтёк» его и устремился дальше, в направлении Елисаветполя. Его почему-то не взволновало, что в тылу оказался форпост противника.

Весь Кавказский корпус мог выставить против шестидесяти тысяч персов не более тридцати пехотных рот и нескольких казачьих сотен. Ермолов, назначив в командование русского авангарда генерала Мадатова, определил левый фланг под начало Вельяминова. Сам же, взяв на себя сравнительно спокойный (пока!) правый фланг, проходящий по линии Тифлис—Эриван, прилагал максимум усилий для сколачивания войск.

Под ружьё были поставлены все молодые мужчины-христиане. Мужчины постарше вливались в армию как волонтёры. Они, в отличие от молодёжи, хорошо помнили поход основателя династии — Каджаров Ага Мохаммед-хана, вырезавшего добрую четверть христианского населения. И прекрасно знали, что Аббас-Мирза не уступит в жестокости своему дедушке.

Хотя армия собралась внушительная, использовать её в бою с противником было пока нельзя. Её ещё нужно было обучить воинским премудростям. Поэтому главнокомандующий приказал отходить к Александрополю. По замыслу Алексея Петровича, бывший городок Гюмры, получивший имя императора Александра, должен был стать закавказским Смоленском и Тарутиным.

Генерал Вельяминов, командующий левым флангом, уже успел получить второе ранение (к счастью, оба пришлись по касательной). Весь фланг с огромным трудом удерживал одну злосчастную Ленкорань. Сарбазы, многие из которых ещё помнили падение города тринадцать лет назад, жаждали реванша.

В первый день осады персы штурмовали очень рьяно. Фашины заполнили почти весь ров. Со всех сторон волокли штурмовые лестницы. Сарбазы штурмовали по старинке, не обращая внимания на потери. Казалось, они готовы засыпать собственными трупами не только ров вокруг города, но и омывавшее его Каспийское море. Для полной картины не хватало осадных башен, катапульт и тарана.

Однако трупами засыпать не стали. Осадных башен и таранов гоже не наблюдалось. Напротив, уже через день началась довольно правильная осада. Со всех окрестных кишлаков были согнаны крестьяне, которых заставили копать траншеи. Работы велись и днём, и ночью. Для порядка крепостная артиллерия постреливала по копателям. Но толку от этого было мало. Палить картечью — слишком далеко. А ядрами и гранатами — как по воробьям. И, кроме того, глядя на оборванных и запуганных местных мужичков, трудившихся под пристальным надзором солдат, стрелять было даже и неловко. Казаки, правда, сделали в одну из ночей вылазку и даже умудрились перерезать охрану. Но и это было больше от безысходности: сбежавших вернули, а охрану усилили. Из полсотни казаков, ходивших «в ночное», вернулись меньше половины.

За неделю окопы опоясали город со всех сторон, кроме Каспия, а траншеи приблизились к городу едва ли не на сотню сажень. Вот тут уж пришлось садить картечью безо всякой жалости к сарбазам, мирным жителям. А сапёры — те вообще сбились с ног, высматривая, а не ведут ли персы «тихую» сану? В конце концов нашли подозрительную траншею. Несмотря на умелую маскировку узрели приметное место — где заканчивается траншея и начинается подкоп. Чтобы не мучиться с контрминой и не копать самим, попросили «поработать» артиллерию.

Главный «артиллерийский бог» — подполковник Двиняев, лично навёл пудового «единорога» и... всадил ядро в землю. Пока прислуга банила ствол, все с нетерпением глядели: а что же будет? Сапёры оказались молодцами: земля провалилась, что означало — место «сапы» вычислено правильно! Двиняев, не мешкая ни минуты, засадил в образовавшуюся ямину брандкугель — ядро с зажигательной смесью. Эффект, право слово, был поразительный. Чувствовалось, что пороха на мину не пожалели...

Но радоваться, как выяснилось, было рановато. Через несколько дней к городку была подтащена осадная артиллерия. После установки орудий и пристрелки Двиняев определил: пушки аглицкие, хоть и устаревшие. Англичане оставались верны себе. В 1812 году союзники по борьбе с Наполеоном поставили России пятьдесят тысяч ружей, большая часть которых имела ржавые стволы и разбитые приклады. Правда, это потом не помешало Джону Булю выставить счёт за все ружья...

Всё же устаревшие пушки оставались орудиями, способными хоть и медленно, но верно разрушать стены города и метать ядра в глинобитные крыши домов. В течение дня для осадных орудий были вырыты окопы и насыпаны земляные рвы, прикрывавшие прислугу от залпов оборонявшихся. И очень скверно, что пушек было много. А если персы сумеют правильно организовать ведение огня и сконцентрировать его в одну точку, то участь города будет решена за несколько дней. Чувствовалось, что за всеми приготовлениями стоит опытный в осадном деле человек. Возможно, европеец...

Генерал Вельяминов, полжизни отдавший различным войнам, вынужден был принять единственно правильное решение — начинать эвакуацию. Предполагалось, что уходить придётся морем. И нужно-то выгребать вдоль берега всего пятьдесят вёрст. По прямой. А потом, сушей, вёрст полтораста до Джалилабада. А уже оттуда идти на соединение с главными силами. Но в первую очередь следовало уводить население.

Из сорокатысячной Ленкорани остаться решили не более десятой части. Это те, что имели свои виды на войско шаха. Другие не ждали ничего хорошего. Мужчин убьют. Женщин изнасилуют и продадут в рабство.

Было «реквизировано» всё, что плавает: фелюги контрабандистов, шаланды и плоскодонки рыбаков. Не пожалели даже прогулочной яхты местного князя. Но лодок всё равно не хватало. Солдаты и казаки с большим трудом выискивали дерево: подбирали плавник, разбирали караван-сараи и лафеты разбитых пушек, вырубали абрикосы и яблони. Из этого хлама вязались плоты. Для улучшения плавучести к плотам привязывали глиняные кувшины с крышками или бурдюки из-под воды.

Поручик-артиллерист Клюев, наблюдавший за работами по строительству плотов, высматривал: какой уже годен для плавания? Завидев таковой и проверив на предмет прочности и плавучести, кричал кому-нибудь из местных волонтёров: «Ведите следующих». Волонтёры бежали к мазанкам и приводили очередную семью.

Визгливые азербайджанские женщины, мрачные мужчины и шумные дети норовили набить плоты всем, что удавалось захватить с собой. Страшные усатые старухи пытались тащить с собой даже коз. Первое время Клюев пытался объяснять, что излишнее добро на плоту не поместится, но куда там! Потом он просто плюнул: сами выбросят.

Семью усаживали на плот, показывали (на всякий случай), как правильно грести, и выводили с помощью баркаса подальше. Там плоты сбивали в караван — до сорока-пятидесяти штук. А уже потом, в сопровождении парусника, плоты отправлялись по Каспию. И пусть жители молятся (мусульмане — Аллаху, а христиане — Николаю Угоднику), чтобы Каспийское море не разыгралось весенним штормом!

Поручик матерился про себя: его, боевого офицера, сняли с бастиона и отправили заниматься тем, с чем мог бы справиться хороший унтер! Но с приказом не поспоришь.

С трудом, но к концу недели мирные жители были вывезены. На армию плотов почти не осталось (никто же не позаботился вернуть их обратно). И, как на грех, только что бывшее спокойным море стало штормить. Соваться туда было бессмысленно. Не то что рыбацкие баркасы, но и океанские фрегаты не рискнули бы идти по разбушевавшемуся Каспию.

Генерал Вельяминов созвал совещание старших офицеров.

— Итак, господа, — негромко начал он, — нам противостоит неприятель, численность которого превышает наши войска в семь, а то и в девять раз. Какие будут предложения и мнения?

За долгие годы, проведённые рядом с Ермоловым, генерал-майор сам стал чем-то походить на Алексея Петровича: поворотом ли головы, манерой ли держаться. Правда, в отличие от небрежного в одежде и причёске Главнокомандующего, Вельяминов был настоящим аккуратистом: гладко зачёсанные волосы, застёгнутый на все пуговицы мундир. Не зная, что Алексей Алексеевич происходит из старинного боярского рода, занимавшего важнейшие посты при первых князьях московских, можно было подумать, что перед вами остзейский немец. Однако речь генерала была спокойная, даже мягкая, в отличие от рокочущих звуков того же Ермолова.

Как и положено, первыми высказывались младшие по званию. Майор Потапов, командовавший егерями, предложил переждать шторм, а потом отправиться морем. По его мнению, плоты можно вязать из кустарника. Командир драгун подполковник Сумкин настаивал на атаках и причинении максимального урона неприятелю. Казаки предлагали прорыв. Было, правда, мнение о том, что нужно сидеть в осаде, дожидаясь подхода основных сил. Командующий артиллерией Двиняев вообще отмолчался, сообщив, что он — как решит большинство.

Выслушав офицеров, генерал подвёл черту:

— Итак, господа. Продовольствия в городе из-за ухода жителей предостаточно. Питьевая вода есть. На оборону города наших сил хватит. Но! Главная беда — у нас нет необходимого количества пороха и картечи. Так, Семён Михайлович?

Сидевший в углу Двиняев молча кивнул. Потом немного подумал и сказал:

— Так точно! Всю неделю отбивали атаки только за счёт пороха, изъятого у населения.

— На сколько хватит запаса? — спросил командир егерей.

— В лучшем случае — на три-четыре дня.

Офицеры замолчали. Нет, конечно, все знали, что с порохом дела обстоят скверно. Но чтобы так скверно! Отбивать атаки персов удавалось только благодаря плотному огню, который Двиняев мастерски сумел организовать. Палить же со стен из ружей по атакующим... Уж лучше по старинке — сбрасывать камни и лить кипяток.

— Вот так, господа. Думаю, что с порохом для ружей — не лучше.

Все офицеры кивнули.

— Итак, — продолжил генерал. — Раз мы не можем остаться и не можем уйти морем, остаётся только один путь — на прорыв. Помощи нам ждать неоткуда, потому что командующий не имеет резервов. Посему приказываю: идти на прорыв завтра, с утра. План прорыва и систему взаимодействия каждый получит тотчас же. Но первый приказ господину подполковнику Двиняеву: готовить орудия к атаке. Пороха должно хватить на неделю. Все старые и ветхие пушки — уничтожить. Брать только те, что можно утащить. И вот ещё что. Кому-то из ваших офицеров придётся остаться в арьергарде вместе с казаками. Лучше, если это будет волонтёр. Да и расчёты лучше создать из добровольцев. Сами понимаете... Думаю, Семён Михайлович, вы лучше меня знаете, как и что готовить. Поэтому, господин подполковник, прошу вас немедленно заняться артиллерией. Господ офицеров прошу подойти к карте.

Утром следующего дня персы уже толпились около стен. Видимо, они тоже предполагали, что боеприпасы осаждённых на исходе. Да что предполагать, если сочувствующие персам местные жители каждую ночь спускались со стен и бежали во враждебный лагерь. Масла в огонь добавили и артиллеристы — всю ночь на бастионах взрывались пушки. Вернее, не сами пушки, а казённики. Двиняев, оценив ситуацию, решил взять на прорыв только восемь орудий. Впрочем, все остальные, принадлежавшие к крепостной артиллерии, вывезти было просто невозможно. Со стен они ещё худо-бедно палили. Но вытаскивать этих монстров, оставшихся в наследство с прошлой войны, смысла не было. На стенах имелись даже мортиры, которые в русской армии были забыты ещё до царя Алексея. Но и оставлять их в «подарок» не хотелось. Кто знает, а не придётся ли опять штурмовать этот злосчастный город? Вот чего Двиняеву было искренне жаль — так это настоящей мадфы, помнившей, наверное, ещё Тамерлана. Толку от этого полуружья-полупушки, стрелявшей камушками, не было никакого, но зато можно было бы украсить ею Оружейную палату. Посему мадфу подполковник приказал закопать до лучших времён. Хотя будут ли лучшие времена?

Из восьми полевых орудий, отобранных подполковником для прорыва, три предназначались для арьергарда или, как его окрестили солдаты, «застрельной команды». Зарядные ящики набили картузами с порохом по полному комплекту. А вот с картечью дела обстояли много хуже. Пришлось, не мудрствуя лукаво, пройтись по жилищам. Гвоздей, к сожалению, почти не нашлось. Да и откуда взяться гвоздям, где жилища делают из камня и глины? У чайханщиков забирали всё, что звенит, а потом рубили на куски. Картечь, конечно, так себе. Казаны, отлитые из чугуна — это ещё ничего. А вот ляганы из меди и серебра — так это совсем... Один заряд пришлось делать из старых медных монет.

Утром пошли на прорыв. Две сотни казаков завязали бой с персами, прикрывая «застрельщиков», которым требовалось время для наводки орудий. Артиллеристы мгновенно отцепили орудия и зарядные ящики. Казаки спешились и отдали коней тем, кто уходил...

Егеря и пехота уходили первыми. За ними — штаб и артиллерия. Отход прикрывали казаки и драгуны. Обозы брать вообще не стали.

Клюев, едва ли не со слезами уговоривший Двиняева назначить его командовать орудиями, постарался на славу. Три пушки, стреляя по очереди, сметали картечью любые попытки пуститься в погоню. С расстояния в триста шагов но плотной толпе промахнуться было сложно. Вот только сотня зарядов на пушку — и много, и мало: от частой стрельбы стволы не успевали остывать, но персов всё равно оказалось больше, а стрелять из ружей они тоже умели.

Через два часа от двух сотен казаков осталось пятнадцать человек. Скоро и они упали. Артиллеристы же выбыли все. Последний из живых, унтер-офицер Баранников, расстреляв остатки картечи, взорвал орудия...

...Для уходящих из Ленкорани дорога прошла без особых осложнений. И несмотря на то, что пыль и слёзы забивали горло, солдаты пели про такой далёкий лужок:

За горами, за долами,

За лесами, меж кустами

Лужочек там был.

Эх, лужочек там был.

На лужке росли цветочки,

Вокруг милы ручеёчки

Блистали в струях

Эх, блистали в струях.

Птички нежно песни пели,

Слышны там были свирели,

Соловей свистал,

Эх, соловей свистал.

Благодаря песне «ленкоранцы» столкнулись с отрядом генерал-майора Мадатова, в котором был знаменитый Нижегородский драгунский полк и конная артиллерия.

Валериан Григорьевич шёл на выручку полковнику Реуту, запертому в Шуше. Теперь уже вместе дошли до осаждённых, благо персов в округе не наблюдалось, и разблокировали городок. В результате тройного объединения казаков, драгун, егерей и армейской пехоты войско под командованием Вельяминова (как старшего в должности) стало насчитывать почти пять тысяч бойцов. А при артиллерии, которой командовал один из лучших артиллеристов русской армии, можно было уже поспорить если не с самим Аббас-Мирзой, то хотя бы с Искандером. А случай поспорить не замедлил представиться.

Войско Искандера, состоящее из мусульман Гюлистанской провинции (в основном армян и турок), а также грузин, враждебных России, получило Эриван без боя. Но армяне, не особо жаждавшие сражаться за возвращение Ирану его исконных земель, успели разбрестись по домам. Да и сам Искандер, воодушевлённый лёгким успехом, не сделал ничего для укрепления города. Посему, когда казачьи и драгунские кони в бешеной скачке пронеслись по кривым улочкам Эривана, царевич едва успел надеть шальвары и покинуть дом, выбранный для жительства.

В сопровождении охраны царевич ринулся на окраину города. Там, в старинных караван-сараях размещались его основные силы. К чести Александра-Искандера, он сумел организовать оборону. Но русские не стали развивать успех и ввязываться в бой, потому что было неясно — а что потом делать с городом? А как быть с приказом Ермолова? Ну и ещё, разумеется, останавливал тот факт, что несмотря на уход части войск у Искандера оставалась армия, превышавшая русский отряд раза в три. А это, как известно, не лучшее соотношение сил для атакующих...

Посему Вельяминов скомандовал оставить Эриван и идти дальше, на Гюмры-Александрополь.

...За месяц, проистёкший от начала военных действий, Алексей Петрович Ермолов успел передумать очень многое. И наступил момент, когда он решил поделиться своими мыслями с генералами и старшими офицерами Кавказского корпуса.

— Итак, господа, — начал генерал от инфантерии. — Сегодня я должен познакомить вас с решением, которое понравится далеко не всем.

От такого вступления главнокомандующего в помещении воцарилась мёртвая тишина. Генералы насторожились: а что предложит Ермолов? Общее отступление? Поголовную сдачу в плен? Алексей Петрович между тем продолжал:

— Общую ситуацию в Закавказье вы знаете. Против нас сосредоточены силы, превосходящие корпус. Собственно, персидская армия — это не самое страшное. Но в самое ближайшее время начнёт своё выступление Оттоманская Порта. Мне поступило известие о переговорах, которые вели шах и султан. Они решили на время забыть о собственных сварах и начать общее наступление.

— Ваше Высокопревосходительство, — начал было недоверчивый Вельяминов 1-й, старший брат Алексея Алексеевича, отвечавший за гражданскую часть Кавказа. — Сведения о переговорах — не ловушка?

— Увы, Иван Алексеевич. Сведения получены нашим секретарём по иностранной части. Думаю, что лучше выслушать именно его. Александр Сергеевич, — обратился генерал к единственному штатскому среди военной братии, — прошу вас.

Секретарь по иностранной части Грибоедов встал и, холодно сверкнув очками, принялся излагать:

— Месяц назад в Тегеране арестован посол России — князь Меньшиков. Ему удалось отправить депешу в Тифлис. Правительство Ирана считает, что с началом революции, или мятежа — как угодно, произошедшего в столице, все соглашения потеряли силу. Императора Михаила они законным правителем России не признали, верительными грамотами обмениваться не собираются. И, таким образом, они претендуют на возврат в состав Персии всех территорий, отошедших России по Гюлистанскому миру. Османская империя, в свою очередь, готова признать притязания Ирана в Тегеране в случае невмешательства последних в претензии турок на Тифлис, Кутаиси и Сухуми. А претензии, господа, в переводе с дипломатического языка на язык простой означают войну на два фронта. У меня всё.

— Почуяли, мерзавцы, нашу слабость и слетаются, как вороны на падаль, — мрачно обронил подполковник Двиняев.

— Ну, Семён Михайлович, мы-то ещё живы, — скривил рот Ермолов.

— Александр Сергеевич, а нет ли сведений, как скоро турки начнут выступать? — озабоченно спросил командир грузинских отрядов генерал-майор Валиани.

— Думаю, что в самые ближайшие дни, — ответил за Грибоедова главнокомандующий. — Турок беспокоит быстрое продвижение Аббас-Мирзы. По их расчётам, персидская армия способна захватить все спорные территории и укрепиться на них.

— Войны на два фронта нам не выдержать, — грустно проговорил Алексей Вельяминов. — Надо отступать к Кавказу.

— А вот отступать, господа, нам решительно некуда. Сегодня ночью получены известия с Кавказа. Отряды Кази-муллы захватили аварского хана и уничтожили его армию. Дагестанская милиция вырезана. А что хуже всего — Кази-мулла договорился с Гамзатом и Бей-булатом о совместных действиях. Наши гарнизоны частично капитулировали или уничтожены. Остатки казаков ушли на Кавказскую линию. Если начнём отступать, попадём между двух огней.

— Господин главнокомандующий, — спросил Мадатов. — Разве у нас не хватит сил, чтобы пройти через Кавказ?

— Сил, господа, хватит. Вот только удержать горы, с войсками турок и персов на «хвосте», мы не сможем. Это будет означать, что и мы уйдём на Кавказскую линию. И таким образом потеряем и Кавказ, и Закавказье.

Ермолов задумался, вспомнив февральскую встречу с посланником Временного правительства Кюхельбекером. «Эх, — мысленно стукнул генерал себя по лбу, — а ведь как я хорохорился-то, хвост распушал перед мальчишкой!» Но показывать слабость перед подчинёнными было нельзя:

— Таким образом, — продолжил он, — нам требуется верное решение. Отступать — стыдно. Капитулировать — нельзя. Остаётся одно — драться. Но для этого мне придётся изменить статус наместничества. И, соответственно, свой собственный статус. Начиная с сегодняшнего дня наместник государя-императора на Кавказе и в Закавказье, главнокомандующий Особого Кавказского корпуса генерал от инфантерии Ермолов принимает должность исправляющего обязанности Правителя. Территорию наместничества намерен объявить Восточным царством.

— Алексей Петрович, — удивлённо вскинулся Мадатов, — вы собираетесь отделить Закавказье от Российской империи?

— Отнюдь, — улыбнулся в ответ Ермолов. — Закавказье остаётся в пределах империи. Но! — глубокомысленно изрёк генерал, поднимая вверх правую руку. — Где мы сегодня видим империю? За Кавказским хребтом — гражданская война. Временное правительство и Михаил Павлович, возложивший на себя столь тяжкий крест, разорвали территорию России пополам. И, как нам известно, европейские правительства не признали пока ни одно из правительств. Таким образом Закавказское наместничество вообще не имеет никакого статуса. Так, господин секретарь иностранных дел?

Грибоедов молча кивнул. Потом подумал и сказал:

— Действительно, если рассуждать чисто теоретически, объявив себя царством, де-юре мы можем завязывать дипломатические отношения с другими государствами.

— Теперь, вот ещё что. Звание наместника государя — очень высокое звание. Однако, — сделал паузу Ермолов. — Оно сегодня сковывает меня по рукам и ногам. Формально мой приказ, если он не вяжется с уставом или законами Российской империи, может обжаловать любой командир полка. А как, господа генералы, выполнять все условия кавалерийского устава?

Господа генералы невесело заулыбались. Действительно, согласно уставу 1818 года кавалерии запрещалось «Делать атаку на пехоту, изготовившуюся встретить конницу». Или, как в условиях горной местности производить атаки рысью, переходя в карьер «не далее чем за восемьдесят шагов». Пехотный устав, принятый двумя годами ранее, был ещё «дурнее». В нём, например, о проведении атаки не говорилось ни слова! Зато очень много говорилось о «танцентмейстерской науке» и приёмах обращения с ружьём (но не в рукопашном бою, а на парадах!).

— Позвольте, господин генерал, — встал Вельяминов-старший. — Безусловно, всё что вы сказали, верно. Но выполнение или невыполнение устава — это ещё не повод для измены.

Вельяминов произнёс вслух слова, которые вертелись на языке у большинства присутствующих. И теперь генералы напряжённо ждали: что ответит Ермолов? Но вспышки с его стороны не последовало. Видимо, он уже предвидел подобное обвинение:

— Иван Алексеевич, — довольно спокойно сказал главнокомандующий. — Объясните, а кому я изменяю? Присяги императору Михаилу Павловичу мы не давали.

— Да, но существует преемственность власти. Существует император. Существуют, наконец, определённые вассальные отношения.

— Не спорю. Но отношения вассала подразумевают не только обязанности, но и права. Что скажет наш дипломат? — обратился Ермолов к Грибоедову.

— Да, господа. В Британии, например, сюзерен не заботился о прокорме для воинов. Поэтому вассал брал с собой в поход копчёный окорок. Когда заканчивался последний кусочек, рыцарь имел право уехать домой, — очень серьёзно сообщил Грибоедов.

Кое-кто рассмеялся, но Вельяминова 1-го рассказ не позабавил:

— Я знаю, что вы очень начитаны, Александр Сергеевич. Тем не менее вынужден сообщить, что я считаю попытку образовать так называемое Восточное царство — ядовито заметил генерал-майор, — изменой империи.

— Хорошо, — неожиданно кротко сказал Ермолов, — представим, что мы ведём войну, являясь Отдельным Кавказским корпусом армии Его Величество Императора. Нам, из-за Кавказского хребта поступало пополнение, оружие и боеприпасы. А где их брать сегодня?

— Солдат будем брать на месте. Оружие и боеприпасы — покупать. Можно наладить торговлю, — набычился Вельяминов 1-й.

— Иван Алексеевич, — не выдержал в конце концов его младший брат, Вельяминов 2-й. — Ну как ты не понимаешь простой истины: денег-то у нас тоже нет.

— Наместник имеет право собирать налоги, — упрямо стоял на своём Вельяминов 1-й. — И эти налоги мы вправе сейчас оставлять себе, а не отправлять их в министерство.

Ермолова уже стала раздражать тупость своего «гражданского» заместителя. Он прилагал неимоверные усилия, чтобы не вспылить. Но сейчас была не та ситуация. Поэтому, взяв себя в руки, он вновь стал излагать очевидное:

— Господин генерал-майор забывает, что ведение военных действий требует огромного количества средств. На сегодняшний день, даже если мы взыщем все налоги, денег нам не хватит. Поэтому либо будем брать в долг, что приведёт к недовольству обывателей, либо должны наладить производство собственных средств. Как наместник я не имею права ни чеканить монеты, ни печатать ассигнации. Далее — нам необходимо развернуть корпус в армию. Это потребует определённого количества генералов. Опять-таки, жаловать генеральский чин имеет право только император. Довольно, генерал-майор Вельяминов?

— Хотелось бы добавить, — поддержал наместника грузинский военачальник, генерал-майор русской армии Валиани, — для населения, а прежде всего для знати, наместник, который замещает неизвестно кого, не имеет авторитета. Пока они подчиняются только из уважения к имени генерала Ермолова. А потом — часть откачнётся к Искандеру или турецкому султану. Другие будут сражаться, но без единого военачальника их хватит ненадолго. Если вместо генерала и наместника на Кавказе будет правитель, то они поддержат его и людьми, и оружием.

— Ну, а самое главное, что может успокоить господина Вельяминова, — усмехнулся Ермолов, — Я сегодня же отправлю подробную депешу Михаилу Павловичу, в которой предложу немедленно привести все войска Закавказья к присяге на верность ему как императору. Кроме того, сообщу ему о решении перевести наместничество в царство. Думаю, господа, вы уже поняли, что Ермолов был и есть подданный русского императора, который вовсе не собирается делать своё, личное царство-государство. Правда, этот факт я попрошу пока держать в секрете. Пусть это будет известно лишь нам и императору. И когда смута в России уляжется, я буду готов вернуть Закавказье в лоно Российской империи. А сам... Да хоть в отставку. Простите, господа, что не сразу сообщил Вам о депеше императору. Хотел вначале выслушать Ваши соображения. Думаю, что совещание можно считать закрытым. Прошу Вас вернуться к насущным делам.

Когда генералы стали расходиться, Грибоедов задержался. Он подошёл к Ермолову, который пристально глядел в окно, выходившее на глухую стену ограды, будто пытаясь что-то разглядеть.

— Алексей Петрович, а вы уверены, что Вам подойдёт роль Суллы? — с интересом спросил дипломат.

Ермолов недоумённо перевёл взгляд с окна на Грибоедова:

— Подойдёт ли мне роль диктатора? Поясните толком...

Дипломат улыбнулся, потеряв привычный желчно-холодный взгляд, отчего стал гораздо человечнее:

— Да нет, Алексей Петрович, зная Вас уже несколько лет, не сомневаюсь — с этой-то ролью вы справитесь. А дальше? Луций Корнелий Сулла, если вы помните, стал диктатором в разгар гражданской войны. А потом, установив порядок... очень жестокими мерами, взял да и сложил с себя полномочия диктатора.

— Голубчик вы мой, Александр Сергеевич. Я хоть и простой артиллерист, но книжки читаю. Помните, чем закончил Сулла? У Плутарха сказано — сгнил заживо. Не иначе — отравили его чем-то. И памятник он себе сам воздвиг, с надписью, что никто не сделал больше добра друзьям и зла врагам, чем Сулла. А мне бы не хотелось заживо-то сгнивать.

— Но отравили-то уже после того, как Сулла власть оставил.

— Вот именно, друг мой, вот именно, Александр Сергеевич... А я скажу проще, как в народе говорят: поживём — увидим...

ГЛАВА ПЯТАЯ

КАРАТЕЛЬНЫЙ ОТРЯД...

Апрель 1826 года. С.-Петербургская губерния

Прапорщик Завалихин стоял впереди своего подразделения, злой, как Батеньков с похмелья... Злился на всех и вся: на командование вообще и военного министра в частности, на Временное правительство и своего командира — полковника Моллера, из-за которого он и принял этот, с позволения сказать, взвод... Не взвод, а чёрт-те что. Нижние чины внешним видом мало напоминали воинов регулярной армии: кто в шинели, кто в овчинном тулупе. Кое-кто допускал совсем невообразимое сочетание — меховой жилет, напяленный поверх шинели. Кивера соседствовали с суконными армейскими колпаками и мужицкими треухами. Да и сами солдаты были из разных полков. Тут находились и «семёновцы», и «преображенцы», и гвардейские егеря. Здесь же торчали нестроевые из корпуса внутренней стражи и сапёрного батальона (строевые сапёры, говорят, кто сумел пережить ночь с 14 на 15 декабря, все были заколоты штыками) ... А уж рожи такие, что если увидишь, то будешь потом ночными кошмарами маяться! Где уж там добиваться единообразия формы одежды!

Взвод входил в состав отряда, отправляемого на борьбу с «вандейцами рассейского пошиба», как назвал язвительный Пушкин бунтующих мужиков.

В карательный отряд собирали штрафованных солдат. Кого-то застигли в тот момент, когда он торопливо напяливал дорогую шубу поверх линялого мундира (понятно, что происходило сие во время очередного ареста) или просто забирал у генеральской экономки «лишнюю» серебряную посуду или шёлковое нательное бельё. Были и такие, что чересчур увлекались разгромом винных погребов. Во дворце Воронцовых, например, рота солдат выпила французские и испанские вина, которые собирались хозяином два десятка лет. Потом, в припадке пьяной злости на князьёв-графьёв, подпалили и сам дворец. Правда, хозяин с семьёй находился то ли в Кишинёве, то ли, из-за грянувшей войны — в Новороссийске. А то, что сгорела прислуга, так и хрен с ней. Нужно было вовремя убегать, а не бросаться к солдатам с криками о помощи.

В штрафники отправили и тех, кому нравилось «портить» дворянских дочек. Ну не расстреливать же за такую «мелочь»! Не убыло, чай, ничего и не измылилось. Тем более сколько лет эти самые дворяне крестьянских девок под кустами да по спальням насиловали? Вот и отлились кошке мышкины слёзки...

И всем было хорошо известно: наказали не за то, что напакостил, а за то, что попался...

В карательный отряд отправляли и солдат, что участвовали в деле 14 декабря с «противоположной» стороны. Не на самой площади, разумеется. Офицеров и нижних чинов, которые сражались против революционеров, уже давно либо убили, либо арестовали. За исключением тех, кто успел уйти. Но в Питере оставались депо и резервные роты «измайловцев» и конногвардейцев, которых на площадь не выводили. И хотя они ни о чём ни сном ни духом знать не знали и ведать не ведали, Батеньков на всякий случай записал их в «ненадёжные».

Завалихин попал в карательную команду после истории с арестантом. Впрочем, может, оно и к лучшему. До трибунала, к счастью, дело тогда не дошло: генерал-майор Сукин, комендант крепости, положил рапорт дежурного поручика под сукно. Так бы он там и пролежал, если бы комендантом не был назначен чистоплюй Муравьёв. Тот немедленно передал бумагу в полк — на усмотрение полкового командира Моллера. Когда в лейб-гвардии Финляндском полку узнали о том, что прапорщик пытался зарубить безоружного арестанта да ещё и боевого офицера, Завалихина предали остракизму. Прапорщику не то что руку перестали подавать, а принялись старательно игнорировать. В офицерском собрании, если он садился с кем-то за один стол, шарахались как от зачумлённого. А однажды, когда он зашёл в один из чудом уцелевших кабачков, даже половой попросил его уйти: «Потому что остальные господа офицеры не желают пить и есть рядом с дерьмом!» А когда Дмитрий ударил полового в зубы, то подскочили вышибала и хозяин, схватили и... просто выкинули его за дверь. Присутствующие в зале офицеры не то что не вступились, а просто не отреагировали. Никто даже не засмеялся. Вели себя так, как вёл бы себя воспитанный человек, на глазах у которого работает золотарь... Сволочи и ублюдки!

Здесь, по крайней мере, никто из офицеров не смотрел на него, как на «мерде». Понимают, что революцию нельзя сделать чистыми руками. Кому-то приходится быть карателем. А иначе — нельзя. Маленький мятеж в отдельно взятой деревушке приведёт к войне!

В последнее время известия о крестьянских выступлениях стали приходить всё чаще и чаще. Мужики, до которых не дошло, что в «Манифесте» Временного правительства совсем и не говорилось о немедленном разделе земли, поняли все по-своему. Они бросились перемерять землю, забирая себе всё самое лучшее. Запылали помещичьи усадьбы. Усмирять восстания на местах было некому. Регулярные полки, размещённые в провинции, один за другим уходили поближе к императору Михаилу. От войск внутренней стражи толку было мало. Что может сделать в уезде десять-двадцать человек из числа инвалидов?

Когда в Петербург впервые прискакал гонец с сообщением о том, что крестьяне убили своего барина и всю его семью, в правительстве разразился спор. Трубецкой, например, считал, что вмешиваться нельзя. Раз правительство решило отдать землю крестьянам, то пусть они её и возьмут. Сейчас или в переходный период — какая разница? А если сейчас начать наказывать мужиков за своеволие, то они могут выступить против них самих. Рылеев с Трубецким соглашался, но очень вяло. Сперанский и Батеньков настаивали на том, что любой мужицкий бунт должен усмиряться! А иначе мужики потеряют всякое уважение к власти.

— Поймите, дорогой князь, — вкрадчиво говорил Сперанский. — Русскому мужику ещё расти и расти до настоящего свободного человека. Сейчас он может легко решить, что свобода — это своеволие. Допускать хаоса нельзя.

В конце концов на сторону Сперанского и Батенькова перешёл и Рылеев. Его почему-то испугала мысль о том, что может грянуть настоящая крестьянская война, если её не пресечь в зародыше. Таким образом, большинством голосов при одном воздержавшемся (а Мордвинов всегда воздерживался, потому что сидел в крепости) было решено направлять в бунтующие деревни «усмирительные» отряды. Очень скоро слово «усмирительные» осталось только в официальных документах. И солдаты, и офицеры называли свои отряды «карательными».

Карательную экспедицию возглавлял отставной поручик Каховский. Пётр Григорьевич, обряженный в старый егерский мундир, в котором нёс службу на Кавказе, но с эполетами штаб-офицера, держался очень надменно. Недавно правительство присвоило ему звание полковника. Так что Пётр Григорьевич «перепрыгнул» сразу через четыре звания. Что ж, за заслуги на Сенатской площади могли бы сразу из «Вашего благородия» и в «Ваше Высокопревосходительство» произвести. Кроме того, Каховский стал первым кавалером нового ордена «Свободная Россия».

Знак ордена представлял собой пятиконечную звезду белой эмали, внутри которой находилось изображение красного колпака — символа свободы[5]. Злые языки говорили, что орден напоминает то ли вариацию наполеоновского «Почётного легиона», то ли масонский символ. А Пушкин, которому правительство за литературные заслуги хотело вручить «Свободную Россию» под нумером два, заявил, что шутовской колпак приличествует носить на голове, а не на груди. Своим высказыванием Александр Сергеевич чрезвычайно обидел не только однокашников-лицеистов Жанно и Кюхлю, но и благоволивших к поэту Трубецкого и Рылеева. Взбешённые Батеньков с Каховским хотели даже поместить поэта в крепость, но ограничились лишь порицанием, на которое тот ответил нецензурной бранью...

К ордену «Свободной России» были представлены все офицеры, находившиеся на площади. Солдатам выдавалась медаль одноимённого ордена.

Но всё же, всё же... Каховского хоть и наградили и повысили, однако в командование дали только карательный отряд. Опять же: где на всех желающих набрать полков и дивизий? Это командиров рот и батальонов не хватало, а полководцев — сколько угодно. При Каховском же обреталась и собственная команда, служившая и телохранителями, и профосами: десяток «штрафованных» унтеров, приговорённых ещё при императоре Александре к прохождению сквозь три тысячи шпицрутенов. Пётр Григорьевич их вытащил с солдатской гауптвахты. Наверное, из-за смены власти наказания-то и удалось бы избегнуть. А может — и не удалось... Но десятка эта была верна ему, как свора псов. Да и как не быть благодарным человеку, спасшему от верной смерти? Они же и помогали держать в узде весь отряд.

На сей раз отряду предстояло пройти вёрст сто пятьдесят. Неподалёку от Тихвина, на реке со смешным названием Сясь, государственные крестьяне трёх деревень стали делить землю. При этом пейзане убили управляющего, а потом разграбили и сожгли его дом. Будь это барские крестьяне, то, вполне возможно, что войска бы и не прислали. Но управляющий был назначен канцелярией Государственных имуществ. Этого спускать было нельзя!

Дорога, правда, очень скверная, болотистая. Утешало, что в апреле земля ещё не оттаяла, а снег сошёл. Дня за два-три можно дойти. Особо задерживаться не хотел никто, поэтому планировалось, что через неделю все будут опять в казармах. Шли быстро. Но не так быстро, как хотелось бы. Апрельское солнце растаивало землю, превращая её в хлипкую кашу. На привалах костров не разводили, и горячего удавалось поесть только вечером. Палаток не ставили, поэтому ночевали прямо на земле, которая, размокнув за день, к вечеру застывала.

Сена или соломы но дороге не нашлось. Солдатам было легче: они спали по двое, уложив одну шинель под себя, на еловые ветки, и укрывшись второй. А как, позвольте спросить, спать господам офицерам? Ведь не вместе же с денщиком?!

Прапорщик с завистью смотрел на более опытных сослуживцев, которые имели при себе меховую бурку или одеяло. Регламентами они не предусматривались, зато спать можно было хоть на голой земле, хоть на снегу. Ещё хорошо, что революция не отменила денщиков, а иначе пришлось бы и лапник самим рубить.

Две ночи, проведённые на куцей подстилке, Дмитрий Завалихин запомнил надолго. От костра, разведённого рядом, проку было мало: пока один бок печёт огнём, второй обжигает холодом. Забывался на несколько минут, а потом опять просыпался — то от холода, то от жара.

На последнем привале Каховский подозвал к себе офицеров. Возможно, это называлось Совещанием. Но совещаться или, паче чаяния, слушать чьи бы то ни было советы полковник не собирался. Он просто развернул прямо на земле скверную карту и объяснил, кому куда становиться и что делать.

...Первая деревня, которую следовало «замирять» (как сказал Каховский), выглядела вполне прилично и благополучно. Будь в ней церковь, так и за село бы сошла. Несколько десятков домов, выстроившихся в три улицы. Пятистенки, крытые не соломой, а дранкой. Народ, стало быть, зажиточный.

Селение было окружено по всем правилам военного искусства. Затем, оставляя за собой редкую цепочку оцепления (что бы кто-нибудь не сбежал), отряд стал сжимать кольцо и наконец вошёл в деревню.

Было ещё утро. По весеннему времени скотину никто не выгонял и на работу не спешил. Кое-где к небу уже тянулся дымок. Но большинство обитателей ещё спали. Жителей застигли «тёпленькими». Солдаты открывали (или выламывали!) двери, не утруждая себя объяснениями. Полусонных мужиков вытаскивали на улицу, разрешая лишь сунуть ноги в валенки и взять какую-нибудь верхнюю одежду. От удивления или испуга никто не хватался ни за топор, ни за кол. Баб не трогали, но они, равно как и ребятишки, увязались следом. Мужики шли молча, но женщины верещали и матерились.

Мужчин привели на середину деревни, где улицы образовывали перекрёсток. Судя по тому, что неподалёку виднелся недеревенского вида двухэтажный кирпичный дом с обугленными стенами и без крыши, там и жил недавно управляющий этих мест. Крестьян сбили в плотную кучу. Солдаты охватили их двумя рядами: один — лицом к задержанным, а второй — к женщинам и детям. Обе шеренги держали на согнутых руках ружья с примкнутыми штыками. Каховский, единственный верховой, лениво наблюдал за происходящим. Затем, решив, что народ готов, обратился к пейзанам с речью:

— Слушать сюда, сволочи! Когда я досчитаю до десяти, те, кто убил управляющего, поднимут руки. В этом случае будем судить только убийц. Остальные должны вернуть награбленное. Начинаю считать. Раз, два, три...

Не успел Каховский озвучить следующую цифру, как все мужики дружно подняли руки.

— И как сие понимать? — снисходительно спросил полковник. — Что все — убийцы? Или у вас круговая порука?

— А понимай, барин, как хошь, — хрипло отозвался из толпы один из мужиков. — Все убивали, вся деревня. Судить — так всех суди.

— Тебя как звать? — спросил Пётр Григорьевич.

— Степаном, — угрюмо отозвался крестьянин.

— А скажи-ка мне, Степан, за что вы его убили?

— Известно, за что. Этот сукин кот землю отдавать не хотел. А земля теперь наша. Царя-то убили, заместо его — правители временные. Вот они и сказали: берите, мол, землю, пока новый царь не пришёл. У нас и бумага есть, — твёрдо отвечал мужик.

— Плохо ты бумагу читал, — повеселел Каховский. — Там же написано: пока не будет создано Народное вече, всё будет оставаться так, как было раньше. И, значит, землю вы делить были не вправе.

— Земля чья была? — принялся горячиться Степан. — Государева, то есть царская. И мы были царские. Царя теперь нет. Значит, земля теперь наша.

— Земля была не царская, а государственная, — попытался объяснить Каховский. — Царя теперь нет. Но государство-то осталось! Землю вы трогать не имели права.

— Почему не могли? — набычился крестьянин. — Царя нет. Значит, царства-государства тоже нет. А мы — вот они. А управляющий, паскуда, делить не хотел.

Пётр Григорьевич почувствовал, что начинает звереть. Эти мужики не понимали разницы между царством и государством.

— Значит, говоришь, царства-государства нет? Подати теперь платить, получается, тоже не надо? — внешне спокойно спросил он.

— А кому платить-то? — удивился Степан. — Царства-то нет. Земля — наша.

— А как же армия, флот?

— А на хрен они нужны?

Каховский глубоко вздохнул, пытаясь удержать себя в руках. Сделал ещё одну попытку достучаться до государственного мышления, глубоко (очень!) дремлющего в крестьянах:

— Хорошо, налоги вы не платите. Землю поделили. А если турок или швед нападёт? Как тогда быть, без армии-то?

— А на хрен им нападать? Царя-то нет! А раз нет, так им и собачиться не с кем... Стало быть, нападать не на кого.

Остальной народ постепенно оправился от первого испуга. Мужики стали глядеть наглее. Из толпы стали доноситься крики: «А хрен ли нас здесь держат?!» и «Отстаньте, к е... матери, от нас».

— Пороть всех! — глухо распорядился командир отряда.

Верная Каховскому десятка споро принялась за работу.

Под их руководством незанятые солдаты стащили на площадь все козлы для пилки дров и расставили их в несколько рядов. Потом ряды соединили брёвнами.

Самочинные профосы заходили сквозь оцепление, вытаскивая оттуда мужиков. Подводили к козлам и ставили так, чтобы задница торчала вверх. Ну, а чтобы мужички не брыкались, их крепко связывали за ноги и за руки, пропустив верёвки под брёвнами. Крестьяне, не понимая серьёзности момента, посмеивались, переговаривались с соседями. Вообще чувствовалось, что народ непоротый! И кто будет пороть государственных? Парывали однажды пастуха за потраву или там парня, что не хотел жениться на обрюхаченной девке...

— Ваше Высокопревосходительство, — обратился к Каховскому один из самодеятельных палачей. — По голой али по одетой жопе бить-то будем? И пороть-то чем? Розог нарубить али палок?

— Пороть — по голой. Бить — шомполами, — кратко и весомо распорядился Каховский. Подумал и добавил: — Всыпать каждому по двадцать шомполов!

Профосы прошлись вдоль рядов, задирая на головы мужиков полы их одежды и спуская штаны. Скоро «площадь» украсилась «забавнейшим» зрелищем — пятнами мужицких задниц, белевшими на грязном фоне. Только никто не улыбался. Даже бывалые солдаты вздыхали и прикидывали, что удар стального шомпола стоит десятка двух шпицрутенов. Бабы и ребятишки выли. Одна из бабёнок бросилась на штыки, крича: «Пожалейте тятьку, ироды! Семьдесят лет старику! Не позорьте на старости лет!» Потом заорала на самого Каховского: «Что же ты делаешь, с...й выб...к? Взять тебя за х..., да об угол!» Полковник только кивнул, и дерзкая бабёнка была привязана рядом с мужиками. Один из унтеров вопросительно глянул на начальство.

— Десять, — скупо сообщил полковник. Потом уточнил: — По голой. Чтобы языком зря не молола. А в следующий раз языки будем вырывать.

Унтер радостно задрал подол на голову бабы. Посмеиваясь, пошлёпал её по круглой заднице, приговаривая: «Эх ты, дурочка! Вишь, зад-то какой круглый да ладный. Могла бы его и по-другому ублажать, а не железкой. Ладно, может, ещё после порки чего да и останется». Баба извернулась и плюнула в мерзавца. Тот заржал ещё громче.

— Приступайте, — скомандовал Каховский.

Под глухие стоны и кряхтенье мужиков, слёзы и крики женщин палачи вытащили из ружей шомпола и принялись бить крестьян. На десять профосов выпали сорок три мужика и одна баба. Итого — на каждого по четыре задницы. Пороли бережно, без оттяжки. Следы, разумеется, останутся. Да и сидеть мужики не смогут недели две. А вот если бы с оттяжкой, так от железного шомпола мясо до кости бы отлетало!

Женщина переносила порку более терпеливо, нежели мужики. Она не стонала и не кряхтела. Молчала. Только губу прикусила так, что из уголка рта потекла кровь. Но удара после пятого изловчилась и попыталась пнуть своего мучителя. Попала в то самое место, которое больше всего берегут мужчины. «Хозяйство» палача спасло то, что верёвка помешала распрямить ногу. Пятка у бабы только скользнула по причинному месту. Но неудачное сопротивление привело солдата в ярость.

— Ах ты, сучка, — злобно прорычал унтер. — Ну, сама напросилась!

Профос стал бить кончиком шомпола, а не плашмя. Первый же удар рассёк плоть не хуже иного клинка. В стороны полетели кровь и кусочки мяса. Унтер, войдя в кураж, сбился со счёта, нанеся бедняжке не десять, а гораздо больше ударов. Он даже не слышал приказов начальника и очнулся лишь от того, что его оттаскивали сослуживцы. А женщина уже была без сознания. Кажется, она и не дышала. Но никто не обратил на это внимания, потому что Каховский держал новую речь.

— Женщины, — обратился он к толпе рыдающих крестьянок. — Вы видели, что ваши мужья, братья и отцы страдают. Если не хотите, чтобы они страдали и дальше, то сейчас же должны принести всё то, что украли в доме управляющего. Даю вам на это, — он достал красивые золотые часы и потряс ими перед бабами, — ровно полчаса. Если не принесёте — будем пороть дальше!

Бабы, девки, старухи и дети развернулись и резво побежали по домам. Не прошло и десяти минут, как возвратились обратно. Очень скоро на площади выросла груда, в которую были свалены посуда, одежда и обувь. Постельное бельё соседствовало с сельскохозяйственным инвентарём, а напольные часы — с хомутами. В кучу стаскивалась и мебель. Четверо ребятишек покрепче тащили пианино. Уж на кой оно понадобилось пейзанам, чёрт их разберёт!

— Всё?! — грозно спросил полковник. — Врёте, сволочи. Не всё притащили!

— Так ведь, барин, не только мы брали, — принялась объяснять какая-то баба. — Из Хонькова и Петриневки тоже брали. Они и коней свели, и птицу, и коров!

— Ладно, — примирительно сказал Каховский. Потом, обернувшись к солдатам, скомандовал: — Поджигай!

— Как — поджигай? — не понял пожилой фельдфебель, попавший в «штрафники» за грубость по отношению к офицеру.

— Пусть видят, что нам важно не барахло, а закон и порядок. Мы что, с собой это всё потащим? Поджигай!

Фельдфебель посмотрел на кучу добра с сожалением. Но всё же слишком давно он был крестьянином, чтобы жалеть о такой утрате. Поэтому, быстро отыскав в груде какую-то книжку, разодрал её и стал высекать огонь. Листы бумаги нехотя занялись огоньком, а потом вспыхнули. Фельдфебель умело «кормил» разгоравшееся пламя книгами, потом — ножками от стульев. И, наконец, огнём занялись и бельё, и одежда, и инвентарь...

Подождав, пока пламя разгорится поярче и охватит всю кучу, Каховский скомандовал: — Отряд, стройся в походную колонну!

Усмирительно-карательный отряд двинулся дальше, в деревню Хоньково. На площади плачущие бабы отвязывали своих мужиков. Верёвки были схвачены «хитрыми» узлами, поэтому их пришлось резать. Но солдаты этого уже не видели. Как не видели и того, что несколько человек (в том числе и женщина) не выжили...

Следующая деревня, подлежащая «усмирению», находилась всего лишь в нескольких верстах. Можно было бы успеть и за день. Но из-за мороки с поркой и разговорами провозились до вечера. Каховский приказал становиться на ночлег. На всякий случай караулы были усилены, чтобы народ из поротой деревни не смог сообщить соседям об экспедиции.

В отличие от предыдущих ночлегов, удалось расположиться на соломе. Пока солдаты готовили лежаки и разводили костры для приготовления каши, полковник собрал офицеров.

— Что скажете, господа? — задал он риторический вопрос.

— Не слишком ли суровое наказание? — спросил штабс-капитан Круковский.

Штабс-капитан был известен своей мягкостью. Он и в каратели-то попал за то, что, командуя арестной командой, позволил уйти генерал-майору Рыльтке, известному своими антиправительственными рассуждениями.

— Вы считаете? — насмешливо обернулся к нему командир отряда. — Что же нам следовало делать? Может быть, сообщите мне?

— Не знаю, — глухо ответил штабс-капитан. — Что я могу сказать человеку, страдающему манией величия? А касательно ваших методов — даже ваш хвалёный Робеспьер не придумал бы большей мерзости.

Каховский внимательно посмотрел на штабс-капитана. Улыбка постепенно сходила с его лица.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что сейчас сказали? Знаете, что за это может быть?

— Безусловно, полковник, — презрительно бросил Круковский. — И что, будете меня пугать? Я ведь с Наполеоном воевал, когда вы под стол пешком ходили. И на Кавказе был. Меня пугать... Чем? Арестом? Или убьёте меня, как Милорадовича?

— Да нет, — склонил голову Пётр Григорьевич. — Не как Милорадовича. Для этого вы слишком мелкая сошка. Я ведь могу просто приказать вас расстрелять. Или — повесить. Только не буду я этого делать. Сейчас мы пойдём усмирять следующую деревню, а вы, штабс-капитан, будете командовать своими людьми. Деваться-то вам некуда... Можете, разумеется, уйти. Или — застрелиться. Выбирайте.

Потом, совершенно потеряв интерес к собеседнику, он объявил, что завтра все команды действуют по прежней схеме: взвод Завалихина — в оцеплении, взвода Круковского, Панфилова и Степлера — в изымании и охране. Профосы — на исполнении наказания.

Утром колонна выдвинулась к деревне Хоньково. Но... та оказалась пуста. В выстуженных со вчерашнего дня жилищах никого не было. Во дворах мычали недоенные и некормленые коровы, блеяли овцы и козы. Только куры бродили по дворам и по избам, флегматично поклёвывая то ли землю, то ли какой корм. В крайнем доме, на печи, обнаружилась столетняя бабка, которая на все вопросы отвечала тяжёлым кашлем и мычанием.

— Ушли, канальи, — сквозь зубы проговорил Каховский. — Значит, кто-то их предупредил. Ладно, двигаемся дальше.

Колонна двинулась. До Петриневки, большой деревни (если верить карте!), было с полверсты. Их прошли за десять минут. Но неожиданно движение застопорилось. Идущий в авангарде поручик Панфилов вдруг дал отмашку: «Стой!» Впереди обнаружилась преграда.

На дороге была устроена самая настоящая баррикада из телег, брёвен — всего, что оказалось под рукой. Чувствовалось, что руководит обороной кто-то из бывших солдат.

Каховский выехал вперёд. Внимательно всмотрелся. Баррикаду охраняли десятка три мужиков. Кое у кого виднелись ружья.

— Развернуться в боевой порядок! — приказал полковник.

Солдаты перестроились из походной колонны в стрелковые цепи. Каховский же попытался подскакать ближе, однако его попытка была пресечена выстрелом. Судя по звуку и силе, стреляли из охотничьего ружья. Пётр Григорьевич спешился. Потом подозвал офицеров.

— Ну вот, господа настоящий бунт, — радостно сказал он. — Баррикада сооружена на совесть. Эх, этим бы мужикам да десятка два штуцеров! Да лёгкую пушечку! Тут бы они нас и положили. А так... Пока охотничьи ружья перезаряжать будут, тут мы их и возьмём. Есть предложения, господа? Или сразу атакуем?

Офицеры пожали плечами: «Какие тут предложения, атаковать надо!»

— Что ж, господа, атакуем!

Полковник вскочил в седло. Офицеры отошли к своим взводам.

— Отряд, внимание! — весело прокричал Каховский, вытаскивая из ножен саблю. — В атаку — бегом! Ура!

Пётр Григорьевич, размахивая саблей, поскакал прямо на баррикаду. Защитники дали залп. Но, кажется, никто из них не стремился попасть в человека. Солдаты же, увлечённые атакой, сделали залп более профессионально и безжалостно. Со стороны противника раздались стоны и крики. Каховский нёсся в атаку. Как давно он мечтал об этом — скакать впереди своего полка, увлекая его за собой! Враг разбегается от одного вида храброго всадника. Нужно гнать и рубить, гнать и рубить! Полковник стремительно сближался с баррикадой. Вот впереди него встало препятствие — какая-то навозная телега. Ударив лошадь каблуками, Каховский послал её вверх, на взятие барьера. Гнедая, отлично выезженная, прекрасно слушалась Петра Григорьевича. И, почти преодолев препятствие, всадник уже примерился, куда он нанесёт удар саблей, избрав для себя противника — здоровенного мужика. Но тут его лошадь напоролась грудью на деревянные вилы и... опрокинулась на бок.

Каховский, будучи неплохим наездником, успел-таки вскочить на ноги и броситься в бой. Ему попался достойный противник. Судя по ухваткам — солдат. Либо отставной, либо беглый. Мужик, бросив вилы, схватился за ружьё, приняв рукопашный бой. Полковник пропустил движение крестьянина. К счастью, в последний момент ему удалось увернуться и принять приклад в плечо, а не в голову. Но всё-таки удар был настолько силён, что Каховский отлетел в сторону. Краем глаза отметил, что его солдаты уже захватили укрепление и ведут бой внутри баррикады.

Искусство штыкового боя, вбитое за годы службы, сыграло с отставником скверную шутку. Он послал на «добивание» упавшего врага ствол, запамятовав, что штыки для дробовиков не предусмотрены. Будь это армейское оружие, то жало уже пригвоздило бы полковника к земле. Или длинный ствол сломал бы рёбра. Но охотничье ружьё не достало до тела. Каховский, перекатившись на левый бок, попытался дотянуться клинком до ноги противника. И ему это тоже не удалось.

Неизвестно, как развивались бы события, но тут раздался выстрел, и крестьянин стал грузно оседать на землю. За его спиной полковник увидел Круковского, опускающего пистолет.

— Благодарю Вас, господин штабс-капитан, — искренне поблагодарил Каховский спасителя.

Тот лишь сдержанно кивнул и стал удерживать солдат, которые, разметав оборону, уже добивали защитников баррикады. Сами, кажется, потерь не имели. А, нет — несколько нижних чинов получили ранения. К счастью, нетяжёлые.

Каховский подошёл к своей лошади. Она уже не брыкалась, а только дрожала всем телом и храпела. Вытащив из-за пояса пистолет, о котором забыл в горячке боя, полковник взвёл курок, приставил ствол к лошадиному уху и нажал на спусковой крючок...

Круковскому удалось спасти от расправы человек пять. Остальные — их оказалось более тридцати — были убиты. Да и оставшиеся в живых имели ранения от штыков, а двое вообще не могли передвигаться самостоятельно.

— Ну-с, мужички сиволапые, — подошёл к пленным командир отряда. — Почему это против власти бунтовать вздумали? Сначала — управляющего убили и пограбили, а теперь — против правительства пошли.

Один из мужиков, зажимая рукой полуотрезанное ухо, что-то невнятно пробормотал. То ли прощения просил, то ли послал допросчика. Второй, выглядевший покрепче и поздоровее, ответил:

— Так ведь жечь будете. Оттого и решили: насмерть биться, а в деревню не пускать!

— Этого кого мы жечь собирались? — искренне удивился Каховский.

— Корчную-то спалили. А теперь и нас жечь будете.

— А, так та деревушка называлась Корчная, — засмеялся командир. — Не палили мы её.

— А пламя и дым всю ночь валили? Нешто молния стукнула? — усмехнулся мужик. — Да и Егорка, кумов сынишка, прибежал и грит: «Тятьку солдаты железными палками бьють да деревню жгуть». Мы вместе с корчневцами да хоньковцами управляющего вбивали. Так нетто нам ослабление выйдет?

— Ну, деревню мы, допустим, не жгли. Спалили только то, что у управляющего украли. И пороли тех, кто управляющего убивал. Всех мужиков. Хотели было и в вашей деревне только показательную порку устроить, а теперь — спалить придётся. Знаешь, за что? Не знаешь — объясняю. За то, что выступили с оружием в руках против законной власти!

— Барин, подожди, — заволновался мужик. — Как палить? Те, кто управляющего убивал и зорил, — вона, мёртвые лежат. Онисим-солдат валяется. Он же первый заводила и был. Шебутной по жизни — за это его управляющий в солдаты и сдал. Онисим грит: «Царя в Питере убили, сам видел. Службу — на х... Землю пошли делить — наша теперь!»

— А ты, выходит, херувимчик? С крылышками? — ухмыльнулся полковник. — Чего же ты с ружьём-то тут делал?

— А чё я-то? Все пошли. Из Хонькова ночью народ пришёл. Говорят — давайте вместе супротив солдат биться. Ну, я и пошёл.

— Ну-с, раз пошёл, значит, и ответ держать будешь, — строго сказал Каховский и крикнул профосам: — Вешайте всех пятерых! Деревню — сжечь. Добро не тащить. Баб и девок — не трогать! Увижу, если кто девку завалит — сам пристрелю!

К командиру отряда подошёл Круковский. Заметно нервничая, он обратился к нему:

— Господин полковник, отмените приказ. Как можно жечь и вешать? Это же наш народ. Мы — армия, которая должна его защищать. Что же мы делаем?

Каховский посмотрел на штабс-капитана с неким сожалением. Потом, медленно и как-то нехотя, процедил сквозь зубы:

— Знаете, господин Круковский. Я ведь чего-то такого ждал от Вас. Неповиновения во время боевой обстановки...

— Которое позволяет командиру пойти на крайние меры. Вплоть до того, чтобы застрелить подчинённого, — продолжил за него штабс-капитан.

— Вот именно, вот именно, — кивнул полковник. — Но всё же я не такая неблагодарная скотина, чтобы убить человека, спасшего мне жизнь. Но своего приказа я отменить не могу. Бунтовщики должны быть наказаны! Иначе то, к чему мы шли, просто рухнет.

— И как же народ, за который мы вышли на площадь?

— Народ, штабс-капитан, — это конь. Куда его ведут — туда и идёт. Так, кажется, кардинал Ришелье говорил? Мы приведём его к счастью и свободе. Но — именно мы. А пока требуется одно — железный порядок.

— Через виселицы и пожары — к свободе? — скептически спросил Круковский.

— Да, — горячо отвечал полковник. — Через виселицы и пожары. Понадобится — половину мужиков перевешаем. Зато вторая половина будет жить счастливо.

— А не боитесь, что мужики не позволят перевешать половину России, а вздёрнут нас с Вами?

— Значит, — иного мы и не заслужили. А теперь, господин штабс-капитан, я прошу Вас не мешать. Иначе — мне придётся арестовать Вас.

— Арестовывайте, — глухо сказан Круковский. — И знаете что, господин полковник? Я уже жалею, что выстрелил в того, с дробовиком...

— И я жалею, что вы выстрелили, — не понятно о чём сказал Каховский, подзывая двоих профосов. Те деловито вытащили из ножен майора саблю и пистолеты из чехлов: — Пойдёмте, Ваше Высокоблагородие. Посидите тут, в сторонке. А там и без нас справятся.

Там справлялись. Жителям разрешили вынести из домов необходимый скарб. Старики, женщины и дети вытаскивали всё, что можно. Народ, прибившийся из соседней деревни, больше путался под ногами, нежели помогал.

Солдаты терпеливо ждали, пока вынесут иконы, пуховики, одеяла, посуду и выгонят домашнюю скотину. В воздухе висели шум и гам. Родственники убитых на баррикаде и повешенных мужиков метались: то ли бежать к родным, то ли спасать добро? К солдатам то и дело подбегали обезумевшие от горя бабы. Просили пожалеть. Предлагали им все имевшиеся деньги, свои тела — только бы не палили! Старушки, причитая, называли сыночками и родненькими. Наблюдая за суматохой, очерствевшие было сердца солдат и офицеров начали отмякать. Кажется, дрогнул и сам Каховский. Подозвав одного из стариков, он спросил:

— Где дом главного заводилы?

Спросил так неспроста... Однако старик сразу же ответил:

— Это Оньки-то, солдата беглого? Дык вон он, на отшибе. Там ещё его родители жили.

Каховский поднял руку, подзывая своих башибузуков:

— Дом на отшибе видели? Вот его и жгите. А остальные пейзане, думаю, и так наказаны.

В дом Онисима-солдата полетел зажжённый факел. Соломенная крыша вспыхнула так, как будто только этого и ждала. Полковник, хотел было сказать что-то крестьянам, но передумал. Подозвал к себе командиров взводов:

— Господа офицеры. Из селения мы уходим. Думаю, что полностью его жечь не стоит. Уходим и становимся на ночлег в той, предыдущей деревне. Разрешаю солдатам взять всё, что приглянется. Командуйте, господа. И распорядитесь, чтобы мне нашли лошадь! Только не крестьянского одра, а какую-нибудь армейскую, чтобы русским дерьмом поменьше пахла...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВРЕМЯ ПЕПЕЛИЩ

Апрель 1826 года. С.-Петербургский тракт

Снег уже сошёл, но на дороге остались грязь и сырость. Не каждая лошадь сумеет преодолеть весеннюю разбухшую колею, которая то и дело превращается в груды застывших комьев земли и льда. Пешеходу полегче, но ненамного.

Штабс-капитан Клеопин уходил из Петербурга почти налегке. А куда идти? Оставалась надежда, что Алёнушка вместе с семьёй всё-таки уехала в Череповецкий уезд. Когда Николай покидал столицу, он верил в то, что время всё-таки остановилось. И в небольшом имении, в двух часах пути от Питера, вдали от забот и переворотов живёт-поживает дворянская семья, приходившаяся родственниками князьям Щербатовым. Харитон Егорович сидит в покойных креслах и неспешно читает какую-нибудь аглицкую книгу, делая вид, что понимает слова. Алёнка расположилась за маленьким столиком для рукоделия и вышивает подарок будущему мужу. Остальные домочадцы неспешно переговариваются и ждут своего пятичасового чая (файв-о-клока!).

Пока шёл, иллюзии развеивались: то тут, то там виднелись обгорелые рёбра бревенчатых или закопчённые руины кирпичных домов. Барских... Хватало и пепелищ от сгоревших крестьянских лачуг. Один из немногих мужичков, попавшихся на глаза, объяснил, что сначала мужики громили и жгли барские усадьбы, а потом из Питера приходили солдаты и, в свою очередь, громили и жгли мужицкие дома. Вместо красивого двухэтажного домика, утопавшего летом в зелени, а зимой — в сугробах, громоздилась груда обугленных брёвен и битых камней. Вперемежку с ними лежали обгорелые тряпки, покоробившиеся кожаные переплёты книг, битая фарфоровая посуда. Тут же (сердце Клеопина дрогнуло!) валялись и пяльцы, которые он так часто видел в проворных ручках Алёнушки.

От пепелища веяло гарью и могильным холодом. Николай, сглатывая скопившиеся в горле комки, с трудом оторвался от зрелища. Именно так близкие порой не могут оторваться от свежей могилы друга или любимого человека. Потом решил пройтись к ближайшей деревне — узнать, что же стало с хозяевами дома. Но деревня как вымерла. Только из-за угла одного из домов выглянула какая-то баба в драном казакине и быстро скрылась. Николай пошёл следом. За углом однако его поджидала не баба, а три дюжих молодца. Добры молодцы с большой дороги. Судя по шинелям без знаков различий — дезертиры. На киверах отсутствовали кокарды и репейки. Один имел ружьё, а двое других — тесаки. У самого же Николая оружия не было. Саблю и пистолеты, отобранные во время ареста на Сенатской площади, никто вернуть не соизволил. «Разжиться» чем-нибудь рубяще-режущим или стреляющим не удалось. Уж слишком быстро комендант Петропавловки отконвоировал его за пределы столицы. Ещё хорошо, что сослуживцы прислали мундир, новую шинель и нашейный знак. Только вот щеголять в золотых эполетах и при офицерском знаке было, кажется, не очень разумно...

— Здравия желаем, Ваше бродье, — издевательски сказал один из солдат.

— И ты, братец, здравствуй, — в тон нахалу ответил Клеопин, внимательно оглядывая каждого из молодцев. На вид — солдаты первого-второго года службы. Будь у него не то, что сабля, а хотя бы кинжал... Да что там кинжал — обошёлся бы какой-нибудь палкой. Ну, а раз под рукой ничего нет, придётся обходиться так!

— И что же вы, бродье, тут ищете? — продолжал глумиться дезертир.

Видимо, он был за главного. Ростом повыше остальных, покрепче в плечах. Да и то, что именно он держал в руках ружьё, о чём-то говорило.

— Вот что ищу, так это не твоего ума дело, — ответил Клеопин достаточно грубо.

— Ого, как бродие заговорил! Хамить изволите, штабс-капитан, — весело хохотнул главарь, перехватывая ружьё для удара.

— А вы забываетесь, — строго сказал Клеопин и неожиданно добавил: — Юнкер!

А кем же ещё мог быть человек в солдатской шинели офицерского сукна и с псевдосолдатскими повадками и речью? И, судя по шанцевым тесакам в руках у дезертиров, это были солдаты самого «штрафного» подразделения — сапёрного батальона, единственного, который почти в полном составе выступил на защиту императора. Не исключено, что они видели сейчас в нём злейшего врага — одного из тех лейб-егерей, что ударили в спину товарищам...

От обращения «юнкер» дезертир (или просто беглец?) дрогнул на какое-то мгновение. Но этого было достаточно, чтобы офицер-кавказец сумел схватить его за руку и подтащить к себе. А дальше, прикрываясь главарём как щитом, Николай вырвал у того ружьё. Пинком отшвырнул юнкера в сторону одного из солдат и ударил прикладом второго.

Ситуация изменилась в пользу штабс-капитана. Один из дезертиров, потерявший тесак, нянчил ушибленную руку. Второй, оставшийся с тесаком, получил удар стволом под коленку, отчего и упал. Клеопин остался один на один с безоружным главарём.

— Ну-с, господин юнкер, — вежливо спросил штабс-капитан, подкидывая «трофей», — разговаривать будем или драться?

— С изменниками императора мне разговаривать не о чем, — гордо ответил юнкер. — Можете ударить!

— Вот ведь незадача, — вздохнул Николай. — Пока в крепости сидел, мне говорили, что предал революцию. Сейчас говорят — изменил императору! Хотя до сих пор никого не предавал и никому не изменял. Ладно, думайте, юнкер, что хотите и как хотите.

Оставив вожака в недоумении, Клеопин осмотрел оружие. Это было драгунское ружьё образца 1798 года. Хорошая «штука»! Но, увы, у него был основательно повреждён замок. Теперь понятно, почему «драгунку» использовали как дубинку. Хотя... Была бы кузня и толковый кузнец, то замок можно бы и починить. Вот только искать кузнеца недосуг. Николай отбросил ружьё в сторону и подобрал тесак. Тесак так себе. Тяжёлый. Разумеется, не офицерская сабля, но лучше, нежели парадная шпага. Сойдёт.

— Снимай пантальеру, — потребовал Николай у одного из побеждённых. Солдат косо посмотрел на него, но подчинился, почуяв начальника.

— Э... господин штабс-капитан, — неожиданно обратился юнкер, как к ровне-офицеру, потом поправился. — Ваше благородие, подождите. А как же мы?

— А что вы? — пожал плечами Клеопин. — Вы вообще-то кто? Дезертиры? Мародёры? Вижу, что были сапёрами. А вы, сударь, вероятней всего, выпустились из школы гвардейских подпрапорщиков, а звания офицерского получить не успели. На Сенатской уцелели, а потом бежали.

— Так точно, Ваше Благородие, — по уставному бодро, как и положено солдату (ну, пусть сейчас и беглому) столичного, почти гвардейского подразделения, ответил один из нижних чинов. — Новому правительству мы не по нутру оказались. Невзлюбили они сапёров!

— Очень знакомо, — с пониманием ответил Николай, поправляя кивер. В глаза солдатам бросились свежие шрамы.

— Это откуда? — сочувственно спросил юнкер.

— А это, юнкер, мне в крепости Петропавловской один прапорщик о революции рассказывал. Очень, знаете ли, убедительно. Я после этого месяц в лазарете лежал, — невесело усмехнулся штабс-капитан.

— Господин штабс-капитан, — задумчиво, как бы решившись на что-то, сказал подпрапорщик. — Разрешите пригласить вас к нашему, так сказать, шалашу. Не побрезгует лейб-гвардия простыми армейцами?

— Ну что вы? — рассмеялся Николай. — Я же не всегда в лейб-гвардии служил. Три года у Ермолова, в армейских егерях лямку тянул. Охотниками командовал.

— А, вот оно что, — с почтением глянув на старшего по званию, облегчённо сказал юнкер. — Так вы — «кавказец». Да ещё и охотник[6]! Ну теперь, братцы, понятно, почему нас так быстро «распатронили».

Пока шли, Николай пытался выяснить что-нибудь о судьбе Алёнки и её семьи. Со слов юнкера, фамилия которого была Сумароков (не родственник!), а звали, оказывается, тоже Николаем, хозяева покинули усадьбу ещё до пожара. «Слава Богу», — подумал Клеопин и широко перекрестился.

Сам Сумароков с солдатами пришли в деревню в конце декабря. Крестьяне их жалели, подкармливали. Даже выделили для жительства пустовавшую избу. За это они должны были охранять жителей. Вот недавно, например, удалось прогнать целую ораву мародёров, пришедших из столицы пограбить мужичков. В рукопашной схватке и было сломано единственное ружьё.

— Ладно, Сумароков, — утешил штабс-капитан тёзку. — С ружьём что-нибудь придумаем. Скажите-ка лучше — а кто барский дом спалил?

— А никто не палил. После отъезда хозяев сгорела. Почему и отчего — неизвестно. Крестьяне тут не бунтовали. Они же все на оброке. Земля-то неудобная. Ездят в Питер, на заработки. Промышляют — кто извозом, кто торговлей. Против хозяина ничего не имеют. Им теперь хуже стало. Раньше-то ездили на промыслы от имени князя Щербатова.

— Так, вроде бы, этот Щербатов не князь.

— А кто разбираться будет? У нас ведь как: ежели Шереметьев или Толстой — то граф, ежели Голицын или Щербатов — то князь. Теперь крестьянам купцы препоны чинят.

Юнкер и солдаты привели штабс-капитана в один из крестьянских домов. Он был пуст. Несмотря на то что изба была большая, а печь топилась «по-белому», стоял какой-то нежилой дух. Чувствовалось, что хозяйствуют мужчины. Некрашеный пол уже давно не то что не скоблён, но даже не мыт. Мусор — сгребён в угол. В деревянном ушате свалена немытая посуда. Устье печи усыпано углями. Там же, на двух камнях, лежала грязная сковорода с подгоревшими шкварками. Кажется, жарили яичницу. В довершение всего в углу свалена грязная солома, застланная несвежими половиками.

Солома, напомнившая тюремное ложе Алексеевского равелина, разозлила штабс-капитана больше, нежели запах старых портянок... Клеопин критически осмотрел помещение. Перевёл взгляд на солдат и на юнкера:

— Что же вы, братцы, жильё-то своё так закакали?

— Так баб-то нет, убирать некому, — меланхолично ответствовал один из солдат. — По нам, так и так сойдёт.

Второй сипло засмеялся и добавил:

— А надо — так мы и сами к бабам сходим!

Клеопин почувствовал себя отцом-командиром, стоящим перед новобранцами.

— Вот что, братцы. Негоже русскому солдату жить в таком свинарнике. Я вам, конечно же, не начальник. Но вот вы, господин подпрапорщик, почему допустили такой бедлам? Ладно. Будем приводить всё в «божеский» вид.

Штабс-капитан, презрев условности, скинул с себя шинель и мундир, оставшись в одной рубахе и панталонах.

— А ну, бездельники, где веник? — грозно взревел Клеопин, обращаясь к солдатам. — Один — пол метёт! Второй — бегом за водой. Солому — заменить. Ну, кому неясно?! А в «репу»? — Потом бросил юнкеру: — А вы, подпрапорщик, покажите, что у вас есть из припасов!

Через пять минут один из солдат уже старательно подметал пол. Второй мыл посуду. Юнкер демонстрировал припасы. Нашлось немного крупы, солонина и сухари.

Клеопин открыл заслонку печки. Кажется только, что протопилась. Жар ещё остался. Можно готовить.

— А скажите-ка, юнкер, можете сбегать к соседям и одолжить лука?

— Какого лука? — растерялся тот.

— Самого обычного, репчатого. И побольше...

Николай, засучив рукава, принялся стряпать. В самый большой котелок, отмытый лично им, были сложена солонина и крупа, залита вода. Спустя какое-то время туда отправились и несколько луковиц, принесённых юнкером.

Очень скоро изба приобрела совершенно другой вид. Чистый пол, утварь, отмытая и разложенная по местам. Из печки потянуло таким сытным и вкусным запахом, что солдаты стали глотать слюнки. Они едва сумели дождаться, пока офицер вытащит варево. Ели так, что за ушами пищало. Когда закончили, штабс-капитан погнал всех мыть посуду. Сам же показал пример: выгреб из устья немного золы, старательно потёр миску, потом сполоснул водой.

— Эх, жаль, что картошечки нет, — мечтательно вздохнул штабс-капитан. — Можно бы и сварить, и пожарить.

— Да мы уже спрашивали, — виновато ответил юнкер. — Не растёт у них картошка. Или не знают, как за ней ухаживать.

— Вспомнил я тут одну штуку, — улыбнулся Клеопин. — Как в моих краях картошку учили сажать.

— Расскажите, Ваше Благородие, — заинтересовался Сумароков. — Матушка у меня до сих пор картошку не велит заводить — говорит, что с неё умереть можно. А я у соседей едал — вкуснотища!

— Так это смотря что у неё есть. Если ягоды — так точно, можно и помереть. А если корни — то ничего не случится. Наоборот — только знай да наворачивай. В своё время, когда император Пётр Алексеевич картошку садить приказал, народец по дурости ягоды ел. Ну а потом бунтовать стал. А при императоре Павле картошку опять стали завозить. Всем городничим вручили по три мешка и по инструкции: как её сажать и как народ к ней приучать. Вот у нас, например, в Череповце. Сам-то я не помню — мал ещё был, — но рассказывали. Нижние чины из инвалидной команды весной картошку посадили. Потом — огрудили. В августе стали подкапывать и в котелках варить. Народ-то ходит, присматривается. Но сделана была одна хитрость: днём караул на поле стоял, а ночью — спать уходил...

— Народ-то по ночам и начал воровать! — догадался один из солдат. — Ловко!

— Вот-вот. Если бы силком заставляли, опять бы бунты начались. А так у нас уже через два года картошка, почитай, у всех росла.

— Виданное ли дело, — пробормотал один из нижних чинов, — чтобы офицер для солдат кулеш варил да посуду за собой мыл?!

— А где ты офицеров видел? Только в Петербурге, в казармах?

Оба солдата согласно кивнули. Один, которому пришлось перевязать «подраненную» руку, сказал:

— У нас ведь как, в сапёрном, — господа офицеры только на разводах да на вахтпарадах. А в остальное время — только ундеры. Да и отслужили-то мы всего ничего. Двух лет нет.

— А окромя Петербурга, нигде и не были, а кашу вам только кашевары варили, — утвердительно отметил Клеопин. — А вы, господин юнкер?

— Так и я из недорослей в школу подпрапорщиков был отправлен, — конфузливо ответил Сумароков. — А нас там учили инженерному и сапёрному делу.

— Послужили бы вы, братцы, на Кавказе или в других местах, то поняли бы, что офицер офицеру — рознь. А вам, сударь, как будущему прапорщику нужно знать, что уметь нужно всё! Мне приходилось и за лекаря быть, и за кашевара. Но, — наставительно поднял указательный палец штабс-капитан, — всё хорошо в меру. Нельзя, чтобы солдаты на шею садились. Так ведь, братцы?

— Так-так, Ваше Благородие, — радостно отозвались солдаты, наевшиеся офицерской стряпни.

— Ну, а коли так, то чего же ружьё до сих пор не починили? Порох и пули остались? — строго спросил Клеопин.

— Остались, — уныло протянул Сумароков. — А починить не смогли. Кузнец тут местный пробовал, но тоже не смог. Говорит — на губки для кремня нужно резьбу нарезать, а у него инструмента нет. Без ружья-то совсем плохо. Есть, правда, пара пистолетов. Но к ним пуль нужного калибра нет.

— Мать-перемать, — злобно выдохнул штабс-капитан. — Всех вас в пень-колоду и мордой о бакенбарды через дохлую корову... Как же вас до сих пор не прибили, таких бестолковых? Юнкер, тащите пистолеты! А заодно весь порох и свинец. А вы, молодцы... несуягные, подбросьте-ка дровец в печку.

«Молодцы несуягные» бросились во двор как ошпаренные. Юнкер метнулся в угол, откуда вытащил не только пистолеты, но и все боеприпасы. Запас оказался приличным. И в количестве стволов Сумароков ошибся. Их оказалось не два, а целых три. Два — прекрасной аглицкой работы. Из-за малого размера их называли «жилетными». Оружие оказалось в превосходном состоянии. А сделать пули... Это же сущий пустяк!

Николай взял один из оставшихся от ужина сухарей, размочил его и слепил шарик. Подогнал его по размеру пистолетного ствола — «откалибровал» модель. Потом, взяв остатки сухарей, намочил их и выдавил пальцем ямки чуть меньше слепленного шарика. Дальше уже дело техники — развести огонь и расплавить свинец в тигле.

Огонь в печи уже разгорелся. Штабс-капитан поискал, в чём бы расплавить металл. Из подходящей посуды металлическими оказались только медный солдатский котелок да чугунная сковородка. Впрочем, сойдёт и сковородка. Бросил в неё с десяток ружейных пуль и сунул в огонь. Через пару минут свинец начал плавиться. Когда началось бурление, Клеопин ловко подцепил «тигель» сковородником и вытащил его наружу. Как можно быстрее разлил расплавленный металл по намеченным ямкам. Ну, теперь, собственно, и всё.

Когда свинцовые шарики застыли, Николай выколотил их из формочек. Получилось пять вполне приличных пуль.

— Понял, как делать? — спросил штабс-капитан у одного из солдат, который выглядел толковей. — Сможешь продолжить?

— Могу. Как не могу, — ответствовал тот. — Дело-то нехитрое.

— Ну-с, сделай тогда ещё штучек десять. А лучше — пятнадцать.

Озадачив солдата, Клеопин взял в руки третий ствол. Это был австрийский пистолет с полуприкладом, напоминавший небольшое ружьё. Дуло и ложе были основательно покорёжены. Но замок оставался целёхоньким. Стало быть, можно что-нибудь придумать...

— Подайте-ка, дружище, ножик, — распорядился штабс-капитан. Взяв у юнкера хлеборез, Николай стал отвинчивать замок от ложа. С трудом, но получилось. Теперь нужно было снять замок у драгунки.

В результате двухчасового упорного труда замок от пистолета был установлен на ложе ружья. Оружие готово к бою!

— Что ж, господа, — полюбовался Клеопин делом своих рук. — Думаю, никто не обидится, если я возьму один пистолет и десяток пуль с порохом? А завтра с утречка и расстанемся...

Штабс-капитан, разумеется, кокетничал. И солдаты, и юнкер смотрели на него как Золушка на фею. Да захоти он забрать с собой весь «арсенал» — так и то было бы сложно возразить. Конечно, могли бы попробовать... Но теперь, получив в руки ружьё и пистолет в рабочем состоянии, солдаты были готовы на всё...

— Ваше Высокоблагородие, — робко спросил Николая юнкер, повышая его в чине. — Можно мне с вами? В том смысле — вместе с Вами идти?

— Благородие, — автоматически поправил Николай тёзку. — До «Высокоблагородия» я носом пока не вышел. А со мною — это куда? Я пока иду по своим делам. Ну, а потом — будет видно...

— Подождите, Ваше благородие, — забеспокоился один из солдат. — А мы? Второй его поддержал: — А нам-то что — здесь оставаться?

— А чем вам тут плохо? — удивился юнкер. — Живы, здоровы. Живёте в тепле да в сытости. Каждый вечер к девкам да к вдовушкам бегаете. Чего ж ещё-то надо?

— Подождите, господин подпрапорщик, — вдруг построжел один из солдат. — Вы уж не обессудьте, а мы у господина штабс-капитана спрашиваем — берёт он нас с собою али нет.

— Ну, так и спросите, — усмехнулся офицер. — Подпрапорщик возражать не будет.

— Разрешите, Ваше Благородие, нам вместе с вами пойти. Только скажите — из лейб-егерей только вы за царя-батюшку встали али ещё кто-нибудь был? Нам ведь сказали, что весь полк ваш за «временных» вышел. А у меня брат в лейб-гвардию егерского полка попал служить... Нас вне очереди в рекруты забрили. Вначале брата, потом меня... Брат-то на десять лет старше. Он ещё с Наполеоном воевал... Может, знаете — Егором Васильевым звать? — с надеждой посмотрел солдат.

Егора Васильева штабс-капитан знал прекрасно. Как не знать ротного фельдфебеля? Да ещё того самого, что вместе с полковым профосом отбирал у него оружие и отводил под арест... Но всего этого Николай рассказывать не стал. Пожал плечами:

— Наверно, в другом батальоне твой брат служил. Сказать ничего не могу. Ну, а если и пошёл вместе с мятежниками, то что оставалось делать? У нас и офицеры-то все выступили, когда генерал Бистром приказал. А солдат — человек подневольный.

— Но вы-то, Ваше благородие, господин штабс-капитан, не выступили? Напротив, за государя-императора встали, — задумчиво проговорил Васильев-младший.

— Прости, солдат, — не стал кривить душой Клеопин, — и я не выступил. Только и спросил генерала — а как же с присягой-то быть, что утром Николаю приносили? Тут меня сразу повязали, а потом в крепость посадили. И шрамы эти я не на площади получил, а потом, при допросе.

— Но всё же, Ваше благородие. Неужели вы не собираетесь вступить в войска Михаила Павловича? Ведь именно он теперь законный император.

— Собираюсь, — согласился Клеопин. — Только чуть позже. А может быть...

Николай задумался. Действительно — а что же теперь делать? Идти в Нелазскую волость Череповецкого уезда губернии Новгородской? Глянуть — как там Алёнушка и маменька, потом идти в Москву, становиться в ряды императорской армии? А если к тому времени войска уже пойдут сражаться с бунтовщиками? Он, получается, будет при маменьке отсиживаться? Это он-то, штабс-капитан лейб-гвардии, который равен армейскому подполковнику! Кавказец и кавалер орденов! Правда, был и третий путь...

— Как считаете, братцы, много таких, как мы, по деревням шатается? — обратился Клеопин к солдатам.

— Точно и не знаю, — задумался юнкер. — Но ведь должны же быть. Хотя бы те мародёры, что третьего дня приходили. Они-то точно не из регулярных войск. А что, Ваше благородие, уж не собираетесь ли вы партизанский отряд собрать, на манер Фигнера или Сеславина?

Мысль, однако, дельная. И юнкер, и нижние чины изрядно приободрились, получив начальника. Теперь они смотрели в будущее гораздо веселей. Да и как иначе? Есть начальство — оно и думать должно!

— Ну-с, — глянул Клеопин на будущих соратников. — Как, пойдёте в партизаны?

— С вами — всенепременно, Ваше благородие! — вразнобой ответили и нижние чины, и юнкер.

— Тогда имейте в виду, что я не только кашеварить умею. Сниму с вас, орёлики мои, семь шкур. А потом и восьмую. Дисциплина должна быть железной!

— Приказывайте, — вытянулся юнкер «во фрунт». Солдаты последовали его примеру.

— Ну что ж, слушайте первое приказание. Шинели — почистить. Где у вас погоны, репейки? Форму — довести «до ума». Раздобыть ваксу и сапоги почистить. В общем, — подвёл итог своему выступлению штабс-капитан, — чтобы блестело всё, как... Ну, как одно место у кота! И, вот ещё что. Разрешаю именовать меня не «благородием», а по званию — «господин штабс-капитан». Вас, юнкер, назначаю своим заместителем. После наведения порядка представите мне подчинённых. Как положено — кто таков, как зовут, сколько прослужил. Теперь — разойтись и выполнять приказание.

Солдаты и юнкер принялись приводить в порядок изрядно испачканные шинели. Мундиры оказались немногим чище, но стирку было решено оставить «на потом». Знаки различия, отыскавшиеся в ранцах, были пришиты на положенные по регламенту места. Сложности возникли с чисткой сапог: ни у солдат, ни у деревенских мужиков не оказалось даже подобия ваксы. Но голь, говорят, на выдумку хитра. Да и личный пример командира к чему-то обязывал. Нашлось немного топлёного сала, которое смешали с сажей. Не немецкий «Hutalin», но выглядела обувка не в пример лучше, нежели раньше.

Пока «войско» приводило себя в пристойный вид, штабс-капитан тоже не сидел без дела. Он не мог смириться, что на четверых имелось только три «ствола». Повертев в руках отбракованную ранее австрийскую «пистолю», он решил соорудить из неё что-нибудь похожее на карамультук — так в горах называли старинные фитильные ружья с раструбом на конце. Конечно, с кремнёвыми или с капсульными такое и близко не поставишь: и громоздкое, и заряжать долго. Да и фитиль опять-таки нужен...

Николай заложил в ствол немного пороха, запыжил его всё тем же сухарём, оставшимся после отливки, и вытащил уголёк. Нацелил ствол на кожух печи, поднёс огонь к дырке, оставшейся от свинченного замка. «Фыркнуло» слабенько (из-за малого количества пороха), но славно. Хлебная «пуля» стукнулась в печку, осыпая полустёршуюся побелку.

— Ну вот, — с удовлетворением отметил лейб-егерь, — теперь мы все с оружием. Что ж, господин подпрапорщик, стройте команду!

Построение, за неимением плаца, состоялось прямо посреди избы. Юнкер, при погонах и кивере с орлом, бодро представил нижних чинов: «Николай Васильев, нижний чин инженерного сапёрного батальона, и Николай Лукин, также нижний чин того же батальона. И Ваш покорный слуга — дворянский сын Николай Сумароков, выпускник школы гвардейских подпрапорщиков, определённый в юнкера инженерного подразделения. В день 14-го декабря находились на Сенатской площади, где сражались против мятежников. После наступления ночи бежали из столицы».

— Ну что ж, господа, — не скрыл улыбки штабс-капитан, — позвольте представиться. Штабс-капитан лейб-гвардии Его Императорского Величества егерского полка кавалер Клеопин. Николай...

— Вот так да! — нарушил дисциплину юнкер. — Стало быть, четыре Николая?!

— Стало быть так, — строго одёрнул его командир. — И, стало быть, неслучайно тут собрались только Николаи. Святой Николай Угодник — не только наш покровитель, но и покойного государя императора! Как старший по званию — принимаю командование... взводом. Наша задача — набрать команду охочих людей, которые пойдут биться с мятежниками. Поступать будем по ситуации — то ли на месте сражаться, то ли идти в Москву, под знамёна правящего императора Михаила. Сейчас всем отдыхать. Завтра с утра приступаем к подготовке. Вопросы? Нет? Ну-с, раз всем всё ясно и понятно, то приказываю ложиться спать. Первое дежурство несёт юнкер Сумароков. Потом — Васильев. Третий — Лукин. Я стою последним. Смена — по два часа. Караул нести во дворе. Форма одежды — свободная.

— Господин штабс-капитан, разрешите обратиться? — робко спросил юнкер. — А как понять — пора сменяться или нет? Часов-то ни у кого нет.

— Просто, — безапелляционно сказал штабс-капитан. — Я проснусь — и скажу.

— ???

— Не переживайте, юнкер, — засмеялся офицер. — Время — его чувствовать нужно. С часами-то любой дурак сообразит — пора или не пора.

— Научите? — посмотрел озадаченный донельзя юнкер.

— Сам научишься. Наука нехитрая. Вот покараулишь недельку-другую, поспишь вполглаза — и готово. Во сне поймёшь — пора или нет вставать. А уж коли рядом с неприятелем находиться придётся — то не через недельку, а гораздо раньше приноровишься. Но если кого из вас сонным на посту застану — не обижайтесь. Быть у того и роже, и жопе драными!

Штабс-капитан действительно умел определять время по «внутренним часам». Как это у него получалось — он и сам не знал. Получалось, и всё! В этом сумело убедиться всё «воинство».

Утренние часы — самые скверные. Потому-то Клеопин и решил их взять на себя. Он, разумеется, не рассчитывал, что произойдёт нападение, но порядок должен быть во всём. Особенно, если речь заходит о военной службе. Пока народ спал, командир успел продумать план будущего похода. То есть куда идти и зачем идти. Это, пожалуй, главное.

Утром Клеопин без жалости поднял подчинённых. Когда один из солдат пробормотал что-то нечленораздельное — не то предложил поспать ещё, не то попытался отказаться вставать, — Николай просто вылил на него ведро воды...

После необходимых с утра двух минут «на оправку» юнкер и солдаты были отправлены во двор. Правда, командир приказал надеть шинели, иначе вся воинская команда просто вымерзла бы от утреннего холода. Не обращая внимания на то, что в предрассветных сумерках плохо ещё виднелись даже собственные силуэты, командир гонял подчинённых и в хвост, и в гриву. Они живенько вспомнили весь ружейный артикул и приёмы штыкового боя.

— Обленились, щучьи дети! — приговаривал Клеопин, роняя о землю то одного, то другого воина. — Ничего, я из вас «кислую шерсть» выжму!

Через час, пожалев изнемогших солдат, Николай отправил их готовить завтрак. Но юнкера не отпустил.

— Приступим, — сообщил Клеопин, вытаскивая из ножен инженерный тесак. — Не рапиры, как в фехтовальном зале, но при нашей-то бедности сойдёт!

Бедный Сумароков затравленно глядел на командира. В глазах прямо читалось: «И чего я, дурак, связался с какими-то партизанами?», но противоречить не посмел. Обнажил свой клинок и встал в первую позицию.

Всё-таки фехтование в школе гвардейских подпрапорщиков было поставлено неплохо. В этом Клеопин сумел убедиться лично. Если бы в руках юнкера была рапира или эспадон, то штабс-капитану пришлось бы туго. Но от тяжёлого тесака рука Сумарокова быстро устала, и очень скоро победа оказалась у командира — более сильного и опытного. Правда, штабс-капитан сделал зарубку в памяти: «Нужно найти для мальчишки клинок полегче. Толк будет». Как хороший командир Николай всегда хотел знать и сильные, и слабые стороны своих подчинённых. Кто знает — не спасёт ли умение Сумарокова его и других?

После завтрака, приготовленного солдатами, учения продолжились. И так до самого вечера. С наступлением следующего дня всё повторилось. Солдаты отрабатывали удары прикладом и стволом (за неимением штыков), а командир и заместитель — фехтовальные приёмы на тесаках. Клеопин «натаскивал» своих подчинённых неделю, не меньше. Можно бы, разумеется, и подольше. Тем более что нужно было только как следует закрепить те навыки, которые солдаты уже получили, и немного нарастить мускулы у юнкера. Но вот беда — припасы у солдат подходили к концу, а деревенские жители, в преддверии предстоящего сева, начали почёсываться и поёживаться. Можно бы, конечно, предложить им деньги. Но! Во-первых, наличных средств было немного: рубля два у Сумарокова с солдатами да пять (спасибо сослуживцам!) — у самого командира. Деньги стоило поберечь. Ну, а во-вторых, когда-нибудь да нужно было уходить. Пару рублей пришлось всё-таки пожертвовать на пополнение боеприпасов. У запасливых мужичков имелись порох и свинец. Но расставаться с ними «за просто так» они не желали.

Однако уход маленького отряда из деревни, даже название которой осталось неизвестным для Николая (Щербинка или Щербатово?), пришлось отложить. И, как выяснилось, не зря штабс-капитан «натаскивал» своё воинство...

Утреннюю «собачью» смену нёс нижний чин Васильев. За неделю, проведённую с Клеопиным, он лучше всех научился «чувствовать» время. У юнкера и Лукина получалось похуже.

— Ваше благородие, господин капитан, — чуть слышно сказал солдат, входя в избу. Николай, спавший «вполглаза», мгновенно проснулся.

— Что стряслось?

— От крайнего дома крики слышны, — доложил часовой. — Баба орёт так, как будто режут.

Штабс-капитан выскочил во двор. Действительно, где-то кричала женщина. Вернувшись, он быстро скомандовал:

— Вз-вод! Подъём! Взять оружие и бегом во двор!

Через минуту все четверо уже напряжённо прислушивались к крикам, определяя их точное место. Определившись, командир приказал:

— Я иду первым. За мной — Лукин. Юнкер и Васильев, следуйте за нами в пятидесяти шагах. Васильеву — вздуть фитиль. Без моей команды ничего не предпринимать. Если поднимаю руку — все останавливаются и ждут. Поднимаю второй раз — продолжаем движение. Вперёд!

Клеопин вышел первым. Всё же на себя он надеялся больше, нежели на необстрелянных солдат и юного подпрапорщика. И, как оказалось, не зря. На подходе к окраине деревни увидел слабоватый отблеск или очень слабую вспышку. Николай присел и поднял руку, давая команду остановиться. Вгляделся более пристально. Точно — под деревом стоял человек. В темноте было не разобрать его одежды, но судя по тому, что он курил Трубку, прикрывая огонёк ладонью, — солдат! Причём опытный и, значит, опасный.

Возможно, нападавшие не догадывались о наличии в деревне воинской команды (пусть и маленькой) — иначе первый удар пришёлся бы именно на них. Часового на всякий случай выставили, а тот, не ожидавший ничего плохого, решил закурить, но по привычке, неистребимой у понюхавшего пороха человека, огонёк всё же прикрывал. Будь сейчас на месте бывшего «кавказца» любой другой из его команды, ничего этого не заметил бы!

Взяв пистолет за ствол, штабс-капитан стал осторожно, на полусогнутых, приближаться к часовому. Кое-где становился даже на четвереньки и двигался совсем не как благородный офицер. Но именно так охотники «скрадывали» когда-то нукеров Гамзата. Ведь часовой, как правило, смотрит на уровне головы, пропуская то, что ниже!

Приблизившись вплотную, Николай резко выбросил тело вперёд, схватил часового за горло левой рукой, а правой, с пистолетом, нанёс ему удар чуть выше уха. Караульный обмяк. Не позволяя телу удариться, Клеопин подхватил его на руки и осторожно (чтобы не шуметь!) опустил на землю. К счастью, ружьё, бывшее при караульном не застучало.

«Ну-с, вот и ещё один ствол. Трофей как-никак. Жаль, не нашлось сабли — сгодилась бы юнкеру», — отметил штабс-капитан про себя, поднимая руку, чтобы созвать своих. Между тем крики становились всё громче. Они уже раздавались не из одного дома, а из нескольких. Ждать далее было уже нельзя! Когда подбежали подчинённые, Клеопин бросил ружьё Васильеву и кратко обрисовал план действий:

— Выходим на позицию. Стреляем во всех, кто не наши, не деревенские. Потом — врукопашную. Сколько там человек, мы не знаем, поэтому целиться точно. Никого не жалеть!

Бойцы согласно кивнули. Кто там сейчас, сколько — неважно. Нужно защитить крестьян, которые предоставляли им кров и еду. Классика! Николай, завидев, что Васильев отставляет своё «фитильное» ружьё в сторону, примеряясь к трофейному, зашипел:

— Отставить! Вначале выстрелишь из старого. Даже если не попадёшь, то хоть паники наделаешь. А уж потом — пальнёшь из этого.

Клеопин широко перекрестился и сказал: «Ну, братушки, с Богом!»

Мародёров оказалось шестеро. Двое с оружием держали под прицелом мрачных мужиков и воющих баб, а четверо выносили из крестьянских домов всё мало-мальски ценное — мешки с зерном и мукой, кадки с соленьями, немудрёные пожитки, — складывая добро на телегу. Чувствовалось, что они только-только начали своё увлекательное занятие, поскольку «обработали» пока только три дома.

— Взвод! — страшным голосом рявкнул штабс-капитан. — Беглым — огонь!

Эх, надо было мишени обговорить заранее. Васильев и юнкер выстрелили в одного и того же солдата, стоящего на посту. Потратили зря драгоценную пулю... Лукин — в одного из «хозяйственников». Попали все трое. Сам командир пока стрелять не стал. Силы сравнялись — четверо против четверых. Но оружие в тот момент было только у одного из мародёров. Именно к нему и бросился командир, на ходу вытаскивая тесак.

Бандит даже успел вскинуть ружьё к плечу, но нажать на спусковой крючок не успел: удар клинка вошёл ему прямо в кадык — под ремешок кивера... Трое оставшихся в живых побежали. То ли от испуга, то ли за оставленным оружием. Васильев, бросив свой «карамультук», взял на прицел одного из беглецов и выстрелил ему в спину. Ещё один споткнулся, упал и был пленён юнкером. Один из мародёров бежал очень стремительно. У него был шанс спастись — оторвись он саженей на тридцать, и догнать его в утреннем сумраке будет невозможно. Клеопин рисковать не хотел, поэтому он бросил тесак вдогонку. Лезвие с противным хрустом впилось в тело беглеца, перерубив позвоночник...

Что ж, воинская команда выдержала первое испытание. Штабс-капитан был доволен. Возможно, все они сегодня впервые убили человека. Но плакать или блевать, как это иногда бывает, никто из солдат не стал. Оставив тела убитых мародёров крестьянам, радостно разбирающим своё добро, «взвод» превратился в «трофейную команду». К сожалению, пороха и пуль было немного. Но зато теперь каждый из бойцов (включая командира) имел ружья и тесак. А значит, их боеспособность (как решил командир) значительно выросла! Оставалось отконвоировать пленных, допросить их, а потом решить, что с ними делать. Можно и отпустить. А можно вывести в лес и расстрелять. Ну, а ещё, возможно, просто включить в отряд...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ПЕШИЕ И БОРОДАТЫЕ КАЗАКИ...

Май-июль 1826 года. Москва — Смоленск

В начале мая 1826 года Михаил Павлович, коронованный (наконец-то!) как император Михаил II, подписал Манифест о создании ополчения. Это было вынужденной мерой. Польская авантюра генерала Паскевича унесла половину 1-й и добрую треть 2-й армии. Слабым утешением казалось то, что генерал предпочёл самоубийство польскому пленению.

Кажется, в подобной ситуации был когда-то Квинтилий Вар. Остатки, а вернее сказать — ошмётки войск, выведенные Редигером и Розеном, нуждались в пополнении и лечении. Но — что самое страшное, — они были сломлены морально. Годных к боевым действиям можно было набрать не более корпуса... Посему перед императором Михаилом стоял выбор — то ли ему, подобно Октавиану Августу, посыпать себе голову пеплом и стенать: «Квинтилий Вар, верни легионы!», толи предпринимать более действенные меры.

Правительственная армия насчитывала не более ста пятидесяти тысяч штыков и сабель. Ну, а с учётом того, что Закавказский и Финляндский корпуса вывести было невозможно (Ермолов с трудом удерживал персов, а Закревский опасался шведов), для боя годилось не более семидесяти тысяч. На бумаге...

Армия была нужна позарез. Поляки, находившиеся на самом гребне эйфорической волны, наращивали войска на границе. Сейм недавно принял решение о возвращении Речи Посполитой в границы «от моря до моря». Шляхтичи вытащили из хранилищ полуистлевшие пергаменты Поляновского мирного договора 1634 года, по которому Речь Посполитая получала права на земли до Смоленска. Продолжению военных действий мешал только спор: чем быть Польше — республикой или монархией? Если монархия — кого выбирать в короли?

До сих пор (то есть пока в Польше были короли) об этом болела голова то у шведов, то у французов. А в последние сто лет — у русских. Безусловным кандидатом на престол был князь Зайончковский. Он устраивал всех — и «великоляхов», и профранцузскую партию, и даже ещё оставшихся (!) сторонников дружбы с Россией. Но после смерти князя ситуация обострилась. Адаму Чарторыжскому, который был не против занять трон, не могли простить его прошлое, в котором он был русским министром и близким другом покойного императора Александра. Князь Радзивилл сам не хотел «идти во власть».

Немало было и сторонников республики. Конституция 1815 года, дарованная русским императором, изрядно избаловала поляков. Прежде всего — мелкую и неродовитую шляхту. Ещё один вопрос не давал покоя полякам: а кто сейчас главный враг? Россия, от владычества которой удалось освободиться? А может, Пруссия и Австро-Венгрия, в составе которых оставались остальные земли? Буйная польская шляхта уже успела изрядно перессориться друг с другом. Однако до сабель, как во времена Яна Собеского или Станислава Лещинского, дело не доходило. Всё-таки Польша теперь уже была по-европейски цивилизованной страной, изживавшей остатки варварства и дикости. Магнаты ограничивались словесными эскападами, а шляхта — бросанием друг в друга графинов.

Помимо поляков были у России и другие враги. Турция начала продвижение в сторону Кишинёва, а Швеция лелеяла мечту о возвращении Финляндии, а там, глядишь, можно будет выдавить русских и из Прибалтики...

Мятежники, занятые внутренними проблемами, активных действий не проявляли. Пока не проявляли...

Никто из окружения императора не ожидал, что обыватели и крестьяне смогут заменить регулярную армию. Но, по крайней мере, ополченцы освободят солдат от несения обозной и санитарной службы, хождения в караулы. И то великое дело!

Увы, император Михаил II не мог, подобно старшему брату, сказать, что в годину испытаний для Отечества «неприятель, вступив в пределы России, должен встретить в каждом дворянине — князя Пожарского, в духовном лице — Авраамия Палицына, а в каждом гражданине — Козьму Минина». Новый император написал проще:

«Ко всем подданным Российской империи. Мы, Божию милостию Михаил Первый, Император и Самодержавен Всероссийский, объявляем о том, что сегодня империя наша подвержена внешней и внутренней угрозе. Внешний враг угрожает южным, западным и северным территориям. Враг внутренний, захвативший Северную столицу и убивший законного императора, нашего брата Николая Павловича, готовится идти войной. В этот грозный час мы говорим — никто не спасёт Россию, кроме Вас. Посему во всех уездных и губернских городах империи объявляется запись в ополчение для подданных наших. Записавшихся в оное после завершения боевых действий крестьян ждёт земельный надел в двадцать десятин земли, градских мещан — освобождение от повинностей и податей на двадцать лет. Господа отставные офицеры смогут получить чин на разряд выше в военной службе. Статские чины — на два разряда выше. Во время нахождения в ополчении все стражники обеспечиваются обмундированием, оружием, провиантом и жалованьем, соответствующим чинам и званиям регулярной армии.

Император Российский, царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая Михаил».

Желающих выявилось так много, что уездные и губернские города не справлялись с наплывом. Особенно много оказалось крестьян. После реформы об отмене крепостной зависимости и выдаче за счёт государства по десять десятин на едока кое-кому этого показалось мало. Для статских чинов был реальный шанс сделать неплохую карьеру, а для отставных военных — тряхнуть стариной.

Набор ополчения был возложен на уездных капитан-исправников и губернские канцелярии. Те не мудрили — брали всех. Не отказывали, как в прошлые годы, даже беззубым. Ружей на всех всё равно не хватит, потому и скусывать патроны не придётся. Брали хромых — не на вахтпарадах ходить, а в общем строю. Доковыляют как-нибудь.

В общей сложности удалось набрать около семидесяти тысяч человек. Из одной только Москвы создавались три дружины, по десять тысяч ратников в каждой. Но назвать это воинство реальной силой можно было только с большой натяжкой...

...Командир пятой сотни второй дружины московского ополчения отставной подпоручик Мясников с сомнением шёл вдоль строя. На суворовских чудо-богатырей ратники и близко не походили. Обмундирование отличалось единением только по части шинелей (синих, пошитых из остатков сукна для уланских мундиров ещё в 1814 году) и серых каракулевых шапок, попавших на интендантские склады вообще неизвестно откуда. Правда, головные уборы были украшены крестами. Вооружено воинство в основном старыми пиками и алебардами упразднённых инвалидных команд и топорами. Редко у кого было с собой охотничье ружьё. Пистолетов или армейских ружей вообще не было видно. Да и откуда им взяться у вчерашних ремесленников и торговцев? Народец был тоже так себе. Мужик гренадерского росту стоял рядом с таким откровенным сморчком, которого не то что в строй — в обоз было страшно брать. Лошади захохочут. А если в бой? Так до первого выстрела...

— Эх-ма, — тоскливо выдохнул подпоручик, озревая войско. — Служилые есть?

— Так точно, — донеслось из глубины строя.

— Кто таков? Выйти из строя.

Мясникова слегка удивило, насколько чётко ополченец выполнил команду. В отличие от бойца, стоящего впереди и должного выпустить по прикосновению к плечу...

— Ратник второго разряда Павел Иванов, Ваше благородие, — бодро отозвался ополченец.

— Где служил? Награды? — отрывисто спросил офицер. Признаться, подпоручик рассчитывал услышать, что стражник был в прежнем ополчении и награждён медалью «В память войны осьмсот двенадцатого года». Может, и медаль не бронзовая, как у всех, а даже и серебряная. Морда у мужика (виноват, у ратника!) смышлёная. Наверное, из приказчиков будет. Солдатом-ветераном ему по возрасту быть рановато. А будь отставной офицер — не стоял бы в строю, как нижний чин. Но Мясников услышал другое.

— В 1811-м выпущен в лейб-гвардии Литовский полк. Был ранен в Бородинском сражении. После излечения вернулся в строй. Бывал в походах и сражениях при Пирне, Дрездене, Кульме и Лейпциге. В августе 1814-го переведён в лейб-гвардии Кавалергардский полк. Из наград имею: Анну 3-й степени, Владимира 4-й степени с бантом и мечами, Кульмский крест, медали и наградную шпагу.

Подпоручик почувствовал себя неуютно. Он хоть и был участником кампании, но мог похвастаться только Анной 4-й степени да памятной медалью. А тут... Наградные шпаги имели человек триста. А, впрочем... Может, оно и к лучшему? На сотню ополченцев положено иметь не менее четырёх офицеров, а он покамест — один-единственный.

Мясников подошёл поближе. Вгляделся. Действительно, стражник Иванов отличался от прочих ополченцев как породистая борзая, затесавшаяся в свору дворняжек. В нём чувствовалось что-то такое... Неистребимая выправка, что ли. Даже куцая шинель сидела как влитая.

— Ратник Иванов, какое звание вы имеете? — перешёл на «вы» подпоручик.

— Во время войны имел звание корнета, потом — поручика. В настоящее время — мещанин, чинов и званий не имеющий.

— Отлично. Назначаю вас своим помощником. Пока в сотню не придут офицеры — будете исправлять обязанности командира в моё отсутствие, — вынес решение подпоручик, не желая углубляться в подробности.

Мясников был не очень любопытным человеком. Кем был его подчинённый раньше — поручиком или целым капитаном — неважно. Сейчас он только простой ратник. Главное — чтобы на что-нибудь да сгодится. А что чинов и званий не имеющий? Ну, так может, в дуэли поучаствовал. Бывает. Фамилия-то, конечно, не Иванов. Узнаем...

Правда, усилий к узнаванию фамилии прикладывать не пришлось. Уже вечером, будучи у командира дружины генерал-майора князя Мещёрского, Мясников узнал, что ополченец Павел Иванов — бывший государственный преступник и бывший полковник Павел Иванович Пестель...

О полковнике Пестеле Мясников был наслышан. Не зря же говорят, что Москва — большая деревня. На одном конце чихнут, а на другом — здоровья пожелают. Вот так-то. А уж такая штука, как снимание эполет с полковника, просто не могла пройти незамеченной.

— И что же делать? — растерянно спросил подпоручик у князя.

— Ничего, — пожал тот плечами. — Относиться сообразно званию мещанина и ратника. Да не забудь-ка, дружочек, драть-то его нельзя, по причине наличия орденов. Вишь, какая у тебя заковыка... Кем, говоришь, его назначил — помощником? Должность-то офицерская... Составь-ка пока прошение — присвою ему унтер-офицера. А там — поглядим. Вообще-то, как командиру полка — цены ему не было. Так вишь... Проявит себя — похлопочем перед государем о возвращении офицерского звания. Раз уж в ополченцы пошёл — какой же он после этого преступник и бунтовщик?

...После аудиенции у императора бывший дворянин и командир полка, в одночасье оказавшийся мещанином, остановился у московского двоюродного дядюшки, тайного советника и камергера. Несмотря на своё остзейское происхождение, старик был русофилом и монархистом до мозга костей. Более того — сменил лютеранство на православие. На племянника-бунтовщика смотрел, как на пустое место. Хорошо ещё, что не выгнал в шею. Только, памятуя об ошельмованном и умершем безвременно брате — бывшем сибирском генерал-губернаторе, батюшке Павла, дядюшка отвёл племяннику флигелёк во дворе.

Три раза в день слуга приносил еду новоиспечённому мещанину. Исправно меняли постельное бельё, топили баню. Но ни разу за три месяца, пока Павел Иванович оставался в Москве, с ним никто не пытался заговорить. Даже слуги шарахались, как от зачумлённого. Ещё бы — мятежник, государственный преступник, сохранивший жизнь только по милости государя-императора.

Наверное, будь Павел Иванович чисто русским человеком, без примеси изрядной доли немецкой крови, он бы давным-давно сбежал и из дядюшкиного дома, да и из Москвы. Или просто-напросто спился. Но прагматичная немецкая кровь говорила, что зимой уходить бессмысленно. Единственное развлечение — чтение сентиментальных немецких романов, которые обнаружились во флигеле.

Первоначально Павел Иванович даже увлёкся. Всё же пока служил — было не до лёгкого чтения. Уж если и читал, то Дидро с Вольтером да Радищева в списках. Но вскоре романы стали навевать скуку. Слабые подражания Лессингу и Шиллеру. Благородные разбойники, добродетельные девицы, ухитряющиеся сберечь девственность при самых пикантных обстоятельствах. Пожалуй, ни один из них не мог бы сравниться с «Русланом и Людмилой». Хотя, как там говорил Василий Пушкин по поводу поэмы собственного племянника?

Возможно ли, скажи, чтоб нежная Людмила

Невинность сохранила?

Как ей избавиться от козней сатаны?

Против неё любовь, и деньги, и чины.

Помимо еды и постели каждое утро слуга приносил и оставлял на столике двадцать копеек серебром. В банные дни их было только три алтына. Вначале Пестель не понимал — в чём же тут логика? Несколько позже сообразил: старый педант расценивает его пребывание как приём... военнопленного! Когда-то, во времена войны с Наполеоном, специальным рескриптом императора генерал получал три рубля в день, штаб-офицеры — рубль, а обер-офицеры — пятьдесят копеек. Выходит, дядюшка очень высоко оценивал свой стол и кров. Не менее чем в целый рубль! За такие деньги можно было столоваться в лучшей ресторации Москвы и жить в апартаментах новой гостиницы «Рояль». Хотя... Не исключено, что родственник оценил его пребывание в меньшую сумму. Сколько должен получать мещанин, чинов и званий не имеющий?

Вначале Павел Иванович хотел отказаться от денег. Но, здраво рассудив, решил, что это не последние деньги старого камергера. Поэтому, имея при себе мелочь, мог позволить себе прогуляться до английской кофейни. Из-за её непопулярности шансы встретить знакомых были малы. Пестель брал на полкопейки бублик, на одну — кофий и ещё на три свежий номер «Московских ведомостей». Остальные «суточные» он аккуратно складывал в шкатулку.

Из газет удавалось узнавать новости. Главной являлась та, что мятежники и правительственные войска до сих пор не перешли к активным боевым действиям, а европейские державы безмолвствуют, не признавая ни Временное правительство, ни императора Михаила Павловича. В кофейне, слушая разговоры посетителей (в основном молодых чиновников из архивов), Павел Иванович с удивлением отмечал — насколько выросла популярность императора Михаила Павловича! Изначально в разговорах мелькало «Рыжий Мишка». Потом — Михаил или Михаил Павлович. А теперь иначе как «государь-император» и не говорят! Москвичи заранее одобряли всё, что бы ни сделал император. И то, что подписал ходатайство о создании Восточного царства под протекторатом Ермолова. И то, что назначил первым министром бывшего начальника штаба 2-й армии Киселёва. И денежную реформу, которую провёл министр финансов Канкрин, сбежавший от мятежников. И, наконец, реформу о переводе всех крепостных крестьян в ранг государственных с наделением их землёй из расчёта десятины на едока безо всякого выкупа. При этом подушная подать и все повинности распределялись между общинами. Помещики, разумеется, были не очень довольны. Но всё же у них ещё оставалась земля, которой можно было распорядиться. В результате — император Михаил выглядел гораздо предпочтительнее, нежели Временное правительство. Но всё же...

У всех было опасение, что Россия вот-вот развалится на части. Точно такое же опасение было у бывшего полковника. Иногда ему приходила мысль — а стоила ли свобода раскола империи? Когда сочинялась «Русская правда» и произносились пламенные речи — об этом как-то не думалось... Реалии оказались куда непригляднее, нежели прожекты, придуманные и продуманные под заздравные речи и бесконечные клубы дыма от чубуков. И, в конце концов, Павел Иванович пришёл к мысли, что он — если и не главный — то один из главных виновников той ситуации, которая сложилась в России...

Хотелось застрелиться. Но, будучи человеком верующим и глубоко порядочным, Пестель решил, что стреляться будет грешно и неприлично. Вначале нужно попытаться что-то исправить. Но как? Идти в Петербург и говорить со своими бывшими «собратьями»? Возможно, это будет наилучший выход...

Однажды в кофейне Пестель всё-таки встретил старого знакомого — коллежского асессора Сузькина, бывшего делопроизводителя Министерства иностранных дел. С асессором (тогда ещё бывшим только коллежским регистратором) ему приходилось общаться во время нахождения в Лейпциге. Сузькин большой карьеры не сделал, но об этом не переживал.

Со слов асессора, в Петербурге сейчас два реальных правителя — Батеньков и Бистром. Один опирался на чиновников и стражников Внутреннего корпуса, а второй — на гвардейцев. Общими усилиями им удалось оттереть от руководства правительством Трубецкого, а оставшихся членов Временного правительства держать на положении сенаторов Калигулы. Батеньков нуждался в воинской силе Бистрома, а тот, в свою очередь, — в советах и связях Гавриила Степановича. Гильотины, правда, пока не наблюдалось, но это так. Временно. Да и к чему нам иноземное изобретение, ежели у нас и своих палачей довольно? Чего стоило, например, подавление восстания военных поселян, выступивших против армейского командования? И это при всём при том, что поселяне рассматривались как союзники.

«Гаврила Степанович, Гаврила Степанович, — с горечью думал Пестель, — кто же мог подумать, что ты, слывший за честнейшего человека, замахнёшься на такое?» Интересно, а что было бы, если бы сам Пестель привёл войска в Петербург? «Перегрызлись бы? — спрашивал себя Павел Иванович. И сам же отвечал: — Перегрызлись. И ещё как! Как пауки в банке». Пестелю стало жаль идеалистов — Волконского и братьев Муравьёвых-Апостолов, — у которых не было шансов «переиграть» Батенькова и Рылеева. А уж идти туда самому с увещеваниями было бы просто глупо. В лучшем случае его бы просто отправили в равелин. Ну, а в худшем — расстреляли бы как изменника.

В июне, сразу же после объявления Манифеста, экс-полковник пошёл записываться в ополчение...

...Верстах в ста от многострадального Смоленска, где реки и ручейки во главе с Днепром создают естественные рубежи обороны, расположилось московское ополчение. Поляки договорились-таки о республиканском правлении и начали военную кампанию против России...

Хорошо бы сказать — «ратники занимали боевые позиции». Но, увы, всё сводилось к обустройству биваков и заготовке дров для костров.

— Ваше Благородие, — доложил унтер-офицер Иванов командиру. — Дозвольте обратиться?

Мясников, недавно произведённый в поручики и получивший под командование 2-ю дружину в десять тысяч ратников, поощрительно кивнул.

— Кто приказал занять эти позиции?

Если бы на месте Иванова был другой унтер, то за подобный вопрос он получил бы в ухо. В военное-то время и не посмотрели бы, что кавалер...

Но помощнику командира дружины спросить можно. Тем более что за последнее время было неясно — а кто тут командует? Толи поручик Мясников, то ли унтер-офицер Иванов.

Но, что самое любопытное, сие устраивало и начальство, и самого командира дружины. Правда, рядовые ополченцы были не очень довольны. По сравнению с 1-й и 3-й дружинами, где командирами состояли гражданские чиновники (проходившие, правда, по военному министерству), им приходилось тяжко.

— Павел Иванович, — терпеливо отвечал командир. — Вы лучше меня знаете, что приказы не обсуждают.

— Но всё же, кто отдал приказ? — настаивал унтер.

— Командир ополчения, Его Высокопревосходительство генерал-лейтенант Орешников, — вздохнул поручик.

В войсках был дичайший голод на офицеров. Ещё бы... После польской катастрофы да мятежа на Сенатской площади... Недавно командиром ополчения был назначен Орешников, потому что князь Мещёрский получил назначение в регулярную армию на должность начальника штаба резервных дивизий.

Бодрый старец Орешников, вероятно, помнил не то что Александра Васильевича, а ещё и фельдмаршала Миниха. Ну, если не «времена Очакова и покорение Крыма», так Фермора с Салтыковым во времена Семилетней войны... А где других-то взять? Не то время, когда ополчением в июле-августе 1812 года командовал сам Светлейший князь Голенищев-Кутузов. Нынче и капитан-то на вес золота, а уж полковники — по цене бриллиантов. А уж сколько стоит генерал, так и выговорить страшно. Столько и денег ещё не начеканено! Да и сам-то Павел Иванович считался помощником командира дружины. Неслыханное дело для простого унтера!

— М-мда, — протянул унтер-офицер Иванов. — Его Высокопревосходительство, явно путает себя с князем Дмитрием Ивановичем Донским. Тот ведь тоже поставил полки спиной к Непрядве. Чтобы отступать было некуда. Только ополченцы тоже отступать не будут. Нас, господин поручик, поляки в Днепр просто спихнут и не заметят. Ну, если говорить о нашей дружине — так и Вихровки хватит... Было бы разумнее занять оборону на той стороне.

— Генерал-лейтенант получил приказ от самого главнокомандующего, — со значением сказал поручик. — Наша задача — задержать врага до подхода основных сил. Удерживать плацдарм до переправы войск.

— Классика, — хмыкнул Павел Иванов.

Во все времена ополченцы считались «пушечным мясом». Даже когда и слов-то таких не было. Ставили же князья ополченцев впереди войск. Убьют — не жалко. Бабы новых нарожают. Ополченцы — без поддержки артиллерии, почти не имеющие ружей, — плацдарма не удержат. В лучшем случае — оттянут на себя войска противника и слегка его измотают. Да и будет ли переправляться армия на наш берег? Гораздо удобнее подождать на противоположном берегу, простреливая реку артиллерией. А там и атаковать можно.

— И что прикажете делать теперь? — спросил командир дружины, озадаченный поведением помощника.

— Что тут делать? — деланно удивился Иванов. — Землю копать. Чем больше накопаем — тем целее будем. Настроим редутов, как против шведов под Полтавой.

Помощник командира, взяв с собой парочку ратников из числа отставных солдат, ушёл ставить вешки — размечать направление траншей. Командир Мясников отдавал приказы. Благо шанцевый инструмент был почти у всех.

Первая линия окопов была выкопана уже к вечеру. С утра, вместо положенного отдыха (поляков-то не видно!), ратники были зело озадачены, получив приказ копать новую линию. Но возмущаться никто не пытался. Уж раз записан в ратники — делай, что велят! Правда, один из ополченцев, бывший чиновник, записавшийся в дружину для того, что бы не попасть под суд за растрату казённых денег, начал было стенать, что неплохо бы и отдохнуть. Но соратники, вдохновлённые словами унтера о необходимости траншементов в военное время, очень быстро объяснили ему, что ежели он не будет сам рыть землю, то об этом побеспокоятся поляки...

За три дня ратники перекопали весь берег. Соседние дружины благодушно поглядывали. Их командиры — статский советник да коллежский асессор — на увещевания поручика Мясникова только отмахивались: «Наше дело маленькое. Поставили — стоим. Прикажут — будем копать. Будем держаться до подхода войска. Если не подойдёт, то умрём — но не выдадим!» С унтер-офицером вступать в объяснения они вовсе не пожелали. Мол, видали они и не таких нижних чинов...

На соседей, значит, надежды никакой. И сами полягут, и их подставят под удар. Пришлось, чтобы укрепить левый и правый фланги, вбивать в землю заострённые колья и заготовить несколько «волчьих ям». Рытьём окопов занимались в две смены. Одни работают, другие «отдыхают». «Отдых» помощник командира устроил тоже особенный.

— Итак, господа, — поучал Иванов ратников. — Предположим — несётся на вас всадник с саблей или пикой. Что будет?

Народ от непривычного обращения «господа» робел, но потом начинал отвечать:

— Карачун будет. Насмерть зарубят.

— Правильно, — не сдержал улыбки унтер-офицер. — А если, господа, ему в грудь или в лошадь копьё воткнуть? До того, как он вас зарубит?

— Попасть трудно, — рассудительно сказал один из ратников, явно из крестьян. — Всадник-то сверху будет. Да и лошадь увёртлива. Попади-ка в неё.

— Верно, — одобрительно сказал Иванов. — А если в него не одним, а десятком сразу пырнуть?

— Это как навроде палисада? — спросил догадливый крестьянин.

Павел Иванович взял парня на заметку. Толковый. Запомнил даже фамилию. А чего не запомнить?

— Верно, ополченец Иванов. Представь — скачут на нас паны, а мы — забор из копий выставили, — многозначительно прищурился командир.

— Так ведь если увидят, господин унтер-офицер, то лошадь повыше — и... гоп, перепрыгнули.

«Пожалуй, — подумал Павел Иванович, — пора поговорить с поручиком о присвоении парню капрала». Но вслух сказал:

— Правильно мыслишь. Только если мы копья в два ряда наставим — то уже не перепрыгнут. Один ряд вкопаем пониже, второй — повыше, а там и мы сидим — с копьями.

— А где же мы столько копий найдём? — раздался озадаченный голос. На глупца зашипели: «Понятно же, жердей нарубим да заострим. Или таких дубин поставим, навроде тебя».

Палисады из заострённых и обожжённых для прочности (идея не унтера, а ратников!) были готовы вовремя. Ратники распределены по нескольким линиям обороны. Унтер, носивший русскую фамилию, с немецкой педантичностью просчитывал: сколько ратников требуется на оборону одной версты, сколько отправить в резерв, кого выделить в караулы и кого назначить санитарами. Его первым помощником стал нарочитый капрал Иванов, которому была поручена вся «сапёрная» часть, включающая рубку жердей и установку палисадов. Поручик Мясников, как это и положено хорошему командиру, находился во главе резервной тысячи. Впрочем, поручик был человек неглупый. Он был даже рад, что сейчас реальным командиром стал простой унтер... Soyez si bon, господа поляки!

На третий день ожидания ударила польская кавалерия. Она могла бы напасть и внезапно, ежели бы не Мясников (понимай — его помощник), который приказал кроме часовых выдвигать ещё и дальние дозоры...

На противоположном берегу Днепра регулярная армия стояла и смотрела, как яростно дрались сиволапые ополченцы. Командующий кавалерией, генерал-лейтенант Давыдов, сидел в седле, ожидая команды.

Денис Васильевич нервно грыз усы и материл поляков, мятежников и Витгенштейна. Он, разумеется, присутствовал на совещании, когда главнокомандующий, генерал-фельдмаршал Витгенштейн, разъяснял диспозицию будущего сражения — ослабить силы поляков битвой с ополченцами, затем подвергнуть их мощному артобстрелу, а по выходу из переправы нанести удар кавалерией. Но одно дело — сидеть над картой в генеральской палатке, и другое — смотреть, как гибнут мужики. Будь он подполковником, как когда-то во времена Отечественной войны, то наверняка, наплевав на все приказы и распоряжения, вывел бы свой полк к переправе... Но генерал Давыдов был вынужден не просто смотреть, но и останавливать молодых офицеров, рвавшихся на выручку...

...Ополченцы продержались гораздо дольше, нежели рассчитывали польский главнокомандующий Дверницкий и русский главнокомандующий Витгенштейн. Если первый рассчитывал сломить сопротивление ополченцев за двадцать минут, то второй рассчитывал на час-два. Нескладные мужики в синих шинелях продержались сутки...

Основной удар приняла вторая дружина. Собственно, она и прикрывала удобный для переправы участок — мелководье, по которому конница за десять минут могла форсировать реку. Но никто из атакующих (имеющих, кстати, данные лазутчиков) не ожидал, что вместо мужиков, покорно подставляющих под удар согнутые шеи или лезущих как бараны на острия пик, их встретят палисады из заострённых кольев разной высоты.

Атака захлебнулась на первом же рубеже обороны. Кони проваливались в замаскированные ямы, ломая ноги и шеи всадников. Те, кому удавалось пробиться, пытались перескочить палисады, но натыкались на «заботливо» выставленные копья. Во время неудачного налёта уланы потеряли до эскадрона. Правда, потери были в основном из-за утраты коней. Однако спешенный и деморализованный улан — это, вроде бы, и не воин.

Ополченцы, которые почти не понесли потерь, бурно ликовали. Однако Мясников и Иванов охладили неумеренный пыл. Всё-таки враг не только не побеждён, но даже и не отброшен...

Унтер-офицер Иванов отправил своего однофамильца с десятком ратников собирать ружья и пистолеты. Сотня дружинников была выделена для укрепления и расчистки палисадов, на которых повисли убитые и раненые враги...

Противник отступил. Но уже скоро начался новый штурм. На сей раз в дело пошла пехота. Только наивные и незнающие люди считают, что поляки — это сильная кавалерия и слабая пехота: в Бородинском сражении именно пехота Понятовского едва-едва не пробила левый фланг русской армии на Утицком кургане. Поляки тогда почти перемололи лейб-гвардии Московский гренадерский полк, и, если бы не дивизия Олсуфьева, заткнувшая собой брешь, удар в тыл русских войск был бы неминуем. А там вряд ли бы Кутузову удалось сохранить армию.

Бывший полковник Пестель, который принял полное командование на время сражения, это прекрасно знал. Посему, завидев наступающие цепи, он оставил на первой линии только тех, кто имел ружья и пистолеты, а остальным приказал отходить ко второй линии окопов. Вместе с трофейными польскими (русского и аглицкого изготовления!) у ополченцев первой линии набралось около сотни стволов. Добрая половина всего огнестрельного оружия, имеющегося у целой дружины. Мало! Тем более что прицельный залп произвести не удастся. Не потянут охотничьи ружья и пистолеты против более дальнобойных армейских ружей.

— Слушать меня! — громко крикнул командир. — Всем укрыться. Укрывшись — приготовиться к стрельбе. Стрелять — только по моей команде. Ложись!

Всё воинство, за исключением командира, залегло. Сам Павел Иванович, слегка укрывшись за бруствером, стал наблюдать.

Стрельба у нападающих началась с четырёхсот шагов. Всё правильно. Только вот попасть с такого расстояния трудно. Видимо, это понимали и поляки. Правильной атаки у пехоты не получилось. Да и где получиться, если приходилось идти через ямы, натыкаться на заострённые колья и на собственных убитых и раненых лошадей? Но цепи продвигались вперёд.

Сблизившись на сто шагов с палисадами и перезарядив ружья, пехота дала залп. Они же не знали и не видели, что защитники сейчас лежат на дне окопа! Залп был такой силы, что многие из жердей разлетелись в щепки. Рядом с Павлом Ивановичем просвистело несколько пуль. Но теперь есть время, пока пехотинец перезарядит ружьё!

— Ратники! — свирепо (как только сумел!) проорал командир. — Вставай!

«Нарочитая» сотня спешно вскочила и прицелилась. Кое у кого уже сдали нервы и, не дожидаясь команды, они выстрелили. Бывает.

— Братцы, — скомандовал Иванов. — Цель-с! Пли!

Залп получился жалким. Из сотни выстрелов попали в цель не больше десятка. Но всё же, всё же! Цепи поляков смешались.

— Братцы! — снова скомандовал унтер-офицер Иванов. — Отступаем! Бегом!

Ратники, только и ждавшие этой команды, споро выскочили из траншеи и помчались к окопам второй линии. Противник, ошеломлённый было залпом, увидев убегающего врага, радостно бросился вдогонку, даже не перезарядив ружей. Можно добить и штыками!

Иванов, бегущий позади ратников, надеялся только на то, что бы не сплоховал его «тёзка»! Вторая линия обороны находилась в двадцати шагах от первой. Когда последний из отступавших запрыгнул в окоп, нарочитый капрал Иванов скомандовал:

— Цель-с! Пли!

В наступающих поляков ударил залп из оставшихся во второй линии пятидесяти ружей.

С двадцати шагов не промахнулся никто! А дальше командовал сам унтер-офицер Иванов:

— Братцы! В атаку!

На наступавшую пехоту противника нестройной толпой побежали ратники. Бой был коротким. Ошеломлённая залпом и ошарашенная видом бородатых злобных мужиков, размахивающих топорами и копьями, польская пехота дрогнула и... начала отступать.

Кое-кто, разумеется, пытался принять бой: профессиональному солдату несложно справиться с ополченцем. Один из пехотинцев успел сразить двух ратников, прежде чем его подняли на копья. А один — даже трёх. Но это уже не играло никакой роли. Вторая атака также была отбита...

Но на этом «игрушки» закончились. Часа через два поляки подтащили артиллерию. Орудия, установленные на прямую наводку, снесли палисады в несколько залпов. Возможности организовать контратаку и отбить орудия у ополчения не было. Кавалерия ударила по флангам, пехота выдвинулась в центр. Достойное сопротивление сумели оказать только ратники второй дружины, воодушевлённые двумя первыми победами. Но и они не могли противостоять слаженным залпам польской пехоты. Всё, что сумел сделать унтер-офицер Иванов, получивший два ранения, — наладить достойное отступление, не превращая его в бегство. А дальше — он уже не помнил...

Унтер-офицера, которого ополченцы за глаза материли и в хвост и в гриву, они же тащили на руках через переправу, не давая ему замочить не то что шинель, но и ноги.

Часть ратников, во главе с самим поручиком Мясниковым, осталась на берегу, прикрывая отход...

...Поручик был сражён штыками. Нарочитый капрал Иванов, крутя алебардой как оглоблей, сумел сбить двух жовнежей, но был забит ударами прикладов.

Соседи — ратники первой и третьей дружин — почти все полегли под саблями, не причинив вреда неприятелю. Статский советник, разрядив оба имеющихся у него пистолета, упал с разрубленной! головой. Асессор... тот вообще при первом же появлении противника потерял голову и бросился наутёк. Его, кажется, при бегстве утопили в речке...

...Те, с кем сражались ополченцы, были лишь польским авангардом. Основные силы подошли позже. Гибель ополчения изменила в общем раскладе боя немного. Польские полки, форсировав речку Вихровку, вышли во фланг русской пехоты.

После многочасового боя, потеряв половину пехоты и треть кавалерии, Витгенштейн скомандовал отступление...

Русская армия уходила, оставляя Смоленск. Не было героической обороны, как во времена Михаила Фёдоровича, и не было сражения, как при Александре Павловиче. Город сдали. Но бегства не было. Пехота, кавалерия и артиллерия отступали со знамёнами, обозами и ранеными. Все погибшие, по молчаливому уговору с поляками, были собраны и преданы земле...

Часть третья

ФЕНИКС...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПАРТИЗАНСКАЯ ЭПОПЕЯ

Май-июнь 1826 года. Тихвин

К вящему сожалению Клеопина, на счету отряда было всего лишь пять расстрелянных офицеров. Он немного жалел патроны, которые приходилось тратить. Но, увы, вешают только шпионов. Изменников расстреливают без суда и следствия.

Поутру один из крестьянских парней, исправно снабжавших штабс-капитана вестями о передвижении правительственных войск, сообщил, что по дороге к селу Вознесенскому движется отряд солдат на телегах. Дело ясное — едут грабить. Или, как говорили они, «реквизировать излишки у роялистов».

Отряд Клеопина занял удобную позицию, поджидая мародёров. И тут Николай заметил, что фигура одного из сидевших ему до боли знакома. Судя по мундиру — «финляндец». Шарф вокруг пояса — офицер. Батюшки-светы, так это же... допросчик из крепости. Фарт, господа!

...Прапорщик лейб-гвардии Финляндского полка Дмитрий Завалихин недавно стал подпоручиком. И, кроме того, ему было недвусмысленно заявлено, что если он привезёт в столицу обоз с продовольствием, то может стать и поручиком. Что ж, офицеров не хватало, поэтому и Бистром, и сам Батеньков довольно часто повышали офицеров в звании. А Завалихину могли бы не то что поручика, но и штабс-капитана присвоить. Что им, жалко, что ли?

Вот только когда раздался окрик: «Стоять! Бросай оружие!», Завалихину стало не до грёз. Один из обозных солдат схватился было за ружьё, но тотчас же прогремел выстрел, простреливший ему кивер вместе с головой, давая понять, что шутить тут не будут!

Продовольственный отряд, наслышанный о партизанах, стал бросать оружие и спрыгивать с телег, показывая поднятые руки. Сам подпоручик, не успевший даже схватиться за пистолет или саблю, только и почувствовал, как его взяли за бока крепкие руки и начали вытаскивать из телеги, словно морковку из грядки...

— Смотри-ка, подпоручика получил, — услышал Завалихин знакомый насмешливый голос. — Растёте, юноша, растёте! А это у вас что такое? Звезда с колпаком... Хм. То ли масонский символ, то ли — колпак шутовской.

После карательной экспедиции Завалихин носил орден «Свободной России» с гордостью.

— Попробую угадать, — издевался Клеопин. — Заслуженный офицер заработал свои награды на поле брани с мирным населением? На что же вы ещё способны. Или вы теперь в должности палача пребывать изволите?

— Легко оскорблять безоружного, когда за вами стоят вооружённые солдаты, — выдал Завалихин длинную фразу и гордо скрестил на груди руки.

— Помнится, совсем недавно было наоборот, — снял Клеопин кивер, показывая подпоручику вдруг занывшие шрамы. — Что ж, роли поменялись. Только не обессудьте, сабли у меня нет, так что... буду вас тесаком рубить...

Когда штабс-капитан вытащил тесак, с которым он уже начал свыкаться, сделал несколько размашистых движений крест-накрест, как бы примеряясь, куда и как рубить, подпоручику стало страшно. Не просто страшно. На него напал настоящий ужас! Дмитрий представил, как будет отдаваться в ушах хруст разрубаемого черепа и даже услышал звук клинка, с чавканьем впивающегося в тело!

— А-а-а, — тоненько закричал подпоручик, оседая на землю и закрывая голову руками. — Н-не тро-гайте м-ме-ня! — заблеял он, теряя сознание.

Придя в себя, Завалихин понял, что его привязывают к дереву.

— Очнулся, — услышал он голос Клеопина. — Рад, что умрёте в памяти. Разрешаю помолиться перед смертью.

— Простите меня, господин штабс-капитан, — заскулил Завалихин. — Умопомрачение нашло, не иначе. Я вам верой и правдой служить буду!

— Перестаньте, подпоручик, — поморщился Николай. — Вы же всё-таки офицер. Жили вы, как... шакал, так хоть умереть сумейте, как человек. Вас сейчас расстреляют вовсе не потому, что я хочу отомстить. Мне лично вы глубоко противны. Из-за таких, Россия стоит на краю пропасти. И если вас будет меньше, то это значит, что мы хоть на пядь, хоть на палец или хотя бы на волосок от этой пропасти отойдём. Командуйте, — бросил штабс-капитан фельдфебелю, возглавлявшему расстрельную команду.

Фельдфебель Цветков построил солдат и, морщась от неприятного запаха, который стал издавать кавалер «ордена», приготовился отдать команду «Заряжай!»...

— Отставить, — вдруг передумал Николай, давая отмашку нижним чинам.

Солдаты с облегчением опустили стволы. Хотя они и расстреляли бы без зазрения совести этого офицерика, но... Неприятное дело живых людей расстреливать.

— Куда его, ваше Благородие? — деловито поинтересовался Цветков. — Понимаю, пули-то на эту гниду жалко. Может, его того-сь, штыками? Штыки-то потом земелькой очистим...

— Знаете, фельдфебель, — улыбнулся Клеопин, — а пущай-ка он идёт восвояси... Кому он такой... обделавшийся... нужен?

— И то правда, — облегчённо выдохнул старый служака, цепко осматриваясь: а не забыли ли чего?

...Клеопин и сам не ожидал, что его маленькая команда, которую он гордо именовал «взводом», разрастётся до настоящего взвода, а потом — до целой роты. Всё получалось само собой. Уже через две недели пребывания в поместье Щербатовых стали подходить люди. Ну, первых-то, допустим, он сам и приблизил. После памятного «отлова» мародёров двух «военнопленных» расстреливать не стали. Куда там расстреливать — их же пришлось спасать от мужиков и баб... Откуда-то из леса выползли потом человек двадцать солдат во главе с фельдфебелем Цветковым. И всё, как на заказ, — бывшие сапёры, сослуживцы юнкера Сумарокова. Стало быть, не все — любимцы покойного императора Николая сложили головы. Пришлые были злыми, некормлеными и изрядно завшивевшими. На сапоги (вернее, на то, что когда-то так называлось) без слёз не посмотреть. Шинели драные, мундиры сопревшие, нательное бельё вообще превратилось в сплошную дыру с копошившимися насекомыми. Но зато нижние чины сохранили не только погоны и кокарды, но даже батальонное знамя! Потом приходили по одному, по два. Уцелевшие «измайловцы», конногвардейцы, артиллеристы... Были даже из тех полков, что перешли на сторону бунтовщиков, — «преображенцы» и «павловцы». У некоторых небритые морды были самые разбойничьи. Офицеров среди них не попадалось.

Для начала народ приходилось выпаривать в бане, выжаривать из лохмотьев вшей и откармливать. С едой теперь недостатка не было. Крестьяне окрестных сёл и деревень были готовы отдать последнее. Не то в благодарность за защиту, не то из опасения... А скоро отряд и сам стал «зарабатывать» на пропитание...

Клеопин заставлял народ учиться воевать по-новому. Ходить цепями в атаку, стрелять плутонгами, наводить переправы и взрывать мосты. Всё это в ближайшее время, как полагал Николай, вряд ли понадобится. А вот «скрадывать» часовых, ходить бесшумно и втыкать штык не в грудь, как удобнее, а в горло — это необходимо сейчас!

Сапёры учились быстро. Ну не зря же Великий князь Николай Павлович отбирал в эту команду самых-самых... Они и стали ядром будущего отряда.

Николай и сам не заметил, как его команда выросла до ста штыков. Это было больше, нежели бывало у него под началом в прежние времена.

Разумеется, кроме учёбы отряд делал и то, что должен был делать: отбирал провизию и фураж, что везли в столицу, разгонял карательные отряды, сжигал запасы. Штабс-капитан отметил: в столицу обозы двигались только в сопровождении солдат! Сами по себе крестьяне не очень-то жаждали ни съестные припасы везти, ни фураж.

Продовольствие и боеприпасы, которые удавалось отбить, приходились очень кстати. Крестьянам-обозникам возвращались часть провизии, сено, телеги и кони. Кажется, мужики были даже довольны, что на них напали. В столице уже давно рассчитывались бумажными деньгами, которые ни к чёрту не годились.

С солдатами, сопровождавшими обозы, разговор был короткий. Кто вовремя не успевал бросить ружьё и поднять руки, получал пулю. Других отпускали на все четыре стороны, предварительно, правда, сняв шинели и сапоги. Но были и такие, что просились в отряд. Таких брали, не брезговали.

Офицеров ждала более печальная участь. Независимо от того, сами сдались или нет, расстрел был неминуем. «Нижние чины — народ подневольный, — так говорил Николай. — А у господ офицеров был выбор. Встать ли в один строй с изменниками или выступить против них, сохранив свою честь и жизни людей!»

Партизанская война Клеопина очень быстро стала известна в столице. Первоначально на поимку партизан отправляли небольшие силы, с которыми отряд справлялся.

Из показаний солдат-перебежчиков штабс-капитан узнал, что на его поимку военный министр и генерал-губернатор Санкт-Петербурга Бистром отрядил целый батальон.

С сотней солдат, что были сейчас под рукой у Николая, нечего было и думать о войне с превосходящими силами противника. Да и село, где квартировал отряд, было не очень удобным. И тесновато, и крестьян не хотелось подставлять под удары карателей. По мнению партизанского начальника, следовало бы уйти в какой-нибудь уездный городок, где обывательских домов для постоя в достатке. И где, как положено, должны были наличествовать государственные магазины с мукой, порохом и свинцом. Ну а если новая власть уже успела всё забрать, то можно бросить клич по дворянству, чтобы поделились охотничьими припасами. Только — куда идти?

Хорошенько подумав и вспомнив знания географии Российской империи, преподававшейся в юнкерском училище, Клеопин выбрал Тихвин. Городок небольшой, но удобный. В том смысле, что расположен на водной системе, соединявшей, как он помнил, Балтийское море с Волгой. Опять-таки, вспомнив о каналах, можно вспомнить и о родной «Мариинке», соединившей «Тихвинку» с Волгой через Белое озеро и Шексну-реку, откуда рукой подать до родного Борисоглебского. Ну, немаловажным ещё казалось и наличие в Тихвине старинного монастыря, где хранилась икона Тихвинской Божией Матери...

Через сутки штабс-капитан приказал выступать.

Вперёд, как и положено, была «выдвинута» разведка. Ежели перевести сие с военного языка — штабс-капитан отправил впереди отряда двух нижних чинов. К слову — тех мародёров, которых когда-то взяли в плен. Обряжены они были... Вместо киверов — размочаленные крестьянские треухи, на ногах — лапти. Опять же — чёрные погоны спороли давным-давно, а новые сделать было не из чего. Так что выглядели они как дезертиры, что для разведчиков было и удобнее. Ну, а что бы не пугать народ, ружей «охотники» не имели. На двоих были только нож и пистолет.

«Основные» силы шли тремя колоннами. Или, если угодно, колонной в три шеренги. (Просто «тремя колоннами» звучит не в пример красивее!) Впереди, как и положено на марше, шествовал командир, а замыкающими шли заместитель Сумароков и фельдфебель Цветков, произведённый в главного интенданта. Интендантствовать, правда, было ещё не над чем. Команда не имела не то что обоза, а и самой захудалой телеги. Не было коня и у командира. Штабс-капитан полагал, что раз он возглавляет роту, то и лошадь ему не положена. Лукавил, конечно. Те лошади, что были у крестьян, под седло не годились. В бой на них не идти, а в дорогу — сойдёт. Но денег для покупки хоть самой скверной клячи у штабс-капитана не было, а отбирать у селян — казалось бесчестным делом. А все «неприятельские» лошади отдавались населению.

Все запасы умещались за спиной у солдат. А что? Всё, как и положено. Одна половина ранца занята сухарями (недели на две хватит!), другая — порохом и пулями. Маловато, но это было всё, что удалось наскрести. По подсчётам Клеопина, на двадцать выстрелов хватит. Для мелких стычек сойдёт. Крупного боя, хотя бы с двумя ротами полного состава, всё равно не выдержать!

Часа через два после выдвижения, когда команда уже стала подумывать — а не пора ли делать привал, — тот возник сам собой. Штабс-капитан, шагавший впереди, первым увидел бегущего разведчика.

— Стойте, ваше Благородие, — кричал тот, размахивая руками.

Клеопин поднял руку, останавливая колонны.

— Что там у вас? — спокойно спросил штабс-капитан. — Доложите по форме.

— Гонца поймали, что из Тихвина в Питер скакал. Нас увидал, коня остановил и пистолет вытащил. «Я, — говорит, — гонец. Прочь, мол, с дороги». А Тёмка, напарник мой, поклонился так ему низенько и пробормотал: «Простите, мол, господин офицер, крестьяне мы тутошние». Это унтеру-то! А сам хвать, да и за ногу стянул. Ну, тут и я немножко помог, — с ноткой гордости досказал разведчик.

— А чего бежать-то было? — пожал плечами штабс-капитан. — Стояли бы себе. Мы ведь и так к вам шли.

Разведчик только руками развёл, показывая всем видом, что очень уж они с Тёмкой хотели побыстрее показать себя в деле.

— Молодец, братец. Хвалю! — одобрительно похлопал офицер его по плечу.

— Рад стараться, Ваше бродие! — ответствовал тот, как положено солдату с десятилетней выслугой, пропуская командира вперёд, к «языку».

Хорохориться и играть в героя гонец не стал. С его слов стаю известно, что в Тихвине стоит около полубатальона «преображенцев» во главе с офицером-прапорщиком Рогозиным. Уездные власти, отказавшиеся перейти на сторону Временного правительства, сидят под стражей. Штатная воинская команда, во главе с поручиком Наволокиным почти полгода просидела в осаде, в монастыре, но недавно из-за нехватки провизии сдалась. Собственно, из-за этого гонец и был отправлен в Петербург, потому что Рогозин не знал, что же ему делать с арестантами.

Клеопин сломал сургуч на пакете и прочёл рапорт, направленный на имя самого Батенькова:

«Ваше Высокопревосходительство! Осмелюсь сообщить, что злокозненная тихвинская воинская команда в составе двадцати нижних чинов, двух капралов и отставного поручика наконец-то задержана и в настоящее время содержится под стражей в подвале келейного корпуса Успенского монастыря. Прошу дать инструкцию на предмет дальнейших действий. Надлежит ли мне их расстрелять или повесить? Напоминаю господину Верховному Правителю, что при наличии в каждой роте всего лишь шестидесяти штыков изыскивать караульные команды полагаю затруднительным. В данный момент вынужден выставлять дозоры из числа городской милиции. Прошу Вас прислать подкрепление. К сему — командующий ротой лейб-гвардии Преображенского полка прапорщик Рогозин».

«Совсем плохи дела у бунтовщиков, ежели гвардейскими ротами командуют прапорщики, — развеселился Клеопин, прочитав рапорт. — И что это за власть такая, если ротный напрямую обращается к самому главному «временному»? А городская «милиция» на караулах? Превосходно!»

Место пленения гонца стало стихийным привалом. Но уже через час команда пошла дальше, на Тихвин! А соображения стратегов, что атаковать нужно превосходящими силами, ни командира, ни его бойцов особо не волновали. И надо ли говорить, что теперь у штабс-капитана появилась верховая лошадь? Кстати пришёлся и пистолет. Соответственно, по законам войны, сапоги, мундир и шинель военнопленного обрели новых хозяев. Грустный гонец, которому сердобольные солдаты оставили не только нижнее бельё, но и поделились старым тряпьём, поматерился, поскулил, а потом заковылял следом...

Когда впереди обозначились контуры домов, Клеопин подозвал к себе фельдфебеля: Максим Александрович, — обратился он к старому солдату. — Доставай батальонное знамя!

Древко соорудили из самой прямой берёзки, что подвернулась под руку. Поставив впереди наименее оборванных, «войско» тронулось в путь, как и положено по Уставу: «С разворачиванием знамён при прохождении населённых пунктов и соответствующей полковой песней». Чтобы не пугать «преображенцев» раньше времени, затянули «Соловья-пташечку».

При въезде в город, около покосившейся чёрно-жёлтой будки и шлагбаума, стояли два градских обывателя, напялившие поверх армяков солдатские пантальеры с тесаками. Ружей при них вообще не было.

— Открывай, мать вашу так! — грозно рявкнул Клеопин, не соизволив даже остановить коня.

Один из «милиционеров» вякнул было: «Кто такие?», но второй сразу же ринулся тянуть верёвку, поднимая вверх видавшую виды жердь.

— Молодцы, служилые! — похвалил «дозорных» штабс-капитан.

Загордившиеся обыватели попытались даже отдать офицеру честь, старательно прикладывая к парадным картузам не два пальца, как положено, а всю ладонь.

Двигаясь по главной улице, Клеопин приостановил коня и заехал во фланг отряда, пропуская подчинённых вперёд.

— Братцы, а в городе-то кто-нибудь бывал? Монастырь-то где? — негромко спросил он народ.

— А пойдёмте, Ваше благородие, всё прямо да прямо. Авось да выйдем! — бодро отозвался кто-то из служивых.

«Авось» не подвело. Минут через пятнадцать показалась звонница. Три колонны нещадно поднимали пыль прохудившимися сапогами. Странно, но на улице не было ни души. Как помнилось Клеопину из его прежних маршей, вход войск был одним из любимых развлечений горожан. И бесплатно, и есть на что поглазеть!

— Может, попрятались с перепугу? — предположил замыкающий Сумароков, который имел право обращаться к командиру без разрешения.

— Возможно, — согласился Николай, выезжая вперёд и останавливая отряд в десяти саженях от надвратной церкви.

Около ворот уныло переминался с ноги на ногу часовой.

— Здорово, братец! — весело крикнул Клеопин с седла. — Вызывай караульного начальника, пусть передаст прапорщику Рогозину: «Подмога, мол, из Питера пришла!»

— Подмога! — радостно завопил часовой. — Сейчас, Ваше благородие, мигом господина прапорщика кликну!

С этими словами часовой оставил ружьё у стены и скрылся внутри.

«Ну ёлки же в пень! — с немалой досадой подумал Клеопин. — Да что ж такое творится-то! Пороть!»

Часовой, вместо того чтобы свистком подозвать разводящего или начальника караула, бросает пост и ружьё! Такое и в страшном сне не приснится! Впрочем, для отряда это было на руку! Спешившийся штабс-капитан оставил в воротах двух солдат и прошёл внутрь монастыря, раздавая команды воинам. Он хоть и не знал планировки, но предполагал, где могут находиться и противник, и пленные. Ну уж точно не в храмах! Да и монашеские келии будут тесноваты для постоя. Стало быть, это может быть либо гостиница, либо трапезная.

Точно — у одного из зданий по внешнему виду самого старого что рядом со звонницей, толпилось с десяток солдат в форме Преображенского полка — тёмно-зелёные мундиры с красной отделкой и золотым шитьём на воротниках и обшлагах! Как-никак первый гвардейский полк России! Рядом с солдатами стоял совсем молодой офицер. Надо полагать — тот самый прапорщик Рогозин. Не мудрствуя лукаво, штабс-капитан Клеопин подвёл свой отряд ближе и скомандовал:

— Взвод, цель-с! Господин прапорщик, вы арестованы как мятежник! Прошу вас сдать шпагу и пистолет!

Офицерик заколебался. Но его солдаты, ошарашенные внезапным появлением врага да ещё и ненавистных им сапёров, даже не подумали сопротивляться.

— Прапорщик, — чуть строже сказал штабс-капитан. — Скомандуйте Вашим людям, чтобы сложили оружие. Я не хочу излишнего кровопролития, тем более в святой обители!

Заслышав слова «святая обитель», «преображенцы», не дожидаясь команды, стали складывать ружья и снимать пантальеры с тесаками. Рогозин, помедлив с минуту, вытащил из ножен шпагу. Но вместо того чтобы сдать её, протянув эфесом вперёд, ухватился за рукоятку и отпрыгнул в сторону.

— Не стрелять! — остановил Клеопин возможный залп. — Сам возьму!

Не обнажая тесака (офицерской-то шпагой он так и не обзавёлся!), штабс-капитан поднял одно из ружей с примкнутым штыком и подошёл к прапорщику.

Наверное, прапорщик Рогозин был хорошим фехтовальщиком. Или, по крайней мере, считал себя таким. Но против боевого офицера шансов у него не было. При первом же выпаде шпага столкнулась со штыком и была выбита из рук.

— Взять его, — приказал Клеопин своим солдатам, будучи не в том настроении, чтобы устраивать тут дуэли: — Где остальные? — обратился он к пленённому офицеру.

Рогозин презрительно фыркнул:

— Роялистам отвечать не буду!

— Ладно, гражданин якобинец, — устало вздохнул Николай и повернулся к солдатам.

— В городе все, — подавленно сказал один из «преображенцев». Кажется, тот самый часовой.

— Юнкер, — подозвал Клеопин своего заместителя. — Возьмите десяток солдат и становитесь к воротам. Всех впускать, разоружать и никого не выпускать. Нижний чин Лукин, вы со своей командой — караулить пленных! Остальные — за мной. Ну, а ты, горе-караульщик, покажешь, где пленные содержатся...

Пленные были обнаружены в одном из подвалов. Там сидели не только солдаты с поручиком, но и двадцать монахов во главе с настоятелем. Большинство иноков уже преклонного возраста пришлось выносить на руках.

— Отец игумен, — обратился Николай к настоятелю, — а вас-то за что?

— А нас, сын мой, — грустно улыбнулся седобородый подтянутый старец, — за то, что пытались увещевать заблудших. Вот прапорщик и изволил...

— Батюшка, благословите! — встал Николай под благословение.

— Бог благословит, — осенил его игумен крестным знамением. Потом неожиданно прижал голову штабс-капитана к своей груди и поцеловал в лоб: — Будь осторожен, мальчик. Не озлобься!

У Николая навернулись слёзы. Давно, ох как давно он не то что не исповедовался, но даже и не подходил к руке священнослужителя!

— Простите, владыка, как же тут не озлобиться?..

— А ты попробуй, — улыбнулся старец не «отеческой», а настоящей, отцовской улыбкой. — Делай, что надлежит, но постарайся не лить крови... Братья это твои, хоть и заблудшие. Что же делать, сын мой, раз они такие? Да и сам-то подумай: разве простые солдаты виноваты? Да и прапорщик этот... Молодой ещё, глупый. Ты уж, сын мой, не наказывай его строго... Ну, занимайся своим войском, а я к братьям пойду. Нужно всё в порядок привести. Да и за иконой присмотреть. А к вам я сейчас послушника пришлю, чтобы показал и рассказал — где разместиться да как обустроиться.

Осенив крестным знамением солдат — как освободителей, так и недавних гонителей, — игумен пошёл, придерживая полы рясы так, будто много лет придерживал ножны...

Николай смотрел ему вслед и думал... Пожалуй, если б не эти слова, он бы уже приказывал вывести прапорщика Рогозина за монастырские стены расстрелять. Или заколоть штыками, чтобы патроны не переводить. Теперь он такой приказ отдать не мог. Только надолго ли хватит выдержки? Ну... по крайней мере, он будет стараться...

Пока Николай разговаривал с настоятелем, фельдфебель успел разоружить ещё человек пятнадцать, возвращавшихся из города. Судя по барахлу, которое они тащили, «революционеры» делали вылазки в город как на вражескую территорию.

Ближе к вечеру почти семьдесят солдат Преображенского полка сидели там, где до этого находились их пленники. Штабс-капитан Клеопин решил отложить до утра все формальности (если можно так сказать), связанные с планами на будущее и взаимоотношениями с местными властями, которые ещё пребывали где-то под арестом. Поручив юнкеру расставить посты, а фельдфебелю — озаботиться ужином и пополнением солдатского гардероба (ну нельзя же допускать банального «обдирания» военнопленных!), штабс-капитан ушёл спать.

Пожалуй, впервые за последние месяцы он мог выспаться в сравнительном спокойствии и безопасности. Такой возможностью было просто грешно не воспользоваться.

Утром в монастырь прибыли представители местной власти, освобождённые из «узилища»: пожилой капитан-исправник, городничий и предводитель местного дворянства. Были ещё и пара купцов.

«Отцы города», отказавшиеся принять присягу на верность Временному правительству, не были заключены ни в мрачные тюремные казематы, коих в Тихвине просто не было, ни даже в тюремный замок, а всего-навсего... посажены под домашний арест.

Физиономии прибывших вытянулись, когда они узрели войско штабс-капитана. Городские чиновники, по простоте душевной, решили, что наконец-таки вернулась императорская власть, пославшая регулярное войско для наведения порядка. А при виде сотни разношёрстных бойцов уже не знали, что и подумать...

Клеопин пригласил всех в одну из келий. На совет, так сказать. Туда же были допущены юнкер Сумароков и поручик Наволокин. Приглашали и отца настоятеля, но тот отмахнулся — без меня, мол, справитесь.

Городничий Фирсанов, красномордый отставной подполковник, решил, что возглавлять совещание должен он. Капитан-исправник, подпоручик в отставке, держался в тени. Дворянский предводитель — как человек статский, хоть и коллежский асессор — помалкивал, а купечество делало вид, что его тут и вообще нет.

— Что ж, господин штабс-капитан, — покровительственно начал Фирсанов. — За службу — благодарю. Теперь, я полагаю, надо выработать план совместных действий. Вас я назначаю своим заместителем...

— Благодарю вас, господин... статский советник, — перебил Клеопин. — Очень признателен. Но, думаю, своими людьми я буду командовать самостоятельно. Более того, собираюсь переподчинить себе ваших гарнизонных солдат.

Фирсанов, которого поименовали не по армейскому званию, а по статскому чину, побагровел. Выйдя на гражданскую службу, он получил чин на ранг выше прежнего, армейского! Но статский советник хоть и приравнивался к армейскому полковнику, был ему далеко не равен...

— Господин Клеопин как старший по званию... — начал было он.

— Полноте, господин подполковник, — вмешался исправник. — Штабс-капитан абсолютно прав.

Городничий свирепо покосился на капитан-исправника, но смолчат. А что тут скажешь? Городничий — он власть городская. И в подчинении его находятся всего два будочника со старыми алебардами. Для градских обывателей, купечества да канцелярских он — царь и Бог. А капитан-исправник, пусть и формально, но возглавляет всю судебно-полицейскую власть в уезде. Именно ему и подчиняется штатная воинская команда. И если раньше отставной подпоручик слушался городничего в силу сложившегося пиетета к обер-офицерам, то теперь ситуация переменилась.

— Господин штабс-капитан, каков ваш план? — поинтересовался капитан-исправник, «выходя из тени» и дав всем присутствующим понять, кто теперь главный.

— Прежде всего, хотелось бы услышать от всех присутствующих, на чьей стороне каждый из них? Что касательно меня, то считаю своим долгом сохранять лояльность Его Высочеству цесаревичу Михаилу Павловичу.

— Его Величеству императору Михаилу, — поправил Клеопина капитан-исправник. — До меня дошли слухи, что недавно цесаревич был коронован.

— Увы, господин исправник, — покачал Николай головой. — Пока я не видел Манифеста, не произносил слов присяги и не имею достоверных сведений, то называть Михаила Павловича Его Величеством не имею права. Для меня он — законный наследник тех императоров, коим я присягал.

— Это всё по форме, господа, — встрял в разговор поручик Наволокин. — По сути же — мы, то есть моя команда (поправился он), за Михаила Павловича. Кто там он сейчас — император ли, цесаревич, великий князь ли — несущественно...

— Вы правы, поручик, — согласился Клеопин. — Остальные господа думают так же?

Городничий, капитан-исправник и предводитель согласно кивнули. Купцы немного замешкались, переводя взоры на городничего.

— Истинно так, батюшка, — закрестились бородачи, поймав свирепый взгляд Фирсанова.

— Вот и замечательно, — облегчённо кивнул штабс-капитан. — А теперь мне хотелось бы знать, что же у вас тут такое произошло? И как вы, господа, отдали мятежникам город, вверенный вашему надзору? Не обижайтесь — это я не в укор говорю, а чисто из любопытствования.

Городничий засопел, предводитель дворянства оттопырил губу, а капитан-исправник смущённо отвернулся. Купечество зачесало бороды, показывая, что их-то дело маленькое.

— А как же его не отдать, когда пришёл целый полк? — рассудительно сказал поручик. — Да тут ещё и слухи разные. Власть, мол, теперь у Временного правительства, император убит. Что я мог сделать со своей полусотней? И то — полусотня-то токмо по штату, а на самом-то деле... Кого мог, собрал — да сюда, к владыке.

— Как же вы, поручик, столько времени оборону сумели держать? — поинтересовался Клеопин, мысленно прикидывая длину монастырских стен, которые, по его рассуждению, мог удержать разве что полк. Да и то при поддержке артиллерии.

— Да мы и не держали вовсе, — смущённо признался Наволокин. — Сидели тут, просто под крылышком у отца-настоятеля. Мятежники там, в городе, а мы — здесь. Сидели, пока еда была, а потом я солдата с белым флагом послал — выходим, дескать, на переговоры.

— То есть вас никто и не штурмовал? — уточнил штабс-капитан.

— Никто. По первое время, пока в городе солдат было много, они к воротам подходили да лаялись матерно. А потом куда-то расползаться стали. Два батальона обратно в Питер ушли, остался только прапорщик этот, Рогозин. Но всё одно — их сто двадцать, а то и поболе, а нас — двадцать шесть. Мы, может, ещё бы посидели. У владыки-то ещё и зерно было, можно бы молоть да хлеб печь.

— Вот это да! — развеселился Клеопин. — А ведь пройдёт эдак годика два — и будет наш поручик героем «Тихвинской обороны» или... «Тихвинского сидения». Глядишь, «Владимира» с мечами на грудь повесят, а то и «Георгия».

— А что до нас, — сообщил капитан-исправник, — то пришли к нам поутру на квартиры: идёмте, мол, в присутственные места, присягу приносить. Присягу мы давать не захотели. Думали — повешают или расстреляют. Так нет же, развели по домам и приставили по солдату.

— Повезло вам, господа, — скривил рот Клеопин. — В других-то городах, как я слышал, и вешали, и резали. А у вас — красота!

— Да какая же красота, батюшка, — неожиданно сказал один из купцов, первый бургомистр городского магистрата. — От «красоты» этой одни убытки! Я ведь раньше в Питер зерно поставлял. А сейчас...

— А что, не нужно Питеру зерно? — удивился Николай.

— Ещё как нужно! И зерно нужно, и мясо, и молоко. Только вот власти платить за это не хотят! Дают вместо денег ассигнаты. У меня энтих ассигнатов уже цельный сундук скопился. А куды я их девать буду? Зерно-то за бумажки теперь никто не продаёт. В Рыбной слободе, Рыбинске нынешнем, был, так меня на смех подняли. Говорят, серебром плати или теми деньгами, что в Москве печатают. Где же серебро-то добыть или «московские» деньги? А прапорщик Рогозин говорит: не будете хлеб за бумажки отдавать, дак сюда войска придут, на постой встанут и всё подчистую заберут. Я уже весь прошлогодний запас задарма отдал. А на что я буду нонеча зерно покупать?

— И с барками да с железом так же, — встрял и второй бородач. — У меня торговля «тихвинками» да «унжанками» от Сяси нашей и до Волги. Барки тоже денег стоят. А в Питер, по Тихвинке да Маринке, теперь никто ни зерно, ни мясо везти не хочет. Лодки только солдаты и берут, да и то за бумажки. Был недавно в селе Борисоглебском, в Череповецком уезде. Тамошние мастера мне как свойственнику маленькие барки по дешёвке уступали. Дак там тоже: давай, говорят, серебром, а не то — никаких тебе лодок...

— В Борисоглебском был? — заинтересовался штабс-капитан, услышав о родине. — И как там? Как помещик тамошний?

— Да я ить и был-то там дня два всего, — пожал плечами купец. — Про помещика ничего не знаю. Вроде бы, половина села теперь у другого хозяина, никак Щербатова. Вроде бы, живёт с семьёй, всё по-прежнему. Никто не помер. А Вы что, Ваше Благородие, бывали там?

— Да я родом оттуда. А вторая половина Борисоглебского, она как раз наша. В Панфилке у меня маменька осталась.

— Так вы, господин штабс-капитан, сыночек Аглаи Ивановны? — расплылся бородач в улыбке. — Знаком-с, знаком-с. У ейного управляющего, свояка моего, я ведь и останавливаюсь. Он мне и говорил, что у барыни, мол, сын офицер-«кавказец» и кавалер, в крепости сейчас сидит как государственный преступник! А барыня-то всё убивается!

— Вот, как видите, уже не сижу, — глухо сказал штабс-капитан, помрачнев. Ещё бы! Скажут же такое — «государственный преступник!»

Взгляды присутствующих стали сочувственно-подозрительными. Ишь ты — в крепости сидел! У нас ведь как говорят: «Сам ли украл, у него ли украли? В общем, замешан».

— А знаете, господа, что, с точки зрения новых властей, мы все — государственные преступники? — хохотнул капитан-исправник. — И в формулярах будет запись: «Находился под арестом!» А уж под каким там — домашним или нет — никто разбираться не будет!

— Ладно, господа, это лирика, — построжел штабс-капитан. — Реальное положение дел гораздо хуже. Как я полагаю, мятежные солдаты задержаны далеко не все. Кое-кто успел скрыться...

— Да не кое-кто, а человек под пятьдесят сбежало, — подметил поручик Наволокин. — Никто ведь мятежников не искал, не арестовывал. А среди них были не только пришлые, но и свои.

— И такие были? — удивился штабс-капитан, а потом подумал: «А чего тут удивительного-то? На площади Сенатской стояли не только военные, но и гражданские». — Считайте, штабс-капитан, вся молодёжь канцелярская, — загрустил городничий. — Да ещё и молодые депутаты от дворянства. Человек пятнадцать изменщиков наберётся... Это не считая тех, кто уже в Питере. Они ведь, паразиты, и приходили нас арестовывать! Якобинцы, туды их...

— Тем паче, — продолжил свои рассуждения Клеопин. — Стало быть, дня через два они будут в Питере с докладом. И в лучшем случае через неделю здесь будут войска.

— Можно бы опять в монастырь, — без особого энтузиазма высказался Наволокин. — Припасов побольше заготовить, да в осаду сесть. Стены высокие, отсидимся. Только вот скучно будет. Мы, пока сидели, чуть с тоски не умерли.

— Думаю, что скучать не дадут, — улыбнулся капитан-исправник. — Подтащат сюда пару пушечек да как по воротам вмажут!.. Помнится, в одна тыща осьмсот тринадцатом году, когда мы в Саксонии были, барон тамошний на постой нас пускать не хотел. Ну, выкатили пушку на прямую наводку да по воротам и вдарили. Не токмо ворота, а вся стена — вдребезги...

— Да тут и артиллерии не понадобится. Откровенно говоря, стены можно и без пушек одолеть, — вспомнил свои «кавказские» приключения Клеопин. — У нас просто не хватит людей, чтобы защитить весь периметр. Посему как командир отряда считаю необходимым пополнить боеприпасы, амуницию и отойти туда, где будет возможность сражаться.

— А может, — неожиданно заробел городничий, — следует послать письмо Его Императорскому Высочеству? Пусть он подмогу пришлёт...

Капитан-исправник высказал то, что давно уже вертелось на языке самого Николая:

— Подмогу-то он, может, и пришлёт. Только когда? К тому времени нас тут не под домашний арест... в каземат посадят.

— Если только к стене не поставят, — мрачно дополнил Сумароков. — Как ставят, я в Питере насмотрелся...

— Страсти-то какие, — закрестился бургомистр. — Че ж делать будем, Ваше благородие? Вы только прикажите, а мы — всё исполним! Чую я, что подводы нужно готовить да провизию загружать...

— Скорее уж, лодки да барки, — уточнил повеселевший штабс-капитан.

— Куда выдвигаться будем? — деловито спросил купец. — Сколько барок понадобится? У нас сейчас и десятка не наберётся.

— Как, милейшие, звать-то вас? Уж простите, запамятовал.

— Кузьма Иванов, Петров сын, — с достоинством поклонился бургомистр. — Купец второй гильдии.

— Кузьма Семенов, Семенов сын, — наклонил голову ратман. — Купец второй гильдии.

— Ну вот, целых два Кузьмы, — удивился Клеопин. — У князя Пожарского, помнится, только один Кузьма был, а какое дело сделал! Всю Россию освободили да ещё и царя на престол возвели! Я хоть и не князь, но зато вас — сразу двое!

Заслышав такое, оба купчины приосанились. Городничий же, напротив, пригорюнился. Срываться с насиженного места ему явно не хотелось.

— Итак, господа офицеры! — официальным гоном произнёс штабс-капитан. — Будем выступать завтра.

При этих словах не только действительные и отставные военные, но даже и статские, включая бородачей, как-то построжели ликами.

— Кузьма Иванович, — посмотрел Клеопин на бургомистра. — Кузьма Семёнович — перевёл он взгляд на ратмана. — Вы изыскиваете лодки и провизию.

— На сколько едоков? — деловито спросил поднявшийся бургомистр.

— Думаю, что на двести-триста, — прикинул Клеопин. — Наши отряды, может быть, и кто-то из преображенцев захочет выступить с нами. Ну, а уж с градскими обывателями — разбирайтесь сами. Пойдут они, не пойдут — дело хозяйское. Господин градоначальник, — кивок в сторону городничего, — попрошу Вас изъять у горожан всё оружие, включая охотничьи ружья. Господину капитан-исправнику и господину предводителю дворянства, думается, стоит объявить о созыве ополчения. Разошлите депеши в уезд, пусть догоняют войска. Ну, а я с господами офицерами пойду разбираться с военнопленными.

В широком монастырском дворе неподалёку от Успенского собора, в котором хранится икона Тихвинской Божией Матери, были построены три отряда. Первый — самый многочисленный, но и самый «разномастный». На плечах погоны разных цветов, соответствующие полкам: красные — сапёрные, чёрные — артиллерийские и белые — пехотные. Впереди отряда стоял юнкер Сумароков, назначенный командовать ротой. Юноша сиял как свеженадраенный самовар. Должность, как ни крути, — обер-офицерская. Второй отряд, во главе с Наволокиным, по форме одежды мало отличался от первого. Разве что мундиры поприличнее. Ну разве что знающий человек, глядя на воротники жёлтого цвета при красных погонах, определит, что это солдаты «штатной воинской команды», которые раньше комплектовались из числа инвалидов, а теперь из тех, кто по росту чуть-чуть не дотянул до положенных двух аршинов и двух вершков. Между ними, в «коробке», стоял и третий отряд, самый угрюмый. «Преображенцы» были в мундирах, но уже без сапог и киверов. С прапорщика Рогозина, уважая его звание, сапоги не сняли. Но, может быть, офицерские сапоги для долгой ходьбы не очень-то приспособлены?

Штабс-капитан лейб-гвардии егерского полка по привычке прижал руку к эфесу тесака, в который раз вспоминая о том, что нужно бы раздобыть саблю, и обратился к разношёрстной команде:

— Соратники, — сказал Клеопин, избегая привычного слуху «господа офицеры» и «братцы». — Завтра мы выступаем в поход. Наша задача — выйти к городу Череповцу, собрать всех, кто может носить оружие, и получить приказ от законного правителя — Его Императорского Высочества Великого князя Михаила. Мы с вами — солдаты, поэтому должны защищать нашу Веру, нашего Царя и наше Отечество! Думаю, что после победы никто не будет обделён монаршей милостью.

Николай сделал паузу, во время которой солдаты получили возможность осознать услышанное и не очень стройно крикнуть: «Ура!». Всё-таки сражения сражениями, а «монаршия милость» — это уже что-то весомое. Для того же Сумарокова — звание прапорщика и крестик, пусть даже Анненский, на сабельный эфес. Для солдат — срок службы не в двадцать пять, а хотя бы в десять лет и выходной пенсион, на который можно и домишко поставить, и хозяйство завести. Ну и для остальных, включая того же Клеопина, «милость» представлялась чем-то материальным...

— Господа нижние чины лейб-гвардии Преображенского полка, — обратился штабс-капитан к мятежникам, игнорируя прапорщика. — Вы перешли на сторону цареубийц. Предлагаю всем желающим войти в наш партизанский отряд и начать борьбу с внутренними врагами Отечества. Думаю, что тем самым сможете искупить кровью свою вину и получить монаршее прощение.

Строй «преображенцев» стоял не шевелясь. Видимо, после Сенатской площади, когда они стреляли в спину своим товарищам, веры в прощение уже не было.

— Никак нет, господин штабс-капитан, — вышел из строя пожилой солдат с капральскими нашивками и полным «бантом» медалей. — Не можем мы с вами пойти. Вы-то, может быть, и добрый человек, но есть и другие, повыше вас. И ваши нас не примут и наши будут предателями считать. Лучше вы нас из стен-то выведите, чтобы землю святую не пачкать, да расстреляйте. Не хочется мне, на старости-то лет, повешенным быть.

Николай в растерянности оглянулся на своих солдат. Было видно, что сапёры готовы переколоть военнопленных штыками, но ждали команды.

— Сын мой, — вдруг раздался сзади голос игумена, которого, вроде бы, не должно было быть на построении. — Пусть они, кто хочет, здесь останутся.

— Тут? — удивлённо спросил Клеопин. — Монахами?

Старенький игумен грустно улыбнулся Николаю:

— Станут ли иноками — не ведаю. На то — воля Божья. А ты их здесь оставь, в монастыре. Пусть трудниками побудут. Дел у нас много, а мнихи мои — старые да хворые. А там — как Бог даст.

— Трудниками? — недоверчиво спросил штабс-капитан, переводя взгляд на «преображенцев». — Да много ли такие наработают?

Странное дело! Из нестройной трёхрядной шеренги, державшейся на месте только за счёт злости и старой закалки, мятежная команда вдруг превратилась в нечто сплочённое. Солдаты-мятежники расправили плечи и посмотрели на мир неожиданно уверенно.

— Сколько отец-настоятель прикажет, столько и наработаем, — сказал старый капрал и, не дожидаясь разрешения, подошёл под благословление старца.

Штабс-капитан даже опешил от такой наглости, но говорить ничего не стал, потому что сам настоятель негромко, но твёрдо прикрикнул на остальных «преображенцев», собравшихся подойти к руке владыки: «Стойте-стойте, дети мои! Подождите немного... А ну, встать в строй!»

— Владыка, какая тут самая грязная работа? — спросил Клеопин.

— Ну, какая же работа, та самая, нужник чистить, — повеселел настоятель. — Как в сортир ходить, так все горазды, а как чистить — так и не найти никого.

— Очень вас прошу, батюшка, отправьте на неё вон того капрала, — указал штабс-капитан на старого солдата. — Я думаю, что и вы, и он поймёте, почему...

— Понимаю, — кротко сказал настоятель и уже другим, командирским, тоном сказал: — Капрал, выйти из строя на два шага!

Капрал, ожидавший обязательной экзекуции шпицрутенов в десять, радостно вышел из строя, чеканя шаг босыми ногами.

— Возьмёшь с собой человек пять да пойдёшь по этой дорожке к отцу-келарю. Скажешь, настоятель велел вам обувку найти да нужник вычистить. Выполняй!

— Рады стараться, Ваше Превосходительство, — пуча глаза от усердия рявкнул солдат, но спохватился: — Виноват, Ваше Высокопреосвященство...

— Ступай-ступай, — благословил его владыка, пряча в бороде улыбку.

— Отец игумен, а вы в мирской жизни, случаем, не полком командовали? — заинтересованно глянул Клеопин на настоятеля.

— Суета всё это, — отмахнулся тот, но всё-таки ответил: — И полком доводилось покомандовать, да и дивизией тоже...

Николай открыл было рот, чтобы порасспрашивать ещё, но игумен покачал головой, показывая, что больше он о прошлом говорить не будет. Да и люди ждали. Поэтому штабс-капитан отдал приказ:

— Нижние чины Преображенского полка поступают в распоряжение отца игумена. Прапорщик Рогозин остаётся под стражей. Отрядам разойтись на приём пищи.

Клеопин, оставив командование Сумарокову, ушёл в свою «командирскую» келью, чтобы ещё раз обдумать сложившуюся ситуацию. Но его размышления были прерваны стуком в дверь:

— Господин штабс-капитан, — услышал он голос настоятеля. — Известия плохие.

Николай вскочил и рывком открыл дверь. На пороге стоял настоятель, а с ним какой-то мужичонка.

— Что стряслось?

Отец игумен тронул мужика за плечо и сказал:

— Вот, крестьянин здешний. В Тихвине живёт, торговлей промышляет. Ездил в Санкт-Петербург, за товаром. А что увидел — сам расскажет.

— Ездил я Питер, зерно туда возил по приказу господина прапорщика. Ну, пришлось везти, куда денешься? Опять вот бумажек получил — куда их и девать-то теперь?

— Ты по делу говори, по делу, — буркнул настоятель, тряхнув мужика за плечо.

— Ага, — кивнул крестьянин и продолжал. — Утром сегодня доехал уже до Селиверстова столба, как тут у нас один столб зовут, что кузнец Селиверст зачем-то ставил, когда ляхи ещё в монастыре были, и увидал, что там солдаты привал делают.

— Сколько солдат? — резко спросил Клеопин, быстро застёгивая мундир и навешивая пантальеру с тесаком. — Конница, артиллерия?

— Солдат — видимо-невидимо. Не считал. А конницы не видел, врать не буду. Вроде бы, одна лошадь паслась. А артиллерии, пушек стало быть, тоже не видел...

— Ты, сын мой, отвечай-ка, — вмешался игумен. — Костры там были?

— Н-ну, вроде бы, были, — неуверенно ответил торговый мужичок.

— Сколько? — продолжал батюшка.

«Ай да владыка! — восхитился Николай. — А я бы о таком и не подумал!»

— Н-ну, может, десять, — почесал крестьянин голову. — А может, все двадцать. Или — тридцать... Я же так думал, что идут они не иначе как на нас, так сразу и поспешил сюда. Ехал-то налегке, чего там в Питере сейчас купишь?

Отец игумен молча развернул болтливого мужичонку и легонько подтолкнул его к выходу.

— Что скажешь, господин командир? — прищурился настоятель, глядя на штабс-капитана, как командир полка на нового ротного. — Сколько, значит, противника идёт?

Клеопин раздумывал недолго. Что там думать-то? По уставу один костёр разжигался на десятерых.

— Думаю, Ваше... Преосвященство, что идут на нас от сотни до трёхсот человек.

— Возможно, и больше. Если спешат, то могли костёр не на десяток, а на два десятка разжечь. Стало быть, если по самому большему?

— Не больше пятисот, — твёрдо ответил Клеопин, выходя из кельи. — И, думается, что даже и поменьше будет. Человек триста-четыреста.

— Батальон, — уверенно подтвердил настоятель его предположение. — Как помнится, лошадь-то только для командира батальона полагается? Вряд ли бунтовщики что-то в уставе менять стали. Что делать думаешь, сын мой? Всё равно их раза в два-три больше будет... Отступать?

— Нет, владыка, — спокойно сказал Николай. — Пойду в наступление! Одно меня только смущает...

— Уж не трудники ли мои, от коих ты пакости ждёшь? — угадал владыка. — Боишься, что в спину ударят? Не бойся, сын мой. С этими-то я сам решу. Прапорщик ихний в подвале сидит. Хотел было тебя попросить, чтобы выпустил, но пущай ещё немного посидит. Ума поднаберётся...

Николаю было некогда раздумывать над диспозицией предстоящего боя. Подняв отряд по тревоге, штабс-капитан вывел его из города, приглядев удобную позицию. Команде поручика Наволокина было велено спрятаться да не высовываться. 11отом, когда понадобится, в тыл ударить.

— А как определить? — задал вполне резонный вопрос поручик. — Когда нам в дело-то вступать?

— Просто, — объяснил командир. — Вот когда увидите, господин поручик, что пора — тогда и вступайте! Вначале дайте нам в перестрелку войти, не торопитесь.

Это называется — объяснил! Но Клеопин, памятуя опыт боёв на Кавказе, был уверен, что Наволокин вступит в бой вовремя. А то, что солдат у него всего лишь двадцать, — так это не беда. Противник-то этого не знает! Основные силы, сотню человек без малого, штабс-капитан рассредоточил двумя цепями, на расстоянии шагах в двадцати друг от друга.

— Господа командиры, — дал он последнюю «установку» трём унтерам, исправляющим обязанности взводных. — Проследите, чтобы бойцы выбрали себе укрытие. Любое! Иной раз и камушек от пули спасёт. А лучше, пока до нас ещё не дошли, ямку какую-нибудь выройте. На полтуловища залезете — так и то великое дело! И не вздумайте встать во весь рост! И чтобы цепи стреляли по очереди да по моей команде. Первый залп — за четыреста шагов! Когда я команду подам, крикните, что целиться — только в штык ружья неприятеля! Подойдут на триста пятьдесят шагов — в кивер! За триста — в грудь! Всё понятно? Ну, с Богом!

Унтера разбежались по взводам, громкими матами заставляя народ приниматься за копанье укрытий. Особо тесаком не накопаешь, но лопат не было.

Николай, достав из кармана подзорную трубу, подарок настоятеля, внимательно всмотрелся вдаль, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Как на грех, петлявшая и поросшая кустами дорога не позволяла ничего толком увидеть.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил городничий, который вместе с капитан-исправником пошёл «воевать».

Тут же находился и остальной «штаб» — юнкер Сумароков и фельдфебель.

— Пока — ничего, — ответствовал Николай, продолжая осматривать местность.

— Ничего — это хуже всего, — меланхолично заметил исправник, принявшийся заряжать два пистолета.

— Вы, Алексей Иванович, пистолеты ружью предпочитаете? — свысока спросил городничий, имевший в своём арсенале страхолюдное немецкое ружьё, бывшее скорее охотничьим, нежели боевым.

— Так уж лучше пистолеты, нежели Ваша бомбарда, — парировал исправник, которого, оказывается, величали тут по имени-отчеству. — Вы тут не на уток охотитесь.

— Да я с ней на медведя ходил! — возмутился городничий.

— Знаю-знаю, — почти миролюбиво ответил исправник, — ходили-с. Да вместо медведя собачку свою подстрелили! Хороший был пёсик...

— Стойте, господа, — остановил начинающуюся перепалку Клеопин. — Кажется, я что-то узрел!

— Что же там? — нетерпеливо задёргался городничий.

— Пыль! — ответил Николай, отнимая от глаза окуляр. — И много. Значит, скоро они будут здесь. Давайте-ка, господа, чтобы мишени не изображать, — во-он за те деревья. И без команды не стрелять!

Скоро тучу пыли можно уже было рассмотреть безо всякой подзорной трубы. И даже услышать барабанную дробь и звук батальонной флейты.

Штабс-капитан уже прикинул первую точку, с которой должны поравняться мятежные солдаты. Эх, было бы у него чуть больше людей, разместил бы цепи не поперёк дороги, а вдоль. Тогда бы можно понастрелять гораздо больше! А тут следовало рассчитывать лишь на то, что противник отступит. О разгроме и думать не приходилось.

Клеопин ещё разок «прикинул»: а где у нас будет четыреста шагов? Чтобы удостовериться, посмотрел в подзорную трубу. И тут увидел, что впереди войска плещется на ветру... белый флаг.

— Юнкер, — подозвал он заместителя. — Вы что видите?

Сумароков, приникнув к окуляру, растерянно подтвердил.

— К чему бы это? — размыслил вслух штабс-капитан.

— Сдаваться хотят! — уверенно предположил приблизившийся городничий, услышавший разговор. Потом высказался менее оптимистично. — Или нам сдаваться предложат.

— Есть и третье, — вздохнул штабс-капитан. — Военная хитрость. Предложат переговоры, а потом возьмут и... нас возьмут.

— И что же делать будем? — озабоченно спросил городничий, поглядывая на штабс-капитана. — Откроем огонь?

— Есть единственный способ, — решил Клеопин. — Идти к ним и узнать всё на месте. Господа, кто пойдёт со мной?

— Нет, господин штабс-капитан, — твёрдо заявил вдруг юнкер. — Вам идти нельзя. Если ловушка, то вы пропадёте. А без вас...

— Правильно, — поддержал юношу городничий. — Вам, господин штабс-капитан, никак нельзя-с.

— Я пойду, — решительно заявил Сумароков. — Пойду один. Если что, господин штабс-капитан, отпишите моей маменьке, в город Романов Ярославской губернии...

— Хорошо, — согласился Николай с решением. — Когда подойдёте, спросите, что они хотят. Если нам предложат сдаться, то всё по плану. Ежели, дай-то Бог, они сдаваться хотят, то пусть офицеры подойдут сюда, к нам! Да, господин фельдфебель, найдите юнкеру какую-нибудь белую тряпку...

Юнкер, держа в руках палку с белым флагом (чьей-то нижней рубахой!), пошёл на сближение с мятежниками, остановившись там, где указал ему Клеопин, — у двух кривых берёзок. От стрелковой цепи их отделяло четыреста пятьдесят шагов...

Встреча состоялась. Можно было бы понаблюдать и без подзорной трубы, но Николай почти что втискивал окуляр в глазницу, пытаясь по выражению лица понять: что там сейчас происходит?

К юнкеру подъехал верховой офицер в мундире армейской пехоты. Видимо, командир батальона. Спешился, о чём-то заговорил. Потом подошёл ещё один, армеец помоложе, в пенсне. Вот командир отдаёт поводья солдату, а сам вместе с другим офицером пошёл с юнкером сюда... Что ж, можно идти на переговоры.

— Максим Александрович, — обратился Клеопин к фельдфебелю, именуя того не по званию, а по имени-отчеству. — Встреть гостей да сюда их и приведи.

— Слушаюсь, — резво козырнул фельдфебель, довольный таким обращением.

Парламентёры подошли. Немолодой, за сорок, штаб-офицер, грудь которого была украшена орденами Святого Владимира с бантом, Святой Анны, «Кульмским» крестом и медалями «За взятие Парижа» и «В память войны 1812 года» первым отдал честь младшему по званию и представился:

— Подполковник Беляев, командир третьего батальона тринадцатого Белозерского пехотного полка.

— Поручик Мэров, названного полка командир роты, — козырнул второй офицер, помоложе и наград не имевший.

— Лейб-гвардии егерского полка штабс-капитан Клеопин, командующий партизанским отрядом, — представился Николай, пожалевший о том, что не обзавёлся копией собственного «Владимира», потерявшегося где-то в Петропавловской крепости. — Итак, о чём пойдёт речь?

— Мы, господин штабс-капитан, желаем присоединиться к вашему отряду, чтобы сражаться с мятежниками, узурпировавшими власть, — твёрдо сказал подполковник. — Часть нашего полка погибла в Польше. Мой батальон базировался в Новгороде. Новгородский гарнизон капитулировал перед мятежниками, а нас направили в Санкт-Петербург. Сразу по прибытии получили приказ от так называемого военного министра — выступить для уничтожения партизан и ликвидации мятежного гарнизона в Тихвине. Ещё по пути в столицу мы решили, что драться на стороне мятежников не станем. Ну, а по дороге узнали о вас и о вашем отряде.

— На каких условиях хотите присоединиться? — поинтересовался Клеопин. — Вы — заслуженный офицер. Да и людей у вас больше.

— Я, господин штабс-капитан, — улыбнулся подполковник, — командовать не особенно люблю. Предпочитаю иметь над собой начальника и исполнять его распоряжения. Кроме того, о партизанской войне имею весьма, скажу так, смутное представление. Мы — белозерцы, в войну с Наполеоном всё больше на передовой были. Так что — готов признать над собой ваше командование и вместе со своими офицерами поступаю в ваше распоряжение...

— Благодарю, — только и ответил штабс-капитан. А про себя подумал: «А на хрена нам, теперь, спрашивается, отступать? Пожалуй, теперь можно и в Тихвине остаться!»

ГЛАВА ВТОРАЯ

АУДИЕНЦИЯ

Август 1826 года. Тихвин — Москва

К юнкеру Сумарокову, занимавшемуся с нижними чинами гарнизонной команды премудростями копания траншей, подбежал дневальный и бойко прокричал:

— Ваше благородие, владыка к себе в келью кличет. Просит прийти тотчас и безотлагательно!

«Интересно! — подумал про себя юнкер. — И тотчас, да ещё и безотлагательно!» Но отказываться от приглашения Сумароков не рискнул, угадывая в отце игумене недюжинную волю и манеры, сближавшие монаха с их корпусным начальником. Оставив солдат на попечение унтера, Николай быстро привёл себя в порядок и пошёл во владычный корпус. Но, к своему удивлению, застал в келии не только владыку, но и всех офицеров отряда или, по нынешним реалиям, гарнизона.

— Юнкер, — обратился к нему штабс-капитан. — Есть поручение, и очень важное.

— К вашим услугам, господин штабс-капитан, — вытянулся юноша.

— Ты бы, штабс-капитан, предложил мальчонке сесть, — предложил настоятель. — В ногах-то правды нет. Да и разговор легче пойдёт.

— Садитесь, юнкер. А вы, владыка, чего ж сами-то не предложили? — поинтересовался Клеопин. — Тут ведь не я хозяин.

— Субординация, сын мой, субординация, — шутливо ответил настоятель. — А вы хоть и в чужом монастыре, да вот устав-то собственный.

— Итак, господин Сумароков, — посерьёзнел штабс-капитан. — Нам необходимо связаться с военным начальством.

— Стало быть, нужно кому-то отправиться в Москву, — догадался юнкер. — И, верно, роль гонца выпала мне?

— Верно, — подтвердил командир. — А больше, вроде бы, и некому. Мне оставлять расположение войск ну никак нельзя. Белозерцы — Сергей Валентинович да Александр Анатольевич, — пока ещё обстановкой не владеют, чтобы на словах обо всём рассказать. А фельдфебеля или унтер-офицера не пошлёшь. Ну, а господа местные чиновники, сами понимаете... Впрочем, вы вправе отказаться.

— Так а чего тут отказываться? — пожал плечами юнкер. — Чай, не в тыл к неприятелю идти...

— Ну, в тыл не в тыл, а кто его знает, на что наткнуться можно.

— А на кого натыкаться-то? — удивился Сумароков. — Сел в барку да до Белозерска доплыл, а там уже и до Череповца рукой подать. А потом по Шексне да до Углича. А там уже сушей — до Москвы. Только вот долго. Если бы, как раньше, напрямую, то дня бы за три на почтовых... А так в обход...

Юнкер вздохнул, представляя себе этот путь, «тянувший» на месяц пути.

— А вот насчёт пути вам владыка и расскажет, — улыбнулся штабс-капитан, предоставляя слово настоятелю.

— Ты, сын мой, пойдёшь не по тому пути, по которому купцы идут, а по другому. Напрямую, — хитренько прищурился отец шумен. — По нему, сыне, не в пример короче получится!

— Это как так? — наморщил лоб Сумароков, представляя себе географическую карту. — Да тут лесами да болотами плутать да петлять...

Наверное, лучше сапёров географию Российской империи знали только географы да картографы...

— Да ещё и медведей остерегаться да человека дурного опасаться, — в тон ему поддакнул игумен.

— Хитрый путь, батюшка, — подивился подполковник Белозерского полка, доселе молчавший. — Даже и не слышал о таком.

— Да ничего хитрого, — пояснил настоятель. — А скажи-ка, господин подполковник, ты о преподобном Кирилле Белозерском слыхал?

— Да как же, батюшка, — обиделся подполковник. — О нём ведь всей России известно. А уж мне-то, чуть ли не двадцать лет в Белозерском полку прослужившему, так и совсем бы грешно не знать. Мы, почитай, вместе с историей полка жития всех местночтимых святых учили — и Кирилла Белозерского, и Новоезерского Кирилла, да и Афанасия с Феодосием Череповскими...

— Так вот, Кирилл преподобный, как легенды гласят, — в житие, правда, не записанные, — мог за ночь пройти от монастыря своего Кирилловского до Череповского монастыря. Да и Сергий Радонежский за ночь из лавры до Москвы ходил...

— Однако, — покачал головой Клеопин, знавший как местный уроженец, что от города Кириллова до Череповца сто вёрст будет с гаком: — Это даже для Суворова многовато. Рекруты вон наши вёрст по тридцать в день осилить могут. Да и солдаты — за день не больше сорока вёрст пройдут.

— Ну, так то солдаты, — ухмыльнулся настоятель. — Есть и от Тихвина до Москвы особый путь. Я, сыне, один-то раз прошёл по этому пути... Инок провёл. Инок тот, по имени Пахомий, часто так туда-сюда ходит. «Ндравится!», говорит. Вот он тебя и поведёт. Недельки через полторы в Москву придёте. Дам я тебе письмо к митрополиту Филарету. У него и отдохнёшь, мундир в порядок приведёшь. Думаю я, что после лесов да болот, коими идти придётся, новый мундир понадобится.

— Когда выступать? — только и спросил Сумароков.

— Думаю, чем раньше, тем лучше, — решил Клеопин. — Не стоит привлекать к себе лишнего внимания. Да и ежели узнают господа городские чиновники о вашем вояже, так столько депеш да бумаг надают — точно придётся в барке плыть.

— Лучше всего завтра, на зорьке, — предложил настоятель. — Юнкер пусть идёт, ему в путь-дорогу готовиться нужно да отдохнуть про запас. А вы да я, грешный, депеши сочинять будем.

Пока военное и духовное начальство корпели над писанием обстоятельных докладов, Сумароков готовился в дорогу.

Инок Пахомий, который оказался суховатым крепким стариком, скептически смотрел на снаряжение юнкера. Ну, шинель — куда ни шло, а вот сапоги! Сапоги, доставшиеся Сумарокову после одного из боёв, были просто замечательными — красивые, тонкие и удобные. Расставаться с ними юноша не хотел.

— Взял бы ты, барыч, лапти, — предложил проводник.

— Да ты что, святой отец! — возмутился юнкер. — Я ж как-никак почти офицер! Куда же годится офицеру в лаптях ходить?!

— Дык ты сапожки-то сыми да в мешок и сунь, — резонно предложил монах. — Или свяжи да через плечо перекинь. На ножки-то лапоточки и обуешь. И ноге легше будет, и обутка сохраннее. А лапти-то что — ежели сносятся, то я тебе лыка в лесу сколь хошь надеру да новые спроворю...

Юнкер, представив себя идущим с сапогами через плечо, презрительно зафыркал:

— И буду я с сапогами через плечо идти, как мужичок, что на заработки подался... Нет уж, благодарю!

— Да кто же тебя в лесу-то увидит? — попытался убедить бывалый старик юнца. — Разве белки с зайцами... Но им ведь всё едино — монах ты или «почти офицер»! Им что в сапогах, что в лаптях. Сами-то они и вовсе без штанов скачут... Слова плохого тебе не скажут...

— Нет, — твёрдо заявил юнкер. — Никаких лаптей!

— Хрен с тобой, — слегка осерчал монах. — Говори, не говори, а всё как о стенку горох. А оружие-то тебе почто?

Слегка искривлённый, заточенный, как боевая шпага, с зубьями на тыльной стороне (правда, их оставалось гораздо меньше, нежели предписанных по артикулу), сапёрный тесак образца 1797 года верой и правдой служил Николаю Сумарокову четыре года. Сколько им жердей перепилено, окопов нарыто! Людей, вот, правда, ещё не приводилось им убивать. Пистолет, захваченный у неприятеля, был аглицкой работы... Оставить такое оружие казалось просто кощунством.

— Эх, тяжесть всё это излишняя, — вздохнул монах. — Тесак-то ещё ладно. Веток там нарубить, в костре поковыряться. Так у меня с собой топорик маленький есть. Хватило бы на двоих, не по дрова идём! А пистолет-то зачем в лес тащишь? Медведя не убьёшь, а только озлобишь... Охотиться — так тоже не с руки. Оставил бы ты его, что ли?

— Вот уж, — скривился юнкер. — Да без пистолета и тесака — я всё равно что голый!

— Ладно, — не стал спорить Пахомий с упрямцем. — Ну, ты хоть их закрепи не так, как нацепил. А не то будешь всю дорогу тесак свой да пистолет держать. В болоте так пойдёшь, ну, пойдёшь вниз, как солдатик оловянный... И назад не передвигай, а то опять же всю дорогу будет оружие тебя же по жопе лупить! Эх, горе ты луковое... Гляди, как надо...

Брат Пахомий помог юнкеру укрепить и тесак, и пистолет поверх ранца, там, где положено быть фляге. А вот флягу он присоветовал вообще убрать подальше, чтобы не было соблазна пить слишком часто. Запас крупы, сухарей и соли разложили поровну — в заплечный мешок монаха и армейский ранец Николая. Ранец монаху тоже не нравился — тяжёл, но уговаривать юнкера поменять его на мешок он даже и не пытался. В конце концов, парень потом и сам всё поймёт!

Как и предполагалось, из обители вышли на самом рассвете. Когда же зашли в лес, то инок, остановившись на некое время, прочёл краткую молитву. Сумароков, хоть считающий себя православным и верующим (а как же иначе?), но не отличавшийся особой набожностью, терпеливо ждал. То, что монах не начнёт пути без молитвы, он вообще-то ожидал. Но вот дальнейшие действия Пахомия изрядно удивили молодого солдата! Монах вытащил из заплечного мешка горбушку хлеба, положил её на пенёк и негромко пробормотал:

— Дедушка лесовик, прими хлебушко да дай нам дорожки прямой да гладкой. Водочки-то, уж прости, нонеча нету, но ужотка поднесу.

Потом, сочтя миссию выполненной, старик забросил свой «сидор» за плечи и пошёл неторопливым, но чётким и размеренным шагом.

— Брат Пахомий, а чего это ты сделал? — не утерпев, спросил Николай, пытаясь приноровиться к шагам монаха. Но тот только отмахнулся.

Минут через десять юнкеру стало не до расспросов. Брат Пахомий мерил землю, как молодой лось. Николай, несмотря на всю свою закалку, едва успевал за проводником, который годился ему не то что в отцы, а в деды. А тут ещё и кусты, поваленные деревья, крапива!

Часа через два-три (может, и больше, часов-то всё равно нет!) Николай понял, в чём же секрет быстрых монашеских переходов. Монахи не позволяли себе останавливаться с утра и до вечера! Это вам не движения регулярной армии, когда через каждые два часа полагался пятнадцатиминутный отдых, а через пять часов — часовой привал!

Ближе к вечеру, когда брат Пахомий всё-таки остановился, на Николая было страшно смотреть. От пота промокло не только бельё, но и шинель! Перед глазами плясали разноцветные «зайчики». Юнкер хотел лечь на землю и тихонечко умереть, но инок сунул ему в негнущиеся руки котелок и молча указал направление к лесному родничку. Сам тем временем принялся за заготовку дров для костра.

— Устал? — спросил Пахомий не то с усмешкой, не то с заботой, засыпая в воду крупу. — Ничё, денька через два втянешься! А щас мы с тобой кашицы похлебаем да спать ляжем. А завтра, на зорьке — опять в путь.

Николаю не хотелось каши. Но от усталости он даже и спать бы сейчас не смог. А ведь казалось, дураку, что самое страшное — двухчасовые переходы с ружьём, боекомплектом и шанцевым инструментом! «Денька два», обещанные монахом, в таком темпе ему точно не пережить! Но всё же парень он был молодой.

По мере закипания воды усталость хоть и не проходила, но отодвигалась куда-то внутрь. Тут он вспомнил о горбушке...

— Брат Пахомий, — начал он. — А кому же ты хлеб-то оставлял? Птиц кормить?

— Лешему, — спокойно отозвался инок, сосредоточенно помешивающий кашу.

— Это какому такому лешему? — удивился Сумароков.

— Ну, такому, что по лесу бродит да путников случайных, вроде нас с тобой, заводит, — серьёзно ответил Пахомий, подсаливая варево.

— Брат Пахомий, так ты же особа-то духовная, а в леших веришь? — привстал юнкер от удивления.

— Духовная, — кротко согласился монах, вытаскивая из мешка тряпицу с сушёным снетком, которым он слегка «заправил» кашу. — И в леших верю...

— Так сказки же это всё! — воскликнул Сумароков. — Мы вон, полгода по лесам да по оврагам воевали — ни леших, ни кикимор не видели.

— Сказки, говоришь? — переспросил Пахомий, помешивая кашу. — А коли это сказки, так кто же там у тебя за спиной-то стоит?

Юнкер, забыв о нечеловеческой усталости, подскочил на месте и схватился за мешок с притороченным пистолетом. Узел был завязан так прочно, что не поддавался ногтям и Николай вцепился в него зубами. И, почти уже осилив завязки, услышал негромкий хохот монаха.

— Вот ведь быстрый какой, — едва выговорил Пахомий, борясь с раздиравшим его смехом: — Сказки, говоришь, бабьи? Чего ж ты тогда за пистолет-то схватился?

Потом, немножко посерьёзнев, монах сказал:

— Знаешь, паренёк, может, и сказки... Меня вон игумен-то наш тоже ругал, когда увидел, как я шкалик водки на пень поставил. Правильно — нечисть, мол это. А мне как-то спокойнее, когда хлебушка или чё-нить ещё хозяину-то лесному в дар принесу... Батюшка мой, царствие ему небесное, знатным охотником был. Так он лесовику всегда табачок оставлял. Так батюшка-то, в отличие от прочих охотников, что жадничали, никогда с пустыми руками не приходил! И в лесу он частенько ночевал. Так вот бывало, что зимой под ёлкой сидел, а волки шли и не тронули!

— М-да, — только и сказал Николай. — Нянюшка моя, помнится, всегда на кухне блюдце с молоком для домового держала. И кусочек пирога туда же...

— Вот так-то... Отец настоятель наш, он много чего повидал. И повоевал знатно и книжек прочитал много. Он так говорит: «Двоеверие, мол, всё это. Домовые да лешие — ещё от язычества, от самой древней религии остались. Верит, мол, народ в них. И бороться-то с этим бесполезно!»

Николай хотел поговорить ещё о чём-нибудь, но инок остановил его, показывая на котелок: — Каша, барчук, сварилась. Лучше бы её с пыла да с жара похлебать. А там — и спать...

Следующий день был ещё хуже предыдущего. Если вчера они шли по лесу, где хоть и буреломы, но почти что сухо, то теперь пошло болото! Ближе к вечеру, когда отмотали невесть сколько вёрст по чавкающей и хлюпающей грязи, Николай понял, что в этой жизни нужно не только команды офицеров выполнять, но и опытных людей слушать! Сапоги, наглотавшиеся грязи и болотной воды, размокли и сохнуть не желали. Попытка подсушить их над костром ни к чему не привела. Утром пришлось обуваться во что-то раскисшее и бесформенное. Лапти монаха хоть и текли во все дыры, но поутру были сухими. Да и весь следующий день, пока дорога (точнее, какая-то непонятная тропка) шла по лесу, Николай смотрел на ноги Пахомия и завидовал, злясь на себя за то, что полгода партизанских баталий его ничему не научили! Ещё через два дня продирания сквозь кусты и хождения по пояс в воде подмётка левого сапога оторвалась, погибнув где-то в глубине болота, а правая начала «просить каши».

Через четыре дня от начала марша, когда они сидели и кипятили на костерке «лесной» чай, куда монах накрошил сухариков, юнкер начал подумывать: а не отрезать ли рукава шинели, чтобы обмотать ноги? Видимо, подумал он вслух.

— Эх, барыч, — грустно посмотрел монах на юнкера. — Послушал бы старика, то сапоги бы в целости были. А теперь — без сапог да без рукавов? Это уже не мужик оброчный, а пугало огородное. В таком виде не то, что к царю-батюшке, дак и в Москву-то могут не пустить. Или ночью придётся идти. Ладно, спроворю я тебе лапти, чтобы хош от собак было не стыдно.

Утром, чуть свет, он растолкал сладко спящего Сумарокова и вручил ему пару скрипящих лапоточков, сделанных из берёзовой коры.

— Ну, лыковые-то надёжнее бы были, — чуть виновато сказал старик. — Да липу-то ещё искать надо. А берёзонек-то — он их сколько! Вот, барич, лапоточки-то одеваются вот так...

— А что ты мне, брат Пахомий, всё «барич» да «барич»? — спросил Сумароков, пытаясь соорудить из волглой портянки онучи.

— Ну, а как же мне тебя величать-то? — усмехнулся инок. — Господин юнкер? Или по имени-отчеству? Так я и имени твоего не знаю, а по отчеству — вроде бы, молод ещё. Хоть ты и «почти что офицер!»

— Да можешь просто Николаем звать, — пожал плечами Сумароков, осторожно ступая в непривычной обуви. — А ты злопамятный!

— Ну, стало быть, Коля-Николай, — согласился Пахомий. — Значится, пойдём дальше. А злопамятство моё — так уж прости, коли что не так. Это я не от злости, а от дурости своей старческой...

Сумароков шёл за монахом, почти не понимая, где они идут. Если вспоминать карты, то уже давным-давно должны были либо утонуть, либо увязнуть. Ан нет, даже родимую Волгу умудрились переплыть так, как будто это была какая-нибудь Ягорба или Яхреныа.

И наконец-то вышли на дорогу, где Николай, впервые за много вёрст, углядел чёрно-белый столб, означающий, что это государственный почтовый тракт. Этому столбу Сумароков обрадовался как родному брату!

— Ну вот, Коля-Николай, теперь и до Москвы рукой подать. Вёрст десять всего и будет.

— Уф, сейчас бы нам лошадок почтовых, — вздохнул юнкер. — Да до Москвы бы, да с песнями!

— Взяли бы мы лошадок, да «бы» мешает, — засмеялся монах. — А что, раньше-то всё на почтовых раскатывал?

— Да где там, — засмеялся юнкер. — И раньше-то всё больше пешком. Как в пятнадцать лет меня маменька в Петербург отвезла да в школу гвардейских подпрапорщиков определила, то только пёхом.

— Вот и славно, — заключил монах. — А то есть тут, среди офицеров, всякие белоножки! Ну да ты, парень, не из таких.

К вечеру они были в Москве. Караульные, стоявшие на заставе, напоминавшей маленький форт, подозрительно глянули на парня в офицерской шинели с юнкерскими погонами, но в лаптях, но ничего не сказали. Наверное, за последние месяцы ещё и не то можно было увидеть.

Спасский собор Андроникова монастыря, в котором располагалась резиденция Московского митрополита Филарета, был виден издалека. Скоро Пахомий и юнкер уже подходили к воротам. Инок постучал в закрытое окошечко, сказал пару слов, и их впустили.

Монахи во главе с Высокопреосвященнейшим митрополитом Московским были на молитве. Но молодой послушник, бывший кем-то вроде дежурного, видимо, знал Пахомия. Странников отвели не в странноприимную избу, а в одну из келий. Несмотря на скудость обстановки — киот, два деревянных топчана да рукомойник, — юнкеру после недельных скитаний по лесам и болотам она показалась дворцом.

— Его Высокопреосвященство с вечерни придёт, так сразу же доложу, — пообещал послушник. — А вы покамест, братья, помолитесь с дороги да в баню сходите.

В бане было не особо жарко, но вода тёплая. Отмыв с себя грязь и вездесущую болотную тину, путники получили от того же послушника чистое (!) бельё.

— Эх, надо бы мундир в порядок привести, — спохватился Сумароков. — Только успею ли?

— Не волнуйся, — успокоил его послушник. — Есть тут у нас кому постирушку творить. Только погоны сними да из карманов всё вытащи. К завтрашнему утру всё готово будет. С владыкой я говорил, он велел вас кормить да к нему вести.

— Это что же такое, господа монахи?! — забеспокоился Сумароков. — Мне к митрополиту Московскому, да в одних кальсонах идти?

— Ну, митрополит ещё и не то видал, — утешил его Пахомий. — Ты его своими подштанниками не испугаешь. Тем более чистые они у тебя...

— Тебе, брат, грешно смеяться над юнцом, — шутливо укорил послушник монаха. — Вот, возьми пока, — протянул он юнкеру старенькую, но чистую рясу. — Можно бы и мирскую одежду найти, да уж времени нет.

— А можно мне рясу-то носить? — спросил юнкер, гадая, как же её надевать. — Я же не инок.

— Ежели дают, значит, можно, — сказал Пахомий, обряжаясь в такую же рясу. — Тебе ведь не куколь монашеский и не схиму предлагают! А ряса — дак это обычная одежда, ежели на мирянина надета. Ряса тебя, паренёк, монахом-то не сделает!

В пустой трапезной путников усадили за стол. День был постный, посему полагалась только скоромное. Но после того как Сумароков «навернул» внушительную миску грибной похлёбки, заел её гречневой кашей, а потом запил хлебным квасом с куском капустника, жизнь в монастыре показалась ему райской.

— Владыка-то наш хоть сам и не великий едок, а братию да богомольцев кормить хорошо приказывает, — сказал послушник, собирая посуду.

После трапезы юнкеру уже не хотелось идти ни к митрополиту, ни к самому императору, но послушник чуть ли не силой выдернул его из-за стола, за которым он уже норовил подремать.

Пройдя по старинному каменному переходу, где Сумарокову приходилось пригибать голову, они подошли к небольшой двери. Послушник легонечко постучал, а потом, не дожидаясь ответа, открыл дверь, пропуская юнкера вперёд.

За большим столом, заваленным старинными книгами и рукописями, сидел митрополит Филарет — великий историк и богослов, ставший архипастырем Московским в тридцать девять лет. Митрополит, нисколько не чинясь, сразу же поднялся и сам подошёл к юнкеру, который благоговейно ждал благословления.

— Устал, сын мой? — спросил митрополит, осеняя юнкера крестным знамением. — Ну, потерпи немного, расскажешь мне, что к чему, да и отдыхать пойдёшь. Отец настоятель в письме всё очень обстоятельно изложил. Но хотелось бы и живого человека послушать. А ты, брат, — повернулся он к послушнику, — можешь идти отдыхать. Обратную-то дорогу отрок и сам найдёт. Ну, а не найдёт, так я сам его и отведу.

Николай Сумароков, в последнее время живший в казармах да крестьянских избах, вместо книг духовного содержания прилежно зубрил наставления по сапёрному да инженерному делу. Ему были неизвестны ни проповеди, составленные архиереем, ни книги, которые он написал. И уж точно Сумароков не мог знать, что именно владыка, по просьбе императора Александра, составил Манифест об отречении от престола цесаревича Константина и был одним из немногих хранителей этой тайны. Но выпускник школы гвардейских подпрапорщиков знал, что именно Высокопреосвященнейший митрополит Филарет составил чин благодарственного молебна «В память об избавлении России от нашествия двунадесяти языков», который после изгнания Наполеона каждое Рождество служат во всех российских храмах!

Рассказ Сумарокова, наверное, был не очень-то связным, но многое владыке уже было известно. О событиях на Сенатской площади митрополит знал не понаслышке. Вместе с Петербургским митрополитом Серафимом владыка пытался усовестить мятежников, но тоже едва не получил пулю. А вот рассказ о блужданиях, знакомстве с бывшим узником крепости да рассказ о рейдах партизанских очень заинтересовал архиерея.

— Что ж, сын мой, — задумчиво сказал владыка, когда юнкер завершил свой рассказ. — Сегодня уже поздно. А завтра мы с тобой отправимся на аудиенцию к императору. Я на всякий случай записку во дворец заранее отправлю. Ну да не было ещё случая, чтобы Его Величество мне в приёме отказывал. Тем более что давненько у нас хороших известий не было. Теперь — иди-ка ты спать...

Утром, после молитвы и чая с булкой, Николаю принесли форму. Она хотя и была ещё слегка влажновата, но зато чистая и глаженная! Мелкие дырки искусно заштопаны, а на прорехи наложены заплаты, подобранные под цвет мундира! Видимо, кто-то из братии, выполнявший такое послушание, был вынужден просидеть всю ночь!

А для полного счастья были принесены и сапоги! Когда Сумароков надел на себя мундир, радостно втиснулся в «настоящую» обувь и поправил амуницию, он пожалел, что в монастырских келиях не бывает зеркал! Ну, ещё о том, что вместо кивера, оставшегося где-то на партизанских дорогах, для аудиенции у императора пришлось обойтись фуражным картузом, который в последнее время стали называть «фуражкой».

По своему чину митрополиту Московскому был положен возок с четвёркой лошадей. Но Филарет прекрасно обходился и двумя. Он бы согласился и на одну, но это уже было бы чересчур.

Пока возок катился от Яузы, проезжая по шумным московским улицам, Николай успел немножко посмотреть на Москву. В Первопрестольной он был только один раз, лет пять или шесть назад, когда матушка решила навестить родственников, могущих похлопотать об обустройстве сына. Москва тогда основательно напугала мальчишку своими пустырями, где в лопухах и крапиве паслись козы, и пепелищами. Теперь же — как будто другой город! Большой и нарядный. Среди народа, правда, ни особо радостных, ни пьяных не было. Была какая-то деловитая озабоченность. Чувствовалось, что после захвата мятежниками Петербурга и падения Смоленска Москва опять стала столицей, где не должно быть места праздношатающимся!

...Его Императорское Величество Михаил Павлович после коронации не стал переселяться в Кремль — остался в доме генерал-губернатора Голицына. Императору жалко было тратить время на переезд, потому что пришлось бы тащить с собою очень многое из того, что за восемь месяцев пребывания в губернаторском доме стало составлять и быт, и отдых, и рабочую обстановку. Да и сам губернатор, который уже перестал различать, какие дела московские, какие — общероссийские, был теперь не только губернатором и министром внутренних дел, но и главой императорской канцелярии. Равно как и все прочие министры продолжали совмещать по несколько должностей сразу. Ну, не было у императора ни возможности, ни времени распределить, скажем, должности министров имуществ, Юстиции и начальника Генерального штаба, коими был сейчас Дмитрий Владимирович Киселёв. Или: командует командир гвардии генерал-майор Пестель охраной дворца — и пусть командует!

Вот и сегодня подошедший за благословлением к митрополиту штабс-капитан Боков был и дежурным адъютантом, и начальником личной канцелярии императора (не путать с Императорской!).

Охрана на входе беспрепятственно пропустила Московского митрополита, но юнкеру предложили сдать оружие. Сумароков, не споря, сдал свои тесак и пистолет да ещё и подумал, что надо бы охране и личный досмотр вводить, чтобы кто-нибудь стилет не пронёс или карманный там пистолетик! Знал бы Сумароков, что генерал Пестель уже предлагал ввести подобное! Но сам император воспротивился, заявив, что он и так чересчур прячется от своего народа!

Император принял визитёров в рабочем кабинете. Он, а вместе с ним и несколько генералов подошли под благословление владыки. Затем августейший взор обратился на юнкера в залатанном мундире, стоявшего по стойке «смирно».

— Ваше Императорское Величество, юнкер Сумароков, выпускник школы гвардейских подпрапорщиков, прибыл, — постарался отрапортовать Николай как можно чётче.

— Юнкер! Да ещё и сапёр! — восхитился император, выходя навстречу. — Значит, хоть один да уцелел?

— Никак нет, Ваше Величество, не один, — улыбнулся юнкер. — Когда я из Тихвина уходил, там ещё оставалось двадцать с лишним нижних чинов и унтер-офицеров.

— Вот оно как! — не по-царски присвистнул Михаил. — Как же вы спаслись да чем теперь заняты?

— Спаслись, государь, случайно. А заняты тем, что в лесах партизаним помаленьку. Солдатиков Временного правительства гоняем. Недавно вот город Тихвин заняли. Вот, извольте, пакет от командира отряда, штабс-капитана лейб-гвардии егерского полка Клеопина.

— Вот так-так, — ещё больше удивился государь. — Слыхал я о Клеопине, слыхал. Что единственный, мол, офицер из гвардейских егерей прямо в строю против генерала Бистрома выступил. А потом, вроде бы, его в крепости убили. Так, Владимир Иванович?

— Да, государь, — почтительно доложил кавалергард с генеральскими эполетами. — Мне сообщали, что во время допроса штабс-капитана Клеопина зарубили. Слухи, разумеется, недостоверные, но других-то взять негде. К слову, кое-кто из моих офицеров его знал. За Кавказ он «Анну» и «Владимира» с бантом получил да перевод из армейских егерей в лейб-гвардию.

— Разрешите? — позволил себе вмешаться юнкер. — Рубили его — это точно. У господина штабс-капитана всё лицо в шрамах. Мы с ним ещё в марте месяце встретились, так они, шрамы эти, совсем свежие были. А потом ведь встретил он офицера, который его в крепости рубил.

— Вот как? — заинтересовался Михаил. — И что? Приказал повесить? Или расстрелял?

— Хотел было его расстрелять, но тот взял и... — сбился юнкер, не зная, каким бы словом заменить слово «об...», потом придумал. — Очень сильно... воздух испортил. Посему — решили его отпустить.

И император, и генералы засмеялись. Михаил Павлович, утерев набежавшую от смеха слезу, проговорил:

— Так бы прямо и сказали, что обдристался, мол, офицерик этот... Потешили вы меня, юнкер.

Потом император, став серьёзным, проговорил:

— Спасибо, юнкер, за веселье, а теперь — к делу. Прошу Вас, господа, садитесь к столу. Юнкер, вы тоже. Соблюдением политесов и этикетов позже побалуемся. Кстати, вы из каких Сумароковых будете — петербургских ил И ярославских?

— Ярославских, — ответил Сумароков, радуясь, что император не стал выяснять, не родственник ли он великого поэта. — Точнее, из города Романова.

— Что ж, — сказал император, внимательно читая письмо. — Пишет Ваш командир, штабс-капитан Клеопин, что вы у него целой ротой командуете. Так?

— Ну, ротой-то я командую недавно, — привстал юнкер.

— И что же так? Простой юнкер, да целой ротой?

— Так офицеров-то у нас нет, — совсем растерялся Сумароков, принявшись оправдываться. — Вернее, только недавно появились. Один — из гарнизонной команды да два белозерца. Ну да в Тихвине пара отставных стариков обретается.

— М-да, плохо это, плохо, — печально проговорил император, вгоняя бедолагу юнкера в окончательное расстройство. — Не дело это, господа. Ротой должен командовать штабс-капитан. Так, господин военный министр?

Важный генерал, сидевший напротив Сумарокова, кивнул:

— Так точно, Ваше Величество.

— А военный министр у нас отвечает за всё! Так, господин Редигер? Что думаете делать?

— Думаю, что в военное время да при недостатке вакаций ротой и поручик может командовать!

— Правильно! — кивнул император, а потом, почти без паузы, повысил голос: — Юнкер Сумароков!

Николай в полном смятении чувств вскочил. Император также поднялся со своего места.

— Юнкер Сумароков! — начал Михаил грозно и торжественно. — Поскольку не можем мы допустить отклонений от Устава, согласно которому армейской ли, гвардейской ли ротой должен командовать хотя бы поручик, то... производим вас в звание поручика. Поздравляю! Но все торжества — потом. Теперь продолжим.

Николай Сумароков, который вчера надеялся, что ему хотя бы пообещают звание прапорщика (ну, за что сейчас звание-то присваивать?), был ошарашен. Перепрыгнуть сразу через два чина! Он даже не сразу понял, что государь задаёт ему вопрос:

— Поручик, Ваш командир очень краток. Пишет, что в наличии у него около шестисот штыков да столько же разнокалиберных ружей с тесаками. Как я понял, всё остальное должны рассказать вы лично.

Поручик Сумароков принялся за рассказ. Только теперь, в отличие от вчерашнего повествования в покоях митрополита, он говорил о военных делах. А когда закончил, то ему стали задавать разные вопросы. И первый, самый важный, был задан самим императором:

— Какие планы у штабс-капитана Клеопина относительно дальнейших действий?

— Прежде всего, — осторожно и обстоятельно начал Николай, пытаясь сохранить последовательность по степени важности, — следует прислать в Тихвин несколько экземпляров Манифеста о вашем восхождении на престол, чтобы тотчас же привести к присяге на верность Вашему Величеству и войско, и горожан!

— Обязательно, — кивнул император. — Это будет выполнено немедленно. Иначе получается, что солдаты сражаются неизвестно за кого! Исправим! Продолжайте, господин поручик.

— Если будет на то монаршеское, э-э, монаршее соизволение, штабс-капитан Клеопин хотел бы, чтобы отряд считался не за партизанский, почти что иррегулярный отряд, а имел бы на то законное соизволение императора. Его благородие считает, что отряд, действующий по приказанию самого императора, будет воевать более… — замялся поручик, подбирая слово. — Ну, словом, более энергично.

— Будет приказ, — коротко бросил император и сделал знак капитану Бокову: мол, взять на заметку. — Далее...

— Далее наш командир, если на это будет указание Вашего Императорского Величества, собирается удерживать в своих руках город Тихвин столько, сколько сможет. Город имеет хорошие позиции, есть монастырь, куда можно отступить. Но! Ни в Тихвине, ни в окрестностях нет ни одного орудия. Без пушек нам не устоять! Ну, конечно же, хорошо бы ещё подкрепление. Боеприпасов. Оружие. И лучше всего, чтобы прислали полк. Господин штабс-капитан введёт командира полка в курс дела и будет всецело способствовать укреплению позиций. Также господин Клеопин предлагает в случае присылки туда более опытного офицера, нежели он, оставить наш отряд для локальных боёв на вражеских коммуникациях. Вот, собственно, и всё.

Михаил Павлович сосредоточенно слушал. В конце рассказа он встал, прошёлся по кабинету, жестом останавливая пытавшихся вскочить офицеров, сказал:

— Что же, господин поручик. Вы хорошо потрудились. Знаю, какой путь вам пришлось пройти. Думаю, что имеете право и отдохнуть. Ну, а мы тут пока ещё посидим да посоветуемся. Думаю, что в самое ближайшее время мы с вами увидимся.

Император подошёл к поручику и крепко его обнял.

— Спасибо. За последнее время, особенно после нашего разгрома под Смоленском, это первая хорошая весть. Знаете, поручик, — улыбнулся император. — Вы кроме звания заслужили ещё и награду. Будь это в другое время да на другой войне, были бы вы уже и владимирским, а то и георгиевским кавалером. Вот только не обессудьте, решили мы, что орденами награждаться никто не будет! Ну, по крайней мере до тех пор, пока новую смуту на Руси не избудем.

Новоиспечённый поручик поклонился императору, чётко повернулся кругом и вышел. Вслед за ним ушёл и митрополит, считавший, что дела военные — не его епархия.

Почтительно проводив владыку до двери и перепоручив его адъютанту, император обернулся к генералитету:

— Что ж, господа? Какие будут мысли и идеи? Денис Васильевич, вы у нас — первый знаток партизанской войны. Значит, Вам и первое слово.

Главнокомандующий кавалерией, генерал-лейтенант Давыдов, помедлил с ответом, по привычке покручивая шикарные, но уже изрядно седые усы:

— Не знаю, Ваше Величество, что и сказать. Вопрос в том — в какой роли можно использовать отряд Клеопина? Как партизанский отряд или как силу, удерживающую стратегически важный плацдарм?

— А можно ли считать Тихвин таковым? — обратился Михаил Павлович к начальнику Генерального штаба.

— Безусловно, — твёрдо отвечал генерал Киселёв. — Тихвин удобен. Он занимает ключевые позиции, удерживая сразу две водные системы — и Тихвинскую, и Мариинскую. Я, откровенно-то говоря, ещё с апреля, с открытия навигации, ожидал от мятежников какой-нибудь пакости — вроде десанта через Белое озеро и Шексну на Поволжские города. Думал, какие силы и куда отвести, чтобы перекрыть им путь. Если бунтовщики пройдут к Ярославлю или Рыбинску — у них полный оперативный простор! А князь Трубецкой, он тактик выдающийся. Думаю, что такую возможность он бы не просмотрел. Вероятно, что-то такое планировалось, так что, Ваше Величество, штабс-капитан лейб-гвардейский — подарок судьбы.

— Князь Трубецкой — выдающийся тактик, — хмыкнул военный министр Редигер. — А стратег?

— Ну, насчёт стратегии я не знаю. Всё может быть, — уклончиво ответил Киселёв. — В нашей войне никакой стратегией пока и не пахнет! Мы ведь, по сути дела, ещё не сталкивались в открытом бою. Решать же вопросы о кампании мы...

— Господа, ближе к делу, — нахмурился император.

— Простите, — извинился Киселёв и продолжил. — Если мы будем рассматривать Клеопина и его отряд только как партизан, то нет смысла ему и помогать...

— Простите? — удивился император. — Почему нет смысла?

— Потому что для партизанской войны что излишек сил, что их недостаток — в равной мере плохо! Думаю, генерал-лейтенант Давыдов может это подтвердить.

— Абсолютно, — согласился поэт-генерал. — Когда в отряде войско большое, то сложно людей и кормить, и поить, и на постой размещать. Фураж опять-таки. Сложно наступления готовить. Да и, простите за откровенность, драпать сложно. У партизан ведь какая задача? Не насмерть биться, а так — напал, пощипал да убежал. Партизаны — вольница. С дисциплиной они не дружны. Мне-то ещё хорошо было. В подчинении лишь казаки да гусары, которые и до войны друг друга знали, посему могли вместе взаимодействовать. А Клеопину каково? У него же все «разношёрстные». Пока обучит их совместно действовать, много воды утечёт. За это время его изменщики десять раз разбить успеют. Да и ещё ведь у него проблема... Если мы все — что я, что Фигнер, что Сеславин — знали, что крестьяне-то нас, ежели совсем-то плохо будет, и от французов укроют, а то и этих же французов раньше нас на вилы поднимут, то Клеопин — он за свои тылы спокойным быть не сможет.

— М-да, — задумчиво протянул император. — Смута да гражданская война — что же хуже... Какие ещё соображения?

— Разрешите, государь? — начал излагать своё видение этого дела Редигер. — Как мне кажется, всё-таки следует рассматривать Тихвин как плацдарм для наступления на Петербург. Не скрою — это неожиданно. Так ведь согласитесь, господа, до сегодняшнего дня мы были уверены, что город находится в руках мятежников. А это несколько меняет дело. Почему бы нам не перебросить в Тихвин, по той же водной системе, несколько полков? А потом не начать общее наступление?

— Когда мы сможем начать наступление? — спросил вдруг император, посмотрев на генералов тяжёлым взглядом. — После нашей конфузим... да что там — разгрома под Смоленском, я, господа, не хотел даже поднимать такой вопрос. И всё же?

— Думаю, что не ранее ноября, — после некоторого раздумья ответствовал Редигер. — Мы провели рекрутский набор. Но нужно какое-то время, чтобы научить рекрутов. Нельзя же их сразу в бой посылать. А войск, готовых к бою, сегодня у нас не более семидесяти тысяч. Это не считая гарнизонных частей и тех казачьих полков, что подчиняются лично вам, государь.

— А есть и такие? — удивился Михаил.

— Уральское, амурское и даурское казачества. Их немного. Но думаю, что три-четыре полка они выставить способны.

— Что ж, тогда подготовьте соответствующий приказ, господин министр. Пусть они перейдут в ваше подчинение. С Китаем мы покамест воевать не собираемся, а казачий полк нам больше здесь сгодится. Значит, к ноябрю у нас будет...?

— Свыше ста пятидесяти тысяч. Из них — сорок тысяч сабель и сто десять штыков. Думаю, что ещё тысяч тридцать удастся собрать из тех, кто дезертировал.

— Сколько мы сможем переместить в Тихвин?

— Думаю, что для Тихвина необходимо тысяч тридцать-сорок пехоты и... — задумался Редигер, — не менее ста орудий.

— Позволите? — обратился Давыдов. — Есть только одно «но». Как только мы начнём перемещать под Тихвин крупные силы, об этом станет известно в Петербурге. Думаю, что они сразу же бросят на город крупные силы. В этом случае той командой города не удержать. И я не уверен, что в данный момент, пока мы разговариваем тут, там уже не захватывают город.

— Ну, быстрее, чем юнкер, поручик то есть, дошёл, известия мы не получим, — вступил в разговор молчавший допрежь генерал-губернатор московский князь Голицын. — Значит, нужно подумать о другом. Я бы, Ваше Величество, прямо сейчас отдал бы приказ подчинить все гарнизонные команды Новгородской губернии тому штабс-капитану. Гонцов бы сегодня и отправили с приказом. И чтобы по получении приказа все двигались к городу Тихвину с обозами да с оружием. На какое-то время город бы удержали. А там, глядишь, и регулярные войска подтянуть можно.

— А сколько там городов-то осталось? — поморщился император. — Устюжна да Белозерск. Ну, какие-то ещё. Остальные-то все — в руках бунтовщиков. А команды уездных гарнизонов — двадцать-тридцать инвалидов с фитильными фузеями?

— Тут двадцать, там — тридцать, — покачал головой губернатор, — а там глядь — уже и полк!

— А ведь господин губернатор прав! — встрепенулся вдруг Киселёв. — Если отправить приказы не только в новгородские города, но и в Вологду и в Архангельск, то через месяц в Тихвине будет стоять целый полк. А с полком да с артиллерией-то можно и город удержать.

— Что ж, господа, — подвёл итог император. — Чтобы время зря не терять, засаживайте-ка, Дмитрий Владимирович, за работу всю свою канцелярию. Пусть депеши пишут. А теперь вот что, господа: а как же с артиллерией быть?

— С артиллерией, Ваше Величество, сложностей я не вижу, — сказал Киселёв. — Поступили пушки с уральских заводов. Порох, ядра — всё есть. Проблема в артиллеристах. Нехватка командиров расчётов и батарей. Даже с рядовыми фейерверкерами — и то беда. Артиллеристы — не пехота. Их учить и учить нужно.

— Юнкер сказал, что в Тихвине — десятка два сапёров с унтер-офицерами, — нашёлся император. — Вот их за орудия и поставят. Ну, пару-тройку артиллерийских офицеров мы им отправим, чтобы пристрелку научили делать. А точность попадания при обороне — так она не особо и нужна. Что там у нас ещё?

— А ещё, — вдруг улыбнулся Редигер, — ежели в Тихвине будет стоять полк, да с артиллерией, то потребуется и командир полка. А то и целой дивизии! Потребуется толковый командир. Есть там подполковник Белозерского полка Беляев, но...

— Но к званию полковника лучше представить штабс-капитана, — весело заключил Михаил Павлович. — К полковнику, господин военный министр, вы и сами имеете право представить. Или уж хотите его сразу в генералы? Не рановато ли — из штабс-капитанов да в полковники-генералы? Это не юнкера в поручики произвести.

— Ну, как угодно Вашему Величеству, — наклонил Редигер умную голову в почтительном поклоне. — Но все генералы были когда-то штабс-капитанами... Можно же Клеопина и в полковники произвести, гвардейские. Только — в гвардии полковника опять-таки только вы сможете произвести! А полковник лейб-гвардии егерского полка, коим станет Клеопин, — это ведь ещё и щелчок по мятежникам, которые сейчас свои звания раздают!

— А вы ведь правы, — хмыкнул государь. — Полковник лейб-гвардии... Так мы и Клеопина возвысим, и, возможно, сумеем перетянуть к себе тех, кто будет колебаться...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ДНЕВНИК ЭЛЕН ЩЕРБАТОВОЙ

Имение Щербатовых под С.-Петербургом, село Борисоглебские Череповецкого уезда

15 декабря 1825 года

Вчера должно было состояться обручение. Ждали гостей, но почти никто не явился. Не было не то что бала, а даже dansant. Те, кто пришёл, говорили, что на Сенатской площади что-то произошло. Там стояли солдаты с пушками и слышались выстрелы. Я думала, что именно так и приносят присягу и что Николенька, когда всё закончится, приедет к нам. В конце концов помолвка — это не венчание и её можно провести совсем без гостей, а только с родственниками. Но вместо этого папеньке принесли какую-то странную записку, где Коленька просит нас немедленно уехать из Петербурга! Я спросила папеньку — что случилось? Но он только наорал на меня! Я заплакала, а он, чего раньше за ним не водилось, только отмахнулся! От неожиданности я перестала плакать.

Вечером смотрела на платье, в котором должна была пойти на обручение. Оно такое красивое! Но подвенечное платье, которое маменька заказывала у Bopertui, ещё лучше!

16 декабря 1825 года

С утра папенька отправил своего камердинера за новостями, но тот не вернулся ни к обеду, ни после. К вечеру приехали двое бывших папенькиных сослуживцев по лейб-гренадерскому московскому полку. Один из них — подполковник Сёмин, который до сих пор ещё служит. Он был прапорщиком в те времена, когда папенька уже стал подполковником. Второго я толком не знаю. Гости просидели взаперти весь вечер, о чём-то разговаривали. Дворня и маменька ничего не знают. Маменька даже караулила у двери, пытаясь хоть что-нибудь расслышать. Сказала, что слышала слова «мятеж», «изменники», «Великий князь скрылся». К чему бы всё это?

От Коленьки по-прежнему никаких вестей. Может быть, он решил расторгнуть помолвку? Но тогда почему сам мне обо всём не сказал? Я спросила об этом у маменьки, но та ответила, чтобы я не забивала себе голову глупостями. Хороша же глупость!

17 декабря 1825 года

Сегодня папенька весь день не выходил из кабинета. Я уж было думала, что у него, как это бывало раньше, после встречи с сослуживцами болит голова, но слуги не носили ему капустный рассол. К вечеру пришёл очень пьяный и испуганный камердинер. Сказал, что в Петербурге на улицах лежит много мёртвых людей, а в кабаках водку раздают бесплатно. Более нам он ничего не сказал и прошёл к папеньке. Было слышно, как папенька кричит на него. А потом слуга собрал вещи и ушёл. Я вспомнила, что он не наш крепостной, а нанятый папенькой для пущего форсу! Горничная Акулина сказала, что камердинер прихватил столовое серебро, что стояло на шкапчике. В суматохе наш дворецкий этого не заметил. Ещё она сказала, что на площади перед Зимним дворцом убили нового царя, а брат Его Императорского Величества — Великий Князь Михаил бежал. Теперь власть будет у правительства, во главе которого стоит князь Трубецкой. Я встречалась с князем Сергеем Петровичем на балу у графини Епанчиной. Он тогда мило пошутил, что юные девушки на первом балу очень похожи на свежие цветы, которые только что принесли из оранжереи. Я смутилась, а князь сказал, что, дескать, мне очень идёт румянец. Его жена, очень милая особа, княгиня Екатерина Ивановна, сказала, что настоящий бал — он всегда первый! А ещё княгиня сказала, посмотрев на Николеньку: «Mais il n'est pas mal, vraiment!» Как будто я сама не знаю, что мы — прекрасная пара... Я даже немножко приревновала, а потом подумала, какая глупость! Ведь княгиня Екатерина Ивановна уже немолода. Ей уже целых двадцать пять лет! Мне до этого возраста ещё целая вечность — восемь лет!

Папенька говорил, что князь Трубецкой очень переживает, что в Генеральном штабе, где он служит, почти невозможно стать генералом. А в армейскую или гвардейскую часть офицеров Генерального штаба не переводят. Но не всё ли равно? Мне бы, конечно, хотелось, чтобы Николенька стал генералом, но разве я буду меньше его любить, если он останется штабс-капитаном?

18 декабря 1825 года

Папенька вышел к нам очень нетрезвым и заявил, что он более не хочет считать себя «московцем». Когда я спросила — почему, то он ответил, что «московцы» опять предали своего царя! Господи, что же случилось? Как хорошо, что Николенька не служит в лейб-гренадерском Московском полку. Надеюсь, что лейб-егеря ни в чём таком не замешаны. Я предложила папеньке послать письмо к Карлу Ивановичу Бис грому, бывшему Коленькиному командиру, чтобы он нам сообщил — что же такое случилось? Всё-таки генерал — не совсем чужой нам человек, так как должен был стать посаженным отцом на свадьбе! Папенька при упоминании имени Бистрома сказал, что это предатель! Сказал ещё, что лейб-егеря первыми перешли на сторону изменников и что их место — на виселице! Что он больше не желает даже слышать в своём доме фамилию Клеопин!

(Далее несколько страниц вырвано, а некоторые записи вымараны).

28 декабря 1825 года

Уже давно ничего не записывала в дневнике. Помнится, что-то писала и заливала слезами. Чернила размокли так, что невозможно прочесть. У меня было такое чувство, что из меня что-то вынули изнутри... Не знаю — то ли кости, то ли часть души. Но маменька пришла ко мне вечером и сказала, чтобы я перестала плакать. Что ничего ещё точно не известно, а папенька... Ну, когда-нибудь да всё выяснится. Вот, решила снова сесть за дневник. Теперь буду писать по-русски. Как сказала бы мадам Гаррах... Впрочем, какое мне дело до того, что сказала бы эта старая карга (ладно, пусть будет: blue stockinds — синий чулок!), которая заявила, что «Все русские — дикари, скоты и варвары»! Мы были in sho... шокированы (не смогла подобрать русского слова!), когда она так сказала! Наверное, это всё равно что укусить руку, что тебя кормит! Папенька правильно сделал, что указал ей на дверь. Горничная сказала, что «гороховая леди» решила возвратиться в свою Британскую империю, где уже давно нет ни революций, ни «пьяного быдла».

Интересно, кому понадобится в Британской империи русская подданная? Папенька после выходки леди Гаррах заявил, что в доме теперь желает слышать только русскую речь! Теперь моему Dear Nic... Коленьке не нужно будет учить аглицкий язык и бегать к своим друзьям из Министерства иностранных дел. Он, глупый, считал, что мы об этом никогда не узнаем! Что же с ним теперь?

В двадцатых числах мы уехали из Петербурга. Снарядили три возка. В одном из них — мы, в другом — слуги, а в третьем — необходимые вещи. Папенька разрешил взять только самое-самое нужное. Мне пришлось оставить даже столик с рукоделием. Хотя, наверное, для пялец-то в возке бы место нашлось. Но собирались в такой спешке, что почти ничего не взяли. Я даже заплакала, когда пришлось бросить сундуки с приданым, особенно тот, где хранилось подвенечное платье. Но платье я всё-таки взяла Папенька сказал, что это глупо! Что нужно было набрать практичных и повседневных нарядов, а не хвататься за цацки! Маменька выговаривала папеньке за это, но тот ничего не слушал. Сказал, что тряпки не стоят загубленных жизней. А когда маменька принялась причитать, то папенька напомнил ей лето осьмсот двенадцатого года. Папенька тогда служил в ополчении, потому что уже был в отставке. Мне было четыре года, и я совсем ничего не помню. Говорят, что я очень спокойно восприняла переезд в Вологду, где жили дальние родственники.

Папенька взял с собой только старую форму ополченца и ордена. Сам оделся так, как одевался на охоту. Зато везде рассовал ружья и бочонки с порохом. Неужели в такое время он собирается охотиться! Или же боится разбойников?

Прочитала то, что написано, и хотела уже опять всё зачеркнуть! Но решила, что лучше оставлю.

Обидно, что Рождество мы встретили в пути. Мы с маменькой поплакали немного на пару. Приехали в Борисоглебское в сумерках. Долго искали дом, где можно было бы заночевать. Маменька говорила, что рядом, в нескольких верстах, усадьба матушки Николя, местной помещицы Аглаи Ивановны Клеопиной, и что можно было бы заночевать у ней. Чай, будущие родственники! Но папенька только зыркнул и сказал, что с изменниками Государю Императору он родниться не намерен!

В первый день пришлось заночевать в каком-то крестьянском доме. Ужас! Какой там жуткий запах! Пахнет потом, чем-то вонючим и ещё тем самым, чем наш садовник удобряет клумбы! Там маленькие дети спят вместе с телятами. Один из телят сделал большую лужу прямо на полу! А когда затопили печь, чтобы мы согрелись, дым почему-то не пошёл в трубу. Я посмотрела — а трубы там совсем нет! Боже, как же они живут? Всю ночь не сомкнула глаз. Ещё по мне всю ночь ползали какие-то маленькие жучки, от которых всё тело чесалось. Какой ужас!

29 декабря 1825 года

Папенька откупил половину села Борисоглебского у Одоевских, чтобы отдать его мне в приданое. Тогда бы мы с Коленькой стали владельцами целого села, а не его половинки! Теперь же он не хочет и слышать ни о Николеньке, ни о замужестве. Говорит, что впустую выбросил немалые деньги. Вчера я опять долго плакала, когда узнала, что папенька отправил Коленькиной матушке письмо, где объявил о разрыве нашей помолвки. Маменька сказала мне по секрету, что он ещё в Петербурге отправил такое же письмо самому Коленьке. И что папенька ждал до последнего дня, думая, что Коленька приедет и объяснит свои поступки. Но так и не дождался.

Сегодня перебрались в барский дом. Правда, домом его можно назвать только из-за стен. Крыша прохудилась и печи не топлены. На полу вместо ковров набросана солома. Ещё хорошо, что нашлась кое-какая посуда и постели. Матрасы и подушки влажные и заплесневелые. Маменька заставила девок вытрясти весь старый пух, всё выстирать и высушить, а потом набить соломой. Забавно — если бы неделю назад мне сказали, что буду спать на соломенном матрасе, то не поверила бы. Сейчас, после ночёвок на лавке, думаю, что и солома — это очень шикарно! Постельного белья у нас только на две смены. Папенька сказал, что бывший управляющий Одоевских, который теперь перешёл к нам, оказался честным человеком — украл гораздо меньше, чем мог бы. Например, почти все стёкла остались в целости. Маменька советовала взять нового управляющего, а папенька повторил слова своего кумира — Александра Васильевича Суворова: «Старый-то управляющий уже наворовался, а нового взять, так он пуще старого воровать начнёт!» Ещё папенька сказал, что Одоевские очень долго не бывали в своём имении, поэтому странно, что барский дом вообще оказался цел!

Нам ещё четыре дня пришлось жить в крестьянской избе, пока слуги и местные мужики латали крышу, замазывали печку. Я за это время успела подружиться с телёнком. Он такой забавный! А носик у него мокрый и холодный. И язык такой шершавый-шершавый. Просто прелесть. Как жаль, что такой телёнок станет большим и страшным быком! И ещё — я так и не могу привыкнуть к этому запаху...

1 января 1826 года

Новый, осьмсот двадцать шестой год, мы встретили в новом (вот уж!) доме. Но, по крайней мере, это наш собственный дом, а не крестьянская лачуга. Теперь у меня есть своя комната, и не нужно дышать тем, что... выделяют из себя животные. Хотя они такие красивые! Но запах! Мне кажется, что и одежда, и волосы так пропахли запахом крестьянского жилья, что уж никогда не выветрится. Как же они могут жить в таких условиях! Почему не построят себе просторные дома? Увидел бы меня сейчас Коленька — наверное, в ужасе бы убежал от одного только запаха! Не помогают даже духи. Гостей у нас нонеча не было. О бале и думать смешно! Можно было бы пригласить Аглаю Ивановну, но папенька только засопел, когда услышал об этом. Стол был накрыт самыми простыми кушаниями. Но зато были очень вкусные пироги, которые напекла наша горничная Акулина. Мне особенно понравились с грибами. Я попросила, чтобы летом меня сводили на болото, туда, где растут эти грибы! Папенька посмеялся, сказав, что за грибами ходить далеко, а хлюпать по болотам — не женское дело. Сам папенька был недоволен, что не захватил с собой погребец с винами, потому пришлось обойтись местной наливкой, которую мастерски варит жена управляющего. Ещё папенька рассказал, что в Германии есть обычай в новогоднюю ночь наряжать лентами и цветными игрушками ёлочки. Интересно, почему у нас нет такого обычая? Вот бы его ввести. Ёлочку можно взять совсем маленькую и украсить её цветными шариками, орехами и ещё чем-нибудь! Представляю, как мы вместе с Коленькой украшали бы ёлку!

Как-то сейчас встречает Новый год Николенька? Наверное, по обычаю офицеров. Говорят, они собираются где-нибудь в казарме, а потом едут к цыганам... Нет, мой Коленька не такой! Всё равно, хоть папенька и разорвал помолвку, я считаю себя его невестой. Мало ли что могло случиться. Тем более что и сам папенька был офицером в те годы, когда убили императора Павла. В чём же он виноват, что его солдаты пропустили в покои императора убийц? Может быть, и Коленька совсем даже не знал, что его солдаты примут участие в цареубийстве. Или, может, он сейчас лежит где-нибудь больной?

6 генваря 1826 года

В селе празднуют Святки! В Борисоглебском, как и в нашем петербургском имении, бродят ряженые. К нам уже тоже приходили. Горничная вынесла им все пироги, которые напекла. Мне кажется, что наша Акулина нарошно пекла с запасом, что б было чем потчевать гостей. Петь эти ряженые не умеют, но всё одно было очень забавно смотреть, как дородная the girl (девица? девка?) нарядилась парнем, а худощавый the boy (мальчик или парень?) напялил женский наряд. А ещё во время Святок крестьянские girls ходят гадать.

Акулина мне давеча рассказывала об одном неприличном гадании. Будто бы ночью молодые крестьянки ходят в сарай для обмолота (обмолачивания?) зерна, называющийся овином. Там стоит большая печка, навроде нашей русской, только ещё больше. Нужно поднять подол и сунуть туда то, что под юбкой! Оказывается, крестьянки не носят панталон! Фи. И если до того места, что скрыто под юбкой, дотронется голая рука, то пейзанка выйдет замуж за бедного. А ежели мохнатая, то за богатого! Мадам Гороховая сказала бы на это — варварский обычай! Ну и что, что варварский? Вот если бы мне сказали, что смогу узнать что-нибудь о Коленьке, ежели засуну в эту печку... ту часть, что под юбкой, то побежала бы! Вот только неужели бы пришлось снимать панталоны? Акулина говорит, что в печке сидит овинушка. Это такое же сказочное существо, как и домовой. Крестьяне в него верят. Ah, que c'est amusent! Да, предрассудки!

8 генваря 1826 года

Акулина сегодня смеялась с самого утра. Я стала к ней приставать, а она только отнекивалась, говоря, что барышне не гоже такое слышать. Но потом всё-таки рассказала. Вчера парни узнали о гадании и залегли в сарае. А один — самый бойкий, сын приказчика, — забрался в печку. Когда пейзанки стали засовывать туда свои «филейные» части, он изображал овинушку. Тех, кто поприглядней, шлёпал по... э-э... (там нехорошее слово!) шапкой, а тех, кто повреднее да (!) — голой рукой. Одну, самую-самую вредную, даже ткнул соломиной... Но вот надо же было случиться, что на самой последней, которую охальник потрогал голой (!) рукой, случился конфуз. Рукав за что-то зацепился, и парень сжал руку на... Девица от неожиданности взбрыкнулась. Но тоже, как на грех, за что-то зацепилась. Девки стали кричать и побежали в деревню. Глядя на девок, испугались и парни. Все побежали домой, к родителям, и в один голос закричали отцу: «Дядька Ваня, вашу Таньку овинник ухватил и не пущает!» Хи-хи! Акулина ещё сказала, что они кричали — за что, дескать, овинник её ухватил! Отец девицы схватил оглоблю и вместе с двумя сыновьями побежали отбивать несчастную... Теперь, говорят, скоро будет свадьба. Приказчик — отец парня, не очень-то хочет свадьбы, но деваться, говорят, ему некуда. Его сын-де, «опозорил» девицу! Интересно, если папенька по-прежнему будет против свадьбы, то пускай тогда Коленька меня тоже как-нибудь опозорит, чтобы свадьбы было не избежать. Хотя — нет. Папенька не вынесет позора. Может, как-нибудь удастся уговорить? Но почему же нет никаких вестей?

25 генваря 1826 года

Сегодня папенька уехал в Череповец, чтобы познакомиться с предводителем уездного дворянского собрания и тутошним городничим. Теперь, коль скоро мы стали землевладельцами Новгородской губернии, то нужно записаться в книгу местного дворянства. Нужно бы ехать в Новгород, к губернатору или к предводителю губернского дворянского собрания, но в Новгороде, говорят, теперь мятежники. Слухи ходят самые разные. Говорят, что править теперь никто не будет. А ежели никто не будет править, то что же тогда и будет? Как же крестьяне могут быть без дворян, а дворяне — без императора?

Папенька обещался, что приедет тотчас же, как только уладит все необходимые формальности. Но всё равно поездка затянется на несколько дней. От Борисоглебского до Череповца вёрст сорок. Нам с маменькой страшно вдвоём. И хотя у нас в передней ночует бывший папенькин отставной денщик — старик Филимон с пистолетом, — но всё равно страшно! Сама маменька тоже взяла пистолет, сказав, что когда-то её учили стрелять! Говорят, что крестьяне нескольких деревень уже стали делить землю своих хозяев. А чего они её делят? Ещё только январь месяц!

27 генкаря 1826 года

Сегодня мы с маменькой стояли заутреню. В Борисоглебском такая необычная церковь — Успенская Пресвятой Богородицы. Она деревянная и построена ещё в старые времена — не то во времена царя Алексея Михайловича, пето чуть позже. Говорят, что патриарх Никон запретил строить шатровые, то есть круглые храмы, а велел строить только квадратные. Так, местные крестьяне, чтобы обмануть власть, построили квадрат, а сверху на него поставили-таки шатёр. Забавно. Крестьяне обманули самого патриарха!

После заутрени я упросила маменьку, чтобы она разрешила мне сходить погулять. Она отпустила меня нанедолго. Зато теперь я знаю, что деревня Панфилка, где живёт маменька Николеньки, совсем рядом, всего в двух верстах!

Генваря 1826 года

Мне сегодня было так стыдно, потому что я совершила плохой поступок. Я обманула маменьку! Сказала, что пойду гулять, а сама пошла в деревню Панфилка. Ещё хорошо, что дорога утоптана.

Дом матушки Николеньки почти такой же, как наш. Только он не бревенчатый, а обшит свежими досками и покрашен и вокруг него ещё много сараев. Я подошла к самому дому, но войти внутрь не решилась... Что могут подумать о девице, которая сама приходит в дом жениха?!

Когда я пришла домой, то маменька расплакалась и сказала, что меня видели по дороге в деревню. Я тоже заплакала и сказала, что хотела проведать маменьку своего жениха, только испугалась! Маменька заплакала ещё больше и сказала, что я упрямица и что папенька будет очень рассержен, когда приедет. А папенька должен приехать завтра к вечеру.

Вечером, когда я уже зажгла свечку, чтобы записать всё в дневник, ко мне пришла маменька. Она сказала, что уже посылала Акулину в дом Клеопиных, чтобы та пораспрашивала слуг. Узнала, что Аглая Ивановна постоянно плачет, так как известий о сыне никаких уже целый месяц. Слуги говорят, что раньше, пока Николенька служил на Кавказе, то матушка его была спокойнее, потому что знала, что вести с Кавказа идут долго. А после того как сына перевели в столицу, он писал ей каждые две недели.

1 февраля 1826 года

Сегодня утром приехал папенька. Сказал, что с вечера велел кучеру выезжать, так как очень извёлся о нас. Папенька сказал, что у него есть новости, но обо всём расскажет потом, а пока велел мне одеваться и садиться в санки. Я была очень удивлена, когда санки направились в Панфилку.

Я опускаю ненужные подробности, но когда мы приехали, то папенька встал перед Аглаей Ивановной на колени и попросил у неё прощения. Я была ошарашена. Оказалось, что письмо, которое папенька отправил в казармы лейб-гвардии егерского полка, где он сообщал Николеньке о разрыве помолвки, вернулось нераспечатанным и вложенным в пакет, отправленный на имя Череповецкого городничего г-на Комаровского. В пакете была записка о том, что «государственный преступник Николай Александров сын Клеопин содержится ныне в Петропавловской крепости за дерзкие высказывания в адрес военного министра и генерал-губернатора Санкт-Петербурга генерал-фельдмаршала Бистрома во время революции».

Мы с Аглаей Ивановной долго плакали. Пускай Николенька и государственный преступник, и содержится в крепости, но главное, что он жив! Папенька, кажется, тоже заплакал и сказал, что его будущий зять, если только Аглая Ивановна не передумает, — настоящий офицер и верный слуга Царю и Отечеству! И если бы не возраст, то он бы сейчас поехал в Петербург воевать с самозванцами!

Мне очень понравилась Коленькина матушка. Она попросила папеньку, чтобы он разрешил мне приезжать к ней почаще, а тот ответил, что согласен отпускать хоть каждый день.

Мы вернулись домой только к вечеру. Маменька очень сердилась, что её не взяли с собой. Сказала, что будет теперь ходить к будущей свояшнице каждый день.

Чуть не забыла. Папенька сказал, что городничему пришёл манифест от Временного правительства, в котором требовалось признать власть этого правительства и присягнуть ему на верность. Уездное дворянское собрание, в котором папенька тоже принял участие, решило, что пока жив хотя бы один цесаревич из дома Романовых, то никому другому присягу не давать. Ещё в Череповце известно, что Великий князь Михаил Павлович сейчас в Москве и вокруг него собираются все верные престолу дворяне. Предводитель дворянства г-н Кудрявый предложил отправить в Москву делегата, чтобы сообщить об этом лично Его Высочеству.

Mon cher Nicolas. Где же ты?

23 февраля 1826 года

Уже давно ничего не писала. Но и писать-то нечего. В деревне неимоверно скушно. Пейзане чем-то занимаются. Как-то заходила в ту хижину, посмотреть — как там телёнок. Телёнок на месте, а хозяйка ткёт холст. Оказывается — это не так просто! Ещё интересно — оказывается, в Борисоглебском делают настоящие лодки! И хотя река Нелаза не такая большая, но по ней можно плыть до самой Волги. И лодки (их тут называют барками) делают для купцов. Я-то раньше думала, что крестьяне только и делают, что пашут да жнут! И никогда не задумывалась — а что им делать зимой? Играть в снежки да лепить снежных баб, как пишут в книжках? Пейзанам, наверное, веселее, чем нам. Хотя всё-таки не пойму, как они могут жить в такой духоте и тесноте?

Всё думаю и думаю! Нам-то хотя и скушно, но зато мы в тепле и в сытости, а как-то там Николенька? Папенька говорит, что к лету нужно перебираться в Череповец. Мне этого не хочется, потому что вдруг да Николеньку скоро выпустят из крепости и он пойдёт к своей маменьке? А если мы уедем, то где он будет меня искать? Папенька смеётся и говорит, что язык и до Киева доведёт.

20 марта 1826 года

На днях папеньке опять пришлось ездить в Череповец, чтобы принести присягу Его Императорскому Величеству Михаилу Павловичу. Папенька говорит, что «рыжий Мишка» не способен управлять государством! Он наслышан о безобразиях, которые учиняло Е.И.В., будучи Великим князем. Но присягать надо, потому что лучше плохой царь, чем никакой. В наших местах становится опасно. Говорят, что на дорогах объявились банды разбойников из местных крестьян и дезертиров. И это, как говорит папенька, не какая-то водевильная «La bange joyeuse», а настоящая шайка грабителей и убийц! Папенька говорит, что череповецкий предводитель дворянства г-н Кудрявый во время войны 1812 года изловил несколько разбойничьих шаек, что повадились грабить тех, кто уезжал из Санкт-Петербурга из опасения его захвата Наполеоном. Папенька ещё сказал, что мы очень вовремя уехали, потому что вдвоём с Филимоном они сумели бы отбиться только от трёх-четырёх бандитов. А ежели бы их было больше? Думаю, что ежели бы с нами был Коленька, то никакие бандиты были бы не страшны!

13 апреля 1826 года

Сегодня папенька твёрдо решил уехать в Череповец. Там он уже сговорился о покупке небольшого домика. Сказал, что очень неспокоен за нас с маменькой. Акулина недавно разговаривала с крестьянками. Те наговорили всяких ужастей! Будто бы недалеко от дороги, где-то там верстах в пятидесяти от нас, наткнулись на целый овраге мёртвыми телами! Многих уже и не опознать... Папенька об этом ничего не говорит, чтобы не расстраивать нас, но сейчас вокруг столько ужасного, что всё равно кто-нибудь да расскажет. Через наше имение проезжали на подводах человек двадцать солдат с капитан-исправником, но вернулись очень быстро. Папенька сказал, что реки сейчас разлились и искать разбойников нужно тогда, когда будет посуше. Они, наверное, сидят по каким-нибудь норам в лесу. Ещё папенька сказал, что в Череповце собираются создать отряд ополчения и он как отставной подполковник придётся очень кстати. Возглавит ополчение сам полковник Десятое, герой войны 1812 года!

Мыс маменькой разговаривали об отъезде с Аглаей Ивановной, но та заявила, что никуда из своей Панфилки не уедет! Зато она сказала, что в Череповце у неё есть собственный дом, в котором сейчас никто не живёт. Она хотела бы впустить нас в этот дом, чтобы будущие родственники не тратили попусту деньги. Папенька говорит, что это неудобно, но мы с маменькой знаем, что денег у нас почти не осталось. Оброчные деньги должны были поступить нам ещё в генваре, но их никто не прислал. То зерно, которое нужно было продать, так и осталось в петербургском имении. По слухам, имение сгорело сразу же после нашего отъезда. Имения, мне, конечно же, очень жаль. Даже не самого имения, а своей комнаты, рукоделия. Старенького фортепиано, на котором меня учили играть... Но если подумать о тех телах, которые нашли в овраге, то всё кажется ерундой!

Сегодня исполнилось ровно полгода, как мы в последний раз виделись с Николенькой. Как же я сумела прожить столько времени? А самое плохое, что я не знаю — что же будет дальше! Маменька говорит, что пока папенька воевал, она тоже его ждала. Бывало, как-то раз не видела мужа целых два года! Смогла бы я прождать целых два года? Конечно же, да! Но когда маменька ждала с войны своего мужа, моего папеньку, то она знала, что он придёт тогда, когда закончится кампания! А я? Ни невеста, ни жена! Кто же я? Несостоявшаяся невеста «государственного преступника»?

Ужас. Пора заканчивать запись, потому что в голову лезут разные глупости.

11 мая 1826 года

Мы переехали-таки в Череповец. Поселились в домике неподалёку от городского собора. Папенька отказался вселиться в дом, что предлагала Аглая Ивановна, сказав-де, что это будет неприлично! Но я слышала его разговор с маменькой о том, что так бы было дешевле, потому что денег совсем мало. Папенька хочет заложить имение. Только вот беда — заложить его негде, потому что Дворянского земельного банка в Череповце нет. И вообще, тут много чего нет, к чему мы привыкли в Петербурге. Хотя после Борисоглебского здесь гораздо лучше и веселее. Жалко, что Аглая Ивановна не захотела ехать с нами. Как-то она там? Вообще в Череповце всё странно устроено: Воскресенский собор имеет два храма — Воскресенский и Троицкий. Сам городок напоминает большое село. Нам рассказали, что он возник по указу императрицы Екатерины на месте нескольких сел. А ещё раньше здесь был монастырь, который несколько раз жгли поляки во время Смутного времени. Смутное время — это когда было? Может быть, когда восстал Стенька Разин?

Тут есть проспект и несколько улочек. Я насчитала только шесть каменных домов, а все остальные — деревянные. Никогда не видела таких маленьких городков. И название очень смешное — Череповец. Когда мы ехали, то возчик сказал, что так город назвала императрица Екатерина. Она, мол, проезжала мимо, а потом вышла из кареты и запнулась о череп овцы. Императрица заявила, что быть тут «черепу» «овцы» — «Череповцу». Папенька засмеялся и сказал, что это ерунда и что императрица никогда не бывала в здешних местах.

Городок действительно маленький и забавный. Живёт не более пятисот человек, которые по большей части мещане и купцы. Правда, местный предводитель дворянства г-н Кудрявый даёт иногда балы, куда съезжаются все дворяне уезда. Среди дворянства числится немало громких фамилий: Одоевские, князья Щербатовы (наши дальние родственники), Голицыны и другие, которых в самом городке никто никогда не видел. В нескольких верстах — деревня Гоша, которая принадлежала Аркадию Александровичу Суворову, сыну Светлейшего князя. Папенька сказал, что Суворов-младший хоть и дослужился до генеральского чина, полководческими талантами не блистал. Однако как человек был очень неплохой. Погиб совсем ещё молодым человеком — в походе, спасая тонувшего кучера.

Недавно к нам с визитом прибыл предводитель дворянского собрания Григорий Андреевич Кудрявый. Он очень милый старичок. Разговаривали об усадьбе Гоша, так он рассказал забавную историю. Местный помещик и отставной поручик Сергей Николаевич Веселов от скуки решил создать себе роту потешных солдат из собственных крепостных! Пошили русские и французские мундиры и решили сходить в усадьбу Гоша, чтобы чествовать землю, принадлежавшую самому Суворову.

Впереди шли те, кто был во французской форме, а за ними — русские. Сергей Николаевич замыкал шествие. Когда «потешные» вступили в село, из-за амбаров выскочили мужики с дрекольем и стали лупить воинство... Оказалось, что среди жителей села оказалось несколько мужиков, бывших ополченцев войны 1812 года. И, заслышав «вражеское» пение, решили принять бой с супостатом! Когда Григорий Андреевич рассказывал, то папенька громко смеялся. А я почему-то подумала, что нужно было лупить не солдат — крепостных г-на Веселова, — а его самого!

13 мая 1826 года

Сегодня вечером к нам приходил настоятель собора отец Алексей. Разговаривал с папенькой о покойном императоре Александре. Года два назад, когда его Императорское Величество объезжал империю, то заглянул и в Череповец. Батюшка служил Божественную литургию в Троицком храме, что рядом с Воскресенским собором. Оба храма остались от времён Череповецкого Воскресенского монастыря, который стоял на месте нынешнего города. В этих местах вообще было много монастырей. Отец Алексей рассказал, что верстах в тридцати от города есть Выксинский монастырь, куда Борис Годунов отправил когда-то последнюю жену Ивана Грозного — царицу Марию Фёдоровну Нагую, матушку убиенного царевича сщм Дмитрия.

Отец Алексей очень умный человек, что было даже непривычно. Думала, что сельские батюшки умеют только молиться. Хотя отец Алексей — не совсем сельский, а городской.

Но этот Череповец всё же трудно назвать городом.

Папенька сказал, что Смутного времени на Руси бы не было, ежели бы не убили законного царевича. Так вот и сейчас: не было б восстания, если бы не убили Его Величество Николая Павловича. Или его убили во время восстания? Да это и неважно, потому что Помазанника Божиего убили, и отсюда пошла сегодняшняя смута. Ежели бы её не было, то я бы сейчас была госпожа Клеопина!

15 мая 1826 года

Сегодня в гостях у папеньки был череповецкий городничий, господин Комаровский Пётр Иванович, дальний родственник графов Комаровских. Он сказал, что в канцелярию капитан-исправника пришёл Манифест за подписью Государя Императора Михаила. Его Величество изволил освободить крестьян от помещиков! Манифест был подписан ещё в марте, но в Череповецкий уезд пришёл только теперь. Говорит, что какие-то умники из канцелярии, по старой памяти, отправили его в Новгород, занятый мятежниками! Но самое презабавное, что из Новгорода он прибыл в Череповец! В сущности, пока г-н Комаровский даже и не знает — в чьём ведении он должен находиться? То ли напрямую в Министерстве внутренних дел, то ли в Императорской канцелярии. Он бы вообще предложил присоединить пока Череповец и его уезд к Вологодской губернии, благо что до Вологды всего-то сто вёрст. Распоряжения губернатора будут приходить гораздо быстрее, а не блуждать по две-три недели, как раньше.

После ухода г-на Комаровского папенька и маменька долго разговаривали о том, как же теперь жить? В копии Манифеста, что оставил для нас городничий, сказано, что каждый крестьянин мужеского полу должен получить десять десятин земли безо всякого выкупа. Папенька считает, что это очень много. Если его имение в Борисоглебском насчитывает триста десятин, а крепостных крестьян — шестьдесят душ мужского полу, то нужно отдать им пятую часть!

Папенька долго ругался, говоря, что его Е.И.В. пошёл на поводу у разных «вольтерьянцев» вроде генерала Киселёва, бывшего теперь Первым министром, и министра финансов Канкрина.

Сегодня папенька заговорил со мною о том, что неплохо бы устроить мою дальнейшую судьбу. Что 6н этим хотел сказать? Неужели он думает, что я смогу просто посмотреть на кого-то, пока я люблю моего Николеньку? Но когда я прямо спросила об этом, он ушёл от ответа. Опять плакала всю ночь.

23 мая 1826 года

Не зная, чем себя занять от скуки, я стала записывать разные истории. Хотела завести особый журнал, но купить его нигде не могла. В лавке местного купца Волкова продавались лишь амбарные книги да писчая бумага. Купец сказал, что осенью тут будет ярмарка, приедут купцы из Ярославля, Рыбинска и других городов. Хотя в этом году ярмарки может и не быть, потому что купцы опасаются разбойников. Раньше нужно было опасаться мартышек. Я не поняла — откуда тут мартышки? Папенька и маменька тоже не знают. Зато вечером, когда к нам зашёл отец Алексей, он рассказал, что мартышками называют бандитов, промышляющих на реке. Они дожидаются темноты, а потом пристают к каким-нибудь баркам (большим лодкам) и стаскивают крюками товары к себе в лодку очень ловко, как обезьяны. Поэтому-то их и зовут «мартышками».

Я сказала, что хотела бы записывать истории. Папенька засмеялся, сказав, что хотя и бывали «кавалерист-девицы», но девицы-летописца ещё не было. Отец же Алексей сказал, что его покойный батюшка — бывший благочинный Воскресенского собора Лука Петров — записывал такие истории. Его записи об истории Воскресенского монастыря были даже напечатаны в «Истории Русской Иерархии», которую издаёт Преосвященнейший епископ Амвросий, уроженец здешних мест.

Эх, как жалко! Было бы чем скоротать время, пока нет вестей от Коленьки!

1 июня 1826 года

У меня осталось только одно приличное платье. А всего их было четыре, включая подвенечное. Маменька велела Акулине засыпать его табаком, чтобы не ела моль. Но та ответила, что лучше всего положить туда полыни. Скоро буду ходить как оборванка, потому что денег хватает только на еду. Нам пришлось отправить часть слуг в Борисоглебское, потому что тут их нечем кормить. С нами остались только Акулина да Филимон. В Борисоглебском, говорят, крестьяне недовольны. Им дали по десять десятин на душу, а им всё мало! Если отдать им всю землю, то с чем же тогда останемся мы?

Помнится, мадам Гаррах, по просьбе папеньки, перевела стихотворение Роберта Бёрнса, которого почитал любимый папенькой сэр Вальтер Скотт. Там есть и такое:

Кто честной бедности своей

Стыдится и всё прочее, —

Тот самый жалкий из людей,

Трусливый раб и прочее.

При всём при том,

При всём при том

Пускай бедны мы с вами,

Богатство —

Штамп на золотом,

А золотой —

Мы сами!

Теперь вот точно мне кажется, что писал он его обо мне! А Николенька, помнится, выучил наизусть другое стихотворение, которое он украдкой читал мне:

В полях, под снегом и дождём,

Мой милый друг,

Мой бедный друг,

Тебя укрыл бы я плащом

От зимних вьюг,

От зимних вьюг.

А если мука суждена

Тебе судьбой,

Тебе судьбой,

Готов я скорбь твою до дна

Делить с тобой,

Делить с тобой.

15 июня 1826 года

Папенька ездил в Борисоглебское, навестил наш загородный дом. Вернулся довольным, рассказав, что договорился с крестьянами об аренде. Со следующей весны он сдаёт им на двадцать лет все свои земли, а они за это отдают ему десятую часть урожая. «Только вот, — сказал папенька, — одна беда! Нужно поручить управляющему следить за сбором урожая, потому что эти прохвосты будут говорить, что хлеба собрали мало!» Кроме того, он продал часть земли за наличные деньги, выручив почти что сто рублей серебром. Сказал ещё, что крестьяне норовили заплатить какими-то бумажками, которые они называли ассигнатами. Эти «деньги» напечатали в Петербурге. Но среди крестьян серебряный рубль приравнивается к десяти тысячам ассигнаций. И говорят, что приезжие петербургские и тихвинские купцы тоже норовят заплатить за товары и оставшееся от прошлого урожая зерно ассигнациями. Как жалко, что папенька не застал никого из купцов. Может быть, они слышали что-нибудь о Николеньке?

10 июля 1826 года

Сегодня Самсонов день. Если в этот день идёт дождь, то он будет идти целую неделю. Так говорила Акулина, когда мы с ней ходили за ягодами. Или, как говорят пейзане, — «по ягоды». Любопытно, а если дождя нет, то целую неделю будет стоять жаркая погода?

Маменька не хотела меня отпускать, поэтому пошли вместе с Филимоном. Мне было жалко платья, поэтому пришлось надеть на себя крестьянский сарафан. Оказывается, в лесу так много крапивы и комаров! Но Акулина сказала, что к укушенному месту нужно приложить листочек лопуха и жжение от укуса пройдёт. Зато мы набрали два больших туеска малины. Пока собирали малину, старик только и делал, что вертел головой по сторонам. Он сказал, что в малиннике могут быть медведи. Лучше бы он этого не говорил! Когда я пришла домой, то маменька, увидев меня, расплакалась. Сказала, что больше меня никуда не отпустит. Она очень переживала — а не случилось ли чего? И папенька отругал маменьку за то, что отпустила меня. Зато теперь можно наварить варенья, чтобы не тратить лишние деньги на покупку сахара!

Нужно будет научиться варить варенье, чтобы угостить им Николеньку! До нас доходят только слухи о разгроме нашей армии под Смоленском. Может быть, Николенька тоже был вместе с армией?

27 июля 1826 года

Сегодня мы были в Борисоглебском. Папенька взял-таки меня с собою. Пока он решал хозяйственные дела, я поехала к Аглае Ивановне. Она заплакала, увидев меня. Попеняла, почему я так давно к ней не приезжала. Ну, не будешь же ей говорить, что мне просто не в чем было ехать! Мои прежние — «питербурхские», как говорит Акулина, — все застираны. А новое платье мне сшили только недавно, когда папенька продал землю. Аглая Ивановна сказала, что один из её крестьян, теперь уже вольных, ездил на днях в Тихвин, чтобы узнать цены на барки. Слышал, что город был отбит у войск правительства каким-то офицером с отрядом. Фамилия офицера — Клеопин! Сам он того офицера не видел, а как его имя-отчество — никто не знает. Вроде бы, штабс-капитан, а может — и нет! Может быть, это наш Коленька? Эх, ну почему теперь крестьян нельзя пороть, как раньше? Я бы его сама выпорола!

1 августа 1826 года

Господи, какое счастье! Сегодня приехал человек от Аглаи Ивановны, который сказал, что его барыня получила письмо от сына — кавалера и штабс-капитана Клеопина. Пойду искать папеньку, чтобы он съездил со мною в Панфилку!

3 августа 1826 года

Мой Коленька жив и здоров! Он меня по-прежнему любит. Он командует отрядом, который сражается с изменниками! В письме, которое он написал, сказано, что «Очень хотел бы увидеть свою невесту, но долг офицера не позволяет всё бросить и ехать искать её». Письмо же он ранее написать не мог, потому что не с кем было его отправить.

Бедный-бедный Николенька! Ещё Аглая Ивановна плакала и говорила о том, что купец, привёзший письмо, рассказал, что у Коленьки много шрамов на лице. Что будто бы, когда он сидел в каземате, то его жестоко пытали и рубили саблей. Подумать только! Пытали беззащитного! Но что ещё можно ожидать от изменников?

Папенька опять просил прощения у Аглаи Ивановны за то, что посмел усомниться в верности Николая Александровича! Папенька, глядя на наши слёзы, сказал, что хотел бы найти того, кто пытал его зятя! Да-да, так и сказал «зятя», а не «будущего зятя»!

Я сама хотела поговорить с купцом, но папенька не разрешил. Сказал, что барышне это неприлично! Велел мне просто написать письмо, но чтобы было поменьше «телячьих нежностей»! Они мол, только помешают Николаю выполнять свой долг! Хм!

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ДЕЛА РЕВОЛЮЦИОННЫЕ И КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫЕ...

Апрель-август 1826 года. С.-Петербург — дорога на Тихвин

В апреле загорелись продовольственные склады Главного интендантства. Огонь, зачавшийся было от запрещённого костра, разведённого пьяным караулом, охватил вначале сторожевую будку, перекинулся на деревянный забор, а уже потом и на сами бараки. Соломой вспыхнули деревянные, построенные ещё во времена Елизаветы Петровны, а потом с удовольствием занялись и каменные.

Склады тушили всю ночь, но тщетно. Как на грех, брандмейстерская команда, должная, как писано в инструкции: «Осуществлять наблюдение за оными складами на предмет возгорания и принятия мер к тушению», ещё в марте была признана ненадёжной и отправлена в регулярную службу. Кажется, команду должны были заменить верными правительству солдатами гарнизонного полка, но позабыли. А когда вспомнили, то решили, что в роли пожарных могут быть и нижние чины караульной команды. Пусть, дескать, они в карауле сутки стоят да сутки дежурство несут. Ну, а что бы вы хотели? Людей-то не хватает...

Начальник складов, полковник от интендантства Козленичев, на допросе кричал в голос и плакал, что он писал об этом депешу самому Батенькову, но ему, разумеется, никто не поверил. Неужели же Гавриил Степанович мог запамятовать о таких важных вещах?

Полковника, вкупе с его помощниками, на всякий случай прилюдно расстреляли, но продовольствия от этого не прибавилось. Тем более по весне, когда нового урожая ещё ждать и ждать.

Полковые каптенармусы, привыкшие раз в месяц приезжать к складам и получать провизию согласно ведомости, были изрядно удивлены и озадачены, когда им приказали «изыскивать» провиант для солдат и офицеров самостоятельно. Что такое «изыскивать», они себе представляли с трудом. Может, стоило пошарить по трактирам да по домам обывателей? Но не рискнули. Всё-таки столица Российской республики, а не Дрезден, скажем, и не Варшава. Пришлось срочно налаживать обмен. Из частей стали пропадать запасные сёдла, упряжи. А кое-где уже не досчитывались не только запасных, но и основных... В каптёрках появилась зловредная моль, которая подчистую сжирала шерстяные гвардейские мундиры, предназначенные для обмундирования новобранцев. Моль стала поедать золотой и серебряный позумент, наловчившись, видимо, расплавлять его на сковородке.

Очень скоро солдаты стали напоминать огородные пугала, наряженные в рваные шинели и обутые в сапоги, подвязанные верёвочками и ремешками. Да что солдаты? Младшие офицеры, не имевшие денег на пошив нового обмундирования, ходили кто во что горазд! Полковые командиры теперь смотрели сквозь пальцы на появление в казармах партикулярного платья. А что делать? Пускай хоть вне строя носят, лишь бы на построениях прорехи на мундирах зияли не так отвратно! Кое-кто из батальонных командиров уже разрешал солдатам работать у купцов и мещан, чтобы прокормиться. Вот только таких счастливцев было мало. В лучшем случае солдат брали на чистку сортиров да на вывоз скопившегося за зиму мусора. Но вскоре оказалось, что питерские мастеровые, сами оставшиеся без работы, очень косо смотрели на поползновения нижних чинов и унтеров заменить их на работе. Кое-кого из солдат подкарауливали в тёмном углу, кого-то из мастеровых солдаты утопили в Фонтанке. В общем, хорошего мало.

Лейб-гренадеры, сидевшие в Петропавловской крепости, ещё имели какой-никакой запас провианта для арестантов. Однако запас-то был рассчитан на меньшее количество едоков, нежели там скопилось. А кормить вместо двухсот заключённых тысяч пять без малого — разница есть... Да и объедать заключённых казалось неприличным. Муравьёв приказал закупать крупу и муку в городе. Но, видимо, не один он был такой умный, потому что цены у лавочников взметнулись до небес. Торговцы распродавали в основном то, что закупалось ещё в прошлом году. Кой-кому, правда, удавалось получать товары у крестьян за соль. Но соляных варниц или соляных озёр в Петербурге и его окрестностях не наблюдалось, а запасы соли у торговцев тоже были небесконечны. Да и поставки — капля в море. Крупные оптовики бездействовали. Кого-то из них арестовали, кого-то уже успели ограбить. Те, кто имел деньги, сидели тише воды, ниже травы, не желая рисковать. Крестьяне, которые в былые времена заполоняли столицу дешёвыми яйцами, булками и молоком, предпочитали сидеть по домам. Даже квашеную капусту, которую раньше приходилось выкидывать из-за недостатка покупателей, можно было купить только за серебро. Бумажные деньги печатались с завидной регулярностью, но были никому не нужны. Их, правда, зачем-то скупали иностранцы, но брали чуть ли не по стоимости снега. Зимой...

Петербургские мещане, «подъевшие» все зимние припасы, растрачивали остатки сбережений. Работы почти не было. Каменное строительство прекращено. Брёвна и доски, сложенные для строительства Исаакиевского собора, растащены на дрова самими рабочими. Бараки, стоявшие на месте стройки в самом сердце Северной столицы, превратились в премерзкую клоаку. Строителям, принимавшим важное (как им казалось!) участие в революции, вовсе не улыбалось возвращаться в «первобытное состояние», в коем они были до того, как их свезли в Питер...

Пребывание полуголодных рабочих привело к тому, что жители прилегающих к Исаакиевской площади улиц стали уезжать. Время от времени на улицах и внутри домов разгорались схватки строителей с жителями, которые сопротивлялись грабежу. Переселить их куда-нибудь подальше было невозможно, потому что у почти что тысячной армии чернорабочих было запасено немало оружия, собранного ими в памятную ночь. Допустим, у правительства хватило бы сил просто уничтожить всю чернь, заполонившую несколько кварталов. По этому поводу было собрано специальное заседание правительства, но к единому мнению власти так и не пришли. Военные — Бистром и Трубецкой при поддержке командующего пехотой Шипова — были за разоружение рабочих и переселение их (пусть и насильственное!) в сельскую местность. Батеньков, Рылеев и Сперанский — против. Они считали, что нельзя разбрасываться союзниками, сыгравшими такую важную роль в революции, и предлагали немного подождать. Вдруг-де они могут понадобиться. Для чего, так и не объяснили, имея, вероятно, только им ведомые соображения. Бистром теперь был вынужден держать усиленные патрули, которые держали «рабочую зону» в постоянном напряжении. Что говорить о пришлых, если и питерские плотники-столяры-кузнецы были никому не нужны! Даже сапожники сидели впроголодь — новой обуви никто не заказывал, а подмётки и заплатки народ наловчился ставить сам, что бы не входить в траты. Горожане потянулись было по окрестным деревням, пытаясь поменять городские вещи на еду, но возвращались несолоно хлебавши. Либо не возвращались...

Зерно пейзане продавать отказывались наотрез (сев, дескать, был), а репы и капусты — самим мало. Можно было ещё хоть что-то взять, ежели у тебя было с собой хоть какое-то железо. Его брали охотно, понимая, что железа может потом и не быть. Но много ли железа на себе притащишь? Да и где его брать? Правда, по ночам народ ходил разбирать ограды вокруг дворцов. И ладно бы только народ! Офицеры правительственных войск, расквартированных в центре, сдерживали солдат, не желавших понимать, что любая ограда — не только груда красивого железа, годного на обмен с крестьянами, но и защитные рубежи при нападении! В нападение врагов, может быть, и верили, но каждую ночь из ограды Таврического и Зимнего дворцов штыри и перекладины исчезали десятками...

В окрестностях Петербурга расплодилось множество разбойничьих шаек. Там были и беглые солдаты, и арестанты, неосмотрительно выпущенные новой властью.

В первую очередь грабили деревни. Крестьяне, которых обирали до нитки и бандиты, и «усмирительные» отряды, начинали потихоньку звереть и организовывать собственные отряды самообороны. На всякий случай мужики забивали не только убийц и конокрадов, но и вообще всех подозрительных и чужих. Иногда Временное правительство, получившее сведения об очередном самосуде, отправляло для разбирательства воинские команды, которым было велено выяснять и, по мере возможности, наказывать за самосуд. Но солдаты, прибывавшие с огромным опозданием, могли только взять объяснение у старост да выпороть для острастки самых наглых.

В мае 1826 года началось восстание военных поселян, которого ждали, но надеялись, что оно всё-таки не начнётся...

Ни соратники, ни подданные порой не могли понять, что двигало императором Александром I в тех или иных поступках. Особенно когда бралась какая-то хорошая идея и превращалась в абсурд. К такой идее относились и военные поселения. Конечно, сама по себе идея была неплохая. Армия, составлявшая почти миллион человек, или, пользуясь официальной терминологией того времени, «едоков», съедала, в прямом и переносном смысле, четверть государственного бюджета. Куда как приятно было осознавать, что солдат, пашущий землю, обеспечивает себя сам. Сам «бес, лести преданный» умолял императора не переносить на русскую почву немецкого нововведения. При всех своих недостатках генерал прекрасно понимал, во что выльется копирование прусского ландвера Шарнгорста. И если у пруссаков солдат два месяца в году был именно солдатом, а остальное время — крестьянином, то у нас это вылилось в ещё худшую, нежели крепостную, зависимость. Всё же даже крепостной крестьянин имел хоть немного, но — свободы. Он мог выстроить свой дом так, как ему вздумается. Жена крестьянина была вольна вести своё хозяйство так, как ей вздумается, а не так, как ей предписывают регламенты. Рожать можно было и дома, а не тащиться для этого в штаб. И уж кормить младенца грудью не по расписанию, а тогда, когда ребятёнок заплачет. И было бы странно, если б в Новгородской губернии не попытались повторить того, что сделали поселяне Чугуевских военных округов.

Новгородское восстание было даже более кровавым и страшным. По крайней мере, «чугуевцы» не убивали офицерских детей и не насиловали их жён...

На подавление восстания были отправлены «малороссийские» полки. Так называли части, приведённые в Петербург генералом Волконским и подполковником Муравьёвым-Апостолом. Крови поселян было пролито много, но деваться было некуда. Крестьяне, имевшие оружие и обладавшие выучкой, пусть и уступавшей солдатам, сражались отчаянно. И если бы в самый последний момент на помощь «революционным» войскам не пришли части, расквартированные в местечке Кречевицы под Новгородом, то исход был бы неизвестен.

Новгородские пехотные полки и драгунские номерные, ещё не успевшие принять присягу на верность Михаилу, какое-то время колебались. Но вскоре, сдавшись на уговоры Волконского, признали Временное правительство, чем укрепили положение мятежников.

Князь Волконский был назначен исправлять обязанности генерал-губернатора новгородского и псковского, а подполковник Муравьёв-Апостол вернулся с частью войск в Петербург.

В Петербурге поговаривали, что истинным правителем является Сперанский, который даёт советы. Благодаря Михаилу Михайловичу был найден выход из финансового кризиса. На монетном дворе были в большом количестве отпечатаны золотые червонцы. Для этого пришлось расплавить изрядное количество золотых украшений и посуды, конфискованных у врагов революции. Потом ободрали всё мало-мальски ценное в Зимнем дворце, Адмиралтействе и Сенате.

Чеканка червонцев позволила укрепить положение ассигнаций и закупить продовольствие для голодающих жителей. Вот только надолго ли хватит этих «нотгельдов», сиречь «денег нужды»? Выяснилось — на месяц. Всё золото ушло на оплату за английское оружие. Тульские оружейные и уральские заводы остались в руках императора. В правительственных же частях обнаружился острый недостаток ружей. Высокомерные британцы хоть и не признали официально Российскую республику, упускать прибыль не хотели. За оружие «сэры» брали втридорога. Да и рассчитываться золотом с мужиками казалось безрассудным расточительством...

Провизионные отряды отправлялись в окрестные сёла не иначе как в сопровождении сильных воинских команд. Помогало неважно. В новгородских землях, примыкавших к Петербургской губернии, появилась целая армия, состоявшая из беглых солдат и крестьян, которые давали отпор дезертирам. На свою территорию, прозванную «российской Вандеей», они никого не впускали. Те из правительственных отрядов, что оказались смелее (или дурнее?) других, назад уже не возвращались.

Повстанческая армия представляла даже большую опасность, нежели войска императора. К вящему удовольствию Временного правительства, Михаил не имел ни сил, ни средств для похода на столицу. После того как Паскевич положил половину войск в царстве Польском, превратив его в Польскую Республику, а Витгенштейн потерпел разгром под Смоленском, император был занят «латанием дыр», а не военными прожектами. Был ещё, правда, Отдельный Финляндский корпус Закревского, стоявший на границе со Швецией. Но десять тысяч штыков для Санкт-Петербурга опасности пока не представляли. Швеция была больше обеспокоена своими внутренними, норвежскими делами, нежели финляндскими, поэтому король Швеции и Норвегии Карл XIV Юхан свято соблюдал Фридрихсгамский мир.

Граф и финляндский генерал-губернатор Арсений Андреевич прекрасно понимал, что доведись ему, Закревскому, направить корпус на Петербург, то шведский король может вспомнить о том, что он ещё и бывший маршал Наполеона Жан Батист Бернадот. Неплохой, прямо скажем, маршал...

В нынешней же ситуации возвращение территорий, отнятых Россией у Швеции за сто лет, позволило бы отвлечь внимание свободолюбивых норвежцев от их борьбы за независимость. Вот и приходилось генералу опасаться за свою спину. Но всё-таки его положение было более спокойным, нежели положение Ермолова, самоназваного правителя Восточного Русского царства, который, теряя город за городом, продолжал отступать к Кавказу. Счастье, что между Персией и Турцией вдруг вспыхнула война. И шах, и султан на время позабыли о русских войсках в Закавказье и принялись сводить старые счёты. Только надолго ли?

Батеньков и Бистром тоже не имели достаточно войск для похода на Москву. Но вот присутствие в непосредственной близости от столицы партизанских отрядов, которые теоретически могли бы объединиться с императорской армией (хотя бы с тем же финляндским корпусом), представляло явную угрозу. На первых порах было непонятно — кто командует? Петербургские сплетники (из мещан и прочих подлых сословий) поговаривали: то ли Кутузов воскрес, то ли Багратион. Ходили и совсем уж нелепые слухи. Будто бы во главе повстанцев стоит покойный император Александр Павлович. Дескать, хотел император дать всему народу волю, да не позволили ему князья да генералы. Рассерчал царь и решил сказаться мёртвым. А теперь, когда в России началась междоусобица, вышел государь да и сказал простым людям, что пора-де от дворян-помещиков избавиться. Пускай они друг дружку убивают, а он-де будет народ защищать. Когда генералы да помещики друг друга изведут, то тут-то царь снова на трон и сядет. Останется только он, царь, да старый его слуга, а народ будет жить так, как он хочет. Хочешь — землю паши, хочешь — водку пей. Воля!

Начальник Генерального штаба генерал Трубецкой, ушедший от политики, но с головой окунувшийся в теорию военного искусства, в такие слухи, разумеется, не верил. Даже если допустить, что Александр Павлович жив (тела его никто пока не видел!), всё выглядело слишком неправдоподобно. Государь император в военных битвах не особо отличился. Даже умудрился проиграть битву при Аустерлице. Для этого нужно было постараться...

Слухи о численности войск тоже были изрядно преувеличены. Не надо было иметь образования и подготовки, чтобы определить, что отряд повстанцев, не имеющий сильной тыловой базы, просто не может быть крупным. Так — сотни две-три. Это — в самом наихудшем варианте. (На самом же деле — человек сто!).

Проведённое по делу расследование установило, что командует партизанскими отрядами бывший штабс-капитан лейб-гвардии егерского полка Клеопин. Расследовать-то здесь особо ничего и не нужно было, потому как солдаты, которых оставляли в живых, очень подробно описали офицера в тёмно-зелёной с золотым шитьём форме гвардейских егерей. Когда же из неудачного «вояжа» за продовольствием вернулся некий поручик Завалихин, то все сомнения отпали. По этому поводу господин председатель правительства Батеньков имел долгую беседу с военным министром Карлом Ивановичем Бистромом. Разговор шёл при закрытых дверях, «тет-а-тет», но адъютанты и канцелярские видели красную физиономию генерала, когда тот выходил от председателя. А сам Гавриил Степанович потребовал, чтобы ему срочно принесли графинчик с водкой. В последнее время он стал прикладываться к нему всё чаще и чаще. На всякий случай адъютанты держали в специальном шкапчике запас — две бутылочки. Обычно его хватало дня на два... Достать хорошую водку в Санкт-Петербурге становилось сложно. Ну, разумеется, не для адъютантов правителя.

Сведения, полученные князем Трубецким, вельми порадовали правительство. Однако было принято решение о «недопустимости существования партизанских банд, причинявших беспокойство коммуникациям» и... вызов законному правительству одним своим существованием.

Ну, скажите на милость, что это за народное правительство, ежели против него будут выступать партизаны? Во-первых, по мысли Сперанского, не следовало считать отряд Клеопина партизанским. Партизаны — это когда они воюют с интервентами. А ежели они сражаются с законной властью, то никем иным, кроме как бандитами, быть не могут! Во-вторых, правительство решило, что на розыски бандитов следует отправить достаточно сильную команду. Желательно — из состава пехотных частей, не участвовавших в восстании.

Из-под Новгорода перебросили оставшийся на месте батальон Белозерского полка во главе с боевым офицером, которому было поручено ликвидировать «вандейцев». Вот только оный батальон куда-то канул...

...Решение по делу было принято: на разгром повстанцев направлялись два пехотных полка — из тех, что пришли из Малороссии. Один из них поступал в командование капитана Бестужева-Рюмина, а второй оставался у полковника Муравьёва-Апостола. Конечно, «полками» их можно было назвать лишь с большой натяжкой, но всё же... Для усиления им придали полуэскадрон ахтырских гусар и повстанческий отряд Еланина. Таким способом решалось две задачи: отправляли войска на подавление «вандейцев» и избавлялись от лишних ртов. Тем паче, что некоторые из командиров и простых офицеров довольно косо смотрели на новшества, вводимые Батеньковым. Снять же с должности командира полка Сергея Муравьёва-Апостола было невозможно без мятежа со стороны «малоросских» полков...

Правда, один «укус» Батеньков сделать сумел. Под благовидным предлогом (командировка в Псков) он сместил с должности заместителя командира повстанцев — младшего из братьев — Ипполита. Общее командование отрядом (до дивизии всё-таки недотягивали) было возложено на генерал-майора Каховского, которого Муравьёв-Апостол недолюбливал.

Построение было классическим. Впереди — ахтырцы, в центре — пехота. В арьергарде шлёпали «повстанцы», которые так и не смогли полюбить хождение в ногу. Еланин уже не пытался учить их такой премудрости, как ни пытался бороться с верными «козацкими» трубками.

...Дорога до Тихвина не нравилась с самого начала. Пока шли, местное население не то что не выходило чествовать воинов хлебом-солью (этого никто и не ожидал!), а вообще предпочитало хватать пожитки и удирать. Отряд проходил через «вымершие» сёла и деревни.

— Как французы идём, — буркнул один из старых солдат Черниговского полка.

— Почему как французы? — удивился ротный офицер-петербуржец, по молодости лет не заставший войны с Наполеоном.

— Когда французы в Москву шли, их так же встречали. Улицы — пустынные, дома — закрытые. А людишки, наверное, в лесах попрятались, — угрюмо объяснил ветеран. — Вы бы, Ваше благородие, сказали, чтобы воду в колодцах не пили. Не ровен час — отравы какой накидали!

«Вот и старайся, неси этим скотам свободу», — с горечью подумал прапорщик, помнивший весёлый азарт революционных речей накануне восстания, революционные песни, холод штыков и мороза и бесшабашную удаль его солдат и радость питерской черни в декабре. Но вмешиваться офицеру не пришлось. Видимо, точно такие же соображения были и у «главнокомандующего», который приказал делать днёвку не в селе, а выйти к речке. Да и не речка вовсе, а так — один из многочисленных ручейков, впадающих в Волхов. Курица вброд перейдёт.

Две тысячи ног мгновенно взбаламутили всю воду. В поисках чистой водицы нижние чины разбрелись вдоль русла. После долгого и пыльного марша по непривычной для конца августа жаре солдаты снимали с себя мундиры, намачивая нательные рубахи. И тут... с кручи противоположного берега раздались выстрелы. Немного, всего с десяток. Но среди солдат началась паника. Кто искал защиты за стволами деревьев, кто-то ринулся за составленным в пирамиды ружьём. Кто-то даже успел выстрелить. Но постреляли, скорее, для собственного успокоения, потому что попасть ни в кого не попали. Гусары, расседлавшие лошадей и пристроившиеся ниже по течению, бросились было прямо на спины коней, но было поздно.

Пока доехали, пока узнавали в чём дело, пока переехали речку, пока взбирались... Нападавшие убежали, оставив в воде стонущих и ругающихся солдат. Раненых вытащили к деревьям, а единственный лекарь принялся суетиться, пытаясь хоть как-то помочь. Выяснилось, что кроме пострадавших от пуль неприятеля, были и пострадавшие от своих. Кто-то в сутолоке сломал руку, кому-то полоснули штыком по лицу...

К увечным подъехали старшие офицеры.

— Что скажете, господа? — спросил генерал Каховский.

— Партизаны, — уверенно заявил капитан Бестужев-Рюмин. — Выждали удобный момент и напали. Да и стреляли они скверно! Нет ни одного убитого!

— Вы думаете? — улыбнулся Каховский. — А каково ваше мнение, Сергей Иванович?

Муравьёв-Апостол, хлебнувший пороха, был не столь категоричен, как его друг:

— Видите ли, Мишель, — обратился он к капитану, — в настоящей войне убивать врага необязательно.

— Почему? — удивился Бестужев-Рюмин. — Зачем же тогда и воевать, коли не уничтожать противника?

— Вы обратили внимание, куда стреляли нападавшие? Правильно, в ноги. И, заметьте, нет ни одного попадания ни в живот, ни в грудь — хотя это значительно легче, нежели в колено. И, бьюсь об заклад, что нет ни одного промаха! Какие выводы мы можем сделать?

— Штабс-капитан Клеопин использует кавказскую тактику, — с трудом выговорил Еланин. — Он рассказывал, что «ермоловцы» переняли её у горцев. Нападать внезапно. При нападении — не убивать, а калечить. После внезапного удара — уходить, унося тела.

— А смысл? Всё-таки противника лучше убить, — недопонимал капитан Бестужев-Рюмин.

— Вы посмотрите на наших солдат, — посоветовал Каховский. — Смысл и увидите...

Нижние чины, унтера да кое-кто из офицеров, смотревшие на стонущих и корчащихся от боли товарищей, крестились и вздрагивали...

— Видите? — продолжал генерал. — Мёртвый-то он лежит, ну и лежит себе. Не стонет и не плачет. Дело — насквозь привычное и обыкновенное. А раненый? Лежит, кровью обливается, стонет. Какова картина? И что дальше? Если бы мёртвых мы сейчас закопали (ну, куда их по жаре-то тащить?), то раненых нужно нести в обоз, приставлять к ним людей. Либо, как придётся поступить нам за неимением свободных фур, — оставить прямо здесь.

— Бросить? — не понял капитан.

— Может, стоило бы и бросить, — рассуждал генерал. — Судя по ранениям — это калеки. Они теперь только для богадельни годятся. Да и выживут ли? Но что подумают нижние чины? Стало быть, нужно оставить тут одного-двух, а то и трёх-четырёх солдат. Вот вам и весь расклад. Наши солдатики смотрят и представляют себя на их месте...

Оставив раненых на попечение трёх пожилых солдат, отряд двинулся дальше. Когда было пройдено положенное количество вёрст до следующей речки, вели себя уже более осмотрительно. Всё вокруг было оцеплено гусарами, а по углам периметра стояли ещё и пехотинцы. Солдаты заходили в воду не аки стадо, а как положено — поотделенно и повзводно. Принятые меры подействовали, потому что на сей раз никто не напал!

— Вот так-то, господа! — жизнерадостно заявил Каховский. — Что бы то ни было, но никогда партизанам не выиграть войны с регулярными частями. Даже наш прославленный пиит, который теперь у самозванца кавалерией командует, нападал только на обозы да редкие группы. А ежели всё по правилам делать, то никакие партизаны не страшны!

— А горцы? — спросил Еланин.

— А что горцы? — пожал плечами генерал. — Помнится, в бытность мою в линейных кавказских частях нападать на войско ни татары, ни чечены не решались. Даже маленькие крепости, где солдат-то всего ничего, обходили. А тут не горы, а родимые поля да леса! Самое худшее, что смогут сделать, — обстреливать нас из укрытий. Но ведь и мы можем выслать вперёд разведку, а вдоль дороги отправить оцепление. И вообще, давайте-ка, господа офицеры, командовать на ночлег! Место тут хорошее, удобное. Главное, что всё кругом на версту просматривается. С утра и разведку вышлем. Пусть господа партизаны завтрашнего дня подождут.

«Господа партизаны» ждать не пожелали. Ночью, когда большинство солдат уже спали, а в лагере остались только дежурные, расхаживавшие от одного костра к другому, раздались выстрелы. Солдаты принялись выскакивать из палаток, без команды хватать оружие. «Тушить костры!» — орали унтер-офицеры и взводные командиры. — «Они, сволочи, на свет бьют!»

В темноте и в лесу преследовать было глупо. Ждали повторного нападения, но его не последовало. Когда рассвело, выяснилось, что случайными выстрелами зацепило только одного человека. Доев вчерашнюю кашу и собрав палатки, отряд выступил в поход.

Невыспавшиеся солдаты были как сонные мухи... Вперёд, по приказу Каховского, выслали разведчиков — десяток гусар. Им было приказано смотреть за всем, что казалось подозрительным. От мысли пустить по обеим сторонам дороги боевое охранение пришлось отказаться, потому что там чередовались либо болотина, либо бурелом.

Ахтырские гусары, привыкшие за время пребывания в Малороссии к степям, когда всё кругом видно на десяток вёрст, приспособиться к здешним краям пока не сумели. Десяток всадников во главе с вахмистром вырвались вперёд и оторвались от основных сил едва ли не на версту. Обеспокоенный Каховский послал за ними адъютанта, чтобы тот приказал разведке поумерить пыл и оставаться в поле зрения...

Прапорщик добрался до разъезда ровно в то время, когда по нему принялись стрелять. «Ахтырцы» помчались на помощь товарищам, но опоздали. Когда основные силы подошли к месту перестрелки, то обнаружился десяток мёртвых тел и полуэскадрон, в растерянности галопировавший перед завалом из брёвен.

— Приготовиться к бою! Занять круговую оборону! — прокричал полковник Муравьёв-Апостол, почуявший засаду.

На узкой лесной дорожке, зажатой со всех сторон лесом и сваленными деревьями, обороняться трудно. Но всё-таки это были солдаты, многие из которых прошли Отечественную войну 1812 года и Заграничный поход. Это было и благом, и бедою. Нижние чины мгновенно перестроились, встав спина к спине, по две шеренги, и взяв на прицел окружающий их лес. Но солдат, привыкший целиться в видного глазу конного иль пешего неприятеля, просто не знал — как и куда стрелять! Невидимый противник палил, укрываясь за деревьями и плотными кустами, каждым выстрелом выбивая одного, а то и двух (!) человек из плотной массы нижних чинов и унтер-офицеров. Пуля, пробившая руку Павла Еланина, завершила свой путь в теле одного из малороссов...

Судя по выстрелам, били не из штуцеров или «драгунок», а из кремнёвых охотничьих ружей. Всё же их недостаток — отсутствие скорострельности. Если солдат перезаряжал ружьё за три минуты, то охотник — за пять! Это-то и спасло многие жизни. Ну, и ещё то, что противников было немного. Армейцы, отчаявшись взять правильный прицел, просто «сыпали» залпами, методически простреливая разные участки леса.

Партизаны, постреляв ещё немного, притихли. Каховский, подождав для верности несколько минут, скомандовал:

— Строиться цепью!

«Надо было сразу атаковать! — подумал генерал, злясь на себя и на бандитов. — Позволили превратить себя в мишени!»

Прочесав лес в обе стороны на глубину четырёх вёрст, не обнаружив неприятеля, офицеры дали команду возвращаться к дороге. Единственной добычей солдат оказался труп. Судя по окладистой бороде и мужицкому армяку, это не мог быть бандит из бывших солдат. Возможно, проводник. Смущали только непривычного вида войлочная шляпа и обувь. Шляпа скорее напоминала голландскую «зюйдвеску», столь любимую рыбаками, нежели крестьянский треух. Да и сапоги, вместо привычных лаптей, — из странной, чересчур толстой кожи! Такой не могло быть ни у коровы, ни у кого-то помельче...

Муравьёв-Апостол, не поленившись и не побрезговав, лично пощупал толщину голенища. Такая шкура могла быть у буйвола. Но где же в Петербургской губернии отыщешь буйволов? Пришлось посоветоваться с солдатами.

Каховский мрачно наблюдал, как солдаты перевязывают раненых и копают могилы для убитых.

— Сколько? — отрывисто спросил он у Муравьёва-Апостола, которому командиры взводов докладывали о потерях.

— Пятьдесят убитых, сорок пять раненых. Большинство — не выживут, — доложил полковник.

— Стало быть, сотня человек взамен одного, — констатировал генерал. — Что это за партизан такой?

— Смотрели мои знатоки, — ответил Сергей Иванович, — говорят, что если судить по одежде да рыбному запаху — из поморов...

— Из поморов? — удивился Каховский. — Что тут за поморы могут взяться? Тут и озёр-то больших нет.

— Говорят, из архангелогородцев. Унтер мой вспоминал, что в Вологодское и Архангелогородское ополчение набирали из охотников. На Белом море сапоги шьют из тюленьей кожи. И ружьишко у него соответствующее.

Муравьёв-Апостол протянул генералу ружьё, из которого можно было завалить не то что медведя, но и слона.

— Промысловое? — угадал Каховский. — И, наверное, на крупного зверя... Тогда понятно, почему одним выстрелом сразу двоих пробивали...

— Китов бьют, нерпу, белых медведей, — подтвердил полковник. — Тут глазомер и сила нужна побольше, чем на медведя.

— Откуда же они взялись? — недоумевал Каховский. — Вроде бы, всё ополчение, что Мишка собрал, под Смоленском положили. Заблудились, что ли? Или — дезертировали?

Муравьёв-Апостол только пожал плечами. Предположить можно было всё, что угодно. Что там говорить... Не исключено, что пока они дойдут до города, можно потерять половину состава!

— Как считаете, господин полковник, — официальным тоном спросил Каховский. — Каких ещё сюрпризов следует ждать?

Сергей Иванович не очень любил генералов, пробившихся в чины из бывших, пусть и кавказских поручиков. Но что делать, приходилось подчиняться. В данном же случае было впору только покачать головой:

— Если только спросить у капитана Еланина. Он из наших малоросских бандитов регулярное войско сделал. Может, есть у него кто потолковей, что разбирается в этих штучках... Я же, Ваше Превосходительство, затрудняюсь ответить. Шестнадцатый год служу, но всё больше с регулярными войсками воюю. Но думаю, что тактика гайдамаков тут тоже не подойдёт. В степях — так главное — набег. А как считаете Вы?

— По нашим данным, — стал размышлять Каховский, — отряд Клеопина насчитывает не более сотни человек. Вероятней всего, он отправил человек двадцать в разведку, чтобы те «прощупали» наши силы. Возможно, эти, с позволения сказать, «охотники», будут преследовать нас всю дорогу. Ну а основные силы укрыты в городе. Клеопин — кадровый офицер и защищать город с сотней против тысячи он Tie будет. Значит, либо уйдёт в леса, либо, а это вероятней всего, укроется в Тихвинском монастыре. Пушек у него нет, так что монастырь возьмём без большого боя. Ну, в самом крайнем случае можно поджечь сам Тихвин.

— Нам бы ещё до Тихвина дойти, — грустно улыбнулся полковник.

— Дойдём, — уверенно заявил Каховский. — Я немного знаю эти места, бывал здесь. Далее, насколько мне помнится, дорога будет гораздо шире. А потом и вовсе пойдёт через поля. Засаду устроить негде.

Генерал-майор Каховский почти угадал тактику партизан. Впрочем, было бы странно её не понять. Для этого не нужно было служить в лейб-гвардии и набираться опыта на Кавказе. Про «скифские войны» каждый читал ещё в детстве, а уж деяния героев-партизан Отечественной войны были известны не то что военным, а любому штафирке!

Но кое в чём генерал-кавказец ошибся. У поручика Сумарокова, возглавлявшего отряд «охотников», было не двадцать, а сто человек. А это, как понимаете, в корне меняло дело и давало бо́льшие возможности, нежели два десятка бойцов. Да и весенний опыт партизанской войны многому научил молодого офицера...

Дорога шла меж невспаханных, находящихся под паром полей, и солдатам стало гораздо веселее. До ближайшего леса было с версту, а на версту не всякий хороший охотник выстрелить сможет. Да на широкой-то позиции войско имело больше преимуществ, чем партизаны. Но бандиты вновь умудрились преподнести правительственному войску изрядную пакость...

Шагах в пятистах от дороги солдаты заметили блеск ружейных стволов и увидели некое оживление. Особо зоркие рассмотрели, что там вырыт небольшой окопчик, где засело... человек пять-шесть. Ну, в крайнем случае — десять... Офицеры не успели дать команду к перестроению, как раздался залп, скосивший с десяток пехотинцев. После чего злоумышленники, забросив на спину ружья, выскочили из окопчика и бросились бежать к лесу. Бандиты убегали «змейкой», сбивая прицелы для тех из солдат, кто мог бы бить не на четыреста шагов, а на большее расстояние.

Ахтырские гусары, не дожидаясь команды, выскочили из строя и помчались вдогонку, рассыпаясь полукругом, чтобы охватить беглецов и с флангов, и с тыла и не дать им уйти под защиту деревьев.

Четыреста шагов, пусть даже и по пашне, заросшей дикой травой, кони и всадники проделали шутя. Командовавший полуэскадроном ротмистр Цыплаков уже отдал приказ: «Сабли — вон!», как убегавшие вдруг резко упали на землю. Может, они рассчитывали на то, что кони не будут топтать лежачих? Но уже через минуту гусары поняли, что это была всего лишь уловка... Понял это и Каховский, вот только жаль, что поздно!

— Ротмистр, назад! — кричал генерал, понимая, что его уже не услышат. — Это засада! Поворачивайте коней, пся крев!

От лесной опушки раздался слаженный залп. После того как рассеялся пороховой дым, генерал Каховский увидел, что от полуэскадрона, насчитывавшего в начале марша шестьдесят сабель, осталось не более трёх всадников да десятка три обезумевших от грохота коней, разбежавшихся по полю. В сёдлах некоторых из них ещё сидели мёртвые или смертельно раненые седоки...

Пехотинцы и пластуны, которые ещё толком и не поняли — а что же происходит, были приведены в чувство криками своих унтер и обер-офицеров: «Развернуться в цепь! В атаку!»

Пехотинцы бежали рассыпным строем, на ходу примыкая штыки, и были готовы прочесать весь лес, сколько бы его ни было, разорвать на мелкие кусочки тех, кто убивает их товарищей. Им было всё равно сейчас — сколько врагов они встретят!

Пока солдаты миновали ту злосчастную версту, от дороги и до начала опушки, противник, не принимая боя, исчез, словно растворившись. Яростного порыва хватило, чтобы пробежать по лесу не более двух вёрст. Солдаты запинались за корни, спотыкались о поваленные деревья и закрывались ружьями от веток, бьющих прямо в лицо. Скоро они выдохлись и обнаружили, что стоят на краю болотца, уходящего далеко в лес. Около сотни нижних чинов, оторвавшихся от основной массы, увлечённо ринулись вперёд, поначалу не обращая внимания на то, что под ногами уже не хлюпает, а чавкает, а со всех сторон в них летят пули.

Капитан Бестужев-Рюмин, более молодой и скорый на ногу, нежели Муравьёв-Апостол, оказался в той же группе солдат. Он увлечённо преследовал тех, кто должен был убегать именно по этому болоту. Поняв, что они бегут непонятно за кем и непонятно куда, капитан остановил подчинённых:

— Солдаты, стой! Всем развернуться и отходить! — приказал он. — Преследовать бесполезно!

Будто в ответ на команду сбоку посыпался град пуль. Солдаты, попавшие в болото, оказались беззащитными. Трудно заряжать ружьё, если при этом стоишь в вязкой и зыбкой почве, которая так и норовит тебя засосать...

Некоторые, бросая оружие, пытались развернуться и уйти обратно. Партизаны, особо не высовываясь, расстреливали увязших в болоте солдат! И не только солдат... Один из выстрелов угодил в живот Бестужеву-Рюмину...

Закричав от страшной боли, капитан (произведённый, кстати, за два дня до рейда!) упал лицом в болото. Умиравшие рядом с ним люди ничем не могли помочь командиру. Невероятным усилием Мишель пополз по жиже в сторону твёрдой почвы. Там его подхватили те, кто сумел вылезти... Кому повезло меньше, тот остался в болоте.

— Выходим отсюда! Быстро! — послышалась команда полковника Муравьёва-Апостола. — Всем выйти из леса к дороге! Построиться!

Когда солдаты отошли к дороге, Сергей Иванович увидел, что его лучшего друга несут на руках:

— Господи, Мишель, — растерянно сказал полковник. — Как же так?

— Знаете, Сергей, — слабо улыбнулся Михаил. — Однажды мне приснилось, что и вас, и меня повесили. Причём верёвка почему-то лопнула. Но вместо того чтобы помиловать, как это принято, нас опять-таки потащили на виселицу. Знаете — это был самый скверный сон в моей жизни! Merde!

— Молчите, Мишель, вам нельзя говорить, — попытался остановить молодого офицера бывалый полковник. — Сейчас лекаря кликну!

— Ерунда. Пуля в животе да болотная грязь в ране... Но это — гораздо лучше, нежели виселица... Merde!

...Капитана Бестужева-Рюмина похоронили в братской могиле вместе с нижними чинами. Неподалёку от могил пришлось оставить несколько раненых. Двое были ранены легко, но не смогли продолжать путь. Ещё двое — умрут через день-два. Два десятка с лишним не выбрались из болота да ещё десятка три пропали без вести. То ли дезертировали, то ли потерялись в лесу, в двух верстах от дороги! За два дня войско потеряло более двухсот штыков и всю кавалерию. А впереди, если брать за переход тридцать вёрст, было ещё не меньше четырёх...

Но самое худшее случилось с утра, после ночёвки. Выяснилось, что далеко не все хотели идти дальше! Первыми начали «бузу» малоросские «пластуны».

— Нэ пийдем дале! — грозно орал бывший наказной атаман Гречуха. — Пущай москали сами свои дела делают!

— Нэ пийдем! — вразнобой орало воинство, потрясая саблями. — Обратно хотим, на нэнку Украйну! Виртаемо взад!

Господа старшие офицеры и генерал наблюдали за этой картиной с некоторого отдаления. Муравьёв-Апостол, почерневший и спавший с лица после похорон Мишеля Бестужева-Рюмина, Еланин, баюкавший раненую руку, мрачный майор Терёхин, назначенный исправляющим обязанности командира полка вместо убитого Бестужева-Рюмина, и генерал Каховский.

— Господин капитан, — прервал молчание генерал. — Что же нам делать с повстанцами? И, заметьте, — ядовито добавил он. — С вашими подчинёнными, между прочим...

— Можно, наверное, заставить их подчиниться, господин генерал, — ответил на колкость Еланин. — Только не знаю как.

— Что-то новое... Командир отряда не знает, как заставить солдат подчиниться, — удивлённо впялился на него Каховский. — Просто — сходить и приказать! Или вы предлагаете сделать это мне?

— Боюсь, Пётр Григорьевич, что и Вас они тоже не послушают, — вмешался полковник Муравьёв-Апостол. — Это — не солдаты. Это — вольница. Возможно, в открытом бою сражались бы стойко и смело. Сейчас, когда стреляют в спину, они растерялись.

— И что же вы предлагаете делать?

— Думаю, их нужно отпустить, — высказал невероятное предложение Еланин.

— Объяснитесь, — холодно потребовал генерал.

— Вы командуете пехоте идти дальше, на Тихвин, — начал объяснять Еланин. — Ну а я, в свою очередь, заявляю своим хохлам, что те, кто хочет, может убираться к... чёртовой матери.

— Тогда уж к бисовой... — засмеялся Каховский, понявший идею.

Павел Николаевич Еланин вышел к «ополченцам», которые вновь стали напоминать ту самую плохо управляемую толпу, которую он увидел в Могилёве.

— Молчать! — негромко прикрикнул капитан.

— А ты нам рот не затыкай, — на чисто русском языке проорал ему в лицо атаман Гречуха. — Ты куда нас завёл, господин капитан? В лес да в болото?

— Убирайтесь, — холодно сказал офицер.

— Что значит — убирайтесь? — опешил «атаман».

— Убирайтесь обратно в Малороссию. Вы — дезертиры. Удерживать я вас не хочу и не могу. Но знайте, что в следующий раз, если мы с вами встретимся, вас повесят.

Еланин, морщась от боли в раненой руке, развернулся и пошёл. Незадачливые бунтовщики растерянно смотрели ему вслед.

В это время уцелевшие офицеры строили оставшихся в живых солдат. Всё же даже без «пластунов» в отряде ещё оставалось более пятисот человек. По старым меркам — что-то около батальона. Ну а по новым — два полка, сведённых в отряд.

Еланин занял место среди офицеров, в голове колонны. Каховский дал отряду отмашку: «Вперёд». «Повстанцы», наблюдая уход пехоты, немного постояли и... пошли следом, сообразив, что если они и дойдут до Петербурга, то уйти потом в Малороссию целыми и невредимыми маловероятно...

Солдаты, приученные к суровой дисциплине, покорно шли. Но вот только каждый второй был теперь чрезмерно подозрительным. Шли со взведёнными курками и время от времени кто-нибудь да стрелял. Хотя дорога и проходила по чистому пространству, то тут, то там росли кустики, деревья или просто поросль рогоза. Ни унтеры, ни офицеры ничего не могли сделать, чтобы остановить беспорядочную пальбу, которую поднимали солдаты по всему, что казалось подозрительным...

Дорога затягивалась. К вечеру стало ясно, что вместо положенных сорока вёрст отряд проделал не более десяти. Ночлег желанного отдыха не принёс. Солдаты, нервничающие и дергающиеся от малейшего шума, не могли спать. Костры разводить тоже не рискнули, что означало, что ни каши, ни чая вечером не будет.

— Такого я ещё не видел, — озабоченно произнёс полковник Муравьёв-Апостол, когда старшие офицеры собрались на совещание. Из гордости они не стали искать укрытие.

— Да, полковник, наши солдаты трусят! — согласился Каховский. — И, право слово, я уже начал сомневаться — не слишком ли мало мы взяли людей? Возможно, расчёты на то, что Клеопин имеет не больше сотни человек, ошибочны.

— Что же делать? — спросил майор Терёхин. — Возвращаться?

— Нет, — чётко сказал Каховский. — В этом случае город Тихвин может стать плацдармом для вражеских войск. Ну и, кроме того...

— Это станет нашим позором, — грустно вздохнул Муравьёв-Апостол.

— М-да, — задумался Каховский. — И Батеньков, и Сперанский будут рады моей оплошности...

— Но зато мы сохраним людей, — робко произнёс Терёхин.

— А что люди? — удивился генерал. — Это революционные солдаты. По возвращении все будут представлены к медали. Кроме того, мы рискуем так же, как и они. А наши жизни, в отличие от ...

Завершить фразу генерал не успел. Раздался грохот выстрела, и генерала Каховского отбросило в сторону...

— Проклятье! — выругался он, зажимая кровь, бьющую из бедра.

— Лекаря сюда! — крикнул Муравьёв-Апостол, бросаясь к раненому.

Солдаты сделали несколько выстрелов в белый свет, даже не надеясь хоть куда-нибудь да попасть. Подбежавший лекарь лихорадочно рылся в сумке.

— Что ты там возишься? — прикрикнул на него полковник.

— Все бинты закончились, господин полковник, — растерянно отвечал лекарь. — Корпии тоже нет...

— Клим! Абрамов! — крикнул Муравьёв-Апостол, подзывая верного унтера. — Бегом сюда! Генерал ранен.

Унтер-офицер Абрамов, имевший опыт врачевания побольше, нежели любой батальонный лекарь, сразу же снял с себя ремень и принялся накладывать жгут.

— Так-так, потерпите, Ваше Превосходительство, — приговаривал Клим. — Теперь бы сулемы чуток...

— Нет у меня ничего, — чуть не плача проговорил лекарь, выворачивая сумку. — Всё что было, всё извёл.

— Ладно, — махнул рукой Клим. — Водки поищи да тряпицу чистую.

Тряпицу нашли быстро. С водкой получилась незадача. Всё, что можно было выпить, солдаты давно уже выпили.

— Эх, мать вашу так, — выругался Клим и отскочил в сторону, вернувшись через несколько минут с листами лопуха. Абрамов принялся жевать листья, а жеванину аккуратно прилеплять прямо к ране.

— Это что же ты такое делаешь? — слабо поинтересовался Каховский.

— Это, господин генерал, старый солдатский способ. Репей-то — он и ранку чистит, и кровь останавливает, — ответил Клим, наматывая вокруг бедра тряпицу.

— Даже и не слышал о таком, — удивился Каховский. Подождав, пока перевязка будет закончена, приказал: — Господин полковник, останьтесь. Господа офицеры — оставьте нас.

— Сергей Иванович, — обратился генерал к Муравьёву-Апостолу, пытаясь говорить твёрдо. — Оставьте меня здесь и продолжайте путь.

— Думаете, мне удастся довести экспедицию до конца? — удивлённо спросил полковник.

— Сергей Иванович, — с досадой сказал генерал. — Я же прекрасно понимаю, что ваш опыт и мой — несопоставимы. И я хотел бы спросить вас, кадрового офицера, сможете ли вы разгромить бунтовщиков?

— Нет, — твёрдо ответил полковник. — Мы уже проиграли...

Кажется, речь шла не только о конкретной экспедиции в уездный город Тихвин, а о более глобальных вещах.

— Я того же мнения, — удовлетворённо сказал Каховский. — И рад тому, что меня уже не будет при нашем позоре. И ещё, Сергей Иванович, в моей сёдельной сумке осталась фляга с водкой. Прикажите, чтобы принесли. Зелье вашего унтера, конечно, замечательно, но хирурга оно не заменит. Протяну ещё часа два. Да ежели бы и был у нас хирург... Ну, оттяпал бы мне ногу. Потом — койка, полусгнивший матрац... Запахи гнили, мочи... Фу. В лучшем случае меня ждали бы богадельня и деревянная нога. Знаете, полковник... Я столько лет жил на подачки, что в нищете умирать не хочу... А болтаться на виселице с деревянной ногой... И ещё — дайте мне карандаш и бумагу.

Сергей Иванович сходил за фляжкой, заодно прихватив тетрадь для приказов и свинцовый карандаш.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал Каховский, отхлебнув водки. — Пишите: «Приказ. Пункт первый. Командование сводным отрядом после гибели... э-э поручика в отставке, произведённого Временным правительством в генерал-майоры, Каховского поручается полковнику Муравьёву-Апостолу. Пункт второй. После вступления означенного полковника в должность приказываю немедленно вернуться в город Санкт-Петербург. В случае невозможности возвращения разрешаю сдаться войскам императора Михаила». Теперь — дайте карандаш, я распишусь.

— А что скажет отряд? — спросил Муравьёв-Апостол.

— А не всё ли равно? Эту экспедицию мы проиграли. Бистрому нужно было дать мне хотя бы пять тысяч... Потеряв одну, можно было взять Тихвин. Кстати, вы знаете, что Клеопин расстреливает пленных офицеров? Между нами, правильно делает...

ГЛАВА ПЯТАЯ

ТИХВИНСКИЙ ПЛАЦДАРМ

Октябрь 1826 года. Тихвин

— Славные единороги, — тоном знатока заявил отец-настоятель, стоявший рядом с офицерами. — Полупудовые, новенькие...

В ворота монастыря въезжали телеги, а солдаты и трудники стаскивали с них орудийные стволы, лафеты и колёса.

— Отец шумен, а почему их «единорогами» называют? — поинтересовался штабс-капитан, сиявший новёхонькими эполетами на залатанной форме с выпушкой отдельной сапёрной бригады.

— Про Шуваловского «единорога» не слышал? — удивлённо обернулся к молодому офицеру полковник. — Неужто в школе подпрапорщиков так плохо учат?

Полковник, как и сапёр, щеголял в новеньких эполетах лейб-гвардии, прицепленных на старый потёртый мундир.

— Оная гаубица, созданная в семьсот пятьдесят третьем году, имеет различные калибры: от тяжёлых двухпудовых до трёхфунтовых, — принялся монотонно излагать сапёр, как на экзамене по артиллерийскому делу. — Осадный единорог способен бросить бомбу на две тысячи сажен, своё название получил из-за геральдической фигуры графа Шувалова, единорогом именуемой, которую отливали и устанавливали на казённой части орудия!

За «выступление» штабс-капитан заработал несколько жиденьких хлопков от старших офицеров и одобрительный кивок настоятеля.

— Шуваловские «единороги», господа, я видал! Но на этих-то — никаких зверей не видно, — перевёл дух «докладчик».

— Фигурки отливать перестали, когда я сам ещё молодым был, — пустился настоятель в разъяснения. — От них ведь — кроме тяжести да лишней траты меди — никакого проку! Когда мы с Григорием Александровичем Крым присоединяли, уже тогда фельдцейхмейстерство приказало вместо самого зверя только его изображение на казённой части выбивать. А потом — и вовсе безо всяких украшений стали лить. А название — ну, старое, осталось.

— Жаль! — вздохнул штабс-капитан. — С единорогами «единороги» красивше были!

— Вы это артиллеристам скажите, — предложил подполковник Белозерского полка Беляев. — Им из-за этой красоты лишние полпуда меди на руках перетаскивать!

«Белозерец» был в эполетах с потускневшим шитьём, зато в форме, более приличествующей офицеру.

Подошёл артиллерийский поручик Налимов, командир присланной из Москвы команды, и откозырял Клеопину:

— Ваше Высокоблагородие, разгрузка орудий закончена. Теперь осталось лишь собрать да на лафеты поставить.

— Когда закончите?

— Думаю, что завтра, — ответил поручик. — Где прикажете устанавливать орудия?

— А сами как считаете? — ответил полковник вопросом на вопрос.

— Лучше всего — на входе из города. Одну батарею я бы поставил вдоль тракта. Вторую можно рассредоточить по окрестным холмам. В крайнем случае мы сможем перевезти орудия в монастырь и расставить по стенам.

— Вот что я удумал, — заявил игумен после недолгого раздумья. — Лежат тут у меня в подвале кулеврины. Старенькие, конечно, чуть ли не со времён Делагарди. Но если их по стенам расставить, то ещё послужат. Как мыслите, господа офицеры?

Все перевели взгляды на артиллериста. Тот пожал плечами:

— Посмотреть бы нужно. Может, там уже и стволы проржавели. Или — треснули. Хорошо бы, конечно, пробные выстрелы сделать, да пороха мало. А не то ведь в бою-то эти стволы нас же и поубивают.

— Орудия хотя и старые, да надёжные, — уверенно сказал игумен. — И прежние настоятели, да и я, грешным делом, стволы-то осматривали да маслом их протирать велели. А коли по стенам расставить, а пороховой картуз не целый забить, и не половинный даже, так они ещё и постреляют. А зарядить можно чем угодно — хоть картечью, хоть булыжниками... Нам ведь большой стрельбы здесь не сделать — город рядом!

Артиллерийский поручик с уважением посмотрел на владыку. В отличие от остальных, он ещё не знал, что двадцать лет назад вместо рясы старец носил генеральский мундир, а имя его было известно наравне с Кульневым.

— Что ж, господин поручик, — принял решение полковник Клеопин. — Распорядитесь, чтобы ваш заместитель взял на себя стенные орудия. Вот пусть он у нас и отвечает за крепостную артиллерию, а вы, стало быть, за полевую. Единственное, о чём попрошу — не пугайте особо обывателей, когда орудия проверять будете. Они у нас и так пуганые.

— А с расстановкой как быть? — уточнил артиллерист. — По холмам?

— С ней пока подождите, — приказал полковник. — Думаю, выдвинуть орудия на позиции мы сможем за час-два. Так?

— Ну, если позиции заранее подготовить, управимся, — согласился Налимов.

— Вот и прекрасно. Берите гарнизонных солдат, окапывайтесь... Что там ещё положено делать? Ну, сами знаете.

...За последнее время жизнь уездного города Тихвина круто изменилась. Со второй половины августа стали приходить войска. К сожалению, расчёты военного министра на некоторые из гарнизонных команд оказались напрасными. Выяснилось, например, что город Устюжна захвачен отрядом флотского лейтенанта Арбузова. Городническое правление, капитан-исправник и солдаты гарнизона приняли присягу на верность Временному правительству. Предводитель уездного дворянского собрания Поздеев присягать мятежникам отказался, ввиду чего был расстрелян.

После захвата Устюжны войска и обозы могли подходить только водным путём.

Клеопин и немногочисленные офицеры сбились с ног, размещая в городе прибывающие воинские команды. Под постой занимали не только дома, но даже сараи и сеновалы. Обыватели, которым пришлось изрядно потесниться в собственных жилищах, тихонько выли, но вслух роптать не отваживались.

Любопытно, но артиллерия, высланная из Москвы вместе с орудийной прислугой из двадцати солдат при двух офицерах, прибыла в Тихвин раньше, нежели подтянулись гарнизонные команды из уездных городков Новгородской и Вологодской губерний. С ещё большим опозданием явился пехотный полк из Вологды. Зато он оказался полностью укомплектован офицерами и тащил при себе две походные кухни, аптекарскую фуру и даже походную кузницу.

Прибытие войск шло действительно по-разному. Клеопин уж стал подумывать: а не врут ли карты империи Российской? Может, Белое море находится ближе, нежели Белое озеро? Едва ли не сразу после возвращения Сумарокова из Москвы прибыло самое первое пополнение — нестройная толпа мужиков человек под сто, вооружённая охотничьими ружьями. Пояснив, что они являются архангелогородским ополчением, собранным из лучших охотников-поморов. Мужики долго не могли сообразить, кто должен стать старшим. В конце концов полковник Клеопин плюнул и сам назначил командира — поручика Сумарокова.

— Как же ими командовать? — с толикой грусти спросил поручик, узнав о своём назначении.

— А вы, господин поручик, ими не командуйте, — усмехнулся полковник. — Помнится, довелось мне как-то на Кавказе отряд казаков возглавить. Чечены табун увели, отбить требовалось. Казачки — это вольница ещё хлеще поморов будет. Только атамана и есаулов своих признают. Так вот, для казаков один лишь способ был: «Делай, как я!». А если вы, господин поручик, всё будете делать как надо, то и командовать не нужно будет! Я ведь после того рейда, когда мы не только свой табун вернули, но и чеченов малость пощипали, «Владимира» с бантом и получил!

Полковник погладил висевший на груди орден Святого Владимира. Жалко, разумеется, что это был не тот самый, а лишь точная копия, сотворённая одним из тихвинских мастеровых. Но это ерунда! Подполковник Беляев рассказывал, что когда после битвы на реке Кульме прусский король приказал наградить всех русских крестом, то многие, не дожидаясь награды, делали её сами из чёрной жести и белой кожи от сёдел!

Поручик, посмотрев на крестик полковника, перевёл взгляд на «иконостас». Беляева и завистливо вздохнул. Ну ладно, не хочет государь награждать орденами Владимира и Георгия за войну русских против русских. Но есть же кое-что и попроще... Орден Святой Анны, например! Уж хотя бы «клюковку»-то он заработал! Но кто знает. Может быть, государь передумает и решит наградить заслуженных офицеров? Вполне возможно, что господину Клеопину пришлют орден Владимира 3-й степени. Вот тогда бы полковник мог не возвращать свой крест в орденский капитул, а отдать его верному соратнику!

— Кстати, поручик, — вмешался в грёзы голос полковника. — Для усиления можете взять и наших прежних соратников. Здешние места знаете хорошо. Вот и начинайте партизанскую войну...

Сумароков почесал затылок, махнул рукой и ушёл. К началу сентября партизанскую войну можно было считать законченной. Увы, разгром и пленение вражеского отряда долгожданного ордена не принёс, но после победной реляции, отправленной Клеопиным в столицу, Сумароков был пожалован в штабс-капитаны...

В присутственных местах города Тихвина кипела работа. Согласно Указу, вышедшему из недр личной канцелярии Его Императорского Величества и скреплённому августейшей подписью, все унтер-офицеры, нижние чины и ополченцы, примкнувшие к отряду Клеопина до 1 сентября 1826 года, наделялись землёй в размере тридцать десятин каждому.

Причём «каждый был волен взять землю в том из уездов Российской империи, откуда рекрутирован был на воинскую службу или пошёл в ополченцы». Теперь городская канцелярия строчила копии с Указа, скрепляла их печатью города Тихвина и раздавала солдатам по списку, составленному фельдфебелем-интендантом Цветковым.

Появление Указа вызвала среди солдат ажиотаж. За грамотками на землю шли даже те, кто призывался на службу из мещан и купцов, не сумевших купить рекрутскую квитанцию. «Земелька-то, — рассуждали солдаты. — Она даже лучше чем деньги! Деньги-то что — пропить да прокутить можно. Или — выдадут их ассигнациями. А ассигнация, пока её получаешь, — так, вроде бы, и много. А тратить идёшь — так и нету ни шиша!»

Самыми важными людьми вдруг сделались писари! Каждый из солдат и ополченцев знал, что без землицы не останется, но всё равно хотел, чтобы заветная грамотка была составлена пораньше. Случались и неприятные истории. На днях, например, штабс-капитан Сумароков был вызван в штаб, к командиру отряда...

— Господин штабс-капитан, — официальным тоном начал Клеопин, — вы в курсе, что ваши люди вчера напоили писарей?

Сумароков сделал виноватое лицо, развёл руками — мол, каюсь, недоглядел...

Подполковник Беляев, исполнявший должность начальника штаба, не выдержал и расхохотался:

— Сегодня присутственные места закрывать пришлось. Городничий рвёт и мечет. Жаловаться прибегал с самого утра. Говорит, писари и делопроизводители всю ночь с поморами пили... Господин полковник разобраться обещал. Кстати, а как Ваши подчинённые?

— Да как огурчики, — заулыбался штабс-капитан. — Посты стоят, секреты выставлены. Они же поморы. Что им сделается?

Клеопин старался соблюсти сурьёзность, но тоже не выдержал:

— Николай, — сквозь смех выдавил он, перейдя на неофициальный тон. — Зачем им было поить писарей?

— Да чтобы те им грамоты на землю быстрее написали, — объяснил Беляев командиру. — Мои-то «белозерцы» очередь раньше заняли, так вот ополченцы-то и заволновались — а хватит ли землицы?

— Ну и ну, — только и выговорил полковник. — А на кой... э-э... леший вашим охотникам на морского зверя земля? Они что, сельским хозяйством будут заниматься? Или — в аренду сдавать? Я что-то не слышал, чтобы земля в Архангелогородской губернии спросом пользовалась.

— Да они и сами ещё не знают... Но говорят: «А чем мы хуже?»

— Тоже правильно, — вздохнул Клеопин. — Земля — она и в Сибири земля... Ладно, господа офицеры. Городничий, он ведь не только ябедать приходил. Вчера почта прибыла, фельдъегерская. Из-за пьяных писарей городничий сам её и разбирал всю ночь. В числе прочего — пакет от государя. Токмо касается он не нас, а наших пленных. Так что, командуйте, господа, на построение всех, кто в трудниках у владыки служит, и тех, кто в подвале сидит...

— Всех? — уточнил Беляев. — И офицеров, и этих... хохлов?

Клеопин покачал головой:

— Пока — только унтеров и нижних чинов.

...За несколько месяцев пленников в Тихвине накопилось прилично. Кормить почти тысячу душ было разорительно. Клеопин уж подумывал отправить их куда-нибудь в Заболотье или на Горку. Но тут сам государь принял решение...

Построение провели не в стенах монастыря, а за его пределами, на берегу Тихвинки. Из подвалов мятежные солдаты выходили, зажмурив глаза и радуясь пока лишь тому, что вывели на солнце. Трудники из бывших «преображенцев», успевшие отпустить бороды, шли спокойно, покоряясь неизбежному. Люди ожидали самого худшего — от расстрела и виселицы до утопления в реке...

Когда пленные были построены, а охрана из числа поморов и гарнизонных солдат разместилась сзади, взяв ружья на изготовку, откуда-то появился несущийся со всех ног отец-игумен, который не был введён в курс дела.

— Бывшие солдаты Российской империи! — начал полковник Клеопин. — Все вы виновны в самом страшном грехе — смерти Помазанника Божиего, императора Николая. Однако... (сделал он паузу) здравствующий ныне император Михаил Павлович желает вас простить, вы вновь можете стать солдатами.

Полковник развернул Манифест и стал читать: «Мы, Божию Милостию Император Всероссийский и прочая Михаил Второй, считая, что нижние чины и унтер-офицеры, участвовавшие в убийстве помазанника Божиего Императора Николая Павловича, являлись лишь орудием в руках злокозненных мятежников, могут искупить свою вину перед Господом Богом, Россией и Императором тем, что добровольно, с оружием в руках, пойдут на защиту рубежей российских за Кавказским хребтом. Писано 15 августа одна тысяча восемьсот двадцать шестого года. Михаил».

Настоятель Тихвинского Успенского монастыря облегчённо вздохнул. Бывшие солдаты заволновались, но покидать строй или задавать вопросы не решались. Полковник, свернув документ, вновь обратился к серой массе:

— Итак, государь своё слово сказал. Дело за вами. Те из вас, кто желает искупить вину, отправляются на берег и грузятся в барки. Провизия уже загружена. Затем, под конвоем, вас отправят в Ярославль, где формируется сводная штрафованная дивизия, коей командовать будет цесаревич Константин. После формирования вы отправляетесь на Кавказ, в войска наместника государя — генерала Ермолова. Разрешаю задавать вопросы.

— А ежели, Ваше Высокоблагородие, кто откажется? — спросил пожилой трудник, в котором с трудом угадывался бывший унтер-офицер Преображенского полка.

— Тот, кто откажется, будет считаться изменником и содержаться в заключении до вынесения суда. Увы, — обратился полковник к настоятелю, — отец игумен, о ваших трудниках из состава пленных Его Величеству неизвестно.

На отца-настоятеля было больно смотреть. Он сгорбился, потеряв многолетнюю выправку. Кажется, владыка чувствовал себя виноватым в том, что его трудники, некоторые из которых уже пожелали пойти в послушники, должны были сделать выбор...

— Владыка, — вновь обратился Клеопин к настоятелю. — Ежели вы помните, то трудники эти вам жизнью обязаны. И то, что они тут стоят сейчас, — ваша заслуга... Ну-с, а теперь, — перевёл он взгляд на солдат, — желающие идти на Кавказ — выйти из строя...

Когда бывших военнопленных солдат увели, настал черёд и для офицеров. На сей раз строй был гораздо меньше, но всё-таки насчитывал десятка два человек.

— Итак, господа бывшие офицеры, — начал полковник свою речь. — Да-да, (подчеркнул он!) бывшие офицеры, потому что, согласно Указу его Императорского Величества, все мятежники считаются лишёнными чинов и званий...

— А мне плевать, что там рыжий Мишка решил, — выкрикнул из строя прапорщик Рогозин.

У Клеопина зачесалась правая рука. Очень уж хотелось ударить молокососа, но сдержался. Он жестом удержал одного из солдат, который приготовился «поучить» наглеца прикладом.

— Свои эполеты, юноша, вы получили от императора, — размеренно сказал полковник. — Значит, император вправе их и снять! И я с удовольствием бы их с вас содрал, но... Оставлю это до гражданской казни... Теперь — о Вас...

Клеопин прошёлся вдоль строя, рассматривая каждого из стоявших перед ним:

— В списке, полученном мною, есть несколько имён, коих, по приказу императора, следует казнить на месте без суда и следствия. К счастью, господа Каховский и Бестужев-Рюмин погибли, а господин Муравьёв-Апостол покончил с собой. Увы, из списка остались только две персоны, которые тут присутствуют...

Медленно, понурив голову, из строя вышел майор Терёхин.

— Я готов, — хрипло сказал он.

— К чему? — удивился полковник. — И чего вы вдруг вышли?

— Ну, — замешкался майор с ответом. — Из оставшихся офицеров я — старший по званию...

— Господь с вами, — махнул рукой Клеопин. — В списке этом, например, есть отставной подпоручик Рылеев и нет, скажем, генерала Юшневского. Нет, майор — это не вы. Это — бывший капитан Еланин. Прошу...

— Ник, а командовать расстрелом вы сами будете? — насмешливо спросил Еланин.

— Нет, — спокойно ответил Клеопин. — Есть фельдфебель, есть расстрельная команда. Они это лучше меня сделают.

— Ах, так вам противно руки марать, господин полковник?

— Павел Николаевич, Павел Николаевич, — покачал головой полковник, — вы так ничего и не поняли. Не обижайтесь, но... Знаете, я уже много раз представлял нашу встречу. Думал, вот сойдёмся на поле боя... Возьму это я старого друга в плен да и отпущу его на все четыре стороны. Он тогда возьмёт и раскается. Или — дам ему в руки саблю и скажу: «Защищайтесь!»

— И что изменилось?

— Сейчас поясню, — пообещал Клеопин. — Только вот ещё одну персону назову...

Строй офицеров напрягся как струна. Всё же никому не хотелось, чтобы его имя было названо... Полковник между тем продолжил:

— Вторая персона — бывший прапорщик Преображенского полка Рогозин.

— Почему я? — спал с лица прапорщик.

— Прошу вас, выйдите из строя, — попросил Клеопин.

Юный прапорщик упёрся было плечами в стоящих рядом с ним офицеров, но был выдернут и поставлен вперёд.

— Итак, — продолжил полковник, наклонил голову. — Оный прапорщик объявлен вне закона за то, что в ночь с 14 на 15 декабря приказал солдатам Преображенского полка добивать раненых.

— Да я разве в этом виноват? — взвился прапорщик. — Эту команду сам полковник Шипов дал. Может, мы им смерть облегчили.

Клеопин не выдержал. Подошёл к Рогозину и, взяв его за воротник, хорошенько встряхнул, говоря прямо в лицо:

— Мы на Кавказе даже чеченов раненых не добивали! Подполковник Беляев от Бородина до Парижа прошёл — ни одного раненого француза не приказал расстрелять! Я три месяца на дорогах партизанил да офицеров расстреливал, но тоже ни одного раненого не добил... Ладно...

Полковник оставил прапорщика и повернулся к старому другу:

— А лично вы, Павел Николаевич, попали в этот список за поселян... Что там ваши малоросские казаки в Новгородской губернии вытворяли? Баб насиловали да на крестьянах учились головы рубить? А вы как командир этого не остановили...

— На мне лично — крови нет, — глухо сказал Еланин. — Но революция — это стихия! Её не остановить. А вы, полковник, войдёте в историю как один из палачей революции.

— Вот-вот, — поморщился Клеопин, как от зубной боли. — Играем словами, солдат на бунт поднимаем... А ту Россию, что деды-прадеды собирали, профукали. И мне, палачу вашему, «революционному», думать приходится — как от вас, изменников, империю очистить да турок с персами вкупе с поляками выгонять... Оратор из меня скверный, простите. Но вы, господа революционеры, такого натворили, что никакому Гришке Отрепьеву в страшном сне не приснится! Впрочем, — махнул рукой полковник, подзывая солдат. — Уводите!

Игумен, грустно взирающий на эту сцену, подошёл было к приговорённым. Но и Еланин, и Рогозин только отмахнулись, считая, что грехов на них нет, а исповедоваться вражескому (!) попу непристойно! С тем и ушли в свой последний путь...

Когда их уводили, повисла гробовая тишина. В этот момент не только мятежники, но и императорские офицеры чувствовали на себе огромную неподъёмную тяжесть... Но хуже всего пришлось, наверное, самому полковнику, отдавшему приказ.

— Теперь — обо всех остальных, — пересиливая себя, сказал Николай. — Вы — мятежники, коим по всем законам положена смерть. Но! В пакете, вместе с Манифестом и «чёрным» списком, была ещё и записка от первого министра и начальника Главного штаба Киселёва, в которой он разрешил мне поступать с пленными мятежными офицерами на своё собственное усмотрение. Итак, я предлагаю вам выбор: либо вы остаётесь здесь, приносите присягу императору Михаилу и принимаете под командование пехотные взвода, либо — идёте на Кавказ в качестве рядовых солдат.

— А третий путь? — глухо спросил кто-то из строя.

— Третий путь, — устало вздохнул Клеопин, — отправиться вслед за бывшими капитаном Еланиным и прапорщиком Рогозиным... Были бы вы из нижних чинов, то посадил бы я вас в подвал или к отцу-настоятелю в трудники отправил. А вы — офицеры... Решайте.

Почти без колебаний из строя вышел майор Терёхин. Он снял с себя кивер и перекрестился:

— Я, господин полковник, устал уже от присяг. Императору Александру присягал, императору Константину, потом императору Николаю. А последнюю клятву на крови давал — Временному правительству. Так что разрешите, я к владыке пойду... Может, он мне грехи перед смертью отпустит?

Клеопин, закусив губу, наблюдал, как бывшие офицеры подходили к отцу-игумену, а потом, просветлённые, занимали своё место в строю. Когда последний из них вернулся, скомандовал:

— Господа офицеры... бывшие, хотел сказать, офицеры! Равняй-с! Смирно!

И хотя не подают офицерам такой команды, но строй замер, как на императорском вахтпараде.

— Красиво! — с уважением сказал полковник. — Вижу — умереть за идею и присягу свою... липовую вы готовы. Только — не будет вам этого. И я не буду сейчас играть в благородство и обещать похороны с воинскими почестями. Посему — коль скоро мне разрешено поступить на своё личное усмотрение, то оно таково: пойдёте в штрафованный полк. А кем вас там князь Константин поставит — унтерами ли, офицерами ли, — ему виднее...

Один из офицеров дёрнулся было протестовать, но был остановлен свирепым рыком Клеопина:

— Мне, господа, в данное время глубоко плевать на ваши личные чувства и амбиции, потому что на Кавказе ни воевать, ни командовать некому! Негоже будет, если я двадцать гвардейских офицеров прикажу расстрелять. Роскошь это, господа... Я просто прикажу заковать вас в кандалы и отправить вслед за нижними чинами. А ежели кто обиду на меня затаил, то милости просим-с — к барьеру-с! Вот только стреляться я с вами пойду только после того, как император в Петербурге на престол сядет или когда мы и поляков, и горцев на место поставим. Ну, а ещё тогда, когда Его Императорское Величество вашу вину простит. И, — развёл он руками, — не ранее этого. Если живы останемся...

Николай жестом подозвал фельдфебеля Цветкова:

— Максим Александрович, распорядитесь: господ бывших офицеров заковать в кандалы, в ножные, да пусть их в барки грузят, что купечество заготовило.

Когда мятежных офицеров уводили, кажется, многие из них не скрывали вздоха облегчения. Всё-таки жизнь — штука славная! А честь, в данном конкретном случае, не затронута...

К Клеопину подошёл озабоченный подполковник Беляев:

— Николай Александрович, — обратился он к командиру. — Может, не стоит их в кандалы-то?

Полковник немного подумал, потом, подняв взгляд на подполковника, решил:

— Знаете, Сергей Валентинович, а пожалуй, что вы и правы! Знаете что... Сходите-ка вы сами к ним да возьмите с них слово, что ежели доведут всех солдат до Ярославля, то заковывать их не будем. Дадут?

— Куда они денутся, — улыбнулся старый служака. — Кавказ — он, конечно, не гвардейские казармы, но всё лучше, чем расстрел или каторга. Да и потом, разговаривал я тут кое с кем из офицеров — им и самим вся эта каша надоела. Определённости хочется.

— Вот и ладно, — облегчённо выдохнул полковник. — Заодно и на конвое сэкономим. Отправим с ними десятка два нестроевых.

— Не мало? — озаботился подполковник. — На почти что тысячу человек?

— Ежели по правилам, так на их этапирование мне нужно сотни две людей посылать, с ружьями. Да где ж их взять? Пусть нестроевые чины и отправляются, без оружия. Чтобы провизией занимались да лодочников поторапливали. А на барках да лодках офицеры старшими будут. Они и за порядком проследят, и помощников себе подберут.

— А коли разбегутся?

— Разбегутся, так и хрен с ними, — махнул Клеопин. — Всей гурьбой не побегут. А один-два... Но ведь бывает, что и с этапа сбегают. И рекруты бегают. Куда им деваться? Главное, чтобы Цветков их продовольствием снабдил. Будут еда да надежда на прощение — не разбегутся.

...Утром Клеопин с трудом раскрыл глаза. Вернее, вначале разлепил один, а узрев, что рядом с ним сидит сам настоятель, разодрал и второй.

— Оклемался? — неласково спросил владыка.

Игумен выглядел как человек, уставший до полусмерти. Тёмные круги под глазами и серая кожа выдавали, что он не спал эту ночь.

— Мне бы водички, — сгорая со стыда, пробормотал полковник.

— Водички ему... — криво усмехнулся владыка. — Ладно, возьми вот...

Настоятель протянул офицеру кринку и даже попридержал её, потому что руки у господина полковника зело тряслись...

— Ух ты, — выдохнул полковник, выпивая до дна кисловатую, но очень приятную на вкус жидкость.

Голове стало легче и глаза совершенно открылись. Вспомнилось, как пили вчера за упокой души капитана Еланина. Вспомнилось столько имён, за которых следовало выпить, что...

— Простите, владыка, — робко сказал Николай, чувствуя себя маленьким мальчишкой.

— Глупый ты глупый, — вздохнул настоятель, будто бы угадал его мысли. — И что, думал, от водки тебе легче станет?

— Не знаю, — честно ответил полковник.

— Дурак ты, Колька, — сказал владыка. — А ещё полковник лейб-гвардии. По армейским-то меркам, целый генерал-майор. У тебя тут сейчас целая дивизия в подчинении, все на тебя глядят. Будь у меня такой полковник, в году этак в тыща семьсот каком-нибудь да во время военных действий... Отправил бы батальоном командовать. И не за то, что водки нажрался да маешься теперь, а за то, что расклеился, как старый сапог. Не стыдно харе-то?

— Стыдно. Сквозь землю бы провалился.

— Ну, сегодня ещё ладно. Солдаты-то понимают, каково это — к казни приговаривать. Но потом поймёшь, что от водки — только на краткий миг совесть облегчится. А потом — ещё хуже... Да и пить не умеешь. Вон, подполковник Беляев выпил не меньше твоего, а уже спозаранку на ногах. И Налимов с Малозёмовым часа три как бруствера готовят. Ну, юнкер твой бывший, который штабс-капитан теперь, всё ещё дрыхнуть изволит. Его охотнички с утра пораньше «подлечили», по своему, по-поморски... Так что давай, господин полковник, вставай. Под землю тебе проваливаться нельзя. Одевайся и за дело. Нужно службу справлять. Пополнение прибыло да вести из Петербурга пришли.

— Владыка, — улыбнулся Николай, немного обижаясь за разнос, но понимая правоту старца. — Мне почему-то хочется вас Вашим Превосходительством назвать.

— Тогда уж Высокопревосходительством, — повеселел настоятель. — В прежней, мирской-то жизни я до генерал-аншефа дослужился. Но нынешнему рангу — полный генерал...

— Ого! — удивился Клеопин, машинально привставая с постели перед тем, кто имел чин, выше которого был только чин генерал-фельдмаршала. Но вспомнив, что он не очень-то одет (кто раздевал?), смутился: — Простите, отец игумен...

— Ладно, — засмеялся настоятель, наблюдая за покрасневшим офицером. — Я ведь хоть и монах, но не девка красная. Ну, ежели о чинах речь пошла, то не игуменом меня следует называть, а архимандритом. Но, — махнул рукой владыка, — суета всё это! Пойдём, вести из Питера интересные пришли...

Вести из мятежной столицы принёс молодой монах. Был он измотан, но глаза блестели радостным огнём.

— Рассказывай, отрок, — разрешил настоятель.

— К вам, отец настоятель, меня Его Высокопреосвященство отправил... — начал было монах.

— Когда именно? — перебил архимандрит. — Люди тут военные сидят, так что давай — всё подробно и по порядку!

— Ага, — кивнул инок. — Отправил меня владыка во вторник, аккурат, после того как узнал, что Петропавловская крепость взбунтовалась...

— Петропавловка взбунтовалась? — перебил монаха удивлённый Клеопин. — С чего это вдруг?

— Точно и не знаю, — повёл плечами вестник. — Говорят, что комендант крепости полковник Муравьёв отказался выполнять приказ Батенькова. Тогда Батеньков отправил своих префектов оного полковника арестовывать, а солдаты крепостные их взашей выгнали.

— А что за приказ-то такой? — полюбопытствовал подполковник Беляев. — Не может быть, чтобы слухов об этом не ходило...

— Слухи-то разные ходят, — ответствовал инок. — Но владыка и сам в эти слухи не верит. В народе говорят, что Батеньков приказал Муравьёву расстрелять всех членов августейшей семьи. Ещё говорят, что не расстрелять, а отдать англичанам.

— Господи, а англичанам-то они зачем? — удивился Клеопин.

— Может, из человеколюбия ради? — предположил монашек. — Всё-таки августейшие особы.

— Чтобы англичане, да к русским человеколюбивы были?.. — засмеялся подполковник Беляев.

— Зато горцам они изрядно помогают, — хмыкнул Клеопин. — Да и персы, говорят, из аглицких пушек теперь с Ермоловым воюют. Выгода какая-то у них есть... Эх, не разбираюсь я в высоких политиках...

— Выгода, господа, самая прямая. Тут и политиком быть не нужно, — погладил бороду настоятель. — Пока в России заваруха — они свой куш завсегда иметь будут. А британцы-то, как мне из Москвы намедни писали, до сих пор императора Михаила законным правителем не считают. Вот ежели будут они у себя и цесаревича Александра Николаевича, и всех остальных держать как заложников... Только — Батенькову-то какая радость их выдавать?

— А тут батюшка, как раз и просто, — объяснил полковник. — У четверти солдат, что мы в плен взяли, ружья-то — аглицкой работы. Новёхонькие. Что-то я не помню, чтобы в бытность мою в гвардии такие ружья хоть у кого-то были. Гавриил Степанович, сволочь канцелярская, цесаревича на ружья выменять решил. Ну, может быть, лорды ему ещё какую-нибудь подачку бросят!

— А Муравьёв, стало быть, воспротивился? — обернулся настоятель к монаху. — И что там дальше было?

— Далее — генерал-губернатор Бистром приказал Петропавловскую крепость штурмом брать.

— Ну и как?

— Когда уходил, то ещё не взяли, — лаконично доложил монах.

— И хрен они её возьмут! — радостно заявил архимандрит, на минуту забыв о сане. — Год там стоять будут! Да и Бистром... Вояка он хороший. Но — в чистом поле! Крепости брать не умеет.

— Эх, — вздохнул подполковник. — Вот бы сейчас императору да силы бы подтянуть, пока мятежники крепостью заняты.

— Время, мой сын, время, — опечалился настоятель. — Пока весть до Москвы дойдёт, да пока проверят... Без разведки-то, чай, не выступят. Пока войска выведут. Вот к тому времени крепость и сдадут.

— Раньше сдадут, — уверенно заявил пришлый монах.

— А ты-то откуда знаешь? — удивился настоятель.

— Есть в крепости нечего. Народу-то там уйма сидит, а из припасов только то, что Муравьёву купить удалось.

— Так там же рыбы — прорва! — вскинулся архимандрит.

— Рыба, — хмыкнул монашек. — Да кто ж эту рыбу сейчас есть-то будет?

— Это почему? — начал было настоятель, но осёкся, поняв, почему в Санкт-Петербурге не едят нынче рыбы...

— Знаете что... — раздумчиво сказал Клеопин. — Пусть наш вестник идёт спать. За трое суток двести вёрст прошёл! А вы, Сергей Валентинович, собирайте командование. Пожалуй, грех такую возможность упускать!

И подполковник, и настоятель поняли, что задумал командир...

— Николай Александрович, господин полковник, — тихонько, словно обращаясь к больному, сказал подполковник. — Там — около сорока тысяч гвардейского войска, не считая гарнизонных и прочих. А у нас — в лучшем случае — четыре!

— Сергей Валентинович, — уже твёрже, чем обычно, ответил Клеопин. — Рассылайте вестовых. Всех командиров — сюда! Сумарокова пока можно не будить. Он мне позже понадобится. А вы, владыка, распорядитесь, чтобы проводник ваш в путь готовился...

Пока суть да дело, полковник отправился глянуть на пополнение. Глянул. Впору было сказать: «Ба! Знакомые все лица!»

В строю, что стоял на площади перед обителью, было... ну, ежели на глаз, то человек пятьсот с лишним... Очень и очень прилично, несмотря на скудость вооружения. Когда ополченцы узрели начальство, от строя отделился пожилой сухопарый человек в стареньком офицерском мундире и бодро отрапортовал:

— Господин полковник! Ополченцы Череповского уезда в составе семисот пяти человек прибыли в ваше распоряжение.

Командир ополчения — премьер-майор в отставке, статский советник и кавалер Кудрявый.

— Здравия желаю, черепане, — радостно посмотрел Клеопин на земляков.

Те довольно стройно ответили: «Здравия! Же-лаем! Ваше! Высоко-родие!»

Эх, так ладно получилось, что Клеопин даже не стал делать замечание за то, что его повысили в чине. Хотя, если командовал ополченцами премьер-майор, то он мог, по старой привычке, именовать полковника гвардии «Вашим высокородием».

После команды «Вольно! Разойтись» Николай уже обнимался со знакомыми с детства Григорием Андреевичем Кудрявым, городничим Комаровским и другими дворянами, которые помнили его «вот таким вот маленьким!».

— Николай Александрович, простите старика, — услышал он знакомый голос.

Полковник обернулся и увидел своего будущего тестя, стоящего на коленях.

— Да что с вами? — удивлённо спросил Николай, бросаясь к Щербатову и пытаясь поднять. — Встаньте же!

— Не встану! — замотал головой упрямый старик. — Не встану, пока не простите!

— За что же прощать-то? — искренне удивился Клеопин. Но тут же с тревогой вскинулся. — Что-то с Алёной... э-э... с Элен Харитоновной?

В голове у него промелькнуло «А уж не выдал ли старый... англоман дочку замуж?»

— Да что с Ленкой-то случится? — отмахнулся «фазер». — В Череповце она. Вас ждёт не дождётся. Меня простите!

— Харитон Егорович, объясните же толком! — бросил Клеопин уже в некотором раздражении. Ну не время сейчас водевили-то устраивать!

— Я ведь, Николай Александрович, когда о мятеже узнал и о том, что лейб-гвардии егерский полк чуть ли ни главными заговорщиками были, письмо вам отписал, что помолвку расторгаю, — рассказывал старик, не вставая с колен. — И маменьке вашей о том же бумагу отправил. Потом, конечное же дело, прощения у неё просить ездил. Аглая Ивановна меня, дурака старого, простила. Простите же и вы!

— Харитон Егорович, — приобнял Клеопин будущего тестя. — Письма я Вашего не получал, потому и прощать Вас не за что. Слава богу, что Леночка жива и здорова. А теперь — встаньте, очень Вас прошу!

Николай поцеловал Щербатова в лоб, чувствуя почему-то не его, а себя старше и мудрее...

— Вставайте-вставайте, — ещё раз попросил он. Потом, оборотившись к командиру ополченцев, сказал: — Григорий Андреевич, людей ваших сейчас разместят. А вы, пожалуйста, со мной, на совещание. По дороге ещё и расскажете — чего ж так долго из Череповца шли.

Совещание командиров было решено проводить в трапезной. Пока шли, Григорий Андреевич рассказывал:

— Приказ о выдвижении в Тихвин мы получили в августе. Но пока ополчение собирали, то да се, уже и сентябрь настал. А потом, когда вышли, то решили попутно ещё и разбойников половить, вы уж простите, Ваше Высокородие...

— Григорий Андреевич, — мягко прервал его Клеопин, — давайте уж тогда проще — по имени-отчеству или — по званию.

— Ладно, — покладисто согласился Кудрявый. — Господин полковник... Шайки разбойничьи у нас развелись. Всю зиму, пока народец-то из Питера убегал, было как в ТУ (выделил он) войну. А тут узнал я, что два бандита — Афонька Селезень да Семён Мокрецов, которого все только по кличке Егорыч знают, — совсем уж обнаглели. Раньше-то они враждовали, а теперь-то спелись. Решили они по сёлам да деревням «пройтись». В Луковец наведались. И ведь пришли-то, гады, белым днём, когда все мужики на покосе были... К Луковцу-то я, правда, не успел. Зато пути-дороги, что на болото, где лежбище ихнее, перекрыть успел.

Григорий Андреевич немного запыхался, пытаясь не отстать от молодого полковника да ещё и говорить при этом. Клеопин, заметив такое дело, слегка сбавил шаг.

— Ну вот, — благодарно кивнул Кудрявый, продолжая рассказ. — Не дошли они до своего логова.

— И что? — с любопытством спросил полковник. — Взяли?

— Чего нет, того нет, — с притворным вздохом ответил старик. — Живыми они нам и не сдались... Так вот, пришлось всех перестрелять. Жалко, до суда не дошли... Им бы ведь ещё жить и жить.

— Ну, стало быть, не судьба им в Сибири золото мыть, — философски заключил полковник, а потом, глянув на предводителя дворянства — бывшего капитан-исправника, — расхохотался...

Полковник Клеопин и командир череповецких ополченцев зашли в трапезную первыми. Отец-настоятель как раз выгонял оттуда монаха:

— Епитимью на тебя, отрок любопытствующий, такую наложу: всю ночь сегодня с молитвой будешь на стены камни таскать. Да не со двора, что братья наносили, а с ручья. Я утречком посмотрю: если мало наносишь — ещё ночку потаскаешь. И смотри, чтобы кучки твои каменные пути на стенах не загромождали. Ну, ступай с Богом.

Инок, не пытаясь даже протестовать, только шевелил губами, как выдернутая из воды рыба. Потом быстренько убежал.

— Вот, — опередил архимандрит расспросы. — В хлеборезке пытался укрыться. Любопытно ему, видите ли... Не знает, дуролом, что в военное время, да за такое любопытство...

Скоро в трапезной собрались все командиры отрядов и даже гражданское руководство города.

— Господа, — обратился полковник. — Есть идея. Мы всеми имеющимися силами идём на Санкт-Петербург, чтобы очистить его от мятежников. Детали нужно доработать... Ну, а пока — прошу высказать своё мнение.

— Что касается соображений касательно артиллерии, — начал младший по званию поручик Налимов, — то имеющиеся в распоряжении мятежников гвардейские конные артиллерийские батареи расстреляют нас примерно за два часа. Если к ним добавить ещё и армейскую артиллерию...

— То нас сметут одним залпом картечи, — завершил полковник. — Так, понятно. Далее, господа...

Прочие господа офицеры вообще ничего не могли добавить. Собственно, и гарнизонные, а уж тем более ополченческие офицеры не сомневались, что из затеи ничего не выйдет.

— Позвольте повторить то, что я уже вам высказывал, — обратился Беляев и к командующему отрядом, и к остальным офицерам. — Я попытался подсчитать силы противника. Даже с учётом зимних утрат их не менее сорока тысяч. Не будем забывать и об артиллерии. Делать ставку на Петропавловскую крепость — нелепо. Лейб-гренадер там немного. Да и воевать со своими они вряд ли будут... Да и что это даст? Гренадер остановят на первом же кронверке двумя-тремя орудиями. Их поддержка будет иметь смысл, если Петербург атаковать с двух сторон. Тогда мятежники распылят силы. Лично я как начальник штаба и человек с немалым военным опытом остерёгся бы вступать сейчас. Нам нужно как минимум тридцать тысяч штыков и сотни две орудий...

— Абсолютно согласен со всеми доводами, — согласно кивнул полковник Клеопин. — Тем не менее...

Николай встал и прошёлся по трапезной. Всё-таки в положении «главного» есть своя прелесть, потому что более никто не имел права ходить во время совещаний.

— Итак, — начал полковник. — Затея безумная, но может и выгореть...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПЕТЕРБУРГСКИЙ РЕЙД

Ноябрь 1826 года

Лучший способ взятия вражеского города — сделать вид, что его никто брать не собирается! Десять лет не желал сдаваться грекам гордый Илион и, наверное, сопротивлялся бы ещё столько же, ежели бы хитромудрый Одиссей не подбросил троянцам деревянную лошадь...

Полковник лейб-гвардии егерского полка Клеопин пытался когда-то читать достославного Гомера, но большого удовольствия от поэмы слепого аэда не получил. Правда, его учитель — местный диакон Афанасий — рассказывал что-то про древнюю Элладу, но что именно, Николай уже не помнил. Отец-диакон больше напирал на сатиров, которые бегали без штанов за нимфами и дриадами. Другое дело, что Историю государства Российского в кадетском корпусе преподавали очень неплохо. А профессора вечно спорили с государевым любимцем Генрихом Вениаминовичем Жомини, внушая кадетам, что Наполеон хоть и хороший полководец, но битый, а собственный опыт забывать негоже.

Посему, вспомнив рассказ о взятии Киева князем Олегом с дружиной, переодетой купцами, полковник решил поступить соответственно. Ну, с поправкой на реалии.

Отправить по дороге всё воинство, представив купцами или приказчиками, было бы глупо. Среди мятежников, как полагал Клеопин, больших дураков не было. Зная о пропавших «белозерцах» и разгромленной карательной экспедиции Каховского, Бистром с Трубецким уже давным-давно догадались выставить если не заслоны, то хотя бы заставы верстах этак в десяти от Северной Пальмиры.

Положим, заставы они обезвредят без труда. Где-нибудь на подступах к столице, а то и раньше, наступающих встретят два полка с артиллерий. На пятьсот «белозерцев», вместе с сотней бывших сапёров и измайловцев, вполне хватит... А ежели, скажем, добавить к пехоте «временных» эскадрон-другой кавалерии...

Ополченцы и гарнизонные солдаты, составляющие главные силы «Отдельного отряда» (ух, как громко сказано!), наверное, сразу и не побегут. Может, даже попытаются красиво умереть. Только... Николаю Клеопину уже до оскомины надоело водить людей на смерть... Уж чего бы другого, а умереть-то никогда не поздно... В столицу следовало просочиться тихо и скрытно. Да и людей с собой брать немного.

В «Петербургский рейд», как назвал Клеопин своё предприятие, было решено брать только регулярных солдат, поделив всех на три отряда. Два, куда вошли гарнизонные солдаты, были отправлены по лесным тропкам и просёлочным дорогам... Выйдет, разумеется, долгонько. Поэтому, чтобы оставить хоть какой-то запас времени, их отправили на несколько дней раньше, нежели «главные» силы.

Двадцать пушек поручика Налимова, пусть и установленных на лафеты, — это не конная артиллерия, способная за пять минут поставить орудия и дать залп... В таком случае зачем тащить с собой орудия? Так что брустверы, сооружённые накануне, всё равно понадобились. Для обороны Тихвина, помимо артиллеристов, оставался ещё и гарнизон, усиленный ополченцами.

Дружина была оставлена на Харитона Егоровича. Вовсе не потому, что Клеопин решил выделить будущего тестя. Щербатов как-никак имел чин подполковника и простреленную под Аустерлицем ногу.

По Питерскому тракту из Тихвина шли «главные» силы. Они не скрывались и никого не изображали. Вернее — изображали самих себя. Ну, почти... При условии, что оставались бы верными Временному правительству...

Пехотинцы, во главе с подполковником Беляевым, сопровождали огромный обоз с продовольствием, направляемым для революционных войск. Провизия была натуральная: мешки с зерном и мукой, корзины с сушёной рыбой (притащенной архангелогородцами в неимоверном количестве и успевшей надоесть даже тихвинским свиньям!), прошлогодняя квашеная капуста (почему-то недоеденная!), караваи с хлебом (зачерствеют за дорогу!) и двухвёдерные бутыли с водкой. Водка была мутновата (сами и варили), но её было много. Как и положено, обоз сопровождали крестьяне. И кто же будет присматриваться, что у половины «пейзан» нет бород и выправка более напоминает солдатскую? А теперь скажите, кто из революционных солдат или офицеров, засевших в секретах или дозорах, заподозрит неладное? Вот — обоз с провизией, так необходимой солдатам и обывателям. А что господин подполковник 13-го Белозерского пехотного генерал-фельдмаршала Лассия полка Его Высокоблагородие Беляев где-то болтался полгода... Ну, мало ли... Вдруг да с пути сбились.

За шесть дней пути, которые проделал обоз, натыкались на грамотно расставленные заставы. Первая ожидала около моста через Волхов. Подполковник Беляев, возглавлявший шествие, издалека узрел рогатки и блеск штыков. Подполковник поднял вверх руку и негромко приказал своему помощнику, поручику Марову: «Стой!» Далее команду уже продублировали унтер-офицеры. Беляев, сделав с полста шагов но направлению к рогаткам, властно крикнул:

— Эй, служивые! Начальника караула — ко мне! — От рогаток неспешно отделился человек в чёрной шинели и разлапистым двуглавым орлом на кивере.

— Командир взвода гвардейского флотского экипажа мичман Воронков, — небрежно откозырял он. — Кто такие? Куда следуете?

— Подполковник Белозерского полка Беляев, — бросил два пальца к киверу офицер. — Следую в Санкт-Петербурге обозом и вверенной мне командой. Чем обязан?

Собственно, в вежливой фразе старшего по званию читалось: «А какого же... мичманцы штаб-офицерам вопросы задают?» Воронков, оценив собственные силы и силы, стоявшие перед ним, кочевряжиться не стал:

— По приказу военного министра назначен командовать выдвижным дозором, — слегка виновато пояснил мичман. — Должен отслеживать все подозрительные передвижения со стороны Тихвина.

— М-да, — только и произнёс подполковник.

— Господин подполковник, — вдруг спохватился моряк. — Но ведь «белозерцы», говорят, перешли на сторону мятежников, что в Тихвинском монастыре укрываются?

— Ну, мичман, — благодушно шевельнул эполетами подполковник. — Если бы перешли, то разве бы мы с вами разговаривали? И вообще, кто же такое придумал — «отслеживать передвижения»? Ваш взвод против нас...

— А мы, господин подполковник, в бой бы и не стали выступать, — улыбнулся Воронков. — Да и не взвод у нас тут, а пять человек.

Как бы в подтверждение его слов на противоположной стороне моста заржала лошадь.

— Что ж, мудро, — похвалил Беляев мичмана. — И, как я полагаю, на пути до столицы таких застав ещё штук пять-шесть?

— Что-то вроде того, — не стал раскрывать всех тайн Воронков.

— Ну так что же? — вопросительно воззрился подполковник. — Будете по эстафете сообщать? Тогда уж побыстрее, а не то у меня хлеб в обозе уже третий день черствеет...

— Хлеб? — сглотнул слюну мичман. — Откуда хлеб?

— Ну, откровенно говоря, не из Тихвина, — принял подполковник несколько виноватый вид. — Мы тут мимо проскочили да и в Лодейное поле угодили. А когда поняли, что не туда ушли, так уже в Тихвин-то нам соваться и смысла не было.

Мичман уставился на подполковника. Явно, что в его голове не укладывалось — как можно идти на Тихвин и проскочить его? С другой стороны: а что с этих сухопутных взять, что карт читать не умеют? Пусть с этим высокое начальство разбирается. Здесь же главное — обоз.

Немудрёные мысли прямо-таки читались на лице у Воронкова.

«Ай да Клеопин, — подумал про себя подполковник. — Правильно — чего тут мудрить?»

Когда обдумывали план передвижения, Беляев предлагал сочинить что-то помудрёнее. Например, побег всех «белозерцев» из «вражеского» плена. Или — «героическое освобождение Тихвина от мятежников-партизан с возвращением славных воинов в Санкт-Петербург!» Клеопин же решил, что чем глупее будет объяснение «блужданий», тем правдоподобнее оно будет выглядеть. Мало ли, проводники напутали, офицеры вкупе с солдатами перепились... Обоз с провизией — самый весомый довод!

— Что, оставить вам провизии? — ласково улыбнулся подполковник. — Или вы сами столуетесь?

— Да какое уж столование, — бросил в сердцах мичман. — Во всех деревнях хоть шаром покати! Мужики по лесам попрятались. Нижние чины крапиву варят да грибы в лесу собирают.

— Да какие ж грибы в ноябре месяце? — удивился Беляев.

— Вот именно, что и грибов давным-давно нет. В сентябре ещё были... А с собой нам не то что крупы, так и сухаря ржаного не дали.

— Зовите солдат, — сказал Беляев. Потом свистнул унтер-офицеру: — Выдайте морячкам по караваю хлеба... Или по два. Да рыбки сушёной по фунту. Ну, крупы там какой-нибудь...

Радостные гвардейцы флотского экипажа жадно разбирали провизию. Правда, повинуясь приказу мичмана (молодец Воронков, соображает!), есть её сразу не стали, а принялись разводить костёр, чтобы сообразить горяченького...

— Давайте, господин мичман, мы так поступим, — предложил подполковник. — Сообщите по эстафете, что в столицу идёт обоз с провизией...

— Давайте-ка без неё, — предложил повеселевший мичман. — Лучше будет, ежели я с вами фельдфебеля пошлю. Он вас через все секреты проведёт и всё объяснит.

Фельдфебеля поместили на первую подводу, налили ему кружку водки. Обоз тронулся. Он растянулся на добрую версту, поэтому в голове никак не могли видеть того, что произошло в хвосте...

Когда последняя телега поравнялась с моряками, с неё спрыгнуло несколько мужиков.

— Сдаваться будете? — миролюбиво спросил небритый крестьянин у мичмана, вытаскивая сапёрный тесак.

Для моряков, которые сидели и наворачивали за обе щеки горячую кашу, вид оружия был полной неожиданностью. Их собственные ружья стояли недалеко, но рукой их было не достать. Мичман дёрнулся было к пистолету, но получил тыльной частью тесака по руке.

— Только не орите, — очень вежливо попросил небритый хам, забирая у Воронкова пистолет и снимая саблю. — Фельдфебель ваш может услышать. Ну, тогда и вас, и его придётся убивать.

Спутники небритого забрали ружья, тщательно их осмотрели, а потом «конфисковали» у флотских патронные сумки и холодное оружие.

— Саблю-то куда попёр? — вполголоса спросил Воронков у хама.

— Да вот, братец, давно себе саблю подобрать не могу, — небрежно обронил крестьянин, примеряясь к эфесу. — Эх, хреновая у тебя сабля. Лучше бы кортиком обзавёлся.

По тому, как мужик держал оружие, Воронкову начал понимать, что это может быть только офицер.

— Гляньте, Ваше Высокоблагородие, — обратился один из мужиков к небритому. — Ружьишко-то бракованное.

Клеопин, умело изображавший мужика, взял в руки ружьё, подёргал расшатанный и проржавленный ствол, усмехнулся и от всей души стукнул его о ближайшее дерево.

— Вот так-то лучше. Если ружьё негодное, то нечего и рисковать, — заключил он, а потом перевёл взгляд на пленных: — Лошадей мы ваших заберём. Куда ж годится — моряки да на конях... Вам на кораблях плавать положено.

— Где ж их взять-то? — досадливо скривился Воронков, не пытаясь съязвить, что моряки не плавают, а «ходят». — Яхты императорские все англичанам да голландцам запроданы, а военные корабли адмирал Лазарев в Гельсингфорс увёл.

— Это как? — удивился Николай. — Какой Лазарев? Тот, что вместе с Беллинсгаузеном Антарктиду открыл?

— Тот самый. Его по возвращении из экспедиции морским министром назначили и контр-адмирала присвоили. Только поторопились. Когда к присяге нужно было идти, то он на флагмане в Финляндию ушёл. Ну, а остальные капитаны за ним отправились.

По тому, как моряк вздохнул, было не понять: то ли укоряет, то ли завидует...

— Замечательная новость! — восхитился Клеопин, обрадованный известием. Всё-таки Балтийский флот остался в руках императора. — А Кронштадт как?

— А что с ним сделается? — удивился мичман. — Кронштадт — он сам по себе. Зимой про него забыли, так его комендант вовсе объявил, что будет подчиняться императору Михаилу. В столицу пропускает только корабли с торговыми флагами. В апреле аглицкий фрегат остановил, вы лучше скажите, что с моими людьми будет?

О своей судьбе Воронков не спрашивал, что чрезвычайно понравилось полковнику.

— Так вы же при деле, — кивнул Клеопин на котелок с недоеденной кашей. — Доедайте да и идите. Куда-нибудь...

Воронкову хватило ума не спрашивать — куда именно идти. Он ушёл к костру, где успокоившиеся матросы пристраивали на угольки остывшую кашу. Война войной, а есть хочется.

Из-за подзатянувшейся беседы обоз ушёл вперёд. Но не настолько, чтобы его было не догнать.

За несколько дней пути других караулов они не встретили. Фельдфебель из флотского экипажа покрякивал. Подполковник Беляев, видя досаду моряка, посмеивался. Значит, оставшиеся без командиров флотские, не выдержав голодных дней, разбежались...

...Когда впереди замаячили первые домишки и сараи, плотностью застройки показавшие, что это уже не какая-нибудь деревня, а бывшая столица Великой империи, обоз встал. Клеопин, которому надоело изображать крестьянина, вышел в голову обоза в форме лейб-гвардии егерского полка. Там уже собрались офицеры, включая тех, кто вёл свои отряды по просёлочным дорогам. Что ж, все подошли, как и было рассчитано. Дорогой никто не заблудился и не потерялся.

— Господин полковник, — обратился Клеопин к Фирсанову, слегка повышая его в чине. — Отдых вашим людям нужен?

— Да мы уж тут сутки торчим. Костры не жгли, чтобы не увидели раньше времени. Но отдохнуть успели.

— Что ж. Если времени на отдых не требуется, то выступайте. С Богом!

Фирсанов расцеловался с офицерами и отправился поднимать свою команду. Его задача была не самая сложная. Зато — дорога дальняя. Требовалось пройти окраиной города к Петропавловской крепости и доставить туда бо́льшую часть обоза с провизией.

В ответ на послание Петербургского митрополита Серафима, в котором предлагалось вернуться в лоно законной власти, Муравьёв ответил согласием. Возможно, сам по себе капитан и не стал бы этого делать. Но, подняв мятеж против вчерашних соратников, он стал на сторону императора. Кроме того, Клеопин, не найдя Никиту Михайловича в «чёрных» списках, позволил приложить к письму владыки Серафима и своё собственное, в котором излагал собственное видение судьбы человека, отказавшегося выдать семью императора.

А вот дальше начинаются сплошные «если». «Если» крепость устоит до подхода Клеопина. «Если» их не остановят в Петербурге... Но, не исключалось и то, что Муравьёв может передумать...

С момента, когда Николай покинул Санкт-Петербург, прошло только полгода. Однако он совершенно не узнавал город. Вроде бы, из донесений лазутчиков знал, что в столице произошли большие изменения. Но такого он не ожидал! Окраина, по которой его сборное войско вступило в Питер, почти перестала существовать. Вместо бараков рабочих и домов обывателей зияли обгоревшие остовы. Ближе к центру, в «регулярной застройке», то тут, то там чернели руины. В большинстве окон вместо стекла белели свежие и темнели старые доски...

— Я такое только в Москве видел, — меланхолично отметил подполковник Беляев. — Когда оттуда Наполеон ушёл...

Движение по столице было обговорено заранее. Один из отрядов, шедший прямо по Невскому, повёл Клеопин. Остальные, во главе которых были офицеры и унтера, хорошо знавшие столицу, двинулись по обходным улицам. До поры до времени войско изображало обозников. Но именно что до поры... При подходе к Летнему саду батальон «белозерцев» наткнулся на суровый патруль, который предложил взять на себя заботы об обозе. Возможно, удалось бы договориться, но...

Один из сапёров, шедший в одном строю с «белозерцами», увидел ненавистную ему «финляндскую» форму и выстрелил...

— Отряд! — громко крикнул полковник Клеопин. — Бегом, марш! В штыки!

В Летнем саду, как доносила разведка, находилась артиллерийская батарея. Собственно, именно с этого места начинались укрепления мятежников. Солдат патруля и орудийный расчёт перекололи штыками в считанные минуты. Но без выстрелов не обошлись.

На то, чтобы пробежать по Невскому к зданию Главного штаба — «генеральной» цели атаки, — требовалось с полчаса. Но уже через сотню сажень стало ясно, что добраться не удастся. То ли Трубецкой с Бистромом оказались чересчур прозорливыми, то ли о кампании полковника Клеопина мятежники всё-таки прознали. Не исключено, что лёгкость передвижения к столице и была обусловлена этим знанием...

Так это или не так, но времени для размышления у полковника не оставалось. С двух сторон проспекта, из окон нескольких зданий, по отряду началась стрельба. «Белозерцы» и сапёры сразу же стали нести потери.

— Барабан — играть отход! — приказал полковник.

Барабанная дробь, перекрывая выстрелы, дала сигнал к отступлению. Однако, согласно договорённости, отступление производилось не в обратную сторону, а в сторону Петропавловской крепости...

...Подполковник Беляев и бо́льшая часть «белозерцев» успели прорваться к воротам крепости. Рота прикрытия, которой командовал сам Клеопин (невзирая на протесты!), держалась почти час. Когда от роты осталось меньше взвода, а солдаты противника почти отсекли их от крепости, полковник приказал уходить и остальным. Сам Николай до Петропавловки не дошёл. Получив скользящее ранение в голову, он упал. Солдаты, сражавшиеся рядом с ним, вынести полковника не смогли.

Клеопин очнулся от резкого запаха нюхательной соли, которую ему поднесли к самому носу. Услышал знакомый голос:

— Прислоните его куда-нибудь. Очухался, штабс-капитан?

— Полковник лейб-гвардии Его Императорского Величества, — еле сумел он выговорить непослушными губами.

— Ну, для меня ты уже никто. Так...

Николай не сразу разобрался, где он находится. То, что не в тюрьме, — это точно. Судя по широким окнам — в каком-то присутственном месте. Возможно, в Главном штабе. Или — на штаб-квартире гвардейского штаба. Раньше, по долгу службы, приходилось бывать и тут, и там.

Запёкшаяся кровь залила глаза, смотреть было трудно. Когда проморгался, то кое-что удалось разглядеть. Например, длинный стол, за которым сидели два человека. Ещё один расхаживал из угла в угол. Из сидящих Николай узнал только одного — полковника Генерального штаба князя Трубецкого. Правда, князь был с эполетами генерал-лейтенанта. Второй — сухопарый, в гражданском платье, был незнаком. Ну, а третий — генерал от инфантерии, а ныне — военный министр Бистром. Стало быть, для бывшего отца-командира он теперь «никто»...

— Скажите... э-э... полковник, — сказал статский. — Что же такое вы затеяли?

— Михал Михалыч, — отмахнулся Бистром. — Чего ж тут спрашивать-то? Цель понятна: помочь мятежнику Муравьёву провизией и людьми. Вот только — для чего именно?

«Михал Михалыч, — пронеслось в голове у Клеопина. — Стало быть, Сперанский. О котором говорят, что именно он и есть истинный правитель мятежников!»

— Ну, мне интересно услышать из первых уст, — строго посмотрел Михал Михалыч на генерала, отчего тот несколько смешался.

«Дела! Карл Иванович — и тушуется перед штафиркой!», — подумал Клеопин, а вслух сказал:

— Вы бы, сударь, представились. Почему я должен отвечать первому встречному?

— Извольте, — охотно откликнулся статский. — Член Временного правительства. Председатель Правительственного Сената Сперанский. Можете называть просто — Михаил Михайлович.

— Насколько я помню, главой Правительственного Сената является князь Голицын, — усмехнулся Николай. Оказалось, что сделать из-за боли это было чрезвычайно трудно.

— Это, молодой человек, мелочи. Главное, я — законный глава, скажем так, законодательной власти.

— Да что вы нашему лейб-егерю голову морочите? — вмешался князь Трубецкой. — Он же человек военный. В различные политические тонкости вдаваться не научен. Так ведь, Николай, кажется, Александрович? Мы ведь с вами знакомы, не правда ли? Моя супруга о вас очень хорошо отзывалась. Дескать, какая же замечательная пара — юный герой-«кавказец» и Леночка Щербатова! Кстати, как ваша невеста поживает?

На этот вопрос Николай решил не отвечать. Да князь и не ждал ответа.

— Итак, — выдохнул Бистром. — Всё-таки отвечайте, штабс-капитан, зачем вам всё это понадобилось? Усилить мятежников? Или решили отбить Мишкину супругу — Великую Княгиню Елену?

— Её Императорское Величество Елена Павловна — супруга императора Михаила, — твёрдо поправил Клеопин, — нашего законного императора.

— Ну, господин полковник, насчёт законности — вопрос спорный, — улыбнулся Сперанский. — Вы, разумеется, не велика птица, чтобы я тут перед вами распинался, но замечу, что иностранные государства уже готовы признать законность Временного правительства.

— Ну, ещё бы да не признали, — согласился Клеопин. — И Франция радёхонька, а уж про Англичан — так и вообще молчу. Только вот скажите, господа... генералы, за что же вы с Россией-то так?

— Я, штабс-капитан, за Россию воевал ещё тогда, когда ты под стол пешком ходил! — вспылили Бистром. — У меня ран на теле больше, чем у тебя... естественных отверстий...

— А теперь, стало быть, можно её и под нож пускать? А раны-то как, не беспокоят? Или вы своими ранами своё предательство окупили?

— Ха, — неожиданно сказал Сперанский. — Я ведь теперь понял, почему у того прапорщика нервы сдали.

— Какого прапорщика? — заинтересовался Трубецкой.

— Некий прапорщик, фамилию не припомню, был отправлен с господина Клеопина показания снять. Так оный Клеопин его так из себя вывел, что бедный прапор с саблей бросился, — пояснил с улыбкой Михал Михалыч.

— Вот, значит, откуда у него шрамы, — вгляделся в Клеопина Бистром. — Дерзок ты, штабс-капитан.

— Полковник, — поправил генерала Николай. — Вы же, Карл Иванович, были генерал-лейтенантом, а теперь — генерал от инфантерии. Да и князь Трубецкой, помнится, полковником был. Всех собачек, наверное, в генералы произвели.

— Надо было этому прапору тебя насмерть зарубить, капитан, — устало сказал Бистром, неласково прищурив левый глаз.

— Надо было, — согласился Клеопин. — По крайней мере, сейчас бы я с вами не разговаривал.

— Ладно, господин... полковник, — сказал Трубецкой. — Мы о вас кое-что знаем. Честный офицер, присяге изменить не захотели. Я лично уважаю. Думаю, что и все остальные со мной согласны. Но всё-таки? Какова цель вашего демарша?

— А вы как считаете? Вы же как-никак штабист Генерального штаба...

— Ну, как штабист, — медленно, взвешивая каждое слово, ответил князь, — и как начальник Генерального штаба я считаю, что ваш рейд имел целью отвлечь наше внимание. И мы, откровенно говоря, забеспокоились: а не будет ли кроме вас атаки более крупных сил. Согласитесь, полковник, с вашей горсткой затевать атаку на укрепления — безумие...

— Считайте, князь, что это и есть безумие, — согласился Николай. — Надоело, знаете ли, без дела сидеть. А вы, господа, разве не безумцы?

— С чего бы? — удивлённо воззрился на него Сперанский. — Изложите.

— В сущности, ваша власть преступна. Это — первое. Второе — вы захватили власть в отдельно взятом городе. Вся остальная Россия — против вас. На что вы рассчитываете?

— Мы, молодой человек, рассчитываем на то, что очень скоро Россия поймёт, что законной властью являемся именно мы, — мягко сказал Сперанский. — За нами — закон и армия. И сидим-то мы не в простом городе, а в столице Российской республики. Ну, кроме того, за нами Новгород и Псков. Знаете, полковник, это примерно двести тысяч квадратных вёрст. Половина Франции. А уж Пруссий и Саксоний разных — так на две-три наберётся. В сущности, мы можем быть и отдельным государством.

— Стало быть, Россию раздерёте, — угрюмо высказался Клеопин. — Так чем же вы лучше Наполеона? Или Гришки Отрепьева?

— Это, Николай Александрович, мера временная, — спокойно сказал Трубецкой. — Тем более что на сегодняшний день Российской империи уже и не существует. Разве не так? Кавказ скоро туркам отойдёт, ежели уже не отошёл, Малая да Белая России — Польше и Австрии. То, чем управляет Михаил Романов, — это уже не империя.

— А кто же в этом виноват? Разве не вы, господа генералы? — скривился Клеопин. — Даже странно... Герои войны двенадцатого года...

— Мы, Клеопин, здесь не виноваты. Виновник — Великий князь Михаил, который Россию к гражданской войне подтолкнул, — с чувством превосходства сказал Сперанский. — Почему он бежал от собственного народа?

— Что-то я, господа, уже ничего не понимаю, — сказал Николай, совершенно сбитый с толку этой странной «логикой». — Можно подумать, что именно Михаил Павлович затеял восстание. Или ему стоило дожидаться, пока его убьют?

— Нет, восстание затеял не он, — пояснил Сперанский. — Восстание — это, скажем так, историческая необходимость. Революция — это естественный процесс, через который должен пройти любой народ. Смотрите — Британия через революцию прошла. Теперь она хоть и монархия, но правит-то парламент! Во Франции... Скажете — сейчас там вновь королевская власть? Э, милейший, это уже не та власть, что была, скажем, у Людовика, эдак, шестнадцатого. Россия — это тоже европейская страна. Значит, революция есть неизбежность. Понимаете ли вы меня?

— Нет, не понимаю, — мотнул головой Клеопин, зажмурившись от резкой боли. Очень хотелось пить, но просить воды у этих... революционеров, не хотелось. Пересилив себя, он продолжил: — Я не понимаю, почему должны голодать люди. Я не понимаю, почему армия, должная защищать народ, принимается его грабить. Я не понимаю, как офицеры, дававшие присягу государю, изменяют. И я не понимаю, зачем нужна революция, если в результате само государство распадается на куски!

— Э, молодой человек, — снисходительно бросил Сперанский. — Вы — слишком мелко мыслите. Революция не может быть без жертв. Каждому приходится чем-то жертвовать. Солдатам — жизнью, а крестьянам — куском хлеба. Ну, а что касается вас лично, то... Что, кстати, будет сделано с господином Клеопиным?

— Посидит до утра взаперти. Ну, а завтра или послезавтра его расстреляют, — позёвывая, бросил Бистром. — У меня и так уже из-за него был неприятный разговор с нашим «Бонапартом».

Карл Иванович постучал в дверь. Когда из неё выскочил дежурный прапорщик, держащий в руках карандаш и памятную книжку, бросил ему:

— Штабс-капитана, то есть... полковника Клеопина отвести в лазарет. Пусть лекарь его ещё раз осмотрит. Прикажи, чтобы покормили и выспаться перед расстрелом дали.

— А когда расстреливать? — деловито спросил прапорщик, делая пометку в книжке. — И кормить чем?

— Да когда народу поднакопится, тогда и расстреляйте. Не собирать же из-за одного расстрельную команду. Ну, а кормить... — задумался Бистром. — Пусть из офицерской поварни принесут. Всё-таки мой бывший сослуживец...

Когда Николая уводили, то за спиной он услышал обрывок разговора.

— А что там с нашим «Бонапартом»? — спросил Трубецкой.

— Да в запое опять, — отвечал Бистром. — Я уж и водку распорядился убирать, так ведь нет, находит где-то...

— Да пусть себе, — примирительно сказал Сперанский. — Ну, пьёт Гавриил Степаныч, но никому же не мешает...

Клеопина отвели в подвал. Пока шли, он разобрался-таки, где шёл допрос — в самом здании Сената! Приходилось как-то тут караул нести. «Узилище», в которое его отвели, особыми удобствами не отличалось. Однако наличествовала деревянная кровать с соломенным матрацем и куцее шерстяное одеяло. «Лучше, чем в Петропавловке, — решил Николай, со сноровкой бывалого арестанта «обживаясь» на новом месте. Бородатый (!) солдат, вероятно, из человеколюбия оставил заключённому кусок сухаря и баклажку с водой. Умело орудуя огнивом, нижний чин высек искру и раздул огонёк.

— Ну вот, Ваше Высокоблагородие, — удовлетворённо заявил бородач, укрепляя разгоревшуюся лучину в светец. — Свечек-то у нас уже давно не водится, так что не забывайте лучинку менять. Щепок-то там прорва. Токма глядите, чтобы огонь не погас, а не то тут крысы лютуют!

— Спасибо, братец, — поблагодарил Клеопин солдата.

— Эх, — горестно вздохнул солдат. — Дожили! В Сенате — и свечек нет.

— Ну, мне-то это и лучше, — рассмеялся Николай, вспомнив крепость. — Я, когда в Петропавловке сидел, зажёг как-то сальную свечку, а крыса её — цап. Уронила, потушила да и сожрала!

— Свят-свят, — закрестился солдат. — Не, у нас покамест крысы на людей не кидаются. Кошку бы сюда, да нету. Не разрешает господин Сперанский кошек держать. Чихает он от них. Ну да ладно, пойду я.

— Расстреливать-то когда поведут? — поинтересовался полковник.

— Да кто его знает, — почесал солдат затылок. — Вот, скажем, князя Оболенского, так того целый месяц держали. А вот его Высокопревосходительство генерала Нейдгарда вместе с господином Рылеевым — так тех через два дня. И других — кого как...

— Однако, — закрутил головой полковник. — Ну, генерал Нейдгард, начальник штаба гвардейского корпуса — это понятно. Но эти-то господа? Рылеев, сколько я помню, членом правительства был...

— Э, господин полковник, — махнул рукой солдат. — Я человек маленький. Накануне революции как ветеран в Сенат истопником был назначен. А уж что там господа Оболенский и Рылеев с начальством набольшим не поделили, мне знать не велено. А вы лучше спите, а уж за лучинками я сам присмотрю.

Николай попил воды из солдатской баклажки. Есть не хотелось. Можно бы подумать о расстреле, но он был так измучен долгой дорогой и ноющей раной, которую толком не перевязали, что впал в состояние, среднее между сном и обмороком.

Проснувшись, почувствовал себя гораздо бодрее. Захотелось есть. Вот только сухарика на месте не оказалось. Видимо, съели крысы. Поправив лучинку и попив водички, Клеопин осмотрел подвал. Обнаружилось ещё несколько коек, заправленных кое-как и испещрённых крысиными следами. Было заметно, что помещение стали использовать как тюрьму совсем недавно. В отличие от камеры Петропавловской крепости, стены которой уже не вмещали надписей, здесь нашлась только одна: «Ис искры вазгарится пламя!». Чуть ниже: «Здись страдал биз вины виновный карнэт Обаленский».

«Батюшки-светы, и этого туда же! Пламя из искры... Очень даже разгорится. Только вот что после пожара-то останется?», — подумал Клеопин с лёгкой грустью.

Князя Сашку Оболенского он знал хорошо. И на манёврах встречались да и на офицерских пирушках, где Николай как «кавказец» и кавалер был почётным гостем. Корнет Оболенский был, хоть и дальним, родственником Щербатовым. Он даже пытался приволокнуться за Элен, но встретил решительный отпор в лице Харитона Егоровича, который почему-то невзлюбил бравого кавалериста-гвардейца. Возможно, за то, что тот, прекрасно владея французским языком (которого старый Щербатов почему-то не хотел знать!), изъяснялся по-русски с такими чудовищными ошибками, что вгонял в краску не только Элен, но и её отца...

Тут заскрипела дверь, отвлекая полковника от тягостных дум. Зашёл старый знакомый — солдат-истопник. Пока Николай выбрался из угла подвала, тот успел выставить на стол миску, положить сухарь и уйти, сказав только, что очень спешит. В миске оказалась гороховая каша. Совершенно пресная, но была съедена полковником в одно мгновение. Шут с ней, что без соли, можно бы и ещё...

Потянулись дни. Время от времени заходил старый солдат, ставивший миску с опостылевшей гороховой кашей и сухарь.

Сколько времени он провёл в подвале, Николай не знал, потому что не было окон. Предполагал, что чуть больше пяти дней, но меньше недели. Он уже стал надеяться, что приведение приговора в исполнение затянется, но в одно утро его разбудили...

— Проснитесь, батюшка, — дёргал его солдат.

— Расстреливать? — спросил Клеопин, сбрасывая с себя шинель и пытаясь говорить как можно бодрее.

— Да что вы, сударь. Если бы расстреливать, то я бы вам чарку водки принёс. А вас господин Сперанский хочет видеть.

— А без расстрела чарка не положена?

Солдат развёл руками: мол, где же взять-то... Жаль. Сейчас Николай с удовольствием бы выпил чарочку, а то и две.

Нельзя сказать, что Клеопин жаждал увидеть «серого кардинала», но было бы хуже, если бы сейчас его вывели во двор и поставили перед расстрельной командой. Вроде бы, много раз ходил полковник рядом со смертью, но быть расстрелянным как изменнику ему не хотелось...

— Что хоть на улице-то творится? — спросил полковник, пытаясь промыть глаза водой из баклажки.

— А вы что, разве не слышите? — удивился солдат. — С самого утра стрельба идёт. Кто с кем стреляется — неизвестно. То ли из крепости вышли, то ли с Невы напали...

В подвале действительно ничего не было слышно. Но когда страж вывел Клеопина на лестницу, стали различимы ружейные и пушечные выстрелы. Судя по звукам, били не только полупудовые «единороги», но и более тяжёлые орудия — толи гаубицы, то ли корабельная артиллерия. Впрочем, звуков корабельных орудий полковнику прежде слышать не приходилось, поэтому он мог и ошибиться.

На сей раз Сперанский был в кабинете один. И Бистром, и Трубецкой отсутствовали. Что же военному министру и начальнику штаба было не до заседаний.

— Садитесь, господин полковник, — довольно приветливо предложил «глава» правительственного Сената.

— Вы, вроде бы, меня расстреливать собирались? — с некой бравадой в голосе спросил Клеопин, усаживаясь на кожаный диван у стены.

— Да вы поближе, поближе, — показал Сперанский на кресло, стоящее перед самым столом.

— Ну, как скажете, — покладисто ответил Николай, пересаживаясь с удобного дивана на узкое креслице для посетителей.

— Вы уж меня, старика, простите, — склонив голову набок, сказал Михаил Михайлович. — Расстреляют вас чуть позже. Ответьте мне всё-таки на парочку вопросов. Думаю, что теперь-то вы можете это сделать. Вон, слышите, что за окнами делается?

— Стреляют, — лаконично ответил Клеопин.

— Вот-вот, — суетливо поддакнул «глава» Сената. — А виноваты-то в этом вы-с!

— Чем же? — искренне удивился Николай. — Я же тут в качестве военнопленного у вас сижу.

— Ну, на вас статус военнопленного не распространяется, — отмахнулся Сперанский, расплывшись в улыбке. — Да вы ведь и сами-то, сударь, его не придерживались. Вспомните, скольких офицеров вы приказали расстрелять? А ежели сюда ещё добавить генерала Каховского, полковника Муравьёва-Апостола? А других, что в бою погибли?

— Этот бой, господин Сперанский, начал не я! Да и, судя по надписям в подвале, их могли бы и без меня расстрелять.

— Всё могло быть, — не стал отпираться Сперанский. — Во Французскую революцию так же было... Вначале Робеспьер Дантона казнил, потом — самому Робеспьеру голову отрубили. Историческая неизбежность... Я ведь, сударь, очень хотел, чтобы в нашей империи Российской истинная свобода была. Но никогда не хотел, чтобы эта свобода вот так, на штыках была привнесена. Или вы думаете, что Сперанскому власть нужна?

— А разве нет? — усмехнулся Николай. — Чего же вам, милостивый государь, в Сибири на губернаторстве не сиделось? Так нет же, в якобинцы полезли...

— Ну, из Сибири, допустим, я был отозван покойным государем Александром. А почему полез?.. Верил, наверное...

— Во что же такое вы верили? В какую такую свободу? От кого — свободу? Мы что, под монголо-татарами?

— Вы, молодой человек, говорите как настоящий раб! — заявил вдруг Сперанский, став вдруг предельно высокомерным. — Вы раб, потому что император — Царь и Бог над вами!

— Император — это император. А Бог — это Бог! — рассудительно ответил Николай.

— Так почему же император вправе решать судьбу каждого из нас? Разве не каждый человек рождается свободным? Чем же крестьянин хуже вас, дворянина?

— Ничем. Просто он родился крестьянином, а я — дворянином. Его дело — землю пахать. Моё — эту землю защищать. А вы, господин Сперанский, мыслите по-другому? Вы ведь тоже, чай, не за плугом ходите, а в кабинете сидите...

— Я, сударь, из поповичей происхожу. Всего, что в жизни этой имею, всего сам добился. Своим умом...

— Ну, так и что? — повёл плечами Николай. — А кто же им мешает? Знаете, господин Сперанский, когда я на Кавказе служил, так там половина наших офицеров была из унтеров да фельдфебелей. А сколько потомков крепостных в гвардии служит?

— Только ведь каким трудом они этого достигали! А вам, господин офицер, всё на блюдечке, готовое, принесли.

— И что? Мне что теперь, за соху вставать и каяться? Простите, мол, дорогие землепашцы, что родиться довелось в дворянском сословии?

— Не фиглярствуйте, полковник, — поморщился Михаил Михайлович.

— А я не фиглярствую, — отрезал Николай. — В каком сословии да в какой семье родиться — про то один Господь Бог ведает. Суждено мне было в дворянской семье родиться — там и родился.

— Ну ладно, — махнул рукой Сперанский. — Вижу, что говорить с вами о совести и законе — всё равно, что об стенку горохом бить. Или бисер перед свиньёй метать...

— Вот и не мечите, — усмехнулся Клеопин. — Бисера не хватит...

— Поговорили, — усмехнулся Сперанский. — Я ведь вас не за тем пригласил. Скажите-ка лучше, кто сейчас Петербург штурмует? Не военная это тайна. Штурмует столицу корпус генерала Закревского, вышедший из Выборга и Гельсинфорга на кораблях, что изменник Лазарев туда увёл.

— Чего же меня-то спрашивать, коли вы всё знаете? — ответил Клеопин, радуясь в душе, что всё, кажется, получилось...

— Из любопытства, полковник, из любопытства. Господа Бистром с Трубецким — люди военные. Они-то, кажется, поняли, в чём ваша-то роль. Да ведь и я не дурак. Вы «укрепили» Петропавловку. Раньше Закревский десант и высадить бы не сумел. А тут — чуть ли не у самого памятника.

— Боитесь, что памятником всё началось да памятником и закончится?

— Боюсь, — без тени смущения сказал Сперанский. — Но ведь кроме крепости вы ещё какой-то подвох приготовили?

— Разумеется, — не стал кривить душой Николай. Тем более что скрывать правду смысла уже не было.

— И в чём же подвох?

— В том, господин Сперанский, что в тыл вашему войску ударят не только из крепости, но и из самого города. Всё-таки тыщи три ополченцев...

— Стало быть, шпионы Бистромские не всю правду раскрыли...

— А много шпионов-то? — полюбопытствовал Николай, хотя и предполагал, что в Тихвине они были.

— Точное число не скажу. Но доложили они господину военному министру, что готовится, дескать, полковник Клеопин столицу штурмовать. Князь Трубецкой в это не поверил. Считал, что с четырьмя тысячами против наших сил вы не пойдёте. А вот Бистром решил, что очень даже можете.

— В общем-то, оба они правы были. Только операцию сию не я разрабатывал, а генерал Закревский. Единственно — ускорить её пришлось, потому что крепость Петропавловская мятеж учинила. Но это — только на руку нам было.

— Ну, и то, что Лазарев флот уведёт, тоже вам на руку сыграло... Как я подозреваю, где-то на подходе ещё и корпус императора Михаила?

На подходе или нет, Клеопин не знал. Если списаться с Финляндским губернатором и командующим Отдельным корпусом Закревским удалось быстро, то ответа от императора Николай дожидаться не стал. Но мог предполагать, что государь не оставит такой удобный момент без внимания. Ответил уклончиво:

— Всё может быть.

— То, что Вас до сих пор не расстреляли, — это моя заслуга, — проникновенно сказал Сперанский.

— Благодарствую. Чем такой честью обязан?

— Насколько мне известно, Вы, господин полковник, имеете особые права. Вот — бумага за подписью генерала Киселёва. Не обессудьте, в вашем кармане была. Там же и Манифест об амнистии нижним чинам. Ну, и «чёрный» список.

— Вы мне льстите, — усмехнулся Клеопин. — От «чёрного» списка я вас спасти не сумею...

— А мне этого и не нужно. Вот, сударь, послушайте...

Сперанский достал из ящика стола большую кожаную папку. Вытащил лист серой бумаги, исписанной мелким и чётким почерком, стал читать:

— Пункт первый: Законодательное собрание не будет иметь власти санкционировать свои собственные постановления, но его мнения должны быть выражением народных желаний. Пункт второй: Члены судебного сословия будут свободно выбираться народом, но надзор за соблюдением судебных форм и охранение общественной безопасности будут лежать на правительстве. Третий пункт: Исполнительная власть должна принадлежать правительству, но, чтобы оно не могло исказить или уничтожить закон, необходимо сделать правительство ответственным перед законодательным собранием...

Затем, оторвавшись от чтения, спросил:

— Поняли, что тут написано?

— В общем, да, — кивнул Клеопин, но уточнил — Вы бы эти бумаги государю императору показали...

— Я прекрасно знаю, что и меня, и Бистрома, и Трубецкого — убьют на месте. От вас прошу только одного: передайте императору эти бумаги... Знаю, что меня спасти вы не в силах. Но, по крайней мере, император прочтёт.

Сперанский грустно улыбнулся. Теперь перед полковником сидел не монстр и не чудовище, а усталый пожилой человек, который так разочаровался в этой жизни, что совершенно спокойно говорит о собственной смерти.

— Знаете, молодой человек, этот проект я составил ещё в 1809 году. Тогда я надеялся, что Россию можно сделать свободной страной...

— А как же государь император? — удивился Николай. — Ведь без императора России быть немыслимо...

— Знаете, то же самое высказал Карамзин. Он тогда записочку написал, где уверял, что государь не имеет права ограничить свою власть, потому что Россия вручила его предку самодержавие нераздельно.

— Михаил Павлович радеет за свой народ, — убеждённо сказал Клеопин. — Вам же известно, что крепостное право отменено. Крестьянин теперь волен жить так, как он хочет. Будет крестьянин богатеть, а страна наша — процветать...

— А потом? — прищурился Сперанский. — Когда крестьянин разбогатеет?

Этого Николай не знал. Но всё-таки попытался найти достойный, как ему казалось, ответ:

— А что же ещё мужику надо? Будет жить-поживать да добра наживать.

— Нет, друг мой, — вздохнул Михаил Михайлович. — Рано или поздно, но он тоже захочет власти. Как во Франции. Денег у третьего сословия много, а власти — никакой. Придёт, скажем, богатый буржуа в театр, сядет в кресло. А какой-нибудь маркиз, что без штанов ходит, его из этого кресла палкой... Так вот и наш мужик. Рано или поздно, но захочет и государством управлять, и законы писать...

— М-да, представляю себе, как мужик будет законы писать, — покрутил головой полковник лейб-гвардии.

— А так и будет — по-мужицки. Беда ведь господ Трубецкого и прочих, что они мужика-то всерьёз не приняли. Вот ежели бы они сами крестьянам вольную дали, а не император Михаил, тут бы было...

Николай хотел было возразить, но передумал. Если бы в этой ситуации, да крестьянскую войну вроде «пугачёвщины», то и подумать-то страшно...

— Так-то вот, — хмыкнул Михаил Михайлович, довольный произведённым эффектом. — Ну так как, отдадите мои бумаги императору?

— Если жив останусь, то непременно отдам, — твёрдо сказал Николай.

— Постарайтесь донести до Михаила Павловича, что если он не поделится властью с остальными сословиями, то рано или поздно эти сословия сами власть заберут... И, самое скверное, ежели к власти придут хамы.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

«Политические права принадлежат, при условии владения собственностью, дворянству и среднему сословию; к последнему принадлежат купцы, мещане, однодворцы и все крестьяне, владеющие недвижимой собственностью в известном количестве. Низшее сословие, в котором числятся помещичьи крестьяне, мастеровые, их работники и домашние слуги, должны иметь общие гражданские права, но не имеют прав политических. Переход из низшего класса в средний открыт всем, кто приобрёл недвижимую собственность в известном количестве. Законодательное собрание, иначе — «Государственная дума», собирается ежегодно без всякого созыва. Предложение и утверждение закона должно принадлежать одной державной власти, но ни один закон не может иметь силы без рассмотрения в ней».

Из « Конституции Российской империи» 1827 года, в основу которой были положены соображения покойного М.М. Сперанского.

Бумаги были переданы Его Императорскому Величеству полковником гвардии, генералом от инфантерии и кавалером Н.А. Клеопиным.

Примечания

1

Польша и Кавказ — две главные проблемы России (приближённый перевод с французского).

2

Зачарованная (польск.).

3

«Я видел сон — не всё в нём было сном». Байрон.

4

Вперед, Малаховский, вперед, Рыбинский! (польск.).

5

В Древнем Риме на голову вольноотпущенника возлагался колпак красного цвета. Или, как его называли — «фракийский» колпак. Подобные головные уборы были очень популярны у санкюлотов. В России колпаки являлись головными уборами солдат вне строя.

6

«Охотниками» в те времена называли разведчиков.

Content

Кровавый снег декабря

ПРОЛОГ, который мог бы стать и эпилогом

Часть первая ИСКРА...

ГЛАВА ПЕРВАЯ ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ

ГЛАВА ВТОРАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — ЭТО УДАВШИЙСЯ МЯТЕЖ!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ПОЛКОВЫЕ НАПОЛЕОНЫ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ ИМПЕРАТОР УМЕР — ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР!

ГЛАВА ПЯТАЯ LA POLOGNE ЕТ LE CAUCASE, СЕ SONT LES DEUX CHAUT — HERES DE LA RUSS1E

ГЛАВА ШЕСТАЯ КОЗАКИ И ПЛАСТУНЫ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ БРАТЬЯ ПО «ЦАРСТВЕННОЙ» КРОВИ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ДИПЛОМАТИЯ КЮХЕЛЬБЕКЕРА

Часть вторая ПЛАМЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ КРЕПОСТЬ ПЕТРА И ПАВЛА

ГЛАВА ВТОРАЯ ОСВОБОЖДЁННЫЙ «НАРОД»...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ПОЛЬСКАЯ КАМПАНИЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ ЗВЁЗДЫ ЗАКАВКАЗЬЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ КАРАТЕЛЬНЫЙ ОТРЯД...

ГЛАВА ШЕСТАЯ ВРЕМЯ ПЕПЕЛИЩ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ПЕШИЕ И БОРОДАТЫЕ КАЗАКИ...

Часть третья ФЕНИКС...

ГЛАВА ПЕРВАЯ ПАРТИЗАНСКАЯ ЭПОПЕЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ АУДИЕНЦИЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ДНЕВНИК ЭЛЕН ЩЕРБАТОВОЙ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ ДЕЛА РЕВОЛЮЦИОННЫЕ И КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫЕ...

ГЛАВА ПЯТАЯ ТИХВИНСКИЙ ПЛАЦДАРМ

ГЛАВА ШЕСТАЯ ПЕТЕРБУРГСКИЙ РЕЙД

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Примечания