Елена Рыкова

Высотка

Рэю Брэдбери, Клайву Льюису, Александру Сергеевичу Пушкину, Джону Толкину, Алексу Хиршу, Киру Булычёву, Джоан Роулинг, Терри Пратчетту, Нилу Гейману, Стивену Кингу, Юрию Норштейну, Илье Ильфу, Евгению Петрову и другим ребятам, без которых моё детство сложилось бы иначе

© Е. Н. Рыкова, 2022

© П. А. Родюкова, 2022

© ООО «Издательство «Абрикос», 2023

Осень

История первая

Лестница

(Нечто необозначенное[1])

Эх, родная высотка!

Дóма и стены помогают, мой дом – моя крепость.

«Какое же враньё эти ваши поговорки!» – думаю я, несясь сломя голову. Дыхание сбилось, в руках коробка яиц…

Меня зовут Тройка, а мальчик, который только что достал пакет песка из сумки, – мой лучший друг Саша. Почему вместо того, чтобы, как все нормальные дети, снимать ролики для «ТукТука», мы убегаем от незнамо кого по лестнице?

Позвольте объяснить с самого начала.

Мы с Сашей живём на тридцатом этаже, через лестничный пролёт друг от друга, и оба любим книжки о Гарри Поттере.

Наш дом такой высокий, что разные слои атмосферы обнимают его, как кольца Сатурна. Ни один торфяник в августе не докуривает до нас свой угар. Плевок с нашего тридцатого падает на землю неделю. Ветра освежают в любой зной, а снег начинает идти на сутки раньше, чем там, внизу.

Саша верит, что в нашем доме живёт дядька Неспун. Руки у него волосатые и длинные, до пола, голова на триста шестьдесят градусов крутится, по ночам он ползает по высотке снаружи и заглядывает в окна. Видит, что какой-то ребёнок не спит, и утаскивает его.

Но вообще, Саша много во что верит, поэтому и ходит в театральный кружок.

Самое страшное для нашего дома – это когда лифты не ходят. Под нами – двадцать девять этажей соседей, над нами – ещё двенадцать. Кого там только нет: пенсионеры, революционеры, актёры, художники, сантехники, – и все поклоняются лифтам. Некоторые даже ставят около них маленькие игрушечные домики, носят туда шестерёнки и смазочные материалы – чтобы у лифтов были силы и чтобы они не издавали страшные рыки, приземляясь на первый этаж.

Никто у нас в подъезде не выжигает лифтам кнопки. Никто в них не писает. И не пишет матерные слова. Боятся. Иногда только какой-нибудь глупец отковыряет уголок у зеркала или прилепит рекламу пиццы на малярный скотч. Тогда лифты обязательно ломаются, и наш дом превращается в башню Рапунцель до прихода бригады в оранжевых комбинезонах.

Спускаться, а уж тем более подниматься по лестнице мало кто решается. Сашка рассказал, что там, в пролётах, то ли между тринадцатым и пятнадцатым, то ли между семнадцатым и восьмым, – зона отчуждения. И что однажды к тёте Васе КГБ[2] снизу, с земли, пошёл курьер – так он пропал без вести.

Тётя Вася КГБ живёт как раз на тринадцатом, но сидит всё время на скамейке в жилетке – в жару и в мороз. Благодаря своим сверхъестественным способностям она с точностью до миллиметра может определить, кто и на каком этаже сверлил в неположенное время.

В день, когда мы попали на лестницу, я раздобыла брошюрку «25 опытов, которые точно не стоит повторять дома», и нам с Сашкой позарез надо было спуститься на землю. Мы хотели проверить, что случится, если смешать песок, сахарную пудру, пищевую соду, облить это всё спиртом и поджечь. Книжка обещала, что «на ваших глазах родятся маленькие монстры, которых будет становиться всё больше, пока они не сольются в одну огромную змею». Судя по иллюстрации, этой сказочной фразой авторы хотели сказать, что смесь сахара и соды от горения почернеет и начнёт подниматься, как тесто, чем-то напоминая какашку. Это было интересно. Но также мы не исключали вариант, что оно просто жбахнет. Поэтому решили последовать совету, данному в названии, и провести опыт не дома. А во дворе.

– Ну, где же наша карета? – спрашивал и спрашивал Саша, в пятый раз нажимая на кнопку, которая и так горела красным.

Санёк ждал лифтов сильнее, чем я, потому что сумка с ингредиентами оттягивала ему плечо. Мы собрали всё. Не спрашивайте, где взяли песок. И зачем тащили его на улицу, если там песочница. Я держала коробку сырых яиц. На всякий случай.

Стояла царственная тишина. Ничего не скрежетало, не потрескивало, не свистело, как пожарная машина. Ничего не двигалось за железными дверьми, отделявшими нас от глубокой пропасти шахты лифта.

– Саша, – я была вынуждена это признать, – они сломались.

Немного посовещавшись, мы решили идти по лестнице. Путь на неё лежал через общий балкон. Там курил наш сосед Пётр Олегович, оттягивая и отпуская резинку на синих трусах. Он вздрогнул, когда мы открыли картонную дверь.

– Извините, – сказала я, и голова сразу закружилась, – лифты снова сломались.

– Вот их ейтить, – рассердился Пётр Олегович, – пойду вызову бригаду.

Ветер на балконе бил, как хлопчатобумажное полотенце. Я почувствовала, что волосы на затылке подняло вертикально вверх и сразу же бросило на лицо. Я убирала их за уши, но они снова наваливались на глаза.

– Синь какая и золотень, – сказала я Саше, глядя, как внизу расходятся трамваи, как стоит в кудрях осенней листвы на площади Ильич и как там, далеко, волочится по облупленному мосту поезд.

– Пойдём, – сказал Сашка.

Стены были розовые, иногда оранжевые, воняло, но в общем и целом всё было нормально. Продвигались мы хорошо: бегом. Саша вскоре осмелел (он шпарил первым) и крикнул:

– Ровно идём! – Это меня обрадовало. Но я запыхалась и не подтвердила.

Через некоторое время его шаги замедлились. Я поняла почему: зона отчуждения. Она съедала свет. Одна за другой гасли, стихали лампочки. Скоро мы вошли в полную тьму. Ноги и глаза привыкали. Двенадцать ступенек – разворот, двенадцать ступенек – разворот. Я хотела спросить Сашку: «Это тут живёт Неспун?» – как увидела его.

Огромный, лохматый, с блямбой на голове, с нелепыми толстыми, но короткими руками, шёл он на меня. Я попятилась и упала. Попа ударилась о ступеньку. Чудовище приближалось. В этот момент я поняла, почему герои фильмов ужасов сначала от убийцы бегут, потом спотыкаются и дальше забывают использовать ноги, а ползут на локтях, что, конечно, медленнее. Я от страха забыла всё, не только ноги. Неспун снял голову и убрал её под мышку.

– А-а-а-а-а-а! – закричал Сашка и как бешеный ринулся обратно, наверх.

– А-а-а-а-а-а! – закричала я от боли, потому что Саша наступил мне на руку.

– А-а-а-а-а-а! – закричал безголовый Неспун.

Это был уже перебор. Оттоптанные пальцы как-то сами собой потянулись к коробке яиц и машинально её открыли. Я вскочила, понеслась вслед за Сашкой, а кидать старалась вполоборота. Особо целиться не получалось, но я слышала чавканье и хруст скорлупок. Будто дядька Неспун ловил яйца ртом и сжёвывал их.

– Песок! – загорланил вдруг Сашка, чем контузил моё левое ухо.

Ну вот. Теперь вы знаете, почему нам темно и страшно в родном доме. А также – как так получилось, что Саша швыряет пригоршни песка в чудовище из пролётов отчуждения. Треск рвущейся одежды? Это ещё откуда?

Вскоре я запыхалась так, что слышала только своё сердце: оно громко билось в контуженном ухе. Скакать дальше вверх по ступенькам не было сил. Оставалось только одно: встретить смерть лицом к лицу.

«Сан Саныч, простите, что прогуливала физкультуру», – подумала я, обернулась и в этом последнем, предобморочном мгновении краем закатившегося глаза увидела, что на месте страшной неспунской головы торчит нестрашная ушастая.

Кирюша с десятого этажа.

– Ребза, ребза, подождите! Прекратите кидаться! Как хорошо, что я вас встретил! – орал он, протягивая ко мне крылья в плюшевых перьях.

– Троечка, держись, я спасу тебя! – откуда-то сверху навалился Сашка, больно ударив локтем в бок.

– А-а-а-а-а-а! – снова закричала я от боли. – Стопари, это не Неспун!!!

Но Саша с криком «Песок!» запулил в Кирюшу остатки ингредиента.

– Ох! Вот чёрт! Жжёт! Жжёт! – тот согнулся в три погибели и тёр крыльями глаза.

Санёк наконец прозрел.

– Прости, – засуетился он. – Я подумал, ты – это не ты. А, ну знаешь, вроде как песочный человек[3]. Я решил, что сейчас песком его… побежу… не, победю… а, неважно, одолею его же оружием.

Кирилл не слушал и стонал.

– Тебе глаза надо водой промыть, – Сашка копался в сумке. – Подожди, у меня где-то было… А, вот!

– Санёк! – закричала я. – Это медицинский спирт!!!

На лестнице запахло операционной, но Кирилла спасло крыло: он вовремя успел заслониться.

– Точно, спирт, – Саша удивлённо смотрел на бутылку.

Кирюша уронил снятую голову и присел на ступеньки. Уроненная голова была цыплячьей. Клюв. Гребень. Глаза навыкате, бешеные.

Настоящая, природная Кирюшина башка была вся в желтках и скорлупе.

– Мне в этом костюме по лестнице неудобно спускаться, а лифты не работают. Я просто хотел, чтобы вы мне помогли немного!

Кирилл в куриной забегаловке подрабатывает. У метро в костюме Цыплёнка стоит и вручает людям шарики на палочках. На шариках тот же Цыплёнок нарисован и надпись: «Чикен гриль».

Через полчаса мы вывели Кирилла на свет, встретив по дороге и тёть-Васиного курьера.

Оттоптанные пальцы сильно ныли.

Толпа встречала нас у подъезда. Люди улыбались и хлопали: бригада в оранжевых комбинезонах, тётя Вася КГБ, дети с детской площадки и взрослые со взрослой.

Кирюша щурил воспалённые глаза.

– Кирилл, ты что, пил? – случайно срифмовала тётя Вася. – Я обо всём сообщу твоей матери!

– Распишитесь, пожалуйста, – курьер протянул ей бумажку. Он месяц на нашей лестнице сидел. Потерялся и не смог найтись. Думал уж, не спасут.

– Не буду, – тётя Вася КГБ глянула на него с превосходством. – Вы доставку задержали.

– Да возьмите хоть бесплатно, – курьер в отчаянии протянул ей мятую коробку, на которой было написано: «“Воструха”[4]. Подслушивающее устройство нового поколения».

Кстати. Только тётя Вася КГБ верит мне, что иногда из нашей высотки можно услышать, как в Тихом океане кричат киты. Она и «Воструху» для этого купила.

– Ты чего такая грустная? – спросила мама вечером.

– Да вот, – я ей показала. – Любимый свитер порвала.

Он у меня и правда любимый: с надписью «Слизерин», потому что в книгах про Гарри Поттера мне больше всего Драко Малфой[5] нравится.

– Это потому, что ты лазила по тёмным лестницам. А ещё вымазалась сырыми яйцами и обвалялась в песке. Сандра, ну ты же девочка! Когда ты перестанешь бегать за этим Сашей и заведёшь себе нормальных подруг?

Как вы, наверное, уже поняли, Тройка – это кличка. Теперь ясно, почему я так не люблю своё имя? Сандра!!! Слышали?!

Мама вздохнула и открыла шкаф.

– Вот, – она протянула мне кофту с Минни-Маус на спине. – Не новая, конечно. Моя ещё. Но, кажется, тебе подойдёт. Берёшь?

– Беру! – согласилась я.

Когда мама ушла, я забралась под одеяло с головой, поджала колени и стала в них дышать. Моя кровать стоит у стены. А за стеной ничего нет, только летают птицы и тянутся провода. Далеко внизу торчат крыши обычных, низких домов, и деревья между ними стоят с листвой такой тёмной, что кажутся синими. Я лежала и ловила каждый звук: не ползёт ли кто там, цепляясь за выступы, – и, конечно, скоро заскрежетали по бетону когти и послышалось его, Неспуна, неровное дыхание.

История вторая

Семь Я

Могучим посохом волшебника торчит наш дом над старинной Школьной улицей. Он не только многоэтажный, но ещё и образцово-показательный! К нему даже табличка привинчена: «Дом высокой культуры быта». Кто-то, правда, последнее слово зачеркнул и сверху «чуда» приписал. Но мне нравится!

«Дом высокой культуры чуда» даже круче звучит. Потому что у нас всё и на самом деле чудесно. Ну и, конечно, высоко и культурно.

Ошибаются те, кто говорит, что в Москве нет неба. Мол, вместо него круглый год головная боль и вата. Враки: небо на месте, и в нём живём мы.

Мы – это я, сестра номер один Лила, сестра номер два Аля, мама с папой, собака Сковородка и рыба Лещ[6].

У нашего папы очень сложная профессия. Возможно, самая сложная в мире. Он – испытатель. Риски, скрытые дефекты и побочные эффекты новоизобретённых предметов папуля берёт на себя. «Испытатель чего?» – спросите вы. А всего!

Выходит, например, новый телефон. Хорошо ли он работает? Быстро ли садится батарейка? Не взорвётся ли от случайного попадания в суп? Как узнать? Правильно – обратиться к моему папе. И придётся ему, бедному, два месяца ходить с моделью, на которую другие только копить начали. Или вот кеды. Чьи пятки они будут натирать первыми? В чьих руках порвутся их флуоресцентные шнурки?

Это раньше, в молодости, он разные профессии пробовал: был специалистом по обеспечению безопасности кокосовых пальм, автором посланий в печеньках счастья, как-то целое лето прослужил уборщиком айсбергов в Северном Ледовитом океане. Но теперь всё. Остепенился. У него есть, в конце концов, мы. Приходится папе тестировать премьеры спектаклей и новые рецепты тортов от гильдии московских кондитеров.

Уф. Теперь я должна вам секрет открыть. Меня называют Тройкой не только потому, что я последняя сестра.

У меня ещё и третий глаз есть.

Дело было так: однажды в садике началась эпидемия ветрянки. Зелёные точки скакали по детям. Когда они добежали до меня, то оказались такие чесучие, жуть! Мама говорила не чесать, но я чесала-чесала, чесала-чесала, особенно глаза. И вот как-то точки у меня прошли, и глаза вместе с ними. Не стало под бровями ни чёрточки, ни намёка, одна зелёнка по всему лицу. Ну и что было делать? Пришлось отрастить третий. Он у меня в ладони, прячется на линии судьбы. Я им редко пользуюсь, ведь стоило тогда отоспаться, и первые два глаза вернулись. Сразу же, как температура спала.

Этот третий много чего разного видит. Можно, например, жухлевать в карточной игре. Или списывать, положа руку на шпаргалку. Отвечать пересказ, рукой подглядывая в учебник. Но чаще всего я его использую для того, чтоб видеть людей немножко подробнее, чем они обычно кажутся.

Например, Алька, средняя сестра, очень любит пореветь. Мама говорит, что у неё «кризис пубертата». А у папы – «среднего возраста». Я один раз ему сказала:

– Хочу быть мальчиком.

– Я тоже, – ответил папа.

– Тоже – мальчиком? Обратно в детство то есть?

– Нет, чтобы ты родилась мужеского полу. – Папа в тот момент испытывал электронный переводчик на древнерусский и начал говорить на старинный манер. – А тебе коя в том нужда?

– Хочу, когда вырасту, стать мужчиной потому что, – отвечаю. – И быть королём дома, как ты. А не кухаркой и уборщицей, как мама.

– Я мусор выношу, – от обиды папа вышел из режима тестирования. – И позавчера, между прочим, посуду мыл… в посудомойке!

Кризисным только дай подуться. Когда мы особенно их утомляем, они уходят играть в настольные игры: на первом этаже открыли филиал «Московского игромана». Теперь особо увлекающиеся рубятся в «Скрэббл» и «Монополию». Папа работал там инспектором качества игральных кубиков, его пускают бесплатно.

Лила у нас самая старшая сестра. Она очень справедливая и неуклюжая: борется за всё хорошее против всего плохого. Если у нас в доме кто чьи права нарушил, появляется Лила и тут же подписывает петицию. Прошлой весной она устроила одиночный пикет за равноправие: стояла у подъезда с картонкой и требовала, чтобы этажи нашей башни находились на одинаковой высоте от земли. Пока плакат писала – себе карандашом в глаз так ткнула, что потом три недели с повязкой ходила, как одноглазый пират.

Сковородка, хочу сказать, очень глупая собака. А ещё длинная и хвост торчком. Чёлку отрастила и теперь считает, что раз глаз не видно, то можно шкодить. С тех пор как я перестала дёргать её за уши, мы очень сдружились на почве хулиганства. Делает, например, мама трубочки с повидлом, бельё повесить отвлечётся, а мы тут как тут – едим сырые с поддона.

Самый живучий в семье – Лещ. Он вообще-то Алькина золотая рыбка, а не лещ. Круглый, с прозрачным хвостом. Но папа протестировал психологический тренинг «Я уникум» и полюбил давать питомцам странные имена.

Вот, например, я: как можно было назвать девочку Александрой? Маме, когда я была в садике, приходили эсэмэски: «Ваш Александр покусал Гену Воршина». Ладно бы это – полбеды. Так папа зовёт меня не Сашей, как все приличные люди, а Сандрой, как все неприличные.

Эх, как же я завидую Саньку с его простыми родителями! Самое страшное, что может с ним случиться, – мама в порыве нежности назовёт его Шурочкой.

– Сандра?! Она что у тебя, певичка? – злится на папу бабушка, когда приезжает в гости. – Ты ей ещё волосы в зелёный цвет покрась.

– Красил, когда зелёнку испытывал, всё смылось просто, – отвечает папа.

Но это, можно сказать, повезло: я – третья дочь, на мне воображение поиссякло.

Думаете, я ошиблась там вначале и сестру номер один зовут не Лила, а Лиля? Простая такая, обыденная Лиля, которая живёт во многих семьях? Фигушки! Своего первенца папа назвал в честь Туранги Лилы[7]. Если вы вдруг не знаете, кто это, посмотрите «Футураму». Ладно, не удержусь: сиреневое чудище-циклоп, вот кто!

А Аля? Вам кажется, что полное имя у сестры номер два – Алина или Алевтина на крайний случай? Как же. Внимание: нашу среднюю зовут Фи-за-ли-я (возможно, поэтому у неё по жизни кризис).

В детстве Физалия аквариум с золотым Лещом два раза разбивала. Пыталась накормить его детальками LEGO. Пугала золотую рыбку из-за угла. А он – выжил.

– Если он с вами всё-таки не сдюжит, – говорит Сашка, – ты его в унитаз не спускай. Похороним под тополем, как героя.

Саша, как и все актёры, любит, когда жизнь похожа на кинематограф.

Но Лещ пока что дюжит. Он у нас самый живучий.

История третья

Квартира 276

(Сказка о рыбке)

Один раз актёр Полученков, который живёт на тридцать пятом, пригласил нас с Сашкой сняться в фильме про путешествие во времени. Никто такого не пропускает, даже если у мамы день рождения. Особенно Сашка – это ж его звёздный час! А съёмки – это ж такое дело бесконечное, какое там «будь дома к семи».

В общем, когда я домой в одиннадцать пришла, там никого не было, даже Сковородки. На кухне грязная посуда, в гостиной – улики, указывающие на праздничный ужин. Обёртки от вскрытых подарков.

Я тихонько присела рядом с Лещом.

– Забыла? – спросил он вдруг человеческим голосом.

Я решила не удивляться – золотая рыбка всё-таки.

– Забыла, – призналась, – напрочь. Совсем.

– А голову ты на съёмках не забыла? – уточнил Лещ.

Тут на улице раздался одинокий протяжный звук. А за ним ещё один.

– Слышишь? Киты кричат в Тихом океане, – грустно сказала я.

– Ты тему-то не переводи, – посоветовала золотая рыбка.

– Слушай, – меня вдруг осенило, – ты, случайно, желания не исполняешь?

– Наконец-то дотумкала. – Лещ выдохнул три элегантных пузырька.

– Серьёзно? – я причпокнула нос к аквариуму. – Лещик, миленький, сделай так, чтоб время отмоталось и было семь вечера, а? Нет, лучше шесть, я ещё подарок успею купить.

– Бесплатно не работаю, – он повернулся ко мне прозрачной попой.

– Иначе в унитаз спущу! – Честное слово, я не хотела угрожать. Вырвалось.

– Ой, спусти, пожалуйста! – взмолилась золотая рыбка. – По трубам я доберусь до моря!

– Лещик, ты сбрендил? Мы в Москве, какое море?! И потом, меня Алька убьёт. Это я так, пошутила. Где, кстати, они?

– Тебя искать пошли, – грустно вздохнул Лещ. – Решили, что ты пропала. Ты же не сказала никому про фильм.

– Точно! – Я взъерошила волосы и раздула щёки. Внутри от волнения расползалась неприятная горячка. – Тогда они все меня убьют. Не только Алька.

– Если вернутся, – многозначительно добавил Лещ. Утешать меня он явно не собирался.

– И что делать? – жалко спросила я.

– В унитаз спустишь?

– Нет. Я тебя прямо в море выпущу. Мы летом поедем.

– Вот когда выпустишь, тогда и помогу. А пока сиди у разбитого корыта, – и Лещ махнул плавником на неубранный стол.

Я схватила веник и бросилась подметать обёртки. Собрала тарелки. Запихнула в посудомойку. Вынесла мусор.

– Ты хоть им звякни, что ли, – не сдержался наблюдавший за моими стараниями Лещ. – А, ты же наказана. Три дня без телефона, помню-помню. А наизусть ни одного номера не знаешь.

Я только гневно глянула на этого умника. Отвечать не стала.

– На шкафу он.

– А вот за это спасибо! – Я подставила табуретку и пошарила по шкафу рукой. – Всё-таки ты не бесполезное украшение интерьера! Ой, разряжен.

Лещ закатил выпуклый глаз и цокнул. Экран включился, нарисованная батарейка – пустой индикатор зарядки – наполнилась зелёным до ста процентов.

– Да ты и правда волшебник! – я уже набирала Лилу, она меньше всех кричать будет.

– Море. Ты обещала, – напомнил Лещ, – и, это… Не говори никому про меня. Замучают же. Особенно Алька.

– Забились! Но тогда ещё и подарок нашамань!

Лещ аж встал на хвост от возмущения. Но хлопнул плавниками, и я еле поймала небольшую коробку с бантом, которая появилась прямо в воздухе.

– Тройка!!! – Лила заорала в трубку так, что я аж отпрянула. Видимо, раньше я не слышала её на максимальной громкости. – Где ты?! Что с тобой?! Твои права никто не нарушил?! Скажи мне честно, не скрывай от сестры!!!

– Они записку не заметили, – подсказал Лещ.

– Я дома. Я в порядке, – прошептала я и сжалась.

– Как дома? Как в порядке? – сестра номер один уняться не могла. – Не смей шутить, это обесценивание моего волнения за тебя!

– Вы что, не читали записку? – я посмотрела на золотую рыбку с мольбой. Не хочу быть дворянкой столбовою, не хочу быть царицею морскою, сделай так, чтоб меня не ругали.

– Какую записку??? Где??? – бушевала Лила.

– На холодильнике, – снисходительно подсказала рыбка.

– На холодильнике, – послушно повторила я и повернула голову.

Под магнитом действительно появилась бумажка: «Семья! Ушла сниматься в кино! Буду поздно (надеюсь к этому времени стать звездой)! Всех люблю, а маму – по-деньрожденьчески!»

– Имей в виду, что я напишу про тебя гневный пост во все соцсети! – угрожающе прошипела Лила и закричала куда-то в сторону: – Мам-пап! Тройка нашлась!

Я поспешила отключиться, пошла чистить зубы и отрубилась прямо так – в ванной, на корточках.

Разбудила меня Сковородка: лизала лицо, отвлекаясь на погрыз торчащей изо рта щётки.

– Надо же, как я не заметила записку? – бормотала мама на кухне.

– Ты только не ругай её слишком сильно, – прибормотывал рядом папа. – Посмотри, как она убралась!

Я выползла из ванной.

– С днём рождения. – Глянула на часы, они показывали полпервого. – С прошедшим.

– Спасибо, – мама вертела в руках подарок, стараясь не перейти к части «ругать слишком сильно». Шёлковая лента легко развязалась и упала на пол. – Ох, Сандрочка! Это именно то, что я хотела. Как ты догадалась?

В коробке оказалось старое издание русских народных сказок с иллюстрациями Билибина[8] и серёжки в виде берёзовых листиков.

Я глянула на Леща с благодарностью. Он задрал свой рыбий нос.

История четвёртая

Квартира один

(Сказка о дворнике)

Тихие дни в нашей башне – это когда красивый закат. Небо идёт слоями, как малиновый торт «Наполеон». Наваливается заварным кремом на штыри московских башен. Солнце большое, как на курорте. Только вместо моря – зубастый оскал Москвы. Из нашего окна даже площадь Красная видна, как в стишке.

Если спуститься на самый первый этаж, станет ясно, что его обитатели про закаты не в курсе. В их окнах только зелёная помойка. Слева, когда заходишь в подъезд и гребёшь обязательно по горке для колясок, а ни в коем случае не по ступенькам, торчит дверь. Поверхность её выпукла и прохладна. За ней – длинный коридор, который ведёт будто бы в другой дом. В дальней коридорной дали находится переход в первый подъезд и квартира номер один.

Я знаю это, потому что там живёт Вова[9], дворницкий сын. Его Сашка однажды в планке перестоял.

Вова влюбился в меня смертельно. А Сашка сказал, что он сам хоть и не совсем смертельно, но ему как-то неприятно. Нету в этой жизни места Вовиным чувствам, подытожил он, и соперники встали в планку прямо на локти, прямо посреди детской площадки. Долго стояли они, красные от чувств, пески насыпáли им барханы на спины, дожди наливали лужи под их тела, которые превратились в струны, снега сыпали белой гречкой. Наконец я слезла с качелей, посмотрела, кто бордовее (это был Вовка), и попросила:

– Пойдём, мороженое куплю?

В этой первой квартире я никогда не была. Но Вова говорит, из неё проделан ход на самую крышу. Вернее, на самый чердак крыши. Вове можно верить – он зимой и летом в одном и том же кигуруми[10] Покемона.

Сделал этот ход Дворник.

Дело было так.

Когда наш дом только построили, в нём жил Дворник. Ему дали сразу две каморки – первоэтажную и чердачную, и Дворник соединил их ходом с длинной лестницей. Крутился там ветер, карабкались жихари – маленькие домашние духи, что живут в заварочных чайниках.

У Дворника было много работы: по вечерам он прибивал к небу золотые звёзды, а с рассветом собирал их в мешок и клал за трубу. В апреле обсыпал чёрные ветки светло-зелёными блескушками. Ближе к маю облеплял пенопластом яблони. К концу сентября красил листья в красный и золотой. В ноябре развешивал на бордюры белый серпантин.

Много чего существовало вокруг дома, когда в высотке жил Дворник. И детская площадка, и взрослая, и собачья. У собак было всё как у детей, только горки и качели поменьше. А у взрослых – скамейки, маленький садик, киоск с кофе, эклерами, бутербродами с докторской колбасой, автомат для выдачи газет.

Люди при Дворнике умели находить счастье в простых вещах: в том, как хрустит корочка лепёшки, как приятно отламывать от неё, стоя на светофоре; как широко дышится после уборки; как жжёт кожу горячий душ, каким лёгким и чистым чувствуешь себя после ванны. Радовались люди, радовались дети, радовались собаки.

Но потом им стало мало радоваться. И начали они докапываться. Нашли трещинку на асфальте. Она была давно – девочки перепрыгивали её на одной ножке, мальчики, устраивая забеги вокруг дома, считали её линией «старт» и «финиш». Но теперь она вдруг стала – непорядок. Дворник собрал круглый вечный двигатель, наварил в нём, как в котле, горячего асфальта и залил трещинку чёрной кашей.

Люди сказали: «То-то же» – и пошли докапываться дальше. Докопались до отвалившейся штукатурки, до слишком сильной грозы, до неприятного запаха в подъезде, до крыс. Люди многое нашли, и стало им плохо жить. Они принялись говорить, что жихари на самом деле никакие не добрые духи, а тараканы, и жихари превратились в тараканов; они плевали себе под ноги семечки и ругались, что Дворник их не убирает. Родители начали кричать на детей, дети расстроились и закапризничали. Собаки полюбили кусать людей за пятки. Дворник попытался их разделить и поставил вокруг каждой площадки заборы. Но люди стали ругать его, что заборы ржавые, что «у нас и так страна заборов». Они ругали Дворника за лёд, за ветер, за летнюю жару, за тополиный пух. Они писали жалобы в администрацию и ставили очередные заборы. Они устроили новую площадку – для всех возрастов – и начали брать деньги за вход. А также поставили платный туалет и начали ругать Дворника за вонь.

Дворник забрал свои мешки и ушёл. Опустел чердак. Люди писали жалобы, звонили друг другу, писали посты в соцсетях и в них тоже жаловались – на всё-всё-всё – и не сразу заметили, так как были очень заняты, что по ночам им не светят звёзды, что весна больше не наступает, а за ней не приходит лето. Что нет больше над домом закатов, что не летают над ним белые голуби, а воздушные шары, наполненные гелием, не поднимаются выше четвёртого этажа. Исчез со двора асфальт, осталась только жидкая грязь, потому что дожди шли и шли, не прекращаясь.

И жила в ту пору на девятом этаже девочка. Она пошла по грязи за Дворником, вынимала из отпечатков его ботинок засохшие следы и складывала себе в рюкзак. По ним девочка нашла Дворника и сказала:

– Я собрала твои следы. У меня в рюкзаке твоя жизнь. Я могу заставить тебя пойти со мной. Но я хочу, чтобы ты вернулся сам, по своему желанию.

– Но я не могу вернуться по своему желанию, – ответил Дворник, – потому что у меня его нет.

– Вернись тогда по моему желанию, – настаивала девочка.

– По чужому желанию пойдёшь, – возразил Дворник, – в чужой жизни окажешься.

– Неужели ты не скучаешь? – спросила девочка.

– Очень скучаю, – грустно ответил Дворник.

Девочка постояла ещё немного. А потом развязала рюкзак, перевернула его, высыпала Дворниковы следы ему под ноги. И ушла.

Дворник оглянулся. Кругом стояли невысокие дома. Дворы в этих домах были уютные, тёплые. Над домами горели чужие созвездия, а его, Дворника, звёзды тут были не нужны и поэтому так и лежали в мешке. Дворник почувствовал, как появляется желание вернуться. Оно было плотным, как штора блэкаут[11], и твёрдым, как засохший пластилин. Оно стелилось широкой дорогой и тянулось за горизонт.

Дворник взвалил пожитки на спину и пошёл догонять девочку. С тех пор он трудился в нашем доме, несмотря на жалобы.

Жалоб не стало меньше, но с его возвращением вернулась и жизнь.

Большинство людей не заметили, что небо снова в золотых веснушках, – они давно разучились поднимать головы. Но девочка с девятого этажа смотрела на звёзды каждый вечер, перед тем как заснуть, и была счастлива.

А Дворник знал теперь, что нужен. Это знание было глубоким, как спелая ночь, и точным, как женский голос по номеру 100.

Через несколько лет у Дворника родился сын. Потом и у сына Дворника родился сын. А у сына сына Дворника родился Вовка. У нас до сих пор всё не так: пенопласт на яблонях лишь раз в два года появляется, а асфальт периодически идёт трещинами. Зато папа Вовы вывел тараканов, и в заварочных чайниках опять живут жихари.

Жалко только, что в первую квартиру меня так и не пустили.

История пятая

Квартиры 296, 300, 304

(Сто лет тому вперёд[12])

Наш тридцатый этаж почти посередине: в первом подъезде сорок один этаж, во втором – сорок два. Поэтому, возможно, второй подъезд и есть ответ на главный вопрос жизни, Вселенной и всего такого[13]. Мне так сказал папа после того, как испытывал на себе путеводители по Галактике.

Над тридцатым этажом – мансарды, терема[14], мезонины[15], галереи и чердак Дворника. Для этого в лифтах – специально выбитые кнопки. Лифты, чтобы попасть в верхние квартиры, иногда едут не просто по вертикали, а ещё вправо и влево, становясь немного трамваями или троллейбусами.

С верхними жильцами работает мама. Она у меня терапевт добрых дел. Это сейчас самое модное направление в психотерапии: доказано, что любой стресс лечится при помощи помощи. Так мы и познакомились с актёром Полученковым: мама отправила его работать на городскую свалку. Три месяца он сортировал мусор и благодаря этому стал абсолютно счастливым.

А его сосед, миллиардер Чудинов, по маминому рецепту помогает трём нашим домовым старушкам: тёте Васе КГБ и одуванчикам с пятого – бабушке Вале и бабушке Варе. Носит им «продуктовую корзину»: яйца, молоко, сахар. Не руками водителя, не руками ассистента и не руками секретаря – а своими собственными, которые из плеч. На прошлой неделе даже мозоли натёр, а маме сказал, что в последний раз испытывал такую радость в детстве, лет в шесть, когда папа взял его с собой на работу в типографию и он смотрел, как из большого станка, похожего на Мойдодыра, выплёвываются свежие, ещё не высохшие и не разрезанные листы настоящих книг. И как они пахнут: гуашью и нагретой бумагой.

Актёр Полученков прославился благодаря сериалу «Гаишник с Котловки». Голова у него лысая, лицо доброе. Его квартира с тридцать пятого по тридцать седьмой этаж тянется и занимает три обычных. Внутри – лестницы мраморные, полы паркетные, арт-объекты хрустальные – их дизайнеры в интерьер повтыкали. Полученков дизайнеров слушается, его дом даже для модного журнала фотографировали. «Актуальные решения для богатеев за сорок» называется.

Самое здоровское, что у него есть, – зелёная комната. В ней камеры, экран и больше ничего. Только простыни и пол. В этой комнате надо бегать, прыгать, даже иногда в костюмах со специальными датчиками. Потом смотришь на экран, а сзади цунами. Магия!

– Тройка, – в мамин дэрэ мы с актёром Полученковым ехали вместе в лифте, – мне нужна девочка, которую съест гигантская птица.

– Я без Саши сниматься не буду, – сразу же отрезала я.

Санёк и я – давние партнёры по сцене. Мы ходили в один садик, и наша воспитательница, Елена Александровна, очень любила спектакли новаторские по сценографии, революционные по придумке. Например, на Девятое мая мы про путешествие во времени пьесу ставили, а в «Золушке» на балу была и Спящая красавица, и Русалочка, и Белоснежка, потому что все девочки захотели нарядиться принцессами.

У Елены Александровны я играла Муху-Цокотуху, Саша – Комарика. Я – солдата у Вечного огня, он – фашиста. Я – Герду, он – Северного оленя. Как я могу его не взять? Тем более что я свою актёрскую карьеру забросила, а Сашка упорно продолжает ходить в театральный кружок, где ему предлагают то Артемона, то кума Тыкву.

– Но по сценарию нужна только девочка, – актёр Полученков заглядывал в какие-то бумажки.

– Пусть гигантская птица съест двоих, – попросила я. – Ну пожа-а-алуйста!

Режиссёром оказался очень короткий человек без шеи: голова в него вросла, как камень в обочину. Пока Сашка озирался вокруг и чуть не разбил бюст слепой лошади, я всё выяснила: нам предстояло подойти вон к тому зелёному углу и сделать вид, что мы нажимаем на кнопки машины времени – её потом дорисуют. Постоять, значит, секунд двадцать, открыть воображаемую дверь, выйти и поозираться. Дальше: в глазах ужас, во рту крик. Птицу снимают отдельно, и кого она там на самом деле жрёт, неизвестно.

– Начали! – скомандовал режиссёр. Я даже расстроилась: в фильмах к режиссёрам прилагается длинноногая девушка с хлопушкой. Она перед самым началом в кадр влезает и тарабарит: «“Мир до начала времён”, сцена шестьдесят восемь, дубль один». И сразу атмосфера чувствуется. А тут – ничего такого.

Съёмка пошла, а Саша всё прослушал. Стоим мы в невидимой машине времени, а он шепчет:

– Что делать-то?

– Стоп! – кричит режиссёр.

Саша покраснел.

– Сначала как бы кнопки тыкаешь, потом как бы пугаешься, – объяснила я быстро.

– Надо хоть телефонную будку поставить, что ли, чтобы детям было с чем взаимодействовать в кадре, – когда актёр Полученков волнуется, то начинает говорить длинно и формально.

– Где ты её возьмёшь-то теперь? – фыркнул режиссёр, и тут я поняла, чего ему не хватает: берета.

– А пугаться чего надо? – спросил Сашка.

По лицу актёра Полученкова побежала рябь.

– Гигантской птицы, – шепчу.

– Вот так? – Сашка изобразил испуг.

– С таким лицом ты Северного оленя играл, – вспомнила я.

– Нам нужно что-то или кто-то, изображающий птицу, – сказал актёр Полученков. – Чтобы дети могли взаимодействовать с ним в кадре в плане испуга.

– У Кирюши с десятого есть костюм плюшевого Цыплёнка. – Я приоткрыла свой третий глаз, глянула: – Он как раз сейчас у метро под ливнем мокнет.

– Идите. – Глазки режиссёра посмотрели на часы. – Зовите его.

– Путешествия во времени занимают много времени, – скаламбурил Полученков.

Не без облегчения махнули мы с Сашкой из трёхэтажной квартиры на поиски Кирюши, по дороге к входной двери спугнув робота-пылесоса. Устаревшую, кстати, модель: мы с папой ещё месяц назад новую протестили, она не такой трус.

– Как ты думаешь, хорошо я играю? Пацанам бы понравилось? – Сашка надевал пуховик уже в лифте, который тянул нас куда-то вбок, отчего укачивало. Саша любит поделать вид, что у него есть парни-друганы, хотя мы оба знаем, что у него одна я.

Лифт тем временем проскрипел что-то заунывное, встал в какие-то пазы и пошёл вниз. В животе ухнуло.

– Прислушайся, – говорю, – опять эта старинная песня.

За железными дверьми пели.

– Вот чёрт, – Сашка помрачнел, – а это какой лифт?

– Тот самый, – подтвердила я.

– Нам же быстро надо.

– Да и Кирюша сейчас уйдёт.

Мы замолчали, покачиваясь. Наконец двери открылись под громогласный рык.

– Ну так я и знал! – с досадой воскликнул Сашка. – Опять он нас в свои доисторические времена привёз!

Пахнуло тропической жарой. Мы сразу вспотели в перчатках и шапках. Перед нами были джунгли, сочные и влажные. Над деревьями, ростом в три пальмы, стоял тираннозавр, испуская грозный рёв. Далеко, возле горизонта, лениво и мерно покачивались маленькие головы на длиннющих шеях – брахиозавры. Небо было красное. Редкие птеродактили прорезывали облака.

– Как не вовремя! – Сашка со всей мочи жал кнопку. – Каждый раз хочу здесь прогуляться, и то мама ждёт, то в школу опаздываю. А теперь съёмки твои дурацкие.

– Да чего тут гулять, поехали дальше вниз, – я отняла Сашкин палец от кнопки, и двери сразу закрылись. – Скукотища.

Зима

История шестая

Квартира 225

(Дед Мороз)

Времена года в нашей высотке меняются чётко, как часы. Когда скамейки в округе сбрасывают старую кожу и покрываются свежей пахучей краской, приходит весна. Когда на Школьной улице зацветают липы, весну сменяет лето. Когда из дверей подъезда исходит поток сине-белых детей с цветами, наступает осень. А зима начинается, когда у Василия Морозова с семнадцатого этажа звенит будильник.

Василий бодрствует только в декабре. Лепит себе на подбородок подвязную шёлковую бороду и ходит по детским садам. Ему дают мешки с коробками LEGO, канцелярскими наборами, гигантскими киндер-сюрпризами, он садится на табуретку, потеет в шубу, вытирает лоб бородой, громогласно невпопад хвалит детишек, а под конец праздника выдаёт всем подарки, купленные на деньги родительского комитета. С ним его жена Морозова, она в синей шапке, к которой белые косы припаяны, изображает Снегурочку, престарелую, но румяную.

Мы с Сашей когда в садике были, они к нам все годы ходили. Ребята кричали: «Дедушка Мороз!» и «Ёлочка, зажгись!» – а мы сидели кислые, как щи. Потому что знали, что Дедушка вместе со своей Снегуркой в двести двадцать пятой живут.

В остальные одиннадцать месяцев у них спячка: в мае Морозовы не вывозят на дачу саженцы в половинках молочных пакетов, в июле не украшают кухню лентами от насекомых, в ноябре не закупают в аптеке витамин D для хорошего настроения. У Морозовых всё и так прекрасно: они спят, и лишь декабрь доставляет некоторые неудобства.

Но я Новый год люблю. К нам приходят бабушка с дедушкой и мамины друзья – Гений и Ветка. Гения дядьЖеней зовут, его папа оконечностью полного имени из солидарности со мной величает. Бабушку с дедушкой Феем и Линой зовёт, потому что они Тимофей и Полина. Дедушкино исковерканное мне даже нравится. Хотя Гений тоже ничего, не Сандра.

Бабушка, как и я, злится. А дедушка один раз в платье с крылышками нарядился, юбка из тюля, принёс тыкву и весь новогодний вечер вырезал из неё карету под «Иронию судьбы». Она потом усохла и стоит у меня на полке. Это, между прочим, непростое дело – чтоб тыква приличной каретой стала. Глупые рассказчики впопыхах этот процесс описывают, типа, бабах! – и превратилась. А вот никакой не бабах, а сиди два часа и пыхти, пока Лукашин[16] «Если у вас нету тёти» поёт.

Тётя Вета – очень известная, у неё штук десять книг стихов вышло. А дядя Гений – глава компании, которая шарики для подшипников делает. Он накачанный и важный, его хобби – бокс, как у Шерлока Холмса.

Что между ними общего – ума не приложу, разве что дочка. Они у нас в гостях друг с другом не разговаривают. Зато дядьЖеня смешно шутит, а тётю Вету мой Сашка обожает.

– Вот я чувствую, – говорит он ей, – что прирождённый поэт, а стихи у меня дурацкие, что делать?

Еду новогоднюю я тоже люблю. Пирог с капустой, оливье, бабушкины солёные огурцы. Торт «Птичье молоко» с хрустким шоколадом. А ещё у нас на ёлке есть несколько игрушек, старых-старых. Мальчики-зайчики из плотно сжатой, а потом раскрашенной ваты и сосульки из стекла такого тонкого, как обёртка у букета.

И есть одна совсем волшебная – позолоченная раковина, в которой спит младенец. Личико у него бледное, фарфоровое.

Это мамина игрушка. Давным-давно, когда бабушка с дедом Феем ещё не встретились, бабушка растила маму одна. Бабушка Лина работала с утра до вечера, но денег всё равно было мало. Как-то перед Новым годом они пошли в большой магазин купить еду для праздничного стола: бабушке очень хотелось порадовать маму, она несколько месяцев копила и всё рассчитала. Ингредиенты для оливье, курицу – запечь в духовке, апельсиновый сок в пакете – они тогда только появились, два кило мандаринов и торт «Наполеон».

Зелёные бананы, завёрнутые в газету, пятую неделю дозревали дома под кроватью, и мама дождаться не могла, чтобы развернуть и посмотреть, как они там.

На прилавках стояли ящики. Оттуда нарядными боками сверкали ёлочные игрушки, обложенные нарезанной бумагой. Мама взяла золотую раковину, увидела в её сердцевине младенца и не смогла выпустить из рук. Игрушка была дорогая. Бабушкины планы насчёт ужина пострадали. С тех пор каждый год мы вешаем раковину на ёлку самую первую, поближе к верхушке.

ДядьЖеня, зная мою любовь к Гарри Поттеру, принёс шары в виде золотых снитчей[17]. Они с крылышками, очень красивые. А дедушка Фей навешал на ёлку несколько пар своих старых очков.

– Гарри Поттер же очкарик, – задорно улыбнулся он.

Мне на этот Новый год фотоаппарат подарили, из которого снимки сразу выезжают. Сначала они как чёрные квадраты, их надо лицевой стороной вниз и на подоконник. Потом изображение проявляется. Люди на этих фотографиях получаются красивые, немножко смазанные. Мама говорит, такие полароидные аппараты в её детстве были, а этот, мне подаренный, – ретро.

Куранты нам из окна видны. С нашего тридцатого они слишком маленькие. Поэтому мы их в телевизоре дублируем. Но смотрим всегда на улицу. Стоим, снег идёт, окрестности в огонёчках, и там, далеко, на Красной площади: бом… бом…

Взрослые губами шевелят: проговаривают желания. Раньше были записки. Как-то раз мама написала, подожгла и по примете в шампанское высыпала. Но она очень торопилась, чиркулька не сгорела полностью, мама глотнула и подавилась мокрой бумажкой. С той поры папа ввёл устную традицию.

Потом все чокаются, обнимаются, шуршат подарочной бумагой. Я этот момент больше всего люблю. А ещё утро, когда можно прибежать бабушке с дедушкой в ноги (они ночуют у нас в гостиной) и смотреть новые фильмы.

Когда снизу вверх начинают ползти финальные титры очередной комедии, я третьим глазом вижу, как Василий Морозов снимает бороду, шубу, вздыхает и укутывается в тяжёлое одеяло. До следующего Нового года.

История седьмая

Квартира 240

(Человек с дрелью)

Как только засыпает Василий Морозов, просыпается человек с дрелью из квартиры двести сорок.

Каждый рабочий день ровно в девять утра он включает свой перфоратор, чтобы выключить только к семи вечера, с обязательным перерывом на обед с часу до трёх. Человек с дрелью очень законопослушный, даже тётя Вася КГБ не может к нему придраться.

Изредка, нечасто, он меняет дрель на шуруповёрт, пилу или отбойные молотки. Я не была у него в гостях, но представляю, что мебель и сантехника у него в квартире отбита молотками и распилена круглой пилой-болгаркой на мелкие кусочки.

– Может, он тоже испытатель? Тестирует разные модели перфораторов? – спросила как-то мама, перекрикивая вой сверла, от которого ящики комода у нас в прихожей вываливались, как языки измученных путников, ползущих по пустыне.

И это мы ещё живём на девять этажей выше: жильцы с его, двадцать первого, уже давным-давно съехали. Из всех четырёх квартир.

– Круглый год! – Лила удерживала лоб рукой, чтобы он тоже не выдвинулся, как ящик, и на ощупь искала в аптечке таблетки от головы. – Он делает ремонт круглый год и уже пятьсот лет!

– В декабре отдыхает, – возразила я.

– А ты составь петицию, – предложил сестре папа.

Саша был настроен радикально.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – кричал он сквозь визг и дребезжание стёкол буфета, уставившись почему-то в потолок и тыча туда волшебной палочкой (на Новый год подарили).

– Может, это тёмная сущность Василия? – предположила мама. – Дед Мороз в нём засыпает и просыпается сверлящий монстр? Как доктор Джекил и мистер Хайд. – Она задумалась. – Надо поработать с ним. Возможно, он сверлит от тревоги. Или тоски. А я придумаю ему доброе дело и направлю в нужное русло.

– Пусть полки нам повесит! – тут же оживился папа.

– А вдруг наш дом – живой? – спросила Алька. – И это его недовольный рык? Или урчание желудка.

Я посмотрела на неё тёплым сестринским взглядом «ты что, совсем уже, да?».

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – опять закричал Саша.

И вдруг повисла тишина. Она была такой сладкой, что даже заложило уши. А потом в открытое окно стала слышна улица: шум шоссе, далёкие сирены скорой помощи, крики китов. Санёк обвёл нас взглядом победителя и явно ждал благодарности.

– Десять тридцать утра, – папа посмотрел на часы, – для обеда ещё рано. Что-то не так.

Через полчаса тишины мы снарядились на двадцать первый в экспедицию.

Человек с дрелью открыл нам сразу и даже не удивился.

– Антон, – он положил инструмент на специальный дрелильный столик со специальной серебристой подставкой и протянул руку.

– Подпишите петицию о запрете ремонтных работ в зимнее, весеннее, а также летнее время года, – сказала Лила.

– Я изобрёл глушитель, – Саша достал из кармана нечто, похожее на комок изоленты.

– Может, вам сверлить через подушку? – спросила Аля, и все посмотрели на неё моим тёплым сестринским взглядом.

– Вот, – сказал папа. – SuperPuperSilentPlusDrill-2022. Новейшая японская разработка. Первая в мире бесшумная дрель! Сам испытывал. Подарок!

– Ребята! – улыбнулся Антон. – Ничего не надо. Я закончил!

И он жестом пригласил нас внутрь.

– У вас всё в порядке? – на лестничной клетке топталась тётя Вася КГБ. – До часу дня далеко, а вы уже не сверлите.

– Проходите-проходите, – ещё шире улыбнулся Антон.

В квартире двести сорок было как в музее. Соседи в полной тишине ручейком текли в её двери. Картины, скульптуры, столы, стулья, диваны, лампы, какие-то совсем непонятные штуки – и всё из гвоздей. А в гостиной – портрет очень красивой и грустной девушки, выполненный из миллиарда дырочек, просверленных в стене. Человек с дрелью посмотрел на него и стал таким же грустным.

– Ну точно, – пробормотала сбоку мама тоном «я была права». – Антон, – сказала она уже другим тоном, рабочим и мягким, – если вы захотите с кем-то поговорить…

Антон заворожённо повернулся на её голос, как ребёнок на дудку крысолова[18]. Три сеанса спустя грусть у него как рукой сняло. Человек с дрелью, как и миллиардер Чудинов, стал искренним поклонником моей мамы и согласился сменить сферу деятельности.

Теперь в нашем доме тишина: мама устроила Антона переворачивателем пингвинов на исследовательскую станцию в Антарктике.

Дело в том, что пингвины очень любопытные. Когда вертолёт садится или взлетает, сбегаются посмотреть. Поток воздуха от лопастей опрокидывает их на спины. Пингвины обтекаемые и неуклюжие. Сами встать не могут. Так и лежали бы, если б не Антон.

Наш экс-дрелист ходит теперь среди вечных льдов и переворачивает бедных покатых пухлых птиц. Это, между прочим, очень редкая профессия. Переворачивателей пингвинов на Земле всего два: Антон и бывший трубач Слонин из первого подъезда, сто девятая квартира. Ему тоже мама помогла.

История восьмая

Квартира 82

(Возвращение блудного мужа)

Скажите, «кинижка» – отличное слово? Сама придумала! Здорово, правда? Оно означает среднее между книжкой и кинишком. Любопытную историю, про которую можно и рассказ написать, и фильм снять.

Вот, например, недавно случилась у нас в доме кинижка.

Иду я из школы, руки от игры в снежки в красные клешни превратились. С шарфом Гриффиндора отлично бы сочетались, жаль, его Саша носит. Зато к цветам Слизерина мои губы сейчас подходят[19]. В центре двора сидит мужчина. Вокруг женщины охают. Тётя Вася КГБ мне шепчет:

– Это Пупков из восемьдесят второй. Семнадцать лет назад вышел покурить[20] и пропал без вести.

– Не покурить, а мусор вынести, – поправила её старушка Валя. Её красные волосы выбились из-под беретки.

– Дорогая, хоть у вас и отменная память, но ходил он в магазин! – заспорила старушка Варя. Её фиолетовые волосы были убраны под элегантную шляпку с вуалью.

– Любу Бигуди позовите! – волновалась Кирюшина мама.

Тётя Люба всегда в бигудях и домашнем халате. Вот и сейчас она выбежала из подъезда с причёской, похожей на штабеля катушек с разноцветными нитками:

– Вернулся! Боренька! Живой!

Домой шёл Кирилл, сняв цыплячью голову. Он был в шапке, съевшей лоб. Кирюша кивнул двумя головами маме – цыплячьей и безлобой – и припустил ко мне шептаться.

– А чё, чё, чё за движуха?

«Кинижка, – подумала я, – кинижка».

Боря-найдёныш сгрёб в кулак майку на груди. Он вернулся ровно таким, каким уходил, даже жирные пятна на трениках на тех же местах. Только семнадцать лет назад было лето, а сейчас – зима.

– Любаша! Прости меня!

Тут тётя Люба бросилась к нему, попыталась прижаться щека к щеке. Но катушки-бигуди мешали.

– Тс, – сказала я Кирюше. – Смотри.

В суете и радости их обоих отнесли на руках домой и там начали накрывать на стол. Все старались как могли, чем богаты, тем и рады. Особенно были рады и богаты миллиардер Чудинов и актёр Полученков.

Боря-найдёныш даже разжился фраком, почти новым: актёр Полученков ходил в нём на красную дорожку. У него этих единожды надетых фраков полный гардероб, он их так и зовёт – вторяки – и при случае раздаривает. Люба Бигуди в честь возвращения мужа сняла свои катушки. Волосы под ними оказались чёрные, похожие на широкие шёлковые ленты.

С тех пор мы каждый день видим Борю: ходит себе в магазин и обратно, из-под телогрейки фрак торчит пингвиньими крыльями. Тётя Люба Бигуди его простила целиком и полностью, отношения у них стали хорошие. Она на него наглядеться не может.

Правда, на шее у Бори электронный ошейник. Пульт управления в одну из Любиных бигудей запаян. Но это ничего, она им редко пользуется. Теперь он от неё дальше чем на сто пятьдесят метров отойти не может.

Полная свобода и доверие.

Кинижка!

История девятая

Квартиры 161, 162, 163

(День откопателя метро)

Как мне нравится мамина кофта с капюшоном и Минни-Маус! Не снимаю! Мягкая, вытертая, многостираная. Мама сказала, с этой кофтой много воспоминаний связано. И я прям чувствую их, воспоминания: кофта от них тяжелее.

Надела задом наперёд – два плюса: Минни спереди и из капюшона можно попкорн есть. Без рук. Лицо опускаешь с высунутым языком – попкорнинки сами липнут.

– Есть скрепыши?[21] – Высовываюсь из капюшона: Вовка. На пальце у него резиновая цепочка из рож: смайл, джинн, смешарик. – Чё, нету? Жа-а-а-аль. Повторками бы поменялись!

И убежал. Мне соль язык разъедает.

– Слыхала? – Сашка плюхнулся рядом на диван. У нас как-то жильцы с двадцать пятого переезжали, всю мебель вниз свезли, диван забыли. Так теперь в подъезде и стоит. Удобно. – День откопателя метро гонками на автодроме отмечать будут! Зыкинско ты кофту напялила, тоже так хочу!

Один из первых жителей дома откопал прямо под нами метро – с тех пор его портрет висит у лифтов, а мы празднуем День откопателя. Станция, кстати, в честь него «Римская» называется, потому что звали его Иван Римский. Так внизу портрета написано.

– И какими? – поинтересовалась я. – Кто больше всех со всеми столкнётся?

– Ага, – Сашка запутался в своём худи. – Нам с тобой полюбэ участвовать надо, мы же профи.

– Объезд препятствий! Круговая гонка! Скоростная езда назад! О, попкорн, можно? – к нам подошёл Кирюша, он сегодня был не в цыплёнке.

Я кивнула, и он зачерпнул пятернёй, как ковшом.

– И приз там какой-то запупенский! Ребза, а возьмите меня в команду, а?

– Так это ж… там же ж места в машинке для двоих только, – Сашка растерялся. Его капюшон висел на груди, как сдутый зоб пеликана.

– Да ладно, – Кирюша весело махнул рукой, – там разберёмся!

– Действительно, Санёк, ты чё? Разберёмся!

Мы подхватили куртки и зашагали к «Московскому игроману».

– И потом, – прошептала я проникновенно, – ты ж хотел с пацанами дружить, вот тебе пожалуйста!

– То пацаны, а то Кирюша, – свернув громкость до нуля, злобно прошипел Саша.

Что ни говори, клуб у нас – закачаешься! Три квартиры на первом этаже второго подъезда занимает. Электрические машинки – в самой глубине. Там, значит, такой огромный резиновый круг за решёткой, на потолке тоже решётка, до которой тянутся машинковые флагштоки с оголёнными проводами на самом верху. Жмёшь на газ – искры летят! Сами автомобили круглые, по бортам у них мягко, чтобы стукаться не больно, от аварий ремни в плечо впиваются, весело – жуть!

Народу в честь Дня откопателя набилась тьма-тьмущая! Но я с Анчутки[22] глаз не сводила. Это дочь миллиардера Чудинова. Он из-за неё, собственно, миллиардером и стал: Анчутка красиво игрушки ломать умеет. Чудинов это ещё в младенчестве заметил и стал на ютьюб снимать. Вернее, снимать на телефон, а на ютьюб выкладывать. И так Анчутка страстно колошматила плюшевых заек, откручивала куклам головы и крушила железные дороги, что все детские магазины Москвы понесли ей свою продукцию на лом. Игрушечный транспорт она грызла зубами; детальки конструкторов ломала в кулаке, как сушки; настольные игры давила, словно гидравлическим прессом; игральные кубики глотала; а спиннеры, прилипал и скрепышей разрывала. Миллионы людей подписаны на их с Чудиновым канал и завидуют Анчутке – тоже так хотят. Но талант есть талант. Гений такого уровня рождается раз в столетие, тут ничего не поделаешь.

Я Анчутку не люблю. Уж больно дар у неё разрушительный. Да и нос курносый. Тоже больно. Квартира у них – прям терем. На полу медведь, в углу печь. Чудинов любит всё древнерусское. Анчутка это не трогает – она спец исключительно по игрушкам.

В честь Дня откопателя метро жители нашего дома были в костюмах. Кто в археолога нарядился, кто в землекопа. А сёстры мои, Лила и вторая, вделись в непонятную голубую конструкцию, напоминающую двойное ведро.

Я посмотрела на них внимательно, «вы-семью-то-не-позорьте»-взглядом, Алька сразу зарыдала:

– Это вагон, поняла? Чух-чух!

– Мы выступаем в защиту работников метрополитена! – добавила Лила. – Они видят дневной свет в три раза меньше нормы! Подпиши петицию!

– А, – сказала я примирительно. Саша надел капюшон на лицо.

Жеребьёвку проводил Виталий Николаевич Римский, прямой потомок откопателя. Нам выпал номерок три.

Третий болид сиял круглым красным боком в свете длинных люминесцентных ламп, похожих на мечи джедаев[23]. На сиденье мы еле втиснулись, Кирилл посередине. На голове у него оказался пробковый шлем, как у Индианы Джонса. Кирюша в нём был вполне симпатичен, я даже восхитилась. Он поймал мой взгляд:

– Бонд. Джеймс Бонд.

Прижатый Кирюшиным боком, Саша капюшон с лица так и не снял, но я по движению воздуха поняла, что он там глаза закатывает.

Нам предстояло объехать конусы, лавируя тудысь-сюдысь, гнать шестнадцать раз по кругу, но самое главное – выиграть в финале дуэль «кто первый свернёт».

Основные этапы состязания мы прошли с блеском, выбивая соперников с поля боя. На тринадцатом круге Сашу стошнило в пробковый шлем, но это мелочи жизни. Главное, что в конце остались только мы и они: Анчутка и миллиардер Чудинов.

У меня к этому времени левый бок от тесноты так натёрся, что искры из глаз летели. Но я вцепилась в руль, как последний из могикан в свой томагавк. Кирюша и Сашка воинственно раздували ноздри. В машине-вражине за рулём был Чудинов. Анчутка не сводила с меня глаз и медленно откручивала руку кукле ЛОЛ[24], большеглазой и большеголовой. Напряжение было что надо.

Нога зависла над педалью. Где-то вдали тревожно блестели очки Виталия Николаевича Римского, потомка откопателя. Голубой вагон моих сестёр держал плакат: «Сандра, мы с тобой!»

Нервы миллиардера Чудинова не выдержали. Взвизгнув, болид соперников приподнял передние колёса и понёсся на нас. Я нажала на газ. Машины полетели навстречу друг другу.

– Сворачивай! – закричал Сашка.

Даже Кирилл уже был не Джеймс Бонд, а, скорее, цыплёнок.

Не на ту напали! Я этой Анчутке отомстить ещё с яслей мечтала за мишку! Которому лапу оторвали и на пол уронили, хорошему!

Тут случилось неожиданное. Электромашинка Чудиновых внезапно развалилась. Прямо на ходу отлетели бортики, откатились колёса, плюхнулись на пол дверцы, а миллиардер с дочерью продолжали ехать, пристёгнутые к сиденью. В руках обалдевший Чудинов держал руль, который теперь стал похож на чёрный цветок с длинным стеблем.

Оказалось, Анчутка не удержалась и отгрызла там внутри что-то полезное.

– Пап, ну это же игрушка, – объяснила она.

Победителями объявили нас. Мы с Сашкой и Кирюшей с трудом вывалились на свободу, изогнутые друг под друга, как пазлы. Тётя Вася КГБ в костюме двух младенцев и волчицы[25] внесла запупенский приз: шоколадный пирог в форме кучи земли.

Следом шла Кирюшина мама в жёлтом комбинезоне и шахтёрской каске, с тортом «Графские развалины». Потому что откопатель Римский не просто так копал, он был археологом и искал не метро, а останки какого-то поместья, когда наткнулся на тоннель и красивую станцию.

Честно скажу: я даже и не знаю, что было вкуснее!

История десятая

Квартира 60

(Чипс)

Потомки откопателя Виталий Николаевич и Николай Витальевич живут на семнадцатом этаже. Мы с Сашкой долго думали, что они близнецы, но оказалось, что папа и сын. Семнадцатый этаж – это ещё лишь вторая высота, не стратосфера, конечно, туда только пакеты долетают. Поэтому мы, верховые, смотрим на них, как и положено, свысока и немного наискосок, потому что они из первого подъезда.

Виталий Николаевич – писатель. Мы видели его книги на полке для обмена, которая у почтовых ящиков. Полка богатая – на ней так и написано: «Здесь можно обогатиться». Папа объяснил, что имеется в виду – приобрести знания. Я с неё принесла ту самую брошюру про трюки, которые нельзя повторять дома, и она на неделю перевернула наш уютный небесный мирок. Когда мы возвращались из травмпункта в третий раз, мама уговорила поставить брошюру на место. И когда я ставила, то и увидела Виталия Николаевича на обложке серой книги, которая называлась «Аудит для начинающих».

Николай Витальевич – археолог, как и его знаменитый предок. Поэтому он всё время уезжает.

Ему обязательно нужно коптиться под жарким солнцем какой-нибудь пустыни, желательно подальше, иначе он начинает хандрить: ходит по нашему двору, пинает мусор, периодически перекапывает газоны под предлогом того, что сажает тюльпаны. После того, как год назад под грунтом он нашёл четыре культурных слоя плитки, наложенных один на другой, и научным путём доказал, что именно так небо становится ближе, его сослали в экспедицию. Теперь он, наверное, ищет сокровища древних царей. Или откапывает простые рыбацкие хижины на берегу высохшей реки. Может быть, он снова копает там, где не положено, и это приносит ему острое, как красный перец, удовольствие.

Но прежде чем уехать, Николай Витальевич подарил Виталию Николаевичу внука. Они вместе с женой Иришей подарили, которая любит придумывать себе будущее. Мама с Иришей в детстве учились в одном классе по игре на домре.

Ириша тогда и говорила: «Я нагадала себе, что у меня будут две собаки, муж-экономист с причёской как у мальчика-колокольчика из города Динь-Динь и сын». Всё сбылось, кроме экономиста. Хотя Николай Витальевич очень экономный – он никогда не меняет одежду, очень редко моет волосы и покупает продукты на скидочные купоны. А ещё он не ленивый. Николаю Витальевичу не жалко пройти сначала два квартала до «Ашана», где огурцы по акции, а потом три – обратно до «Пятёрочки», где, если насобирать наклеек, тебе дадут плюшевый ананас.

Виталий Николаевич так обрадовался подаренному внуку, что решил писать только детские книжки. Мы его теперь видим, когда сидим на скамейке, – с коляской и в весёлом настроении. В коляску глянешь – лежит себе спелёнатый, на красного червячка похожий Аврелий, спит, а на нём возвышаются два тома «Советской энциклопедии».

– Колики, – объясняет Виталий Николаевич, – он у Ириши успокаивается, только если она ему руку на живот кладёт. А как следует поступать на прогулке? Руку же не положишь! Приходится импровизировать.

Однажды мы ели мушмулу, которую привёз нам глава семейства Кикваридзе из дальних стран. Руки мёрзли, и есть было холодно, но мы не сдавались. Мушмула оранжевая, с неё кожицу ногтем отковыриваешь – в глаз сок брызжет. Никогда не знаешь, она вот сейчас кислая окажется или нормально, сладкая, как апрель. «Сладкая, как апрель», – Сашкина фраза, но я думаю, он её где-то подслушал, потому что в остальном не замечала, чтобы он был способен на такие чувства.

Через дорогу шла круглая женщина, вела на поводке щёткообразную собачку, и вместе они были похожи на пылесос. У Саши шкурка от мушмулы на асфальт упала и прилипла буквой «К» – так он хохотал.

И тут, значит, Аврелий подкатывает, а вместе с ним закутанный в три шарфа Виталий Николаевич:

– Тройка, а чего ты больше всего боишься? Из такого нелепого, чего быть не может?

Я третий глаз приоткрыла и говорю:

– Прихода майских жуков боюсь.

– Ерунда, – махнул Сашка, обсасывая похожую на блестящий каштан косточку.

– Боюсь, что сяду на иголку, она в меня воткнётся и по венам до сердца дойдёт. А вам для книжки надо?

– Для книжки, для книжки, – кивает Виталий Николаевич.

– А я боюсь астероида, который в Землю врежется – и всё! – восторженно сказал Сашка, хотя его не спрашивали.

– Ну, этого много кто боится, – скучно ответил Виталий Николаевич, – а вот у Сандрочки мысли нетривиальные.

Я возгордилась, Сашка обиделся, хотя мы оба не знали, что значит «нетривиальные».

– Ещё боюсь, – говорю, – что меня инопланетяне похитят.

– Фигня прямо, – цокнул Сашка.

– Люк открытый не заметить и провалиться туда, – продолжаю.

– Этого много кто боится, – сказал Саша писательским тоном и покосился на Виталия Николаевича, но тот молчал.

– А ещё иногда – что из унитаза высунется когтистая лапа и схватит меня, – призналась я.

– Фантастики боится, трусиха! – совсем расстроился Саша.

– Ну почему же фантастики, молодой человек, – назидательно, сквозь очки и кепку, посмотрел на него Виталий Николаевич. – Колька мой как-то раз из экспедиции привёз кость какого-то завра да и посадил её в горшок. Из неё вырос маленький ихтиозавр. Мы назвали его Чипс. Лэйсик, если ласково. Два года у нас в ванной жил. С рук ел. По ночам пел.

Виталий Николаевич помолчал, покачивая коляску.

– А потом Лэйсик ушёл в трубы. К своим, – закончил он рассказ.

Аврелий заскулил из-под энциклопедии, и Виталий Николаевич исчез под заснеженным козырьком первого подъезда, не объяснившись.

А мы продолжали молча сидеть, пока ветер не поднялся такой, что щёки заледенели. Я думала: «Как теперь жить?» Со стороны улицы Сергия Радонежского ползла пурпурная туча в крапинку, с авоськами снега.

– Ничё, не дрейфь, – наконец сказал Сашка со знанием дела, – он же в первом подъезде, мы во втором. У нас трубы прямо в землю, поняла? Чипсу не переползти.

История одиннадцатая

Квартиры 14 и 15

(Сказка о любви и райских птицах)

Шла я как-то по улице и думала о носках. Куртку купил – на ней этикетка. Срезал и пошёл. У ботинок – коробка. Вынул и тоже пошёл. А носки мало того что между собой сшиты, скрепкой друг к другу пришпилены, на микровешалку повешены, так ещё и картонка сверху, тоже пришитая, на которой обязательно тюльпан нарисован и полезная информация. Типа: носки женские (а то мы не видим!), размер 30–45 (можно и 12–47 написать, чего мелочиться?), АРТ: 3449–577–4689 (что это?). Жаль, нет приписки: «Изготовлены за 20 минут, упаковывались 3 месяца».

– Вид у тебя задумчивый, о чём-то умном размышляешь? – бабушка Варя Сирина взяла меня под локоть. Она у нас с пятого этажа. Тот этаж вообще странный – там только две квартиры. Четырнадцатая и пятнадцатая.

– Да, – я кивнула не так чтоб уверенно. Постеснялась носочных мыслей.

– И о чём же? – она бодро заковыляла рядом.

– Давайте я вам помогу? – предложила я.

– Давай! – протянула пакеты бабушка Варя.

На сумках поверх оранжевого солнышка было написано: «Дружба».

– О дружбе, – находчиво соврала я, – думала. Вот у вас есть друг?

Бабушка Варя наклонила голову, фиолетовая чёлка упала на глаза. Конечно же, я знала, что её лучшей подругой была бабушка Валя Алконост, что жила в квартире напротив. И пока я тащила её пакеты, бабушка Варя рассказала, как они подружились.

История такая.

Вышла бабушка Варя на пенсию и спать перестала. Вернее, как: ночью не спит, потом весь день бродит. Пошла в этом тумане в магазин. Или кажется, что пошла, а на самом деле сон всё. Идёт обратно: дождь косит белёсый. Тоска в груди болит. На этаже дно у пакета лопнуло. Кокнулось молоко, раскатились яблоки. Бабушка Варя ключи из сумки потянула – они за подкладку зацепились. Сумка вывернулась в молочную лужу. Стоит она, плачет. Вдруг слышит: поёт кто-то.

Хорошо поёт, не тихо, не громко. Плывёт песня запахом корицы, будто пирог в духовке подходит. Через стены слышно и через дверь. Бабушка Варя вдавила кнопку звонка: приманил её голос. Бабушка Валя открыла:

– Входи, соседка.

– Да я тряпку попросить, – соврала бабушка Варя, тряпки у неё и дома были. – Разлила вон.

В кухне у бабушки Вали свет золотом налит. За окном не московский шум, а морской. Как если бы находили волны на длинный каменный берег, торопливо, настойчиво, – такой звук. Ну, так бабушке Варе показалось, выглядывать на улицу она не стала. Заробела.

В духовке и правда пирог стоял, подсвеченный, словно собор. Мебель белая, пол тёмный, бабушка Валя вокруг неё ходит, горит красными волосами. Бабушка Варя присела, к сухоцветам в вазе притронулась. Чай глотнула.

Бабушка Валя щебечет, каждым своим словом смущение из бабушки Вари вынимает, себе берёт. Та расслабилась.

– Ты побудь со мной. Поспи у меня, – говорит вдруг бабушка Валя. – Не ходи туда. Никуда не ходи.

Бабушка Варя кивнула – то ли в пироге дурман был, то ли в чае – и прилегла. Над нею павлины выплясывают на весь гобелен, перед нею – яблоня растёт прямо посередине комнаты.

Нет, думает бабушка Варя, колдовство какое-то, здесь спать не буду, у меня своя кровать есть – вон, через лестничную клетку. Встала и поняла, что ей семнадцать. Забыла она сразу же про бабушку Валю. Хлопнула дверью, полетела прямо по лестнице, ведь он ждал внизу, ждал уже десять минут, а она – копуша!

Выпорхнула из подъезда в лето и зажмурилась – ярко.

Гуляли до ночи: Варя и Филин. Глядела на него и думала: «Ещё час, и я проснусь, одинокая по нему, как и есть всю жизнь. Ещё полчаса, и я проснусь. Ещё десять минут. Надо смотреть, смотреть сейчас, пока не исчез. А лучше – взять за руку, осторожно пощупать тёмные круги под глазами подушечками пальцев, лечь рядом в траву. Быстрее, быстрее, счастливые минуты короче обычных».

Но Филин не пропал. Была Варя в его взгляде такая, какой её никто не видел: легкокрылая, райская. Был закат за городом, у какой-то реки, тянуло холодком, бэкали лягушки, скрипели деревья вдали.

Через полгода сняли квартиру, небольшую. Варя долго потом вспоминала её, и когда переехали в трёхкомнатную, и когда дом отстроили, – самая лучшая та была, первая, с пыльными рожками люстры, голубыми обоями и синей кухней в деревянный завиток. Из кухни вид был на лес и на дорогу, мимо свистели машины, шёл дождь, валил снег, вставало и садилось солнце.

Детей у них родилось трое. Тонкокостные, лучистые. Три журавлика, ножки худые, длинные. Двое мальчишек и девочка. И собака у них была, и кошка, потому что сыновьям хотелось овчарку, а дочке – сиамку, дымную.

По утрам она отводила детей в школу. Филин просыпался поздно, ему на съёмочную площадку к одиннадцати, вылезал из спальни взъерошенный. Красивый. Делал зарядку. Руки вперёд – приседания. Опускался на пол, отжимался. Кошка опасливо подползала под него, заглядывала в лицо.

Варя сидела возле на стуле: Филин не хотел никуда уходить, рядом с ней упражнения делал, только бы не расставаться лишний раз. «Какой же он, – думала Варя, – весь для меня. Мне даже пятки его нравятся вместе с икрами, даже то, как он руки на пояс ставит: вывернув ладони, большими пальцами вперёд».

Филин поднимался к ней, красный, запыханный, смотрел в глаза, целовал над ухом.

Когда дети поступили в институты, Варя и Филин полюбили снимать на зиму дом в каком-нибудь тёплом углу мира, брать собаку и жить там по полгода. У Вари была лучшая работа на земле: она рисовала иллюстрации к детским книгам. Филин писал сценарии, ближе к пенсии актёрствовал уже меньше. Но когда приглашали в какой-нибудь интересный фильм, соглашался.

Внуков народилось четверо. Филин строил им палатки из своих старых пиджаков. Они вместе шагали по асфальту так, чтобы не наступать на трещины. Шторы в гостиной висели тяжёлые, Филин задвигал их, оставляя тоненькую полоску света, и дети ходили по ней, как по канату, с визгом срываясь в пропасть старого паркета.

Каждый раз, когда Варя смотрела на Филина, ей хотелось прикрыть глаза козырьком ладони: он по-прежнему ослеплял её, как солнце. Как и в первый день. Всегда. Если бы её спросили, что такое счастье, она бы сказала: это тяжесть. Тяжесть его ладони в её смятой, как неглаженый хлопок, руке.

– Варечка, вставай, – кто-то теребил её, будил. – Пора завтракать! На яблочко, на!

Бабушка Варя откусила: упругая, хрусткая мякоть.

– Ну иди теперь, иди, – говорила бабушка Валя.

Бабушка Варя глянула на свои руки: гладкие, без пятен и морщин. Маникюр розовый, с серыми точками на безымянном. «Пакет порвался! Молоко!» – бабушка Варя встала и пошла, во сне ли, не во сне, с той волшебной кровати, что стоит в четырнадцатой квартире.

С тех пор бабушка Варя спит каждую ночь как младенец. А бабушка Валя стала её лучшей подругой.

История двенадцатая

Квартира 203

(Про зависть)

После бабушки-Вариного рассказа я долго мечтала о любви и даже проговорилась Лиле. Что, мол, Джинни и Гарри Поттеру[26] не завидую, потому что, хоть книжки и хорошие, в их любовь не верится, а вот бабушке Варе – верится.

– Но этого же не было на самом деле, – сказала она. – Всего лишь сон. Чему завидовать?

У вас бывало такое, что вам говорят одно, а вы думаете наоборот? Вот и я подумала: «Что значит “всего лишь”?!»

– Интересная штука, – сказал, отложив джойстик от Xbox[27], папа. Он испытывал новую бродилку про зомби-апокалипсис. – Завидуют ведь не тем, кто счастлив, а тем, кто умеет про это интересно рассказать.

До бабушки Вари я завидовала Марике: у неё в голове росли мешочки воды. Сначала был один. Потом, к шести годам, стало три. Мама Марики мыла полы в салоне красоты, который находится в нашем доме, сбоку от первого подъезда. Наша мама приходит из него с маникюром, стрижкой и ворохом сплетен.

Марика свои капли любила. Она верховодила на горке, забиралась на самую её зелёную пластмассовую крышу и рассказывала нам, что видит внутри своей головы.

– Три синих озера! – говорила она, округло махая руками. – На одном белые птицы, а вода такая прозрачная, что отражения с самими птицами слипаются, похоже, будто много букв зэ. На втором волны чёрные, вода тёплая, как вечерний туман на поле за оврагом. В нём по щиколотку идёшь, и трава режет ноги там, где носки заканчиваются. А третье озеро – волшебное. Я вам про него не расскажу.

Я ждала Сашку с лыжных гор (это было долго ждать – у него зимние каникулы не совпадают с нашими), папу – из магазина (это было ждать пятнадцать минут) и смотрела на балконы. Есть у нас у дома абсолютно белая стена с общими балконами, на которые можно выходить с лестничных клеток. На каждом из них, начиная с десятого этажа – я посчитала, – написано по большой красной букве. Буквы собирались в надпись: «Вика, я ❤ тебя». Я сидела и думала, что, чтобы сделать такую надпись, надо быть верхолазом. Или Неспуном. Или иметь очень длинные руки и не иметь страха высоты, чтобы свешиваться с каждого балкона и писать сверху вниз – и рисковать всем, что есть в тебе: и длинными руками, и смелостью, и любовью к Вике, потому что внизу торчал тяжёлый серый асфальт и поломанные бордюры.

Мимо шли закутанная Марика и много её сестёр. У Марики много сестёр, мешочки в голове и резиновая квартира. Там живут её родители, сёстры, брат мамы с женой, их дочка и бабушка с дедушкой. Квартира разделена на множество комнат перегородками. Марика называет их «ширмы» – словом, от которого пахнет французскими духами.

– Я за ширмой с бабушкой сплю, – говорит она.

Теперь вы поняли? Мы-то спим в обычных комнатах, и за нашими стенами пустота, а к столу от кровати нужно идти долгих десять шагов. И ни у кого, ни у кого из нас, кроме Марики, нет ни одной даже малюсенькой ширмы.

Бабушке я завидовала особенно. Тоже хочу, чтобы моя спала под боком. Но она живёт – страшно сказать – отдельно. А это означает, что никто не раскидает с тобой подушки. Никто не навалит за Лилину кровать укреплений из расчёсок, книг, лего и ватных палочек. Никто не избавится от липких слаймов[28] втайне от Альки.

– Эту надпись Егор с двадцать второго написал! – крикнула Марика.

Сёстры вокруг неё пошли волнами.

– Тебе нельзя кричать! – сказала одна, в платке, выдыхая клубочек пара.

– Тебе нельзя волноваться! – сказала другая, которую весь дом зовёт Большая Роза.

– Тебе нельзя радоваться! – сказала уж совсем глупость третья. Шарф её от дыхания заледенел, и шерстинки торчали иглами.

Они сгрудились на поломанных бордюрах и стали кликать маму из салона красоты. Я уже не смотрела ни на какую надпись на балконах, а смотрела на них. Мама Марики спустилась по ступенькам прямо в лапы толпы. Сёстры снова заволновались и хлынули в двери машины, которую подогнал Марикин папа, глава семейства Кикваридзе и поставщик мушмулы на тридцатый этаж.

– Что тут у вас? – спросил меня мой папа. Он как раз подошёл к окончанию погрузки Марики и сестёр в автобусоподобный автомобиль.

Я не ответила ему. Я спросила:

– Сырки мне купил?

– Забыл, – признался папа и поставил сумку на сугроб. На ней было написано: «Биоразлагаемый пакет» – и ниже: «Приятного аппетита!».

– Женщины! – Марикин папа пожал руку моему. Он курил коричневую сигарету, махал красными руками, зарос синей бородой по глаза.

– Что, уже сегодня? – спросил мой.

– Да, спаси нас всех Господь!

– Ох.

– А что означает слово «биоразлагаемый»? – спросила я.

– Съедобный, значит, – Марикин папа воткнул окурок в штырёк забора. – Висит груша, можно кушать! Скушаешь – всё в порядке с животом будет! Женщины упакованы, мы поехали.

– Удачи вам! – мой папа пожал ему руку.

Через пять дней (Сашку стало ждать на пять дней меньше, чем долго) Марика снова вышла во двор.

– Смотри, какая форма! – она сняла шапку. Голова под ней оказалась побритая, исчезли чу´дные волосы вишнёвого оттенка, вместо них – эластичная повязка. Я пощупала короткую щетину. Та кололась. – Врач сказал, у меня идеальный череп!

– А мешочки с водой? – спросила Анчутка. – У тебя их отняли?

– Я сама дала, – Марика гордо выпрямилась. – Врач сказал, я – уникальное для науки явление. И что им нужно меня исследовать. Поисследуют немного и вернут. Он мне обещал.

– Голова у тебя и правда – идеальный шар, – подтвердила Анчутка.

Мы стояли посреди детской площадки, мёрзли и завидовали её круглой голове.

А вечером пришла мама из салона красоты – с педикюром и радостными глазами. Она обняла нас: Лилу, Альку, меня, Сковородку – и сказала:

– Девочки мои, Марика теперь здорова! А шанс был – один из десяти! Хирург – гений!

Но я ничего не поняла. Я вообще не помню, чтобы Марика хоть когда-нибудь болела.

История тринадцатая

Квартира 277

(Сказка сказок[29])

Я люблю ходить на рынок к Фриде. Она для нашей семьи всегда что-нибудь сбережёт: горсть земляники, кисточку винограда, узбекский тонкокожий лимон. Фрида красивая, в чёрных бровях и фартуке. Я к ней со Сковородкой хожу и с багетом. Который меня мама посылает покупать.

Сковородка наша, породы крокозябр, существо очень симпатичное. Хвост у неё трубой. Сашка с покатушек на лыжах вернулся, снега на улице намело барханы. На рынке тепло, лавашем пахнет, плитка блестит. Возле Фриды спор возник: какие апельсины брать? Я люблю с красной мякотью, они сладкие, а Сашка за традиционный вкус, с кислинкой. Один брать такой, один сякой – это мы решили. А третий? Денег-то всего на три – апельсины тяжёлые, как пушечное ядро.

– Фрида, привет! – крикнул дедушка с сумкой на колёсиках. – Внучка моя малину до сих пор помнит. Восьмого марта приедет, целое ведро у тебя куплю!

Вдруг я из-под ушанки увидела соседа нашего, Петра Олегыча. А Сковородка это давно скумекала и уже поставила на него передние лапы. Она в такие моменты на каракулевый воротник похожа. В другие моменты тоже.

– Да, да, – дедушка тянул из её пасти рукавицу. – Признала соседей, язык-то какой алый! Ну, приходи в гости!

Фрида подарила нам четвёртый апельсин, и мы бросились за Петром Олеговичем. На улице темнело, включили фонари, и под каждым словно кто-то через сито муку просеивает. На тринадцатом этаже зажглись окна. Тётя Вася КГБ смотрела во двор, навалившись на подоконник просторным бюстом.

– Пётр Олегыч, а можно вместе со Сковородкой к вам в гости? – попросились мы хором.

Помимо того что Пётр Олегыч живёт с нами на этаже, он ещё и мультипликатор на пенсии. Я один раз была в его квартире и помню лампу, вокруг которой крутился барабан, а по нему скакали лошади. Много-много коней в разных скачущих позах сливались в одного. Я запомнила ту лампу и всё время рассказываю про неё Сашке.

– Прям сейчас? – Брови Петра Олеговича торчали, как верхние усы. Мы мелко закивали. – Ну что ж, пойдёмте! – решился он. – С тебя багет, с меня варенье.

В лифте нам стало неловко.

– А знаете, зачем тут зеркала? – спросил Сашка. – Чтоб, когда трос порвётся, посмотреть и проверить, косячный ты или норм перед смертью.

В квартире мультипликатора пахло давно не стиранной одеждой. Он поставил чайник, охнул крышкой смородинового варенья.

Мы глазели по сторонам. На одной стене висели музыкальные инструменты: гитары, скрипки, виолончели какие-то, не знаю точно. На другой – часы. Домиком – с кукушкой, с маятником – и всякие другие. На третьей – зарисовки простым карандашом. Люди в профиль, в фас и со спины. Идут, бегут, танцуют, сидят. Я заметила даже нас с Саньком на скамейке. На потолке – много-много разных светильников: круглые, вытянутые, с цветочными плафонами. А на полу – башни книг. Некоторые такие высокие – до люстр достают. И всё это миллион лет никто не трогал.

– Ну вот, – Пётр Олегыч поставил перед нами поднос, заскрипел пружинами кровати. Сковородка смущённо прилегла рядом с его ногой. – Чем богаты…

В спальне пыльные корешки книг синих оттенков складывались в высокую волну. Мой палец сам потянулся к книгам и написал: «Пока ты спишь, ежи не дремлют».

Страшней всего когда ты ёжик

бредёшь один через туман

кричишь ло шад ка мед ве жо нок

но все исчезли навсегда[30], —

тут же процитировал своё сочинение Санёк[31].

– Брр, правда страшно, – я пихнула его в бок, – это самый талантливый твой стих!

За спиной у Петра Олеговича висел ковёр с тремя оленями на водопое. Двое опустили скромные головы, а главарь демонстрировал рога. Только они у него были не оленьи, а жучьи.

Мы разломили апельсины. К запахам чая и смородины добавился новогодний, хоть сам Новый год давно прошёл.

– А лампа где ваша? С бегущими лошадьми? – спросила я.

– Анчутка сломала, – Пётр Олегыч щёлкнул выключателем, и на потолке загорелась одна из люстр – с длинными, как у троллейбуса, усиками. – Тоже заходила в гости как-то.

– А это правда, что вы рисовали мультфильмы? – спросил Сашка.

Сосед отхлебнул чаю и поднялся.

– Вот, – протянул он синюю тетрадь. – Художник бывшим не бывает!

Пётр Олегыч надавил на уголок большим пальцем, страницы понеслись перед нами, и смешной человечек с тростью пошёл по краю, расставив носки ботинок в разные стороны и пружиня коленками. Вот он оглядывается, здоровается с кем-то невидимым, расстраивается, что его не поприветствовали в ответ…

– Подождите! – Сашка поймал его руку. – Как вы это делаете?

Он сам стал медленно листать страницы. На каждой человечек был замерший, неживой.

– Как он у вас только что ходил? – продолжал недоумевать Сашка.

Я сидела гордая, потому что видела лампу. Мой восторг от движения, сложенного из множества изображений, был уже второй раз, а значит, то было уже знание.

Пётр Олегыч довольно молчал. Вдруг Сковородка как впрыгнет на кровать, как начнёт на рогатого оленя лаять! А вдалеке что-то громыхнуло. Я этот звук знаю: так наша картонная дверь, ведущая на общий балкон, хлопает от сквозняка.

Сашка руку к ковру приложил:

– Дует!

Тут я своим третьим глазом увидела, что за ковром тоннель. Пётр Олегыч давай ковёр от стены отковыривать.

– Меня однажды, давно это было, – говорит, – цыганка на улице поймала, всё за волосы тянула. В руку глянула, сокровище ждёт тебя за оленями, сказала. Я ещё тогда подумал, что она воровка, и карманы проверил. Сокровище за оленями! – Он обернулся на нас: – Поняли?

Сковородка лаяла.

Он снял ковёр, там и правда оказался круглый лаз. Пётр Олегыч взял фонарик, и мы полезли туда на четвереньках. Ползли и ползли, а Сашка приговаривал:

– Ух ты! – а Сковородка бежала первая и фыркала, разгоняя кого-то в темноте: ничего не было видно, только слышен топот маленьких ног.

Тоннель был прямой, никуда не заворачивал, и очень скоро мы очутились в просторном холле.

– Ух ты! – в сотый раз сказал Сашка.

Тут стояли игровые автоматы, наверно целая сотня. В луче фонарика серебрилась паутина, накинутая на них, как оренбургский пуховый платок. На стенах под дымчатыми стёклами тускнели старые афиши. Пётр Олегыч нажал на ручку бархатной двери и вошёл внутрь большого и гулкого пространства.

– Ау-у-у! – крикнула я, представляя себя Пиноккио внутри рыбьего живота.

– Ау-у-у-у! – отозвалось эхо.

Пётр Олегович врубил свет.

Воткнутые в рассохшийся паркет, сложенные книжками, перед нами расстилались ряды красных кресел, кое-где накрытые плёнкой. Справа, под тяжёлым занавесом, был огромный экран. А слева, над зрительным залом, – каморка с проектором, которая осветилась приятным голубым.

– У вас в квартире настоящий заброшенный кинотеатр! – сказала я.

– Кинотеатр! Кинотеатр! – подтвердило эхо.

– Ух ты! – сказал Сашка.

Тут в проекторе закрутилась плёнка, и начались мультики.

История четырнадцатая

27-й этаж

(Она с похищением)

По утрам я люблю лежать под одеялом и слушать, как Дворник чистит улицу. Внутри под одеялом тепло, снаружи в комнате прохладно, что особенно приятно. Дворник так мощно гребёт лопатой, будто в форточку кто-то храпит. Даже на тридцатый этаж долетает! Под этот звук хорошо думать. Лежишь, например, – и мысль: «Здорово, что мы нашли кинотеатр!»

– Брысь! Брысь! – закричала Алька.

Пока я вынимала себя из тепла и скользила по холодному полу на кухню, Алька уже роняла слёзы в самодельный намешанный слайм. Вечно она влипает в эти слаймы, сил нет. Дрожащий палец показывал на окошко вентиляции, которое было сдвинуто чуть вбок.

– Они утащили Сковородку, – прошептала она.

– Кто «они»? – спросила я.

– К-крысы, – Алька вращала глазами, и слёзы летели в разные стороны, как из поливалки.

В окошке вентиляции пошебуршало, и на пол упала резиновая Букля[32] – любимая Сковородкина игрушка.

– Да это нарушение прав животных! – сказала Лила, оторвавшись от телефона. – Я создам чат неравнодушных жильцов и напишу заявление!

Я открыла третий глаз и сразу поняла, что надо идти за Ковшиком.

Ковшик – лабрадор, который был у нас до Сковородки. Он всегда проявлял поистине сверхсобачью мудрость. Возможно, именно поэтому он променял семью на карьеру и теперь преподаёт курс для собак-поводырей в центре «Золотистый ретривер». Собаки после его лекций сначала нервно поскуливают, потом – катаются на спине и ещё целых три месяца спят, положив голову между лап. Зато поводыри из них получаются отменные – ни одна подсечка бегущего на мигающий зелёный москвича не собьёт их с пути истинного. Что говорить, Ковшик – учитель хороший. В прошлом году Президент Собачьей Федерации вручил ему похожий на цветик-семицветик орден.

Ковшик был не в настроении – он не любит, когда его от работы отрывают. Но воздуховод как только понюхал, сразу в зимний сад помчался.

Зимний сад у нас отличный – стеклянным, вечнозелёным обручем опоясывает он дом на двадцать седьмом этаже. Всё там есть: гигантские подорожники, хищные хризантемы, цветник, долина кактусов, сад камней… Ухаживает за садом Вова, он любит музыку и зелень. Поставит, бывает, пальмам Стравинского, те слушают, листья сочными нотами наливаются.

Ковшик от самого входа почуял неладное – и в кусты. Я за ним. Вовка орёт:

– Я там только прорыхлил!

Я ветки развела руками и ахнула. Крысиная фабрика! Под ногами снуют, суетятся, а дальше… Я пригляделась и поняла, что это не крысы. А странные какие-то существа, серые, на коротких ножках. Их бегало штук десять, а остальные под ветвями висели, обмазанные чем-то вроде гипса или белой грязи.

– Окуклились, – сказал снизу маленький писклявый голос. – Скоро в домовиков превратятся.

Перед нами стоял крошечный старичок. Одежды на нём не было, вернее, она была какая-то странная: будто нарисован на теле красный кафтан и синие штанишки.

– Домовики мы, – объяснил старичок тем же маленьким голосом, – размножаемся, как бабочки. Только они – из гусениц, а мы – из крысок.

Одна из «крысок» в это время подбежала к нему, и старичок потрепал её за загривок:

– Миленькая.

Ковшик вопросительно глянул на меня. «За свою поводырскую карьеру я повидал многое, – говорили его умные глаза, – но чтоб такое…»

– А ты что здесь делаешь? – вдруг накинулся на меня старичок-домовичок. – Нас людям видеть нельзя! – Он оскалился зубами-кольями, зубами-копьями, острыми клыками и встал на четвереньки. К нему понабежали такие же старички. Они щерились, как масюсенькие собачки динго.

Несколько жирных крыс медлительно обмазывали себя глиной, готовые окуклиться, и не обращали на нас никакого внимания.

– А за что вы Сковородку утащили? Ну-ка верните её обратно! – я топнула ногой, случайно пнув одного из домовичков. Тот, поскуливая, галопом удрал в кусты.

Ковшик посмотрел на меня с одобрением.

– Какую сковородку? – покраснел домовик. – Мы посуду не воруем!

С рычанием «Брешешь!» Ковшик прыгнул прямо в гущу старичков. Они бросились было врассыпную, но главарь, стирая со щёк предательский румянец, рявкнул:

– Держать строй!

Тысячами острых зубок вцепились домовики в Ковшика, а тот вертел головой, молотил лапами и отряхивался, пытаясь избавиться от грызунов.

Я ломанулась вперёд. Позади кустов, в мелькании гигантских лопухов, я разглядела нечто ужасное: огромную куколку, из которой торчал чёрный кудрявый хвост. Споткнулась о корень, грохнулась, уткнулась лицом прямо в куколку и, не вставая, начала раздирать её слой за слоем.

– Низззя! – запищал главарь. Я почувствовала, как неприятные лапки взбираются по лодыжке. – Не трожь подарок Дворнику! Из этой куколки вылупится Мегадомовик, и он будет жить в первой квартире!

– Из этой куколки прямо сейчас вылупится моя собака! – я скинула домового на землю.

Сковородка, очень грязная, сонная, но вполне живая, плюхнулась мне в объятья. Я прижала её к груди. Она открыла чёрный глаз и лизнула меня в щёку. Грызуны мерзкой волной взбирались по ногам и пищали:

– Такая красивая, красивая, мы её в секретном тоннеле к кинозалу встретили, увидели, обалдели, будет подарок Дворнику, подарок первой квартире, отстань от нас!..

Руки были заняты Сковородкой, я пошатнулась, поискала глазами Ковшика. Тот лежал на земле, искусанный и обмотанный какой-то дрянью. «Извини, что подвёл, – говорили его мудрые глаза. – Я поводырь, а не крысолов».

Я отчаянно лягалась. Не дамся врагу!

– Сковородочка, просыпайся! Беги!

Мощная струя сбила домовичков с моих ног: за кустами стоял Вова с огородным шлангом.

– Зубы прочь от Тройки! – кричал он.

Домовики разбегались, брезгливо отряхиваясь. Один из них нёсся на своих четырёх, стуча деревянной прищепкой на хвосте.

Я кинулась освобождать Ковшика. Сковородка помогала мне зубами. Вовка с удовольствием поливал нас, будто мы цветы.

– Перестань уже! – взмолилась я. – Губы синие! И телефон ты небось залил!

– Прости, – Вова выключил шланг. – Они… это… просто очень воды боятся.

– Ну ничего ж себе… – я, отдуваясь, села. – Я думала, домовые, они добрые, очаг берегут и всё такое. Ну, или как в «Гарри Поттере» – копаются в огороде и похожи на картофель.

– Так и есть. Что добрые, – согласился Вова. – Домовикам дом нужен. А тут у них… родильное отделение. Эти пока бездомные. И пока не о чем заботиться, они очень злючные. Один вот вчера цапнул, – он показал перевязанный палец.

– А чё ты им тут крысиного яду не насыплешь?

Ковшик, Сковородка и Вова странно на меня покосились.

– Ладно-ладно, погорячилась! Приятные такие старички. Милаги.

– Какой же дом без домовиков, – Вовка развёл руками. – А у нас тут квартир не насчитаешься, и везде покой нужен.

– Ты… это… – один мокрый крысовичок выполз из-под подорожника. Поверх нарисованного красного кафтана по нему бегали крупные мурашки. – За Сковородку извини. Не хотели мы, влюбились просто, – он пожал плечами и улыбнулся. – Нет, мы хотели-хотели, мы очень её хотели. – Он зазвенел маленьким злым хохотком и ускакал по траве.

– Тройка, ты её теперь береги, – посоветовал Вовка. – Пойдём, провожу вас.

– Спасибо тебе, – я пожала его руку, – за то, что спас.

Мой третий глаз увидел, что Вове очень приятно.

Весна

История пятнадцатая

Кинотеатр

(Морская фигура замри)

Мы теперь в кинотеатре Петра Олегыча часто зависать стали.

В марте оно как: солнце уже тёплое, сугробы стаивает.

Крики китов из Тихого океана чаще до высотки долетают.

Всё тайное становится явным. Тётя Вася КГБ каждого пса из нашего дома по форме кренделька на газоне узнать может. Она у нас очень толерантная: позорище прилетит любому, вне зависимости от пола, возраста, расы и уровня дохода.

– Что ж вы, товарищ Полученков, за своей Тефтелей не подобрали? – гудит она на весь двор. – А ещё актёр!

Сидишь уже так на качелях, расслабишься, веснушками загораешь под аккомпанемент тёть-Васиного могучего баса, смотришь, как Аркаш Горыныч мимозу в вытянутой руке тащит. Весна. И вдруг: налетит метель, занесёт труды солнца и тёть-Васины дедуктивные происки.

На улице, когда зима напрасно злится, находиться очень неприятно. Вот день теперь и начинается со школы, а продолжается Сашкиным звонком в дверь:

– Го[33] к мультипликатору?

Между собой мы Петра Олегыча Создателем зовём. Мы с Сашкой больше никого другого не знаем, кто б из неживого живое мог делать при помощи карандаша и бумаги! Пётр Олегыч – король нашего мира, его и Сковородка, и Лещ уважают, и даже Сашкин кот по кличке Кот об ноги трётся.

С нами в кинотеатр Анчутка с Кириллом ходить повадились, и Марика, и Вова, и Алька, и даже Лила со своим крашем[34] – Ваней Снегопадом, который у нас в супермаркете подрабатывает. Торчит белой головой из окошка «Аптека» в глубине зала. Ваня студент, учится на фармацевта. Это он мне однажды сказал, как испортить Алькины слаймы:

– Зафигарь туда шампуня побольше. Выбери повонючей.

Создатель только рад, ведь в кино должны ходить дети. Он показывает нам свои любимые мультики и кинишки: «Дикобраз в низине», «Человек-ихтиозавр», «Приключения робота – двойника реального мальчика», «Плавучий дирижабль», «История историй», «Ну, погляди!» и длинную, очень занудную и медленную «Гостью из вероятностно грядущих лет».

Кирюша откуда-то добыл автомат для попкорна, и теперь это наша основная пища. А я игровые автоматы полюбила. Когда мы кинотеатр только нашли, на одном стоял тазик с жетонами, и их там было огромное количество. Но даже оно, это огромное количество, стало со временем заканчиваться. Поэтому Снегопад принёс перфоратор и наделал в жетонах дырочек. Мы их на ниточки привязали, чтобы обратно из автоматов вытаскивать.

Люблю «Морской бой»! Жетон бросила (верёвочку вокруг пальца) – музыка сразу играет, по экрану кораблики плывут. Я лицо к перископу прислонила и прицелилась. Вдруг всё пропало и я оказалась внутри автомата. Резиной пахнет и сладкой ватой, а вокруг – много-много девочек и мальчиков. И все зелёные.

– Э-э-э… – говорю. – Вы кто?

Тут из толпы выступил парень, он был самый зеленокожий.

– Ты что, страшилку не знаешь? – спросил он.

– Да какую страшилку, ты о чём вообще? – я разозлилась на него сразу же, уж больно правильно его черты лица вокруг носа расставлены.

– Мы дети, которые играли в «Морской бой» и пропали, – продолжил он тоном таким же пафосным, как лицо. – Тебя что, не предупреждали, что играть в этот автомат нельзя?

– Да никто меня не предупреждал! – я уже бесилась вообще. – Мы все по сто раз в него играли!

– Что, и даже табличка не висит? – удивился мальчик.

– «Не играйте, а то попадёте внутрь к зелёным додикам»? Не, завалялась где-то, видать.

Принц выглядел озадаченно, даже присел на корму чёрного картонного корабля.

– Ну поздравляю, ты умерла! – недобро вступилась за него кудрявая девочка. – Все, кто играл в этот автомат, умерли.

– Да никто не умер! – я уже глаза закатила. – У меня друзья играли, и норм. Да и вы тоже вполне живые, но странные. Мёртвое, оно не говорит, не дышит и на корабль не присаживается, не в курсе? А если ты вкрашилась в этого типа, то нечего за ним всякую лабудень повторять!

Девочка вспыхнула ярко-болотным румянцем. Рот открыла и закрыла, как рыба.

– Тройка! – раздался вдруг Сашкин небесный глас. – Ты что делаешь внутри?

Я обернулась. Сашка целился в меня из гигантской винтовки. И сам был гигантский.

– Санё-о-ок! – заорала я что есть мочи. – Вытащи меня отсюдова!

– А ка-а-а-ак? – медленно раздувая ноздри, прокричал Саша.

– Как, как, как, – я принялась расхаживать туда-сюда. Зелёные дети разбегались от меня в стороны. – Как мне вас вытащить?

– Никак! – вскричал вдруг красивый мальчик. – Ты скоро станешь как мы! И смиришься со своей участью.

– Розетка! – до меня наконец дошло. – Санё-о-о-ок! Ты не стреляй только! Выдерни автомат из розетки! А потом тяни меня за жетон!

– Вытащи карбонад из сетки? – не понял Сашка.

Я прикрыла ладонью глаза. Но сразу же взяла себя в руки.

– Так, ладно. Будем творить. Современное искусство. Живопись зелёными человечками. Ты, длинноногий, ложись сюда.

Они долго сопротивлялись, не понимали, чего я хочу. Особенно мешали потерявший власть Принц и его кудрявая подружка.

Но вода и камень точит. Легко сказка сказывается, долго дело делается. Делу время, потехе час – хотя нет, эта не подходит.

Сашка всё ещё смотрел в перископ, а мои зелёные подопечные уже лежали буковками: «Шнур!!! Из розетки!» Для наглядности последние четверо, самые гибкие, изобразили на поле морского боя свиной пятачок. Саша чесал репу: я услышала этот скрежет. А потом исчез и появился с Вовкой и Кирюшей. Они долго гадали, три моих мушкетёра, пока мимо не прошёл Снегопад со старшей сеструхой в обнимку. Эти двое глянули, загоготали и сразу провод из розетки дёрнули.

Всё погасло. Лампочки, каюты. Маяк вдали. Прицел огромной винтовки. Закружилось, как на американских горках, и тут я верёвочку от жетона, обкрученную вокруг пальца, нащупала.

– За меня хватайтесь! – как закричу. – И за верёвку эту!!!

Так и вынесло нас толпой из автомата, меня и зеленолицых.

– Ничего себе! – Принц ощупывал себя. – Мы столько лет сидели здесь, без тока, в темноте, и ничего не происходило. Как тебе удалось?

– Верёвочка! – гордо сказала я.

– Вообще-то это я вас спас, – заметил Снегопад, крутя шнуром.

Тут я заметила, что лица спасённых постепенно меняют цвет на более человеческий.

– Ух ты, сколько сегодня зрителей, – Пётр Олегыч, бодрый после ползанья по тайному коридору, появился в холле кинотеатра. Щёки его стали гладкими и сияли, он вообще очень помолодел в последнее время. – Айда в зал!

– Спасибо, – Принц вежливо поклонился и похлопал по карманам своего старомодного пиджачка. – Но у нас нет денег и нам надо повидать родных.

– Я с тобой! – вскрикнула кудрявая и схватила его под руку. Без зелени она была вполне даже ничего.

Сердце у меня сжалось при его словах о родных. Сколько лет сидели они в «Морском бое»? Страшилки такие ещё в мамином детстве рассказывали.

– Да какие деньги, у нас бесплатно, – пробормотал Создатель. Он тоже увидел, что одежда у ребят не по моде и не по сезону. – А вы откуда, мальцы?

Тут мы услышали такой звук, будто щенок скулит или плачет котёнок. Вперёд вышел самый маленький из бывших зелёных, лет пяти. Он с удивлением держался за живот, который урчал.

– Я есть хочу, – сказал он. И посмотрел на Принца.

Ну а дальше всякая кутерьма началась. Анчутка отцу позвонила, и нашедшихся детей накормили в тереме миллиардера Чудинова. Потом их в программу «Ищу тебя» отправили – Кирюшина мама там как раз редактор. Родители их, конечно, без труда узнали – они действительно в этом автомате заброшенном тучу времени просидели и ни капельки не выросли. Но всё равно радости было – полные штаны. Интересно, как они теперь будут расти: экстерном, чтоб нагнать годы, просиженные в автомате, типа год за два, или обычно? А бабушкой Принца оказалась Прасковья Сергеевна из двадцать восьмой квартиры. Это она, когда была маленькой девочкой, пошла за Дворником и вернула его домой. Звали Принца просто – Серёнькой.

Сашка в конце этого жуть длинного дня подарил мне корзинку с подснежниками и открытку с восьмёркой.

– С Женским днём! – сказал. И пробурчал: – Умеешь ты… удивить!

Я сказала спасибо, схватила подарки и побежала домой, уроки делать.

История шестнадцатая

Квартира 28

(Этюд в блинных тонах[35])

Принц Серёня оказался детектив. На этой почве он подружился с тётей Васей КГБ и каждый день после школы сидит с ней на лавочке во дворе. При себе у него всегда блокнот, ручка и клетчатая кепка, какие были в моде примерно никогда.

– Да он издевается! – ворчит каждый раз Сашка. Он Серёню невзлюбил. Ему вообще вся эта история со спасением зелёных детей почему-то пришлась не по душе.

Мне на Серёню фиолетово: сидит и сидит. А слава его летит во все стороны, до нашей квартиры тоже долетела.

Наступила масленичная неделя. А это моя самая любимая неделя в году! Снег летит, солнце светит, отовсюду блинами пахнет. Кирюшина мама делает тоненькие, с мясом и луком, от них пальцы жирные, кончики долго ещё отдают котлетами. Бабушки Варя и Валя любят сладкие, со сметаной и яблоками. Яблоки режут кубиками. Сверху сахаром посыпают, и сахар темнеет корочкой.

У Римских приняты блины с маслинами и брынзой, у Чудиновых – с красной рыбой и чёрной икрой, а Кикваридзе готовят любые – с сыром, сметаной, с вареньем из грецких орехов. Их блины кружевные, они вкусные просто с маслом.

Домой можно неделю не заходить – пока по гостям нашастаешь, наешься от пуза. Как-то вечером я колобком вкатилась в нашу квартиру – переночевать. На кухне тоже стопка блинов, полотенцем прикрытая. И мамина записка: «Купила на рынке. Буду поздно. Работа». Я не расстроилась даже: мама блины покупает у Эллы из творожной лавки, а та отлично их печёт. На прошлую Масленицу мама попробовала сама, тесто развела, но они получились как мозги в сказке про лисичку-хитрючку, ну, ту, где она волка обдурила, помните? Тесто растекалось, блины рвались, не переворачивались. Комом вышел не только первый, но и все последующие.

Я полотенце приподняла, оторвала половину верхнего, в малиновое варенье кунула, и только пару жевков сделать успела, как на меня из Алькиной комнаты вышел Серёня.

– Фто?.. – начала я, но пришлось замолчать: брызги слюны живописно раскрасили закатный солнечный луч.

Одно невыносимо долгое мгновение мы молча наблюдали, как летят капельки, будто струя духов из флакона, как ложатся они на стену и на буфет.

Потом я увидела лупу у Серёни в руках. Рот ещё был занят дожёвыванием и глотанием, поэтому я просто ткнула пальцем и показала глазами.

– Меня наняла твоя сестра. Средняя, – гордо ответил юный детектив. – Кто-то постоянно ворует её слаймы.

Пока я соображала, успела ли я выкинуть последний пакет с розовой протухшей слизью (вы знали, что слаймы портятся?), Серёня добавил:

– Возможно, это мистические исчезновения, – и тут же принялся развивать тему: – У вашей собаки часто бывает понос?

Я подавилась.

– Ты должна быть честна с сыщиком, – напирал Серёня.

– Сковородка не виновата, – пробубнила я, – скажи ещё, их золотая рыбка похищает.

Я покосилась на аквариум. «Ещё одно слово, и я выдам преступника», – губами пробулькал Лещ.

– И какие улики ты собрал? – увлекла я Серёню за собой.

– Смотри! – он, кажется, забыл о тайне следствия.

Из сумки детектив извлёк несколько пакетиков: волосок, лоскут ткани в крупный горох, лист бумаги.

– Но главное, – Серёня торжествовал, – отпечаток пальца!

Тут я увидела, что Алькин стол засыпан каким-то синим порошком. Серёня поднёс лупу. Увеличенный во сто крат, на меня смотрел он. Отпечаток.

– Проведена серьёзная работа! Я близок к разгадке!

Не дождавшись похвалы, Серёня достал ультрафиолетовую лампу. Злосчастные отпечатки загорелись под ней ярким серебристым. Чуть размазанные, словно следы подошв после дождя, из комнаты Али они по косякам и обоям вели в мою. «Господи, неужели я не умею ходить, не опираясь на стены?» – с ужасом подумала я.

– Ты голодный? – поинтересовалась вслух у Серёни.

На моё счастье, со двора послышалась музыка, и мы поехали вниз: там всем домом Масленицу жгли. У нас за это Вовка ответственный: каждый год он строит из соломы невообразимых сказочных существ. На этот раз вышло что-то похожее на динозавра с табличкой «Чипс» на груди. Повалил снег. Костёр не заходился – чадил чёрным дымом. Серёня к Чипсу внимательно приглядывался. На сгибы его смотрел, коленные чашечки. Вдруг я поняла, что они Алькиными слаймами склеены – я Вовчику тот самый тухлый пакет притащила.

– Господа! – выкрикнул Серёня. – Сегодня я разоблачил злостного преступника, вора и похитителя!

Он нежно глянул на Альку, и та засияла, как пятак.

– Кирюш, погромче сделай, не слышно твоей музыки, – попросила я. Тот выкрутил на телефоне нарисованное колёсико.

– Это с виду приличный молодой человек, сын нашего Двор… – Серёня тоже усилил громкость.

– Ой, Масленица, маслице, ой, народ колбасится! – запел из Кирюшиной колонки молодой сельский голос.

– …это Вова! – кричал Серёня, но я уже не слышала его голоса.

Тётя Вася КГБ упёрла руки в боки и пошла в пляс. Бабушка Валя и бабушка Варя начали подпевать серебряными голосами.

– Как же ты красиво поёшь, дорогая! – сказала Валя Варе.

– Для меня счастье, что ты рядом и слушаешь, – ответила ей Варя. – Поэтому и получается.

Актёр Полученков взял Тефтелю за передние лапы и пошёл с ней вприсядку. Даже Сашкин кот по кличке Кот вылез из подвала и вилял хвостом в такт музыке.

– Что-то у вас тут не горит ничё, – сказала мне в ухо Анчутка и пошла ломать.

Ловким движением она отодрала у Чипса плавник и сунула в дым. Лапа тут же, как по волшебству, занялась оранжевым пламенем. Анчутка осторожно воткнула её под табличку. Загорелась вся фигура. Ваня Снегопад радостно засвистел. Лила улюлюкала. Кирюшина мама, бабушка Марики и Прасковья Сергеевна несли блины.

– Не расстраивайся, – Алька перекрикивала праздник, глядя на Серёню. – Им сейчас не до преступлений – вон как пляшут! Ты – настоящий детектив!

Я вот только удивляюсь, как он с такой неслабой дедукцией столько лет как придурок в автомате просидел.

История семнадцатая

Квартира 324

(«Поехали!»)

– Дай сюда лоб!

– Ну что ты там делаешь?

Весна с синего неба начинается. Зимой эта синь острая, как нож. А к апрелю появляется мякоть. Другой оттенок.

– Самый крутой – Снегг[36], – говорит Сашка, лёжа головой у меня на коленях. – Он всю жизнь любил Лили Поттер, это так романтично. Защищал Гарри, хоть тот его и раздражал, напоминая соперника.

– Не-е, самый крутой – Малфой. У него родители – злыдни премерзкие, особенно отец. А он пошёл против них и не стал Пожирателем Смерти. Это представляешь, сколько сил нужно! И какое мужество.

– Снегг!

– Малфой!

– Снегг!

– Если ты такой фанат Снегга, чё ж ты тогда Гриффиндор любишь? Он вообще-то из Слизерина, а это – мой факультет!

– Я Гриффиндор весь люблю, а Снегга – в отдельности!

Деревья – ещё одни только ветки, но раз запахло червяками – жди почек. А уж из почек очень скоро зелёные клювы пробьются. И так грязно, пыльно, липко – как я люблю! Двор наш стоит бешеный, будто квартира, которую всю зиму не убирали: в шкафу одежда скрючена, комод забился всякой всячиной. Потом, когда чисто-убрано, ходишь осторожно, садишься дивану на краешек, чтобы не запачкать. А когда из ящиков всё вывалил, такое предвкушение залихватское рождается!

– Что ты там творишь?

– Тсс! – я вернула его голову себе на колени. – Созвездия рисую. По твоим прыщам[37].

– Совсем с дуба рухнула! – Сашка забился, как пойманная рыба, рванул сесть.

Тут сразу Вика мимо поплыла. Та самая, для которой надпись на балконах писана. Она у нас царевна-лебедь. Ресницы длинные, шея длинная. «Вы мне снитесь, – как бы говорит Вика, скользя в пальто по беспорядку двора, – сморгну – и пропадёте». У таких, как Вика, нет ни прыщей, ни заусенцев. Новые туфли не натирают ей мозоли. Кожа у неё сияющая, перья чистые, запах – исключительно фиалковый.

Мы, как её видим, – замираем сразу. Ждём, пока развеется мимолётное виденье.

– Ой, что это? – Вика шею в нашу сторону немного подвывернула.

И косится на Сашино разрисованное лицо. Конечно, она небось и не знает, как эти красные точечки называются. Я себе на ушной хрящик надавила, чтобы больно стало: эхо ушедшего отита.

– Созвездия, – говорю. – Стрелец. Бегемот.

– Ха-ха-ха, – сказала Вика. Не посмеялась, нет, а три раза произнесла «ха», холодно и надменно. – Бегемот. Такого нет.

Саша сидел застывший, красный, как созвездие Рак и овощ помидор.

– Есть! – я решила не сдаваться и позориться до конца. – И ещё Жираф на правой, Саша, повернись.

Но Саша предпочёл бы стать вон той кучей льдин и палок, чем подставить другую щёку под следующее «ха-ха-ха».

– Паша, верно? – уточнила царевна-лебедь, и этот олух кивнул. – Я астрономию изучала и знаю прекрасно. Все созвездия – наизусть.

– Значит, в вашем учебнике склеились странички, – сказали вдруг из-за газеты.

Вот чудак, газет давно нет, люди в телефонах сидят, а этот – ботинки чищены, на брюках стрелки. Он её переломил надвое, свою газету, глянул на нас глазами ярко-синими, как весна, бодрый такой старичок.

– Так и есть, – говорит, – подтверждаю. Бегемот и Жираф. По ним ориентироваться надо, когда на Венеру летишь. Нас так учили.

– Где это вас так учили? – Вика сверкнула зубной эмалью, но уже не так уверенно.

– В лётной школе, – удивился он.

Вика фыркнула.

– Ещё одно вижу, – старичок приглядывался к моему творению на Сашином виске. – Очень известное созвездие. Овца.

Царевна-лебедь вдруг покраснела и ускорилась к подъезду. Каблуки цокали обиженно. А он приподнял шляпу, поклонился нам и ушёл.

Мы с Сашкой сидели молча, и звёзды сияли на его лице.

– А вы что, не знакомы? – подошла к нам тётя Вася КГБ. – Это деда Юра из триста двадцать четвёртой. Он давно в нашей высотке живёт, с шестьдесят восьмого.

– Ну что, ПАША, пошли, – говорю, – смываться. У тебя всё лицо в каляках, разрисовался, как маленький, ПАШ.

История восемнадцатая

Подвальная

(Она про подвал)

История, которая привела нас в подвал, началась с одной обиды. Мы с Саньком сидели на лавке рядом с домом и болтали.

– Если лучшая подружка – это элпэ, то как мне тебя называть? Элдэ? – спросила я, и Сашка обиделся.

Он очень комплексует, что я не мальчик, это просто бзик какой-то. Вообще свихнулся. Видит пацана и кидается на него как бешеный. Дворовые из соседнего дома к нам уже не ходят. Со своими театральными он из-за платья принцессы поссорился. А одноклассники подшучивают над его любовью к вышиванию.

– Что со мной не так? Почему мальчики со мной не дружат? – гундосно начал он.

«Сейчас скажет: только ты», – подумала я.

– А только ты со мной дружишь.

– Вообще-то у Гарри тоже элпэ была – Гермиона![38] И ничего, не стеснялся!

– Ну не только ж она, а Рон? Рон тоже был. А у меня лишь ты.

– Как это лишь я? А Кирилл? А Вовчик? А Снегопад? А этот вон, Серёня из «Морского боя»?

– Тройка, ты издеваешься, да? Они твои друзья! Ну, кроме Снегопада, тот Лилин! А я хочу своих!

– Зачем тебе мальчики? Элдэ должен быть один. И он у тебя – я. Мне нравится! – я пихнула его кулаком в плечо.

– Понимаешь, мне одиннадцать лет! – сказал Саша по-стариковски. – А я ещё ни разу не дрался! Не пробовал курить! Не воровал на заправке жвачку! Да что там: у меня и переломов серьёзных не было.

Тут уж я обиделась.

– И письмо из Хогвартса[39] не приходило, дай угадаю? – говорю. – Так, пора в магазин. Нужен шампунь, растворитель и зубная паста. Ты со мной?

Но Саша только мотнул головой. Наверное, думал о том, какие препоны стоят на пути его счастливой судьбы малолетнего преступника-куряги по шею в гипсе.

В магазине я выбрала шампунь «Дегтярный». Пахнет так, что насморк начинается. Всю эту лавочку с Алькиными слаймами пора прикрывать. А то ишь, повадилась детективов нанимать.

Когда я подошла к подъезду, Сашки на скамейке не было. Вот тебе и Элдэ, подождать пять минут не мог. Я вскарабкалась на тридцатый и позвонила ему в дверь. Санёк открыл, и выражение лица у него было совершенно безумное:

– Мы с другом играем в «Звёзды мордобоя»![40] – Рука его продолжалась планшетом.

Я глянула на Сашкиного кота по кличке Кот. Тот пожал плечами. «Иди, посмотри на это», – как бы сказал он и принялся вылизывать лапу.

На диване моего Элдэ сидел какой-то бугай. Руки до колен. Голова во все стороны вертится. Они с Сашей действительно играли в «мордобой», я пиликанье его заставки ни с чем не спутаю.

– Видишь! – крикнул Санёк, не поднимая головы от экрана. – Мой друг! Мальчик! – Дальше он продолжал на непереводимом игровом: – Обходи и уйтуй! О, май гарабэл, какая крутая у тебя пассивка! Да мы так скоро на новые скины накопим!

– Или на «мордопас»[41], – буркнуло нечто с дивана.

– А как твоего друга-мальчика зовут? – язвительно спросила я.

Этот вопрос поставил обоих в тупик. Они подняли глаза: Саша – большие, бугай – мутные.

– Лут… Лучший, – промямлило нечто.

– Да! Лёша! – обрадовался Саша.

– Сашин новый друг очень странный, – сообщила я семье за ужином.

– Какие ваши доказательства?[42] – спросил папа. Он недавно испытывал подборку фильмов со Шварценеггером для ретроспективы в кинотеатре «Иллюзион».

– Кхе-кхе-рев-кхе-нуша, – Лила сделала вид, что кашляет.

– Ничего я не ревнуша! – покраснела я. – Он правда странный! И непонятно откуда взялся.

– А кто испоганил мои слаймы? – закричала из комнаты Алька.

Мама посмотрела было укоризненно, но тут Алька вылила мне на голову мерзкую жижу, Лила закричала:

– Фу, ну и вонища!

А папа сказал:

– Шампунь «Дегтярный»! Хороший, кстати. Я его в прошлом году тестировал.

– Мы помним!!! – сказали все хором.

И стало неясно, на кого укоризненно смотреть.

С того дня Лут-Лёша просто не отлипал от Санька. Я стала серой тенью. Но даже из своей тени не могла не замечать некоторых странностей. Например, Лёша очень любил блёстки. И запах дынной жвачки. Поэтому он не любил меня, ведь от моих волос теперь несло дёгтем. Он никогда не выползал на улицу и появлялся у Саши в гостях только к вечеру. Однажды я пять часов в глазок глядела, но так и не увидела, как Лут-Лёша входит в соседскую дверь. Когда Лёша говорил, изо рта у него шли пузыри. Но главное – Сашка так и не рассказал мне, как они познакомились.

Наконец до меня дошло.

– Мама! Сашин друг никакой не Лёша, это – ДЯДЬКА НЕСПУН! – закричала я из туалета. Все гениальные догадки приходят ко мне там, что поделать.

– Началось! – проворчала Лила. – Опять она со своими детскими страшилками про этого Неспуна. Ты его до старости бояться будешь? Мам, можно я положу себе фрикаделек?

– Да-да, можешь включить телик, – судя по рассеянному тону, мама строчила в телефоне. Наверное, опять про педикулёз[43] в родительский чат. – Только не ролики в «ТукТуке», умоляю! Посмотри фильм какой-нибудь хороший. «Большую маленькую… вошь», например.

– Фу, ненавижу хорроры, – сразу же встряла Алька.

– Как можно было так назвать фильм? – возмутилась Лила. – Юная вошь, ещё совсем ребёнок, а её уже бодишеймят[44], оскорбляют, большой называют? Это… дискриминация кровососов!

– Кровосос! – обрадовался папа. – «Не звали на дом, а он уж рядом. Поёт тонюсенько, а сам малюсенький». А я всё думал, как это в «комаре» может быть восемь букв!

Он тестил новую игру для смартфонов, в которой нужно разгадать кроссворд.

Я уже бежала к двести семьдесят девятой.

– Здрасьте, а Саша дома? – Дверь открыла бабушка.

– Нет, он ушёл гулять с новым мальчиком.

Несколько секунд я стояла в растерянности.

– Пс! – позвал кто-то от мусоропровода.

Это был тот самый домовик, отчаянный поклонник Сковородки, следы от его зубок ещё алели на моей щиколотке.

– Оно твоего друга в подвал потащило.

Меня от слова «оно» прям скрючило.

– Потащило? – уточнила я.

– Обмотало, обслюнило, заклеило, – кивнул домовик.

– Я в подвал! – крикнула я в свою квартиру, схватила рюкзак и побежала к лифтам.

– Мам, Тройка на бал! – сказала Алька.

– На какой такой бал, вы сбрендили? – возмутилась Лила.

– Каннибал? Он! – папа схватил смартфон. – Тэкс… девятка по вертикали…

Я всю жизнь жду приключений. Они не приходят, жизнь в большинстве минут скучная, но, тем не менее, в моём рюкзаке всегда можно найти: 1) фонарик, 2) свисток, 3) шерстяные носки, 4) леденцы со вкусом лесных ягод.

Сегодня там ещё зубная паста и шампунь – забыла вынуть.

Не знала я, что подвал так велик. Честно сказать, я очень скоро стала не уверенная даже, что это подвал. И вот уже когда сгустившаяся тьма укрепила намерение повернуть назад, я услышала писклявый голос «нового мальчика»:

– Мы же лучшие друзья! Ты сам говорил!

– …д-да. Конечно. – Сашу пока что не было видно из-за поворота.

«Предатель», – подумала я.

– Сделай это… в знак вечной дружбы!

– Умри! – я выпрыгнула из-за угла, фонариком снесла Неспуну голову, кинула в него носками и засвистела.

Шутка. Я так и осталась стоять, пронзённая страхом. Ноги в бетон вмёрзли. Руки потяжелели, и сама я превратилась в колбасное изделие. До меня вдруг дошло, что всё это происходит НА САМОМ ДЕЛЕ, а семья думает, что я ушла на бал каннибалов, но это неточно.

– Протяни руку, наклони голову, давай растворимся и будем вместе! По-настоящему!

Слова Неспуна меня отрезвили.

– Руки прочь от моего Элдэ! – хрипло гаркнула я и вышла на них со своим фонариком.

Санёк стоял перед чудищем, в пасти у которого блеснул какой-то пузырёк.

– …и вообще, ты нечестный, – продолжила я, как бы оправдываясь. – Саша не непослушный, он очень даже послушный, он даже не курил ни разу и не воровал жвачку. Когда он ложится, то сразу засыпает, спит как усопший, боже, что я несу.

– Тройка, – Саша повернул ко мне бледное лицо. – И это тоже не дядька Неспун.

– Как же, – я не поверила. – Вон руки волосатые. Я ж вижу.

Лапа чудища выдвинулась ко мне и тянулась, и тянулась, пока не попала в луч и пока я не увидела, что это не волосы, а прилипшая грязь. Тут живот у меня закрутило, и что-то там внутри одиноко булькнуло.

– Мне кажется, что Лёша – слайм, – робко предположил Санёк. – И он хочет облить меня растворителем.

– ЧТО?! – Клянусь рюкзаком, я потеряла весь страх.

– Чтобы я растворился и стал… ну как бы его частью…

– Я не просто слайм! – прогремело чудище. – Я состою из сотни, тысячи слаймов, скопившихся в мусоропроводе. Дети покупают нас и мнут, и держат в руках, и дарят своё тепло, а когда мы привыкаем к ним – безжалостно выкидывают, рвут, смывают в унитаз… Но теперь настало наше время! Мы могущественнее, чем когда-либо! И Александр станет нашим другом навечно!

Лут-Лёша-гигантский-слайм-с-налипшей-грязью не договорил, потому что я брызнула в него шампунем «Дегтярный». Мы побежали, Сашка споткнулся о лыжную палку, а впереди послышался гром, и я удивилась: неужели первая гроза? А потом я удивилась, что в этой ситуации меня удивляет именно гроза.

Когда мы оказались на улице, то, во-первых, сбили Вову, а во-вторых, промокли, потому что лило, да, гроза, действительно.

– Что… Кто это? – заорал Вовчик, тыча нам за спины.

Я достала зубную пасту. Она отличный слайморастворитель.

Но когда обернулась, Вова уже протягивал к нему руки. А Лут-Лёша стоял под дождём весь блестящий, мерцающий.

– Неужели ты – живой гигантский слайм? – спросил Вова, и в голосе его было столько восхищения, что я даже заревновала.

– Да, – кивнул Лут-Лёша. Мусор и волоски смылись с него. – Я никому не нужен. Меня боятся. А я просто… хотел… дружи-и-и-и-ить, – тут он заплакал, и из его глаз посыпались бисер, бусины и блёстки. – Чтобы меня хоть кто-нибудь… люби-и-и-и-ил…

– Мне отец слаймы запрещает, – Вова обходил Лут-Лёшу кругом, как чудо чудесное. Как самую большую диковину, которую в жизни видел. – А я так хотел хоть самый маленький, самый простенький.

– И ты бы его не выкинул? – всхлипывая, уточнил Лут-Лёша.

– Ты что! Никогда! – поклялся Вовчик.

Мы с Саньком потихонечку пошли, оставив их вдвоём.

– Слушай… – Мой Элдэ замялся. – Ты прости. Ты была права. Лучший друг должен быть один. У меня это ты. И мне нравится!

– Да ладно!

– Тем более он мне весь диван испортил. Как выводить слайм с обивки, не знаешь?

– У Снегопада спросить надо.

– Только не называй меня Элдэ, ладно? Слово какое-то дебильное.

– Договорились. Друзья?

– Друзья! Может, обнимемся?

– Нет.

– Дружеский поцелуй в щёку?

– Нет.

– В руку?

– Саша!

– Ну а что? По-дружески же.

История девятнадцатая

Квартира один два три

(Немец, француз и русский)

В первом подъезде на тридцать втором этаже в квартире один два три живут немец, француз и русский, которые всё время спорят. Вы слышали про них анекдоты? Так вот, это правда: и приличное, и неприличное, и смешное, и так себе.

Вот, например, заключили они пари, кто под водой дольше просидит. Немец смог две минуты. Француз – три. Еле отдышался. Русский нырнул. Минута – его нет, две, три, четыре. Через пятнадцать выныривает, они к нему:

– Как тебе это удалось? Как?

– Как-как, – кричит русский, – плавки за корягу зацепились!

Не верите? Мне Вова рассказывал – они их с Лут-Лёшей на пруд брали. У этих двоих, кстати, такая дружба случилась, что Вовчик даже меня забыл, вы представляете? Я сначала решила расстроиться, а потом решила за них порадоваться.

Дом у нас стоит раскрытой книжкой. Мне с тридцатого их балкон виден. Я люблю сидеть на деревянном подоконнике и слушать.

Вот, например, однажды они доказывали друг другу, у кого самый большой самолёт. Конечно, ни у одного из них нет самолёта, даже совсем малюсенького. Но такие мелочи их не смущали.

Стоят, значит, на балконе, семечки грызут. Ко мне шелуха летит чёрными мошками. Я её в сачок ловлю.

– У меня самый большой, – сказал немец, – могу туда танковый батальон загрузить.

– Ха, – засмеялся француз, – да я вообще могу взлететь, имея на борту эскадру торпедных катеров.

Я сижу, жду – у русского придумки всегда самые интересные. И вот он наконец говорит:

– Лечу я тут и прошу пятнадцатого пилота: «Петь, сгоняй-ка в тридцать четвёртый отсек – жужжит там что-то подозрительно». Сел он на велосипед и помчал. Часа через три приехал назад: «Ничего страшного, командир! “Боинг” в форточку залетел, крутится вокруг лампочки и жужжит, жужжит…»

Если вы вдруг подумали, что немец – немец, а француз – француз, это не так. Их всех троих Илюшами зовут, а клички – чтоб не спутать. Илья первый любит порядок. У него режим: на работу выходит в 9:17, возвращается в 19:24. Илья второй картавит. С Ильёй третьим всё просто: нос картошкой, волосы соломой и никаких планов на жизнь.

Они с первого курса института дружат. Квартиру один два три в складчину снимают. До этого пробовали жениться и поспорили, кто дальше из лука выстрелит[45].

У первого Ильи жена ткачихой оказалась, ковры делала красивые, но часто на него кричала, Илья пугался и начинал опаздывать. У Ильи второго было сразу две жены, обе поварихи, и он в них запутался. А третьему попалась немного с прибабахом: компот в рукава сливала, куриными костями кидалась. Но главное, жёны совсем не умели держать пари. Пироги печь умели, командовать умели, даже управлять государством смогли бы, а спорить – нет. А наши Илюши без этого никак.

После краха семейных жизней так и живут – вместе.

Недавно они заспорили, кто красивее с тридцать второго этажа спустится, не используя лифты. Немец долго чертил летательный аппарат, потом напечатал его на 3D-принтере и элегантно спустился. Хорошо вышло! Француз по этажам пробежался, и коллективный женский разум нашей высотки сплёл ему длинную верёвку из простыней. А русский понадеялся на авось, небось и как-нибудь да и шагнул из окна. Тут ветер поднялся и задул его в авоську тёти Васи КГБ. Она её за окно с продуктами вывешивает. Русский сидит там, колбасу ест, кефиром запивает, а мимо – стая гусей-лебедей. Он прыг одному на спину, небось зацепится. Но перья оказались скользкие, и русский полетел вниз. Одна девушка это увидела и кинула ему из форточки свою косу. По косе Илюша как-нибудь на козырёк подъезда и спустился.

Не верите? Мне Сашка рассказывал. Он внизу с секундомером стоял.

История двадцатая

Воскресение золотой рыбки, или Рыба-феникс

Каждый год на Пасху мы красим яйца. И каждый год это выходит по-разному. Что мы только не делали! И обматывали нитками, и приклеивали листики с травинками. Рисовали яйцам глаза, варили их в луковой шелухе, в красной капусте. Обтягивали наклейками (это моё самое нелюбимое).

В воскресенье мы устраиваем бои. Выбираем себе яйцо тщательно, будто это скаковая лошадь. Оно должно быть небольшим, острым и желательно тёмным. Насчёт того, какой стратегии нужно придерживаться, бить или не бить, у нас в семье разногласия.

Папа чаще выигрывает, когда бьёт сам. Лила – когда держит яйцо неподвижно, сильно зажимая в руке. Алька, что ни делает, всегда проигрывает. Я – извиваюсь, меняю тактику, побеждаю и остаюсь без завтрака.

А кулич? Он у меня во рту распадается на сотни разных вкусов! Кусаю и чувствую: вот тут сахар, тут сливочное масло, тут мягкая серебристая глазурь, похожая на изнанку берёзовых листочков-серёжек, которые мы с Лещом маме подарили.

Бедный Лещ! Эту Пасху он встретил кверху пузом. Не дождался моря. Не увидел желанных сточных труб. Алька плакала. Лила расстроенно ковыряла творожную массу. Даже папа взгрустнул.

– Не выдержал испытания жизнью! – сказал печально.

Только деда Фей, заглянувший в гости, по аквариуму ногтем цокнул и говорит:

– Он просто спит!

Но всё равно до вечера настроение так себе было. Единственная радость – решила домовикам яйца раздать. В благодарность за то, что они тогда посодействовали спасению Саши.

Домовики их смешно перед собой катили, как снежные комья. Будто бабу сейчас лепить будут. И рассовали везде-везде: Лут-Лёша с Вовчиком отыскали одно в подвале, Боря-найдёныш и Аркаш Горыныч – на подоконнике лестничной клетки, Вика-лебедь – в зимнем саду под кустом папоротника, бабушка Варя – в старом птичьем гнезде у себя на балконе, Анчутка – внутри сломанной куклы.

Ближе к ночи пришёл Сашка – хоронить Леща под тополем. Мы к аквариуму, а там никого нет.

– Видимо, папа уже выкинул, – расстроилась я.

Тут вдруг лампочки в доме помигали и вырубились. Мы в воду глянь, а там он – жив-здоров.

– Это всё твой дедуля, – сказал Санёк. – Тайком его на нового подменил, чтоб вы не ревели.

Деда Фей у меня и правда знатный фокусник. Только я собралась Саше поверить, как Лещик повернулся ко мне своей курносой моськой и подмигнул.

– Я не новый! – прошептал он. – Я – рыба-феникс!

История двадцать первая

Курочка ряба и апокалипсис

Яйцо, которое Анчутка нашла внутри куклы, оказалось не простым. А золотым. Анчутка его била-била – не разбила. Миллиардер Чудинов бил-бил – не разбил. Их корги по кличке Дуки[46] бежал, хвостиком махнул, яичко упало и разбилось. Из него игла выпала. Тоже золотая, длинная.

Анчутка её сломала.

Тут же на сороковом этаже трубу прорвало, у второго подъезда всеподъездный потоп случился. От воды лифты опять встали, а канарейка семьи Кикваридзе начала кукарекать. Младенец Аврелий у Римских зарыдал статьями из «Советской энциклопедии». Кирюшина мама пироги испекла и – бац! – вдруг выкинула их с балкона.

Из-за всего этого у дяди Бори-найдёныша электронный ошейник сломался, так его смогли поймать только в Шереметьево: пытался улететь в Канаду по подложным документам.

Василий Морозов проснулся раньше времени и с испугу начал красную шубу натягивать. Снег сразу же повалил. В начале мая.

Детектив Серёня принялся расследовать произошедшее.

Вовчик с Лут-Лёшей подсовывали ему улики, липкие и пахнущие дынной жвачкой.

Немец, француз и русский поспорили, это уже апокалипсис или ещё нет. А если да, кому роль какого всадника достанется[47].

Пришлось Дворнику всех успокаивать. Для начала он починил трубу. Потом вызвал бригаду в оранжевых комбинезонах для усмирения лифтов. Долго уговаривал Василия лечь обратно спать, попутно стаскивая с него шубу.

Мы с Сашей и тётей Васей КГБ в это время сидели на лавочке и думали.

– Игла, – сказала я.

– Кощей, – сказал Саша.

– Кощеева смерть, – уточнила тётя Вася.

Мы замолчали и вместе представили, что где-то там, в таинственных чертогах, зачах над златом хрупкий скелет. Я поёжилась: бессмертных почему-то жальче.

– Может, давай его сокровища поищем? – предложил Санёк. – Я могу лопату у Римских одолжить.

– Кощеево золото прóклятое, – сказала тётя Вася. – Найдёшь его – сам там навеки останешься.

Я в Сашкину руку вцепилась: не пущу!

Тут Анчутка со своим корги гулять вышла. Дуки – ходячий пуфик. С ними Марика, они с Анчуткой лучшие подруги. Волосы у Марики уже отросли немного, она похожа на одуван вишнёвого цвета.

– Ну что, как там дела? – я кивнула на высотку.

– Ужасно, – призналась Анчутка, – лифты только в парке Юрского периода открываются, а там уже шестеро из бригады пропало! Дворник трубу починил, а она как запоёт! Теперь внутри дома дождь начался. На двадцать втором молнии бьют. Но самое страшное, что у всех провайдеров случилась авария на линии. Теперь подъезд без интернета!

– Какой кошмар! – Санёк даже побледнел. Губы его задрожали. – Сегодня онлайн-чемпионат в «Звёздах мордобоя»! Что мне делать, Тройк? Я не могу его пропустить!!!

Вот уж действительно – конец света!

История двадцать вторая

День победы

(Летит ракета вокруг Земного Света)

К Девятому мая всё успокоилось настолько, что я даже смогла поговорить втихушку с Лещом:

– Что значит «рыба-феникс»?

– Каждые семь лет, – ответила золотая рыбка, – я всплываю кверху пузом и полностью растворяюсь в воде. А потом появляюсь заново, юный и свежий, полный рыбьей энергией по самые плавники. Я перерождаюсь!

– Как Фоукс у профессора Дамблдора?[48]

– Ну… приблизительно.

– Везёт! Вот бы мне так! – мечтательно сказала я.

– Я ради моря… Я жду.

– Скоро, скоро, – заверила я, – учебный год подходит к концу.

На День Победы в нашем городе хорошая погода. С тридцатого этажа отлично видна воздушная часть парада: самолёты летят мимо нашего окна, а мы смотрим, как ползут, изгибаясь, по обычным, низким домам их тени.

Деда Юра из триста двадцать четвёртой решил построить ракету. Посередине детской площадки. Главным его помощником стал Егор с двадцать второго – того самого, где шёл дождь в день, когда Анчутка сломала иглу из золотого яйца.

Я про этого Егора ничегошеньки не знаю, кроме того, что он любит Вику-лебедь. Как он всё-таки смог сделать ту надпись на балконах? Вдруг он и есть – НЕСПУН?

Чтобы подтвердить или опровергнуть свою теорию, я решила ошиваться рядом, напевая невинную песенку «Месяц май, месяц май, месяц ма-а-а-ай» и косясь на Егора третьим глазом.

Внешне он вроде бы ничего. Ничего особенного. А внутри что-то такое серо-буро-малиновое переливается.

Они с дедой Юрой появились во дворе со скатанными чертежами под мышкой.

– А, ракета? – обрадовался мой дедушка. – Отлично. Я в деле.

Деда Фей и этот Юра даже чем-то похожи. Глаза у них одинаковые, ярко-голубые. А ещё жизнью от них веет, свежестью, прохладой после грозы, хоть они и дедушки. Но вот бывает, знаете, человек вроде молодой, а от него душно, как на чердаке со старыми вещами, от пыли глаза чешутся.

Эти же нет – к ним нас с Сашкой магнитит. Да и не только нас. Смотрю, Пётр Олегович вылез, Аркаш Горыныч. Борька-найдёныш в новом ошейнике подползал осторожно, неуверенными крадущимися движениями.

Строительного материала было много: миллиардер Чудинов принёс сломанные Анчуткой игрушки. Ракета очень скоро выросла: серебристая, глянцевая, к кабине космонавта лестница ведёт.

Егор хотел назвать её «Вика», я – «Драко», Вовчик – «Лут-Лёша», но деда Юра покачал головой: не-не. На трибуну залез Борис и, прежде чем его смогли остановить, начал:

– Хочу выразить благодарность моей замечательной жене за то, что отпустила сегодня гулять! – И косится на свои окна. Там Люба Бигуди мельтешит, кивает: слышу, слышу.

Его слова танки заглушили: они по нашей улице Сергия Радонежского ползут с парада. Бабушка Варя и бабушка Валя смотрят на них, схватившись друг за друга, их красно-фиолетовые волосы развеваются на ветру. Они обе в военных гимнастёрках, на бабушки-Вариной груди ордена висят в линейку и в столбик. А у бабушки Вали всего один, справа.

Я внутрь ракеты залезла – там всё будто по-настоящему. Лампочки мигают, приборная панель. На экранах бегут зелёные цифры и буквы, а в маленьком шкафчике за стеклом тюбики – как с зубной пастой, только с космической едой: бефстроганов с пюре, борщ. Космонавтов, наверное, должны обязательно проверять на рассеянность. Вдруг спросонья схватишь не то и борщом зубы почистишь?

В животе заурчало, и я подумала, что неплохо бы пообедать. Когда вылезла, деда Юра уже написал на серебристом боку слово «Память».

Дом наш такой высокий, что с земли не видно, что творится на крыше. Можно лишь угадывать, фантазируя и додумывая, смутные силуэты антенн. В тот вечер дедушка Юра вышел на самую крышу в скафандре и долго смотрел на звёзды. А высотка подмигивала ночному городу, будто была живой. Как добрый многоглазый гигант.

Я гуляла во дворе допоздна и, когда возвращалась домой, точно это видела: и гиганта, и космонавта. Клянусь!

История двадцать третья

Квартира 325

(Намыленная знаменитость)

Вы боялись когда-нибудь, лёжа в ванне, что в это время домой ворвались грабители? Я – постоянно. Сижу в пене и с серьёзным лицом продумываю план помощи семье.

Сегодня в дверь позвонили именно в такой момент. Дома были только я и Алька, но Аля открыть не смогла: после истории с Лут-Лёшей она со слаймов перешла на поп-иты[49], а от поп-итов, как известно, вообще не оторвёшься. Они не липнут, не тухнут, не пачкают вещи, а приятно щёлкают.

Если честно, от истории с Лут-Лёшей вообще все выиграли: у Альки новое хобби, у Вовчика – необычный друг, у меня – Сашка, наконец-то переставший стесняться, что водится с девочкой.

Но из ванны пришлось вылезать, намотав на себя полотенце. Сковородка тявкала у двери, извивалась каракулинами.

– А вдруг грабители? – спросила я её.

«Нет, нет, что ты, там кто-то хороший и добрый, он даст поставить на себя лапы и лизнуть в лицо!» – виляла она хвостом.

Так себе наша Сковородка охранник.

Впрочем, чего я ожидаю от собаки, которую домовики смогли в вентиляцию утащить?

В глазок никого не было видно.

– Кто там? – крикнула я хрипло.

– Есть дома взрослые? – вкрадчиво спросила пустота мужским голосом.

На мне аж вся пена сразу замёрзла. Это он. Маньяк-убийца. Замызгивая экран телефона, я набрала Саньку:

– Выгляни в глазок! У моей двери кто-то есть?

– Подожди, в мою тоже звонят, – ответил он.

Почёсываясь и шаркая тапками, на лестничную площадку вышел Пётр Олегыч. В глазке он выгибался, как кузнечик, коленками назад.

С появлением соседа меня как-то разморозило, и я тоже открыла дверь. Сашка распахнул свою, и мы втроём уставились в пустоту.

– Кто здесь? – спросил Пётр Олегович настороженно.

– Нормальный у тебя прикид, – Сашка смотрел на мою причёску. Я сообразила, что строила на голове пенную башню и забыла.

– Что тут у вас? – из недр квартиры выползла Алька, щёлкая своим поп-итом.

– Никого нет, – Пётр Олегыч смотрел удивлённо.

– Тройка, это ты натоптала? – Сашка указывал на мокрые следы у лифтов.

– Да я вообще туда не ходила! – Башня на голове кренилась вбок. Мне срочно захотелось в ванную.

– А следы босые!

Я нехотя подошла.

– Босые! – подтвердил Пётр Олегович за моей спиной.

Я поставила свою ногу на этот мокрый след.

– Видали? Они сорок пятого размера!

– Действительно! – старый мультипликатор смотрел ещё более удивлённо.

Вечером мы сидели на лавочке возле дома. Мимо шли выпускники в красных ленточках. Начиналось лето.

– Не веришь? Посмотри! – я протянула Саше руку.

– Да смотрел я сто тысяч раз! Ладонь. Как у всех. Никакого третьего глаза.

– Говорю я тебе, у нас по подъезду человек-невидимка ходит. Чё ты такой злой, как капкан?

Сашка вздохнул:

– По матеше тройбан в году вышел. Меня теперь на море не повезут.

– Поехали с нами, – я кусала заусенец и глядела на Лилу, которая стояла с плакатом у подъезда. Плакат гласил: «Бдительность! Железные двери!»

– Твои сёстры сведут меня с ума.

– У Рона ваще пятеро братьев и сестра, и ничего, Гарри нравилось!

– Ну и кто из этих шестерых испугался бы пустоты с бархатным голосом?

Пустота с бархатным голосом обошла все квартиры, спрашивала взрослых, молила открыть.

Миллиардер Чудинов вызвал уфологов.

Семья Кикваридзе эвакуировалась на лето в Кисловодск.

Лут-Лёша научил Вовчика делать липкие капканы-ловушки.

Актёр Полученков отдал Тефтелю на курсы бойцовых собак.

Тётя Вася КГБ приваривала железные решётки к окнам своего тринадцатого этажа. На лице забрало, искры в разные стороны.

– На сварку нельзя смотреть без специальных очков – ослепнешь, – назидательно сказала я.

– Туфта! – Сашка махнул рукой. – Вот на солнце – нельзя.

– Слыхали? – к нам подошёл Кирюша. – Моя мама профессора Белебердинова спасла!

Профессор Белебердинов – знаменитость. Он сосед деды Юры – тоже живёт на сорок втором этаже. У него в квартире ход на крышу. А там – наблюдательный пункт. Всякие приборы стоят учёные и, конечно, подзорная труба.

Профессор Белебердинов тридцать лет облака над высоткой наблюдает и доказал, что такие – вытянутые, в форме древних крокодилов и редкого жемчужного оттенка – зависают только над нашим домом. В его квартире даже музей есть жемчужных облаков. Благодаря ему к нам всякие международные комиссии приезжают и тоже наблюдают.

Профессор Белебердинов, как и все учёные, не стоит на месте. А учёные развиваются, выдвигая разные гипотезы и пáрясь над ними – доказывают или опровергают. Вот он и выдвинул, что жемчужные облака кто-то подсвечивает снизу, с нашей крыши. Кто-то невидимый. И он решил изобрести проявитель.

Вчера на закате, когда поплыли облака, он выбежал на крышу и принялся распылять проявитель пульверизатором. Только профессор ошибся в формулах своего изобретения, а ещё облился. Проявитель оказался устранителем – Белебердинов исчез из поля зрения.

Чтобы смыть с себя неудачу, профессор кинулся в душ. Тут свет как раз отключили. Профессор выскочил на лестничную клетку выяснить, в чём дело, а его дверь от сквозняка захлопнулась. Точь-в-точь как у инженера Щукина![50]

Так и остался он на лестнице, голый и невидимый. Ходячий замок[51] из мыла. Вот и пришлось ему идти по соседям. Однако кто ж откроет пустоте? Только Кирюшина мама! Она же редактор программы «Ищу тебя», ей по работе находить людей положено.

– …вот так она его и спасла! – гордо закончил Кирилл. – А больше никто не открыл, прикиньте! Он со своего сорок второго до нашего десятого двое суток шёл!

Мы с Сашей вжали головы в плечи.

– Я подумала, это грабитель-маньяк-убийца, – стыдливо промямлила я.

– Видишь! – накинулся на меня Сашка. – «Человек-невидимка, человек-невидимка»! Вот я и говорю: нет у тебя никакого третьего глаза. Хвастунья!

Мой третий глаз приоткрылся и увидел, что Сашку отпустят с нами на море, даже несмотря на плохие оценки.

Лето

История двадцать четвёртая

Квартира 160

(Немного солнца в горячей воде[52])

На первом этаже второго подъезда, рядом с «Московским игроманом», в квартире сто шестьдесят, живёт Витя Насосов-Кипятильников, ответственный за горячую воду. В его каморке, частично уходящей в подвал, очень много нагревательной техники. В углу задней комнаты, например, стоит гигантский чайник. Он может греться от велосипеда: в случае отключения электричества Витя быстро-быстро крутит педали.

Раньше у нас как у всех было, и вода, разгорячённая где-то в другом месте, из-под земли шла. Но дом такой высокий, трубы внутри него такие длинные, что с этажами 18+ насос просто не справлялся, добивал до них попеременно: то холодную, то горячую. Приходилось шпариться и закаляться. А у нас там уважаемые люди: миллиардеры, профессора.

Тогда Дворник нанял Насосова-Кипятильникова, потомственного ответственного. Его система водонагревателей на оргáн похожа: тут трубы одного регистра, здесь – другого, он на клавиши жмёт, отовсюду пар. На клавишах номера квартир: наши жильцы теперь не просто одновременно холодной и горячей моются – они температуру воды заказывать могут.

Витя – человек незапоминающийся. У нас с ним в подъезде здороваются только потому, что все вежливые. В лифт садятся и плечами пожимают: кто это был? откуда меня знает?

Лицо у него совершенно обычное. Футболки – без надписей. Голос – как у всех неприметных мужчин, с которыми вы едете в метро, стоите в магазине в кассу, сидите рядом в самолёте.

Витю редко спрашивали на уроках, потому что учителя забывали про него, несмотря на двойную фамилию. В студенческие времена люди на вечеринках знакомились с Витей по нескольку раз за ночь. Когда Витя работал на большом заводе, по его пропуску мог пройти любой: его размытая фотография анфас была похожа на всех и все были похожи на неё. Даже собственная Витина тётя до сих пор не уверена, когда видит его на семейных торжествах: то ли это Петя, её троюродный брат по тамбовской линии, то ли Вася, бывший деверь кузины дочери отчима.

В Вите заметно только его отсутствие. Раз в год, в начале июня, Насосов-Кипятильников уезжает в отпуск, и наша мама достаёт с балкона старый таз.

– Если ты утром по дороге на кухню встретил женщину с тазиком – плохая примета, – констатирует папа, – значит, горячую воду отключили.

Что тут начинается!

В салон красоты выстраиваются очереди на новые летние стрижки.

– У меня в ванной личный водонагреватель «Электроплюс», – хвалится Анчутка, сидя на «паутинке».

– А у меня водонагреватель – «Ведро»! – говорит Егор с двадцать второго, и я смеюсь.

Папа срочно испытывает какой-нибудь новейший продукт из серии «как не париться и быстро стать чистым», например сухой шампунь.

– Не очень удачно, – признаёт он, – всё равно что пеплом голову посыпать.

Бабушка Варя и бабушка Валя знают об этом лайфхаке[53] с середины шестидесятых: они жгут бумажки и сыплют на свои красно-фиолетовые головы пепел.

– Ты прекрасно пахнешь, – говорит бабушка Варя, – корицей и яблоками. И без всякой горячей воды.

– Ты тоже, дорогая, – отвечает ей Валя.

Кирюша и Ваня Снегопад в эти две недели интенсивно посещают бассейн.

Половина дома ходит к миллиардеру Чудинову – дочь же нахвасталась. За это они несут Анчутке игрушки на заклание. Остальная половина кипятит и безропотно намыливается в тазиках.

Лила голову над раковиной наклоняет, Алька ей льёт, Лила кричит:

– За шиворот не надо!

Сашка известный лентяй и решил закаляться. Сразу простудился так, что родители простили ему тройку по математике. Теперь у него отсутствует не только горячая вода, но и голос.

Актёр Полученков специально к Витиному отпуску берёт роли, связанные с водой: серийного маньяка, убивающего в душевых кабинках, морского мутанта, полюбившего земную девушку, английского аристократа, который от депрессии лежит в ванне с книгой и сигарой. На последнюю его, правда, не взяли, сказали, что своей ролью в «Гаишнике с Котловки» он испортил себе имидж лица.

Немец, француз и русский спорят, кто дольше сможет не мыться. Выигрывает всегда русский, и тогда они начинают спорить, кто быстрее без прихваток кастрюлю кипятка до ванной донесёт. Русский снова выигрывает, и тогда немец с французом начинают подозревать, что он принимает допинг. В качестве наказания ему запрещают пользоваться полотенцем с триколором и отстраняют от горячей воды на две недели после того, как её дадут.

Профессор Белебердинов установил на крыше чёрные баки, в которых вода от солнца греется. У него там и на деду Юру хватает. В дождливые дни они идут на детскую площадку: в ракете «Память» есть космический душ.

И только Вика-лебедь выглядит по-прежнему идеально и плывёт по нашему двору так, будто всё это душевое-гигиеническое её не касается. Она, наверное, не пачкается.

Надо ли говорить, что возвращение Вити Насосова-Кипятильникова из отпуска затмевает по своей значимости даже День откопателя метро! Жители нашего дома встречают его пеной с ароматом хвои и морской солью, размахивая мочалками и запуская в нетемнеющее июньское небо бомбочки для ванны. А над всем этим плывут жемчужные облака, секрет которых по-прежнему не разгадан.

Витя вздыхает, собирает записки с требованиями («Мне, будьте добры, негорячую, градусов тридцать, не больше, я люблю плавать, но не вариться. С уважением, квартира двадцать один»), проходит в свою каморку. И мы разбегаемся по своим, чтобы крутить краны, щупать полотенцесушители и прислушиваться к бурлению и клокотанию внутри стен. Ну где она? Когда уже пойдёт? Пусть для начала ржавая, мы не против.

Добравшись до своих этажей, мы успеваем забыть Витино лицо. А когда в ванну, плюясь и харкая, начинает литься ЖИВАЯ, такая долгожданная и такая горячая вода, мы забываем и про то, кто он такой, этот Витя.

После первого рабочего дня Насосов-Кипятильников чувствует себя так, будто и не отдыхал вовсе. Он вытирает со лба пот маленьким полотенцем и идёт на кухню: там его ждёт жена Лёля с чаем и печенюшками.

Лёле очень нравится Витино лицо. Она его как увидела в очереди на кассу, забыть не смогла. Так он ей запомнился, что Лёля когда перед сном глаза закрывала, у неё там, под веками, сразу вырисовывался Витин профиль. Когда Лёля моргала, ей виделось, как Насосов-Кипятильников опускает голову и улыбается, и от глаз разбегаются морщинки.

Наверное, так же было у профессора Снегга с мамой Гарри.

Лёля смотрит на Витю и сияет. А Витя чаем похлюпает и идёт кипятить дальше, бубня под нос: «Я в следующем году пенное фортепьяно построю. С двадцатью ароматами на выбор».

История двадцать пятая

Квартира 3

(Гигантские холодильники)

С самого начала лета жара включилась такая, что ночью спина к простыне прилипает. Днём, когда вдыхаешь, ноздри об воздух обрезаются, как об край бумаги.

– Похудеть не успела, хоть ноги побрею! – поёт Лила из ванной.

Профессор Белебердинов на крыше бассейн построил. Егор с двадцать второго к нему спасателем пошёл, следит за порядком. Там, правда, на сорок два этажа ближе к солнцу, чем на земле. Кроксы[54] к расплавленному бетону прилипают.

Я из воды вылезаю и стараюсь не двигаться, просто лежу в шезлонге и думаю. Рядом домовики на Сковородке клещей ищут – мы здорово подружились.

А думаю я вот про что: почему в фильмах герои мгновенно находят что сказать? А я только спустя полчаса – и то в лучшем случае. Где вообще живут эти люди, которые носят в головах готовые ответы? Меня вот вчера на крыльце аптеки какой-то хмырь в джинсах толкнул, я в стенку отлетела, а потом долго стояла. Когда след его простыл и даже запах пота испарился, выкрикнула:

– Не толкайтесь!

Какой смысл быть такой?

– На! – Санёк протягивает коктейль «Млечный Путь»: деда Юра открыл рядом с бассейном бар с космическими напитками. Охлаждают, как полный вакуум.

«“Далёкой-далёкой галактики” не было?» – спросила бы я, но губы друг к другу прилипли.

Мимо идёт тётя Вася КГБ. Купальник сама себе сшила из двух старых полотенец. Махровый хлопок в этом сезоне в моде, так что тётя Вася попала в тренд.

– А ты права, – сказала она вдруг и тыкнула в наушник у себя в ухе.

– А? Что? – я вспотела оттого, что повернула к ней голову.

– Киты, – заговорщически подмигнула тётя Вася. – Их действительно иногда слышно. «Воструха» не помогла, но я купила «Суперухо».

Я победоносно на Санька глянула, но тот только фыркнул: я его с этими китами достала. Каждый раз, когда они кричат, я тоже кричу: «Вот сейчас!!! Слышишь?! Слышишь?!» – а он смотрит на меня так, как сейчас.

Вика-лебедь в курсе модных тенденций, чёрное с золотым бикини смотрится на ней как норковая шуба. Не в смысле что волосато, а в смысле что богато. Воздух на крыше как в жаровне, а у неё ни одной капельки над верхней губой. Вика ходит вдоль бассейна, ноги стройные, как рельсы, талия тонкая. Бесит своей идеальностью нормальных людей.

Санёк совсем загорать не умеет: кожа у него сначала бледная, потом красная, через день облезает, минуя смуглый период. Выглядит он не ахти, честное слово.

– Не знаешь, актёру Полученкову, случайно, ничего опять сыграть не надо? – спрашивает он. – Я слышал, у него есть кондиционер.

Мне лень отвечать.

– Ребза! – Вовка снял кигуруми, а это я впервые в жизни вижу. – Пойдём что покажу!

– Мы не можем пошевелиться! – отвечает Санёк. – Обжигаемся от каждого движения!

– Я как раз про это! – обрадовался Вовчик. – Я такое нашёл!!! Дико холодное место.

– Я тут в книжке прочитал[55], что московские высотки когда строили, землю под ними замораживали, чтобы фундамент крепче был, – рассказывает Вова, пока мы едем вниз. – И что есть такая легенда, будто под каждой из них стоят гигантские холодильники. Вот я и подумал: а вдруг нашу тоже так строили? И начал искать.

– У нас соседом Аркаш Горыныч живёт в третьей квартире, – продолжал он, уже когда мы вышли из лифта. – А он же закутанный в сто одёжек ходит…

В подъезде толпились странные личности. Они были очень бледны, даже синеваты, с полным отсутствием плеч. На лицах были очки, у некоторых – даже пенсне.

– Извините, дети, – обратился к нам один, похожий на червяка. – Мы представители…

– …далёких-далёких цивилизаций? – перебил Сашка. Он колупал облезающий нос.

– …интернет-клуба космоконспирологов, – закончил длинный. – Много лет мы вели расследование, проверяли многочисленные версии… и пришли к выводу, – он достал исчёрканный цифрами блокнот, – что первый в мире космонавт, Юрий Гагарин, проживает именно в этом доме, в квартире… – он закопался в страничках, – триста двадцать четыре. Вы его знаете?

Я панаму на глаза сдвинула. У меня на ней огурцы турецкие[56].

– Ничего не знаем, ничего не видели, ничего не слышали, – отчеканил Вова.

– Вот и старушка у подъезда его не знает, – сказала одна странная личность другой.

– И вообще, как вы прошли в подъезд, это частная собственность! – выпалила я из-под огурцов.

Санёк уже приглашающе открывал входную дверь:

– Вы нас извините, уж больно вы подозрительные.

Странные личности забебекали и замемекали. Было похоже на ноутбук, который новую операционку грузит.

– На выход, давайте-давайте, – Вовка, принарядившись в невесть откуда взявшийся кигуруми, подпихивал космоконспирологов в узкие спины. – Дом у нас обычный, делать тут нечего… Никаких теорий заговора.

– Это только у вас в интернетах интересно, а тут скукота, – подхватила я.

Интернетах? Почему я говорю, как тётя Вася КГБ? Лучше б стояла молча, как давеча у аптеки. Давеча?

– Н-да. Очень странные дела[57]. Надо предупредить деду Юру, – сказал Санёк, когда мы оторвались от подозрительных и направились в первый подъезд.

– Сам справится, – Вова махнул рукой. – У него на такие вещи чуйка.

Дверь в третью квартиру была приоткрыта, и оттуда веяло холодом.

– Сечёте? – он надевал кигурумский капюшон.

– Прохлада! – широко улыбнулись мы.

В квартире стоял ноябрь и что-то гудело. Даже маленькие признаки жары – масленый воздух, тополиный пух – тут отсутствовали. Две комнаты, кухня – и везде стойкий запах Аркаш Горыныча.

– Я сначала думал, у него кондиционер такой сильный, – Вовчик перешёл на шёпот, – но потом увидел… смотрите!

Холодильник у Аркаш Горыныча широкий, как дверь в гостиную. Вовка поднажал, подупёрся и распахнул его, поразив нас обилием полок с морожеными продуктами.

– Запасливый. – Я начинала мёрзнуть в мокром купальнике, но пока это было приятно.

– Это ещё не всё! – Вова триумфально дёрнул за какую-то верёвку, и полки холодильника разъехались, как бы приглашая нас войти внутрь.

Впереди был заледенелый коридор. Мои кроксы не выдержали перепада температур и покрылись инеем. Мы шли между полок с едой. Чего тут только не было! И сардельки, как косы замёрзших принцесс, и овощи-фрукты, от мороза кажущиеся пластмассовыми, а на нижних полках – такое количество мороженого, что слюнки потекли и превратились в сосульки.

– Когда я это обнаружил, – сказал Вовка, – стал про бигфутов читать. Ну зачем Аркаш Горынычу столько еды? Конечно, он кормит кого-то огромного и лохматого!

– А в Америке снежного человека обезьяной-скунсом называют. Из-за резкого запаха, – льдинно прозвенел Сашин голос.

– И смотрите, что я обнаружил! – воскликнул Вовка, воодушевившись Сашкиной поддержкой.

Он показывал на стену, но я ничего не видела.

– Ну как же! – Вовка сразу же расстроился. – Отпечаток большой ноги! Вот пальцы, вот пятка, посмотри!

– Э-э-э… – неуверенно сказал Санёк и наклонил голову. Было похоже, как мы с семьёй на снимке УЗИ разглядеть пытались доказательство того, что Сковородка скоро родит щенят. «Ну как вы можете не видеть, вот один, вот лапки, вот второй, а вон мордочка третьего», – усердствовала мама, которая ездила к ветеринару. И тыкала нас носом в серый лист с белыми разводами. Прекратить эту пытку можно было, только сказав: «А, точно, вижу-вижу!» – что мы по очереди и сделали, Аля самая последняя.

– А, точно, вижу-вижу! – я улыбнулась и подпихнула Сашку в бок. – Слушайте, я начинаю жалеть, что не взяла с собой одежду. Или хотя бы полотенце.

– Ничего, скоро согреешься! – успокоил Вова.

– Легко тебе говорить, ты в кигуруми!

Тут же я увидела, что он прав: еда закончилась, начались шубы. Они висели впереди стройным лесом, слегка отдавая средством от моли. Вова снял с вешалки две первых попавшихся:

– Натягивайте, купальщики!

Шёлковая подкладка была жуть холодная, но мы с ней быстро согрелись друг об друга, продвигаясь дальше сквозь шубы, которых, казалось, было даже больше, чем сосисок и пломбира. Я уже собиралась спросить, что там дальше – Нарния? Лес, снег, фонарь и мистер Тумнус?[58] – как мы вывалились в большую пещеру, обледенелую по периметру.

То тут, то там в этой пещере торчали огромные бетонные столбы, обставленные калориферами, только калориферы производили холод, а не тепло. Воздух болезненно гудел.

– Так, значит, это правда! – прошептал Саша. – Про морозильные установки под высотками!

Вовчик торжествовал.

– Идеальное место для спасения от жары, – повёл он нас в угол. – Жаль, Лут-Лёше показать не могу – он от такого холода в разноцветную ледышку превращается.

В уголочке он и обустроился: натаскал шкур, сложил лежанку из ледяных глыб, грыз замороженный горошек. Мы неуютно присели на краешек. Ноги мои, которые не могла охватить шуба, равномерно посинели, в горле намечался хрип. Захотелось на крышу, в бассейн – оттаять.

Закоченевшие пальцы нащупали на рукаве бумажку: «Бруевич Светлана Викторовна, 1 июня». Перед глазами поплыло. Это что ж, cнежный человек питается людьми? И оставляет себе их шубы, ну, на память о жертвах? Маньяки так во всех фильмах делают. Вон и дату проставил, чтоб не забыть. От этой мысли я задубела сильней, чем от температуры воздуха.

– Тебя Аркаш Горыныч сюда пускает? – спросила я, чтобы пошевелить губами, а то ощущение было такое, что они сейчас отморозятся и свалятся с лица.

– Не-а, сам захожу, – гордо сказал Вова, разваливаясь на шубах, как древний охотник в своей юрте, – Горыныч двери не закрывает.

Мы помолчали. Где-то там бушевала жара, в которую отсюда не верилось. Кто-то сейчас счастливо потел; мечтал о газировке; снимал рубашку, чтобы остаться в майке. И когда-то там, века и шубы назад, мы встретили бледных конспирологов, алчущих разгадок.

– Я хочу йети поймать, – пытаясь поддержать имидж охотника, сказал Вова.

В этот момент, как на заказ, всё затряслось и от столба к столбу промелькнула большая косматая тень. У мальчиков совершенно снесло крыши. С криками «Это он! За ним!» они бросились туда, натягивая воображаемую тетиву воображаемых луков. Кажется, им просто хотелось побегать, чтобы хоть как-то согреться.

Я поджалась в шубу и осталась сидеть. Было холодно, синевато и страшно. Попробовала пожевать горошек, но он каменный, а мама жарит с чесноком и в оливковом масле, и тогда он горячий и сладкий. В животе заурчало, стало ещё тоскливее. Возня за столбом поутихла, и вскоре оттуда появились Саша и Вова, волокущие кого-то по полу. Подбородки их были гордо задраны.

– Во! – они кинули трофей на лежанку, отчего тот застонал. – Йети! А! Я же говорил! Нога! Отпечаток! Посреди Москвы! Кто… мог подумать! – Вовчик запыхался и хвастался отрывисто.

– …что это Аркадий Гаврилович, – вгляделась я в лицо.

Перед нами действительно лежал Аркаш Горыныч, закутанный во что-то меховое, в ушанке, варежках и огромных валенках. Я невольно позавидовала ему.

– Дети, – отряхивался он, – что вы здесь делаете? Вы же простудитесь…

На Вовчика и Санька было неловко смотреть. Они вытянулись по струнке, побледнели – так им стало стыдно, что они только что завалили приличного человека, решив, что он снежный, тащили по полу, а тот делает вид, что ничего не было, да ещё и заботится об их здоровье.

У Аркаш Горыныча оказалось редкое заболевание – он не выносит тепла. Поэтому счастье, что ему удалось получить должность хранителя гигантских рефрижераторов в зоне замёрзшей земли, сказал он нам.

– Твой папа, между прочим, знает, – укоризненно кивнул он на Вову, отчего подбородок у того повис уж совсем раскаянно.

Ну а так как на государственных должностях платят мало, Аркаш Горыныч решил подзаработать: складом для местного супермаркета и хранилищем для шуб в летнее время.

– Тут их никакая моль не сожрёт.

– А даты и фамилии на рукавах? – спросила я.

– Когда кто сдал, оплата же посуточно, – объяснил Аркаш Горыныч.

Коридоры по пути назад показались не такими длинными, шуб и продуктов как будто поубавилось. На кухне нас ждал горячий чай: Аркаш Горыныч как раз собирался перекусить, когда услышал шум. К чаю он поставил вазочку с баранками и перетёртую с сахаром клубнику. Мы кунали одно в другое, и это было очень вкусно. Но я мечтала выйти на улицу, потому что не могла согреться.

– Ну а как же снежный человек? – спросил Вова, когда мы уже уходили и стояли в проёме двери. – Откуда след тот огромный у вас в холодильнике, на стене?

– Какой след? – удивился Аркаш Горыныч. Но по его хитрому тону, по поднятой брови я поняла, что он прекрасно понял какой. Что-то тут нечисто.

– А вдруг, – воскликнула я уже на лестничной клетке, и эхо расщепило мой возглас на много маленьких «а вдруг», «а вдруг», – он там не йети прячет, а дядьку Неспуна?

На улице было по-прежнему жарко. Навстречу нам шла группа конспирологов в очках.

– Ну что? – не удержалась я.

Бледный и длинный пожал несуществующими плечами:

– Звонили-звонили, открыла та самая старушка с фиолетовыми волосами, которую мы у подъезда встретили. Оказалось, она там и живёт. Квартира как квартира, ремонта лет тридцать не видела, гриб на подоконнике в банке.

– Никаких следов Гагарина, – разочарованно добавил его собрат.

И они грустно удалились в вечернее марево жары, сутулясь и потея.

Ай да бабушка Варя, ай да молодец! Недаром театральный в молодости заканчивала.

История двадцать шестая

Квартира 55

(Варвара-Краса, Длинная Коса)

Ещё одна летняя беда – мотоциклы. Далеко внизу под нашими окнами – светофор. Мирный в дневное время, он щёлкает тремя цветами, переключая транспортный поток.

Но стоит над Москвой сгуститься ненадёжным летним сумеркам, как этот светофор начинает дико раздражать любителей погонять по пустым дорогам. В красные периоды они стоят на нём, газуют, рычат, испускают чёрный дым. От этих звуков я подскакиваю на кровати, вынутая из самой сердцевины сна.

Только что я спускалась по странным лестницам, смотрела в глубокий колодец-глаз, и вот уже тут, на поверхности матраса, дрожу, потому что со сна показалось, что потолок падает.

Я не сплю, стою на балконе, и русский Илья из квартиры один два три тоже не спит, стоит. Илья-немец использует ушные затычки, Илья-француз храпит, включив себе в наушники АСМР[59] с шёпотом красивых женщин, а у русского от любви бессонница: с тех пор как Илья по авосю со своего тридцать второго спустился, он всё ищет девушку, которая ему косу скинула, да не может найти.

Чего он только не пробовал: и перед камнем с советами стоял (направо пойдёшь – коня потеряешь), и туда, не знаю куда, ходил, и то, не знаю что, приносил, и стрелами вновь болото закидывал, – ничего не получалось, насинг[60].

«А ты вычисли, в какой она квартире живёт», – давал немец рациональный совет. Русский пытался, но со счёта сбивался. «Иди туда, куда ведёт тебя сердце», – говорил француз, но сердце вело Илью к холодильнику.

Вот и сейчас он задумчиво стоял на балконе, жевал бутерброд с холодной котлетой и солёным огурцом. В негустой июньской ночи это было скорее слышно, чем видно: в воздухе разливался божественный запах с ярлычком «ужин у бабушки». У меня потекли слюнки.

– Хочешь? У меня ещё один есть, – Илья услышал урчание моего живота.

Я перегнулась через перила: не ползёт ли Неспун? На английском мы проходили, что тинейджеры с тринадцати лет начинаются, потому что именно с них у числительных идут окончания teen: двенадцать – короткое, расплющенное, как лягушка, twelve, а тринадцать – уже звонкое thirteen. И так идёт до двадцати: к twenty teen’ы заканчиваются, начинается взрослая жизнь. Это я к чему: лингвистически я ещё ребёнок, до подростка пары лет не хватает. И я не сплю. Лакомая мишень для Неспуна.

Но по стенам высотки никто не карабкался.

– Хочу, – шепнула я.

Илья уже спускал мне бутерброд, привязав к дрону.

– От одного из споров остался, – махнул рукой он.

Я откусила сразу половину. Мама учила меня не говорить с набитым ртом, и поэтому я посочувствовала мысленно: «Грустишь?»

«Грущу», – ответил Илья.

«Так и не нашёл её?» – «Не-а».

– Может, у тёти Васи КГБ спросить? Она всё про всех знает, – прожевав, вслух предложила я.

На лавочку мы пошли вместе. Жару крепко сдобрил тополиный пух. Сашу мама солнцезащитным кремом намазала, и пух прилипал к его лицу.

Тётя Вася КГБ выкладывала мозаику из сломанных «жучков»[61] и очень обрадовалась нашей делегации. Она вся подалась вперёд, готовая сплетничать и давать советы. Но когда Илья рассказал, кого ищет, достала веер и демонстративно загородилась.

Мы с Саньком переглянулись.

– Так вы не знаете, где она живёт? – спросил русский.

Тётя Вася КГБ молчала, мучилась. Желание рассказать боролось в ней с инстинктом самосохранения.

Наконец она повернула веер ребром, приглашая Илью уединиться. Я приоткрыла третий глаз.

– Забудь про неё, добрый молодец, – мрачно сказала тётя Вася КГБ. – Варвара это, краса, длинная коса, из пятьдесят пятой. Не твоего поля она ягода.

Но русский не слушал её причитаний. Он просиял от имени и номера 55, щурился и считал на пальцах.

– Пятнадцатый этаж! – воскликнул вдруг он так неожиданно, что тётя Вася уронила веер. Саша от напряжения не выдержал и начал яростно чесаться, дёргая щеками. Но пух не отставал. За Ильёй уже хлопала подъездная дверь.

– Нет её там, – тётя Вася теребила жилетку, решила было встать, но передумала. – Увезла она её, с тех пор и увезла.

– А кто увёз? – спросила я.

– Не скажу я! – она пыталась поднять веер, тяжело накренившись к земле и покраснев лицом. – Порчу наведёт, сглазит, кошмары нашлёт, а у меня живая вода почти кончилась, Кашпировский-то[62] уже лет тридцать как не заряжал.

Мы с Саньком ничего не поняли, но я соврала сразу же:

– У мамы целых два литра в буфете стоит, я вам принесу, не переживайте!

– Нам о-о-о-очень интересно, – Сашка присел и протянул ей веер.

– ЯГОДА! – тётя Вася КГБ выпучила глаза. – Ягода-ведьма!

По пыльному двору прыгали перекати-поле, ближе к рынку дрожал в горячем воздухе мираж: три пальмы и пресное озеро. К нам возвращался русский Илья, грустный, как двоечник в августе.

– Пусто, – сказал он. – И окна закрыты. Но я не сдамся.

Тётя Вася КГБ крякнула то ли испуганно, то ли уважительно.

История двадцать седьмая

Квартира 53

(Сковородкина любовь)

Наша собачья площадка живёт отдельной светской жизнью. Каждый день, утром и вечером, часть обитателей высотки пристёгивается поводками к своим псам, наряжается по погоде и идёт общаться.

Мы со Сковородкой тоже ходим. В последнее время – вместе со Светой и её бульдогом по кличке Седой. У него очень редкий окрас: серый с серебряным отливом, он будто произошёл от плоскомордых драконов с чешуйчатой драгоценной шкурой. Вот Сковородка и влюбилась.

Мы со Светкой глазеем на завсегдатаев: старичок с пуделем и приёмником на груди, приёмник всегда передаёт что-то бодрое. Дядечка с невидимой собакой, он постоянно с ней разговаривает и даёт приказы. Тётя в парике учит пружинку-щенинку скакать через поднятую ногу. Мальчик и трёхногий Бобик: собака-ветеран, белые бакенбарды, бегает, не замечая отсутствия одной конечности, побыстрее многих. Актёр Полученков и Тефтеля. Миллиардер Чудинов и Дуки, похожие как близнецы: приземистые и улыбчивые.

Так мы и зевали, уверенные, что у бульдога со Сковородкой чисто платоническое чувство (хоть большое и светлое) и всё, что им друг от друга надо, – это понюхать под хвостом, а потом гонять по кругу, похрюкивая – у Седого от нососплющенности дыхание шумное.

Но перед летом мама повезла нашу собачку к доктору Котафонову – обработать от паразитов и сделать прививки. Доктор Сковородку везде пощупал, температуру смерил, усы свои распушил и говорит:

– Поздравляю, мамаша!

Мама не сразу поняла, что доктор не к ней обращается. Потом смотрит: Котафонов глаз со Сковородки не сводит и ласково так, лапкой, её по животу поглаживает. А та ему улыбается своей крокодильей пастью, язык вбок вывесила.

Теперь нам со Светкой очень интересно, какие у Сковородки с Седым дети получатся. Плоскомордые? Кудрявые? Уши в какую сторону торчать будут? Жаль, ждать ещё почти до конца лета. Как я уже говорила, УЗИ пообещало тройню, и мы решили, что Светке, как хозяйке отца, достанется один, а нам – целых два.

Сковородка счастлива, бока раздувает. Седой на площадке за ней ухаживает, всей своей кривоногой фигурой загораживает от возможных опасностей. Нос кверху, слюни гордо свисают, в хрюканьях можно расслышать отрывистое «скоро… стану… отцом».

– Слушай, – сегодня меня интересовало другое, – ты ведь в пятьдесят третьей живёшь? Пятьдесят пятая на вашем этаже?

– Угу, – кивнула Светка, доставая из шорт пакетик, убрать за Седым. – А что?

– А кто там? – Сковородка тут же завертелась на месте, выбирая, где сотворить свой шедевр, вот повторюша. Вслед за Светкой достала пакетик и я.

– Ягодные. Что ты смотришь, фамилия у них такая. Мать и дочь. Сейчас они, по-моему, на дачу уехали, тихо у них.

– А что, обычно громко?

Мы обе смотрели, как Сковородка со своими боками карабкается на собачью горку по лесенке. Седой стоял снизу и нервно хрюкал: «Куда полезла, свалишься!»

– Ты знаешь, они странные какие-то. Варвара вон моего возраста, – Светка взбила волосы на затылке, – а кажется, ни разу в жизни не стриглась. Когда она маленькая была, мама её так воспитывала – на три этажа слышно было. Да и гулять она её никогда не пускала. Да и вообще – никуда. При себе держит. А уж сколько можно держать? Пятый курс института!

Сковородка, расставив лапы, покатилась с горки на пузе. Складки на морде Седого от волнения пошли волнами.

– Один раз я с прогулки возвращалась и наткнулась на Ядвигу Борисовну, ну, Варину маму. Она в прихожей у себя стояла, дверь нараспашку, а одета как-то странно, в чём-то чёрном, на лице вуаль, взгляд недобрый. Увидела меня и скрылась. Кого она ждала? Явно не нас с бульдожкой, – Светка наклонилась почесать подбежавшего к ней пса. – И вот вроде ничего не произошло, а я этот случай помню.

– Значит, права тётя Вася, – задумчиво сказала я, – ведьма она. И Варвару эту силой удерживает.

– Как это силой? – удивилась Светка. И вдруг руками всплеснула: – Слушай, всплыло сейчас! Мы же с Варей в один садик в детстве ходили. Так вот, у нас в группе был один мальчишка, он всё время болтал такое! Что Ядвига Борисовна, типа, не её родная мать и что она её у настоящих родителей отняла. Типа, Варины родители никак родить не могли. И что жили они тогда где-то в СНТ[63], и жена повадилась на один участок ходить ежевику рвать. Со временем и мужа посылать стала. И вот как-то раз поймала мужа ведьма да и говорит: «Я прощу тебе воровство, если ты мне отдашь то, что у тебя в доме есть, но о чём ты не знаешь». А у них дом – фанерка. Две комнаты и кухня. Ну, он подумал: «Чего я там могу не знать?» И согласился. А оказалось, жена уже беременная была. Через девять месяцев Варвара родилась, и пришлось им отдать её ведьме[64].

– Ну ничего же себе история! Сковородка, фу, ко мне иди, что ты там тявкаешь?!

– Да это ж чухня, – Светка следила взглядом, куда побежал Седой. Бульдог со Сковородкой что-то обнаружили в углу площадки. – Мы его не слушали. Думали, сказок начитался.

– А если нет? – парировала я. – Как мальчика звали, помнишь?

– Я что на завтрак ела, не помню, скажешь тоже, – фыркнула Светка. – Пойдём-ка позырим, что они там нюхают, наши будущие родители.

Наши будущие родители недружественно нюхали серого голубя. Он курлыкал, загнанный в угол, вращал испуганным глазом (мне был виден только один). Вы видели когда-нибудь птенцов голубей? Или их гнёзда? Вот и я нет. Как вообще эти птицы размножаются? Или их на Земле было сразу ограниченное количество, созданное в приложение к памятникам и площадям?

Я схватила голубя на руки.

– Фу, фу, – Светка успокаивала собак.

– У него на лапке записка!

– Оу, он почтовый! Клёво-клёво!

Я уже отвязывала. Кусочек бумаги был примотан к голубиной ноге длинным светлым волосом.

– Тэкс, – Светка заглядывала через плечо. – «Куда: в высотку. Кому: юноше, который спустился по моей косе на козырёк подъезда. Текст: “Прекрасный незнакомец! Я не могу забыть тебя! Но злая мачеха, – на слове «мачеха» я скептически фыркнула, – увезла меня, когда поняла, что я влюбилась. Если моё чувство взаимно, приезжай и спаси меня по адресу: город N, улица Темницына, дом у оврага. Посылаю к тебе этого почтового голубя, зовут его Волк. Он очень умный. Накорми его батоном и отпусти обратно с ответом. Навеки твоя, Варвара”».

– Вот это да! – воскликнула Светка, пристёгивая Седого к поводку. – Сказки продолжаются! А кто этот незнакомец, не знаешь?

– Есть некоторые догадки, – улыбнулась я.

История двадцать восьмая

В путь!

Наконец-то папе привезли его и мы едем в отпуск! Его – это Sonic Fast, дом-фургон для испытаний. Мы на нём к Чудиновым направимся, эти миллиардеры дачный зáмок купили и в гости позвали. Ещё папа должен опробовать семизвёздочный отель и пляж, поэтому маршрут у нас выверен до мелочей. Русского Илью только в город N закинем, а остальное по плану.

Дом на колёсах оказался обалденный, чувствуется, что папа и сам счастлив его испытывать. Что ни говори, а даже у самой сложной на свете работы случаются свои плюсы. У «Соника» целых два этажа! Наверх ведёт завинченная лесенка. Там, на втором, только ползком, но на нём кровать просто огромная и панорамное окно на крыше. Можно ехать и смотреть на звёзды.

А на первом вообще: сразу после кресла водителя два диванчика, между ними – обеденный стол. Через проход кухня, настоящая, с раковиной, плитой, холодильником, посудомойкой и даже вмурованным в буфет аквариумом! Дальше с одного бока душ, с другого тубзик, потом ещё два дивана, подлиннее, из них вечером кровати делаются. Сверху спальные полки опускаются, как в поезде. А в самом конце, за шторкой, родительская спальня, там шкафы и кровать. Короче, места полно! Всем есть где сидеть, лежать, смотреть в окно, читать и слушать музыку!

Нам с Сашкой дали задание запастись провизией. С утра мотаемся туда-сюда, как челноки, заставляем полки консервами, банками, пакетами. Когда хлопаем дверью холодильника, внутри него каждый раз что-то дрожит, будто он влюблён.

Как раз начался сезон клубники. Рынок завалило, всюду плывёт клубничный запах. Её ведь можно так есть, можно мять с молоком и сахаром, с мороженым можно, но оно должно быть без всяких прибабахов – простой белый пломбир.

– Сегодня была такая странная ночь, – говорит Санёк, пока мы тащим ящики с клубникой с рынка. – Кот ходил по моему лицу.

У «Соника» маячила Лила.

– Я с вами в следующую ходку, – заранее упрямо заявила она, хоть ей никто и не возражал: лишние руки пригодятся.

Лила села на светофорную диету. Подсмотрела в каком-то дурацком сериале. Утром ест только зелёное, днём – жёлтое, вечером – красное. Переживает, что мы купим что-нибудь из другой палитры.

– Только, пожалуйста, плакат убери, – попросил Сашка.

Лила быстро сложила транспарант «Здоровая диета – каждому» и спрятала его в сумочку. В магазине она набрала кучу йогуртов с разными вкусами (в зелёных баночках), двадцать вафельных тортиков с фундуком «Яшкин луг» (у них логотип жёлтый), кока-колы (она почти красная), фанты (она почти жёлтая) и тархуна (тут не придерёшься, он зелёный). Ну и по мелочи – чипсов, печенюшек, котлет для гамбургеров (очень радовалась: «Устроим пикник и пожарим на гриле»), замороженных чебуреков. Я положила было в тележку связку бананов, но Лила их отвергла.

– Видишь, коричневые пятнышки, – говорит, – они не чисто-жёлтые, мне такое нельзя!

Отпуск начался на следующее утро. Я тащила бутыль с Лещом. Лила – Сковородку на поводке. Аля катила чемодан. Мама шла налегке, с Григорием – своим любимым растением в горшке. Григорий вырос из косточки авокадо, купленного в простом магазине, мама уважает его за жизнелюбие.

– Фотография на память! – неправдоподобно громко для такой рани крикнул папа. Он решил в поездку взять подаренный мне на Новый год фотик, из которого снимки вылезают.

Я моргнула, Сашка отвернулся, Лила что-то говорила.

– А он и правда у тебя на ёжика[65] похож, наверное быстрый, – деда Фей глядел на дом-фургон, и папа гордо покраснел.

У «Соника» второй этаж над кабиной водителя нависает, а сама кабина такая округлая, фары горят дружелюбно, он как доброе существо с горбиком, которое словно бы всё время ищет яблоки.

Дедушка с бабушкой обычно отдыхают в каком-то городке со сложным названием на берегу Чёрного моря. У них там давнишняя подруга живёт. Мама в детстве тоже с ними ездила. Но в этом году исключение: деда Фей едет на конкурс свистунов. Он по этому делу многолетний спец: хоть тебе «Полёт шмеля» высвистит, хоть заставку «Фиксиков».

Я сразу наверх забралась, панорамное окно опробовать. Было очень рано, а уже рассвело с этими игрушечными летними ночами. Но если приглядеться, в глубине неба можно различить бледные отпечатки звёзд и грустную луну.

Деда Фей на правах сделавшего комплимент сел рядом с папой на место штурмана. Мама с бабушкой пристроились у окна за обеденным столом. Леща с его пожитками мы перелили во встроенный аквариум. Лила с Алькой залезли на верхние полки. Русский Илья сел в тенёк на дальний диван, стараясь занимать как можно меньше места. В «Сонике» пахло новым: деревом, кожей, резиной. Его блестящие поверхности отталкивали пыль и нас будто бы тоже. Мы показались себе маленькими и немного искажёнными в его отполированном нутре. И только Сковородка была совершенно спокойна: повиляла хвостом, забралась под стол и почувствовала себя как дома.

– Ну, ни пуха ни пера! – сказал дедушка Фей.

– К чёрту! – кивнул папа и повернул ключ зажигания.

Развилка с указателем на город N появилась очень быстро. Мы оставили там русского Илью (в кепке и с заплечным мешком) и рванули в деревню Трубино на конкурс свистунов.

– Речка Смородина! – раздельно сказал папа в навигатор.

– Ближайший супермаркет, где продаётся смородина, находится в пяти километрах, – вежливо ответило оно бесполым голосом.

– Да чтоб тебя, – папа нажимал на все кнопки подряд, пытаясь разобраться. Деда Фей уже достал из бардачка инструкцию к «Сонику» и простую бумажную карту, но папа не сдавался. На то он и испытатель: всё на своей шкуре.

И тут из навигатора раздался другой, женский голос, сразу недовольный.

– Смородина?! Трубино?! – упрекнул он. – Ты где такие названия откопал?!

– Мы с вами, кажется, на «ты» не переходили, – опешил папа.

– Будет мне тыкать! – ответила навигаторша. – Молоко на губах не высохло, а туда же, вы посмотрите!

– Так это же вы тыкаете, – папа растерялся.

– А я что говорю?! – гаркнула она.

Внизу повисла тишина, а потом нутро «Соника» взорвалось хохотом. Мы с Сашкой наверху тоже заразились и прихрюкивали в такт семье.

– Я сказала что-то смешное? – холодно поинтересовался голос. – Да из-за таких, как вы, Союз развалился!

На экранчике возле руля появился маршрут.

– Режим «советская продавщица», – отдышавшись, прочёл деда Фей. – Слушай, а нельзя его сменить?

– С таким рылом, а ещё права качает, – вставила навигаторша. Дедушка поперхнулся.

– Я боюсь там сейчас что-то нажимать, – признался папа. – У тебя же конкурс. Собьёмся с пути – опоздаем. Может, потерпим её?

– Правильно, – согласилась навигаторша. – Вас много, а я одна. Потерпите, не развалитесь. Через триста метров поверни влево, и смотри не перепутай.

– Я будто в детство вернулась, – веселилась мама. – Давайте назовём её Раей!

– Или Адой, – мрачно предложил папа.

История двадцать девятая

Музей штор и конкурс свистунов

– А вы знали, что название Смородина вообще никакого отношения к смородине не имеет? – Нам очень скоро стало скучно любоваться небом, мы спустились вниз, Сашка рылся в толстой книжке, которую взял с собой. – Это от слова «смород» – смрад. Вонь, короче. Речка-вонючка! Калинов мост, который через неё на тот свет ведёт, тоже, типа, не про калину. Он раскалённый! Смородина эта кипела, вот мост и накалялся.

– Здорово! Вот бы так на самом деле было! – я глянула на обложку Сашкиного талмуда: морда какого-то чёрта с рогами и надпись «Энциклопедия нечисти».

– Так на самом деле и было, – сказал деда Фей. – Только очень давно.

«Эх, жалко, что все чудеса уже случились», – подумала я, а вслух заурчал только мой живот.

– По-моему, пора обедать, – согласилась с ним Лила. Ей не терпелось перекусить чем-нибудь жёлтым. Чипсами, например.

– Ну, тогда совместим приятное с полезным! – сказала мама, кивая на указатель. Тот гласил: «Музей штор».

Не успели мы припарковаться, как увидели семью Римских. В честь их великого предка названа не только станция метро, но и римская штора – именно откопатель изобрёл её механизм, когда пытался приоткрыть завесу тайны.

Виталий Николаевич стоял с ножницами перед красной лентой, готовый по знаку перерезать её – музей открывался как раз сегодня. Аврелий сидел в большом кресле-рюкзаке за спиной у Николая Витальевича. А его жена Ирка была очень красивая в летнем сарафане с райскими яблоками и птицами.

Забегали корреспонденты с камерами и микрофонами, загремела музыка, и Аля спросила:

– Есть здесь какая-нибудь кафешка?

Из приличия и уважения к соседям мы с Сашкой решили начать с музея. В первом зале была экспозиция театральных кулис, она мне сначала понравилась. Там были эскизы костюмов: Арлекин, раскрашенный как шахматная доска, Дама с камелиями – в вечернем платье и с камелиями.

Ну а потом пошли разные шторы, стало скучно. Только кое-где принт интересный, в турецкий огурец, как я люблю. Римские ходили по музею гордые, будто это их родовое имение. Хотя я тоже бы гордилась, если бы в честь нас открыли что-то подобное, пускай даже с занавесками – какая разница?

Моя семья обосновалась в кафе. Ирка, в знак соседства, угощала их пирогом с ревенём и клубникой, который Лила уминала за обе щеки, хотя пирог нельзя было назвать жёлтым даже с натяжкой.

– Тебе не кажется, что Аврелия подменили? – прошепелявил с набитым ртом Сашка, когда я присела рядом. – Приглядись! Я читал про подменышей, это когда лешие крадут настоящих детей и подсовывают взамен своих, подделочных. И как Ира не замечает?

– Что-то ты слишком много читаешь в последнее время, – сказала я. – Лучше бы в свои «Звёзды мордобоя» играл.

– А, надоело! – Сашка махнул рукой. – И потом, пора уже становиться серьёзным человеком! Мама мне сказала, если закончу следующий год без троек, новый комп купит!

– И что, нечисть от троек избавляет? – у меня одна бровь прям поползла вверх, не удержать.

– Мама сказала: читай книги. Пусть кто-нибудь бросит в меня камень, если это не книга!

– Чем тебе, Тройка, энциклопедия не нравится? – спросил деда Фей. – В ней, между прочим, много полезного.

По кафешке заходил папа и засобирал многочисленных пассажиров «Соника», нервно тыча в часы. Он очень не любил опаздывать и переживал за дедушкин конкурс больше, чем сам конкурсант.

– Чего зашла, глазами хлопаешь, ноги вытирать кто будет? Пушкин? – спросила навигаторша Раиса, когда я забралась в фургон.

– Ну вот мы и дома! – смущённо улыбнулся папа.

– Дома у себя так выражаться будешь, – парировала Рая, – а тут – казённое заведение!

Мы тихонечко расселись по местам, стараясь ничем не спровоцировать её следующую реплику.

Берега речки Смородины живописные – зашатаешься! Ивы к воде ветки свешивают, из заброшенных церквей трава растёт. На конкурс мы приехали к вечеру. От закатного света казалось, будто река в чешуе. Возле дома, облезлого, как платан, стояла сцена-палуба.

В финал вышли пенсионерка Татьяна Максимовна, наш деда и Павел Степанович, самый старый житель страны.

– Фотография на память! – неожиданно для конкурсантов крикнул папа, приведя их в предынфарктное состояние.

– Свистеть меня научил директор автобазы номер шесть Иван Разбойкин, – придя в себя после фотосессии, начала Татьяна Максимовна, – впоследствии это умение мне пригодилось. Была я в колхозе секретарём. Когда председатель просил пригласить к нему кого-то из работников, я из избы выглядывала, видела вдали мужиков, а бежать по холоду неохота. С порога как свистну, они и обернутся.

Сашка заметил, что у Павла Степановича морщины на шее сзади в непонятные письмена составились.

– Во, – шепчет мне, – его в детстве тоже подменили. Поэтому он и живёт так долго, что не человек, а какой-нибудь леший. У него небось на шее так и написано: «Берендей, лешиев сын», мы просто не понимаем.

– Я отниму у тебя эту книжку, – в ответ шепнула я.

И тут они начали свистеть. Татьяна Максимовна – мелодию из «Бумера»[66], а Павел Степанович – песню из «Семнадцати мгновений весны»[67]. Наш деда Фей размахнулся и грянул моё любимое – «Гарри Поттера»[68]. Тогда Татьяна Максимовна выдала «Ламбаду», а Павел Степанович, не выключаясь, от Штирлица перешёл к «Терминатору»[69]. Он очень старался и драматично делал паузы. Так, чтоб мурашками пробирало. Дедушка Фей воздуха набрал и перешёл на заставку «Гравити Фолз»[70], тоже моё любимое, между прочим.

Так и свистели они, пока не стемнело, и бездомный чёрный кот, шнурком вившийся между ног зрителей, стал невидимым. Я наклонилась его погладить – нашла на ощупь.

История тридцатая

Зáмок номер 68

(Средневековье)

Миллиардер Чудинов с Анчуткой купили зáмок. Вокруг их зáмка ещё сто двадцать четыре таких же – с башенками – в ряд стоят, чуть-чуть загибаясь вдоль рва. Посёлок так и называется: Дворцовый.

В нём строгие правила. Например, зáмки запрещено обивать сайдингом[71]. Машины нужно держать только на подземных парковках, чтобы средневековый вид не портили. Коровники и курятники к зáмкам пристраивать нельзя. После семи вечера мужчинам надлежит облачаться во фраки, женщинам – в вечерние платья. Всё это Чудиновы сообщили нам перед приездом, а также прислали вишлист[72] на новоселье. В нём были: рыцарские доспехи, гобелен шестнадцатого века, трон с фамильным гербом и скатерть с принтом «геральдическая лилия». Мама выбрала скатерть. Ради других подарков пришлось бы продавать квартиру. Мы и так взяли напрокат семь вечерних нарядов. Хорошо, папа секонд-хенду «Закат эпохи» помогал иммерсивный квест[73] делать: играл в нём Петра Первого.

У Саши не получилось достать фрак, и он одолжил костюмы Оли и Яло из «Королевства кривых зеркал» в театральном кружке. Мои сёстры тут же приосанились: личный паж. Я так на них разозлилась, что взяла себе второй пажеский костюм. Тем более что в протокольном платье я как Барби – вся в тюле и блёстках. Не мой стайл.

Мы подъехали почти ночью. Деда Фей спал в обнимку с кубком – деньги он разделил между пенсионерами, а приз себе оставил, он их собирает. Лила звякнула Анчутке, и она опустила нам мост. Я глянула вниз: ров глубокий, вода в нём настоящая, всё по чесноку.

Анчутка встречала нас в платье, сшитом из фантика гигантской конфеты. В ногах у неё вертелся Дуки в ошейнике со стразами Swarovski.

– Э-э… – удивилась она на нас с Сашкой. – У меня вассалы в похожих костюмах ходят. Не перепутать бы теперь. Кстати, у вас, случайно, нет сломанных игрушек? Я тут занялась благотворительностью. Собираю всё ненужное, чтобы отдать бедным.

За дочерью маячил миллиардер Чудинов.

– Хороший я ученик? – счастливо спросил он у мамы. – Прививаю Анчутке милосердие. Прям по вашей методике добрых дел.

На мамином лице застыла стеклянная улыбка.

– Фотография на память! – громко сказал папа.

За поздним ужином, на котором настояли хозяева зáмка, мы вручили им скатерть. Я, между прочим, старалась, заворачивала подарок в тонкую шуршащую бумагу. Анчутка ковырнула её пальчиком:

– Самый дешёвый пункт из вишлиста? Понимаю-понимаю.

– А можно мне кока-колы? – спросил Санёк, оглядывая стол, заставленный тарелками, в каждой из которых лежало что-то небольшое и неопознанное.

– Саша, – упрекнул его Чудинов, – как ты можешь такое пить?

– Она почти красная, – стыдливо защитила его Лила. Забыла, что Чудиновы не в курсе про её диету.

– У нас после ширпотреба голова наутро болит, – поддержала отца Анчутка. – Попробуй вот лучше это, – она протянула Сашке стеклянную бутыль благородного силуэта. На дутом зелёном боку красовалась этикетка: «Larmes de chèvre» – и штрихованный силуэт какого-то копытного.

Длинный человек с полотенцем на руке появился у Сашиного плеча и наполнил его бокал. Санёк послушно глотнул.

– Не кока-кола, конечно, но ничё, – сказал он, так как все ждали его экспертного мнения.

– «Ничё»! – передразнил его миллиардер Чудинов. – Восемь тыщ за бутылку! Да она делается из утренней росы, собранной феями!

– Ну что вы, – вежливо заметил деда Фей. – Они бы не стали!

– А вот это, – Чудинов ткнул вилкой в кубок, который дедушка так и держал под мышкой, – что?

– Это деда конкурс выиграл… – начала Аля.

– Папа тут тоже готовится, – перебила Анчутка.

– Дочур, это не конкурс, – миллиардер Чудинов был польщён, – не соревнование даже. Мы тут с соседями, – он кашлянул, придавая значимость слову «соседи», – к средневековому марафону готовимся. Они у нас такие известные личности! Такие интересные и творческие!

– Средневековому? – удивилась мама.

– В доспехах побежим! – улыбнулся Чудинов. – Они, конечно, специально модифицированные под бег, облегчённые. Это наш Вишняровский придумал, тоже сосед. Его зáмок из восточного окна видно. Если наклониться. Вишняровский – дизайнер. Помните, в прошлом году у всех трамваев появилась стильная полоска на боку и облик Москвы сразу же изменился? Так вот это он.

– Папа уже три недели тренируется, – гордо сказала Анчутка. – Правда, на прошлой не смог, потому что у нас была съёмка на Мальдивах, а на этой никак времени нет.

– Такое ощущение, что Анчутку укусила какая-то бацилла, – сказала я, когда мы с сёстрами остались одни. На чердаке, куда нас поселили. Предстояло спать втроём на старинном ложе, с балдахином и тяжёлыми кистями. Ложе пахло плесенью.

– Напор вообще никакущий, вода еле течёт. Зато кран золотой! – рапортовала из ванной Алька. – А Анчутка всегда такая была, ты просто не прислушивалась.

– Я не наелась, – Лила обняла колени и раскачивалась из стороны в сторону, глядя наверх. Море летучих мышей на потолке качалось ей в такт. – Всё красное на столе было невкусным.

– Так, – решила я. – Пойдёмте в наш «Соник»! Там и холодильник забит, и кровати удобные.

Мы старались как можно тише, но Раису не проведёшь.

– Явились не запылились! – воскликнула она, как только Алькина нога ступила в фургон. И тон был такой, будто она невидимые руки в невидимые боки упёрла.

– Господи, поспать не дадут! – заворочался дедушка Фей на боковой полке.

– Деда, а ты чего тоже тут? – спросила шёпотом я.

– Понимаешь, – смутился он, – у меня от зáмков кости ломит. Вот мы с Линой, – он показал на соседнюю полку, где спала бабушка, – и пришли сюда.

– Можно чуточку потише? – зашипел вдруг папа из-за занавески.

Сёстры вытянули шеи:

– И вы здесь?

– Там в комнате ходики тикают: шварк-шварк. Спать невозможно, – сказал папа.

– И бьют каждые полчаса, – сонно подтвердила мама из-за его спины.

Я потихоньку полезла наверх, под своё панорамное окошко. Правда, никаких звёзд оно сейчас не показывало, только каменный потолок подземной парковки, где по правилам посёлка прятался «Соник». Зато здесь посапывал Сашка, свернувшись клубком. Я не стала его будить.

История тридцать первая

Ихнинск

Я сегодня весь день счастлива: музеи и зáмки позади, впереди замаячило море. «Соник» бежит по дороге плавно. В окнах сплошь поля. Мне так нравится мелкоцветье в траве! Зелёное, косматое, а сквозь него белое, жёлтое, мелко-фиолетовое, и всё одной большой волной колышется.

Втихушку от навигаторши мы развернули бумажную карту: пункт назначения, город Ихнинск, на ней похож на слона с тонким хоботом, уходящим в море.

– Знаешь, как его жители зовутся? – спрашивает Сашка. – Ихняне и ихняньки!

– Тоже в своей энциклопедии вычитал? – я ручкой обвожу очертания города, делая из него чудище.

– Не-а, в интернете посмотрел. Герб города – слон в реке и сверху корона. Ещё там есть птичий остров и самая широкая улица в мире – Ихняя. Чётные номера домов на ней находятся в Ихнинске, а нечётные в Тамаченске, пригородной деревне.

– Я на море хочу, что мне твоя улица! – рисовала я чудищу бивни. Глаз поставила прямо в центр города.

– Я тоже, – шепнул Лещ. Пришлось на него сердито зыркнуть.

– Только представьте, – мечтала Лила, – приедем, а там пляж широкий, песочек мелкий, пальмы, кокосы, простор!

Я раскрашивала чудищу гриву.

– Парадиз, – выдохнула Аля, и мы молча согласились.

– Апокалипсис, – нагруженные полотенцами, лосьонами и надувными кругами, мы стояли у бордюра, отделявшего проезжую часть от пляжа.

Песочный он или галечный, не было видно из-за загорающих. Люди от бордюра до воды лежали плотнее, чем сосиски гриль.

Хотя где там впереди начиналась вода – тоже непонятно. Море было похоже на куриный бульон, в который пересыпали лапши.

По пляжу, а точнее – по месту группового лежания голых людей, шёл человек с большим пластмассовым блюдом, каждый раз выбирая место, куда поставить ногу. Он кричал:

– Медовик, сахарная вата, трубочки со сгущёнкой! – Всё перечисленное плавилось от жары у него на подносе.

Сбоку покачивался надувной Змей Горыныч, из трёх голов которого были сделаны горки, уходящие в суп с людьми.

И продавали кукурузу.

– А вот и аквапарк! – радостно сказал папа.

Бумажка из-под бургера прилетела ему в лицо.

Из кабинки для переодеваний выскочила Алька. Она будто не замечала того, что реальность не совпала с картинкой в голове. А может, у неё и не было никаких картинок.

– Ура-а-а! – сестра бросилась вперёд, мелькая пятками.

– Хорошо бежит, – одобрил деда Фей.

– Надо было дать ей весло, – как бы соглашаясь с дедушкой, сказала бабушка.

Алька оттолкнулась ногами от пружинистого живота лежащего у воды загорающего и рыбкой ушла в волну.

– Фотография на память! – гаркнул папа, и мы синхронно повернулись к нему, щурясь от солнца.

Вечером я отпустила Леща. Толпа с пляжа теперь толкалась на главном променаде Ихнинска. На море не было никого. Стали видны лежаки. Купленный в зоолавке Лещ-2 болтался у меня в пакете. В кулаке.

– Ну, плыви, – я выплеснула аквариум в море.

Волны приняли и Леща, и воду, стало не различить, где та, которая плескалась в «Сонике» с Москвы, а где солёная морская. Я подождала немного, но Лещ не показывался. Я вздохнула и стала переливать пакет с новой рыбкой во встраиваемый аквариум нашего дома-фургона.

– Тройка!

Голос зазвучал издалека, с лунной дорожки. Маленькая золотая точка поблёскивала почти на горизонте.

– Спасибо тебе! – выкрикнул Лещ. – Я так долго мечтал о свободе! Ты сделала меня счастливым!

Новая рыбка посмотрела на меня с упрёком.

История тридцать вторая

Птичий остров

С семизвёздочной гостиницей получилось не очень. Апартаменты нам обещали с видом на море, дали – на бетонную стену соседнего дома. Стены же нашего номера были при этом почти прозрачными, потому что отель модный, построен по голландской схеме «всё наружу».

Апартаменты, конечно, роскошные. Сауна и массажный стол. Бельё застелено серенькое, неприглядное – это последний тренд. Свет, телевизор и кондиционер голосовыми приказами включаются. И не хамят, как наша Рая.

Есть даже небольшой садик, в котором растут грецкий орех и тутовник. И ещё кипарис. У него плоды на маленьких инопланетян похожи.

Сковородка от беременности сменила вкусовые привычки. Ест всё, кроме своего корма. Помойку, груши, сливы, объедки со стола. Но особенно любит шелковицу[74]. Поэтому мы с ней очень обрадовались, что она прям в садочке растёт, наша личная!

И вот стоим, обгладываем шелковицу, как козы, смотрим: мама в белом махровом халате стыдливо с прозрачными дверьми разговаривает, а те не открывают. Я подошла ей помочь.

– Откройте, пожалуйста, – говорю, – имейте совесть.

Они с одолжением разъехались.

Мама ступила в садик вальяжно, как в рекламе, разглядывая бетонную стену будто море.

– Какой план? – спросила я. – На завтрак или на зарядку?

– На зарядки я в спортивных лагерях находилась, спасибо, – отмахнулась она и вдруг задумалась. – А ты знаешь, это, наверное, был самый счастливый отдых в моей жизни. Когда мы вместе с Ветой и дядей Гением ещё в школе ездили… Надо же, а ведь казалось – всё так тяжело и сложно.

Официант в гостиничном ресторане был очень похож на Ваню Снегопада. Лила сразу вкрашилась. Он тоже взаимно проникся и, наклоняясь, чтобы налить кофе, рассказывал нам местные сплетни:

– За вторым столиком, видите, странная такая женщина с двумя белобрысыми мальчиками? В соломенной шляпе? У неё их обоих Львами зовут.

– А я думала, послышалось, – кокетничала Лила. – Она с утра им говорила: «Лев, напомни Льву, что сегодня его очередь нести плюшевого льва на пляжик».

– А дом рядом с отелем видели, на бетонный батон похожий?

– У нас на него окна выходят!

– Его местный пенсионер Окиянин-Морин зимой незаконно построил и теперь с нами судится. Он всю жизнь коллектором проработал. Привык ссориться, на пенсии без хобби скучно. У него там над дверью «Ресторан» написано, видели? Это он специально, чтобы на отдыхающих орать. Ну а что, сидит дома, один, делать нечего, на крыльце очередные курортники: «У вас есть свободные столики?» У него сразу глаз загорается: «Нет тут никакого ресторана! Мало ли что написано?! Мой дом – что хочу, то и пишу! Ходят тут всякие, ишь!»

– Серьёзно? – не поверила Алька.

– Зуб дам! Каждый вечер крики. И ему разрядка, и нам польза: его «клиенты» потом сюда садятся. И не привередничают насчёт обслуживания.

– Лев, положи Льву и маме кашки, – сказала женщина за вторым столиком. – Вы помните нашу традицию? Каждое утро перед кашкой мы поём львиную песенку.

– Какой же красивый! – выдохнула Лила, когда официант отошёл.

– Шутишь, он худее твоей ляжки, – заметила Аля.

– Глиста в скафандре! – подтвердила я.

– Фотография на память! – папа сверкнул объективом.

До пристани поехали на автобусе, чтобы «погрузиться в местный колорит», как выразился деда Фей. В час жары. Вокруг меня сидели сплошь крупные дамы в цветастых сарафанах и обмахивались веерами. У одной был вентилятор на батарейках. От водителя играла песня Утёсова «У Чёрного моря», очень старая. Я всё это – и как называется, и кто поёт, и что старая – из разговора дам узнала. Подслушала и подумала, что Утёсов – говорящая фамилия. Сразу представляешь, что он сам стоит у моря как утёс.

– Скажите, он поворачивает? – спросила вдруг женщина с вентилятором, когда мы проезжали памятник с вросшей в кресло головой.

– Нет, идёт прямо, – ответила я, потому что смотрела карту. Было как-то неудобно, что Сковородка лижет меня при этом в шею.

Пристань находилась прямо на хоботе чудища. А птичий остров – через море, которое было сегодня гладким. Мы сели в две моторные лодки и помчались к нему, взбривая спокойную воду.

Первое, что я увидела на острове, – огромный круглый камень, на котором сидели птицы. Они были похожи на его причёску. Будто камень – это темнокожий джазовый певец.

Второе, что я увидела на острове, – бабушек Валю и Варю. Они прогуливались, покачивая своими разноцветными головами. Варя, нежно склонившись, читала Вале путеводитель. Встретить их было неожиданно, будто надел после лета куртку и нашёл в кармане пятьсот рублей.

– Тройка! – они тоже удивились. – Какими судьбами?!

– Да мы тут с семьёй… путешествуем, – я оглянулась, но рядом стоял только Саша.

Остальные ловили Сковородку, которая сошла с ума от птиц и гонялась за ними по острову, вырвав поводок.

– Чайки, цапли, бакланы, пеликаны, – перечислял Санёк по очереди взлетавшие стайки. – Всех распугала! Как бы ей не родить!

– Так она готовится стать матерью? – старомодно поинтересовалась бабушка Варя. – А я-то думала, вы её перекармливаете.

– Кроме десятка разных видов птиц, на острове ещё живёт отшельник, – поделился Сашка. – Я прочитал. С продуктами и дровами ему помогают местные рыбаки и МЧС.

– Как интересно, – вежливо удивилась бабушка Валя.

– Алёша? – ахнула бабушка Варя.

Из кустов прямо к нам вышел старик в панамке и рваных шортах цвета хаки. Морщинка между бровей у него была широкая, как палочка эскимо.

– Варя? – застеснялся он.

– Ах, господи, это… – прошептала она, но мы уже и так поняли. Перед нами стоял Филин, давняя бабушки-Варина любовь.

– Алёша, ты же хотел стать актёром? – спросила бабушка Варя, но тут же спохватилась, какой это неуместный вопрос, как грубо он звучит, замахала накидкой, как крыльями.

– Душа моя, ты только не волнуйся, – бабушка Валя положила руку подруге на плечо.

– Ну… вот так, – Филин развёл руками, как бы говоря: какой есть.

Было странно стоять и смотреть на них. Я не знала, куда деть глаза, будто бы они вдруг догола разделись.

– Я… это… Пойду Сковородку половлю, – сказала я не пойми кому и пошла. Сашка поплёлся за мной, до нас никому не было дела.

Мы завернули за утёс, я вспомнила про Утёсова и песню из автобуса и тут же снова услышала её:

Вовек не забуду бульвар и маяк,

Огни пароходов живые,

Скамейку, где мы, дорогая моя,

В глаза посмотрели впервые

У Чё-о-орно-ого моря…

Какой-то знакомый голос пел в такт волнам. Когда мы вышли на маленький пляж, я уже знала, что это поёт деда Фей, держа бабу Лину за руку.

История тридцать третья

Снова сказка о рыбке

Остаток дня мы провели на пляже. Лила пыталась фотографироваться с волной, но та давала ей оплеухи. Саша выкопал ямку и там заснул. Деда Фей с папой хотели было сделать из него русалку, вылепив из песка хвост и формы, но мимо пробежал мужик в костюме Акулы, и они отвлеклись.

Алька пошла подкрепиться на набережную и решила щёлкнуться с обезьянкой. Обезьянка вцепилась ей в волосы и, пока Алька орала, отъела у неё купленную кукурузу.

Когда солнце начало садиться, мама с папой попросили меня сделать романтическое фото на закате. Всё было красным – и море, и небо, родители обнялись, на маме сарафан летящий. Я вдохновенно фотографировала, не заметив, что Сковородка в это время пристроилась пописать на заднем плане. Потом она носилась в прибое, вывалив глаза. А когда мама потянулась к папиной щеке в поцелуе любви, Сковородка подпрыгнула и, тявкая: «А меня? А меня?» – задорно боднула её в попу.

На подходе к отелю почувствовалось неладное. Я с трудом продёрнулась сквозь толпу и увидела, что на месте бетонного дома пенсионера Окиянина-Морина стоит деревянный дворец. Такой, как в Кижах. Без единого гвоздя, одни кренделя. Колонны резные, ступени расписные, наличники на окнах. На крыше золотой петушок.

В животе неловко засвербело.

– Как такое может быть? – рядом оказался наш красивый официант.

Действительно тощий, подумала я, кофе им можно мешать.

– Не может быть… не может быть… – шептал он.

На ужине только это и обсуждали. И лишь дама с сыновьями-тёзками ничего не заметила.

– Лев, поинтересуйся у Льва, хочет ли он смотреть «Короля Льва»? – спрашивала она.

– Как за день можно один дом снести, а другой полностью построить? – у папы от произошедшего даже голова заболела.

Сашка рылся в своей энциклопедии.

– Может, это проект «всё включено»? – предположила бабушка. – Один дом увезли, другой привезли. А фундамента у них нет.

– Это наверняка какой-то розыгрыш для ТВ-шоу! – сказала Алька.

– Это групповая галлюцинация. Сегодня очень жарко, люди перегрелись, – сказала мама.

– Ну, из плюсов – вид из окна у нас стал получше, – резонно заметила Лила, и я даже глянула на неё с уважением.

– Тут не обошлось без волшебных помощников, – наконец изрёк Сашка из-за своей книги. – Этот старикан поймал джинна или золотую рыбку.

В животе снова засвербело.

– Лев, сообщи Льву, что принесли десерт. На десерт пирожное «Ричард Львиное Сердце». Оно в форме сердца, – сказала дама за вторым столиком.

С утра на месте деревянного дворца стоял белокаменный кремль. В новостях говорили, что пенсионер из Ихнинска Окиянин-Морин решил баллотироваться в президенты. Внеочередные выборы назначены на завтра.

Я решила сходить в гости. Взяла с собой Сашку и книжку. Окиянин-Морин открыл нам радостно:

– Здесь вам не ресторан! – Одет он был в золотой кафтан. И гладко выбрит.

– Простите, вы, случайно, вчера на рыбалку не ходили? – я перешла сразу к делу.

– Я тридцать лет и три года хожу на рыбалку! Знал, что не зря, что однажды мне повезёт… – сказал он и тут же осёкся. – Но вчера нет, не ходил. Что тебе нужно, девочка?

– Я думаю, что вы познакомились с моим старым другом, – честно сказала я. – Боюсь, вам придётся вернуть его в море.

– Каким другом, какое море? Я ни с кем не знакомился! – Окиянин-Морин попытался закрыть дверь, но Сашка всунул в щель энциклопедию.

– Тройка, я тут! – услышала я голос Леща. – Он меня в чайнике держит! Вскипятить грозится, если я слушаться не буду.

– Забыли, да, что он говорящий? – я надавила на Окиянина плечом и прошла внутрь кремля.

– Как вам не стыдно! – сказал Сашка. – А ещё взрослый человек!

Кухня размером с футбольное поле тоже была белокаменной. Крышечка пузатого чайника нервно прыгала. Я заглянула внутрь. Лещик был там, щурился от внезапного света после долгой тьмы. Но увидел меня и засиял.

– Как же я скучала! – сказала я.

– А уж я как! – Он даже смутился. Вы видели когда-нибудь, как краснеет золотая рыбка?

– А ну руки прочь! – закричал Окиянин-Морин.

Я обернулась. Он схватил Сашу и угрожал ему чем-то очень похожим на царскую саблю. Санёк заметно побледнел сквозь загар.

– У вас жизнь впереди! А я… Я что?! Вредничай, доживай! От одиночества в зеркало ори?! – пенсионер заводился.

– Это ты ему такую саблю сделал? – поинтересовалась я у Леща.

– Чайник в руки возьми, – сказал он.

Я взяла.

– Теперь я твой! – обрадовался Лещ. – Попроси меня всё вернуть назад.

– Верни уже, Лещик, быстрее.

Кремль вокруг нас закрутился, как в блокбастере. Стены стали сначала деревянные, потом бетонные. Но и они крутанулись и исчезли. Наконец-то я увидела обещанный вид на море. И услышала стон.

Это стонал Окиянин-Морин. Сабля из его рук пропала. Сашку он отпустил и упал на колени перед разбитым корытом. Прямо в траву.

– Лещик, ты, по-моему, переборщил, – шепнула я.

– Это потому, что он очень вредный, вот у меня и сработала программа-максимум, – сказала золотая рыбка. – Ну хорошо. Сейчас.

Всё завертелось обратно. Вскинулись стены. Я осмотрелась: просторная комната. Окиянин-Морин так и остался стоять на коленях. Но вместо корыта сидел щенок. Он поставил пенсионеру лапы на плечи и остервенело лизал его в нос, рот и глаза.

– Пошли, – сказал Лещ.

Сашка был с ним совершенно согласен. Здание было теперь похоже на дом из какой-то доброй сказки, например про муми-троллей. Над крыльцом, вместо «Ресторана», было написано: «Здесь ждут друзей!»

– Я совершенно отвык от жизни на природе, – объяснял Лещ, пока мы несли его к морю. – Забыл, представляете, как пропитание добывать. Вот и попался к нему на крючок. На червяка. Рот вон до сих пор болит.

Он выпятил нижнюю губу и показал небольшую дырку.

– Может, ты всё-таки останешься с нами? – предложила я.

– Нет, – он твёрдо мотнул плавниками. – Я должен попробовать ещё раз.

– Ладно. Отпускаю тебя с тяжёлым сердцем.

– Подожди! Чуть не забыл! – Неведомо откуда у Леща в плавнике появилась связка ключей. – Возьми. Тебе пригодятся!

– Спасибо! Только от чего они?

– От двери, – Лещ звучал несколько разочарованно. Видимо, ожидал от меня большего.

– Понимаю, что от двери, – слегка раздражённо ответила я, – но от какой? Где мне её искать?

– Поймёшь в своё время, – загадочно сказала золотая рыбка. – Читай записки от фокусников. А теперь в море. Страсть как хочу на свободу сию же секунду.

Мы выплеснули его из чайника в тёмные малахитовые волны.

– Я даже не знаю, от чего у меня больше стресс, – помолчав, сказал Сашка. – От того, что меня взяли в заложники, или от того, что твоя рыбка умеет разговаривать, а ты мне ничего не сказала.

Я рассматривала ключи. Их было всего два, короткий и длинный, скреплённые значком в виде незабудки. Старый потёртый значок, иголка заметно погнута. Я перевернула его. «Комнаты, которые хотят быть найденными», – было написано сзади.

История тридцать четвёртая

Высотка

Много чего ещё случилось в отпуске.

Сашка долго дулся, а потом простил меня.

На источниках мы обмазались грязью и стали похожи на скульптуры. Чтобы смыться, надо было залезть в термальные воды, от которых поднимался в небо густой пар. Но деда Фей сделал вид, что ловит и ест пиявку, а ещё сказал, что тут водятся термогадюки – такие водяные змеи, которые привыкли к горячей воде, – и Алька с Лилой никуда не полезли, а шли пять километров до моря в затвердевшей глиняной корочке, как греческие сосуды. Путь их лежал по шоссе, и машины приостанавливались глянуть, кто это так вышагивает с растопыренными руками.

С бабушками Варей и Валей я несколько раз ездила на птичий остров в гости к отшельнику, увидела его хибарку из палок и пакетов. Птицы обвили ему крышу гнёздами, домик у Филина похож на торт с большими зефиринами сверху. Вокруг жилища вбиты колья, на которые, вместо черепов, надеты пластиковые бутылки. В некоторых из них лампочки, вечером они похожи на цапель со светящимися глазами.

Родители пошли в поход и десять часов карабкались на гору с группой бодрых туристов, чтобы полюбоваться красивым видом. Но был туман.

Санёк снова заснул на пляже, читая энциклопедию, и я сфотала его так, будто морда чёрта на обложке – это его лицо.

Лила закрутила курортный роман с худющим официантом: они вместе рисовали мангу[75], обменивались наклейками и сидели на чёрно-белой диете. Поэтому сестра долго грустила в окно, когда «Соник» отъехал от Ихнинска.

Филин отказался лететь с бабушкой Варей в Москву. Сказал, что привычка – вторая натура. Сказал, что в их возрасте уже не до любви. Сказал, что птичий остров стал для него домом. Сказал, что бабушка Варя ему скорее как сестра.

На обратной дороге мы завернули на фестиваль мультфильмов и встретили Петра Олегыча. Его там чествовали как главного мэтра движущихся картинок всех времён и народов. Дали кубок даже больше, чем у деды Фея. Он выглядел растерянным, как ёжик в тумане.

Старушка в придорожной гостинице, узнав про мой третий глаз, заявила, что мы с Алькой и Лилой – вылитые Одноглазка, Двуглазка и Трёхглазка из «Крошечки-Хаврошечки». Сашка сказал:

– А я, значит, сама Крошечка?

Я невнимательно участвовала в этих событиях, потому что уже очень хотелось домой. Пока мы ехали по шоссе и грунтовкам, пока огибали речки и продирались сквозь садовые товарищества, я вспоминала высотку.

Одна ступенька и две урны по сторонам двери в подъезд. Справа – цифры домофона, к которым зимой прилипают пальцы. Входишь, и налево – манящие огни «Московского игромана». За лестницей и горкой для колясок стоит забытый диван, а у лифтов – портрет Римского-откопателя. Если миновать их и навалиться на тяжёлую дверь, можно попасть в подвал, где холодно и таинственно, где мы чуть не победили Лут-Лёшу, а Вовик нашёл друга.

Каждый этаж имеет свой запах. На этом пахнет котлетами, а здесь любят танцевать. На некоторых лестничных площадках – старые покосившиеся тумбочки, ненужные этажерки, скучные пыльные вещи. А на совсем других – цветы в горшках и картины в рамах. У кого-то, прислонившись к стене в мелкую кафельную клетку, стоят велосипеды, у кого-то выгнана из прихожей обувь и прикручен к потолку турник. На ухоженных этажах сделан ремонт, он как бы продолжает квартиры, несёт уют раскатанными ковровыми дорожками прямо до лифтов. На других стены остались такими, какими были в момент заселения, – светло-бежевыми, в мурашку.

Я думала о зимнем саде, о кинотеатре, о крыше, с которой смотрит на жемчужные облака профессор Белебердинов. С этой крыши видна Москва, с её Красной площадью, церквями и сталинками. А высотка летит, как длинная вытянутая ракета, как частица этой вселенной, омываемой невидимыми пятью морями, стоящей на невидимых семи холмах. И где-то в Тихом океане кричат киты.

Я мечтала, когда уже смогу войти в нашу квартиру, рухнуть на свою кровать, прижаться к стене, за которой высота и больше ничего. Но попасть домой у нас не получилось: пришлось завернуть к доктору Котафонову, потому что Сковородка срочно начала рожать.

История тридцать пятая

Дети сковородки

Тяжело было расставаться с «Соником», так мы к нему привыкли, даже навигаторша Рая стала нам мила.

– Нам будет вас очень не хватать, – по-светски признался ей папа, когда выносил из «Соника» последний чемоданчик.

– Больно хотелось, – невпопад ответила Рая и всхлипнула.

Так «Соник» остался позади, понурый и обездоленный. Мы шли не оборачиваясь. Мне хотелось крикнуть ему: «Ещё увидимся!» – но я знала, что это не так, ведь папе никогда не давали испытывать что-то два раза подряд. Все его «объекты» – временное удовольствие, оно приходит и уходит, привязываться нельзя.

Пока остальные предавались сентиментальной грусти по поводу расставания с домом-фургоном, мама со Сковородкой на руках успела добежать до доктора, и через каких-нибудь пятнадцать минут наша собачка стала многодетной матерью.

Щенки Сковородки оказались на поросят похожи. Как и предсказывало УЗИ, их родилось трое: два серебряных, один кудрявый. Среди серебряных оказалась девочка. Мы со Светкой решили назвать их съедобными именами: Зефиром и Мюсли, а чёрненького – Изюмом.

Как мы и договаривались, одного Светка с Седым хотели себе. Она запросила Изюма – для разнообразия жизни. Делать нечего, мы согласились, хотя Изюмчик, со своей плоской мордой и кудряшками, был, конечно, самый милый. Но пока эти трое остались у нас, а Светка с Седым только заходили в гости проведать.

– Ну что, – спросила она меня, не сводя глаз с наших маленьких поросят, – было продолжение у той сказки-то?

Я на Светку уставилась непонимающе.

– Ну, – напирала она, – про Варвару и голубя по кличке Волк. И незнакомца!

Тут я поняла, что ничего про русского Илью с начала отпуска не слышала. И в этот момент зазвонил телефон. У нас в квартире стоит такой, старый, с трубкой и проводом. Папа называет его непонятным словом «стационарный». Он почти не звонит. Поэтому сейчас, когда он затрезвонил, мы со Светкой даже подскочили. Сковородка тоже испугалась: подняла голову, быстро пересчитала детей и успокоенно продолжила дремать.

– Тройка! – кричали в телефоне. – Это Илья! А у меня счастье, Тройка! Приходи на свадьбу!

– А вот и новости, – сказала я Светке, положив трубку. – Прекрасный незнакомец отбил Варвару у злой мачехи. Кажется.

Опять осень

История тридцать шестая

Квартира 54

(О настоящем волшебнике)

Дело было так: Ягода действительно увезла Варвару в город N. Когда Илья там появился, его начали преследовать всякие несчастья: то зуб сломается, то нога подвернётся, то банкомат карточку сожрёт. Каждую ночь к окнам гостиницы, где он остановился, стала приезжать помойка на колёсиках. Илье было так страшно, что он, как темнело, шторы зашторивал и никуда не выглядывал. Но один раз всё же выглянул. На помойном баке было написано: «Скоро за тобой приедет гроб».

На следующий день его гуси деревенские покусали. Хотя Илья не уверен – это могли быть и лебеди. Главное, что он никак к заветному дому подойти не мог: то в травмпункт надо было, то к стоматологу, то в банк.

Поэтому они с Варварой переписывались через Волка. Он носил им письма на своих тонких голубиных лапках. Только они и помогали Илье держаться, вели сквозь череду неурядиц. «Не молчите, жизнь короткая», – писала ему краса, длинная коса, и Илья решил не молчать. Он обрёл смелость и ночью вышел на улицы города N петь серенады.

Ему хотелось «Луч солнца золотого», а пелось почему-то «Сижу за решёткой в темнице сырой». Тут он увидел её. Не Варвару. Ягоду.

Это была старая женщина, которая просто стояла на углу. Но веяло от неё такой угрозой, что Илюше даже показалось, будто от неё, как корни от дерева, тени расходятся во все стороны. Ягода смотрела на Илью тяжёлым взглядом, серенада его оборвалась, как тухнет пламя свечи, прихлопнутое банкой.

Илья решил, что надо бежать в гостиницу, не наступая на многочисленные Ягодные тени. Но ведьма достала восковую фигурку, ткнула её иголкой, и он схватился за живот. Тут был бы и сказке конец, если бы на другом углу не появился молодой человек в цилиндре. Он снял свой цилиндр, и оттуда в небо посыпались белые голуби.

Илья почувствовал, что боль в животе отпустила, поднял голову: страшная Варварина мачеха уронила фигурку и отбивалась от птиц. Но голуби окружили её белым вихрем, похожим на волну, на подвижное облако, а потом вдруг разлетелись в разные стороны. На месте Ягоды ничего не осталось, одна только кружевная вуаль.

Молодой человек подошёл к Илье, подал ему руку и представился:

– Митя из пятьдесят четвёртой. Фокусник.

Митя оказался тем самым мальчиком, который знал правду про Ягоду и Варвару и рассказывал её начиная с детского садика. Но ему никто не верил. Тогда он решил пойти другим путём: отыскать её настоящих родителей и научиться боевому искусству – фокусам, чтобы когда-нибудь победить ведьму.

С родителями вышла осечка: нашлись они быстро, да только выяснилось, что у них успело народиться ещё трое детей. Жили они припеваючи и без Варвары не тужили. Тогда Митя решил спасти девушку сам. Но его умений оказалось недостаточно: Ягода была древней ведьмой, сильной, как само зло. Мите повезло встретить в школьном кружке «Фокус-покус» настоящего учителя. Он-то и сказал юному смельчаку, что девушку может спасти только истинная любовь. Сначала Митя твёрдо собрался полюбить Варвару сам, но не тут-то было: любовь подчиняется другим законам, фокусами её не вызвать. Пришлось Мите взрослеть и ждать.

Когда русский Илья спустился на спор по Варвариной косе, Митя понял: вот оно. Девушка засветилась влюблённым, искрящимся веществом. Илья стоял внизу и светил так же.

Ну а дальше дело техники: Митя отправился в город N вслед за Ильёй. Он понимал, что любовь любовью, но ловкость рук не помешает. И вот настал день Х (икс). Илья серенадами выманил Ягоду из колдовского дома-укрытия. Митя мастерством лишил ведьму тёмной силы, а заодно и памяти (последнее получилось случайно). И превратилась Ягода в простую старушку. Стоит теперь на обочине трассы, что через N проходит, ежевику и чёрную смородину продаёт в маленьких таких пластмассовых ведёрках.

Варвара стала свободна, но сразу же решила подарить свою свободу Илье и выйти за него замуж.

А Митя, Митя был настоящий волшебник. Из таких молодых людей к старости Гэндальфы[76] и Дамблдоры[77] вырастают.

Наутро наступило первое сентября, и, как это всегда бывает, лето оказалось неожиданно коротким, а школа началась внезапно. После линейки и трёх уроков я побежала искать Илье и Варе подарок на свадьбу. Жёлтый торговый центр у метро «Крестьянская Застава» был похож на место, где можно купить что-нибудь изысканное.

Пройдя пять этажей, я вынуждена была признать, что купить тут нечего, кроме смартфона в виде круглого блюда. Пока набираешь номер, по его краю яблоко начинает катиться, а в центре видеозвонок появляется. Вещь непрактичная. Зато необычная!

Свадьбу гуляли, как водится, всей высоткой. Многие квартиры вынесли во двор свои столы и составили их в сложную фразу «Совет да любовь». Хотя почему «совет», мне непонятно. Лучше было бы: «Свет да любовь».

Молодые и правда светились. Варвара была в лёгком платье, потому что жара с сентябрём не уходила. Своей красотой она затмевала Вику-лебедь. Мне кажется, это даже Егор заметил.

Русский Илья зачесал свои белокурые вихры. Немец и француз сидели по правую руку от жениха. Вовчик успел мне сказать, что они не очень переживают, что русский женится.

Во-первых, Варвара с Ильёй ещё не решили, где будут жить: в один два три или в пятьдесят пятой.

Во-вторых, Варвара тоже любила пари. Вот как раз перед свадьбой с французом и немцем поспорила, что длиннее – её коса или трубы второго подъезда. Конечно, выиграла.

– Мы тоже с тобой такие влюблённые! – тётя Люба Бигуди выгуливала Борьку-найдёныша.

Ко мне подсела Анчутка.

– Ну как, – поинтересовалась она, – ваш отпуск? Я слышала, и гостиница, и пляж так себе оказались?

– Так себе, – настроение было отличное, спорить не хотелось, и поэтому я легко с ней согласилась. – Зато «Соник» потрясный! И птичий остров! А вы как? Всё лето в зáмке просидели?

– Ну да, – скучно ответила она. – Он хороший, конечно, но маловат. На следующий год новый купим!

Серый голубь по кличке Волк сидел рядом с невестой на золотой подушечке. А рядом с ним, на месте почётного гостя, – фокусник Митя. С ним мы познакомились, когда вручали статуэтку.

– А вы правда волшебник или просто фокусник? – спросил Саша.

Митя промолчал.

– Вот у меня по математике в прошлом году тройбан вышел, в этом бы на четвёрку вытянуть, это мне что делать надо? – наседал Саша. – Может, есть какие-то верные заклинания, а то те, что в учебниках написаны, вообще не помогают.

Деда Юра перенёс свой бар от бассейна на крыше к свадебному столу. Кирюшина мама напекла пирогов. Семья Кикваридзе наполнила хрустальные вазы южными фруктами. Есть можно было до отвала. А ещё – говорить тосты. Жители нашего дома очень это любят.

Дворник пожелал молодым, чтобы над их головами всегда светили звёзды.

Миллиардер Чудинов – чтоб потомство не вводило их в расходы, а, наоборот, приносило доход.

Витя Насосов-Кипятильников – найти себя не только в любви друг к другу, но и в любимом деле.

Ваня Снегопад – верности до гроба (Лила при его словах заметно покраснела).

Пётр Олегыч – удачных находок.

Тётя Вася КГБ очень волновалась. Она гордилась тем, что приняла стратегически верное решение и в начале лета обеспечила русского Илью данными о Варваре. Теперь она чувствовала себя кем-то вроде шафера на их свадьбе. А ещё испытывала большое облегчение, что в доме больше не будет жить Ягода. Чувства буквально переполняли тётю Васю, поэтому, взяв микрофон, она первые пять минут только охала, а вторые – пыталась выковырять успокоительное из упаковки, но у неё ничего не получалось, и поэтому в микрофон слышалось только шуршание.

Наконец все высказались и наелись. Кирюша выставил в окна колонки и врубил музон. Свадьба пошла танцевать. Как раз стемнело. И высотка смотрела на нас огнями своих окон, как живая. Будто она была тёплой многоглазой космической рыбиной. Или кем-то вроде того.

История тридцать седьмая

Квартира 232

(Как я учу английский)

Сегодня малыши открыли глаза. Они очень быстро обрастают шерстью и уже не похожи на поросят. У Мюсли длинные ноги. Жду не дождусь, когда со щенками можно будет гулять. Правда, тогда же настанет время отдавать Изюмчика. Но я утешаю себя тем, что мы будем видеться на собачьей площадке.

Осенью называется пора года, когда кончают жаловаться на жару и начинают жаловаться на холод. Ещё я каждый сентябрь берусь учить английский. Моя англичанка живёт в нашем доме, на девятнадцатом этаже. Зовут её Евгения Родионовна Марпова. Вся школа называет её Мисс Марпл[78].

Английский язык вызывает у меня много размышлений. Например, у нас в русском «мечта» и «сон» – два совершенно разных слова. А у них одно – dream. Хотя мечты, конечно, могут сниться. Но всё-таки это разные вещи. А у них, получается, одна?

Или наоборот: у нас слово одно и птица одна – голубь. А у них две: серая, городская – это pigeon, а белая, благородная, с кружевным хвостом – dove.

Об этом всём я думаю так усердно, что, даже когда туалетную бумагу дёргаю, рулон, прокручиваясь, спрашивает:

– How do you do?[79]

Это не мешает мне получать четвёрки и даже тройки. У нас с Евгенией Марпловной разные взгляды на язык. Вот и вчера она пришла на урок, кинула сумку на учительский стол и говорит:

– Сит даун, сит даун[80], дети! Открываем пэйдж форти найн[81]. Нот сиксти найн, форти найн[82], я сказала! Тёплая, рид энд транслэйт[83], пожалуйста.

Тёплая – это моя фамилия, я вам не говорила? Здоровская, правда? От папы досталась. Давным-давно, в начале двадцатого века, жила такая актриса – Вера Холодная. А я – Александра Тёплая. Звучит не хуже!

Когда мою фамилию произносит Марпловна, теплотой не веет. Я сразу зажимаюсь, зная, что сейчас она будет исправлять каждое слово. Потому что я стараюсь произносить слова так, как в сериале про Холмса, – мы дома смотрим с субтитрами, – а у Евгении Родионовны свой отдельный язык.

Английский она учила по какой-то тайной методе, где не было известно про межзубный звук «th». Марпловна произносит его как твёрдое «з». Упругий и звонкий «w» также незнаком ей и поэтому уверенно заменён на «в». Если бы она сама так говорила, ничего страшного. Но Марпловна хочет, чтобы так говорили все.

С этим я смириться не могу. Открываю учебник, представляю себя миссис Хадсон. И получаю свои тройки.

Домой я пришла такая расстроенная, что в заставке «Смешариков» отчётливо I want to die[84] слышалось.

Сашка, наоборот, забежал радостный. Он схватил на руки Зефирку – своего любимца – и давай напевать ему в мордочку:

– Не бери себе в голову зефира, не бери…[85]

– Чё это ты такой весёлый? – хмуро спросила я.

– Да я тоже унылый шёл, – сказал Сашка, – потому что по литературке сочинение задали минимум две страницы, а откуда я столько возьму? По матеше ещё хуже: три примера с дробями, длиннющих, как Варварина коса. В них ваще как сапёр: одна описка – и подорвался. И вдруг волшебника Митю встречаю!

Он так размахался руками, что я попросила:

– Щенка в коробку положи.

Санёк послушно вернул Зефира обеспокоенной Сковородке, но взял Изюмчика:

– В тебе есть изюм, и мы с тобою, не скрою, связаны одною судьбою![86]

– Саша, детей верни матери, – настаивала я, – и доскажи про волшебника.

– Ну, он и говорит: «Это ты – тот мальчик, который у меня про хорошие оценки спрашивал?» – Сашка осторожно пристроил каракулевого младенца меж серебряными братом и сестрой. Сковородка нежно ткнула его носом. – А потом такой: «Знаешь ли ты легенду про чердак Дворника?» Я: «Э-э-э…» – а он: «Давным-давно мир был населён добрыми многоглазыми гигантами, похожими на коров. Потом случился какой-то неизученный катаклизм, и они окаменели. Так вот, по одной версии, наша высотка раньше была таким гигантом и на чердаке как раз находилось её ухо. “Крошечку-Хаврошечку” читал?»

– Бред какой-то, – не удержалась я.

– Бред не бред, а что старуха в отпуске заметила, помнишь? Тоже про Хаврошечку. В гостишке.

– Да ну и что, вообще никакой связи!

– Не хочешь – не верь, – легко согласился Сашка. – В общем, Митя мне сказал залезть туда, обойти кругом луковицы и вылезти.

– Волосяной, что ли? Странно. В ухе скорее барабаны стоять должны. Хотя волосы там тоже растут.

– Но только обязательно, чтоб одному, – Сашка не обратил внимания на мою искромётную шутку. – Пойдёшь со мной?

Люк на чердак и правда был похож на ухо.

– Там закрыто вроде, – прищурился Санёк.

– Попробуй ключи, – протянула я связку Леща. – Может быть, он знал про этот люк.

Сашка полез по хлюпкой лесенке.

– Не подходит. Тут навесной замок, – сверху сказал он. – Постой. Открыт.

Санёк снял замок с люка, поднял крышку. В проём посыпалась пыль, я услышала курлыканье пиджанов и давов.

– Что там? – спросила я.

– Пол земляной, – донёсся его глухой голос. – И какой-то купол. Как будто подо мной собор.

– Это небось луковица и есть.

– Тройка! Ты гений!

– А мне точно с тобой нельзя?

– Точно. Стой там, внизу.

И я стояла. Квадрат чердака, которым оканчивалась лестница, был темнее всего остального. Иногда по нему пробегал луч Сашкиного фонарика и снова сыпалась пыль.

Наконец Сашка спустился. Он был весь взмыленный, по вискам тёк пот.

– Ну что? – спросила я.

– Вроде бы всё сделал, как Митя велел, – он отряхивал штаны. – Теперь должно получиться.

– Что, так трудно было? – я с сомнением оглядывала его потрёпанную одежду.

– Да что-то… – Сашка запыханно прервался. – Шёл-шёл, даже заблудился вроде. Страшно стало. Потом колокольный звон услышал, и сверху голуби налетели. Я на землю упал, руками прикрылся… Странное место, в общем.

Когда мы спустились в его квартиру, на столе лежали тетрадки со сделанной домашкой по математике и свеженаписанным сочинением по литературе.

– Ничего себе! Обалдеть! – я взяла их в руки. Всё-таки до конца в эти фокусы я не верила. А тут – на` тебе, доказательство.

Из тетрадок выпала записка. Счастливый Сашка протянул её мне. На клочке бумажки было написано: «Ищите ответы в квартире 42».

История тридцать восьмая

Квартира 279, сашкина

(Мой день рождения и Хеллоуин)

В итоге чудо, обещанное Митей, действительно случилось: по математике у Сашки вышла четвёрка. Он и сам стал лучше шарить, и домашки за него кто-то делал. Наверное, домовики. Или жихари. Мы так и не разобрались.

В честь этого знаменательного события и моего дэрэ мы решили устроить Хеллоуин с дресс-кодом из вселенной Гарри Поттера.

Папа сходил в магазин подарков и купил сосалки со вкусом глины и ушной серы. Сашина бабушка испекла три тыквенных пирога и выжала пять литров сока – у них на даче в этом году случился переурожай тыкв.

Марика пришла в львиной гриве. Кирюша нарядился Хагридом, он для этого две недели не расчёсывался. Серёня-детектив сменил свою клетчатую кепку на шарф Слизерина, такой же, как у меня. Анчутка накрутила волосы. Миллиардер Чудинов подарил ей точную копию платья, в котором Гермиона была в четвёртом фильме на балу. Алька нарядилась в кигуруми Кошки и сказала, что она – профессор Макгонагалл[87].

– Вот ты кры-ы-ы-ы-ыса[88], – сказал Сашка. Ему стало завидно, что он до такого не додумался. Ведь можно было надеть костюм Мыши и стать Питером Петтигрю[89].

Сам же Санёк был одет скучно: в гриффиндорские цвета и очки без диоптрий, с нарисованной молнией на лбу. Вовчик же пришёл как обычно – в кигуруми Покемона, и они с Алькой отлично смотрелись. Он принёс отцовскую метлу, которая выглядела совершенно волшебно. Лут-Лёша изображал Почти Безголового Ника, привидение башни Гриффиндор, и, надо сказать, ему это удалось.

Мне подарили рюкзак с эмблемой Когтеврана, пижаму с мордочками Гарри, Рона и Гермионы, значок с профилем Снегга и надписью «Always!»[90], браслет с шармами в виде поезда и зáмка, карандаш с гравировкой «Шалость удалась!»[91], и каждый, каждый из пришедших гостей – пригласительное письмо в Хогвартс. Письма настолько фальшивили, что я расстроилась.

Они были напечатаны одинаковым шрифтом, который имитировал почерк. Моё имя – то Сандра, то Тройка – было вписано в пустую строку синими ручками разных оттенков. Алькины и Сашкины каракули я узнала. Ни одно из них, конечно, не имело отношения ни к какому Хогвартсу, а только подчёркивало, что я магл и меня никогда никуда не позовут.

В «Монополию», которую дедушка Фей сделал своими руками, сели играть у Сашки в комнате. В дедушкиной игре можно было покупать банк «Гринготтс», магазин палочек мистера Олливандера, центр приколов братьев Уизли, визжащую хижину и ещё многое, многое другое.

Заигрались до позднего вечера. Мой день рождения – конец октября – это либо тёплое бабье лето, либо холодный дождь, либо метель. Погода в это время года настолько разнообразна, что я до конца сама не понимаю, осенью я родилась или зимой.

Вот и сегодня, пока Марика тянула карточку удачи, а Анчутка в своём дорогущем платье хныкала, что окончательно разорена, за окном вкось зачертило.

– Смотрите, первый снег! – заметил Вовчик.

Все уставились на улицу. У Санька в детской свет от лампы жёлтый, уютный, а за окном мёрзло, сине. Снег пошёл крупно, не хлопьями даже, а большими липкими комьями, тяжело покрывал кондиционер. Кондиционер казался ненужным и странным, прикрученным к этому вечеру непонятно зачем. Зато внизу забелели крыши особнячков на Школьной улице.

– С днём рождения, – шепнула вдруг в ухо опоздавшая Лила. Её худющий, как зубочистка, официант из Ихнинска приехал в Москву, и Лила сбегала с ним на фестиваль аниме. Втайне от Снегопада. Не от того, что шёл, а от Вани.

Лила единственная была без костюма и принесла не относящийся к Гарри Поттеру подарок: семь бордовых шаров-цветов, которые я не знаю, как называются. Я поставила их в Сашину вазочку, он ещё в детском садике нашлёпал на неё пуговицы. Лила была только что с улицы, и первый снег дотаивал на цветах, похожих на помпоны. Это было странно, настолько странно, что я вспомнила про ключи, которые дал мне Лещ, и про квартиру сорок два.

История тридцать девятая

Квартира 168

(Вавилонская башня)

Честно говоря, я бы сразу полезла в сорок вторую квартиру, если бы не вирус, на несколько недель захвативший подъезд.

Дело в том, что живёт у нас на третьем этаже Юлий Владимирович, хороший такой мужчина, тихий – до тех пор, пока к нему не приезжают внуки.

Внуков у него двое – Глеб и Федя. Они тоже хорошие, весёлые. Но от внуков Юлий Владимирович начинает волноваться. Обычно Глеб и Федя приезжают к дедушке на осенние каникулы, и с первого дня он им подробно объясняет, где и какими болезнями можно заболеть.

Например, он говорит им: устроите сквозняк – простудитесь; будете наступать в лужи – ноги промочите, и температура поднимется; снимете на улице шапку – подцепите менингит. Юлий Владимирович подкрепляет свои угрозы доказательствами: девочка из первого подъезда так гуляла и умерла; по телевизору в передаче «Здоровье» показывали; а когда он был маленький, у них в классе учился мальчик, так он всегда ходил с голыми ушами и стал умственно отсталым.

Федя с Глебом поначалу держатся, потому что им нравится тусоваться с нами во дворе. Но их резиновые сапоги при Юлии Владимировиче начинают промокать; в уши задувает холодный ноябрьский ветер даже через шапки, которые вдруг становятся слишком тоненькими; сквозняки же преследуют братьев буквально на каждом углу.

Я уже знаю: через пару дней они слягут с 38,2, успев предварительно перезаражать всех вокруг. Но в этом году было иначе.

Мы с Саньком как раз договорились проверить квартиру сорок два сразу после моего дэрэ. Утром я погуляла с внуками из сто шестьдесят восьмой, а днём заглянула к своему лучшему другу.

– Ну что, пошли? – говорю.

Сашка вытаращился на меня и вдруг заговорил абракадаброй. Натурально: вместо «ага, пошли» сказал:

– Абрывалк кобыврак!

Я пошла домой, чувствуя жар. Ну, думаю, от Глеба с Федечкой заразилась. И ещё горло начало болеть, но как-то странно. Обычно ни говорить, ни есть не хочется. А тут, наоборот, чесотка. Ну, думаю, это новый вирус, как раз нам бабушка Полина недавно говорила, что появился какой-то в Азии. Вавилонский, что ли? Открываю интернет, в телефоне почитать, а там язык сбился, всё то ли на иврите, то ли на арабском. Я не разобралась.

Мне совсем горячо стало, я пошла и легла. Но тут в комнату папа вошёл.

– Прыпыпы крыпыпы? – спрашивает. – Запыпы мыпыпы, фыпыпыпуи разтыдуи.

И вот здесь я поняла, что что-то не так.

Оказывается, основной симптом Вавилонского вируса – заражённый перестаёт понимать языки. Всё, что говорят люди вокруг, кажется ему бессмыслицей, набором звуков. И в написанные слова тоже не врубается, вместо текста видит закорючки. Остальные признаки – как у любого ОРВИ: температура, горло. У кого-то бывает насморк, у кого-то нет.

Через четыре дня болело большинство квартир. Врачи, приезжавшие к нам, тоже мгновенно переставали понимать окружающих. Вирус страшно заразный, хоть и не смертельный.

Нас посадили на карантин. Да и куда с таким выходить? Что и кому ты скажешь в школе или на работе? Абыкакмисикак? Пиславдук, придумлюк?

Жестами врачи принудили нас нести обет молчания и пользоваться ушными затычками. Чтоб не распространять дальше. Через неделю из всего подъезда не заразились только двое: Зина с плеером из сто семьдесят второй и сам Юлий Владимирович – он был глуховат.

Моя семья послушно сидела на изоляции: со Сковородкой ходил гулять тот, у кого температура ниже, молча и в ушных затычках. Папа ещё надевал маску и перчатки, наверное, боялся, что жесты тоже заразные.

Было грустно и одиноко. Мой привычный шумный мир превратился вдруг в тишину. Даже книжку не почитаешь. Не посмотришь фильм. Совместные трапезы прекратились: так как никто никого не понимал, мы со временем стали готовить каждый только себе. С доставкой и магазинами тоже были проблемы. Хорошо, что папа пару лет назад работал испытателем бункера, и с тех пор у нас на антресолях хранились внушительные запасы гречки, на чёрный день. Когда еда в холодильнике закончилась, а произошло это довольно быстро, чёрный день наступил. Вернее, он был гречневый. Как и последующие, похожие друг на друга.

Лила худела на глазах. Изоляция помогла ей сбросить вес гораздо лучше цветной диеты. Папа с мамой в этом вакууме точно бы развелись, если б понимали, на какую тему жестами ссорятся.

Самое печальное, что нам не становилось лучше. Лекарства не помогали. Чай с вареньем тоже. Температура поднималась и спадала волнообразно. Понимание не возвращалось. На тринадцатый день болезни я подумала, а вдруг так теперь будет всегда, и стало по-настоящему страшно.

Зина и Юлий Владимирович при этом по-прежнему не заразились. Врачи начали изучать их на предмет антител. Но ничего не нашли. Потом предположили, что пожилые люди не болеют вавилонкой, но Зина была достаточно молода. Тогда, сказали врачи, возможно, вирус не берёт курящих. Но Зина не курила. Не оседает на тех, кто соблюдает меры безопасности? Врачи, как и мы, не знали, что делать, и поэтому изобрели вакцину. Она почему-то стала называться «Кадиллак».

От «Кадиллака» некоторые заболели, а некоторые перенесли вавилонку частично, например, перестали понимать только сообщения в ватсапе. Нас это не касалось: уже болеющих нельзя прививать, известный факт.

Прошло ещё две недели, и жители второго подъезда начали потихоньку выкарабкиваться. В один прекрасный день я заметила, что понимание частично вернулось: я стала различать, что говорят женщины. Это было будто заново учиться ходить – каждое слово приходилось сперва расшифровывать. Но прогресс налицо: я уже могла составить фразу и как-то на неё ответить. Моё выздоровление пошло на пользу женскому составу семьи Тёплых: Лила, Алька и мама обнаружили, что понимают меня. С мужчинами было по-прежнему туго.

На волне этой надежды меня послали в магазин, потому что на кассе сидят женщины. Да и худеть на гречневой диете надоело. Чтобы никого не заразить, я пошла как папа: в затычках, маске и перчатках. Накупила с голодухи и с папиной карточкой столько, что несла пакеты домой перебежками: от скамейки до бордюра. И тут подходит ко мне Зина с плеером и говорит:

– …

Пришлось затычки вынуть, чтобы её услышать, и тут же на меня набросились звуки улицы: машины, звон трамваев, курлыканье птиц, мяуканье котов. Я чуть с ума не сошла с непривычки.

– Давай помогу! – протягивала Зина руки к моим покупкам, вынув из одного уха наушник.

– А ты что же, – оторопела я, – не боишься заболеть?

– Да не верю я в эту вавилонку! – сказала Зина. – От всего не убережёшься. А дома полжизни сидеть жалко, она и так короткая.

– Да при чём тут… – начала было я, но тут услышала музыку.

Из Зининого наушника лилась божественная мелодия. Кто-то играл на гитаре, кто-то протяжно пел, вполне возможно, это был один и тот же человек.

– Что это у тебя? – спросила я и посмотрела на неё, как голодающая.

– «Нирвана», – пожала она плечом. – The man who sold the world. Хочешь?

Не дожидаясь моего ответа, она сунула мне наушник в ухо. Музыка полилась в меня и наполнила до краёв. Мне стало так хорошо, что из глаз брызнули слёзы. А мир, глухой, непонятный и нецветной, засиял.

Я притащилась домой (хотелось бежать вприпрыжку, но сумки были тяжёлые), распахнула окна, врубила колонки и жестами показала копающимся в продуктах родственникам вынуть затычки. Аккорды пронзили нас как ток.

Наконец папа вынул батон изо рта и крикнул:

– Я понимаю! Понимаю, что поёт Курт![92]

И судя по лицам мамы и сестёр, они тоже понимали.

Так мы и выздоровели. А врачи включили музыку в обязательный протокол лечения от Вавилонского вируса.

История сороковая

Квартира 42

(Место)

Осень кончалась. С этим карантином она пролетела как один день. Один бесконечный день сурка. Я окрепла, походила недельку в школу и однажды после обеда взяла ключи и пошла в первый подъезд вместо своего, второго.

Квартира сорок два была на двенадцатом этаже. Интересно, что я там найду? Сокровище? Золото-брильянты?

Для проформы я позвонила в дверь. Мне никто не открыл, но я и не ждала. Я достала связку Леща. В двери было два замка, и я сразу определила, какой ключ к какому замку подходит. Через секунду я уже была внутри.

Передо мной был простой тусклый коридор. Обои в горошек. Только тут я подумала, что надо было взять с собой Сашку. Но возвращаться – плохая примета. И я пошла вперёд. Хорошо хоть, мамину кофту с Минни-Маус догадалась надеть. На удачу.

В конце коридора была только одна дверь. А за дверью – лестница вниз. Это было странно и страшно, но я не остановилась. На стенах светили бра с плафончиками-грибками.

От волнения я ковырялась в носу. А ступать старалась неслышно, как настоящий шпион. Лестница вела в комнату. В углу, у окна, росла берёза. Только кверху ногами, то есть корнями. А ещё на потолке были диван и кресла. Или это я оказалась на потолке? Непонятно. За следующей дверью вновь была лесенка, но на этот раз верёвочная. Она привела меня в ванную. Возле унитаза качался шнурок. Я дёрнула, и мне открылся люк. В следующую комнату.

Я поднималась и спускалась по множеству лестниц и сильно устала. Наверное, последствия вируса сказывались. Стало не хватать воздуха. Кончились силы идти, оставалось ползти. Когда я опустилась на четвереньки, то поняла, что ползу по траве. Откуда-то дул ветер. Наконец, измотанная, я открыла последнюю дверь. И поняла, что забыла, где я и зачем иду.

В дальней комнате сидел золотой робот с очень большой квадратной головой, он подпирал её тоненькими ручками. Вид у него был грустный. Глаз всего один. Робот как будто спал или типа того. Я наклонилась прочесть табличку у него на боку: «Думатель».

– Извините, – я обращалась к нему, потому что всё-таки он выглядел как живое существо. – А кто вы и где это я?

Поверхность робота пошла чешуйками. Я увидела, что это маленькие экранчики маленьких мониторов. Они показывали всякие новости, фильмы, концерты, мультики. Глаза разбегались, голова закружилась.

– Ты в точке спасения, – сказал Думатель электронным голосом. – Чего ты хочешь?

– Так от кого мне спасаться-то? – не поняла я. – За мной вроде никто не гонится.

– Внимание, внимание, происходит выгрузка биоматериала, – сказал робот, и его глаз раскрылся, как створка иллюминатора.

Он увеличивался и увеличивался – и стал как большой круглый проём. Я увидела скалы и какой-то берег, озеро, маму в детстве, большую птицу, которая была похожа на рыбу…

Стало темно, но на пол падал сноп света. Тени перекрестились на паркете, и они двигались. Я щурилась: в роботовом зрачке были видны силуэты четырёх людей и собаки. Двое взрослых и двое детей примерно моего возраста.

Думатель наклонил голову – первым выпрыгнул наружу мужчина, подал руку женщине. Спустил детей. Собака спрыгнула сама. Она подбежала ко мне, завиляв хвостом.

– Привет! – сказала девочка с очень светлыми волосами. На курносом носу – веснушки, такие крупные, что кажется, нарисованные. – Меня Марта зовут! Веснова. А мы где, не подскажешь?

Мальчик был её братом-близнецом: такие же волосы, только всклокоченные и вихрастые, те же серые глаза, тёплые, будто пуховый платок или бархат. Я даже подумала в первые пару мгновений, что они инопланетяне. Но потом заметила, что у Марты на футболке написано «Олимпиада-80».

Её семья озиралась вокруг. Они были чумазые, одежда порванная, и выглядели так, будто шли навстречу смерти, а встретили жизнь.

– В высотке, – промямлила я неуверенно. – В Москве.

– Ты похожа на Соню, – девочка рассматривала меня, – мою подругу. И на тебе её кофта!

– Мою маму зовут Соней, – сказала я. – А я Саша. Но все называют меня Тройкой.

– Странно, я здесь не могу летать, – сказала мама девочки, и я подумала, что странно то, что она произнесла эту фразу.

Мама с дедушкой и бабушкой чай пили, когда я появилась на пороге нашей квартиры с Весновыми. Сцена, я вам скажу, не для слабонервных. Деда Фей как вскочит, аж табуретка упала. Бабушка замерла и сахар сыпет, сыпет, сыпет, он уже сугробами на столе. Мама вдруг начала оседать и – бах – упала бы в обморок, если бы дядя Серёжа, папа близнецов, её не подхватил.

А вокруг них собака радостно прыгает со странной кличкой Бугу. Это мне Марта сказала, пока мы обратно мимо кверхуногих берёз ползли.

Потом они заговорили одновременно. Мне даже на мгновение показалось, что я снова вавилонку подхватила. Из этой какофонии ясно было только то, что они давно друг друга знают, мама вроде как дружила с Мартой в детстве, только та почему-то не выросла, а в маминой жизни случился папа, мы, Лещ, Ковшик, Сковородка. Это было удивительно, и никто ничего не понимал, но все были счастливы, потому что ни мама, ни деда Фей вроде как не чаяли близнецов увидеть.

– А где же твоя повязка? – вдруг спросила Марта у дедушки. – Ты же был одноглазым?

– Каким одноглазым? – удивилась я.

– Каким одноглазым? – удивился вслед за мной деда Фей. – Так, для моды носил. Но Лина сказала, мне не идёт. Я и снял.

Марта смотрела на него с сомнением.

– Ну а питомец твой? – продолжила она допрос. – Птица… навроде совы… или рыбы?

– А! – деда Фей махнул рукой и подмигнул мне. – Отправился в кругосветное путешествие. Вернётся, вот ему-то и зададим наши вопросы.

– Как вернётся?! – не поняла мама. – Он же в аквариуме у Альки в комнате.

Мы с дедушкой посмотрели на неё и вместе сказали:

– Нет!

Мама не сдалась. Чеканным шагом она прошествовала в детскую и притащила Леща-2.

– Как это, ты – это не ты? – разговаривала она с золотой рыбкой на ходу. – Ты же обещал всегда быть рядом!

Лещ-2 смотрел на неё глупыми выпуклыми глазами немного сочувственно. Как подставной партизан, когда настоящий уже давно смылся.

– Ну, Сонь, – начал деда Фей примирительно, – всем нужен отдых. Он давно мечтал об отпуске…

– Лещ вернётся, мам, – вдруг уверенно сказала я. – Он нас не бросит.

– Это точно! – Дедушка положил руку мне на плечо. – А пока я за него попробую вам кое-что объяснить. Тройка, вот эта девочка – лучшая подруга твоей мамы. Цабран её брат, а Сергей с Юной – их родители.

– Ну, это, положим, и так понятно, – буркнула я, – что брат и что родители.

Мама присела, держа аквариум на коленях. Она опять посмотрела на Марту, которая была ростом с маму сидящую. Но было заметно, что они видят друг друга такими, какими видели всегда, несмотря на рост и возраст. Марта протянула маме руку и, когда та её благодарно взяла, другой рукой заправила мамину кудрявую прядь ей за ухо.

– Давным-давно, – продолжал дедушка, – почти тридцать лет назад, Марте и Цабрану, а также тем, кто был рядом с ними, угрожала большая опасность. Поэтому наш с тобой друг Лещ, который носил тогда другое имя…

– Да и выглядел по-другому, – перебила его мама, улыбаясь.

– …спрятал их вместе с родителями в одном Месте, где, по-видимому, время шло как-то по-другому. Он умеет, ты же знаешь!

Я кивнула:

– А когда я его выпустила, дал мне ключи от квартиры сорок два, где я и включила какой-то компьютер с квадратной головой, и вы вышли…

– Мы просто нырнули в озеро, – сказала тётя Юна, будто что-то припоминая, – а вынырнули здесь.

– Да, – согласился дядя Серёжа. – Мы не сидели ни в каком Месте, а сразу попали сюда. Те события, о которых вы говорите, – он обращался к деду Фею, – для вас случились тридцать лет назад, а для нас – сегодня утром.

– Видимо, наступило правильное время, – загадочно сказал дедушка.

– Вот это да, скажи, ба! – я посмотрела на бабу Лину, но та не выглядела удивлённой. Она не сводила глаз с мамы и Марты, которые так и держались за руки.

– Она скучала по тебе столько лет, – только и сказала бабушка.

– Я знаю, – сказала Марта, гладя маму по голове, – я знаю.

И, хотя момент был очень радостным, мне захотелось плакать.

– Слушайте! – сообразила вдруг мама. – Надо Лизку и Женьку Тимаевых позвать! Они тут рядом живут!

– Э-э-э… у них одна фамилия? – спросила Марта и слегка дёрнула себя за верхнюю губу.

– Увидишь, – мама уже набирала СМС.

– А что это у тебя за прибор в руке? – заинтересовался Цабран.

– О, вам многое предстоит узнать об этом новом мире, – сказала баба Лина.

– Не читает, – расстроенно сказала мама. – Тройка, сбегай за тётей Ветой и дядей Гением, а? Кто-нибудь из них уже должен быть дома.

– Сейчас прочтёт, и сами придут, – остановил меня дедушка. – Не гоняй девочку.

С тех пор Весновы живут в сорок второй квартире, которая стала обычной, клянусь! Оттуда исчезли все люки с верёвочками и перевёрнутые комнаты!

Марте с Цабраном, конечно, пришлось осваивать наши гаджеты – смартфоны, навигаторы, социальные сети, но они быстро справились.

Мне кажется, что они – единственные обыкновенные жители дома, без всяких там странностей и прибабахов. Ни у кого из них нет третьего глаза, никто не летал в космос, не обладает сверхчувствительным слухом для подслушивания соседей и не умеет ползать по стенкам дома. Наши лифты исправно возят их вниз, не останавливая в Юрском периоде, Весновы не выращивают дома ихтиозавров и не приколачивают к небу звёзды. Дядя Серёжа устроился в офис офисным сотрудником, тётя Юна – менеджером в Росгидрометцентр.

Папа тут же исковеркал их имена. С Серёжей вышло просто: дядя Ёжа. А вот Юна и так имя короткое, что от него спереди отрежешь? Но папа не сдался. Она теперь у нас тётушка Ай. Юна сначала сопротивлялась, но всем «тётушка Ай» настолько понравилась, что она сдалась.

Цабран с Мартой пошли вместе с Сашкой в школу и часто заглядывают к нам. Кажется, мы им нравимся. Они очень любят друг друга и надолго не расстаются. Если Цабран уходит из комнаты, Марта сразу чувствует себя неуютно. Я и не думала, что у близнецов такая связь прочная.

Я однажды спросила, есть ли у них какие-нибудь суперспособности – ну, сами понимаете, эффектное появление к тому обязывает. Цабран такой таинственный, что в него хочется влюбиться! Они переглянулись, испугались даже, и радостно сказали «нет». По-моему, они очень счастливы быть обычными детьми. Уж не знаю, что за приключения они пережили вместе с моей мамой, тётя Вета с дядей Гением тоже молчат, но повторять у них явно нет желания.

…и снова зима

История сорок первая

Квартира 93

(Самый толстый физрук)

Первого декабря у Морозовых в двести двадцать пятой прозвенел будильник, и началась зима. Холода ударили сильнющие! Школьную так снегом занесло, что брусчатки не видно. Зато деревья в огонёчках, в начале улицы ёлка, в конце – тоже ёлка, посередине – кёрлинг. Можно собрать дворовую команду и пойти гонять по льду камни, подметая его щётками.

Увлекательно, только в минус тридцать лицо прямо на лёд отваливается. У нормальных людей в такие морозы школы закрывают, но у нас Сан Саныч даже физкультуру в парке не отменил.

Ему самому никогда не холодно. На улице Сан Санычу достаточно тонкой шапочки и телогрейки. Физрук называет это «любовь греет», хотя ясно, что греют Сан Саныча семьдесят лишних килограммов. Правда, сам он их лишними не считает.

– Это комок мышц! – говорит Сан Саныч, подхватывая живот с двух сторон и любовно взвешивая.

Сан Саныч когда-то был чемпионом всех чемпионатов по вольной борьбе, его девяносто третья квартира завалена кубками и медалями. На заре, в полдень и на закате своей спортивной юности он действительно качал мышцы, ну а теперь что есть, то есть. Наш физрук выглядит так, будто вокруг него ещё человека три обмотано. А он сам, молодой, гладколицый, прячется где-то внутри.

– Ать-два! Ать-два! – кричит Сан Саныч на нас. – Левой, правой, левой, правой, левой!

Седьмой «А» гребёт на лыжах в замёрзшем воздухе, как в стекловате. Мне мама лицо кремом от холода намазала, он жирный и вонючий. Ещё шапка, которая на лбу красные вмятины оставляет. Они, как снимешь, минут двадцать не проходят.

Я бешусь на Сан Саныча, потому что сегодня печальный день: мы отдали Изюма. Он признал в Седом отца, а в Светке – хозяйку, но я уверена: Изюму тоже грустно. Пилю по лыжне и представляю, как мой щенок, одинокий и обездоленный, лежит под дверью, свернувшись на рваном коврике.

Я видения отгоняю: Светка хорошая и собак любит, я знаю, знаю. Но это ведь Изюм! Плакать нельзя: слёзы сразу замёрзнут. У Сан Саныча вон брови в сосулях – дышит слишком активно.

Быстрей бы обратно в школу, быстрей бы кончился день, быстрей бы каникулы, а с ними и Новый год.

Вчера папа привёз из гаража две коробки с искусственной ёлкой и умотал в Питер – испытывать пуховик с антиморозным покрытием. Там ведь ещё холоднее, плюс ветер с Финского залива.

Вечером, после школы, лыж и парка, мы включили «Один дома» и открыли коробки, оказалось, что папа забыл в гараже один ящик с ветками и подставкой. Но мама не растерялась – воткнула ёлкин ствол в стеклянную вазу, обмотав пледом, чтоб держалась. Получилось даже красиво, как грязный снег во льду, потому что плед бежевый. Ёлку мы поставили в угол, она всегда там у нас стоит, а ветки, что были, воткнули спереди. Там такие дырочки специальные. Задние дырочки у нас остались пустые, ёлка со стороны угла получилась лысая. От двери вроде не видно, но если на диване сидишь – просвечивает, 2D в общем. Дважды дырявая.

– Ничего, – сказала мама. – Главное, нарядить погуще.

Я из ихнинских полароидных фоток сделала длинную гирлянду и развесила, чтобы прикрыть дырки. Сёстры залюбовались: Алька, загоревшая в точечку, Сашка в песке с мордой чёрта вместо лица, Лила, улыбающаяся, как кинозвезда, на фоне чьей-то попы в стрингах, панорамные фото с горы (виден только туман), я моргнула, я говорю, я и семь несуществующих подбородков…

– А хорошо мы съездили, – мама рассматривала снимок семьи на фоне «Соника».

– Я знаете какой год вспомнила, – сказала Лила. – Когда мы живую ёлку решили поставить, но тянули с покупкой, чтобы она не осыпалась подольше и постояла. В итоге папа пошёл на базар только тридать первого декабря, а там уже всё приличное раскупили.

Я ничего подобного не помню, потому что была слишком маленькой. Зато Аля скорчилась от смеха:

– И он выбрал тако-о-ое…

– …принёс домой, – невозмутимо продолжила Лила, – мы её в гостиную: верхушка кривая, ветки редкие, сбоку обстриг кто-то… и мама такая: «Ну что, наряжать будем или сразу выкинем?»

Мама тоже засмеялась и протянула телефон:

– Смотрите!

Её смартфон – любитель видосики сделать. Составит фотки в один ему понятный логический ряд, назовёт как-нибудь вычурно, типа «Лучшие моменты ноября», и маме подсовывает: смотри, мол, хозяйка. В этих самых лучших моментах ноября, например, были одни градусники (мама посылала участковому врачу) и таблетки (участковый врач посылал маме, чтобы мы знали, какие покупать). Тогда приходилось лишь фотографировать, потому что из-за вавилонки ни писать, ни читать не получалось.

На этот раз видео называлось «Я люблю выходные». Под лёгкую, радостную мелодию мы просмотрели фотографии наших заплаканных лиц из-за расставания с Изюмом, мятого после шапки лба с комментарием «Меня пытали!», Лилиного огромного прыща (похожего на макросъёмку Марса), упаковки разбитых шаров с папиной подписью «Это не я!» и сто изображений полулысой ёлки.

– Лил, прыщ-то зачем? – удивилась Аля.

– Маме отсылала, как замазать, спрашивала, – буркнула сестра.

– Отличная подборка, правдивая! – подытожила я.

Даже настроение немного улучшилось.

История сорок вторая

31 декабря

(Конец года и книжки)

На Новый год родители пригласили бабушек Варю и Валю.

Мы с Цабраном и Мартой сидели на подоконнике, смотрели в окно. Далеко внизу по тротуару брёл Василий Морозов. Навстречу ему шёл актёр Полученков. Он покачивался и улыбался очень по-доброму. Видимо, возвращался с какого-то корпоратива.

Падал снег.

– Это первый Новый год вместе! – сказала Марта, и было непонятно, к кому она обращается – к Цабрану или ко мне.

Старушки Варя и Валя с бабушкой Линой хлопотали на кухне. Тётя Вета пришла со своей сестрой Тиной – дородной дамой с короткой стрижкой. Тина тоже знала Марту в детстве и, как увидела её, бросилась обниматься. Марте было странно, из тёти-Тининых крепких объятий она делала мне знаки бровями, глазами и ноздрями.

Когда уже собрались садиться за стол, прибежала тётя Люба Бигуди. Взволнованная, лицо ходуном ходит: Боря-найдёныш взломал электрический ошейник и исчез. Мы её успокоили, как могли, оливье положили, селёдку под шубой, вернётся, говорила мама, он, наверное, покурить вышел или мусор выбросить.

Подняли бокалы. Деда Фей толкнул речь:

– Ну, все бы года такие насыщенные, как этот!

Пока чокались, в дверь опять позвонили.

– Боря?! – понадеялась тётя Люба.

– Может, это Лещик вернулся? – понадеялась я.

На пороге стоял аккуратный старичок с авоськой мандаринов. Он мял в руках фетровую шляпу. Я не сразу за этим выбритым интеллигентным обликом узнала Филина, отшельника с птичьего острова. Но бабушка Варя, конечно, сразу.

Мы засуетились: как раз наступал новый год. Пока били куранты, Филин перекусил и подсогрелся. А потом рассказал, что, когда бабушка Варя уехала, он остался на острове один. До этого ничего подобного не случалось, Филин жил себе тихо и просто в хижине в окружении птиц. Никуда больше его не тянуло, и ни о ком он не скучал. А тут одиночество открылось, хоть вой. Стало совершенно непонятно, за какие привычки он держится и почему они дороже живого человека. С этими словами Филин взял бабушку Варю за руку, а та сказала:

– Алёша…

И все снова зазвенели бокалами.

Дома быстро стало скучно, мы закутались и пошли гулять. На улице я обернулась на нашу высотку. Зажжённые окна на ней выстроились в ёлку в мириадах гирлянд. Санёк проследил за моим взглядом и тоже это увидел. Я шепнула:

– С Новым годом, высоточка!

– С Новым годом, Тройка! – тоже шепнул Саша.

Папу внизу, поблёскивая боками, ждал «Соник»: мама, деда Фей, тётя Вета и дядя Гений решили скинуться и сделать ему подарок. Папа сначала глазам не поверил, а потом так на маму взглянул, что всем вокруг горячо стало. И полез «Сонику» за руль.

– Явился не запылился! – приветствовала его навигаторша Рая. – Ждёшь его, ждёшь, а он ни здрасьте, ни спасибо!

– С Новым годом, Раюшка, – папа погладил экранчик навигатора, – милая моя, родная, как мне тебя не хватало!

– Давно бы так, – довольно проворчала она. – И тебе не хворать.

На Школьной Пётр Олегыч в куртке с надписью «Пусть река сама несёт меня»[93] показывал малышне мультики, проецируя их на одну из высоткиных стен.

Марика, Анчутка и миллиардер Чудинов лепили снежную бабу.

Мама и тётя Тина принялись играть в снежки, как маленькие. Бугу прыгал, пытаясь эти снежки поймать пастью.

Серёня, Прасковья Сергеевна и дети из «Морского боя» водили хороводы вокруг ёлки.

Тётя Люба Бигуди повесила сломанный ошейник на одну из веток.

– Не грустите, – сказал ей волшебник Митя. – У вас начинается новая жизнь!

Вовчик и Лут-Лёша пускали фейерверки. Аркаш Горыныч кричал «Ура!» на каждом залпе. Его возгласы замерзали на лету.

Кирюша вышел на улицу в большой плюшевой корове и раздавал всем флажки – он теперь в «Му-му» подрабатывает.

Филин и бабушка Варя так и держались за руки.

– Смотри, – сказал мне деда Фей.

Мороз заворачивал облака кренделями. Киты плыли по небу мимо них. Они были огромные, всего чуть-чуть меньше неба, с грубой кожей и ракушками, прилипшими к плавникам. Киты серебрились звёздным веществом, ныряли в облачную глубь и били хвостами по заводскому дыму. Они протяжно, радостно кричали друг другу: «Я здесь, я твой, я с тобой». Там, между исполинскими млекопитающими, вдруг мелькнула золотая точка с хвостом.

– Лещ! – крикнула я.

– Столас, душа моя, – улыбнулся деда Фей. В этот момент он был вылитый разбойник.

Я подумала, что дома ждут подарки, что завтра – первое января, и мы, разлёгшись по диванам, всей семьёй будем смотреть новогодние фильмы, доедая вчерашние салаты. На душе стало хорошо, мой третий глаз приоткрылся и увидел, что всем вокруг тоже хорошо, что большой невидимый купол счастья обнимает высотку, она торчит в нём, как какая-нибудь достопримечательность в хрустальном шарике со снегом, а по её стене ползёт Неспун.

Он замер, покопался в карманах и сдул с руки разноцветную горсть конфетти. Капюшон Неспуна подсъехал, и я разглядела Егора с двадцать второго этажа.

Ну так я и знала!

Другие жители высотки, не вошедшие в рассказ тройки:

За жителей приложения спасибо моим соавторам: Лене и Юре Трушиным, Веронике и Олесе Волковым, Ксюше и Андрею Пушкарёвым, Диме Ражеву, Алёне Трофименко, Оле Слинкиной

– тринадцатых квартир в высотке четыре: на четвёртом этаже первого подъезда все квартиры – тринадцатые; в первой живёт священник, по соседству поселился раввин, в третьей – мулла, в четвёртой – буддийский монах, и все они братья. Квартиры им достались от их отца-энкавэдэшника, который возглавлял отдел по распространению атеизма;

– в 200-й квартире проживает Эд, парень с пятиногой собакой по кличке Джо. У него за кроватью обитает призрак девочки. Эльза – мирный дух, любит какао, обязательно с маршмеллоу;

– в квартире № 100 живёт человек с доматофобией – боязнью многоквартирных домов;

– в 218-й обитает девочка, которая выросла, а её родители, вместо того чтобы состариться, стали маленькими детьми. Она ухаживает за ними;

– в 112-й квартире вечно танцует девушка, которая во всех мелодиях Земли слышит ритм десяти танцев: ча-ча-ча, джайва, квикстепа, медленного вальса, танго, румбы, венского вальса, фокстрота, самбы и пасадобля. И её мама;

– в 35-й квартире – семейство Рыковых;

– в квартире 261 прописан стоматолог, который объединился в ОПГ (организованную преступную группировку) с зубной феей. Вместе они похищают у детей молочные зубы и занимаются их сбытом на чёрном рынке;

– в четвёртой квартире на этаже Тройки (№ 278) обитает вечно жалующийся сосед. Если на пару часов выставить на лестничную клетку матрас, который нужно отнести на помойку (женщины это сделать не могут и ждут папу с работы), сразу же появится записка: «Уберите матрас», при этом сосед будет делать вид, что это не он, это Дворник повесил;

– в квартире 46 живёт профессиональный обнимальщик;

– в квартире 299 – мальчик, который готовит по книжке «Секреты юной хозяюшки»;

– в квартире 292 обитает бабушка и её 32 попугая. Они вечно галдят и мешают актёру Полученкову. Когда он приходит и просит: «Нельзя ли потише?!» – они все начинают повторять: «Нельзя ли потише, нельзя ли потише». Как-то один из попугаев прилетел к Полученкову в квартиру через вентиляцию и повторял все звуки телевизора, пока Полученков спал;

– в 5-й квартире проживает конюх по фамилии Фёдор. Он работает на ипподроме. Дома очень скучает по своим лошадям и путешествиям;

– в квартире 308 живёт человек, который умеет за ноздри выворачивать себя наизнанку;

– в квартире № 4 поселился мужчина с пираньей и чёрными волосами. Иногда он выпускает пиранью поплавать в канализацию. Там она подружилась с ихтиозавром Чипсом;

– в 111-й квартире репетирует барабанщик, играющий сразу тремя барабанными палочками;

– в 11-й – друг этого барабанщика, тоже барабанщик. Играть он вообще не умеет, но считает себя великим;

– в 52-й квартире живёт кучка карликов, одетых в чёрные плащи;

– в квартире 147 пьют чай Чаепитниковы. Фамилия у них говорящая;

– в квартире № 2 сидит не высовывается самый загадочный жилец. Он боится всего: болезней, нападений, конца света, и у него вырыт вниз бункер-дворец;

– в 222-й квартире чистит пёрышки Амалиэль, у него белые волосы и голубые глаза. Очень умный и находчивый. Всегда осторожен в принятии решений. Действует по пословице «Семь раз отмерь, один раз отрежь»;

– в 252-й живёт девочка с хвостом тигра и чёрной собакой, которую зовут, как самое большое млекопитающее в мире;

– в 183-й – мальчик с конским хвостом на голове. И кот Песочек;

– в квартире 156 пишет картины Иосиф Паллэте. Художник. С сорок первого этажа ему открывается превосходный вид на Москву;

– в квартире 221в скрывается от популярности всемирно известный сыщик;

– в 7-й квартире живёт вампир, который ест только чеснок;

– в квартире 17 – Оксана, которая готовит целыми днями, но еда при этом куда-то исчезает. Остаётся пустота. Антискатерть-самобранка;

– в 306-й квартире ждёт свиданий большой чиновник. У него есть девушка, поэтому он всегда в красной помаде;

– в 185-й варит сыр сыровар Закваско, поэтому на седьмом этаже второго подъезда всегда пахнет грязными носками;

– в 246-й квартире живёт ювелир по фамилии Саша из песни группы ILWT.

Остальные квартиры ты можешь заселить самостоятельно, ведь у тебя тоже есть соседи и ты наверняка знаешь, кто из них где живёт.

Примечания

1

Одноимённый рассказ о песочном человеке написал Рэй Брэдбери.

2

КГБ – Комитет государственной безопасности, реорганизован в 1991 году. В настоящее время функции КГБ выполняет Федеральная служба безопасности (ФСБ).

3

Песочный человек – мифический персонаж. Считается, что он приходит к детям перед сном и кидает им в глаза песок, чтобы они заснули. Есть две интерпретации этого персонажа: добрый, аналог Оле-Лукойе, и злой – посылающий кошмары и крадущий детей (иногда – их глаза).

4

Воструха – у славян: то ли женский, то ли мужской домашний дух, призванный наблюдать за нравственностью и непорочностью молодёжи, особенно девиц. Также воструха оберегал(а) дом от воров.

5

Драко Малфой – школьный враг Гарри Поттера, с которым они враждуют на протяжении всех семи книг.

6

У Тройки в семье семь членов, таким образом, состав её семьи отражает саму этимологию слова: «семь я».

7

Туранга Лила – основной женский персонаж мультсериала «Футурама». Мутант-циклоп, решительная, спортивная, привлекательная девушка, капитан и пилот космического корабля курьерской фирмы Planet Express.

8

Иван Яковлевич Билибин (1876–1942) – знаменитый иллюстратор русских сказок и былин.

9

Значение имени Владимир – «владеющий миром». Клан дворников – охранители высотки, защитники её мира.

10

Кигуруми – детский плюшевый комбинезон с длинными штанинами и рукавами, изображающий известных мультяшных персонажей или животных.

11

Штора, не пропускающая солнечный свет.

12

«Сто лет тому вперёд» – фантастическая повесть Кира Булычёва о путешествиях во времени из цикла про Алису Селезнёву.

13

В книге Дугласа Адамса «Руководство для путешествующих автостопом по Галактике» ответ на «главный вопрос жизни, Вселенной и всего такого» должен был решить все проблемы Вселенной. Он был получен в результате 7,5 миллиона лет вычислений на специально созданном компьютере – Думателе. По утверждению компьютера, он был несколько раз проверен на правильность, но может всех огорчить. Ответ был: 42.

14

Терем (теремок) – верхний жилой ярус древнерусских больших жилых домов.

15

Мезонин – надстройка над средней частью жилого дома.

16

Женя Лукашин – главный герой фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!», который каждый год 31 декабря показывают. В этом фильме он поёт песню «Если у вас нету тёти» про выбор человека, который он делает.

17

Снитчем называется самый маленький и быстрый мяч для игры в квиддич. Квиддич – волшебная игра, похожая на бейсбол, которая играется в воздухе, на мётлах.

18

Отсылка к немецкой народной сказке «Гамельнский крысолов». Странный крысолов, помогший городу избавиться от крыс, но не получивший за это плату, увёл из Гамельна всех детей, загипнотизировав их игрой на дудке.

19

Цвета факультета Слизерин из книг про Гарри Поттера – зелёный и серый.

20

Отсылка к книге Михаила Елизарова «Мы вышли покурить на 17 лет».

21

Скрепыши – резиновые игрушки с изображением лиц популярных героев игр и мультфильмов, которые можно скреплять друг с другом и делать браслеты, бусы, брелоки. Даются бесплатно в больших магазинах за покупку на определённую сумму.

22

Анчутка – злой домашний дух древнеславянской мифологии, бесёнок.

23

Джедаи – рыцари света в цикле фильмов Джорджа Лукаса «Звёздные войны».

24

Серия кукол с нарушенными пропорциями: большая голова и анорексичное тело.

25

Имеются в виду Ромул и Рем – основатели Рима. Барельеф двух младенцев и волчицы украшает переход со станции «Площадь Ильича» на «Римскую».

26

В книгах про Гарри Поттера он женился на Джинни, младшей сестре своего друга Рона.

27

Игровая приставка.

28

Слайм (от англ. slime – «слизь») – игрушка, состоящая из вязкого желеобразного материала. Раньше слаймы назывались лизунами, основным их компонентом была гуаровая камедь.

29

«Сказка сказок» – название мультфильма Юрия Норштейна.

30

Стишок-пирожок автора @shumolechka (искаж.). В стишках-пирожках нет знаков препинания, чтобы читать на своё усмотрение.

31

Отсылка к мультфильму «Ёжик в тумане» Ю. Норштейна.

32

Букля – белая сова Гарри Поттера.

33

Пойдём (сленговое).

34

Краш – тот, в кого ты влюблён (сленговое).

35

Отсылка к рассказу «Этюд в багровых тонах» Артура Конан Дойля, в котором впервые появляется Шерлок Холмс.

36

Имеется в виду персонаж серии книг про Гарри Поттера, профессор зельеварения Северус Снегг.

37

Отсылка к Дипперу из «Гравити Фолз». Главный герой мультфильма «Гравити Фолз» Диппер Пайнс имеет одну особенность: у него на лбу родимое пятно в форме созвездия Большой Медведицы. Поэтому он и носит кличку Диппер – по-английски так это созвездие и называется.

38

Имеются в виду персонажи книг про Гарри Поттера – Гарри, Рон и Гермиона, главные герои цикла и лучшие друзья.

39

Волшебная школа чародеев из книг про Гарри Поттера. Письмо, извещающее о зачислении в эту школу, приходит детям в 11 лет.

40

Перевод названия компьютерной командной игры-стрелялки Brawl Stars.

41

Имеется в виду brawlpass – действующий термин игры.

42

Фраза из знаменитой сцены фильма «Красная жара» 1988 года, в которой американские актёры исковерканно и очень забавно говорят по-русски. Главную роль в фильме сыграл Арнольд Шварценеггер.

43

Педикулёз – это простые вши.

44

Бодишейминг (от англ. body – «тело», to shame – «стыдить») – дискриминация людей, основанная на том, как выглядит их тело. Речь идёт о несоответствии «стандартам красоты».

45

Отсылка к русским народным сказкам, например к «Царевне-лягушке», в которых три брата стреляют из лука, чтобы найти жён («Куда стрела упадёт, на той и женюсь»).

46

Дуки звали первого королевского корги Елизаветы II.

47

Всадников Апокалипсиса четыре: Чума, Война, Голод и Смерть.

48

Директор Хогвартса профессор Дамблдор имел питомца-феникса по кличке Фоукс.

49

Поп-ит (от англ. pop it – «лопни это») – кнопочный антистресс. Представляет собой резиновую или силиконовую игрушку с полусферами для нажатия, при котором издаётся щёлкающий звук.

50

Второстепенный герой книги И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев».

51

Отсылка к мультфильму Хаяо Миядзаки «Ходячий замок».

52

Отсылка к роману Франсуазы Саган «Немного солнца в холодной воде».

53

Лайфхак (от англ. life hack) – хитрость, оригинальный или неожиданный способ эффективно что-то сделать.

54

Кроксы – популярная летняя обувь, выглядит как сабо в дырочку, сделана из полимерного материала крослайт.

55

Вова имеет в виду книгу Наталии и Василия Волковых «Московские высотки».

56

Имеется в виду узор пейсли.

57

Отсылка к сериалу «Очень странные дела».

58

В книге Клайва Льюиса «Лев, колдунья и платяной шкаф» дети попадают в другой мир (в волшебную страну Нарнию) через шкаф, пробираясь сквозь шубы. Мистер Тумнус – фавн, которого встречает в Нарнии одна из главных героинь.

59

АСМР – автономная сенсорная меридиональная реакция, феномен восприятия, характеризующийся лёгким покалыванием в затылке, или мурашками, также называется чувством лёгкой эйфории. Считается, что, испытав это чувство, люди засыпают. Основными триггерами АСМР являются шёпот, тихие звуки, шуршание, переливы. Существуют десятки миллионов АСМР-роликов на ютьюбе, помогающих людям расслабиться и глубоко заснуть.

60

Русский спеллинг nothing.

61

Имеются в виду подслушивающие устройства.

62

Анатолий Кашпировский – психотерапевт, прославившийся в основном благодаря телепередаче «Телевизионная клиника А. Кашпировского», выходившей в 90-е годы ХХ века по Первой программе раз в две недели. В этой передаче Кашпировский якобы излечивал зрителей через телеэкраны. Многие его поклонники ставили к телевизорам воду и «заряжали» её, считая, что после воздействия Кашпировского она приобретает целебные свойства.

63

Садовое некоммерческое товарищество (СНТ) – дачный посёлок, поделённый на участки.

64

Вольный пересказ сказки «Рапунцель».

65

Соник – имя синего мутанта-ежа из одноимённой игры для игровой приставки. Компьютерный Соник на ёжика совсем не похож, носит кеды и очень быстро бегает, собирая на ходу золотые колечки.

66

Художественный фильм режиссёра Петра Буслова.

67

Имеется в виду песня «Не думай о секундах свысока» из сериала «Семнадцать мгновений весны» режиссёра Татьяны Лиозновой.

68

Имеется в виду основная музыкальная тема ко всем фильмам про Гарри Поттера, снятым по книгам Джоан Роулинг.

69

Художественный фильм режиссёра Джеймса Кэмерона.

70

Мультсериал режиссёра Алекса Хирша.

71

Сайдинг – популярный отделочный материал, который используют для наружной облицовки стен, чаще всего сделан из винила или акрила.

72

Вишлист (от англ. wishlist) – список желаний.

73

Иммерсивный спектакль-квест (от англ. immersive – «создающий эффект присутствия, погружения») базируется на взаимодействии между актёрами и зрителями, создаёт эффект погружения в сюжет, эпоху.

74

Шелковица – это то же самое, что и тутовник.

75

Манга – японские комиксы в стиле аниме.

76

Гэндальф – маг и волшебник из книг Д. Толкина «Хоббит, или Туда и обратно» и «Властелин колец».

77

Дамблдор – маг и волшебник из книг Дж. Роулинг про Гарри Поттера, директор школы Хогвартс.

78

Мисс Марпл – главная героиня серии детективных рассказов и повестей Агаты Кристи.

79

Здравствуйте!

80

Русский спеллинг фразы Sit down (садитесь).

81

Страница сорок девять.

82

Не шестьдесят девять, а сорок девять.

83

Читай и переводи.

84

Я хочу умереть.

85

Отсылка к песне Земфиры Рамазановой «Не бери себе в голову, Земфира, не бери».

86

Песня Мота «Изюм».

87

Профессор трансфигурации Минерва Макгонагалл в книгах про Гарри Поттера – зарегистрированный анимаг, она умеет превращаться в кошку.

88

Крыса – распространённое шутливое дружеское обращение современных детей друг к другу.

89

Питер Петтигрю был другом родителей Гарри, предавшим их и превратившимся в крысу, чтобы избежать преследований. В облике крысы он прожил в семье Уизли (у Рона) 13 лет.

90

«Всегда!» – так ответил Снегг на вопрос Дамблдора о том, неужели он до сих пор, после стольких лет, любит Лили Поттер.

91

Фразу «Шалость удалась!» следовало произносить, дотрагиваясь волшебной палочкой до карты мародёров – карта от этого исчезала, и перед незнающим человеком оставался пустой кусок пергамента.

92

Курт Кобейн – солист группы Nirvana.

93

Цитата из мультфильма Ю. Норштейна «Ёжик в тумане».

Content

Елена Рыкова
Высотка

Осень

История первая Лестница (Нечто необозначенное)

История вторая Семь Я

История третья Квартира 276 (Сказка о рыбке)

История четвёртая Квартира один (Сказка о дворнике)

История пятая Квартиры 296, 300, 304 (Сто лет тому вперёд)

Зима

История шестая Квартира 225 (Дед Мороз)

История седьмая Квартира 240 (Человек с дрелью)

История восьмая Квартира 82 (Возвращение блудного мужа)

История девятая Квартиры 161, 162, 163 (День откопателя метро)

История десятая Квартира 60 (Чипс)

История одиннадцатая Квартиры 14 и 15 (Сказка о любви и райских птицах)

История двенадцатая Квартира 203 (Про зависть)

История тринадцатая Квартира 277 (Сказка сказок)

История четырнадцатая 27-й этаж (Она с похищением)

Весна

История пятнадцатая Кинотеатр (Морская фигура замри)

История шестнадцатая Квартира 28 (Этюд в блинных тонах)

История семнадцатая Квартира 324 («Поехали!»)

История восемнадцатая Подвальная (Она про подвал)

История девятнадцатая Квартира один два три (Немец, француз и русский)

История двадцатая Воскресение золотой рыбки, или Рыба-феникс

История двадцать первая Курочка ряба и апокалипсис

История двадцать вторая День победы (Летит ракета вокруг Земного Света)

История двадцать третья Квартира 325 (Намыленная знаменитость)

Лето

История двадцать четвёртая Квартира 160 (Немного солнца в горячей воде)

История двадцать пятая Квартира 3 (Гигантские холодильники)

История двадцать шестая Квартира 55 (Варвара-Краса, Длинная Коса)

История двадцать седьмая Квартира 53 (Сковородкина любовь)

История двадцать восьмая В путь!

История двадцать девятая Музей штор и конкурс свистунов

История тридцатая Зáмок номер 68 (Средневековье)

История тридцать первая Ихнинск

История тридцать вторая Птичий остров

История тридцать третья Снова сказка о рыбке

История тридцать четвёртая Высотка

История тридцать пятая Дети сковородки

Опять осень

История тридцать шестая Квартира 54 (О настоящем волшебнике)

История тридцать седьмая Квартира 232 (Как я учу английский)

История тридцать восьмая Квартира 279, сашкина (Мой день рождения и Хеллоуин)

История тридцать девятая Квартира 168 (Вавилонская башня)

История сороковая Квартира 42 (Место)

…и снова зима

История сорок первая Квартира 93 (Самый толстый физрук)

История сорок вторая 31 декабря (Конец года и книжки)

Другие жители высотки, не вошедшие в рассказ тройки:

Примечания