Нелл Уайт-Смит

Ходячие библиотеки

Посвящается моему сыну Максиму.

Он придумал ручки,

«которыми пишешь здесь, а все появляется там»,

и уверен, что придумал концовку.

Я бы без него точно не справилась

Беглые книги

– Так, спокойно, здоровяк! Ты опускаешь пушку, и я опускаю пушку. На счет три. Раз… – Я начала считать, стараясь справиться со сбитым дыханием и ноющей болью в солнечном сплетении.

Того, кто в меня целился, я со спокойной душой могла назвать само́й воплощенной удачей. Только она, родимая, по всей видимости, и удерживала вместе все то немногое, что от него оставила жизнь в наших суровых краях.

– Два…

Мужчина передо мной, практически копируя мои собственные действия, стал медленно отводить дуло в сторону. По его увечьям я непроизвольно читала нехитрую для этих мест историю жизни. Ноги забрала зима. Может, потому что он от безденежья пошел в перегонку цистерн и обморозился, а может, потому что пьяным уснул на улице.

Я подняла другую руку, отдавая этим знак, что не держу второго ствола за спиной. Мой противник так сделать не мог. Левую руку у него, судя по культе и тавро на шее, забрала за долги местная бегунская банда (Красного Тая, если точно), а образовались эти долги, судя по его правой руке, из-за того, что фрезеровочный станок оттяпал ему пару пальцев.

Но все-таки он скрипел, этот парень напротив меня. Все-таки мог еще сделать во мне пару лишних отверстий.

Я улыбнулась. Он тоже растянул губы, покрытые характерными для любителей местной крепкой браги струпьями. Зубы покинули свое пристанище не иначе как для того, чтобы самостоятельно найти себе щетку, но не преуспели и сгинули в пустошах. Правый же механический глаз покинул своего хозяина не по своей воле – его заложили в ломбард давно, скорее всего уже обанкротившийся. И подручный хлам, изображавший из себя протез, останется, где есть навсегда. К счастью, левый глаз еще держался, и очень надеюсь, его та же судьба не постигнет, хотя парная механика и ценится выше.

Словом, пример этого механоида – отличная иллюстрация доброты судьбы. Это ведь сколько вторых шансов дал бедолаге наш дружный, гостеприимный край! И я собиралась дать ему еще один хороший шанс. В этот раз – на что-то большее, чем просто выживание.

Мы вложили пистолеты каждый в свою кобуру.

– Три!

Он выстрелил, но там, куда он целил, я пули ждать не стала. Всего одного продуманного заранее прыжка хватило, чтобы оказаться под надежным укрытием добротного, как и все оставшееся с прошлого мира, стола. Обожаю столы. Они, здесь, на фронтире, опора всего современного общества.

Прыгая, я задела хлам на столешнице, и на меня пролилось немного виски, немного водки и немного зеленого лимонада. Последний с тихим довольным шипением принялся проедать карты из разлетевшейся колоды, пока те, рассыпавшись у моих ног, обещали долгую дорогу, толстую кошку и перевернутый внутренний мир. Неплохой расклад, если вдуматься.

Грянул еще один выстрел.

– Не ферзь ты после этого, падла! – крикнула я, заправляя новые патроны в барабан.

За что я люблю серию древних библиотечных столов 78-78-АР-500, так это за бронированные пластины под столешницами. Вы, наверное, спросите, зачем под столешницами в читальном зале бронированные пластины? За тем, что опасная это штука – образование, господа. Опасная! В этом деле никогда не знаешь, кто и в кого может начать палить и почему.

Например, сейчас мы находились в вооруженном противостоянии потому, что мой новый знакомый счел слово «претенциозный» оскорблением, и да, это именно я не уследила за языком.

– А я тебе не ферзь, катьма! – крикнул мне однорукий завсегдатай бражной дыры за углом.

Он хотел добавить еще что-то обидное, но не сообразил, что именно. Я его торопить не стала. Обижать на самом деле не так просто, как кажется, здесь нужна нехилая эрудиция, а сейчас его мозг решал и без того сложную для себя задачу: заставить меня выйти из укрытия он мог, приблизившись и пригрозив выстрелить в пустовавшее отверстие для пневмопочты, но, чтобы сделать это, ему требовалось покрутить колеса своей инвалидной коляски, а чтобы покрутить колеса – опустить на время пистолет, то есть дать мне время выйти из укрытия и застрелить его. По всему выходило, что мы с ним тут подзастряли. Ну, я никуда не спешила.

– Я же сказала! – крикнула я, взводя курок. – Я библиотекарша!

– Не каркай мне тут! Раскаркалась, катьма! Сама мне сказала, что охотница…

В наступившей паузе зажужжали его мозги, но я услышала и другое жужжание – стрекот перебора крошечных механических ножек. С их помощью моя сегодняшняя добыча и наш источник пропитания и топлива на ближайшие полтора месяца улепетывала из заброшенной библиотеки. Я встала и выстрелила на звук.

Преступная книга, мимо чьего переплета я промахнулась буквально на несколько сантиметров, дернулась в сторону и шлепнулась с книжного шкафа, где почувствовала себя в ложной безопасности. Оказавшись на полу, она, не переворачиваясь, выпустила все свои восемь механических ножек и метнулась к двери. Я выстрелила второй раз.

Теперь пуля вошла в пол как раз перед ней. Книга остановилась. Я знала, что она снова попытается убежать, и обычно в такие моменты чуть ли не вся охота зависит от того, угадаешь ли ты, в какую сторону бросится твоя добыча.

Я выстрелила и угадала. Книга поняла, что я могу читать ее движения, и замерла на месте. Я сняла с плеча самоходную книжную клетку и, осторожно следя за тем, чтобы не подставиться под огонь красавчика по ту сторону стола, опустила ее на пол.

Та, вышагивая с громким для книжных ножек постукиванием, направилась к задержанной книге. Я чувствовала, как книга вся обратилась во внимание, выслушивая и вынюхивая малейшие изменения в комнате вокруг нас, что позволили бы ей обратить ситуацию в свою пользу. Книги-преступницы очень хитрые, и с ними отвлекаться нельзя, но и моя клетка свое дело знала.

– Я охотница за книгами, – бросила я через плечо наблюдавшему все это действо местному жителю, в добавок к прошлой логической проблеме никак не способного решить, во что тыкать дулом: в меня, в книгу или в клетку.

– Так охотница или книжница? – крикнул он в робкой надежде на выход из ситуации.

– Охотница за книгами.

– Зачем такое?

– А чтобы деньги твои не воровали! Не катьма я тебе, не шурши, – успокоила я его, выбравшись, сев на край стола и прикурив, не забывая держать в поле зрения присмиревшую книгу. – Ты тут сидишь, как дундук на печи, и не знаешь ничего, что в мире творится, а в мире ручки такие изобрели, что пишешь ими в одном месте, а чернила в другом появляются. Вот, – я кивнула в сторону арестантки, – в таких книгах. Бухгалтера и воры так и пишут, что и где они украли.

Мужчина искренне рассмеялся:

– Какой дурак станет писать, что и где он украл? Может, ещё карту рисовать, где закопал добро-то свое? Это, – он постучал рукоятью пистолета себе по лбу, – в котле своем держать надо!

– А если ты украл столько, что всего не упомнить? Ну-ка? Вот как народ в обжитых городах живет! Столько ворует, что сам уже путается! А аудиторам больших предприятий экземпляры эти ой как интересны! Платят за них хорошо! Ну а ты у нас, значит, кто? Бегун беглый?

– Да уж, мне теперь только и бегать, – рассмеялся хрипло мой невольный, во всех смыслах, собеседник и убрал пистолет, откатившись ближе к уставленному дешевым пойлом столу. Тот, к слову, тоже являлся библиотечным и тоже бронированным, как и все в старых библиотеках. – Кустарь я. Мастерю им по мелочи и продаю. На то и живу.

– Очень интересно. – Я поглубже села на стол, скрестила ноги и выпустила в его сторону дым. – А что сейчас читаешь?

– Что читаю?

– Ну, книгу какую читаешь, спрашиваю.

– Я дурак тебе, что ли, книги читать? У меня дел, по-твоему, нет? Книги ты знаешь кто читает? Я тебе скажу кто! Вот эти вот, кто столько ворует, что скоро рожа лопнет. Вот они, – начал он, растягивая слова, издевательски придавая им этим важности, – вечерами садятся и книги себе читают! А я – нормальный. Я честный механоид! Я мастерю своими руками реплики или спиливаю номера там, бляхи, стравливаю заводскую защиту и продаю все бегунам.

– …и это – честно?

– Я живу своим трудом! И не читаю я твоих этих книгек!

– А если там внутри тавки голые? – поинтересовалась я.

– Врешь! Как голые?

Я прищурилась и, сунув пальцы в рот, свистнула сюда Шустрика. Шустрик – это мелкий дирижабль с загрузкой на одну-две книги. У нас с ним алгоритм отработан давно, и он прекрасно знает, с чем к нам тащиться.

Я приняла с его подставки том «Каталога музея изящного искусства и масляной живописи Восходящей Луны-города» (все, кто видят это название, шутят про то, что Луна – это город, хотя с формальной точки зрения так оно и есть). Руки у меня сами, с первого раза нашли, какую страницу открывать, и я показала «Утреннее купание». Огромную, на весь разворот, репродукцию известной картины, демонстрирующую столько обнаженных женских тел, что при первом знакомстве она всегда производит внушительное впечатление.

Однако сейчас никакого возгласа не последовало. Вместо этого я услышала смущенную просьбу, прозвучавшую из инвалидной коляски:

– Ты это… мне ее ближе поднеси. Хочу подержать.

– Подержать – только после записи в библиотеку, – резко ответила я, бросив еще один взгляд на клетку. Она уже захватила только сейчас решившуюся на «все или ничего» бросок к свободе книгу. Я выдохнула. Из наших клеток не убежишь.

– Ну-у… – протянул уступивший подмывавшему его желанию посмотреть на обнаженную натуру бегуний мастер, – отвернись тогда ненадолго.

Я отвернулась со спокойной душой. Сейчас мне с его стороны ничего не грозило. Такие, как он, делили мир на тех, в кого не стреляют, и тех, в кого всаживают пулю перед тем, как поздороваться. «Катьма», то есть охотник за головами, сдающий живыми или мертвыми бегунов службам собственной безопасности обосновавшихся на фронтире предприятий, – это те, в кого следовало стрелять.

А библиотекарша, получившая беговское слово убрать ствол, становилась в его глазах «фарной» – механоидом, для кого он сам теперь «ферзь», то есть тот, кто держит нерушимое слово. Чувство собственного достоинства представляло из себя на фронтире своего рода основу экономических и межличностных отношений, и на него следовало полагаться больше, чем на ствол, больше, чем на деньги, и уж всяко больше, чем на такую чушь, как законы.

Однако же обратимся к другому и куда более занимательному вопросу: зачем мастер, собственно, попросил меня отвернуться. Тут дело крылось в почти врожденной стеснительности бегунов к любой слабости. Так что сохранивший из всего комплекта конечностей одну только руку кустарь все равно стеснялся того, что носит очки.

– Все мелкие детали, понимаешь ли, я вижу хорошо, – оправдывался он, когда постыдная процедура завершилась и я повернулась назад, – мастер-то я добротный, не думай. Это вдали только пятна какие-то.

Он нагнулся, с интересом рассматривая картину, а потом поднял на меня испытывающий взгляд.

– И что, в этой книге еще такое есть?

– И много.

Он задумчиво хмыкнул.

– Сколько просишь?

Я рассмеялась. Книга, конечно, повидала многое, но это только поднимало ей цену. Она осталась аж с прошлого мира, когда город-космопорт «Восходящая Луна» еще не заснул, сжавшись до размеров одного кубовидного комка домов и улиц, а делал чуть ли не лучшие в мире иллюстрированные издания каталогов музейных коллекций. Как не трудно понять, стоила книга больше, чем все, что имелось у этого бедняги, считая его требуху.

Говорить я ему, конечно, этого не собиралась. Каждое испытание чужой чести жадностью – это не что иное, как очередной шаг по дороге в крематорий, а до него, всем известно, всегда остается неизвестно сколько. Возможно – всего один шаг. Так что вместо честного ответа я принялась вписывать книгу в одновременно простую, как одноколейка, и сложную, как все кости мира, систему ценностей, где и жил, и мыслил этот безногий мастер.

– Ну сказала же – я библиотекарша. Это значит, что книги я не продаю. Я тебе так дам.

– Как так?

– Ну так. Просто дам тебе. Бесплатно. Но – на время. Потом вернусь и заберу. Через месяц.

– Что, навсегда заберешь?

Мы встретились взглядами. Ясно, что он не собирался этого спрашивать. Даже такому дундуку на печи обычно с первого раза понятно, что, естественно, навсегда. Просто ему слишком понравилась картина. Такое бывает иногда – с первого взгляда и навсегда.

Нас прервал резкий звук со стороны клетки. Я обернулась. Преступная книга внутри вспыхнула разлапистым пламенем и принялась с энтузиазмом гореть.

Я, обезопасив каталог, бросилась к ней. Нашла запивку к водке. Залила огонь, как смогла, ругая себя за то, что на страницах теперь останется еще и сахар. Вытащила из клетки тлеющий том, попрыгала на нем, для того чтобы сбить огонь, нашла встроенную в корешок бомбу, выбросила ее обугленные остатки от греха и выдохнула.

Книга ужалила меня и вырвалась. Я выругалась и выстрелила.

Мы с клеткой уставились на умерщвленный том, и клетка, каждым своим движением выражая стыд за меня и, естественно, меня укоряя, направилась к останкам, чтобы все-таки закрыть их на всякий случай, если у книги вдруг два сердца. Я обернулась к однорукому, чтобы извиниться за сцену, и выяснила, что мне не стоило.

Бегуний кустарь в меня целился. За это время он наконец сладил со сбоящими мозгами, подкатил к столу, куда я в спешке положила каталог, и, забрав его на колени, метил мне в грудь. Неужели, падла, как-то понял, сколько это может стоить?

– Значит так, ты не бзди только, – предупредил меня он. – Но уговор такой – ты через месяц придешь и принесешь мне еще такого, но другого. Нового! Поняла?

Я улыбнулась, убрала револьвер в кобуру, перекинула сигаретку из одного уголка рта в другой и сказала:

– А вот для этого нужно записаться в нашу странствующую библиотеку, красавчик.

На пути преступлений

В тот момент, когда мир погиб в глобальном катаклизме, оставив на всей поверхности только горстку выживших, сложилась довольно правильная, на мой взгляд, ситуация – на каждого читателя в среднем приходилось по одной библиотеке. К сожалению, это совершенно не означало, что каждый уважающий себя механоид проводил время у настольной лампы, листая любимое издание классики. В реальности население занялось буквально чем угодно, кроме посещения ставших такими доступными книжных миров.

Как показала жизнь, предоставленные сами себе, библиотеки зажили немного не так, как это задумывалось при их постройке. Например, та, что я только покинула, годами использовалась то как склад, то как общая мастерская, то как сейчас – в качестве конклава кустарей и вольных мастеров, обслуживающих многочисленные местные банды и бегунов-гастролеров.

Что же до книг, то они выживали как могли: те, кто имел при себе ноги, перетащил себя и товарок в более безопасные места; те, кто остался, рано или поздно задумывались о том, чтобы предложить в обмен на заботу о своем состоянии буквально любые услуги рынку. Книги-компаньоны в наших хранилищах работали на белом рынке услуг, а книги, становившиеся моими целями – черному.

Собственно, для того, чтобы найти книгу, согласную на хранение информации о двойной бухгалтерии на своих страницах, обязательно следовало понимать, что́ толкало на этот путь: нужда, страх, искреннее сочувствие к тем, кто пытается взять больше от этого мира, ну и ощущение собственного права жить лучше. Разумеется, за счет других.

В любом случае это эгоцентричные и глубоко корыстные мотивы, и они плохо вязались с уровнем самопожертвования, только что продемонстрированным книгой, чьи скорбные останки покоились ныне на дне все еще крайне недовольной мною клетки. Книги… Они чем-то глубинно напоминают котов и знают о собственной ценности всегда немного больше, чем вы. Можете представить, чтобы какой-нибудь кот поджег себя, только чтобы его не прочли? Вот и я не могу.

Выбравшись на площадь, где остановилась наша странствующая библиотека, я, источая аромат горелой бумаги, обреченно примостилась в конец длинной очереди. Сегодня у нас стартовали классы для курсисток, так что очередь двигалась медленно и никого не следовало торопить.

– Ше, Люра! – позвала меня державшая за руку тянувшего ее вперед мальчика рыженькая воспитательница работного дома. – Спасибо за «То, как я стала лужей»! Квоуранн читает ее второй день! Первый раз ее вижу за книгой! Ты говорила, что есть второй том. Подготовишь?

– Да! – крикнула я. – Но его нужно заказывать из собрания Самоходной КиКи!

– Заказывай сейчас! Если Квоуранн опять заскучает, она может еще что-нибудь поджечь!

– Да считай, что уже сделано! Пошлем Шустрика!

Две ближайшие курсистки со мной поздоровались и поинтересовались моими делами. Я приветливо ответила, пожаловалась, получила несколько сочувственных советов, и разговор постепенно отвлекся от меня и сожженной книги, перекинувшись на одного парня. Рассказчица, прачка по профессии, в дни своей юности приложила его утюгом за слишком настойчивые ухаживания. Я слушала воспоминания, проверяя револьвер, ухмыляясь непонятливости ухажера и следя краем глаза, как стоит тент.

В летние деньки мы выносили легкие складные столы 3475-ПР-7343 на улицу, натягивая вокруг нашей старушки-библиотеки тент от рассеянных солнечных лучей и медленно опадающей из атмосферы пыли. Иногда столбы сами собой кренились, и я завела привычку проверять их взглядом всякий раз, когда проходила мимо.

Сейчас все выглядело пасторально: наш механик и рулевой Оутнер в одной из своих любимых приталенных рубашек, отлично выглядевших под портупеей и выдававших в нем бывшего бегуна, прохаживался вдоль навеса, проверяя, как все держится, и справляясь о настроении посетителей.

За столами сидели пара новых лиц и почти все наши завсегдатаи: мелкие исследователи, несколько писателей того или иного формата, дети старшего возраста, изгнанные из личных комнат для подготовки к переводным экзаменам, и с полдесятка ребят обоих полов, скрывающихся здесь от безумия окружающего мира. На работах и в жилых бараках таким спокойно читать не давали.

С нашей реставраторшей Дайри, чьи золотые кудряшки плясали на летнем ветерке, весьма почтительно разговаривал отставной артист, сейчас зарабатывающий чтением вслух на ковровой фабрике, ближе к обжитым землям. Не видящие в жизни ничего, кроме барака и станка, мастерицы платили ему вскладчину и хотя бы так узнавали мир. Он брал у нас до десятка книг за раз, честно оставляя залог и доплачивая за объем. Возвращал в срок, но что-то в его облике постоянно вызывало во мне чувство непонятной гадливости. Дайри же, добрая душа, всегда болтала с ним, сколько он хотел.

Тем временем история о приглаженном воздыхателе дошла до больницы, где его отказывались принимать из-за долгов и рассказчице пришлось за него заступиться. И тут меня отвлекли.

– Да будете вы двигаться или нет? Сколько можно! У меня тут назначено!

Примерно с этими, а может, и более грубыми словами некий господин провалил попытку прорваться через очередь.

– Ше, уважаемый! Могу ли помочь? – приветливо улыбнулась я, поворачиваясь к нему и вкладывая револьвер в кобуру так, чтобы у посетителя имелось достаточно времени его рассмотреть, но он оказался настолько занят собственной нежной персоной, что не обратил на мое оружие никакого внимания.

– Уберите этих ржавых клуш с моего пути, пожалуйста! Мне тут назначено, и я очень спешу.

– Можно мне с вами поговорить? Мне нужна помощь! – одновременно с ним заговорил мальчик лет одиннадцати.

– Никак не могу, – ответила я обоим, а потом всецело посвятила себя наглецу: – Эти почтенные арркей – наши студентки. Пока они все не зайдут в лекторий, ни одно из предприятий странствующей библиотеки работу не начнет. И то, куда вам назначено, – в их числе, так что вы никуда не опаздываете, а значит – вам и торопиться некуда.

– Вы пожа… студентки? Да какие они, Сотворитель прости, студентки! Они старухи, с них ржавый песок сыплется!

Я меланхолично бросила взгляд по направлению отдания его знака указания. Да, возраст наших курсисток начинался девятью десятками лет, и мы очень ценили это.

– Студентки и несколько лекторш, – холодно подтвердила я. – У нас тут курсы каллиграфии, бухгалтерского учета, основы механики ходячих домов, теория и практика строительства водных скважин, элементарной медицины и медицинской инженерии и теория управления дирижаблями.

– Какими дирижаблями? Что вы несете?! Небо покрыто каменной крошкой!

Он снова отдал знак указания, и мы оба подняли головы, глядя на тент, где уже налетело порядочно той самой каменной крошки с неба, и на месте Оутнера я бы ее ссыпала, пока она опять не накренила столбы. За тентом и крошкой находилось затянутое последствиями великого терраформирования небо, в чьих недрах где-то потерялись солнце, звезды и механическая Луна, та самая, что, технически, город.

– На курсах управления дирижаблями, – назидательно сообщила я, – наши лекторши учат нас строить маленькие аэростаты, управлять ими и за ними ухаживать. Обожаю эти курсы и очень горячо вам советую. У нас тут две отличные воздухоплавательницы.

– То есть эти клуши настолько старые?!

– Ше, арркей, мне очень нужно с вами поговорить! – снова встрял тот самый одиннадцатилетний мальчик, и я снова отодвинула его в сторону, на этот раз – физически.

Я отдала мальчику знак внимания и медленно проговорила, глядя ему прямо в глаза для большей доходчивости:

– Тебя обязательно выслушают, когда до тебя дойдет очередь. Так что просто стой здесь и жди.

После этого я стремительно разогнулась и оказалась лицом к усам этого самого, слишком много позволявшего себе, господина, коему и ответила:

– Эти «клуши» настолько сильные, что держат на своих плечах этот мир, и если фронтир и продвинется вперед, вглубь необжитых земель, то за это нужно сказать спасибо их жизнелюбию. Думаете, их учить – неблагодарное дело? Да мы много раз обучали молодежь, но эти дундуки на печи, как только начинают что-то уметь, уезжают в большие города, где и спиваются. А наши студентки остаются там, где прожили жизнь, и меняют все к лучшему! Так вас, добрый господин, куда записать: на курс этикета?

Мужчина напротив меня медитативно выдохнул в заранее провальной попытке обрести внутреннее равновесие и медленно, буквально по слогам, произнес:

– Мне сегодня назначено, – он отдал знак указания в сторону Толстой Дрю, нашей доброй странствующей библиотеки, – сюда.

– Куда «сюда»? – повела я бровью. – В библиотеку, в читальню, в свободный лекторий, в «Чайню призрачных котов», в…

– В агентство розыска книг!

– А! – обрадовалась я. – Так это вы нам писали по поводу розыска завещания вашей тетушки?

– Ага! Вот и вы! А ну стойте, где стоите, пока я вас пулей не остановил!

Я обернулась в сторону очень злобно ковылявшего на одном костыле в нашем направлении погонщика цистерн. Видок он имел, мягко говоря, взбешенный. Я не стала демонстрировать оружие, но отдала знак ожидания слегка багровеющему усатому господину, а также уже подпрыгивающему на месте от нетерпения мальчику, и сделала шаг по направлению к читателю.

– Я могу вам помочь?

– Что вы мне подсунули?! Она сломана!

Он ткнул мне прямо в нос довольно увесистым томом классической поэмы «Имя Хаоса» с комментариями. Я наклонила голову вбок, чтобы снова установить с ним визуальный контакт:

– Похоже, у вас в руках важная часть литературного наследия, и, как я вижу, в отличном состоянии. А что случилось? Вы хотели ее использовать как снотворное, но дочитали перечень идущих на войну домов, так и не уснув?

– Она бракованная! Там все в конце умерли! Все! Мир сгорел! Я всю ночь читал, собираясь выпить за то, что Горящий Герой отомстит за свой город, но они там просто все умерли! – В процессе пламенной речи он продолжал тыкать мне потрепанным томом в лицо и в итоге больно заехал в нос, но я не обиделась.

– А вы что, не знали? В смысле… все же знают, как закан… О-о-о… – протянула я, поняв, что многое повидала в жизни, но прямо сейчас смотрю в глаза механоиду, никогда раньше не слышавшему об «Имени Хаоса». Он прочел этот кирпич за одну ночь, ассоциируя себя с Горящим Героем, и пережил крушение Великих Городов как трагедию.

Вот ведь! И все-таки это отличный мир, раз хотя бы кому-то в нем настолько искренне-чисто везет. Мне снова въехали обложкой в нос.

– Я требую нормальную книгу! Правильный экземпляр! Работающий! Чтобы там всё нормально закончилось! Я ногу сломал! Я не смогу работать еще три месяца! Мне придется зимой выходить в перегон, чтобы хоть как-то выжить, а вы мне даете бракованную книгу!

– Но книга так заканчивается. Это трагедия. Вот, – я, приложив значительные усилия, повернула том обложкой к перегонщику, – прямо тут написано: «трагедия». Это значит, что в конце все умирают.

– Не надо мне окислять мозги! Я сходил в церковь, спросил у святого мастера, раз он там образованный, как дундук на печи, сидит, что такое «трагедия». Он мне сказал: «трагедия – это когда кончается, как в жизни», но в жизни не может так закончиться! Если вы не признаете свои ошибки и не замените мне книгу немедленно, я застрелю вас прямо здесь!

Я наклонила голову, показательно рассматривая его кобурный револьвер.

– Из чего? Этого четырехзарядника двойного действия? Купил чего помощнее, герой? Ну ты попроси меня поближе встать тогда, а то промажешь, стыдно будет.

– Так, я понял, – сам себе злобно улыбнулся он. – Я понял, чего вы добиваетесь. Сколько?

Я отдала знак немного вопроса.

– Сколько вы хотите за работающую книгу? С нормальным концом.

Ответом на его вопрос послужил щелчок, с которым Оутнер убрал нацеленный на скандалиста револьвер. Механик размеренным шагом приближался к нам, давая весьма прямолинейным взглядом понять, что он куда менее терпелив, чем я, куда быстрее переходит к стрельбе. Я его попросила:

– Проводишь к Нинни? Может, у нее остались другие концовки «Имени Хаоса» на продажу?

– Уверен, что да, – сухо сказал Оутнер, положив руку на плечо перегонщика в довольно тяжелом жесте.

Оут не любил наш маленький с Нинни бизнес по осчастливливанию недовольных плохими финалами читателей, но тот приносил в последнее время доход, и Нинни действительно становилась счастливей, когда занималась этим, особенно если работала под заказ. Я любила эту малышку. Настолько, что иногда жалела, что Толстая Дрю не обладала лицензией работного дома, хотя на словах я была против детей на борту, если речь не шла о фестивале детской литературы.

– Эх, – выдохнула я в сторону усатого скандалиста, доставая сигаретку, – знаю, о чем вы сейчас думаете: понравится ли ему новая концовка? Окажется ли она той, что он изобразил себе в голове? Кто знает! Но…

– Но я хотел, чтобы вы со всей возможной скоростью и со всем вниманием обратили себя на выполнение обязательств перед моей персоной!

Я выдохнула и обернулась, сразу же отдав знак тишины уже открывшему рот мальчику:

– Так вы насчет тетушки.

– Я! Именно! И я очень, очень бы хотел…

– И как она?

– Кто?

– Ваша тетушка.

– Она умерла!

– …и как она умерла?

Мужчина заскрипел зубами, я выдохнула дым, терпеливо ожидая ответ, а от ответа, нужно сказать, многое зависело. Этот клиент собирался искать завещание, а завещание – такая штука, что обычно прятаться ему не требуется, знай себе лежи в каком-нибудь нотариальном сейфе с выставленными показателями влажности и температуры и жди своего часа.

Ему не нужно беречься от недобросовестных читателей, жующих за очередной главой что-то жирное и сладкое, ему не нужно бояться, что в книгохранилище протечет крыша. Его существование – одно из самых удобных, какие только можно выдумать для книги. Но все же оно исчезло. И, видимо, по собственной воле.

– Она умерла во сне, – с вежливой улыбкой сообщил мне наш будущий клиент.

– Так, а где она спала?

– В странноприимном доме.

– А где находился странноприимный дом?

– В пожаре!

Я выдохнула дым. Конечно, клиент мне сказал больше, чем входило в его планы, но языковая игра, что я с ним затеяла, отлично прилипает, переводит собеседника на нужные рельсы и заставляет отвечать быстро, односложно, остроумно и, что самое неприятное для только что втянувшегося в игру механоида, – честно. Ведь большинство умов на черной и белой земле не могут врать и острить одновременно. Фантазия-одноколейка.

Очередь значительно продвинулась, и мы подошли почти к самым дверям Толстой Дрю. Я перекинула сигаретку из одного уголка рта в другой, прищурилась и поинтересовалась:

– А пожар кто устроил?

– Мы подозреваем, – с подчеркнутой вежливостью в голосе произнес мой собеседник, поспешивший вернуться к обычному тону беседы, – что виновно именно завещание. Не само, конечно, а через посредников, но, поверьте, эта книга могла справиться. Дело в том, что незадолго до смерти моей тетушки завещание направило письмо в эти края, а адресатом значился некий 83746583 Таюран 33. «33» – после имени – это же означает «в розыске»?

Я посмотрела на мужчину. Мужчина посмотрел на меня. Мы оба посмотрели на приставившую к уху слуховую трубу студентку, и я отдала знак приглашения:

– Этот механоид здесь известен как Красный Тай. Пойдемте со мной в другую дверь.

Мы пошли вокруг Толстой Дрю, чтобы войти в дом с черного хода. Там нас ждал все тот же мальчик, но я снова его отодвинула, чтобы пройти.

– А зачем мы там стояли, если просто могли пройти здесь? – поинтересовался усатый.

– Нашим студенткам нужно знать, что их никто не торопит. А как они будут в этом уверены, если никто не будет терять из-за этого время?

Мы зашли в дом. Нас встретил мрачным взглядом подметавший пол Аиттли. При виде наших сапог и пыли на дорожных накидках он повернулся, бросил пол наполовину неподметенным и ушел в другую комнату.

– Неудачно вышло, – призналась я, высыпая с полей шляпы каменную крошку за порог дома. Шляпу я убирала на специальную шляпную вешалку. – Если войти в комнату, где он убирает, то ему придется начинать с начала. Но мы не знали. Пройдемся до бюро по розыску бытовых книг.

Пока шляпная вешалка деловито жужжала, перевозя мою шляпу к основному входу, ко всем прочим головным уборам, я зашла в комнату, села за мой любимый 78-78-АР-500 и, затушив сигаретку о подошву, положила ноги на столешницу поверх стопки неразобранных неколлекционных новинок.

– Завещание, – укоризненно поднял бровь мой будущий клиент, – это не бытовая книга. Это…

– У нас есть два бюро по розыску книг, – просветила я его. – Розыск книг в розыске – для этого вам нужно предписание службы собственной безопасности предприятия, где обнаружили незаконную деятельность автора или пострадавшего предприятия. Если у вас такого нет, то вам в розыск бытовых книг. Тогда мы найдем ваше завещание сразу же, как отыщем поваренную книгу бабушки О-ой. Итак, где ваше предписание?

Мужчина передо мной вздохнул, запустил руку под лацкан строгого темно-синего пальто и достал из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумагу с сургучной печатью.

– Вот оно.

– Что же, – легко приняла я новость, – тогда нам в бюро поиска книг в розыске.

С этими словами я, крякнув, переместила ноги на другую сторону стола и достала пачку сигарет из внутреннего кармана. На этом застыла, балансируя между острым желанием обозначить собственную независимость и нежеланием раздражать тонкий внутренний мир Аиттли, не терпевшего дым в интерьерах Дрю. Ко мне на руки вскочил призрак двухмесячного котенка Переплета. Я по привычке дала ему играться с одной своей рукой, принявшись другой чесать слипшуюся полупрозрачную шерстку, и сигаретку убрала.

– Так, значит, за завещанием охотитесь не вы один, но в тексте указано, что все имущество должно перейти к вам?

– Не буду врать: я единственный возможный наследник, – признался клиент, сложив ровно, как ученик, руки с длинными костлявыми пальцами на острых коленках. – Если завещание пропадет и если найдется – исход один и тот же, но мне важны не вещи моей дорогой тетушки. Моим отложенным подарком станут слова и мысли, обращенные ко мне, если они, конечно, содержатся там. Чем старше я становился, тем реже мы общались с… тетушкой.

– Но при ее жизни вы же ее называли не «тетушкой»? – вяло поинтересовалась я, справляясь с тем, что неудачно сломала печать и теперь не знала, как бы поддеть бумагу, чтобы не порвать.

– Верно. При… раньше я звал ее иначе, но вам сейчас важно знать только то, что звали ее 54184646 Риуйланнайрра 106, она владела собственным археологическим предприятием и никто не знал, столько составляет ее состояние. Постлитеральный код 106 означает…

– То-ли.

Он вздрогнул. Я улыбнулась. Он звал ее в детстве То-ли. Потому что дети часто ленятся говорить целыми словами и упрощают все до первых слогов. Потому что «ё» при частом употреблении переходит в «о», а еще потому, что больше двух третей малышей не выговаривают «р». А еще он искал не завещание.

– Так вы, значит, выросший ребенок?

– Простите?

– Ну, мальчик, такой розовощекий толстоногий бутуз со счастливым взглядом и открытой миру улыбкой, что засыпает на одной кровати со своей тетушкой-путешественницей, когда она забирает его на недельку-другую из работного дома, и кому снятся ее истории. Но вы выросли, вас съела рутина, и вы стали кем-то не тем, кем хотели. Вы ищете не завещание. Вы ищете поворот, где разминулись с нормальным будущим.

– Так, знаете что… – оборвал он меня, выдавая с головой то, насколько я оказалась права, – я обращусь к кому-нибудь…

– Не обратитесь, – прервала его я, враз посерьезнев, так как открыла наконец печать и уставилась в ордер. – Я знаю, где это завещание.

Он застыл и побледнел. Я посмотрела на него, тоже побледнела из вежливости и призналась:

– Я только что его застрелила. Да. А до этого оно себя сожгло.

Тайну хранят

Наш небольшой коллектив собрался вокруг АКТ-46-53/94 с увеличенной столешницей и внимательно смотрел на выложенные на его отполированную поверхность останки завещания 54184646 Риуйланнайрры 106 – путешественницы, археологини и тетушки. Для нас – сперва, конечно, тетушки, а потом уже все остальное.

Чувствуя себя клерком Центра на похоронах, я развернула ордер и продекламировала:

– Именем службы собственной безопасности… ну, тут долго, короче… Ага, вот… выдать немедленно и без всякого сопротивления предъявителю сего книгу за Единым Номером союза Апатитовых Библиотек, это как раз наш союз, поэтому можно не обращаться в Головное Бюро… так… Апатитовых Библиотек 87368726875628-ЭР200. Дай, покажи заказчику номер.

Дайри сперва продемонстрировала свои безупречно белые перчатки Аиттли, чтобы тот проверил, безупречна ли их безупречность; затем, получив от него благословение, склонилась над бренными остатками пойманной мною этим утром книги и потерла этими белыми-белыми перчатками черный-пречерный корешок. Проступил латунный несгораемый номер.

Следуя протоколу, выдуманному нами на случай, если бытовые книги удавалось добыть только в таком плачевном состоянии, Дайри деликатно предложила нашему теперь уже официальному клиенту лупу, чтобы тот убедился, что мы нашли именно то, что нужно, и даже быстрее, чем он сам нашел нас. И в данном случае – очень удачно, что заказчик не успел попросить добыть книгу в сохранности.

Все присутствующие торжественно и скорбно уставились на клиента. Он взял лупу, склонился над книгой и тоненько извлек:

– Да… я… полагаю, что все так. Это оно.

– Итак, книга найдена, ура. На этом, выходит, наша работа закончена, – подытожила я все таким же официальным голосом, – расплачивайтесь.

– Но вы… – Мужчина, чье имя я так и не удосужилась узнать, распрямился и посмотрел на меня, будто это я в чем-то виновата. – Вы… оно уничтожено во всей своей полноте! Ничего решительно невозможно прочитать!

– Это не совсем так, – вздохнула Дайри, медленно снимая перчатки. – На самом деле, есть способы реставрации. Современные методы позволят восстановить определенную часть текста.

У меня сначала стрельнуло, а затем засвербело в ухе. Обычно это к деньгам. Вообще, наша Дайри – чудо одно, а не реставраторша. Да, пока ее лаборатория со всеми этими реагентами, ванночками, инструментами и прочим еле-еле выходит на самоокупаемость, но, если честно, мне этого более чем достаточно. Она берет такие вот частные заказы тех, кто потерял условную тетушку, и на выручку от них работает над действительно важными книгами, чтобы их не потеряли мы все и будущие поколения.

– Способы? У кого? Какие? – предсказуемо оживился наш клиент.

– Вообще-то, – поспешила я, запустив в ухо мизинец, охладить его вспыхнувший пыл, – это кропотливый и длительный процесс. Может занять год или даже больше.

– Я смею скромно отметить, что моя тетушка – умерла! – напомнил он мне так, будто это не завещание ее сейчас пыталось сползти под шумок под стол. – А смерть – это предприятие сроком более, куда более, чем на год. Это навсегда и…

Зуд перешел в боль, которая принялась отдаваться в челюсть. Нас ждало много, очень много денег. Я широко улыбнулась, положив руку на плечо нашему замечательному клиенту:

– Раз так, то вы можете поручить это деликатное дело нашей реставрационной мастерской. Тем более что транспортировка останков в таком состоянии может грозить полной их утратой.

– Иными словами, многоуважаемая чернильная госпожа, вы настоящим имеете мне сообщить, что в данном доме идущем также и реставрационная мастерская расположена?

– О, чем сильнее вы злитесь, тем сложнее строите предложения! Вы этим защищаетесь от мира, – разъяснила я, попытавшись залезть ногтем глубже в ушной канал, желательно до самой челюсти. – Между прочим, еще два предприятия тут – и мы сможем формально называться городом!

– Я повезу завещание моей покойной тетушки туда, где в него не будут стрелять! – процедил мужчина, построив в пику мне предложение как можно более коротко. Чудесный механоид. Я обожаю его. Им можно управлять, как велосипедом.

Аиттли вздохнул, повернулся и вышел. Я проводила его взглядом с пальцем в ухе:

– Куда это он? Мы же здесь не…

Завещание шлепнулось на пол и бросилось бежать, оставляя за собой жирный след сажи.

Мы с Дайри и сидящим за чайным столиком Оутнером переглянулись, все трое встали и отправились кто куда. Дайри закрыла окно, я – на ключ дверь, а Оутнер с сосредоточенным видом подергал ручку другого окна. Оно и без того стояло закрытым уже года два, с тех пор как внешние железные ставни заклинило во время песчаной бури.

После этого мы все трое вернулись к чайному столику и уселись с прямыми спинами. Дайри взялась протирать чайные ложечки, я закурила, а Оутнер разлил чай по чашкам и серьезнее прежнего уткнулся в книгу стихов. Сборники он брал разные, но всегда оборачивал их в одну и ту же суперобложку.

– Вы что, не поможете? Его же нужно ловить! – крикнул мужчина, бегающий в согнутом пополам виде за проворно убегающим томом.

Перемещение нашего не-клиента легко отслеживалось по звукам, издаваемым всякими-разными частями насыщенного интерьера комнаты, которые он задевал то полой пальто, то головой.

– Ордер от Апатитовых Библиотек закрыт, книга больше не в розыске, мы ее нашли и передали вам. А что до того, что она сбросила часть страниц и теперь удирает от вас на втором сердце, на втором комплекте ног и вот-вот смотается, так… сейчас два часа дня. Время чая!

Мы одновременно подняли чашки и отпили по глоточку, а чайный столик услужливо поднял механическую ножку, чтобы книга могла удобно под ним прошмыгнуть.

– Реставрационная мастерская ему моя не понравилась, – возвела взгляд к потолку Дайри и отложила ложечку на блюдечко.

– Я вас, многоуважаемые чаевничающие чай ароматный господа, нанима…

Я выстрелила.

Замерли все: мужчина, Дайри, чайный столик и, что самое главное, книга. Книга уже знала, что у меня есть определенные таланты и в их числе меткая стрельба. Я встала, наслаждаясь достигнутым эффектом, развязной походкой приблизилась к беглянке, перекинула сигаретку из одного уголка рта в другой и, присев, взяла ее в руки.

Она попыталась меня опять ужалить, но в этот раз я знала, чего ожидать, и потому просто опустила ее в книгобанку – такой высокий аквариум со скругленными углами и плотной крышкой. Он не дает вот таким экземплярам пользоваться всем своим, подчас не безопасным, арсеналом. Механические лапки проскальзывают по гладкой поверхности, и добраться до герметичной, закрытой на внешний замок крышки книги тоже не могут. Сказать честно, подобных героинь только так и можно хранить.

Я выдохнула дым и пригляделась. Книга, если можно так выразиться, оказалась с двойным дном: в ее середине хранилась огнеупорная шкатулка, снабженная собственным передвижным механизмом, собственными сердцем и жалом. Очень хитро́ и дорого. И, кроме того, объясняет, почему основной том так легко пошел на самоподжог: он просто маскировался и новую кожу-маскировку подберет для себя без особенного труда.

– Она больше не сможет сбежать? – шепотом спросил мужчина.

– Исключено, – уверила его я и в этот момент неожиданно увидела обрамленный искрами из глаз потолок.

По мне, разгоняя механическими лапками осколки банки, пробежала книга. За книгой, вдавив баночные осколки мне в руку, – мужчина; потом оба сделали крюк, и мужчина начал говорить что-то очень сложное и бесполезное. Книги нужно заговаривать точно не так.

Я, потирая обеими руками ушибленные лоб и затылок, поднялась и успела разглядеть, как книга ловко запрыгнула в окно, чье стекло высадил прилетевший в меня булыжник.

Снаружи нам махал обеими руками мальчишка. Тот самый, кто так добивался моего внимания и кого я постоянно отодвигала, собираясь сперва заняться более денежным клиентом. На него вовсю сердился пяток студенток, грозно потрясая клюками, но парень не собирался бежать. Удивительная стойкость. Ее можно проявить только из отчаянья.

Давая понять, что мальчик замечен, я ему погрозила кулаком и принялась шарить глазами в поисках книги. Она обнаружилась тут же – спешила, стелясь в тени, в сторону пустошей. Я выхватила револьвер. Парнишка, бросивший камень, дал деру, видимо приняв это на свой счет, а я только выругалась – на площади находилось слишком много народу для предупредительной стрельбы.

За один мой выстрел в этой части города местный дежурный выдворит Толстую Дрю за черту навсегда, а мне бы этого не хотелось, да и горожанам тоже, особенно тем, кого будут донимать (и, возможно, опять поджигать со скуки) получившие слишком много свободного времени дети, старики и развязавшие от тоски алкоголики. Предстояло определенно попотеть.

Я отважно выпрыгнула из окна и еле-еле устояла на ногах. Мы находились на первом этаже, но Толстая Дрю – ходячий дом, и потому жилые части начинаются довольно высоко от земли. Тем не менее книга погоню заметила, отнеслась ко мне серьезно, а оттого припустила, прекрасно понимая, что меня обычными книжными обманками не проведешь и бегаю я отлично. Потому том не стал петлять и ускорился, планируя нырнуть на цокольный этаж пекарского дома.

– Айделайррай! – призвала я, и моя лучшая студентка, стоявшая, по счастью, в самом хвосте очереди, ловко метнула свою клюку, попав в книгу абсолютно точно.

Я затормозила, проскользив каблуками сапог по мелким камням, перелетела через замершую книгу и шлепнулась на пузо, этим преградив беглянке путь к намеченной цели. Из положения лежа я прицелилась сквозь оранжевое облако поднятой пыли, но выстрелить опять не посмела, опасаясь последствий больше, чем промаха. Книга поняла это и бросилась в другую сторону. Ей хватило ума бежать в гущу студенток, понимая, что этим она полностью парализует мою самую сильную сторону, но я все еще могла преследовать ее бегом, да и студентки наши не так просты.

Неожиданно завещание резко свернуло и взяло курс на разносившего всем чайку Шустрика, веселящего народ, изображая, нужно сказать, довольно узнаваемо, наших общих знакомых. По моему позвоночнику холодом пробежалось ясное понимание плана этой проклятой книги.

Я, еще пару раз проскользив по мелким острым камушкам, оставшимся здесь после очень переменчивой зимы, поднялась, одновременно с этим пытаясь начать бежать, и закричала, перебарывая осевшую в горле пыль:

– Вверх! Вверх, Шустрик!

Но опоздала. Книга вскарабкалась по комбинезону ближайшей к малышу-дирижаблю студентки, скинула кружки с его подноса и сама закрепилась на нем, соединившись с беднягой ликровыми клапанами. С такой оснасткой у книги наверняка еще и весь набор ликровых отмычек. Сколько же денег вложили в это исчадие букинистического искусства!

Пожилые женщины тут же принялись вызволять своего летающего любимца, и я тут же отчаянно завопила:

– Руки прочь! У него жало! Назад!

На этот раз мне повезло, и завещание, которое к этому времени уже выпустило свой шип, чтобы обороняться, не достало до потянувшихся к ней пальцев. Смахнув со лба выступившую испарину, я бросилась к Шустрику в отчаянном прыжке, но, задев его поднос только кончиками пальцев, опять оказалась на земле. В этот раз у меня получилось сделать это контролируемо; приземлившись, я взвела курок револьвера и прицелилась ввысь.

Пусть нас выгонят. Но я не отдам никому нашего Шустрика. Никому!

Прямо мне в глаза, пробиваясь через белый тент, пыталось светить застрявшее высоко, за каменной крошкой, солнце, но, обезвреженное бесконечной пылевой бурей там, в вышине, оно не слепило меня. Всего один выстрел. Единственная пуля. И ей предстояло, пробив отчаянно качавшийся поднос, войти точно в сердце беглянке, раз и навсегда успокоив ее.

Я перестала дышать. Прицелилась. Я и цель. Я и цель.

– Настоятельно и уверительно настоящим уведомля…

Промахнулась. Из дырки в тенте на меня щедро просыпалась залезшая сразу в глаза, рот и нос мелкая каменная крошка.

К счастью, мимо Шустрика я промахнулась тоже. И он, наш любимый трудолюбивый малыш, полетел прочь от библиотеки, выбравшись из-под тента и дальше – прикрываясь им, пока не набрал такую высоту, где сбить книгу не смогла бы даже винтовка Дайри. Выстрел с крыши Толстой Дрю, кстати, действительно прозвучал, но, поскольку за ним последовало только молчание, ясно стало, что Дайри опоздала вовремя подняться на крышу и промахнулась.

Я злобно взглянула на заказчика. Тот более чем злобно взглянул на меня.

– Эй, Люра! Глянь-ка! – окликнул меня Оутнер, кинув в мою сторону по широкой, удобной дуге наградивший меня шишкой булыжник. Я поймала его левой рукой.

К булыжнику оказалась примотана записка. Принявшись отматывать ее, я вздохнула, уже про себя решив, что не буду слишком наседать на мелкого пакостника, если ругательства там будут написаны без ошибок. Там были ошибки. Много ошибок, но нас никто не ругал. Я прочла выведенное крупно, жирно и неуверенно: «Памагитте».

Я оглянулась в поисках мальчишки. Его и след простыл. А он ведь куда важнее этого усатого дундука на печи.

Время приходит

Стоять на месте после всего произошедшего мы не могли и поэтому вовсю принялись готовиться к тому, чтобы направиться. Куда именно направиться, исходя из текста записки, мы прекрасно поняли, но как именно это лучше сделать – еще тот вопрос.

Оутнер показал нам на карте несколько вариантов маршрута, описал достоинства и недостатки каждого и оставил меня решать, а сам ушел снимать тент и скручивать столы. Пока я размышляла над вопросами прикладной географии, покусывая сигаретку, сзади подошла мрачная Нинни и, чтобы не уходить совсем уж не отметившись, ткнулась лбом мне в бок, громко при этом вздохнув. Я натренированной на шерстке Переплета рукой почесала ей шею.

– Ну, ты спокойно можешь дописывать концовку «Сердца песчаной бури». Мне кажется, половина, если не больше, читателей считают, что Койран не достоин Ленсринн и ей больше подошел бы Сайр. В нем меньше механики, зато больше мозгов.

Вместо ответа моя маленькая Нинни только шумно вздохнула. Я знала, почему она не хочет уходить, и сама не хотела бы, чтобы ей пришлось, но мир – штука такая: чем лучше его делаешь, тем больше работы становится.

Я присела на корточки:

– Просто… просто постарайся меньше попадаться на глаза и… не выходи из работного дома. В твоей комнате тебе ничего не сделают.

– Она заходит и рвет все у меня на глазах. Она говорит, что я сумасшедшая. И что сдаст меня в бедлам.

– В бедлам просто так не принимают, содержание там денег стоит. И вообще – это Ленсринн сумасшедшая, что выбрала этого идиота! – крикнула входящая в дом со стопкой книг в руках Дайри. – Следовало дать шанс Коснеду! Его почему-то никто не замечает, а зря!

– Я не понимаю, почему мастерица Рейнирра так относится к Нинни. Она всегда казалась мне такой рассудительной, – мрачно отметила я. – Сколько помню, мастерица Рей искренне беспокоилась о своих воспитанниках и тащила из ямы даже самых пропащих. Помнишь случай, когда она лицо дежурному расцарапала, не давая избить того парнишку ремнем при всех? Мальчишка вырос, шляпы шьет, у него жена теперь… Я не могу понять, откуда такая жестокость именно к нашей малышке Ни…

– Наверное, во мне действительно что-то не так, – вздохнула девочка, и я крепко ее обняла.

– Проходите, пожалуйста! – подтолкнул Дайри сзади наш новый клиент.

Он очень деятельно помогал всем подряд, думая, что мы собираемся искать завещание его любимой тетушки. Его, как вы понимаете, переубеждать никто особенно не спешил.

Дайри пропустила его, машинально поправив многочисленные оборочки на короткой, но пышной юбке, куда терпеливо пришивала каждый кусочек подаренных и трофейных кружавчиков, какие ей только удавалось добыть. Она прижалась плечом к двери:

– Я думаю, все дело в том, что Рейнирра – такая же, как Нинни. Просто ей пришлось убить в себе все это творчество, чтобы помогать другим, а Нинни стоит на своем. Она сильнее, чем мастерица Рей. Нинни такая, какой Рейнирра так и не смогла стать. Отсюда и ненависть.

– Эй, малыш, – улыбнулась я, утерев девочке слезы, – ты исправила уже столько миров, так что этот тоже будет тебе по плечу. И в конце же концов – нельзя ведь жить в библиотеке. А то зрение посадишь.

– Не посажу.

– А для этого, – посоветовала ей Дайри, всучив свою стопку книг нашему клиенту, чтобы спровадить его обратно в хранилище, – делай упражнение: смотри на близкий объект и на дальний объект. На близкий объект и на дальний объект. И станешь, как я, снайпершей. Будешь попадать каждому своему читателю прямо в сердечко.

– Всё! Двигаемся! – отдал команду Оутнер, заходя в Толстую Дрю. – Нинни, возвращайся в работный дом и передай им там всем от меня, что библиотекари не шутят о смерти. И… эй! – окликнул он ее уже на пороге. – Скажи тем, кто обижает Рой-роя, что, если они еще раз порвут ему книжку, Дайри не станет больше ее чинить: я сделаю ей подвижный механизм и зубы длиной с палец. Пусть представят сами, что она тогда сделает.

Девочка наконец улыбнулась и вышла, прижимая к груди плотно исписанный блокнотик. Оутнер подошел ко мне, я показала, какой выбрала маршрут, и он отправился на свое место.

Я опять посмотрела на скомканное послание.

«Памагитте. У краснага ручя буддут украдать дитей».

– Как быстро мы нагоним дирижабль? – потребовал от меня ответа наш клиент.

Я вздохнула в ответ:

– Он даст нам знать, где остановился, мы рассчитаем время пути до этого места и тогда вам скажем. Сейчас мы не понимаем даже направления.

– Но, многоуважаемая, мы уже движемся в некоем направлении.

– Пока мы движемся к красному ручью. У его брода, возможно, грозит опасность детям.

– И вы верите в это? – Бровь, изящно выгнутая нашим клиентом, искренне попыталась передать уничижительно едкий сарказм. Ей не удалось. Об этом ей сообщила моя бровь.

– Вам тут делать нечего. Возьмите что-нибудь почитать, чтобы не заскучать. Аиттли запишет вас в библиотеку.

С этими словами я собрала карту и направилась к Оутнеру, чтобы посидеть рядом с ним в тишине. В прекрасном таком, животворящем отсутствии этого многоуважаемого.

– Разве вам не очевидно, что это все – гнусные козни, направленные, чтобы сбить вас со следа и отвлечь от действительного важного дела?

Я остановилась спиной к нему. Развернулась, машинально положив руку на револьвер.

– Какого, простите великодушно, дела?

Он принял вызов:

– Вашего. Разве, многоуважаемая и без всяких сомнений квалифицированная в своей узкой специализации госпожа, вы не библиотекарша, а это – не библиотека? Детьми должны заниматься воспитатели работных домов, а если дети попали в беду – то дежурные городов, откуда их украли. Словом, кто угодно вокруг, но никак не библиотекари.

Я в один шаг вернулась к столу, снова расстелила на нем карту и быстро, как я всегда делала, чтобы не сорваться, ввела этого механоида в курс дела. Если бы я этого не сделала тут же и срочно, точно бы его застрелила.

– Вот это – карта того куска фронтира, куда вас занесло. Это – город Голубые Апатиты, он находится у станции Апатиты магистрали Северных Линий. Это – город Фиолетовые Апатиты, он находится у станции Апатиты магистрали Хребет мира. Вот это – город Белые Апатиты, он находится у станции…

– Апатиты?

– …он, – надавила я мрачно-менторским тоном, – находится у станции Апатиты магистрали Золотое Сечение. И все эти три магистрали принадлежат разным перевозчикам. Поэтому, чтобы сменить направление, грузам нужно сделать крюк почти на сотню километров, а это отражается на стоимости…

– Я знаю, как формируется стоимость товаров, – попытался прервать меня наш клиент.

– Ну хоть что-то знаете. Итак, весь этот край живет перегонкой грузов между магистралями на собственных самоходных платформах. А там, где перегоняют грузы, – грузы и грабят. А там, где грузы грабят, – грузы крышуют. Это закон.

– Это нарушение закона. – Еще одна попытка, и опять в молоко.

– На фронтире нарушение закона – это тоже закон, только другой. Так что вся эта территория просто кишит бандами, и никто не хочет высовываться за границы городов, крышуемых разными бандами, потому что любой выстрел за ними может спровоцировать настоящую войну.

– А в городах, хотите сказать, безопасно? – Полностью провалив авторитетный тон, мой клиент перешел к едкой иронии, но я ответила ему крайне просто и крайне честно:

– Конечно, безопасно, там же нечего грабить. Так что дела такие: за границами города заканчиваются полномочия дежурных, интерес преподавателей, работодателей – всех.

– Кроме бегунов и библиотек?

Он все еще пытался меня унизить высмеиванием, но сам закипал, как чайник. Мне это определенно нравилось. Я этому улыбалась, и улыбалась удовлетворенно.

– Кроме бегунов, странствующих библиотек, выморочных барахолок, бродячих Тинн – да, у нас и такое до сих пор живо, – и прочего народа, оказывающего полезные услуги. – Я уверенно положила в рот сигаретку, но зажигалку приберегла до спасительной кабины Оутнера, где даже Аиттли не сделал бы мне замечание.

– То есть вы действительно, чистосердечно считаете, что кроме вас эти гипотетические дети никому не нужны?

– Дети всем нужны, – сказала я. – Дети – это наше будущее…

– Да-да-да. Я помню. Будущие врачи и инженеры…

– Нет, это будущие идиоты. – Я снова свернула карту. – Потому что только идиоты верят в слова политиков и корпораций. Никому иному, как идиотам, предстоит всю жизнь гнуть кости в шахтах, пополнять собой строй ружейного мяса для бегунов, тратить заработанные тяжелым трудом деньги на блестящие вещицы, оставаясь существовать в нищете, даже не зная о лучшей жизни, а значит – о ней не прося. Сейчас у нас время такое, что идиоты – наше все.

– И вы их будете спасать для того, чтобы они получили образование и стали одними из тех неуправляемых, вечно пьяных смутьянов со сломанной жизнью, сроком на каторге и пачкой стихов собственного сочинения во внутреннем кармане?

– Ой, таких высот в течение жизни одного поколения не достичь, – делано смутилась я. – Суть в том, что если вы хотите искать прямо сейчас Шустрика и завещание, то вам нужно нанимать других охотников за книгами. Мы идем на выручку детям.

– И только потом на выручку другу, – предпринял последнюю попытку надавить на нас клиент, и я, чего он никак не ожидал, согласилась с его доводом.

– И только потом на выручку другу. Какое счастье, что он и сам может о себе позаботиться! Уже наверняка стравил летучий раз и дожидается нас где-то в пустошах.

Господин одарил меня нарочито вежливой улыбкой, отдав знак прощания, и открыл дверь, чтобы выйти и нанять кого-то еще. Однако, к некоторому его сожалению, Толстая Дрю уже настолько преуспела в том, чтобы направиться, что и под дверью, и на любом расстоянии от двери, куда ни поверни голову, располагались одни только пустоши. Дом позволил клиенту насладиться видом полной неизвестности и принудительно захлопнул дверь.

– Ну что сказать, – заметила я, перекинув незажженную сигаретку из уголка рта в другой уголок, – мне кажется, что под угрозой интоксикации ликры вам стоит пока остаться у нас на борту. Ну а потом, как только мы спасем бедных крошек, вы сможете нанять на поиски вашего завещания первую попавшуюся команду охотников за книгами. Например, тех, кто знает, какой именно у Шустрика сигнал бедствия.

– Он одинаковый у всякой твари, на то он и сигнал бедствия. Добрая госпожа, не нужно делать из меня идиота, – отметил клиент, вежливо закипая. Я улыбнулась.

– Но у Шустрика есть особый. На случай, если он найдет что-то ценное или ценно-агрессивное найдет его. Только для своих – если вы понимаете, о чем я.

Клиент ничего не ответил, только подчеркнуто галантно закрыл занавесь на двери, нужную, чтобы пыль не просачивалась в коридор. Я же, отдав ему знак принятия, с довольным видом поднялась в кабину управления, села рядом с Оутом и наконец затянулась. К нам поднялась и Дайри.

Я внимательно огляделась и присмотрела лучшее место для того, чтобы спрятать Толстую Дрю, пока нас с Дай не будет. И велела поставить ее в совершенно другом. Потому что если на Дрю соберутся напасть, то начнут с самого лучшего места для того, чтобы спрятать дом.

Пока мы не знали, кто именно и каких именно детей собирается воровать, но в любом случае рядом могли ошиваться оба ненавистных мне лагеря бродячих домов: кочующие бандиты-бегуны и странствующие цирки, в чьих полосатых палатках творится бесконечный водевиль. Стоит ли говорить, что детей имели обыкновение воровать оба, так как в здравом уме и по своей воле к ним бы никто не присоединился?

– Ну, двинули, – велела я и вылезла в окно, откуда шла удобная лесенка до самой поверхности пустошей.

Дайри, закинув за спину винтовку, почти равную ее росту, последовала за мной. Ее подвитые светлые волосы, забранные в три хвостика и украшенные черными вязаными бантами, весело играли на ветру. Пока я дожидалась ее, из-под брюха Толстой Дрю появился мой нежданный и незваный, в данном конкретном случае, клиент. Он внимательно посмотрел на Дайри в ее массивных ботинках, гамашах и плотных черных колготках с несколькими специально прорезанными дырами.

– Она что, собралась кого-то спасать в таком виде? – вполголоса поинтересовался он. – Ее же могут так ранить.

– Идите по своим делам. У Дайри свои доспехи.

– Я вспомнил, что не представился. Мое имя – господин Майрот.

– Оу, не мастер? – вежливоподобно улыбнулась я. – Ну что ж, раз вы представились, то можете возвращаться в дом. И закройтесь на все замки.

– Лю, – позвала меня с верхней ступени лестницы Дайри, – я вижу ботинки. Кажется, это Красный Тай!

– Красный Тай? – как-то недоброжелательно бодро переспросил мой клиент, и я недобро прищурилась. – Тот самый, кому писало злокозненное завещание? Ну что же, раз так, то я вас нанимаю для того, чтобы спасти непонятно от чего как-то детей, и хочу лично следить за выполнением задания. То есть – это за деньги.

Я почесала ухо, набрала в легкие воздух, чтобы высказаться исчерпывающе и по существу, но спустилась Дайри и посмотрела на меня до такой степени укоризненно, что я только сплюнула и отдала знак следования. Убьют его так убьют. У меня наберется довольно свидетельств того, что в конце жизни он не дружил с мозгами. И если его украдет странствующий цирк, то тоже так ему и надо.

Мы принялись подниматься на низкий каменистый холм, имевший достаточно хорошее расположение для наблюдательного пункта. На самом деле, если кто-то придумал кого-то воровать, то красный ручей – очень странно выбранное для этого действа место. Этот самый красный ручей на самом деле являлся железистой, узкой, но бурной и холодной речкой, чьи высокие каменистые берега имели слишком много удобных мест для стрелков и очень мало бродов, чтобы кто-то набрался смелости уходить этим путем с добычей.

Осторожно поднявшись, мы, все трое, опустились на животы в ближайшем удобном для этого месте с хорошим видом на брод и увидели, что да, там действительно дети. И да, на выездную экскурсию происходящее совсем не походит.

– Я должен перед вами искренне извиниться, – тихо сказал мне не-мастер Майрот, – очевидно, что детям угрожает смертельная опасность в этом бурном потоке и рядом с таким чудовищем.

Я отняла у него переданную Дайри складную подзорную трубу и вгляделась в лицо единственного взрослого, переносившего грязных и истощенных на вид детей с одного берега реки на другой по пояс в ледяной бурой воде. Его лицо… у него почти не осталось лица. На месте одного глаза зиял провал, другую скулу съела кирика – болезнь грязной ликры, нередкая в наших краях. Зараза оставила его и без носа, а тонкое запястье белокурой, почти снеговласой девочки, сидящей у него на закорках, он стискивал рукой всего с парой пальцев.

– Проклятье, – выругалась я, почувствовав, как по позвоночнику бежит ледяной холодок, – он же обещал мне. Он же клялся мне оставаться в милосердном доме!

Поднявшись, я прыгнула на крупный камень вниз. Дайри посмотрела на меня с крайней степенью неодобрения и приникла к винтовке. Да, нам придется стрелять, Дай. Сегодня мы будем стрелять, и не промахнись, милая. Ради всего, что тебе дорого, – не промахнись!

– Мастер Сдойре! – позвала я.

Вздрогнув, мужчина остановился и посмотрел в мою сторону единственным спасенным врачами глазом. Я отдала ему знак безопасности, продолжая спешно спускаться к воде.

– Мастер Сдойре, вы опять за свое? Вы понимаете, чем это для вас закончится?

– Люра, – хрипло выдохнул он, – Толстая Дрю с тобой?

Я выругалась. Я все, все понимала. Я ненавидела такие ситуации, и больше них я ненавидела только страсть мастера Сдойре в них вляпываться. Но… время сейчас такое. Сейчас такой мир.

– Попытка хорошая, но чернильная госпожа Люра не успеет никого доставить в свой ходячий дом. И ты, – произнес очень, очень спокойный голос с другой стороны переправы, – никого от меня не успеешь спасти. Говорят, – продолжил повествовать голос, и я разглядела его спускающегося к реке обладателя, – выловить из красного ручья мертвеца – к удаче. – Действуя словно с ленцой, этот самый обладатель вынул прекрасный начищенный скорострел. – Вот ведь кому-то скоро повезет, да?

– Привет, Красный Тай! – отдала я знак принятия. – Как дела бегунские? Как караваны грабятся, как поезда? Удачно ли продается ворованная выпивка населению? Все хорошо? А как там наш гид по вышиванию для слепых? Ты уже на два года просрочил его возвращение. Я тут зашла как раз уточнить – вы для слепых взяли потому, что стрелять не умеете или как?

Он выстрелил мне под ноги. Я не шелохнулась, потому что видела, куда он целится, но девочка на спине мастера Сдойре беззвучно заплакала. Я бросила взгляд на нее, бросила взгляд на сидящих у брода ребят на нашей стороне ручья, и у меня в голове все сошлось. Малышка посередине реки была единственной хорошо одетой и чисто вымытой здесь. Ее забрали недавно. Бросивший в меня камень мальчик пытался спасти именно ее.

Остальных детей выкрали из работных домов в разное время и держали в банде бегунов на черной работе, но эта девочка рассталась со своими воспитателями только что, и с ней иначе обращались. Ее собирались вырастить для себя.

– Боюсь, я не смогу вернуть тебе книгу, Люра. Она оказалась слишком удобной для некоторых дел и теперь безнадежна испачкана ликрой и кровью, но ей наше сотрудничество по душе. А вот своих детей, – бандит указал дулом пистолета себе под ноги, – я хотел бы вернуть назад.

– Конечно. Никаких проблем. Твои дети должны принадлежать тебе, Красный Тай, никто не решится с этим спорить. Ты только подожди, пока они вырастут до возраста найма, приди в работный дом, заплати взнос, купи медицинское страхование, и все. Ждать-то тут пару лет всего. Зачем же сейчас доводить дело до пальбы?

– Это золотые слова. Я люблю справедливость и лишних жертв не хочу, но ты же понимаешь, справедливость нужно ковать. Эта девочка – моя собственная дочь. Хочу ее вырастить. И отложенный подарок ей приготовил – целый город, объединяющий весь Апатитовый треугольник в один путь. Как тебе такое?

– Впечатляет, Тай. Настоящая великая мечта.

– Вот и верно. Впечатляет. Так что забирай своего старика и иди почитай еще своих книгек. Отбирать дочь у любящего отца – несправедливо, а тех, кто несправедлив, я привязываю за ноги к идущему дому и тащу до тех пор, пока от него только сапоги и не останутся. Сапоги я продам.

– Ситуация у нас не простая, – признала я. – И вы, и мы тут готовы идти до конца. Кто-то из твоих ребят точно умрет, да и ты на прицеле. Давай придумаем, как бы нам разойтись приятно.

– Не в этот раз, Люра. Мне для моей большой мечты нужны механоиды определенных талантов. Редких талантов. Как у моей милой дочурки. Так что, как видишь, тут вопрос больших денег. А где большие деньги, Лю, у тебя слова нетова.

– Нету слова «нетова», – тихо, но четко произнес мастер Сдойре, оставаясь к бегуну спиной.

– Что ты сказал? – ухмыльнулся бандит.

Помогший мне когда-то выбраться из банды бегунов механоид посмотрел на меня своим оставшимся глазом, словно извиняясь, и тихо попросил:

– Лю, девочка моя, забери, пожалуйста, из реки Соуранн. Еще тут простудится.

Я двинулась, но Красный Тай отдал мне знак револьвером. Послушавшись, я отстегнула пояс с патронами и оружием и вошла в зубодробительную холодную воду. Поток сносил мне ноги при каждой попытке шага. И я, экономя время и силы, протянула к девочке руки издалека. Как только она оказалась у меня на закорках, мастер Сдойре развернулся к бандиту.

– Ну что? Давай все честно решим. Ты и я.

Красный Тай ухмыльнулся, отдал своим ребятам знак не вмешиваться и убрал револьвер в кобуру. Мастер Сдойре показал свое оружие. Я угрюмо поплелась в сторону берега. Дети, до того сидевшие на берегу с пустыми глазами, сейчас бежали в сторону спустившегося вслед за мной Майрота. Я знала, что сейчас будет. И мастер Сдойре знал. Один только Майрот тут дундук на печи и не понимает ничего. Ему сейчас хорошо.

Красный Тай с молниеносной мастерской легкостью вскинул револьвер, выстрелил и упал ничком на красную почву каньона. Под ним начало расползаться из дырки в груди бурое кроваво-ликровое пятно. Я, стрелявшая в него в прыжке в сторону из своего запасного револьвера, шлепнулась с девочкой в бурную холодную воду и оружие выронила, треснувшись об острый камень на дне, а над ним река пронесла тело моего первого мастера. Того, кто только что умер, в прямом смысле слова сражаясь за будущее наших детей. Такие сейчас времена.

В водах холодных

Ледяная вода приняла нас в себя и понесла вниз по плато, не давая и надежды на то, чтобы хотя бы зацепиться за проносящиеся мимо каменные стены устья. Над нашими головами Дайри ловко уложила пару бойцов, и остальные боялись сунуться под винтовку снайперши. Поэтому спустившемуся к детям Оутнеру в одиночку удавалось прикрывать их отход к библиотеке.

Я пыталась выбраться к ним, но не смогла. Многочисленные ущелья нашего края вода выточила себе за годы и годы упорного труда. Я крепко, до онемения в пальцах и без того заклинивающих от холода рук, вцепилась в девочку, схватившуюся за меня как за последнюю надежду и стискивающую ножками меня вокруг пояса.

Мы обе старались что есть сил держаться на плаву, но бурное течение все чаще и чаще накрывало нас короткими хлесткими волнами, заставляя с головой погружаться в бурую воду. Краем глаза, надеясь, что мне только показалось, я заметила впереди порог.

В очередной раз вытянув над водой шею и снова проиграв попытку понять, куда мы движемся, я попыталась вспомнить, есть ли на красном ручье опасные места, и память дружелюбно подбросила стыдное воспоминание о том, как мы распотрошили книгу, наделали из страниц корабликов и устроили сплавной тотализатор для местных шахтеров и перегонщиков цистерн.

Суть такая: все делали ставки по номерам страниц, из которых сделан кораблик, и мы одновременно кидали их в воду с длинного колючего куска металлической сетки. Деньги получал тот, кто угадывал номер первого приплывшего кораблика. Если победителя никто не угадал, то мы всё возвращали, за минусом своего честного одного процента. Бизнес шел отлично до того момента, пока крупно не проигрался бригадир. Так я попала на каторгу… первый раз.

Итак, на красном ручье имелись опасные места. Перед порогом, вот этим самым, что будет сейчас, мы и установили другой кусок сетки, куда упирались кораблики. Потому что если отпустить кораблик дальше – вода просто проглотит его, и будет уже не найти. Я опять судорожно схватилась за ручки девочки, зажмурилась от гремучей смеси самого настоящего страха и острой надежды на то, что нас в прямом смысле пронесет мимо, но нас не пронесло. Мы уперлись.

Именно что уперлись, а не разбились и не захлебнулись. Я подняла взгляд и через заливавшую глаза воду увидела, что нас держит на той самой, ржавевшей здесь все эти годы, с самого моего детства, сетке уже знакомый мне паренек. Тот, что швырнул нам в окно камень. Сначала я не поняла, в чем дело, но потом все прояснилось: он забрался в реку прямо в беговых ботинках, надежно удерживавших его на дне. И ботинки он использовал не какие-нибудь. Он свистнул их у Красного Тая.

Я, приходя в себя и передавая ему девочку, чтобы тот закрепил ее на пассажирской выдвижной полуплатформе, прохрипела что-то невнятное, чтобы просто подать голос, и сама, преодолевая сковывающий суставы холод, зацепилась на подножке механика.

Паренек начал уносить нас из реки. Говорил он что-то или нет, я так и не узнала, потому что любой производимый нами шум мгновенно поглощался ревом резвящегося в смертельной пляске потока.

Стоило мне выбраться из воды хотя бы по плечи, как я оценила качество беговых ботинок на пареньке – отличные! Сработаны на заказ, развивали скорость больше Толстой Дрю, и хода в них километров на пятьдесят, а пыли почти не поднимали. Одним словом, красота, а не ботинки, за такие и убить можно. Уж я знала. Уж я-то точно знала.

– Как ты сумел подрезать ботинки Красного Тая? – хрипло и отчаянно прокашляла я вверх, на паренька, пытаясь не сорваться под весом собственного тела, ставшим совершенно неподъемным из-за онемевших мускулов.

– А что там уметь, арркей, они прямо на дороге стояли. Их даже никто не охранял.

– Конечно, они стояли без охраны! Красный Тай – ларр главной бегунской банды этих мест! Ему не нужно здесь ничего охранять, никто же…

– Чегось? – спросил у меня мальчик, и я страдальчески промолчала в ответ.

Никто же не хочет начать войну с бандой Красного Тая, совершив что-то глупое: украсть его беговые ботинки, например, или… ну… или… убить его. В моем представлении об идеальном я собиралась в нужный момент ловко развернуться на каблуках, выхватить револьвер и одним точным выстрелом от бедра уложить бандита, сделав это так, словно мастер Сдойре сделал это собственными, почти беспалыми, руками.

Но получилось, к сожалению, как получилось, и мало кто поверил бы теперь в то, что я и мастер Сдойре действовали в рамках хоть каких-то устоявшихся правил, а бандитские правила куда строже цивильных. У цивильных правил есть буквоеды. Они постоянно их туда-сюда переворачивают, а по-бандитски ты или фарна, или шпала. И Толстая Дрю со всеми ее обитателями теперь точно не заслуживает к себе честного отношения. Над нами теперь нет ферзей, значит, за нас вступиться некому и нас очень даже нужно наказать. А о наказании Красный Тай уже все рассказал.

– Давай вдогонку библиотеки! – прохрипела я.

– Точно? Ее ужо догоняют. Скоро уже…

– Давай! – заорала я что было силы, и паренек припустил.

Как только он это сделал, я поняла по крайней мере бо́льшую часть ошибок, что совершила, отдав этот приказ: во-первых, место механика не предполагало, что какой-нибудь идиот останется на нем во время бега; во-вторых, со мной находились двое детей, и я только что заставила их лезть прямо в гущу погони за странствующей библиотекой, которую собирались догнать и спалить члены чуть ли не самой многочисленной в наших краях банды; в-третьих, у меня не осталось оружия, и, даже если бы мы догнали тех, кто догонял нас, я все равно ничего бы не смогла предпринять.

– Сто… ой. Сто… ой, ой, – начала командовать в такт размашистым и тяжелым шагам паровых ботинок я, на что паренек зыркнул на меня очень сурово и приказал:

– Так, не ойкайте. Вы же взрослая!

На этом он побежал быстрей, и очень скоро из головы у меня вытрясло буквально все, что в ней оставалось, считая мое собственное имя. Единственная мысль, упорно зацепившаяся мне за подкорку и так и не нашедшая для себя никакого словесного выражения, – требование от мозга к телу любыми силами и средствами подняться на место стрелка, где свернулась в холодный дрожащий комочек девочка.

Главное в таком деле – всегда иметь хотя бы три точки опоры: или две руки и нога, или две ноги и рука, или нога, рука и, как в моем случае, хвост. Словом, благодаря моей прекрасной физической форме и животворящему ужасу я, непрестанно пополняя словарный запас обоих нежных созданий сложными, но не слишком печатными оборотами, принялась искать, как пристегнуть малышку к платформе.

Будь все по правилам, мы нашли бы здесь монтажный крепеж – пояс, способный затянуться даже на швабре, тросы с надежными карабинами и шлем, но на деле из крепежей существовал только снайперский. Это чудо бандитской инженерии позволяло фиксировать ноги стрелка на месте, и тот, после многих и многих тренировок, двигался одновременно со своим бегуном и мог очень метко стрелять.

Что сказать: ноги у стрелка Красного Тая крупные. И еще механические – крепление должно было пройти сквозь стопу. Надежно, но не для преимущественно органической девочки.

В итоге я просто привязала ее своим поясным ремнем к ограждению. Сама же распрямилась, решив наконец остановить нашего юного бегуна, и чуть не поймала пулю в висок: мы оказались посреди захвата Толстой Дрю. Это как захват поезда, но только библиотеки; и мы дрались за библиотеку, но бежали вместе с бандитами. Бежали и остановиться не могли, потому что бандиты оказались со всех сторон от нас.

И они все стреляли. Пока не по нам, длилась та благостная еще секунда, когда они не осознали, что среди них затесались посторонние, но очень скоро они бы неизбежно поняли, что эти посторонние не просто есть, а еще и в ботинках их главаря. Да. А библиотека, наоборот, не отстреливалась. И не выставила спрятанные в стенах шипы. Единственный, кто время от времени спускал, правда не давая при этом промахов, крючок, – Дайри на крыше.

Какая может быть причина для тех, кого собираются догнать и разобрать на винтики-косточки, не защищаться? Для Толстой Дрю и ее команды только одна – боязнь попасть по своим. Они молчали, что боялись задеть нас. И Дайри боялась, поэтому била наверняка, а значит, слишком медленно, со слишком большим для себя риском.

– Поворачивай! – не своим голосом заорала я на мальца.

Тот подмигнул, отдавая знак того, что понял, и действительно повернул – прямо на ближайшего бегуна. Тот в мгновение ока понял, что к чему, и перевел свою винтовку на нас. Думать стало некогда, и я прыгнула к нему на закорки, отобрав пистолет и вырубив его рукоятью. Нас обоих спасло то, что ботинки он перевел в автономный ход и они не остановились, оставшись без бегуна, и не развалились, так как их крепил один к другому предохранитель.

Оказавшись на месте выпавшего бандита, я, прежде чем снять ботинки с автохода, проверила их на заначки оружия и сразу же нашла второе ружье. Как и следовало ожидать – заряженное и готовое к бою. Все еще пользуясь последними секундами неожиданности, я развернулась и сняла тех двоих, что каким-то образом оказались позади. Теперь нас уже точно заметили.

Я крикнула детям, страшно вращая глазами:

– В сторону! В сторону!

– Понял! – отрапортовал паренек и снова пошел на таран соседа.

Мальчишка подпрыгнул, прекрасные ботинки спружинили как надо, и вот он уже сбил в движении очередного противника в обоих смыслах: и с ног, и с ботинок. Девчонка же в это время что-то нашарила на платформе, не иначе тайник, и как только эти двое вырвались из клубов пыли, я увидела ее на месте снайпера с винтовкой.

Это уже оказалось выше моих сил. Я бросилась ближе к ним, чтобы оказаться на линии огня между детьми и бандитами, находясь в веселом предвкушении того, кто – свои или чужие – меня подстрелит быстрее. Патронов в двустволке больше не осталось, весь запас боеприпасов бегун, к сожалению, нес на себе.

Я устремила страдальческий взгляд на Толстую Дрю и сделала это как раз вовремя для того, чтобы понять, куда ее несет. Оутнер однозначно правил к нашему месту-на-всякий-случай. Жуткое дело, но рулевому я доверяла.

– Крепитесь к дому! К дому! – крикнула я детям, те побежали быстрее, но, конечно, не могли догнать библиотеку, находящуюся на пределе хода, а точнее – близко ко взрыву парового котла.

Мне оставалось только надеяться, что смекалистый парень верно меня понял хотя бы раз, и чудо случилось: когда дом резко затормозил, мальчик тоже подался назад, синхронизируя скорости, и мягко пристыковался к библиотеке.

Я в этот момент сделала то же самое. Я перелезла со своих ботинок на ботинки ребят, крепко их обняла и вдавила головами в стену, чтобы они не видели, что сейчас будет.

А случилось вот что: Толстая Дрю развернулась к бандитам другой стороной, открыла фронтальные окна и дала залп из всех бабушек, а задом, то есть непосредственно нами, понеслась, набирая и набирая скорость, прямо к обрыву. Мы много раз репетировали этот маневр в полной секретности, и мало что я в жизни не любила так, как его.

Но Оутнер знал, что делает. Оутнер знал Толстую Дрю как самого себя, а может, даже и лучше, потому что себя лет до девятнадцати он помнил плохо, а каждый день с Дрю все те девятнадцать лет, что он провозился с механизмами нашей старушки, мог в любой момент разложить хоть по часам.

Итак, мы прыгнули. Я заорала, дети заорали, все внутри Толстой Дрю заорали тоже, а дом еденько хихикнул и перенес свою металлическую тучную тушу через провал каньона с одной стороны на другую на небольших раздвижных крыльях. И мы приземлились. Я расслабила руки и осталась лежать звездочкой на земле.

На другом конце каньона бандиты, не обладавшие таким прекрасным прыгательно-планирующим оборудованием, только и могли что палить в воздух, думая, что нас этим устрашают. Меня же эти звуки, наоборот, только радовали, потому что я прекрасно знала две вещи: дальность стрельбы и стоимость патронов. А послушать, как твой недруг беднеет, всегда приятно.

– Помочь? – галантно спросили усы на вызывавшем у меня изжогу лице. Я сама встала.

– Помогите лучше детям. Видите, они до смерти перепуганы.

Мой клиент посмотрел на детей, восхищенно разглядывающих усовершенствование Оута и засыпающих его вопросами, а потом направился ко входу, бросив мне мимолетом:

– Не удивительно, вы же убили их отца.

Я развернула его за плечо и заставила смотреть себе в глаза, пихнув приклад ружья под подбородок.

– Этот так называемый «отец» относился к ним как с собственности. Он не хотел, чтобы они учились!

– Во имя Сотворителя, да что с вами такое случилось, что вы так реагируете? – нахмурился он, деловито убирая приклад от лица. – Это же образование, а не война!

– Это фронтир! – не закричала, низко зашипела я. – Здесь всё – одна сплошная война! А образование – это всегда война: не на смерть, так за жизнь! Лучшую жизнь, чем могло себе позволить прошлое поколение. И я буду драться за то, чтобы этот шанс был у талантливых и умных детей, кому просто не повезло родиться в плохом месте и в плохое время.

На этом я развернулась и зашла в Толстую Дрю. Та от души хлопнула дверью, случайно прищемив мне хвост, и наступила, как ни странно, тишина.

Проснулась Луна

– …вот. Собственно, поэтому мы и не можем развести вас по вашим поселкам прямо сейчас, – закончила я объяснять нашим студенткам, почему мы оказались в бегах.

Я сидела, скрестив ноги на 78-78-АР-500, и терпеливо ждала, пока Дайри закончит с моим хвостом. Она уже разнесла по книжному лекторию печенье и ароматный чай и теперь принялась накладывать мне шину на прищемленное место. В особенно болючие моменты я впивалась зубами в автоматический карандаш.

– Как только мы переберемся из зоны влияния дружественных Красному Таю банд в ближайший неподконтрольный им город, вы сможете добраться домой по железной дороге. Не бойтесь, вас внутри никто не видел, так что вам лично ничего не грозит.

– Вы надолго скроетесь из наших краев, милочка? – поинтересовалась пожилая Майранн, в рабочие годы стрелочница на железной дороге.

Я прикусила карандаш, мрачно выдохнула и ответила честь по чести:

– Пока не знаю. Не думаю, что в истории этих мест когда-нибудь случалось такое, чтобы библиотека разозлила и настроила против себя разом все окрестные банды…

– А я помню, такое случалось, – уверенно прошамкала пожилая Тейверр. Эту женщину помнили только старой даже самые пожилые наши студентки, и ее подводило все что угодно, но не память. – Когда здесь только начали закладывать добычу, после реосвоения сразу это случилось, в город приехал господин главный библиотекарь. Вот он ударил железным кулаком по разгулу местной преступности.

– И как ему удалось справиться? – нежно спросила Дайри, вынимая у меня изо рта карандаш, чтобы его протереть, дезинфицировать и выдать мне снова.

– Да никак, милочка, расстреляли его среди бела дня на главной улице… хотя улица тогда всего одна и была, да-да. Конфекты у него все посыпались…

– Душечка, а какие конфеты? – деловито уточнила у нее уважаемая Майранн. Та очень гордилась тем, что прекрасно ориентировалась в сладком, и часто специально уточняла вид сладостей, чтобы во всеуслышание объявить их название.

– А вот такие разноцветные шарики, в белых салфеточках они продаются.

– А! Так это «грезы»!

– «Грезы»! Верно! – обрадовалась пожилая Тейверр такому дополнению своего рассказа и победоносно заключила: – Все «грезы» – в грязь!

– Спасибо за поддержку, – скривила рот я и поспешно снова прикусила карандаш. Дайри латала меня очень осторожно, но слезы все равно нет-нет да проступали.

– Вы возвращайтесь, – посоветовала почтенная Ространн, – когда они все перемрут. Это много времени не займет, они почти каждый год новые, только Тай этот у нас задержался. Со свежими образцами вы, может, и уговоритесь. А мы вас как раз и подождем.

– Ценный совет, – без тени иронии сказала я и поднялась. – Мы так и поступим, а вы покамест постарайтесь отдохнуть в пути.

Дайри положила мне руку на плечо, отдавая знак поддержки, и я направилась на этаж ниже, в настоящий медицинский пункт, он же реставрационная мастерская, где Оутнер как раз разговаривал с мальчиком и девочкой, прокатившимися со мной на ботинках и чудом не поймавшими пулю. Девочка гладила разлегшегося на спине и растопырившего лапы в попытках поймать ее руку призрачного кота.

– Какой занятный, – услышала я к своему неудовольствию голос Майрота, – а как его зовут?

– Переплет, – отозвался Оутнер, отметив взглядом мое появление.

– Да нет, я видел Переплета, он совсем малыш, месяца три от роду, а этому почти год.

– Это призраки одного и того же кота, – сообщила я. – У котов девять жизней.

Пока Оут и наш клиент говорили, я разглядела, что последний с заботой, рисковавшей показаться непосвященному искренней, размешивал для девочки в легком растворе ликрового молока мою личную гордость – разноцветный какао. Я на это посмотрела неодобрительно. Не потому, что жалела какао для бедных крошек, а потому, что чьи-то усы забрались на мою личную полку без спроса и явно ожидали, что их за это похвалят.

– Итак, – прервала я идиллию, – что мы знаем о ситуации?

– Во-первых, – начал деловито и прямо с главного Оутнер, убрав, как он всегда делает, когда все расставляет по местам, руку в карман жилета, – Красный Тай не приходился им генетическим отцом.

– Вы брат и сестра? – ласково спросила я девочку, но ответил бойкий паренек, разбрасывая при каждом слове изо рта крошки фирменного оутнеровского бутерброда:

– Мы близкие найденыши. Нас в один день подкинули. Идем одним слотом. Забочусь о ней. Здрасьте, кстати! Я – Рид.

– Законами Центра даже здесь, на фронтире, запрещается покупать таких маленьких детей на работу, – пояснил Оутнер, – поэтому Красный Тай за взятку внес свое имя в документы Центра, чтобы значиться как их отец, а значит, имел право на свидания выходного дня.

– Но если вы думаете, что в свете этой информации я возьму свои слова назад, госпожа Люра, – деловито сообщил господин Майрот, вкладывая девочке в руку кружку, – то эти надежды ложные: когда вы стреляли в этого бегуна, то находились в полной и абсолютной уверенности, что он их законный родитель.

– Не существует законных родителей, – с пол-оборота завелась я, потому что терпеть не могла, когда мне наступали на эту мозоль. – Есть законные представители, работодатели, даже законные палачи, если вам так угодно, но законных родителей нет и никогда в жизни не может существовать, потому что никто не может иметь право на жизнь другого.

– У вас что, какая-то травма с этим связана, госпожа Лю…

– Тихо, – ловко поймал ориентирующийся в этом споре, как на знакомой карте, Оутнер, закрыв нашему клиенту рот своим томиком стихов. – Давайте к делу: дети понадобились Красному Таю, потому что Соуранн – слушка.

– Церковница? – не поверила ушам я. – Такая маленькая? Совсем эти клирики из ума выжили… А зачем она бегунам?

– Не «служка», – поправил меня наш механик, – а «слушка». Она выслушивает работу механизмов и показывает, где и что не так. Редкий талант к механике. Мальчика же оставили в работном доме, но он сбежал, несколько дней шпионил за бандой, и без того промышлявшей кражей детей из нашего округа и соседних. Там он и встретил мастера Сдойре…

– …который самовольно покинул милосердный дом и сам посоветовал вызвать нас, – закончила я за него рассказ. – Он знал, что я пойду против кого угодно, если потребуется. Скольких найденышей мы спасли?

– Считая этих ребят – четверых, – сообщила спустившаяся к нам Дайри, – они в разное время отбились при переезде. Центр их не искал. Но, как ты понимаешь, теперь без заботы со стороны наших студенток они не останутся.

– Что же, для того мы и организуем в библиотеках мероприятия, – согласилась я.

– Расскажите ей главное, – попросил господин Майрот, как только Оутнер отнял от его губ книжицу, и сам, не выдержав, начал: – Хотя вы и убили бегуна, способного пролить свет на заказ, сделанный злокозненным завещанием, благодаря этой юной госпоже нам все равно удалось продвинуться в интересующем нас деле!

Он перевел внимание на все еще лежавший на столешнице обугленный контур книги-завещания с раскинутыми безвольно механическими лапками. Завещание выскочило из него, как из опостылевшей за день одежды, бросившись в нас обносками. Я попыталась понять, чешется ли у меня ухо. Нет. Не чесалось.

Призрак Переплета, уже довольно долго подбиравшийся к бутылочке с перекисью водорода из темного стекла, напал на нее, и я смахнула ее со стола, чтобы Переплет не получил еще одно воспоминание о том, что он призрак.

– Вот что выслушала для нас Соуранн. – Оут, укоризненно посмотрев на Переплета, потянул за одну из лапок сброшенного контура, и весь внутренний механизм в одну секунду выстроился в самописную систему, нависшую над опустевшим прямоугольником.

Я посмотрела на всех остальных. Они, не сговариваясь, в это время тоже решили посмотреть на всех остальных, и в итоге получилась довольно сложная последовательность переглядываний. Потом все снова вернули взгляды к останкам книги.

– Давайте подключим ее к ликровой сети города и подложим бумагу, – решила я и, сняв со спинки стула куртку, попросила только что подошедшую Дайри: – Скажешь мне, что оно напишет, когда получит сигнал. Хорошо?

– Не выйдет, – остудил мой пыл Оутнер. – Эта самописная система предназначена не для того, чтобы принимать текст, а для того, чтобы его передавать. То есть это завещание – это не бумага. Это автор.

– Что еще раз подтверждает теорию о том, что оно организовало покушение на мою тетушку с помощью этого самого Тая, – встрял Майрот, с довольным видом подкручивая ус.

Я посмотрела на него, очень глубоко печально вздохнула и тихо спросила:

– Чем эта книга является на самом деле?

– Завещанием моей достопочтимой…

– Эта книга – что угодно, но точно не завещание. Они регистрируются нотариусами и помещаются в сейфы без сампописных систем. Эти книги могут оснащаться чем угодно другим: средствами передвижения, самоуничтожения, нападения, телепатии, правом начинать и прекращать войны, но они не могут вести или принимать внешние записи.

– Но эта система тайная, – предпринял еще одну попытку спрятать топливо в печке клиент, но я так устала, что даже не стала на это реагировать.

– Не важно. Ни один завещатель сам не установит самописную систему. Иначе вся затея теряет смысл. Завещание нужно, чтобы те, кто указывал тебе всю жизнь, не запустили руки хотя бы в твою смерть.

– Но оно хранилось у нотариуса как завещание! Его выдали мне как завещание! Вот, я готов вам показать документы!

– Так оно находилось у вас в руках? – подняла я брови.

Майрот взвился:

– Да! А потом оно меня укусило и уехало на поезде! Я бы даже не узнал куда, если бы ему не выписали штраф за безбилетный проезд. Тот пришел на мое имя!

– В общем, – подытожила я, – если система еще работает, мы сможем узнать, какого рода сведения…

– Моя тетушка умерла! Умерла, вы что, этого не понимаете? Вы что, не понимаете, что никакие, никакого рода сведения вы уже никогда не узнаете от нее! – крикнул, побагровев, мой клиент.

Мы, утерев вежливо с лиц разбрызганную им слюну, снова поглядели друг на друга. В итоге перекрестного перемигивания все, почему-то считая детей, согласились с тем, что Майрот не может увязать между собой простейшие факты, и я ему объяснила:

– Вероятнее всего, ваша многоуважаемая тетушка в беде, господин хороший. В крупной, угрожающей жизни и, возможно, чести беде, но не умерла. Она отправилась куда-то, где легко можно попасть в переделку, и предчувствовала, что именно это с ней и случится, поэтому оставила в банковской ячейке нотариуса блокнот. Она сделала вид, что это завещание, чтобы в случае необходимости его передали вам, а внутри установила скрытую самописную систему, чтобы книга могла помочь вам, и только вам получить все нужные сведения. Вот и все.

– Нет, это многого не объясняет. Это совершенно, совершенно ничего не объясняет, – начал говорить себе в усы господин Майрот, принявшись расхаживать по комнате с таким размахом, словно он тут находился один. – Если бы все случилось так, как вы это описываете, то блокнот остался бы в моих руках и дал бы мне организовать поисковую операцию! Он же сбегает от меня уже на третьем виде транспорта! Это не похоже на выполнение желания моей То-ли!

– Просто… – начала, отводя взгляд, я.

– Просто что?!

– Просто книга вас считает… немножко… – начала деликатничать Дайри.

– Придурком она вас считает, – сэкономила всем время я. – Это самое «завещание» уверено, что без рук, ног и денег оно справится со спасением вашей То-ли лучше, чем вы со своими усами.

– Оно написало какому-то бегуну!

– Будь у меня деньги и пропавшая хозяйка, я бы тоже нанял банду Тая на поиски, – признался Оутнер. – У него много связей и много ботинок. Может охватить буквально весь Апатитовый треугольник.

Ухо подало мне сигнал каких-то денег.

– Пока Люра будет занята, я займусь реставрацией обугленных участков книги-контура, – подала голос Дайри, отвлекая нашего клиента от неприятных мыслей. – Книга для него определенно серийного типографского издания. Возможно, в его выборе скрыт какой-то подтекст. Сможете показать место укуса?

– Но ведь… – произнес наш клиент, покорно закатывая манжету, – вы ведь говорили, что на восстановление текста книги уйдет около года.

– На всю книгу да, но я тут подумала, что нам этого и не нужно. Попробуем узнать, что это за издание, и поискать в нашем собрании книг такой же экземпляр. Может, мы найдем какую-то подсказку…

– Хорошо. – Кажется, наш клиент сдался.

Дайри с непрошенной, но такой уместной лаской провела рукой ему по плечу и подала стакан воды прежде, чем начать разматывать повязку на месте укуса. Эх, добрая душа, она готова пожалеть всех на свете. Непонятно, как она с такой эмпатией выжила на фронтире. Впрочем, как я уже говорила, у нее свои способы защиты, и вы будете удивлены, узнав, на что способны доспехи из кружева.

Я влезла в куртку и принялась застегивать все триста тридцать три ее пуговицы. Куртка эта, стоит не таясь признаться, досталась мне по большой удаче! Лежала в шкафу еще с тех времен, когда меня увлекал солдатский стиль и я думала, что много пуговиц – это хорошая замена отсутствия опыта в поимке книг-беглянок. Теперь я уже так не думаю, но куртке все еще нет сноса.

В ней, как и всегда раньше, меня привлекали три ряда настоящих литых пуговиц. Ох, они смотрятся просто отлично, а раньше, как я слышала, даже подходили для пистолетов как пули. Я их в этом качестве никогда не пробовала, но легенда имела свое очарование.

Когда я только купила куртку, многих пуговиц не хватало, я перерыла буквально каждую ходячую барахолку фронтира в поисках идеальных замен, и когда наконец все нашла, то впервые почувствовала себя в Толстой Дрю дома. Не знаю, как это связано, но в этом замешаны и любимые Дайри кружавчики, и вкус фирменного оутнеровского бутерброда, и педантичность Аиттли. Как говорится – держи полными барабан и дом.

Кстати, о барабане: эта куртка на то и была солдатской, что в ней предусмотрены все необходимые внутренние карманы для оружейных принадлежностей. И хотя с тех времен, когда солдаты даже самых крупных предприятий пользовались бумажными патронами, прошло довольно, здесь, на фронтире, достать унитарные патроны удавалось не всегда, и все эти кармашки для пороха, свинца и клещей приходились кстати.

Сейчас, после потери основного оружия, со мной был шестизарядник со сменным барабаном, переделанным под унитарный патрон. При смене барабана и еще нескольких нехитрых манипуляциях он с удовольствием делал шаг назад в оружейной эволюции и снова позволял заряжать себя бумагой, хотя этой возможностью я давненько уже не пользовалась.

В красном ручье я утопила шестизарядник на шесть патронов, а на его берегу оставила дульнозарядный ствол на пять выстрелов. Как запасное оружие этот дульнозарядник, нужно сказать, – вполне себе, но и с его утерей я, как видите, не потеряла возможности соорудить себе что-то на случай, если кончатся унитарные патроны, а их осталось, что греха таить, маловато. Всего два барабана: четыре патрона в револьвере, что у меня при себе, и еще пять в уже приготовленном для перезарядки запасном.

Так или иначе, лучше иметь возможность накрутить себе еще, если попадем в переплет. Так что я достала из укромного места давно не использовавшийся барабан под бумажный патрон и с удовольствием набила куртку всем необходимым.

Когда я покончила с застегиванием, направилась в отдел выдачи книг, чтобы дать задание занятому проверкой фондов библиотеки после прыжка Аиттли передать через самописные системы книг дату и место их возврата, как только мы окажемся в городе.

– Я возьму ботинки Красного Тая и вернусь через мост над ущельем на ту сторону, – сказала я, вытаскивая новую сигаретку. – Заберу книги и поищу Шустрика. Догоню вас.

Аиттли посмотрел на меня уничтожающе, и я сдалась, решив покурить на улице.

– Стойте, – окликнул меня господин Майрот и поспешил догнать на пороге. – Я с вами. Все знаю, но мне это очень нужно сейчас.

Я, не замедлив шагу, пока не открыла в пустоши дверь, привалилась у косяка и прикурила. Красный кончик сигаретки осветил мое лицо в наступивших сумерках. Ночь принялась заглатывать наш край.

От путешественников мне несколько раз доводилось слышать, что здесь у нас темнеет быстро, потому что низкий уровень индустриализации. Вроде меньше всяких газов в небе, и поэтому воздух не светится. Выходит, что у них там все настолько лучше, что и закаты красивее. Конечно, они не это имели в виду, но я это слышала.

Так вот, в этот раз у нас все вышло иначе. Небо над неровными, как край вырванного из блокнота листа, пиками гор окрасилось нежно-фиолетовой дымкой. Я знала, что там, высоко в небе, дули жестокие ветра. Они разметали каменную крошку, очистив окошечко, куда заглядывала к нам своим единственным глазом холодная механическая Луна собственной персоной. Не знаю, видела ли я ее когда-нибудь так четко. Откроем еще два предприятия в Дрю и будем, как Луна, тоже неприкаянным передвижным городом.

Мир меняется, этого не отнять. Он очищается, и если Красного Тая больше нет, то за его власть сейчас перегрызутся все. Столько бегунов, сколько поляжет в ближайшие пару дней, не отстрелили бы и две бригады оперативников Каменного Ветра, вооруженные до макушки.

А значит, может, и в наш край приходит другое время? Может, все это части какого-то рельсового пути в наше дурацкое будущее?

– Если хотите идти со мной, то деньги на стол, – сухо сказала я, затушив окурок, подошедшему сзади ко мне клиенту прежде, чем он что-то успел изречь. – И не смейте писать завещание. Я не собираюсь потом еще и за ним бегать.

Путь в никуда бесперспективен

Пока мы одевались, Майрот рассказывал о том, как он хорошо владеет ботинками. Пока мы проверяли провизию и воду, Майрот рассказывал о том, как он хорошо владеет ружьем. Пока мы проверяли списки книг, Майрот ничего не рассказывал, потому что я пообещала заклеить ему рот переплетным бинтом, но как только мы отправились за ботинками, он рассказал, как хорошо он ориентируется на открытой местности.

Потом мы обулись, вышли в спустившуюся ночь, он запутался в ногах и встал, испугавшись упасть.

– Вы знаете, – сказал он истончившимся голоском, – это все несколько отличается от… Одним словом, отличается.

– Отличается от того, что вы считали ботинками, ружьями и местностью? – саркастически поинтересовалась я, прилаживая к его ботинкам хорду, чтобы я могла вести обоих.

Когда я закончила, ему стало даже не обязательно переставлять ноги – оставалось только держаться прямо.

– Да… на фронтире все… другое, – с сухим унынием признался он.

Я посмотрела на него с чувством, настолько близко находящимся к жалости, насколько это вообще возможно, учитывая его личность. Потом повернулась спиной и двинулась в путь. Он следовал за мной молча, и я, приняв как данность, что какое-то время, пока его тут не застрелят, нам придется провести вместе, все-таки спросила:

– Вы могли нанять частного сыскаря, он все принес бы вам на блюдечке. Зачем вы сами полезли сюда? Здесь же ничего для вас нет.

– Откуда мне знать? – Лица Майрота я не видела, но в его голосе точно угадывалась грустная улыбка. – Вы сказали, что я ищу тот поворот своей жизни, что разлучил меня с идеалами моей тетушки. Его за меня никто найти не сможет.

– И давно вы перестали общаться?

Он промолчал вопрос о том, с чего я это решила, я промолчала на это ответ. Он просто признал:

– Я не заметил, когда это произошло. Наверное, именно этот момент я и ищу. И ради него… – Он поднял голову, вглядевшись в затухающую над горизонтом зарю, и умолк, не договорив то, что и без того ясно. Он неуклюже напрягся и сделал несколько шагов в ботинках почти сам. – Моя тетушка посвятила науке и полевым исследованиям всю свою жизнь. Ее детство, юность, зрелость и старость прошли в местах, очень похожих на это.

– На фронтире? – уточнила я как можно осторожнее, чтобы мой собеседник не понял, что я подозреваю его тетушку как минимум в излишнем тщеславии, а как максимум – в археологии, ориентированной на черный рынок.

– В осколках Кристального моря.

Я хохотнула. Сказать по правде, многие, особенно когда в баре срочно требовалось доказать, почему город конкретного пьяницы лучше всех остальных городов мира, а в особенности соседнего точно такого же города, в качестве аргумента приводили теорию, что на самом деле ландшафты вокруг нас – это никакие не пустоши, а поверхность древнего Кристального моря, опоясывавшего мир разлома, полного гигантских кварцевых и аметистовых камней, чье существование до сих пор не доказано ни одним заслуживающим доверия документом.

Ни одним, если, правда, не брать в расчет поэмы аэдов вроде «Имени Хаоса», «Сотворителя Золотого» и диалогов нескольких философов. Если верить им всем, то получалось, что во времена первого мира Кристальное море не просто выходило на поверхность, но служило естественной границей между многими городами, в итоге став своеобразным терминатором экономического благополучия.

С тех пор прошло как минимум два перерождения Хозяина Гор, мир вырос во много раз, и если такое море и существовало когда-то, все его кристаллы перемешались с землей так, что уже никто ничего не разберет. Так что можно говорить, что Кристальное море повсюду и мы все живем на его поверхности.

– У нас добывают апатиты, это правда, – крякнула я, разглядев впереди железнодорожный мост и слегка прибавив шагу, – но на этом основания считать, что тут дно древнего Кристального моря, и заканчиваются.

– Дело не в самоцветах, – поспешил пояснить мне Майрот. – Осколками Кристального моря в археологии называют места, где терраформирование вынесло к поверхности земли большие скопления артефактов первого мира. Под «артефактами» я, само собой, подразумеваю детали ног домов, черепки амфор и обрывки пергаменов, а под «большими скоплениями» – десяток на три-четыре квадратных километра.

– Тогда звучит реальнее, – согласилась я. – Значит, вы считаете, что денег у вашей тетушки так и не завелось. Что же тогда в завещании, если не карта сокровищ? Авторские права на статьи?

– Слова. Ее слова, обращенные ко мне. Не подумайте, что мне не нравится собственная жизнь…

– Но она вам не нравится, – заключила я. Он снова вздохнул.

– Моя тетя никогда не учила меня тому, что я должен на нее походить. Ей хотелось, чтобы я научился жить внутри самого себя, я… Да как же вам это сказать… – Он поднял глаза вверх, словно ища у звездной сетки поддержки, но та за беспокойным каменным пологом осталась туга на ухо и промолчала. – Знаете, как говорят: «в тебе умер ребенок»?

– В вас он не умер, с ним все хорошо, я сейчас веду его с собой за ручку, – просто так, для общего сведения, сообщила я, но Майрот и не думал обижаться, вместо этого подхватил:

– Я не понимаю, почему при всех усилиях, вложенных в меня, я… Почему я не научился видеть в этом вот всем, – он отдал широкий знак указания, куда попали и железнодорожный мост, и стадо цистерн на самоходных платформах, перегоняемых за ущельем, и хилый свет древних звезд, и ущелье, и бесконечность бессмысленных пространств, – почему я не вижу во всем мастеров наших мастеров?..

– Ну… я не специалист, но, вероятно, потому что их тут нет?

– Но моя тетушка видела!

– Тут, знаете, главное, чтобы она с ними вслух не разговаривала.

Мы оба замолчали. Вообще-то, чем больше я узнавала о нашей тетушке То-ли, тем больше у меня находилось причин помогать Майроту и тем меньше я хотела это делать.

Ничего противоречивого в этих умозаключениях нет: просто когда ты узнаешь о какой-то личности с чужих слов, особенно если это детские воспоминания, то умильная, нарисованная в голове картинка, скажем так, не вызывает доверия. Жизнь же всегда прозаичней. Отважная археологичка оказывается черной копательницей, добрая тетушка на самом деле такая заботливая потому, что втихаря укокошила мамашу с папашей, а из рассказов о веселых приключениях вырезаны сцены жестокого насилия над мирным населением.

Жизнь есть жизнь. И наши близкие в ней обычно хорошие только для нас.

– Да, – выдохнул он, не представляя, о чем я сейчас думаю, и снова воззрившись на звезды.

Наши глаза начали привыкать к скудному освещению, и чем больше они приспосабливались к надвигающемуся мраку, тем яснее проступали из темной громады ночи простые и четкие, словно прочерченные каллиграфом, силуэты Апатитовых гор, чьи угрюмые, походившие на сточенные жизнью зубы старого великана громады оказались непроходимы даже для строителей старого мира. Именно они и заставили все три ветки железнодорожных магистралей сойтись тут, на этом исчерченном расселинами плато, расположившись друг напротив друга, словно выгнувшие спины кошки.

Майрот, созерцая эту простую красоту, снова мечтательно протянул:

– Да… она меня учила тому, что нужно самому владеть своей жизнью. И поэтому я никому не мог доверить исследование и выполнение ее последней воли. Она доверила это мне.

– А вы… – Я помедлила, прежде чем задать следующий вопрос, потому что на месте этой самой тетушки я бы вынести мусор Майроту не доверила. – А вы уверены, что бумаги она доверила именно вам?

– Она указала мое имя в нотариальных бумагах.

Я почесала нос, чтобы не давать повода думать, что у меня опять зачесалось ухо.

– Слушайте, так что там со смертью этой вашей тетушки? Что это за сгоревший странноприимный дом?

– О, да вы сами лучше меня все это наверняка знаете, – отдал знак очевидности Майрот, и я в темноте обернулась на него, чтобы посмотреть удивленно, но он ничего не заметил. – Наверняка же это наделало у вас переполох и дало почву для разговоров на год вперед. Сгорел странноприимный дом «В дали! В дали…».

– Это тот, что ли, что в Ржавой Станции?

– Да, город назывался именно так, самоуничижительно.

Я даже не знала, что почувствовала сперва: желание немедленно рассказать этому неучу легенду о Ржавой Станции, куда на ночь и день приходят души умерших, для того чтобы вспомнить свою жизнь и выпить последнюю кружку воды из железистого ручья, или сказать ему, что:

– Так он не сгорел! Он в полном порядке! Там плохо пахнет, там через два дня на третий драки, и тамошний хозяин почти год не отдавал нам «Руководство по быстрому и безопасному извлечению инородных предметов из различных частей тела механического и органического…»

– Простите, какое руководство?

– Иллюстрированное и дополненное по письмам читателей, если мне не изменяет память. Я говорила к тому, что ничего хуже штрафа из библиотеки за просроченный справочник с этим заведением не случилось. Вас обманули, чтобы вы вынули завещание из безопасного места.

Майрот как-то посмотрел на меня из темноты. Я не видела как. Наверное, он был ошарашен и взбудоражен, хотя, возможно, и не настолько, как когда впервые услышал гипотезу о ложной смерти своей тетушки. Но то, что он стал смотреть на меня как-то по-особенному, явственно следовало из того, как изменилось его дыхание.

– Ой, смотрите, там поезд! – неожиданно сообщил мне он, совсем по-детски указав пальцем на серебрящуюся вдали линию, и бодро потопал по направлению к нему, обогнав меня и натянув между нами хорду.

Мне пришлось прибавить на шаг или два скорость, чтобы выйти снова вперед и деликатно не замечать, как на его щеках тоже серебрится пара горящих линий. А вот я умру – сорвется ли с места какой-нибудь богатенький идиот, чтобы исполнить ту волю, что я не смогу уже исполнить самостоятельно? Хоть кто-то из тех, кого я, может, и не научила быть хорошим взрослым, но дала ясно понять, как не стать мертвым ребенком.

Из тех, кого спас мастер Сдойре, никто не прочтет его завещание. Даже тело его в гроб никто не положит. Даже из реки не выловит. Ну и… пусть. Пусть. Я заставила себя посмотреть на поезд. Когда-нибудь сюда придет поколение, где мастерам не придется умирать, спасая своих учеников.

– Похоже, поезд встал прямо на железнодорожном мосту, – без удовольствия ответила я. – Переправить на другую сторону ботинки нам это не помешает – для этого специальные механизмы внизу. Но нам с вами лучше не идти поверху, когда там поезд. Утянет еще.

– Вы думаете, с ним что-то случилось? – спохватился Майрот.

Я скривилась:

– Не наше дело. Если там и правда проблема, целому поезду нам с вами помочь не по зубам. Давайте заниматься своими делами, у вас же тетушка, как кошка в коробке.

Я прибавила шагу и потянула его на хорде за собой. Перед нашими глазами по рельсам пронеслась еще серебряная, трудноразличимая в свете сени звезд линия. Она направилась прямо к поезду на мосту и рассеялась, превратившись в движение и ветер. Что это такое, ни я, ни Майрот не поняли, но, видимо, он уже достаточно надышался воздухом нашей библиотеки и взглянул разок на меня так, что стало ясно: увиденное мы замолчим.

Чем ближе мы становились к мосту, тем больше нам хотелось смотреть на стоящий поезд. В серебряном свете восходящей луны он казался созданием потустороннего мира, сотканным из вод мифической пятой широты и волос нериин, однажды удержавших вместе разваливающийся мир.

– Этот поезд явно откуда-то не отсюда, – прошептал Майрот. Я посмотрела на него так, чтобы он заткнулся, но он не заткнулся: – Вы же понимаете, что это один из Черных Локомотивов! Он пережил на рельсах войну! Мы должны пойти и узнать, нужна ли помощь, там…

– Там внутри может быть опасная войра[1]. Хотите как мастер Сдойре выглядеть? Представьте – поезд катается по миру три-четыре сотни лет и все это время втягивает в себя всякую заразу. Вам это нужно?

– Что-то я вас не могу понять: когда я говорю, что решение проблем незнакомых детей не ваше дело, вы мне заявляете, что оно очень даже ваше, а когда я говорю, что помощь древнему локомотиву с целым городом внутри – наше дело, вы мне говорите, что оно вас не касается.

– Ну да, – согласилась я, – тут все просто: если это наше дело, то оно наше, а если нет, то нет.

Я отстегнула хорду и уверенно пошла по склону вниз, на подмостную станцию, с твердым намерением заправить котлы ботинок и отправить их на ту сторону.

– Но это Черный Локомотив! У него внутри находится все для закладки нового города! Вы можете…

– Умереть, – беспечно бросила я, скрываясь под мощными арками моста. – И лично я не хочу умирать, у меня «Отражение в бурной реке» не дочитано, а это издание, между прочим, с автографом корректора!

– Чьим?

Я выглянула из-под моста и уточнила:

– Корректора. Айнар-родом-из-Девятой-Горы страдал дисграфией и отвратительным почерком, но он отказывался надиктовывать текст, пользоваться пишущими машинками и требовал, чтобы его корректор правил все в черновиках, прежде чем направить машинистам и в редактуру. Этот писатель обладал воистину взрывным характером. Если корректор ошибался – он срывался и, по слухам, даже распускал руки. При работе корректора он присутствовал лично, словно упиваясь его сложностями. Он будто питался этим. А знаете, какой объем у книги? Три миллиона знаков. При этом, – надавила интонацией я, заметив, что Майрот открыл рот, чтобы что-то сказать о мистически-прекрасном поезде над нами, – Айнар часто переписывал уже переданный редактору текст. В общей сложности «Отражение в бурной реке» полностью переписано четырежды, а некоторые части, такие, как монолог Дейнарр перед казнью, – по двадцать или тридцать раз. Работа над книгой заняла семь лет ежедневного труда по двенадцать часов, и это – уже после создания финального, как утверждал автор, черновика. Так что, вы идете?

Мой клиент еще поколебался между желаемым и безопасным и в итоге выбрал остаться под охраной моего револьвера. Чем совершенно не удивил.

Мы спустились под мост, заправили котлы ботинок, закрепили их на подвижных платформах, специально устроенных под мостом на этот случай, подняли пары в котле, отвечающем за подвижной механизм, и отправили свои средства передвижения на ту сторону. Майрот с великим удивлением смотрел, как они постепенно уменьшаются в размерах, переносясь через ущелье над рекой. Он никогда раньше не видел переправы для ботинок.

– Вон там, – указала я на горизонт, – тот самый условный знак Шустрика. Я о нем говорила.

– Но вы сказали, что это незаметный знак, – возмутился мой клиент. – А там фиолетовое облако в виде черепа!

– Не незаметный, а непонятный для окружающих. Если он будет неприметным, – научила я его библиотечной мудрости, пока мы ждали, чтобы прошел поезд, – его никто не заметит и никто не расскажет другому, что́ видел и где. Поэтому и мы можем не узнать, что он рядом.

Майрот презрительно хмыкнул и нахохлился, приготовившись ждать.

– Облако в виде черепа – слишком неправдоподобная информация, чтобы ее пересказывать.

– Вот дундук на печи! Выживает не правдоподобная информация, а интересная! Так что мой совет: хочешь жить – не будь скучным.

На это он ничего не ответил. И я ничего не ответила, и мы стали ждать, созерцая череп над медленно двигавшимися между железнодорожными ветками стадами подвижных цистерн и контейнеров для сыпучих материалов. Их по окружности облетали тусклые светлячки. Это светились фонари погонщиков, днем и ночью оббегавших в паровых ботинках караваны, охраняя груз от бегунов и проверяя его техническое состояние.

Тяжелый, опасный, особенно зимами, и не сказать, чтобы прибыльный или благодарный труд.

Я иногда поглядывала на поезд, все ожидая, когда он двинется, но он стоял и стоял. И стоял, и стоял. Окончательно стемнело. Я начала подмерзать.

– Ладно, посмотрим, что там, – согласилась наконец я. – Все это в любом случае имеет скучное объяснение, и мы разочаруемся. Спросим у машиниста, сколько еще будет длиться остановка. Если достаточно долго, то пока перейдем, а он пусть дальше тут стоит. У нас…

Я замолчала, потому что уже давно ожидала, что Майрот меня перебьет, но он почему-то не перебил. Так и стоял и смотрел: на ботинки, на цистерны, на погонщиков. Задумался наверняка о жизни и своем поведении. Я начала подниматься, он пошел за мной и совсем не побеспокоился о своей тетушке.

– У вас все хорошо? – уточнила я на всякий случай.

– Да. Нет. У меня приступ.

– Приступ чего?

– Дереализации. Мне кажется, что весь этот мир нарисованный и я смотрю на рисунок через толстое стекло. Но это не заразно, не опасно и ненадолго.

– Господин Майрот, – спросила я, повернувшись к нему и запустив в ухо мизинец, – вы что, сумасшедший? У нас для сумасшедших повышенная такса, потому что с ними работать сложней. У нас повышенная для всех, с кем работать сложней: сумасшедших, крокодилов, граммофонов, святых…

Он тяжело вздохнул, посмотрел на меня и очень спокойно сообщил:

– Из нас двоих это не у меня странствующая библиотека на фронтире.

Я не стала настаивать. Да и лезть к нему в принципе. В конце концов, главное, что я знаю, какой мир настоящий, а какой нет. Настоящий – это всегда мир той книги, что ты сейчас читаешь.

Мы поднялись и начали медленно приближаться к составу. Чем ближе мы подходили, тем красивее он становился. «Из волос нериин и лунного света, хрусталя и серебра – вот какой поезд увезет меня на Ржавую Станцию, моя любовь…»

Майрот наконец произнес громким шепотом:

– Он не делится на вагоны!

Я давно уже это заметила, но пребывала в уверенности, что:

– Так не бывает! Как он тогда будет поворачивать?

– Но он же из старого мира! А вдруг…

Его прервал затяжной стон, исходящий от самого поезда прямо к Луне. И мне в этот момент показалось, что Луна отозвалась таким же протяжным, тоскливым воем, где сосредоточилась и скопилась вся скорбь по ушедшей навсегда реальности. Мне показалось, что я слышу звук приближающегося поезда. Я прислушалась, и это ощущение исчезло.

Я достала револьвер, развернула Майрота за плечо к себе и сунула ему дуло под подбородок:

– Ты же сказал, что дереализация не заразна!

Снова звук поезда. Он несся прямо на нас. Он, тот же самый, что стоял за нашими спинами, – из лунного серебра и ветвей хрустальных ясеней. Я кинулась на Майрота, чтобы столкнуть его с путей, но, на нашу беду, он ровно в этот же момент сделал то же самое, мы столкнулись в злой попытке один другого пересилить, и в итоге поезд налетел на нас.

Я закричала, Майрот закричал, поезд загудел и пронесся прямо сквозь нас.

Я моргнула, обнаружив себя в объятиях своего клиента, а его в своих. Отстранилась, делая вид, что все так и надо. Посмотрела на него и намотала себе на палец один его ус, чтобы немного его подвить, и, придирчиво осмотрев результат, похлопала по плечу:

– Ну… вот теперь все как-то опрятней. Пошли дальше.

Но мы все ждем перспектив

– Мы видели призрак поезда, – еще раз объяснил мне только что произошедшее Майрот, и я, выглянув из-за хвоста этого очень, очень длинного состава, оценила, насколько велики наши невеликие шансы пробраться по пешеходной дорожке железнодорожного моста до головного вагона. – Не поезд-призрак, а именно призрак поезда. При этом вполне возможно, что мы видели призрак именно этого поезда, так что никакой опасности он, в сущности, не представлял.

Ну что сказать, в историческом контексте ситуация выглядела так: до войны железнодорожные мосты строили без учета пешеходных дорожек, потому что нашим пращурам казалась дикой идея, что кто-то в здравом уме будет переходить пешком железнодорожный мост, соединяющий два участка пустых, как коленка, пустошей. Это факт номер раз.

Факт номер два – этот железнодорожный мост строили до войны. Три – после войны поезда стали делать попроще, подешевле и, что самое важное, повыше. Ну и в этот же пункт запихнем уже известную всем информацию, что идиоты, среди коих пересечение непригодных для этого мостов стало востребованным, появились, и притом в изобилии.

Пять – поскольку составы стали выше, а переправа востребованней, местная община устроила здесь дорожку. И факт номер последний – реальности двух миров столкнулись на этом мосту, и его пешеходная часть сложилась гармошкой.

А, я пропустила «четыре». Четвертый и самый важный факт – моему хвосту все это не нравилось.

Я осмотрела ближайшую к нам дверь в поезд. Пломбы сорваны. Судя по следам на красной пыли пустошей, густо покрывавшей тело состава, дверь недавно открывали. Никаких следов того, что внутри находилась черная токсичная самодвижущаяся и проголодавшаяся к тому же войра, я не нашла. Наверное, войти мы могли.

Лучше бы, конечно, нам как-то обойтись без риска и бросить эту затею, пока наши неприятности еще не сконструировались в нечто смертельно опасное. Но на той стороне находился Шустрик. Он имел целую кучу друзей там, на той стороне. И врагов. А враги всегда ближе друзей, потому что они как-то исторически всегда больше в тебе заинтересованы.

– Пойдем внутри вагонов, – скомандовала я Майроту, и он послушно за мной двинулся.

– Я как раз недавно читал в журнале «Коробка путешествий» о феномене аутопризраков… Вы читали?

– Свежий номер «Коробки путешествий» еще не доставили. К нам привозят с опозданием.

– Вы тоже выписываете это журнал? – воодушевился Майрот.

– Вы только что спросили, читала ли я конкретную статью, а потом удивились, что выписываю журнал в целом? Это какой-то симптом вашего сумасшествия?

– Нет, я просто ошибался, считая, что вы ничего не читаете из периодики.

– Но я работаю в библиотеке.

– А я на винодельне, но я же не пью допьяна.

– Правильно. Потому что допьяна нужно читать.

Мы посверлили немного друг друга взглядами, а потом Майрот вдруг решил перейти на светский тон:

– Так, значит, вы изучили предыдущий выпуск? Ну, что думаете об этом фанфароне, мастере Койкоте? Думаете, удастся ему выживать на руинах Седьмого Дара на протяжении всего этого времени?.. Мне кажется, это пустое и ничего более, как способ заставить заговорить о себе на ближайшем собрании Черных Дорог. Но на распределение Храмовых грантов…

Я вздохнула и положила руку на револьвер:

– Вы не поняли. Нам доставляют с опозданием. В последний раз подвозили год назад подборку годичной давности. Так что, если вы помните, что́ читали два-три года назад, я с удовольствием с вами обсужу, как только мы переберемся на ту сторону.

– Может, тогда просто послушаете про аутопризраков? Я хороший рассказчик!

Я отдала ему знак тишины. Итак, следовало еще раз посчитать и сложить факты.

Факт номер раз – этот поезд выглядел так, будто каким-то образом действительно не делился на вагоны. Факт номер два – он не имел ни дверей, ни лестниц на крышу. Единственный вход внутрь, что мне удалось обнаружить, – та самая дверь, куда мы проникли; и самый главный факт – ее не просто открыли, а взломали, химически вытравив замок, на что ушло довольно много времени.

– Ведите себя очень тихо, – предупредила я Майрота. – Как только услышите любой шум – бросайтесь на пол, накрывайте голову руками и так и лежите, пока я не скажу, что можно вставать. И… если вы захотите мне помочь, сделайте главное, что в ваших силах, – оставьте это желание при себе. В конце концов, вы взрослый механоид, нашедший на свою голову взрослые неприятности, и я за вас не в ответе. А кроме того, и фискального интереса в сохранении вашей жизни с того момента, как вы со мной расплатились, у меня уже нет.

– А как же повышенная такса для сумасшедших? – громким шепотом спросил он.

– Так вы все-таки сумасшедший?

– Нет, поэтому я хочу, чтобы вы имели фискальный интерес в сохранении моей жизни.

– Замолчите же вы наконец!

Он открыл рот. Но прежде, чем он успел мне рассказать, как хорошо умеет молчать, я нырнула в темноту поезда и очень скоро поняла, что никакая это не темнота. За отъезжавшей в сторону, оформленной в стиле «изогнутых пересеченных линий» двери я увидела много респираторов, много видавших виды костюмов защиты от окружающей среды и много свечей. А еще – много знаков мелом, букв на древних мертвых языках и много, очень много сделанных как будто ребенком моделек вагонов и механоидов.

Привычка требовала от меня взвести курок и направить его на фигуру во всем черном, стоящую на коленях в круге, очерченном горящими фитилями свечей, но опыт недвусмысленно намекал, что этим я его спугну, а любопытство не давало мне этого сделать. Поэтому вместо угрозы я нагнулась, приглядевшись к книге, лежавшей у него на коленях, и выкрикнула на весь вагон:

– Ах ты гад!

Ровно за моей спиной на пол грохнулся Майрот и, очевидно, треснувшись об один из десятков игрушечных составов, громко и злобно сказал что-то очень сложно-вежливое.

Мужчина поднял на меня затуманенный, смотрящий словно сквозь нас взгляд и, странно растягивая слова, произнес:

– Что ты говоришь, женщина?

– Я говорю, – сварливо начала я, – что ты гад и хапуга! У тебя в руках «Камень знаний великолепный, дарующий силы призывать поезда и демонов, вагонетки, дожди и трамваи, а также постигать суть сущего на черной земле, железном небе и земле белой, а также на небе синем» 854939 Олорейнн, второе дополненное издание, и оно у нас оставалось последнее. Ты его, рожа косая, десять лет назад взял и до сих пор не…

Я протянула руку для того, чтобы выхватить у него редкое издание, когда он ощерился на меня, показав ряд заточенных, все как один, под клыки и как один очень давно не чищенных зубов, прижал книгу к груди, отпрянул, ухватился ртом за корешок и прыгнул на стену, где удержался перпендикулярно полу, потом с тем же блистательным успехом перепрыгнул на полоток, да так по нему и унесся прыжками на четвереньках вглубь поезда.

Я выхватила револьвер и прицелилась в полуночной свечной мгле:

– Именем Сотворителя и всех его мучеников я аннулирую твой абонемент!

– Люра! Люра! – затараторил Майрот, схватив меня за руки и плечи сзади так, что мне пришлось опустить оружие, – он не одержимый, он идиот. Полный, непроходимый идиот.

Я посмотрела на него, и буквально впервые за всю историю нашего общения сделала это с интересом. Он застенчиво улыбнулся и объяснил:

– В той статье, про аутопризраки, в том числе говорилось, что этот эффект возникает у механизмов и механоидов, попавших в сакровую щель между информационными оболочками частей мира. Из-за этого они одновременно находятся здесь и… в Храме, например, или здесь и на солнце. Поэтому на них одновременно могут действовать несколько сил притяжения. Вот. – Он подкинул шляпу, и та в прямом смысле слова упала на потолок.

Я покосилась в сторону убежавшего читателя и махнула своему клиенту пистолетом, чье дуло буквально блестело от скепсиса:

– А теперь подними.

Он укоризненно на меня посмотрел и очень осторожно поставил ногу на стену вагона, а потом, коротко подпрыгнув, присоединил к ней вторую. Я выругалась.

– Если говорить научным языком, то ваш спутник не совсем прав. Это явление гораздо сложнее, но, объясняя вульгарно, конечно, можно и так выразиться, – пояснил мне голос, звучавший справа от меня из уст кого-то, кто так же заинтересованно, как и я, смотрел за передвижениями Майрота.

Я оглянулась и увидела призрака в двубортном пиджаке и пенсне, а еще с усиками, точь-в-точь как у моего бедового клиента. Он вежливо улыбнулся мне, отдав своей призрачной рукой знак приветствия и уважения странников. Я поздоровалась в ответ и, указав на Майрота, попросила поддержки:

– Но вы же согласны, что он выглядит как дундук на печи?

Прежде чем ответить, призрак внимательно оценил взглядом моего спутника, а затем вынес вердикт:

– Если вам так кажется, значит он вам нравится больше, чем вы того, молодая госпожа, хотите. Разрешите представиться: мастер Райлан. Университет Черных Дорог. Судебная психиатрия и пенитенциарная психология.

Я глубоко вздохнула и отдала знак Майроту спускаться.

– Ясно. Расскажите, что это за место?

– Люра! У тебя за спиной призрак! И еще один! Люра, их тут десятки! – завопил мой клиент с потолка, и я, обождав, пока он, грохнувшись в направлении гравитации и закрыв голову руками, немного успокоится, тихо ответила, четко артикулируя губами каждую букву:

– Это нормально для древних поездов. Они фонят воспоминаниями.

– Но я, с вашего позволения, не воспоминания, воинственная госпожа, – сообщил мне призрак в пенсне.

Я сочла своим долгом сразу же его поправить:

– Я библиотекарша. Библиотечное дело немного изменилось после войны.

– Чернильная госпожа, – поправился он, отдав изящный знак извинения, – мы – не воспоминания этого поезда. Мы его, если можно выразиться так… коллекция.

– Коллекция, да! – подхватила я метафору, краем глаза увидев, как в нашу сторону тянется все больше и больше полупрозрачных фигур обоих полов. – Всем известно, что многие локомотивы и вагоны коллекционируют запоминаемые ликрой сны…

– Нет, все не совсем так. Мы – коллекция образов не тех, кто ехал на этом поезде. Мы коллекция тех, на ком, если будет позволено выразиться, на ком этот поезд проехался сам.

– Вы все попали под поезд? – спросила я чуть более настороженно, чем собиралась, и снова положила руку на только что убранный в кобуру револьвер.

– Без всяких сомнений. Мы, за редкими исключениями, все под него бросились.

И тут мне показалось, что в его голосе сверкнул стальной холодок. И что призрачное стекло пенсне тоже как-то неприятно… блеснуло. И что вообще температура воздуха начала приближаться к зловещей.

– А зачем вы это сделали? – с достойной Дайри добротой в голосе поинтересовался Майрот, предпринимавший более чем занятные попытки вернуться на пол.

– Чтобы стать призрачными пассажирами этого призрака, дорогуша! – громко и приветливо до некоторой степени насильственности сообщил подплывший к нам призрак женщины крупных форм. Маленькой призрачной парасолькой она закрывалась от большого несуществующего солнца. – Мы это сделали по доброй воле, по итогам длительных размышлений, чтобы двигаться с этим составом туда, где каждый из нас сможет применить свои навыки! Наш добрый, несносный Райлан сделал это в возрасте двухсот лет, просидев всю войну и терраформирование в своем университете и держась только на чае и ворчании. Вы на его месте не бросились бы под поезд?

– То есть вы… не коллекция. Вы скорее библиотека. Библиотека носителей знаний.

– Какое прекрасное определение! – вспыхнула женщина с парасолькой, внезапно зааплодировав. – Просто какая красота! Чудесное!

Я невольно отошла на шаг и натолкнулась спиной на Майрота. Мы только переглянулись. Он тоже понял: нас окружали не настоящие призраки, в том смысле, что призраки-то они как раз самые настоящие, именно духи умерших, не ушедшие в Лабиринт.

– Мы никому не хотим зла, – поспешил успокоить нас призрак криминального психолога. – Наоборот, здесь целый поезд учителей и преподавателей, собравшихся после смерти вместе, чтобы обучать новые поколения за фронтиром. Там, куда еще не добралось реосвоение. Госпожа Тайннидатт, например, преподает театральное мастерство.

– Все, кто здесь находится, – осторожно спросила я, – сделали добровольный выбор?

– Верно, мы почти закончили собирать всех, кто нам нужен, – сказал призрак женщины с парасолькой. – И тут, представляете, – наш поезд захватили!

– Кто? Вот этот болезный? – неопределенно махнула я рукой в сторону ретировавшегося чернокнижника.

– Нет, то есть да, – подтвердила преподавательница театральной студии. – Насколько я поняла, они из одной банды. Тот, с острыми зубами, заманил нас на этот мост, и мы напоролись на какие-то препятствия на путях.

– Это пешеходные дорожки. Вы так резво срезали их, что можете просто продолжать в этом духе, и они сами развалятся.

– Да, но сейчас под колесами стоят колодки. А мы бесплотны. И не можем их вынуть.

– Но вы – настоящие призраки. Вы могли всех напугать!

– И напугали! – жарко согласился двухсотлетний пенитенциарный психолог.

– Даже слишком, – призналась женщина. – Их главарь умер от страха, и теперь его призрак блокирует сердце поезда. Его нужно успокоить.

– Как? – поинтересовалась я, уже понимая, откуда и куда дует ветер.

– Давайте подумаем вместе, – предложил двухсотлетний самоубийца, этим самым выдавая, что план у него уже есть и он сейчас будет меня к нему подводить. В этот момент двери поезда захлопнулись и защелкнулись на все замки.

– Мы же образованные, социализированные механоиды, – продолжил он в том же духе, и я начала подозревать, что дело идет к старым добрым угрозам. – Наших совместных ментальных усилий обязательно хватит на то, чтобы вместе найти решение. Потом мы сформируем план, и вы его исполните. В сложившейся ситуации, поймите меня правильно, будьте нам ферзями… Иначе кто не ферзь – тот шпала, а наше дело – класть шпалы ровно в рядок да под рельсы.

Вперед, вперед упорно едем

– Нет, я буду возмущаться по этому поводу! – разорялась я, топая вместе с Майротом по длинной веренице вагонов, занятых каким-то оборудованием. – Я буду возмущаться, и я буду кричать, потому что, во-первых, я имею на это право, а во-вторых, это право – неотъемлемая часть моей профессии. Это место ведь почти библиотека, только состоящая из… ну из них всех, а по нынешним неспокойным временам библиотекари и библиотеки должны держаться друг друга! Да я помогла бы им и так, но они об этом спросили? Хотя бы чем-нибудь они поинтересовались? Нет! Они сразу начали угрожать! И ты считаешь, что это профессионально?..

– Послушайте, – тихо спросил у призрака дамы с парасолькой Майрот. Он, как мне показалось, совершенно меня не слушал. – Я тут потерял… я… потерял свою тетушку… И скорее всего, между миром и Лабиринтом, если так позволено выразиться.

– Да погодите вы, ради Сотворителя, со своей тетушкой! – не выдержала я, перестав проверять состояние револьвера. – Вы можете объяснить, для каких целей местной банде потребовался поезд с призраками?

– Чтобы найти город с призраками, дорогуша, – приветливо, будто нас тут не держали в заложниках, начала мне разъяснять полупрозрачная женщина. – Они ищут Стоящий Храм Кристального Моря.

Лицо Майрота окаменело. И по этому характерному окаменению я как-то сразу поняла, что у него одновременно случились приступы дереализации и вежливости. На всякий случай я переспросила:

– Что-что они ищут?

– Стоящий Храм Кристального моря. Город-механизм, охраняемый великим созданием Черной Толпы. Первый в мире, оснащенный самоцветным сердцем Ювелира. Во время первого терраформирования он ушел под землю, с тех пор блуждает в мирской тверди. По преданиям, этот город – врата в Библиотеку Железного Неба, принадлежащую Книге Книг. Той самой, что написал сам Сотворитель.

– Как это интересно! А при чем тут вы? – поинтересовался Майрот, и я закатила глаза от глупости его вопроса:

– Город старый и поезд старый. Ясно же, что они общаются!

– Почему? – уставились на меня оба призрака. Я оглядела этих дундуков на печи и объяснила:

– Да все же старые вещи знают друг друга и между собой общаются, потому что они одинаково непонятные для современного предприимчивого механоида. Непонятные же вещи должны друг друга понимать!

Никто меня не понял. Я выдохнула и пояснила еще раз:

– Так, вы тут все призраки, верно? В этом старом городе, естественно, все умерли, но есть самоцветное сердце, значит, он тоже полон призраков. А призраки общаются с призраками, потому что они все находятся между миром и Лабиринтом.

– Именно! – поддержал меня Майрот. – Поэтому я и прошу поговорить со своей тетушкой!

Призраки переглянулись в немом озарении и сообщили нам в один голос:

– Мы не общаемся.

– И подождите вы со своей тетушкой!

– Это жутчайшее суеверие, – пояснил нам психолог, – оно не имеет и тени общего с реальным положением дел.

– Ну, – отдала я знак безразличия, – давайте смотреть на это так: если из-за этого вас захватили, то к реальному положению дел оно имеет отношение, и притом самое прямое.

– И тем не менее мы не представляем ни где находится город, ни где находится ваша тетушка, – весьма весомым тоном сообщила женщина с парасолькой.

Я многозначительно посмотрела на присмиревшего Майрота, но что-то в его виде отозвалось у меня в душе, и я, ругая себя за то, что немного размякла, все-таки спросила у наших проводников:

– Но ваш поезд же с мощным самоцветным сердцем. Я иначе скажу: уж не знаю, по преданию или суеверию, одно самоцветное сердце может чуять другое. Можем мы задать вопрос вашему локомотиву? Просто, судя по всему, – я приобняла в панибратском жесте Майрота за плечо одной рукой, – тетя этого малого тоже искала город как археологичка и пропала во время поисков. Мы ее тут ищем живой или мертвой. – Я посмотрела на поникшего Майрота. – Ну, то есть по большей части, конечно же, живой, в смысле, не то чтобы мы собирались искать ее по частям…

– Не думаю, что у локомотива возникнут возражения против нескольких вопросов, – оборвал мое неловкое молчание мужской призрак и легко заскользил вперед.

Я уже пошла за ним, но мне пришлось опять отвлечься на своего клиента. Он как-то умудрился громко зазвенеть стеклом. Определенно бутылочным стеклом, помещенным в сумку. Я вздохнула и посмотрела на его руки. Майрот тащил сак убежавшего по потолку оккультиста. Тот весил, наверное, как вагон кирпичей, но мой клиент бросать добычу не собирался. Вот это я могу понять – преисполненный истинного критического мышления муж.

Внутри сака содержалось никак не меньше миллионов двух всяких склянок. Их наш острозубый товарищ уверенно считал зельями, но на самом деле их использование ограничивалось, судя по цвету и запаху, исходившему от ткани, пятна на которой они оставили, в самом оптимистичном случае как экстренное слабительное или рвотное средство.

Майрот мне улыбнулся, давая понять, что ему не тяжело, хотя явствовало прямо обратное. Но, поскольку тут собрались исключительно взрослые, ответственные механоиды, я не стала с ним спорить, и мы двинулись дальше.

Впереди замаячило темное пятно, имеющее очертания раскачивающегося на корточках механоида, и я обнажила оружие. Громко, чтобы меня точно-точно услышали, я сообщила нашему зубастому другу, что он окружен и чтобы он отдал книгу. Оккультист же громко, но очень шепеляво сообщил, что совершенно не впечатлен этой информацией. На этом обмен любезностями закончился, я вышла из укрытия и двинулась на него.

Он тоже не остался на месте и пошел навстречу, впервые за все время нашего знакомства выпрямившись и показав что-то на вытянутой руке.

– Вот! Вот это! Вы не можете меня тронуть! Это разломный камень!

Я, уже успевшая к этому моменту прицелиться ему в грудь, вопросительно посмотрела на обступивших пришельца призраков и выяснила, что они с точно таким же выражением смотрят на меня. Я обратилась к оккультисту:

– Угрожайте нам яснее, пожалуйста! Тут вас никто не понял!

– «Разломный камень», – поспешил пояснить Майрот, пылающий желанием сообщить мне информацию не иначе как из свежайшего выпуска журнала, – это стабилизирующий в умелых руках барахлящие сердца самоцвет. Иными словами…

– Так чем он нам угрожает? – не вытерпела долгих прелюдий я. – Что починит тут все?

– Грубо говоря, да. Это сердце находится одновременно в нескольких мирах и собирает в себя желающих помогать призраков, потому что оно сломано. Травмировано каким-то особенным образом, и это делает его уникальным. А если его починить, то этот поезд станет просто очень длинным кусом железа, ржавеющим без всякой цели.

Я выстрелила. Как обычно, прежде, чем успела подумать. Собственно, когда ты стреляешь, думать и целиться уже давно поздно. Когда стреляешь, ты одновременно и мишень, и стрелок, и пуля. Все вместе, одной прямой линией. Думала я до этого всю свою жизнь. Думала о том, что нельзя лечить тех, кто не болен, и чинить тех, кто не сломан, а просто другой. Меня на каторге очень долго чинили. И только один механоид понял, что трещина внутри у меня – это не поломка. Это щель для света.

Чернокнижник схватился за простреленное запястье, и я бросилась к нему, чтобы выхватить книгу прежде, чем он зальет ее своей грязной, смешенной с ликрой, кровью. Как только издание оказалось у меня, я тут же углубилась в изучение его состояния, только раз поддав ногой в нос этому дундуку на печи, в тот момент, когда он попытался меня укусить.

Книга сильно обтрепалась в корешке. Но ничего, это Дайри поправит. Я утерла слезы. Мелкие, никто не заметил. Бессильные слезы ярости из-за того, что мой мастер умер, а мне даже некого больше убить, чтобы отомстить. Умер кто-то, кто увидел во мне свет. И этого больше нет. Теперь никто знает, зачем нужна моя трещина.

– Вы сломали мне нос! Вы прострелили мне руку! – донеслось снизу.

– Я же сказала, что лишила вас читательского билета, – с вкрадчивой враждебностью прошептала я, усаживаясь перед ним на корточки так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, – а я – библиотекарша, и, согласно общему решению союза Апатитовых библиотек, мы имеем право убивать. Это потому, что книги живут дольше, чем вы, идиоты, и содержат гораздо больше важных для нашего общего будущего знаний.

– О, Сотворитель, нам так жаль, нам так жаль! – хлопотал все это время, совершенно глухой к тому, что я только что произнесла, Майрот. – Пожалуйста, позвольте помочь вам!

– Книги могут помогать через поколения, и моя работа в том, чтобы они пережили весь этот бардак и дожили до тех читателей…

– Держите руку вот так, я наложу вам шину. Не беспокойтесь, я очень хорошо…

– Да есть хоть что-то, что вы, по собственному мнению, плохо делаете?! – вспылила я, Майрот поднял на меня глаза, забыв закрыть рот, а потом приосанился и деловито сообщил:

– К вашему многоуважаемому сведению, воинственно-чернильная госпожа, я совершенно недопустимым образом выбираю охотников за книгами. Позор на меня за это! Позор!

– А вы сколько уже женаты? – поинтересовалась женщина с парасолькой.

– Вы не знаете меня, не знаете, какой силой я владею! – подал голос горе-оккультист. – Вы не знаете, какое проклятье навлекаете на себя, не оказывая мне помощь!

И он потерял сознание. Кровь тут залила все. Абсолютно все.

– …я очень хорошо оказываю первую помощь, – проговорил чуть ли не по слогам Майрот, и я поняла, что у него на руках сейчас может умереть механоид.

Парня, входившего в банду и укравшего книгу из библиотеки, я не жалела, но, как бы ни была я предвзята к нашему клиенту, последнее, чего мне хотелось, так это наградить его бессонными ночами и неискупимым чувством вины. Поэтому я присела над раненым и продолжила накладывать жгут, дав этим самым Майроту вектор приложения усилий, и он, к моему искреннему удивлению, действительно сносно справился.

– Кто-нибудь знает, который час? – спросил он во всеуслышание, но тут никто не помог, поэтому я придумала ему новое занятие:

– Проверь-ка сумку. Там может найтись что-то, останавливающее кровь, или обезболивающее, или еще что-нибудь…

– Здесь много всего, но почти ничего не подписано! – в отчаянии закричал он, выставляя из сумки один пузырек за другим. – Кроме… имени моей тетушки…

– Да подожди ты со своей тетушкой! Так… – Я сосредоточилась и закричала в пространство: – Здесь есть преподаватели медицины и химии?

Несколько фигур в старомодных медицинских кителях уже и без моих воплей спешили к нам. Оставалось надеяться, что они готовы консультировать Майрота до полной его победы над смертью. Ну… или найдут слова, чтобы его утешить.

Я отвлеклась, поискав глазами кого-то из уже знакомых мне приведений, и они оба откликнулись на мой молчаливый призыв. Я тихо сказала:

– Этому бедолаге нужно в больницу. Тут недалеко есть станционный городок со всей нужной инфраструктурой. Я могу дотащить его на закорках механических ботинок и вернуться к вам, чтобы решить…

– Мы все понимаем, – согласилась женщина с парасолькой, – но поезд дальше не идет. И пока вы не вернете наше сердце в работоспособное состояние, мы не откроем двери и не выпустим вас.

– Он умрет из-за вас! – повысила я голос, по-прежнему переживая только за своего спутника.

Есть те, кто должен убивать, и те, ради кого я убиваю и сражаюсь. Майрот, какую бы это во мне ни вызывало неохоту, точно из тех, ради кого другие сражаются с дикостью фронтира и страхом ненаступления будущего. Он тот парень, какими должны стать все, если у нас все выйдет как надо. Может, поэтому его общение с тетушкой и сошло на нет? Она просто почувствовала, что ее дело сделано? Что все, как и должно?

– Он умрет из-за вас, – уточнил положение дел призрак психолога. – Мы обещаем вас доставить, куда вы хотите, но и мы ждем от вас выполнения данного слова.

– Хочешь, чтобы мы вам ферзили? С чего это? Когда это мы задолжали? Из-за того, что мы живы? Что нам не наскучила наша жизнь настолько, чтобы бросаться под поезд?

– Из-за того, что вы допустили в этих краях разгул преступности, а значит, разгул отчаяния и неуверенности в завтрашнем дне. Из-за того, что вы не сделали доступными книги для всех, кто нуждается в новых идеях, не помогли тому, кому хуже, чем вам!

– Мы на фронтире! Если есть кто-то, кому хуже всех, – так это мы и есть!

– Ваш фронтир должен пролегать не на карте, а внутри чужих душ, – сказал убивший себя тихо и страшно старик, и я попятилась. – Там, далеко, нас ждет город, у него нет и не будет шанса выжить, если мы туда не доберемся. Вы имеете право убивать? Я имею его не меньше.

– И вас не смущает, кто́ станет вашими жертвами?

– Образование – это война, а на войне неизбежны потери. И да, я готов заморить вас здесь, как и всех, кто отказался помочь. Потому что мы здесь и сейчас воюем за будущее всего этого мира. Настоящее, непридуманное будущее. Воюем с вами, госпожа. Осталось решить: означает ли «с вами» то же самое, что и «против вас», или это синоним «плечом к плечу».

На нас налетел поезд. Призрак поезда. На этот раз я не пошевелилась, и он пронизал меня до костей, всю насквозь своими призрачными вагонами и колесами. Это война, мы все на фронтире, все как один. А когда меня миновал последний вагон, с него спрыгнул мужчина в длинном плаще и в шляпе. Он навел на меня пистолет.

– Ну здравствуй, сладенькая, – сказал он хрипло и перекинул сигаретку из одного уголка рта в другой. – Что, приползла наконец?

– Да чтоб тебя… – Мне ничего не оставалось, кроме как закурить, и я закурила. – Привет, мой ларр!

Хотя, казалось бы, и так…

Взросление чем-то напоминает прибывающий на станцию поезд. В одном вагоне едут вытянувшиеся за одно лето ноги, в другом – окончательный цвет глаз и так далее. Мои мозги ехали в самом последнем вагоне и дотащились уже тогда, когда, казалось, они вообще отцепились от состава. Это случилось на каторге.

Вообще, как уже говорила, на каторгу я залетала в жизни дважды. О первом разе уже рассказывала – меня забрали потому, что кто-то не умел достойно проигрывать. Там я прибивалась к абсолютно любой компании, проявлявшей хоть каплю дружелюбия, и когда меня бросали одну, сваливая всю вину за нарушенную дисциплину, ничему жизнь меня не учила, и я очень скоро прибивалась к следующей.

Когда же я отработала долг, меня отпустили домой. Совсем домой-домой, где меня еще более-менее помнили, я не сунулась, осев в одном из соседних поселений округа. И там я очень скоро попала под очередное дурное влияние.

Ну, точнее, мне это влияние на тот момент не показалось дурным, более того – в лице бегуна по кличке Кривой я нашла первого в своей жизни мужчину, не только не принявшегося меня использовать, но и еще чему-то попутно учившего.

Вообще, обычно бегуны имеют кличку, состоящую из прозвища и имени. Красный Тай, например, при жизни имел названого брата Зеленого Трува, и вместе они часто с переменным успехом сталкивались с Хищным Чонтаром. Но вот Кривой имени как будто бы не имел. И почему такого отличного стрелка называли Кривым, тоже никто не знал. Единственное понятное мне объяснение – чтобы не сталкиваться с ним и не вступать в конфликт, что мирные, что бегуны его обходили по большой кривой дуге.

Он научил меня метко стрелять. И ловко бросать ножи. Он научил меня бегать в ботинках, чинить их и выживать в пустошах несколько суток подряд. А потом мы совершили ошибку – банда стала слишком заметной, и ее ликвидировала оперативная группа Каменного Ветра, когда город еще думал расширяться по нашему направлению.

Кто-то ушел, кого-то убили. Меня ранили, и Кривой в числе прочих бросил меня умирать, спасая собственную шкуру. Я знала, что так будет, и обиды на него не держала, хотя помню ту странную, небывало сильную надежду, что вдруг чудо свершится и мне подставят плечо, я успею на отходящий поезд… но нет.

Мы с призраком университетского преподавателя можем всласть орать друг на друга, выясняя, где чей фронтир, но правда в том, что мы почти одинаковые уже исходя из того, что оба этот фронтир чувствуем. Для нас работа на будущее других механоидов – это бесконечное жестокое сражение. А вот воспитатели на каторге слыхом не слыхивали ни о каком таком фронтире.

Для них наши души если и походили на поле боя, то уже давно и окончательно проигранного. Мы казались им уже законченными преступниками. Даже те, кто попался на мелочи или в первый раз. Даже те, кому не стукнуло и десяти лет. Обращались с нами соответственно. Все наставники как один считали, что учить нас чему-то – значит учить воров лучше воровать.

Все, кроме одного.

Итак, свой второй срок на каторге я начала с лазарета. И там, на соседней койке, я встретила умирающего от войрового заражения мастера-воспитателя. Его Центр списал с городского назначения догнивать к нам. Болезнь съела ему почти все лицо и оставила без пальцев, но мозг тронуть не посмела, и глаза лучились добротой. А я раньше никогда ее не знала.

За эту доброту я его и возненавидела, мастера Сдойре. Аж до зуда под кожей. Возненавидела с самого первого взгляда.

Сколько яда и злорадства я на него вылила, сколько злых шуток испытала на нем, пока в один момент в самом последнем вагоне растянувшегося поезда не приехали наконец мои мозги и я не поняла, как мщу ему за то, что он показывает своим примером: в мире бывает доброта. Бывает, а я ее никогда по отношению к себе не видела.

С этого момента и жизнь моя, и отношения наши изменились. Он показал мне каторжную библиотеку и научил учету и обращению с книгами. Добился моего перевода с опасных работ туда, взамен потребовав усердное самообучение и обучение других. Всех, кто захочет. Постепенно ребята начали захаживать к нам, но это не понравилось надзирателям, и мастера Сдойре уволили.

На каторге все вернулось на свои часы, но я уже изменилась, и меня никто не смог бы перековать назад. После отработки я вернулась, отойдя еще дальше от родных краев, и поступила в библиотеку в Каменном Ветре. Хотя город меня душил, я старалась прилежно жить и хорошо делать свое дело.

А потом меня снова нашел Кривой. Он много мне сказал в ту ночь, когда уговаривал пойти к нему в разваливающуюся банду, и кроме всего прочего напомнил и то, что мое место здесь, в этом краю перегонщиков цистерн и охотников на удачу. Что моя жизнь – такая, какую я получила при рождении, и никому ее не под силу изменить. С Кривым я не пошла, но, говоря по чести, он ни в чем не ошибся: в Каменном Ветре я так и осталась чужой. Мне следовало двигать домой. Домой-домой на этот раз. Чтобы все знали, кем я была и кем стала.

Так я нашла в салоне подержанных самоходов запущенный, но крепкий ходячий дом вечной конструкции, подкрасила его, починила и основала вместе с Аиттли первую в наших краях странствующую библиотеку. А потом, как раз мне на руку, подтянулось изобретение самопишущих устройств в суперобложках, махинаций с ними и, как ответ общества, награда за их поимку. Наконец мне нашлось и дело по душе, и применение всем умениям. Я стала идентичной себе.

Так что… у меня накопилось, что сказать призраку перед собой.

Я выдохнула дым и подняла глаза. Он выглядел сейчас даже моложе, чем в последний раз, когда мы виделись. Исчезла какая-то надломленность из взгляда, какая-то затравленность из движений. Очень похож на героя, бьющего без промаха, каким предстал передо мной в первый раз. Я спросила, с ленцой растягивая слова:

– Что, так и не оставил ты беговство?

– Как видишь, даже преуспел! Ну а ты что, бросила свои пописульки наконец, а? Давай займемся делом! Положи их мордами в пол, свяжи и иди за мной, я покажу тебе самый жирный драгоценный камень в твоей дрянной жизни.

– Все мордами в пол, – настороженно повторила я, уже догадываясь, как все обернулось. – Майрот, тащи свою задницу за мной. Будешь держать сумку, куда положим все барыши. Вот эту, что у тебя в руках, понял?

Майрот ровным счетом ничего не понял, но поскольку уже закончил с моей жертвой и принял как данность, что безопаснее всего ему держаться меня, то безропотно пошел, двигаясь на пару шагов позади. Сумку со снадобьями он прижимал к себе. Мы направились вглубь поезда.

Призрак Кривого что-то постоянно мне рассказывал, но сам его голос, сам факт того, что я слышу его голос, сбивал меня, и я не могла уловить мысль. Внутри головы у меня толпились воспоминания и яркие, словно замершие во внезапной вспышке света, картинки: вот он учит меня держать пистолет, вот рассказывает, где у нас в теле артерии, а где – самые крупные вены, чтобы я знала, куда метить, а вот мы чиним ботинки.

А вот он, растрепанный, пьяный, брызжа слюной, кричит, что я еще приползу к нему, что я еще буду умолять принять себя назад. И эта, последняя, пульсировала под всеми остальными. Обесценивая их и наполняя приторной горечью.

Мы прошли вагон за вагоном весь поезд, пока не остановились перед головным. Призрак указал мне на саркофаг, заключавший сердце поезда, пережившее войну и терраформирование. Неистощимое самоцветное сердце.

– Вот тут оно! Вынимай и пошли!

Я опустила глаза. Перед саркофагом лежал труп. Не обугленный, не изуродованный. Труп как труп. Просто тело старика в поношенной одежде. Если у Кривого и осталась банда, то ничего удивительного, что она сбежала чуть что, так как состояла, по-видимому, из оборванцев, прельстившихся мелькавшим когда-то между ушами именем.

– Вот как вы умерли, – произнесла я вслух, хотя совсем не собиралась, и услышала, как призрак взвел призрачный курок.

– Ты не играй со мной, Лю. Игры кончились. Бери камень, или ляжешь тут.

– Он не знает, что мертв, – прошептал мне на ухо Майрот, хотя я и так это вполне поняла.

Смерть из-за остановки сердца, «от страха», нужно думать, наступила так быстро, что душа не успела это осознать, и неприятие себя как убогого беспомощного старика вышло на совсем новый уровень – Кривой не узнал себя в собственном трупе. Он видел себя таким, каким передо мной предстал: молодым, ловким, уверенным в себе. Таким, каким запомнил себя в зените беговской славы.

– Нужно убить его, – сказала я, обращаясь к Майроту, но глядя в глаза призраку.

– Хочешь убить меня? – криво усмехнулся Кривой. – Ну давай, Лю. Посмотрим, чему я тебя научил.

– Убить призрака невозможно! Вы, госпожа, сильно ошибаетесь, если… – затараторил Майрот, видимо думая, что Кривой не услышит нас, если разговаривать театральным шепотом.

– Что из этого яд? – спросила я тихо.

Майрот с надменным видом прижал сумку ближе к себе, и мне силой пришлось отобрать. Я оттолкнула его к дальней стене, он ударился сильно спиной и посмотрел на меня почти с ненавистью. С какой-то странной ненавистью, как ненавидят тех, кого не успевают спасти.

Полупрозрачный палец указал мне на склянку, и призрак аптекаря с извиняющимся видом улыбнулся:

– Если вам для остановки дыхания, то вот это, будьте добры.

Я повернула голову. В нашу сторону двигался призрачный поезд. Я стану призраком, чтобы убить призрака, который захватил поезд-призрак полный призраков, и для этого сяду в призрачный поезд. Вперед!

– Этот поезд того не стоит! – крикнул мне Майрот, уже понимая, что не успеет помешать.

– Нет. Но того стоит мой мастер.

Я выпила залпом, и меня подхватил бесплотный состав. Аутопризрак поезда-призрака. Я сразу же увидела Кривого. Он стоял на его крыше, прямо напротив меня.

– Ты предала меня, Лю, – хрипло сказал он, держа руку над револьвером. – Я верил тебе, а ты решила меня завалить.

– Для твоего же собственного блага, Кривой, – холодно сказала я, тоже приготовившись стрелять. – Но тебе ли говорить о предательстве? Ты же бросил меня, не вернулся за мной. Что, скажешь, тоже ради моего собственного блага отправил меня на каторгу?

– Да, – хрипло ухмыльнулся он. – Может, это смешно, но – да. Я решил, чем не шутит жизнь, может, тебе будет от этого лучше. Может, ты узнаешь какую-то новую жизнь, Лю.

«Я узнала. Я обрела дом, и друзей, и работу, дающую мне силы жить. У меня есть кот, даже восемь, хотя и призрачных. И еще много книг. Я научилась смеяться, мастер. Я наконец научилась смеяться. Только я потеряла. Я потеряла всех, с кем могу поделиться этим».

– Но я ошибся. И все равно. Ты нравилась мне, девчонка, так что, – он сделал широкий жест левой рукой, – если нужно уйти – уходи. Останешься жива.

– Не могу, – горько сказала я. – Мне нужно вас убить.

– Ну… – сказал он и выстрелил.

Только он выстрелил позже меня. И когда он еще нажимал на свой призрачный курок, моя призрачная пуля уже сидела у него в груди. Он схватился за наливающуюся бесцветной кровью рубашку и молча повалился вперед. Поезд теперь снова мог ехать. Сердце его больше ничто не сдерживало. Оставалось убрать колодки.

А я не могла двигаться, я только проваливалась сквозь несущийся вперед аутопризрак поезда вниз, навстречу собственному телу, у которого Майрот пытался вызвать всеми силами рвоту при содействии нескольких консультантов.

У меня книги, и дом, и кот. И ни одного учителя, чтобы показать им все это богатство.

Взросление чем-то напоминает поезд. И самый-самый последний вагон в путь отправляем мы сами. Этим вагоном мы отпускаем страх остаться одними на станции, наедине с пустыми рельсами и шумным городом впереди. Самым последним вагоном мы отправляем боязнь стать взрослыми. Потому что понимаем, что, если у нас были хорошие учителя, мы уже не одни. Мы уже никогда не одни. И нам ничего не страшно.

Если ты латаешь трубы

Дайри дождалась, пока спасенная нами девочка заснет на моей кровати, укрыла ее одеялом до шеи, приласкала растянувшегося на подушке призрака годовалого кота Переплета – в этот раз он стал призраком, попав под ногу Толстой Дрю, – и вышла из комнаты. Она спустилась в аудиторию, где наши студентки увлеченно делились рецептами консерваций, и, помедлив немного, чтобы взять на заметку последний из них, объявила:

– Я разложила всех детей. У нас достаточно одеял и простыней, но…

– Кровати кончились? – поинтересовалась пожилая Майранн и, увидев по замешательству Дай, что правильно угадала, по-доброму улыбнулась: – Не беспокойся, мы как-нибудь определим себе по уголку. Давай сюда одеяла.

Дай дошла до кладовой, вытащила стопку постельных принадлежностей и вернулась, положив ее на стол. Почтенная Майранн принялась раздавать всё своим товаркам. Те как раз перешли с консерваций на типы топлива для подвижных платформ и живо включились в подготовку мест для сна. Почтенная Тейверр тем временем разложила для всех таблетки и сейчас разносила их на большом красивом подносе.

– И ни о чем не беспокойтесь, – велела девушке старушка, ласково коснувшись ее руки, – большинство из нас, вне зависимости от основной профессии, работали на стройках домов и спали там же, подложив под голову кирпич. Мы, конечно, уже давно не молоды, но и у вас тут не кирпичи.

– Спасибо, мастерица, – тепло улыбнулась Дай, и с этим старушка присоединилась к товаркам.

Наши курсистки любили чаевничать со вкусом, и мы их в этом поддерживали, прикупив на бродячей барахолке по случаю не только огромный медный сервиз, но и изящнейший набор настоящих стеклянных таблетных блюдец – это такая специальная штука, чтобы красиво выложить перед собой лекарства, требующие приема до/во время/после еды на званом ужине. Дайри, как и я, просто влюбилась в эти блюдечки, не говоря уже о наших студентках.

Улыбнувшись тому, с каким тщанием старые женщины накрывают для чая и обсуждают аламбики, Дайри поднялась на крышу и какое-то время провела, просто подставив лицо рассеянному звездному свету и знакомому ей с самого детства колкому ветру пустошей. Потом она прошла немного вперед и села, скрестив ноги, рядом с Аиттли. Он растянулся на крыше, подложив руки под голову и глядя в смурное небо.

– Я проверила обгоревший край. Завещание обрамлялось томом «Маски Механического Мытаря» современного издания. Вот системный номер. – Она протянула Аиттли листок с записью. – У нас есть такая же книга?

Наш каталогизатор глянул на номер и отдал знак отрицания.

– К чему ты больше склоняешься: завещание выбрало обрамление исходя из материала книги или из смысла содержащегося в ней произведения?

Дайри задумалась и медленно легла рядом с молодым механоидом, тоже закинув руки за голову:

– Может, ни то и ни другое? Может, выбора и не было, просто случай? Хотя… такая дорогая оснастка, два сердца… Скорее всего, и обрамление подбирали со смыслом.

– Если судить по номеру, то издание не коллекционное, бумага тонкая и горит хорошо, – набросал из головы Аиттли, но Дайри отдала знак сомнения:

– Я думаю, сперва нужно обсудить философию книги. Как минимум потому, что такой тип бумаги и переплета встречается повсеместно и выбор очень богат.

– Хорошо. А как ты полагаешь, важна сама история книги или ее культурное значение?

– Интересный вопрос. – Дайри пожевала губу. – «Маска Механического Мытаря» – это уже отрефлексированная профессиональным романистом история. Сюжет о полностью механическом мужчине, превращающем других механоидов в запасные детали для воскрешения своей возлюбленной, – часто встречающийся во многих частях мира сюжет, он возник во многих городах независимо. Думаю, это какая-то часть общемировой скорби. Мысль об одновременной преодолимости смерти и о цене, что придется заплатить.

– Но не только.

– Да… В «Маске Механического Мытаря» очень сильна фигура хозяина города, заключившего с ним договор и отдававшего по одному жителю из каждого поколения в обмен на защиту. Эту проблему в истории никто до этого романа не видел, но… почему тогда именно современная книга?

– Тираж? Чем он больше, тем меньше вероятность отследить, кто и когда покупал конкретный экземпляр.

– Да, но…

– Слушай, – отвлек ее от напряженных размышлений Аиттли, приглашая положить голову к себе на плечо, – не хочешь продолжить с того места, где мы остановились?

– Давай! – вспыхнула румянцем Дай и, поерзав, чтобы устроиться удобней, указала в непроглядную тьму небосвода. – Вон там, вот тут. И… вот это. Там даже сейчас можно увидеть красный мигающий огонек.

– Так это небесный поезд?

– Да, это небесный поезд из звезд: Эйрри, Кайрри, Вуолан и Нейрабб. Они составляют Поезд Северных небес. Собирают сигналы о движении Железного Неба с низких звезд этого участка и передают их Луне.

Аиттли прицокнул языком, умудрившись передать этим звуком свое одновременно восхищение необъятностью и сложностью небес над ним и то, как много он видит там, наверху, неустроенного. Дай только ему, нашему великому и всегда правильному каталогизатору Толстой Дрю, силы и время – уж он бы навел там порядок.

– Дайраанн, бери-ка ствол и иди на улицу, – деловито попросил высунувшийся из Толстой Дрю Оутнер, – у нас пробита труба, а может, и несколько.

– Иди, – поцеловав в макушку, отпустил ее Аиттли, – я подожду, пока все не улягутся, и начну нормальную уборку. Запрос в другие библиотеки по книге я сформирую, не беспокойся. Скорее всего, это просто книга для дешифровки кодовых посланий. Если ты изучишь переплет, то узнаешь, на каких страницах ее открывали чаще всего.

Дайри возмущенно глянула на него с верхней ступени лестницы, но Аиттли уже снова вглядывался в темноту, пытаясь представить, как там, высоко-высоко, спешат одна за другой белые высокие звезды и как там не хватает его метлы. Дайри глотнула душой этого легкого и вдумчивого настроения, словно перед погружением в темную воду, и спустилась, чтобы пойти в оружейную.

Для обороны от любых незваных в гостей в пустошах Дайри предпочитала оружие с дробью, его и выбрала; кроме того, ей потребовалось специально разработанное Оутнером для таких случаев ружье. Оно очень, очень экономило время на диагностику.

Пока девушка проверяла оружие и наполняла патронташ, Толстая Дрю замедлялась и к тому времени, как Дайри закончила, встала. Прежде чем выйти в ночь, реставраторша спокойно вздохнула. Простая и знакомая рукам работа здорово очищала ее голову. Мы все успокаиваемся, когда чувствуем, что действуем в полном согласии с нашим домом.

О ноги Дай ласкался призрак четырехлетнего Переплета. В этом возрасте кот не пережил ликровую чумку, принесенную кем-то из пустошей на подошвах обуви. Все-таки здесь, на фронтире, патологической войры встречается еще много, увы, и животных-умертвий тут мало в основном именно поэтому. Я слышала и читала, что к ним плохо относятся в больших городах. Еще один повод выбраться на открытое пространство.

Дайри опустилась на корточки, приласкала нашего любимца и отправилась латать Дрю. Оутнер вышел вперед, надев осторожно шляпу, чтобы не растрепать туго стянутые лентой волосы. Кто-то может подумать, что мы надеваем шляпы, чтобы защищать глаза от солнца, на самом деле мы защищали головы от песка. Но лично Оут еще защищал и себя от обвинений в дурновкусии.

– Госпожа Дайраанн, – окликнул девушку у выхода Рид, – я не могу уснуть. Может, вам нужна помощь?

– Пошли, – улыбнулась, подав ему знак следования, Дай и протянула снятую с крючка теплую куртку. – Мы сейчас выберемся и зайдем со стороны, где трубы с перегретым паром выходят наружу. Дрю даст давление, мы посмотрим, где пробивает, и пометим цветом. И когда трубы остынут – залатаем. Ты тоже смотри в оба, и, если я не замечу какие-то прорехи, покажешь мне. Ладно?

Когда она закончила говорить, они как раз оказались снаружи и отошли подальше от дома. Оутнер расставил масляные лампы, хорошо освещающие обнаженные под поднятым защитным коробом трубы с перегретым паром, сгрузил с плеча обвязку и направился в машинное отделение.

Дай немного поправила свет и крикнула, что готова, Дрю поддала пару, и девушка, приложив приклад к плечу, несколько раз выстрелила цветной краской, помечая пробои. Присмотрелась придирчиво, перезаряжая.

– Вот еще и там, – указал пальцем на пропущенные ею тонкие струйки мальчик.

Дай пометила и их, похвалив парня, но тот на похвалу не отозвался, даже не так – и вовсе ее не заметил, повернулся лицом к пустошам и вжался в Дайри спиной. Она почувствовала его дрожь и подбодрила:

– Не так и много на этот раз. Помню, нам пришлось чуть ли не весь котел менять, а встали мы прямо посередине пустошей. Ох и набегались же мы тогда по миру, прося у погонщиков, кто чем выручит. Но справились!

– Вон там, – шепнул паренек, указывая на груду камней, – что-то шевелится.

Дай сменила ружье на дробовик и, велев мальчику возвращаться в дом, осторожно пошла в указанном направлении, тщательно выбирая место, куда поставить ногу. Оказавшись совсем рядом с темнеющей на границе расставленных фонарей небольшой грудой притащенных ледником валунов, она одним прыжком взлетела на них, прицелилась и, выругавшись, упала на спину. Прямо у нее из-под ног выскочили книги. Они плотно покрывались темнеющими в ночи типовыми черными и темно-синими обложками. Эти тома, щелкая хищно наращенными острыми окладами, устремились к пятящемуся парню.

Дайри вскочила на ноги, сделала предупредительный выстрел в воздух, но тот нападавших не испугал, и черно-синяя волна, обогнув реставраторшу, бросилась к дому. От двери прозвучало несколько выстрелов, и ближайшие книги беспомощно остались лежать на земле, остальные бросились врассыпную. Оутнер поспешил к мальчику и спрятал его у себя за спиной, продолжая целиться из револьвера в темноту.

– Все хорошо, – успокоила Рида Дайри, заставляя себя выйти из ступора. – Это просто дикие книги. Тут неподалеку как раз располагался архив Университета Лунного и Горного дела, где много невостребованных томов диссертаций и мастерских работ. Знаешь, те, одинаковые, они хранились раньше согласно правилам заведения, но никем не читались, даже при защите.

– Зайди в дом, если ты себя чувствуешь неуютно. Я закончу здесь сам, – предложил Оутнер, обращаясь к Дайри, но она, поймав на себе взгляд мальчика, отмахнулась:

– Я в порядке! Я уже пять лет работаю в библиотеке, и этого вполне достаточно, чтобы справиться с боязнью нечитанных книг! – Она направилась ко входу в Толстую Дрю и, обернувшись, возвестила: – Пробоин всего шесть, ремонт можем начать хоть прямо сейчас. Единственная, о которой я беспокоюсь, это…

Она потянулась, чтобы показать на пятно краски, но трубы пришли в движение. Дикие книги облепили их, ловко прячась в отбрасываемых лампами тенях. Дай отпрыгнула и выстрелила несколько раз, не целясь. Книги исчезли из вида.

В наступившей ночной тишине Толстая Дрю выдохнула паром, и в небо поднялись сотни тонких белых паровых струек. Оутнер заложил большой палец в карман своего белого наутюженного жилета и, старательно удерживая красноречивый вздох, заключил:

– Не боишься их. Да. Это все глупости.

Дай выругалась, опустила ружье и упавшим голосом сообщила:

– Пойду наварю каши.

Она решительно закинула оружие за спину, еще более решительно крикнула нашим студенткам, что все спокойно, и направилась к Дрю. На этот раз – давая своей походкой новое определение решительности. Мальчик спросил механика:

– Зачем каша?

– Так мы называем специальный ликровый состав, нужный как раз на такой случай, – сливаем воду из котлов, заливаем состав, накрываем трубы герметичным колпаком, откачиваем воздух, создавая разность давлений, и кашу припечатывает к трещинам. Потом нам остается дать каше застыть – так мы получим пробки, затыкающие пробоины. Специальный проходной голем зашкурит кашу изнутри, и вот – мы готовы двигаться!

– Здорово, можно я помогу вам? А почему Дайри боится нечитанных книг?

Оутнер отдал знак неопределенности, посмотрел на звезды, редко проблескивающие сквозь каменное небо, и протянул:

– Наверное, потому, что она боится, что и ее никто не прочтет. И она останется одна.

– Но она же не одна. У вас огромный дом!

– Это всего лишь предположение, – улыбнулся рулевой, положив мальчику руку на плечо и потрепав его дружески. – Не у всех страхов есть предыстория. Иногда они просто существуют.

Толстая Дрю повернула к ним свежеокрашенный бок и открыла дверь, пуская внутрь.

– Так, – вздохнул Оутнер, осторожно положив на специальную полку шляпу, – пока Дай не наварит кашу, мы ничего сделать не сможем, придется ждать. Ты иди поспи, а я тебя разбужу ближе к делу.

– Я лучше почитаю книгу, – сказал мальчик весьма бодрым голосом для проведшего такой бурный день ребенка. Он повесил потрепанную куртку на крючок с той же аккуратной к вещам манерой, с какой обращался со шляпой Оутнер. – Можно побыть рядом с вами, если я буду вести себя тихо?

– Даже если ты будешь вести себя громко, я не против, – улыбнулся механик, – только над книжкой ничего не жевать.

Улыбнувшись, мальчик смело направился в читальный зал.

А за ним, внимательно вслушиваясь во все шорохи и скрипы дома, медленно и вкрадчиво поползло, держа крепко сцепленными наращенные железные зубы, чтобы те случайно не лязгнули, самое настоящее Нечто!

Нечто это, следует отметить, было приземистым и темным, в типовой темно-синей обложке университета Лунного и Горного дела. И текст этого Нечта представлял из себя безумно скучную, почти бессмысленную курсовую диссертацию. Настолько тривиальную, что ее никто никогда не читал.

Оутнер тем временем зашел на кухню, приготовил, не замечая, как прошмыгнуло, низко стелясь к полу, такое же, только черное Нечто, и принялся делать на всех свои славные бутерброды. Дайри старательно замешивала состав для каши в нашей Большой Кастрюле. Называлась она Большой потому, что нам с Оутнером пришлось устроить специальный кран над плитой, чтобы наполнять ее доверху, так как иначе бы ее никак не подсунуть. Самое то для инженерной каши.

Дайри нейтральным тоном попросила Оутнера вскипятить полный чайник, потому что, когда она поставит Большую Кастрюлю на плиту, больше туда уже ничего не поместится. Механик слил холодный кипяток в графин и разжег на плите огонь. Передал Дай зажигалку.

Чайник делал вид, что сейчас в кухне между Дайри и Оутнером ничего, кроме готовки, не происходит. У него не слишком получалось, и в воздухе висело ощущение какой-то неправильности.

Оутнер тем временем достал хлеб (этот хлеб, к слову, мы покупали со значительной скидкой в обмен на уроки чтения для персонала, большей частью выходцев с той же каторги, что и я, поэтому некоторые непонятные места я сразу переводила в ясные им понятия) и намазал подогретые до румяной корочки кусочки нашим особенным чайным сиропом.

На кухню подтянулись сразу четыре призрака Переплета, считая того, что умер от жадности, подавившись слишком большим куском настоящего вяленого мяса. За тот мясной кусок мы продали экземпляр четвертого издания «Погони за прошлым».

После пережитой коллективной травмы я запретила любые подкормки кота со стола. Но кот есть кот, и Переплет уже запомнил, что подкормки бывают, а почему они опасны – забыл.

Оутнер налил еще чайного сиропа в термос, добавил несколько вкусовых приправ, долил туда же холодный кипяток из графина, взболтал и поднялся вместе с ним и тарелкой бутербродов в кабину, вставив всё в специальные держатели. Внутри его уже ждал мальчик.

– Это еда на всех, – услышала его голос осторожно пробирающаяся по темному коридору пара стелящихся по теням Нечт, – перекусывать только тут, руки после перекуса вытирать. Пьем и едим из одной кружки и тарелки, потому что никто не любит мыть посуду.

– А я люблю. Это хороший способ сделаться на кухне невидимым и все слушать, – улыбнулся мальчик, восхищенно оглядываясь. – А сколько лет этому дому?

– Если честно, – крякнул, устраиваясь поудобнее, рулевой, – никто не знает. Как я понял, Лю добыла его на каком-то салоне старьевщиков. Там, знаешь, всякие найденные в земле чайники довоенных времен, печки, пуговицы…

– … и дом?

– И дом. Конструкция его очень древняя, применяется чуть ли не с начала мира, но и в надежности ей не откажешь. Следи за старушкой, и она будет топтать черную и белую землю до прихода Хаоса. И притом, – Оутнер ласково погладил стену, – Толстую Дрю изначально строили как хранилище для книг. Это легко понять из того, что здесь ходовая часть и пол укреплены дополнительно, исходя из огромного веса книг, а еще тут две кухни.

– Две кухни?

– Да! Знаешь, откуда пошло выражение «собраться на кухне и молчать»? В древние времена, это шло еще от хрустального раскола, самым защищенным помещением в доме являлась кухня. В первом мире войра вела себя агрессивно, могла напасть на дом и даже его сожрать. На этот случай каждый дом имел комнату, способную становиться совершенно герметичной. Такой делали кухню. Потому что именно в ней хранились запасы еды и воды, а позже – и карманное воспроизводство воздуха. Там же держали осады.

– А здесь таких помещений два?

– Да, кухня и книгохранилище. При этом в книгохранилище тоже замкнутый ликровый контур, собственный воздушный заводик и водяной фильтр. По сути, это огромный сейф.

– Хороший дом перепал Люре, – согласился мальчик. – Дорого стоил?

– Никто не знает, но в комплекте к ней шел Аиттли. Ну а ты, малец, что взял почитать?

– «Приключения ниже ватерлинии». Я иногда думаю, какое оно – море?

– Большое и бестолковое, – пригвоздил Оутнер, сняв ноги с приборной панели. – Пустоши гораздо красивее моря. Ты видел когда-нибудь, как они сияют в лучах фонарей Толстой Дрю?

Рид улыбнулся, и, подбодренный этой улыбкой, Оут включил фонари. Мужчина и мальчик уставились на открывшееся зрелище, моргнули несколько раз старательно, чтобы поверить собственным глазам, а потом Оутнер, опомнившись, выключил свет и отвернулся от окна, приказав Толстой Дрю немедленно смыкать ставни.

– Буди всех. Закрой все межкомнатные двери и буди всех. Мы что-нибудь придумаем.

Мальчик отдал знак согласия и побежал.

А там, за окном, в рассеянном белом свете высоких звезд действительно непередаваемо красивым сиянием переливалось целое море типовых обложек, покрывших собой пустошь полностью.

Под напором диких книг

– Все везде закрыто, – заверил всех собравшихся в лекционном зале Оутнер. – Внутрь они не проберутся, но мы находимся в серьезной ситуации.

Коридор. Дверь в ремонтную мастерскую. Дверь в хозяйственную кладовку. Встреча.

– Из-за многочисленных повреждений охладительных труб, – он выразительно взглянул на мрачно скрестившую руки на груди Дайри, – пока мы не починим Дрю, дальше не двинем.

– Кто-то должен выбраться наружу и починить все это? – спросила одна из спасенных девочек с длинными русыми волосами и одним механическим, протезным, глазом. – Я могу. Я механичка.

Встреча. Коридор. Лестница на первый этаж. Дверь в читальный зал. Дверь в лекторий.

– Большое спасибо, но костюм у нас только для меня и Дайри. Никто из вас не сможет с ним управляться из-за веса, – отговорился Оутнер.

– Я ростом как раз с мастерицу Дайраанн, – подал голос другой из спасенных детей – тощий и длинный рыжий парень с миллионом миллионов веснушек. – Я с пеленок механичу. Мы оба учились у бегунского мастера в банде Красного Тая.

– А зачем вам вообще защитные костюмы? Вы такое часто видите в пустошах? – спросил, пользуясь случаем, Рид.

– Костюмы на случай, если придется ремонтировать дом под обстрелом, – любезно пояснил рулевой. – С таким стадом книг мы раньше не встречались. Такого вообще никогда не сбивалось.

– Молодой механоид, – вежливо отдала знак привлечения внимания почтенная Тейверр, – вообще-то, раньше это уже происходило. Вскоре после войны здесь, рядом, у бывшего Поселения 455, сейчас это Спиральные Меди…

– Вообще, уже это не Спиральные Меди, они называют себя городом Силовые Машины, – поправила ее Майранн.

– Да? А я все помню, что Поселение 455 стало называться Ртутные Сферы. Вообще… зачем это «Силовые Машины»? Спиральные Меди – очень неплохое название.

– Да потому что город Поселение 455 разъехался, поругались они там! Кусок стал называться Спиральные Меди, кусок – Ртутные Сферы, а исходная часть переименовалась в Алые Отблески, а потом Спиральные Меди разросся еще на два куска: Силовые Машины и…

– Да номерами нужно все здесь называть! Номерами! Это же уму непостижимо столько сложностей! Апатиты 1, Апатиты 2 и так далее! Тогда все понятно будет!

– Ничего это не сложно, – назидательно сообщила сокурснице Майранн, – просто не нужно жить дольше, чем города!

– Погодите, Новые Дома – это то же поселение, что и бывшие Алые Отблески? – переспросила в нетерпении Дайри, совершенно забыв об угрожающих нам книгах.

– Да, милочка, – авторитетно подтвердила пожилая Ространн. Эта госпожа разбиралась в новой и прошлой географии этих мест лучше всех, потому что до глубокой старости работала архивной картографичкой. – А почему тебя это так волнует?

– Книга-обрамление завещания, судя по данным, отпечатана в Алых Отблесках, но в Новых Домах никогда существовало ни одной типографии. Значит, это одна из книг-призраков, чьи выходные данные специально подменены, для того чтобы никто не мог взять в библиотеке аналог издания. Аиттли прав, это ключ для шифрования.

– На нас напали, – вежливо напомнил всем присутствующим Оутнер, возвращая Дай к насущным проблемам, – и могут сожрать. Поэтому мы собирались послушать рассказ почтенной Тейверр о том, когда такое случалось и как с этим справились.

– Так с этим не справились! Чего меня слушать-то? Никто эти книги не одолел! Черная Книжная Толпа пожирала всех на протяжении пятидесяти пяти лет, пока книги не изорвал один из последних песчаных штормов терраформирования, он тогда весь фронтир изрешетил, почти никого в живых не осталось, и Черной Толпы этой тоже.

Поняв, что таким интригующим заходом она собрала вокруг себя всеобщее внимание, старушка продолжила:

– Что такое Черная Толпа, думаю каждый из вас знает, но если вам не рассказывали об этом, крошки, старая Тейверр поведает. Черная Толпа – это безмозглая и бездушная войра, состоящая из крошечных, меньше песчинки, механизмов. Они ничего не знают и ничего не помнят, а жидкость между ними, наоборот, все помнит и все знает, но одного не умеет: вопросы задавать. Вот вы как учитесь? Спрашиваете, спорите, глупости говорите, а учитель вас возьмет и поправит и подзатыльник даст, чтобы лучше усваивалось. А Черная Толпа, наоборот, копирует, копирует все, что видит, все, что пожирает. Копирует, а думать, как это применять, ей никак! И вот представьте: идет по земле такая живая черная лужа, состоящая из даром что мелких, оголодавших механизмов, все на пути своем ест, а что ест, образы того она в себя собирает и потом воспроизводит из своих крошек, как из песка. Механоиды, дома́, все, что поела она раньше, – во все она превращается. И так случилось однажды, что ехал через наш апатитовый край Черный Локомотив! Знаете вы Черные Локомотивы?

– Да, мастерица, – гордо ответила девочка, – в них сбежавшие от смерти заводы живут, пока в новый город не приедут!

– Правильно. И вот ехал этот Черный Локомотив, а внутрях у него целая жила библиотека. Томов, наверное, миллион! Книги рассыпались и так долго лежали вместе, что местная войра насытилась их мыслями и объединила их в единый организм, наподобие древней Черной Толпы. И пошла та толпа без ума, без души, без мыслей города есть, да потом города из себя и строить. Только песчаный шторм ее и смог порвать.

Коридор. Дверь в малый лекторий. Встреча. Встреча. Кухня. Дайри снимает с плиты засвистевший чайник и ставит закваску каши в огромной кастрюле. Коридор.

– У атаковавших нас книг нет связующей войровой жидкости, так что их нельзя назвать Черной Толпой, но… – протянул задумавшийся над сказкой Оутнер. – У живых существ, которые так много времени провели в одном помещении, формируется коллективный разум. Они потрепаны, одиноки, они озлобленны на весь мир за то, что их не читают. Но прока от нашей смерти им нет. Чего же они хотят?

Коридор в прихожую. Встреча. Все вместе. Прихожая. Дверь.

– Ясно что, – вздохнула Майранн, потрепав Оутнера по плечу, – они хотят вашу коллекцию, чтобы пополнить свои ряды. Обложки и бумага долго хранятся в здешнем климате, но любому организму нужно обновляться, иначе, – иронично улыбнулась она, – он стареет.

– Или они хотят Толстую Дрю! – предположил Рид. – Чтобы уехать отсюда куда-нибудь!

Стопка. Одна на другую. Дверная ручка.

– Ни Дрю, ни коллекцию мы им не отдадим, – заключил Оутнер. – Спасибо всем, кто помог разобраться в происходящем, идите спать и извините, что подняли вас. Я опущу герметизирующий щит на трубы котла, мы заткнем дыры кашей и уйдем отсюда. Ничего не бойтесь.

Стопка. Ручка. Другие. Расходятся. Прочь. В тень.

Подмастерья бегунского механика отправились к себе, Оутнер положил руку Риду на плечо, и они оба вышли в коридор. Соуранн, стоявшая рядом с одной из старушек, подняла глаза на нее – добрую, теплую – и сказала:

– Мне страшно засыпать одной. Можно мне с вами?

Та отдала знак согласия, и все студентки принялись расходиться по выбранным ими спальным местам, заново желая друг другу добрых снов.

Оутнер тем временем внимательно посмотрел в сторону входной двери и сказал:

– Знаешь, хотя ее можно открыть только изнутри, мне кажется, стоит заклинить замок на всякий случай, чтобы даже если несколько диссертаций и пробрались внутрь Дрю, они не смогли бы открыть дверь для всех остальных.

Не важно. Не важно! Стопка. Дверная ручка! Все! Все внутрь!

Оутнер увидел, как книги забираются одна на другую, добираясь до ручки и вскрывая замок сразу же, но они работали так быстро и так споро, что помешать им не успел. Когда остальные их товарки ворвались внутрь Толстой Дрю, первым делом он оттолкнул мальчика внутрь лектория, а затем вытащил револьвер и разрядил в атакующих.

Из шести раз он попал шесть, и шесть книг упали с подбитыми ходовыми частями, но это не остановило лавину захватчиков и даже не задержало их.

– Вниз! – скомандовала выскочившая из кухни с дробовиком Дайри.

Оутнер прыгнул в лекторий, увлекая с собой на пол ничего не понявшего мальчика, застывшего в замешательстве. За их спинами пронеслись по полу, стенам и потолку десятки книг. Дайри выстрелила, перезарядила и выстрелила снова. Уходя с ее линии огня, книги бросились за Оутнером в лекторий. Он сразу же встал, захлопывая за собой дверь, и скинул с плеч приталенный темно-синий пиджак, собираясь обмотать им руки, чтобы поймать оказавшиеся внутри тома, но не успел.

В пустом на первый взгляд лектории по очереди открылись ящик старинного комода, антресоли шкафа, сам шкаф, широченная тумба для настольных игр и сундук с подушками для сидения на полу. Каждый из этих предметов мебели оказался как раз подходящего размера, чтобы вместить одну старушку: сухонькую, полненькую, сгорбленную, прямую, как лом, но каждую – спящую в обнимку с ружьем. И из каждого этого ружья прозвучал выстрел.

Последняя книга понеслась прямо на горло Риду.

– Айделайррай! – закричал Оутнер, и моя любимая студентка тут же сбила книгу ловко брошенной клюкой. Механик выстрелил в том, и тот остался лежать без движения.

Опасных книг в лектории не осталось.

Дайри тем временем разрядила в книги последний патрон и бросилась от них в книгохранилище. Толстая Дрю сразу же за ней попыталась захлопнуть дверь, но несколько диссертаций бросились в проем, чтобы ее удержать. Девушка, пересиливая нервную дрожь, попыталась вытолкнуть их обратно в коридор, но ничего не выходило, потому что сама дверь была слишком толстой.

– Приоткрой! – крикнула она дому, но Дрю слишком перепугалась за Дай и вместо этого начала давить еще сильнее.

Выглянув в щелку и увидев заполнившийся почти полностью агрессивными диссертациями коридор, Дайри закричала в голос, и почуявшие страх книги бросились на нее, стараясь вцепиться поближе к горлу.

Дайри отпрянула от двери, упав и утянув с собой напавшие на нее диссертации. Толстая Дрю смогла захлопнуть дверь хранилища и принялась будить всех наших спящих книг-компаньонов, сообщая им, что пришла беда, настоящая беда.

Дайри лежала на полу, поджав под себя ноги, закрыв сочащимися кровью руками голову, и только кричала, ничего не пытаясь сделать. Каждый укус и каждый щелчок пронизывали девушку страшной парализующей дрожью, намного более сильной, чем боль от того, что в плоть твою вонзаются зазубренные железные клыки.

Эта дрожь связывала острым страхом каждую ее клетку и каждое механическое сочленение. Она пульсировала в каждом нерве и кричала, вопила ей в душу о том, что самое невозможное и жуткое, что только может случиться на черной и белой земле, происходит и никто, а уж тем более сама Дайри, ничего не сможет сделать с этим.

Ничего. Но она сейчас и здесь осталась не одна, далеко не одна. С ней находились все наши друзья, готовые в любой момент прийти на выручку. Так и случилось: наши книги, использовав все четыре самоходных экзоскелета, добежали до Дайри и набросились на ее обидчиков. Трое из наших перетянули агрессию на себя, а четвертая залезла в фартук к реставраторше, вытащила оттуда зажигалку и освободила огонь, отгоняя от Дайри агрессоров.

Хищные книги отпрянули. Они не испугались бы так, держи зажигалку сама Дайри, потому что понимали: библиотекарша ни за что бы не подвергла опасности книгохранилище. Но этот огонь находился в механических манипуляторах такой же книги, как они. Такой же – и совершенно другой, ненавистной. Такой книге, как она, наверное, очень просто быть храброй и сильной, ведь ее любили и о ней заботились. Ей сообщали силы для того, чтобы в решительный и отчаянный момент она смогла сражаться.

Злость, нет, ненависть отогнанных огнем книг сочилась из каждого сочленения их челюстей, ею пропиталась каждая их страница. Дайри, Оутнер и остальные казались для этих озлобившихся созданий только инструментами, но наши живущие в любви и заботе книги – настоящими врагами. Теми, кто выиграл в этой жизни по совершенно не зависящим от них обстоятельствам – просто в них напечатали другой текст. Такой, какой интересно читать.

Это не их заслуга, не их достижение. Это не имело к ним самим никакого отношения, но это же оставалось самой главной причиной, чтобы их ценили, чтобы им дали совершенно другую жизнь.

Одна из наших книг, любимое Дайри и ею же восстановленное издание «Сказки без начала и конца», поднырнуло ей под руку и прижалось к лицу, чтобы девушка ощутила знакомый, вызывающий полное доверие запах, и, хватаясь за книгу, как за спасательный канат, Дай отползла дальше от опасных изданий. В итоге установилось шаткое, но все же равновесие сил. Но слишком долго так продолжаться не могло. Газ в зажигалке рано или поздно закончится.

Оутнер и остальные тем временем остались в лектории. Они подперли, чем смогли, далеко не герметичную дверь и отошли от нее на несколько шагов.

– Нужно забрать с кухни кашу, – спохватился рулевой, оборачиваясь ко всем остальным, – она к этому времени как раз должна добраться до нужной стадии.

Его энтузиазм живо подхватили старушки. Одна из них авторитетным тоном всех успокоила:

– Плита разумная, она сама перекроет газ, когда каша начнет убегать. Ничего страшного, дом не спалим!

– Нет-нет, я не боялся того, что она убежит, – поспешил объясниться Оутнер. – Эта каша – специальный вязкий состав. Он используется для герметизации труб. Быстро расширяется в тепле и так же быстро застывает на воздухе.

Все призадумались. В дверь ударили, а затем она начала трястись, буквально подпрыгивая на петлях. Оутнер навалился на нее, подперев плечом.

– Но у нас же нет столько каши, чтобы стреножить их всех? – поинтересовалась госпожа Майранн.

– У нас нет, но, во-первых, они об этом не знают, и во-вторых, если мы сможем хотя бы залить те, что находятся в коридоре, то уже окажемся в большей безопасности. Подадим сигнал бедствия и дождемся утра. Кто-то да придет.

Все собравшиеся в комнате задумались о словах Оутнера, и повисла бы тишина, если бы не госпожа Ньяйрра, громко пересказывавшая всю идею товарке прямо в слуховую трубу. Та очень внимательно слушала, отдавая иногда знаки принятия, а в конце убрала трубу и отчетливо, на всю аудиторию прокричала:

– А как мы на кухню-то попадем?

Вот теперь повисла настоящая тишина. Кажется, даже книги с той стороны двери внимательно прислушались к тому, что скажет в защиту своей гениальной идеи многоуважаемый Оутнер. Тот повернулся к двери спиной, принявшись подпирать ее в другой позе, и объяснил:

– В Толстой Дрю все помещения связаны…

– Но кухня ведь изолирована. Вы сами говорили! – подал голос мальчик.

Оутнеру ничего не оставалось, кроме как отдать знак согласия и пояснить:

– Верно, больше того, Толстая Дрю постоянно держит дверь кухни закрытой, но полностью отрезать кухню можно только изнутри, закрыв…

– Воздуховод? – скептично поднял брови мальчик. – Или мусоропровод, скажете?

– Нет, – отдал знак отрицания рулевой. – У нас в библиотеке все помещения связаны кое-чем другим, и это настолько важно, что оно проходит даже в обе кухни.

– И что же настолько важно?

– Котопровод.

А внутри котопровода ждут чудесные дела

В нашем котопроводе почти все хорошо: у него отличная ширина, и даже самый пушистый из призраков Переплета может пройти, не наклоняя головы и не пачкая шерсти. У него самая лучшая длина – лабиринт переходов и перепадов высот опутывает все помещения Толстой Дрю, за исключением книгохранилища – там внутри предусмотрено зарешеченное окно для наблюдений с высоты, акустика позволяет бегать среди ночи с наибольшей громкостью… Одним словом, котопровод Толстой Дрю – это идеальное место, если ты кот.

Если же ты не кот, а, дадим волю фантазии, например, семилетняя девочка-слушка, то все несколько сложнее. Например, ты не можешь туда влезть без мыла, а мыло, между прочим, щипается на ссадинах. Откуда у нас в лекционном зале мыло? О, в лекционном зале у нас есть все: мыло, ведро, швабра, ассортимент ветоши для протирки поверхностей различного типа и, само собой, защитные перчатки.

Кроме того, именно в лектории, у окна, потому что Аиттли любит естественный свет, стоит наш знаменитый (пока только среди нас, но это дело наживное) широкий приставной стол ОВА-74568378 со специальной столешницей для полировки и увощения книг в кожаных переплетах, а также для заботы о медных и латунных украшениях.

(Этот стол мы когда-то в шутку называли «алтарь», потому что работа нашего каталогизатора за ним больше напоминала священнодействие, а потом мы перестали его так называть, потому что это перестало казаться шуткой.)

Итак! Чем-чем, а мылом и прочими средствами поддержания порядка мы экипированы как мало кто на фронтире. Все это великолепие в нашей гостеприимной библиотеке есть не только в лекционном зале. Оно есть буквально в каждой комнате, кроме некоторых личных спален. Почему? Потому что Аиттли открыто и, насколько он может, громогласно состоит в секте приверженцев отдельной швабры для каждого помещения, а кроме того, к религиозному течению ведра, заполненного на одну треть.

Раньше мы и не думали смотреть, на сколько он наполняет ведро, но после того, как с приглашенной из-за одного пачкающего инцидента мастерицей чистоты у Аиттли чуть не дошло до драки, мы выяснили, что количество воды в ведре может очень много рассказать о личности. Если кратко – те, кто наполняет ведро полностью, ни на что не годятся потому, что им лень часто менять воду, а те, кто наполняет ведро на одну треть, ни на что не годятся потому, что им лень таскать за собой пятнадцать-двадцать килограммов воды по всему дому.

Одним словом, Оутнер и его юный помощник без труда нашли мыло, чтобы придать коже Соуранн достаточную скользкость, и без труда же вручили ей швабру для того, чтобы она могла смазывать мылом стены перед собой. Потом, привязав к ее лодыжкам веревку на случай, если она все же застрянет, совместными усилиями впихнули девочку в котопровод – по завершении всех благословений и объятий со стороны наших студенток, разумеется.

Как оказалось далее, если ты намазан мылом по уши, это помогает тебе протискиваться в узких местах, но только когда тебя кто-то толкает сзади. Потому что как только ускорение, переданное тебе извне, заканчивается, ты выясняешь, что из-за мыла проскальзывают и колени, и ладони, и даже подошвы ботинок, хотя их вроде никто не смазывал, но они справились с этим самостоятельно.

Кроме того, у котопровода, если все-таки на свою беду ты девочка, а не кот, есть еще один минус: в нем мало света для глаз механоида, и за первый поворот направо очень легко принять второй поворот и таким образом заблудиться.

А тогда, если ты намазанная мылом девочка и не можешь сама развернуться для того, чтобы проползти куда надо, остается только пытаться привлечь к себе внимание всеми доступными тебе и собранными за время пути по котопроводу в изобилии средствами.

Все эти сложные умозаключения пронеслись в голове у Дайри так быстро, что когда ей на голову свалились последовательно пыльный бантик, пакетик от корма и настоящая, органическая, мумифицированная дохлая мышь, она не успела как следует подумать ни над одним из них и просто завизжала, решив, что книги нашли к ней дорогу и вот-вот нападут сверху.

– Тише, это я, – сказала Соуранн сверху, – вы меня спасли у красного ручья. Я – та девочка. Я в трубе для ваших котеек.

Дайри, боясь отводить взгляд от щелкающих на нее хищными челюстями диссертаций, недоверчиво покосилась на решетку котопровода.

– Зачем ты туда залезла? – громким шепотом спросила она.

Соуранн вздохнула:

– Мне дали задание вывалить наваренную кашу в коридор, чтобы в ней завязли все книги, но я приползла не туда. Хотела закричать, чтобы меня потянули обратно, но слышу, что веревка тогда перетрется об угол, он же железный. И тогда я останусь здесь. Насовсем.

– Ох, беда, какой придурок это придумал?

– Мой брат и ваш рулевой.

– Люра вернется и их пристрелит.

– А что мы сейчас будем делать?

Дайри со странной смесью ужаса и холодной уверенности посмотрела на книги перед собой. Она сказала маленькой слушке:

– Я знаю, что делать. Нужно только добраться до ликровой заводи.

– Стой, – попросила ее Соуранн так тихо и так уверенно, что Дайри действительно застыла, – ты не сможешь это сделать. Ты же боишься их. Ты же в этом месте сломанная.

– Ну и что с того? – ответила Дайри уверенно, но в уверенности этой уже сквозила надломленность, и за эту надломленность Дайри стыдилась перед маленькой девочкой. – Не торчать же тебе в этом котопроводе только потому, что…

– Это не «только». Почему ты боишься этих книг?

– Все чего-то боятся.

– Но ты же одновременно боишься книг и любишь их.

Дайри заметила, что пламя зажигалки начало дрожать. Горючий газ внутри заканчивался. Время паритета сил иссякало, и, сглотнув, Дайри объяснила Соуранн, потому что потребность объяснить вдруг стала для нее важнее, чем потребность скрыть свою слабость:

– Понимаешь, моя мастерица в работном доме считала, что нельзя применять телесные наказания. Что бы мы с мальчишками ни натворили, нас никогда не били.

– И меня, – поддакнула девочка.

– Нас наказывали тем, что делали вид, будто нас нет. Вас тоже?

– Нет, никогда. Только мастер очень расстраивался и грустил. Я его жалела и вела себя хорошо, а еще мы обязательно вместе исправляли все, что сломали. Теперь я чего только не умею чинить. Один раз мы починили крышу, а другой – водонапорную башню, а еще вывели из ступора одного дедушку, а потом выяснилось, что он в ступоре сидел еще до нашего рождения. Нам медаль выдали и запретили появляться в радиусе трех метров вокруг медицинского дома, пока не вырастем, но Рид потом захотел стать медицинским инженером, и его взяли помощником санитара.

– Ну, считай, молодости и не было, если после тебя не появилось ни одного странного объявления, – хихикнула Дайри, утерев свободной рукой слезу и не спуская глаз с ликровой заводи, находящейся на другой стороне хранилища. Такой близкой и такой недостижимо далекой. – Веселились вы! Меня могли не замечать месяцами, и когда мне становилось совсем тяжело, когда мне казалось, что меня совсем нет, я шла в книжный магазин. Там… там меня всегда видели книги.

– Значит, эти злые книги – как обращенное против вас добро?

– Да. Да.

– Вы думаете, что вы исчезнете, если они укусят?

– Солнышко, я так не думаю, я же знаю, что это не правда.

Дайри, одновременно с этими словами, отдала сама себе знак принятия и снова посмотрела на диссертации перед собой. Они по-прежнему щелкали челюстями и ждали момента, пока зажигалка в механизмах одной из защищающих ее книг погаснет и они смогут снова броситься в атаку. Когда они могут прорваться через защиту библиотечных томов, укусить Дайри за шею, уложить ее на пол и добраться до ручки двери, впустив в хранилище остальных из своей нечитанной и одновременно смертельно опасной стаи.

Молодая женщина понимала, что огонь все равно погаснет, и погаснет скоро. Понимала, что ей нужен план, план ради всех и самой себя, но мысли ее крутились вокруг этого долженствования и из-за страха не могли уйти дальше. Она спрятала лицо в руки. Она пыталась снова научить себя дышать так, чтобы не замечать этого. Так, чтобы воздуха снова хватало.

– А я знаю, что вы меня вытащите, – призналась сверху Соуранн, не сумев сдержать слез. – Но я боюсь, что не сварю эту кашу и застряну тут навечно и нас никто никогда не найдет…

Дайри посмотрела впереди себя и только сейчас увидела, что она здесь не одна. Она далеко, далеко не одна. И здесь есть кому за нее заступиться: по две книги с каждого ряда, и будь тут Аиттли, он сказал бы ей, сколько это точно, но и без того понятно – достаточно. Все, что нужно сделать, – это провернуть похожий на руль рычаг архивных шкафов, перемещая их, чтобы открыть другую книжную полку. Это как минимум сделает численное преимущество домашних книг над дикими двойным. Еще один поворот – тройным и так далее.

Женщина бросилась к рычагу. И на нее накинулись. Дикие книги пошли в атаку прямо на огонь, пошли так, как идут на смерть загнанные в угол бегуны. Им сейчас и здесь терять уже нечего. Одна из них прорвалась, бросилась на Дайри и вцепилась ей в голень. Гамаши ручной работы с медными вставками частично защитили ее, но девушка не удержалась на ногах, и, как только она упала, книга разжала челюсти, бросилась и прокусила тонкое запястье. Пол начала заливать яркая алая кровь.

Дайри оцепенела от чувства, словно она прыгнула в ледяную воду и теперь не знает, что делать в этом парализующем холоде. Она поняла, что проиграла, что сейчас и с ней происходит все то самое страшное, что в логичном, реальном мире просто не могло происходить, и она в середине всего скопившегося ужаса совсем одна, и ее больше нет. И тут Соуранн закричала.

Громко закричала, от ужаса. И Дайри закричала вместе с ней, и этот крик обрастал смыслами: смыслом страха за Соуранн и смыслом борьбы для Дайри.

Девушка приподнялась на коленях, дотянулась до крутящегося руля-рычага и повисла на нем, заставляя полки двигаться. Она сделала это несколько раз подряд, пока щель между двумя ближними рядами не стала достаточно большой, чтобы, уже во всеоружии, протиснулась подмога. На Дайри бросилась последняя книга. Девушка вовремя обернулась, чтобы пнуть ее, но та имела отличную реакцию и успела раззявить пасть, чтобы схватить Дайри за нос сапога. Те, кто хоть раз ронял себе окованные медью обложки на ноги, ботинки без железных носов не носили, и книга застряла, не сумев ни прокусить ботинок, ни раскрыть челюсть еще шире, чтобы его выпустить.

Реставраторша со всей силы ударила ногой в стену, а потом еще и еще раз, до тех пор пока механика книги не развалилась и она из хищной нечитанной диссертации не превратилась в обычную нечитанную диссертацию.

– Они тяжеленные, – бодро поставила Дайри в известность слушку, – наверное, это из-за воды внутри!

С повисшей на ней книгой Дайри доковыляла до ближайшей ликровой заводи. Толстая Дрю уже перевела ее из замкнутого режима в общий. На двух последних шагах Дайри потеряла равновесие и шлепнулась. Рука при этом отозвалась ужасающей болью. От нее потемнело в глазах, и Дайри только теперь посмотрела и на рану, и на пол вокруг себя. Там разлилась кровь, полно крови, именно на ней реставраторша и поскользнулась.

Прибежавшие на помощь книги беспомощно толпились вокруг Дайри, не понимая, чем, кроме знаний из медицинских справочников, могут деятельно помочь. Девушка улыбнулась им, а потом сосредоточилась на заводи и громко, уверенно, насколько смогла, сообщила Соуранн:

– Так, не бойся. Сейчас я позову, и тебя втащат на кухню. Хорошо, милая? Как только почувствуешь, что тянут, – оттолкнись от решетки изо всех сил, чтобы сдвинуться.

– Хорошо, – пискнула Соуранн.

Она внимательно следила за тем, как Дайри подползла к ликровой заводи и присоединилась к ликровому клапану. И привалилась спиной к стене, тяжело дыша.

– Вам нужно промыть рану, – посоветовала девочка.

– Чем? – улыбнулась ей устало и мягко Дайри.

– Да вот водой из тех курсовых. Или вы считаете, что там грязная?

Дайри тихо рассмеялась, а потом дала последние инструкции:

– Дернут один раз, чтобы ты приготовилась, а потом, как начнут тянуть, – помогай, помогай изо всех сил, и выберешься. Поняла меня?

– Неужели на кухне кто-то остался?

– О да. Еще как остался. Там поваренная книга, но она одна, конечно, не потянет твой вес, – выдохнула Дайри, уставившись на широкую кровавую струю, сочащуюся из органической руки. Здоровой рукой она обняла все книги, что пришли ластиться к ней, и всех их приласкала. – Но, к счастью, Аиттли уже шестой год выписывает иллюстрированный журнал «Кулинария без правил». И да – там тоже довольно весьма грязной воды, я читала.

И струя горячей каши заливает коридор

Что обязательно нужно иметь в виду, когда думаешь о книгах, – это их вес. Например, если у вас есть коллекционное иллюстрированное издание, это сразу сделает вас более успешным спорщиком, чем те, кто пользуются такими устаревшими средствами, как аргументы и ссылки на источники. Потому что один удар коллекционного иллюстрированного издания, нанесенный опытной рукой, может отправить вашего оппонента в нокаут, а значит, спор продолжать он уже не сможет.

И теперь это бесконечно ценимое нами, особенно при замене подвесок под архивом, свойство, сыграло на руку Дайри и Соуранн. Иллюстрированные журналы Аиттли, собранные в годовые подшивки, весили ого-го сколько. А еще они по праву ощущали себя нашими кухонными любимцами и свободно там передвигались, занимая тепленькие места на подоконнике и подальше от наваривающегося бульона.

Скверный нрав имела только подшивка позапрошлого года. Она любила ложиться на столешницу, высовываясь над полом наполовину, и падать в самый неожиданный момент на мизинчик. Остальные слыли душками. Мы их использовали как пресс, в качестве подпорок под дверь в душные дни, вставали на них, когда требовалось дотянуться до высоких полок.

Одним словом, этим ребятам не требовалось объяснять, в чем наша беда, они к нам привыкли и, как мы поняли, считали нас чем-то вроде своих домашних питомцев, постоянно попадающих в нелепые переплеты и не способных без их руководства намазать себе бутерброд. Не то что наш кот.

Как только Дайри передала им информацию, они по проторенной дорожке добрались до котопровода, выходящего на кухне прямо на верх гарнитура, где вечерами любили дремать призраки Переплета. Посовещавшись, журналы запустили внутрь подшивку этого, только начавшегося года, где выпусков вышло всего ничего. Она добралась до сигнальной веревки, подтащила ее свободный конец в котопровод и вернулась к товаркам.

Те зажали веревку, каждая между своих страниц, и все одновременно прыгнули с гарнитура. Соуранн на это удивленным и удаляющимся от Дайри возгласом объявила: «О-о-о-о-у-а-а-а-а» – и вместе со шваброй вылетела из коридора, где застряла снова, еще до поворота. Пока подшивки снова забирались наверх, она смогла, отталкиваясь от углов, вернуться немного назад и свернуть правильно.

Мыло на швабре и девочке давно засохло и уже ничем помочь не могло. И до кухни Соуранн добиралась уже наполовину собственными, а на оставшуюся часть совместными журнальными усилиями, производимыми под внимательным взглядом лениво трогавшего лапой книги пушистого и старого призрака Переплета. Добравшись и спустившись на пол на дрожащих ногах, Соуранн села, чувствуя, что сейчас заплачет, но как только отступил страх остаться внутри трубы, вместо слез к ней пришло решительное желание действовать.

Связавшись по ликровой сети с Оутнером и Дайри, она уточнила, что́ именно ей предстоит делать, и приступила. Кастрюля для варки каши, как вы понимаете, являлась не совсем кастрюлей, потому что каша являлась совсем не кашей. Этот состав разогревался до нужной температуры под большим, чтобы не сказать большущим давлением, и для того чтобы при освобождении оказаться во всех трубах почти одновременно, закачивался в небольшие металлические бомбочки, выдерживавшие давление на протяжении нескольких минут. Затем они лопались, распространяя вокруг себя расширяющийся состав.

Бомбочки у нас имелись разные: на случай небольших трещин они высвобождали пару капель состава, если предстояло закупорить трубу – побольше. Соу не церемонилась и выбрала самые большие.

Действуя строго по инструкции, Соуранн поставила нужное количество бомбочек на закачку и по одной запихнула их в кошачью дверцу кухни, стараясь при этом не попасть прямо в пасти отчаянно щелкающих на нее дипломов с натянутыми на них тройками. Сделав это, она прижалась спиной к двери, ожидая взрыва.

– А как, – спросил в это время жующий печенье Рид у державшего перед ним тарелку с печеньем Оутнера, – вы решили стать странствующим библиотекарем?

Оутнер, на собственной шкуре познавший, что настоящий мастер может делать множество дел одновременно, но никому от начала времен еще не удавалось одновременно уминать фирменное печенье Дайри и паниковать, решил рассказать, раз уж они пока все тут застряли без дела:

– Ну, я как-то решил ограбить библиотеку…

– Зачем? – поинтересовался с набитым ртом Рид.

– Я тогда представлял из себя достаточно молодого и, чего уж греха таить, склочного бегуна, так что мой ларр меня турнул из банды, когда счет моих успешных дуэлей перешел на третий десяток. Умирать с голода не хотелось, ботинки тоже воздухом не заправишь, так что я нашел несколько таких же бедовых ребят и занялся тем, чем больше никто не промышлял.

– Но… кому вы собирались продавать книги?

– Никому, здесь же нет никаких коллекционеров или книжных скаутов. Нет, я просто знал, что особенно ушлые рожи хранят награбленное добро в никому не нужных книгах между страниц. Так что, перевернув библиотеку, я надеялся разжиться парой-тройкой железных баночек от леденцов с бриллиантами или еще какими корундами внутри.

– А что не удалось?

– Ну, меня подстрелили, – признался Оутнер.

– Хорошо, но я все равно не понял, как это могло вас натолкнуть на мысль стать самому библиотекарем.

Оутнер посмотрел на Рида, понимая, что этот мальчик – единственный, кто спросил дальше части рассказа с ранением, потому что дальше становилось сложновато объяснять. Рид смотрел на Оутнера простодушно и ждал.

– Ну… меня… меня подстрелили, и мне пришлось скрываться в библиотеке Люры от тех… от тех, кто меня подстрелил, в общем.

– То есть вы грабили не эту библиотеку?

– Нет, эту.

– И подстрелила вас не мастерица Люра?

– Строго технически – именно она, но…

– Мастер, я что-то ничего не понял.

Сдетонировало.

Каша, пройдя через котодверцу в лектории, протянула длиннющую колбасообразную полосу от входа до стола Аиттли, где сидели Оутнер и Рид. Механик осторожно, чтобы не замарать ботинок, потрогал кашу носком и приказал:

– Бегом! Бегом открывай дверь, иначе она застынет и мы останемся замурованы!

Итак, пока наш механик и все наши бабушки отлепляли дверь от инженерной каши, Соуранн внимательно слушала Толстую Дрю, а та рассказывала о положении вещей после распространения каши. Часть книг завязла, а другая часть бросилась наружу, решив добраться до всего, что им интересно. Но Дайри пока интересовала оставшаяся самой многочисленной часть, замурованная между эпицентром кашеобразования и дверью в хранилище. Совокупный вес книг налетал на дверь с таким грохотом, что та, казалось, не могла устоять, и тогда Дрю придумала план.

На этот план Дайри и Соуранн отреагировали по-разному, и если Дай из последних сил бросилась к двери, пытаясь криком запретить девочке рисковать собой, сама девочка в этот же момент бросилась заправлять новые бомбочки, и журналы ее в этом поддерживали, сложившись удобной стопочкой, чтобы малышка могла вернуться в котопровод.

План состоял в том, чтобы Соуранн вернулась в котопровод и, привязав к бомбочкам шпагат, подтянула их из кастрюли и сбросила на книги за те пару минут, пока их металлические оболочки будут в состоянии выдерживать внутреннее давление. Шпагат мы имели в достатке, поскольку Аиттли использовал его в своих кулинарных экспериментах. Обычно по их результатам этот самый шпагат, как правило, оставался самой съедобной частью блюд.

Дайри кричала, умоляя девочку опомниться и не рисковать собой, но Соу ощущала реальность опасности совсем не так остро, как реставраторша. Она почти не верила в то, что может не успеть и задохнуться в узком котопроводе, если не успеет все сделать. Соу просто переполняла решимость. Она остро верила в то, что успеет все сделать, ориентируясь на собственный слух. Призрак Переплета тем временем расположился под тянущимся от кастрюли к котопроводу кулинарным шпагатом и, устроившись на спине, сосредоточенно игрался с подрагивающей ниточкой.

А пока девочка ползла к открытому смотровому котоокошку над коридором, Оутнер и Рид отлепили дверь и принялись организовывать себе в кашево-книжной массе проход к лестнице, ведущей в рулевую. Вы знаете, достаточно просто передвигаться в собственном доме, когда знаешь, куда идти, но все немного сложнее, когда ты, стоя на четвереньках, прокапываешь себе в этих целях ход совком и поломойным ведром.

В общем, довольно скоро они ровно там, где и ожидали увидеть лестницу, ведущую наверх, в рулевую, воспользовались ею и оказались на чердаке. А все, что вам нужно знать о нашем чердаке применительно к сложившейся ситуации, – это не рулевая.

Включив свет, Оутнер поставил руки на пояс, несколько раз удивленно обернулся вокруг собственной оси, давая возможность комнате признаться, что она над ним пошутила и сейчас вернет себе изначальный, рулевой вид, и громко вздохнул. Нельзя сказать, что его требования были так уж и безосновательны, потому как лестница на чердак находилась на той же стене, что и выход в лекторий, то есть, чтобы прокопаться в каше к чердаку, следовало, по сути, сделать круг.

– Я слышал, – нерешительно подал голос Рид, – что одна нога у всех механоидов короче другой. Поэтому все всегда заблуждаются в пустошах: ходят по кругу.

– Но мы-то не в пустошах! Мы всего лишь копали кашу! Стой! Ты куда? – грозно вопросил мальчика Оутнер, увидев, что он собрался спускаться.

– Дальше копать, – удивился мальчик, уже поставивший одну ногу на ступеньку лестницы. – Вы считаете, что сначала нам нужно найти что-то более походящее на лопату здесь?

– У нас нет времени блуждать внутри этой каши, Рид! Они прокусили Дайри руку, и ей нужна помощь, иначе она истечет кровью!

Рид так и застыл, смотря на рулевого, забыв закрыть приоткрытый рот. Он никогда раньше не думал, что кто-то взрослый может делиться с ним не просто своими сомнениями, а своим отчаяньем. Все, кого он знал до этого, от мастера работного дома, с кем он вместе чинил крышу, до сказавшегося его отцом ларра банды, всегда действовали уверенно.

А даже если и нет, об этом Рид никогда не знал, потому что они делали хорошую мину при плохой игре, выглядя снаружи настолько уверенными, что мальчику и в голову не приходило, что кто-то из взрослых действовал в темноте и с закрытыми глазами. И поэтому, когда раньше при нем взрослые ошибались, он считал, что они делают это специально. Так, как специально Красный Тай украл Соуранн.

Но Оутнер сейчас не тратил ни единой крошки энергии на то, чтобы выглядеть уверенным перед мальчиком. Он не знал, что делать, не знал, как выручить коллегу. Здесь и сейчас он нуждался в Риде, как в запасных руках и запасных ногах и, что самое главное, как в мозгах, способных подать идею.

Мальчик вернулся на пол чердака и предположил:

– Мы можем копать в разных направлениях, чтобы…

– Мы должны увести Толстую Дрю отсюда! – взмолился Оутнер и только сейчас поймал себя на том, что пытается уговорить Рида дать ему то ли разрешение, то ли благословение на какую-то идею, еще не пришедшую к нему в голову полностью.

Она только-только просунула в голову к Оуту одно плечо, но уже по этому плечу сразу ясно, что идея дрянь.

Внизу взорвались еще бомбочки Соуранн. Взорвались, как и положено, в коридоре, но Оутнер не почувствовал облегчения. С этим хлопком дрянная идея полностью оказалась в его голове. Не зная, что решить, Оутнер снова повернулся туда-сюда на месте несколько раз.

– А это что? – заинтересовался Рид.

Оутнер, не сводя взгляда с круглого чердачного окна, сообщил:

– Наши пушки. Я их как-то в карты выиграл у одного парня, он старый дирижабль тут раскопал. Мы думали ими от бегунов отбиваться, но пока только сами чуть не покалечились. Так! Вот как мы сделаем: я выберусь на крышу и пробегу до рубки.

– Нет! Вас там сожрут! Я прокопаюсь к Дайри! – пообещал Рид, снова принявшись спускаться.

– Да, правильно, давай, – неожиданно похвалил его Оутнер, закусывая в задумчивости побелевшие губы. – Лезь вниз и пригляди там за всеми. Отведи Дайри к бабушкам, они приведут все в порядок. Мы скоро двинемся. Мы скоро двинемся, я обещаю. Здесь где-то старые инструменты, я точно их не выбрасывал.

– Нет! – скорее пискнул, чем крикнул Рид и вцепился Оутнеру в ремень, и Оутнер отмахнулся.

Вся проблема заключалась в том, что Оутнер никогда не воспитывал детей, чтобы знать, что от них никогда нельзя отмахиваться, а Рид так никогда и не узнал отца или достаточно близкого мастера работного дома, чтобы знать, что им никогда нельзя лезть под руку. И еще один бедовый момент заключался в том, что эти двое очень понравились друг другу и хотели бы… двигаться дальше, желательно вместе, хотя этого еще не осознали.

Из-за всех этим проблем Рид вцепился, как только мог, а Оутнер, как только мог, оттолкнул. И то, что Оутнер и Рид не привыкли друг к другу, оказалось, по сути, единственной нашей настоящей проблемой, потому что остальные наши трудности, как то, что парни не были шахтерами, Соуранн – кошкой, а Дайри – Горящим Героем, еще никого толком не покалечили, а вот эта… из-за этой на чердаке громко раздалась тишина.

И хотя Оутнер так и не стал родителем, как только между ним с Ридом произошло то, что произошло, и оба, оттолкнувшись друг от друга, разлетелись по углам, он сразу понял, что именно тишина – самый страшный звук, какой только может издавать ребенок. Поднявшись на ноги и потирая ушибленный затылок, рулевой подошел к лежащему на боку мальчику и, поворошив его за плечо, увидел, что Рид приземлился головой как раз на острый угол железного профиля. Его мы, как всякие рачительные хозяева, хранили на чердаке на всякий случай.

И вот если в этот момент вы только посмели подумать о том, что на вашем чердаке никакого железного профиля нет, просто побойтесь Сотворителя и промолчите.

Оутнер почувствовал, как контроль над его телом, отстранив всякие эмоции, взял похолодевший от предчувствия катастрофы разум. Рулевой повернул мальчика в правильную с точки зрения оказания первой помощи позу, подложил свой отличный темно-синий пиджак ему под голову и убедился в том, что, по крайней мере, кровь – это всего лишь кровь, а не вытекающее мозговое вещество.

Затем он обернулся к круглому чердачному окну, и Толстая Дрю, сильно, как она любит, хлопнув при этом, закрыла внутренние ставни. Эти ставни мы, как рачительные хозяева, установили на случай, если будем кроме крышного металла и сливных труб держать на чердаке что-то такое, что не должно оттуда выбраться. Оутнер взял лом.

И Толстой Дрю пришлось внутренне сжаться и принять как факт то, что возможно, она не сможет сегодня защитить всех. А она не могла принять этот факт. Она не могла опять пустить внутрь себя потерю.

Можно со многим разобраться, если книжку почитать

Находились ли вы когда-нибудь внутри дома, который внутренне сжимается? Знаете, это не совсем метафорическое выражение. Когда внутренне сжимается дом, вы тоже внутренне сжимаетесь, и порой случайно выталкиваете этим наружу то, что очень, очень долго хранили внутри.

Хранили, закинув куда-то в дальний ящик, на чердак в числе прочего хлама и, уйдя, погасили за собой свет. Вы ушли потому, что решили, мол, если что-то лежит среди хлама, то оно и есть хлам и обращать внимание на него больше не нужно. Потом, когда-нибудь, когда кто-то другой примется разбирать чердак, он, не вникая, выкинет и это, и тогда оно уйдет от вас. Уйдет от вас навсегда.

Но на самом деле оно, это давно ожидающее во тьме чердака нечто, обладает собственным, ядовитым, совершенно ненормальным терпением. Оно просто сидит там, пьет чай из кукольных чашек за покрытым пылью кубиком-загадкой, что остались от вашего детства, и ждет, пока вы внутренне сожметесь. И тогда крыша станет ниже, люк в полу сам подползет к ногам, и крышка его из-за давления распахнется, обнажив под собой лестницу. А лестница эта ведет прямо к вашему сердцу, и оно беззащитно, потому что вы так и не научились его защищать.

Когда это случилось с Дайри, она сидела под дверью, затягивая зубами поперек распоротой руки розовую ленту, что раньше украшала ее юбку, и девушка, прямо с этой розовой окровавленной лентой в зубах, прямо с книгами, застрявшими клыками в фурнитуре ее сапога и корсета, замерла и осознала, что дверь в ее сердце открыта. И на лестнице уже слышны спокойные шаги неотвратимого.

Она увидела себя в детстве. Увидела, как бежит к мастерице, протягивая к ней руки от страха одиночества, и почувствовала пощечину с той же болью, как раньше. Она почувствовала то самое, выученное движение шеи, чтобы заглянуть в глаза, услышала, как громко ее хвалят посетители барахолки, радующиеся тому, как она, румяная от гордости, покупает на заработанные мытьем полов деньги подарок для мастерицы. Отличные бусы из необработанного войрового янтаря. Полезно для вен на шее. Украшение, которое мастерица молча выбросит у Дай на глазах.

Дайри услышала поступь внутри себя. Эта поступь шелестела страницами. Страницами ее детских надежд, страхов и любви, так и оставшихся непрочитанными. Там, за дверью внутренне сжавшегося дома, скрипели от злости книги. Книги, которые никто никогда не читал.

И никто никогда не прочтет, если экипаж Толстой Дрю победит.

Дайри встала. Она поняла, что такая победа ей не нужна. Мы, вообще, простые ребята из старой и пузатой, похожей чем-то на чайник, странствующей библиотеки, считаем, что никто не должен побеждать так, чтобы другие проигрывали. Суть победы всегда в том, чтобы, забравшись на пьедестал, протянуть руку тому, кто на ступеньку ниже, и он тоже тогда бы стал победителем, а иначе – это будет не победа, а огромная, по количеству участников, куча сплошных поражений.

А нам не нужны поражения. У нас нет на них сил.

И именно из этих соображений Оутнер быстрым, уверенным шагом пересек чердак. Он не думал в это время о том, чем рискует сам и чем рискует Рид за его спиной. Он не думал о нас, о бедной Дайри, о Толстой Дрю. Все это сомкнулось для него в один плотный, неразделимый и непроницаемый для сомнений и неуверенности ком, откуда исходил только один посыл – идти вперед, идти вперед любой ценой и защитить всех, кто внутри, одновременно.

Он приблизился к окну и поднял лом, для того чтобы сорвать внутренний замок, но малышка Дрю, такая испуганная, такая беззащитная, сама открыла ставни, потому что больше не знала, что можно сделать, чтобы помочь своим домочадцам. Рулевой открыл окно, оставив на потрескавшейся краске металла привычно-ласковое касание, и быстро выбрался, зацепившись в прыжке за край крыши.

Дом защелкнул ставню за ним, оберегая мальчика и ожидая, пока Оут подтянется, пробежит по крыше до рулевой кабины и нырнет в костюм. А там ему уже все станет по плечу. Это очень простой в теории, очень быстрый для реализации план, не учитывающий, что книги будут на стенах, что они будут на крыше, что они будут внизу, в пустошах. А они именно там и ждали. Повсюду.

Дайри смотрела на дверь, чья ручка больше не дергалась в яростном припадке. Прислушалась к тишине, исходящей из коридора. И обернулась на металлические архивные шкафы, нежно хранящие от пыли, лишнего света и влаги любимые, читаемые и перечитываемые издания, дарившие целые новые жизни, целые неоткрытые миры для тех, кто брал их в руки.

Она осторожно потянулась к диссертации, что вцепилась ей в синеющую руку, и ласково провела по корешку. Протягивая тонкую линию густеющей крови, Дайри зацепила ярко накрашенным ногтем ляссе, сотни лет так и пролежавшее у форзаца, и вытянула наружу. Первое действие приступающего чтеца. Книга, не ожидавшая этого, не мыслившая о таком личном и теплом движении, вцепилась в руку Дайри еще сильнее, чем раньше.

Наверное, она сделала то же самое, что сделала на каторге я, когда ко мне на больничную койку впервые присел мастер Сдойре. Я постаралась пихнуть его, я постаралась остаться в том мире, где худо-бедно умела жить. Мире, где каждая кроха заботы – это попытка подобраться ближе, чтобы ударить больнее.

Опираясь на стену, Дайри поднялась. Дайри знала, что делать. Она наконец знала, что означает именно этот оттенок тишины. Этот все приближающийся к беззащитному сердцу шорох страниц, шорох ломких нечитанных страниц. Существующий шорох. У Дайри были свои доспехи. Чернильные доспехи.

Оутнер почувствовал книги прежде, чем их увидел. Сначала несколько прыгнуло на него со стен, но поскольку он болтался довольно далеко, да к тому же в первые несколько секунд после прыжка раскачивался, стремясь удержаться, то они попа́дали вниз, только бессильно щелкнув зубами рядом.

Наш механик, больше всего занятый жжением в мышцах и пальцах, давненько не испытывавших такой нагрузки, даже не узнал о коварных попытках отведать его крови. Узнал он совсем о других, о тех, что предприняли находящиеся на крыше книги, когда увидели его пальцы. Кусать крупными кустарно сделанными металлическими зубами только что схватившегося за конек крыши Оутнера оказалось несподручно, но для диссертаций все упростилось, как только мужчина достаточно подтянулся, чтобы закинуть на крышу руки, ухватиться за черепицу, а ногами упереться в стену.

Вот тут тяжелые, кровожадные диссертации оказались у него везде: на спине, плечах, ногах, голове и руках. Одни кусали до крови, другие пытались повиснуть и скинуть его вниз благодаря своему весу, но Оутнер, сцепив зубы, терпел и держался ради Рида и всех нас. Он терпел и лез вверх ровно до той поры, пока книги не сообразили и не сложились в стену. Плотную, гладкую, поблескивающую одинаковыми корешками стену. Слишком ровную, чтобы на нее взобраться.

В проблесках звездного света между томами Оутнер увидел задремавшего и потому не представлявшего для книг интереса Аиттли, попытался его позвать, но то ли Оутнер не успел, то ли Аиттли его не услышал до того, как книги нашли, как схватить Оута за горло.

На самом деле, когда внутренне сжимается дом, когда внутренне сжался каждый его обитатель, страх, что таился внутри, тоже сжимается внутри себя. Он спускается в сердце и вдруг понимает, что он не один, что здесь уже собрались прибывшие раньше него страхи: страх смерти, страх потерять друзей, страх потерять смысл жизни. И все эти страхи так плотно толпятся и так громко голосят, что тот, первый и самый старый страх, что привык тобой управлять с чердака, понимает, что он утратил свою власть, что он больше не дирижирует тобой и что время его господства ушло.

Тогда он в ярости нападает на эти новые, чужие для него страхи, и они оказываются вместе в визжащем, цапающемся клубке, занятые только друг другом и забывшие про тебя. Из этого происходит внутренняя тишина, когда один страх входит в противофазу к другому и оба они, кричащие на самом деле во всю глотку, замолкают в твоих ушах.

Дайри в окружении наших родных книг-компаньонов подошла к двери и повернула замок. От этого щелчка челюсти той книги, что застряла в ее руке, ослабли ненадолго в удивлении. Дайри снова погладила ее по ляссе. Кровь из раны, освобожденной от железных челюстей, потекла новой теплой волной.

Девушка отдала знак спокойствия укусившей ее книге, уперлась ногой в стену и потянула дверь на себя изо всех сил. Когда та поддалась с громким до неприличия чавканием, Дайри упала навзничь, больно приложившись локтями, а обе книги отпустили ее, как им показалось, чтобы не заклинили зубы, а потом так и остались на полу, потому что осознали, что произошло с теми, кто был в коридоре.

Они почувствовали горе. Они почувствовали желание все исправить, и тогда наступил тот момент, когда абсолютно все в Дрю, и внутри, и снаружи нее, чувствовали совершенно одно и то же. Потребность помочь родным. Двинуться туда, где лучше. Перестать быть потерянными. Расправить грудь и победить. Так, чтобы победа была одна на всех.

Дайри поднялась и подошла к кашно-книжной массе, протянула руку к самому непреклонному в своей борьбе с пленившим его составом тому и вытащила его на свободу, произведя еще один, весьма значимый для всех героев этой истории чавк.

Диссертация напала на нее. Она махала страницами, пыталась щелкать переплетом, шевелила механическими ножками и выгибалась в корешке чуть ли не наизнанку, постепенно покрывая лицо и одежду Дайри кашевой крапинкой, но всё внутри у нее слишком сильно слиплось и слишком плохо работало, чтобы она могла пересилить девушку и вырваться.

Дайри снова прижала книгу к кашевой массе переплетом и надавила так, чтобы та приклеилась и больше не смогла сопротивляться. Потом достала заколку-зажим из своей сложной прически и сцепила ей вместе все страницы внушительного произведения научной мысли, оставив свободной только титульную. Посмотрела на нее, выдохнула и произнесла:

– «Теория постнеклассического рационализма в эпоху перехода научной мысли от постнеклассического к постпостнеклассическому типу научной рациональности: теория и практика теории».

Раздалась новая тишина.

Это остановились книги. Раньше они ползали, щелкали, шелестели и скрежетали механическими частями, а теперь остановились. Может, из-за удивления, может, готовясь к мести, но Дайри, да и всем остальным, показалось, что все правильно. Что все наконец стало правильно.

Что кто-то не проиграл. И, может, от этого все станут победителями.

И в это время Оутнер, знать не знавший о происходящем между Дайри и диссертациями катарсисе, собрал все силы и, подтянувшись на руках, прыгнул, попытавшись зацепиться выше по скату крыши, пока книжную стену еще оставался шанс преодолеть. Он угодил дальше, чем собирался, попал ладонями на саму стопку, та развалилась, лишая его опоры, и рулевой полетел спиной с четвертого этажа.

Иногда мы собираем себя сами. А иногда нас собирают обстоятельства. Иногда мы бежим, потому что за нами гонятся, а иногда гонимся, потому что от нас убегают. Иногда мы читаем книги, а иногда книги пытаются нас съесть, потому что им нужно, чтобы их читали. Так бывает, каждый пытается заполнить собственную пустоту, найти в собственной тишине смысл. Доказать себе то, что он существует. И лучше всего от самого сотворения мира доказывают наше личное существование две неравные по силе вещи: кровь и улыбка.

И Дайри улыбнулась книге.

И поэтому, а также благодаря каше, Соу, кулинарным журналам и котопроводу все остальные книги тоже в этот момент поняли: появилось что-то, что заполняет их собственную пустоту гораздо лучше, чем кровь. Потому что кровь – требует. Кровь требует крови. А улыбка порождает. Улыбка порождает две вещи: другие улыбки и новые неприятности.

Оутнер приземлился на книги, а те успели сорганизоваться так, чтобы между ними осталось готовое сжаться при падении мужчины пространство, и тот испугался, сильно ударился, но в итоге ничего не сломал. Рулевой, вскочив на ноги и приготовившись к последней в своей жизни схватке с хранителями слишком сложных для него знаний, присоединился к всеобщей многообещающей тишине. Потому что на него никто не напал.

Из кухни открылось окно, и Соуранн, высунувшись, помахала Оутнеру:

– Они все успокоились! Дайри их зачаровала.

– Как зачаровала? Чем?

– Я не знаю, я ни слова не поняла, там какое-то заклинание против классики, но эти книги начинают чиниться. Я это слышу.

Оутнер выдохнул. Сжал, разжал кулаки и быстрым шагом пошел чинить все остальное.

Ближе к рассвету почтенная Айрианн, работавшая почти век полевой фельдшеркой, сообщила, что жизни Рида ничего не угрожает и все, что нужно для его выздоровления, это покой, сон и чай повкуснее. Оутнер за это время починил все, что оказалось продырявлено, Дайри зашили руку, и все, обнявшись и разобрав по то́му мудрых научных мыслей, отправились спать.

А потом всех разбудил истошный крик Аиттли. Потому что Аиттли все это время не представлял, что творится в нашей толстушке. Что же, миру нужен баланс. Баланс блаженно растянувшихся под одеялком и находящихся в полном отчаянии в рамках одной странствующей библиотеки – тоже важная часть мира, и это нужно иметь в виду.

Утро в балагане

Я проснулась хорошо после рассвета и поняла, что не умерла.

После осознания этого факта первым делом я положила руки себе на куртку, проверила, все ли на месте пуговицы, и, пока не пересчитала все тридцать три, глаз не открыла, потому что еще не понятно – сто́ит ли мир, где у меня не все пуговицы, того, чтобы в нем открывать глаза.

Пуговицы, к счастью, не пострадали, так что я приняла правила игры и посмотрела на каменный козырек над головой. Он закрывал меня от крошки от макушки до колен, а вот все, что лежало дальше, уже покрылось мелкой красной пылью. Я села и напялила шляпу.

Стоял день, но как давно встало солнце – совершенно непонятно, потому что оно уже скрылось за вечной каменной бурей. Итак, раз время я определить не смогла, то переключилась на попытки определения, что именно вчера пила и с кем, вообще, гуляла.

Обычно, если вечер в баре удается слишком хорошо, на следующее утро я по типу тошноты и головной боли могу с большой долей вероятности восстановить примерный ход событий в отношении напитков. Этого мне хватает, потому что те, с кем я там целовалась, тоже этого не помнят, так что у нас обоих все хорошо. Ну а кто все это видел, пусть живут с этим уже как хотят.

Однако в данном конкретном случае меня тошнило так непонятно, что пришлось действительно напрягать память, а как только я сделала это, все вспомнила и вопросов у меня только прибавилось. И тут в поле зрения появился тот, кто нес ответственность за восклицательные знаки в моей голове.

– О, с добрым утром! – поприветствовал меня он. – Готова к новым приключениям?

– Где мы и где наши ботинки?!

Майрот застыл, задумавшись над этим вопросом, и его губы, округлившиеся так, будто он собирался сказать «ой», заставили меня взвиться на ноги, схватить его за грудки и утробно зарычать:

– Где?!

– Мы…

– Ботинки!

– Нет, мы не ботинки, – начал он и, когда я его встряхнула, затараторил, испугавшись то ли того, что я его сейчас ударю, то ли что меня на него стошнит. – Я попросил нас высадить как можно ближе, так что тут рукой подать до…

– Чего?

– Места… отмеченного черепом, – жалко закончил он, подняв небольшую на вид записную книжку в черной обложке.

У меня перед глазами забегали разноцветные точки, я отпустила беднягу и осторожно села у скалы, чтобы перевести дух. Майрот устроился рядом.

– Вот, смотрите, этот блокнот я достал у нашего друга-оккультиста из поезда. Все страницы пусты, но, если посмотреть на просвет, видно, что на них писали. Я использовал грифель простого карандаша, чтобы понять, что именно написано, и вот тут, – он указал на белые росчерки на сером фоне, – обнаружил прелитеральный номер То-ли, но больше ничего не разобрать. Вы сможете найти книгу-адресат, где фиксировались записи?

– Возможно, – заинтересовалась сквозь отступающую дурноту я и уже протянула руку, чтобы разобраться, но тут же ее отдернула. – Стоп. Давайте-ка разберемся сначала с тем, что мы с вами застряли без ботинок посреди пустошей. Вы взяли с собой воду, провизию и карты?

– Да, об этом я не подумал, – признался Майрот. – Даже удивительно, ведь я очень хорошо…

– О, Сотворитель! – застонала я, закрыв горящее лицо в меру холодными ладонями. – Да, вы все очень хорошо делаете, только получается все очень плохо!

– Ничего, мы найдем выход из ситуации. Будете кофе?

Я застыла, раздвинула пару пальцев, чтобы одним глазом посмотреть на него. Мой клиент тем временем беззаботно нагнулся к краю каменной стены, вынул оттуда термос и открыл его. Мне в ноздри ударил убойный запах кофе и…

– …и вот еще глазурованная булочка. Продавались только с шоколадной посыпкой, хотя меня больше всегда веселит разноцветная. Или вы не хотите сладкого? Я подумал, что вам нужно хорошо подкрепиться, но если вас подташнивает, то вот, доктор бы посоветовал вам соленые крендельки, так что я взял.

Я убрала руки и уставилась на него. Он не понял моего взгляда и переспросил:

– Что такое, вы не любите и крендельки?

Я встала. Обошла выход из нашего укрытия и, кусая губы от бессильной злости, посмотрела в сторону висящего над каменистым пейзажем облака в виде черепа и принялась так сверлить глазами раскинувшийся ровно под ним палаточный городок с красно-полосатыми тентами и яркими флажками, будто от этого он устыдится собственного существования и исчезнет.

Майрот встал со мной рядом и светски поинтересовался:

– Вас что-то беспокоит?

– Это! – отдала я знак указания на бродячий цирк в долине. – Меня беспокоит этот приют танцующих на проволоке шутов и жонглеров, провозглашающий смех над условностями и ворующий детей, чтобы вырастить их в духе данса макабр!

– А по-моему, это просто ревность, – отметил Майрот, осторожно откусив от круглой сладкой булочки. В усах застряли розовые крошки глазури и шоколадная посыпка. – Вы бродячие, они тоже бродячие, только у них есть полосатые штаны и высокая карусель, а у вас…

– А у нас – целые миры под обложками, – припечатала я Майрота, но тот нет чтобы пристыженно замолчать, почему-то снова предложил мне кофе.

Я вздохнула, велела Майроту привести усы в нормы приличий и начала спускаться к цирку. Тот находился на плато между двумя перепадами высот: от железнодорожной станции к стоянке балагана и от стоянки к речной расселине. По моим расчетам, до темноты мы вполне успевали добраться. Стоп.

– А как вы сюда попали так быстро, что кофе остался теплым?

– У них шли к станции колесники, чтобы забрать зрителей с полуденного экспресса, и подкинули меня.

– Тогда пойдемте на станцию, дождемся следующей развозки, – изменила решение я.

– Хорошо, вам бы не помешало эти шесть-семь часов вздремнуть, – согласился Майрот, и я обернулась на цирк.

Ну да, поезда у нас тут ходят не часто, и логично, что развозка в следующий раз поедет, чтобы доставить посетителей уже только до поезда восвояси. Терять столько времени не хотелось.

– О, давайте попросим его нас подвести! – вспыхнул мой клиент внезапной идеей и бросился куда-то в противоположную от меня сторону, оставив со своей булочкой и своим кофе в руках.

Я сделала несколько шагов в том же направлении и недовольно прищурилась на показавшееся ненадолго солнце. Неподалеку от нас поднимал облако пыли небольшой колесный вагончик кустарного производства на базе не самой удачной конструкции бродячих домов. Такие ходили одно время в обжитой части мира, на фронтире не прижились, да и не могли бы.

Майрот встал у него на пути, отдав знак остановки, и о чем-то заговорил с сидящим впереди пожилым механоидом. Тот отвечал приветливо, и, раз дело шло к тому, что нас подвезут, я потащилась к ним.

– А вот и она собственной персоной! – громогласно поприветствовал меня хозяин повозки, приподняв не самую удачную в наших краях, на мой взгляд, шляпу. Судя по всему, Майрот уже представил меня, как только мог. – Видел я на своем веку одну библиотекаршу, арркей, и она вовсе не походила на вас. Забирайтесь! Меня зовут старик Рок-рок, на заводе звали Стариком-Скрипом.

– Главное, что не Скрежетом, – крякнула я, вскарабкиваясь на сидение рядом. Краем глаза я отметила, как Майрот побежал под каменный козырек, где я отдыхала, за вещами. – Я Люра. Какими судьбами в наш неспокойный край?

– Да вот решил на старости лет попутешествовать по миру с велосипедом.

Я немного замедлилась с сигареткой, раздумывая о том, как бы ему так сказать, что его вагончик – что угодно, но точно не велосипед, и тут меня познакомили:

– Вот он, мой «Ветер»! – Он хлопнул по рулю повидавший сотворение мира, судя по виду, остов велосипеда. – Мы с ним, молодая госпожа, всю свою жизнь проработали на курьерской службе завода «Живая сталь», где делают механику для кораблей и подземных лодок. Слышали о таком? Завод как город!

Я быстро прикурила и выдохнула дым, наблюдая за тем, как Майрот спускается к нам, бодро перебирая ногами, таща ту самую, дорогую его сердцу, сумку оккультиста.

– Ну так город – это немного. Пешком можно. Зачем там целый велосипед?

Майрот положил сумку мне под ноги, достал оттуда термос с кофе и пихнул мне в руки с видом, будто он слишком занят, чтобы препираться.

– Хе, молодая госпожа, не видели вы настоящего города, – прищурил на меня глаз старик-путешественник, довольный тем, что и он может поучить жизни.

– Каменный Ветер видела. Я там жила.

Майрот забрался на вагончик и, поскольку впереди места уже не осталось, прошел, предварительно спросившись, вглубь. Мы тронулись.

– Каменный Ветер – неплохой город, арркей, но не большой. А большой… вот как то пространство, где у вас цистерны гонят. Вот такой наш завод. Как тут без велосипеда? А правда, что у вас тоже собираются закладывать большой город именно там? С транспортной развязкой якобы.

– Врут, – с наслаждением заявила я, наконец надвинув шляпу на глаза и откинувшись на спину. Вот докурю и можно будет подремать. – То один бегуний ларр, то другой постоянно хотят сделаться добренькими, мол, они устроили тут всем жизнь. А заодно и обелить награбленные деньги, имя себе, значит, купить. Но их всех грохают раньше. Вот и вся недолга. Этому краю судьба оставаться диким. Вот что я скажу.

– Ого! – донеслось из вагончика. – Да у вас тут целая библиотека!

Я открыла один глаз и перекинула сигаретку между уголками рта.

– Ну, – скромно отозвался старик. – Я считаю, что смысл жизни каждого – сделать свое жилище библиотекой. Но… на самом деле это коллекция.

Я напряглась.

– А книги соглашались с вами сотрудничать?

– Арркей, ну ты обижаешь. Конечно, соглашались. Мы, заводские, чужую волю не нарушим. Вот ты представь: будет корабль по морю плыть или проходческий щит крушить скалу, а там не все детали хотят вместе работать. Что будет? То-то же, так и с коллекцией.

Я успокоилась, снова привалилась к спинке сидения, но сообщила на всякий случай:

– Не люблю, когда кто-то считает, что может владеть другим существом, как собственностью.

– Почему? Обидел тебя кто, молодая? – Поняв по моему взгляду, что ответа ждать не следует, старик поспешил сменить тему: – У меня одна беда – я так и не понял, что у моей коллекции за принцип.

– А такое бывает? – удивилась я. Обычно принцип – вообще самое важное в жизни коллекционеров.

– Само собой. Приходишь на барахолку, берешь в руки книгу и понимаешь: вот оно – мое. И книга думает так же, начинает считать себя частью нашего этого вагончика. Но почему так произошло – мне не понятно. Наверное, и с любовью так же. Как думаете?

– «Тайна пропавшего имени»! Ничего себе! Я в работном доме зачитывался этой серией.

– Хозяина этой книги собака застрелила, – поделился занятной деталью старик.

Я смотрела на то, как медленно проплывают мимо пейзажи родного края. Не хочу, чтобы тут появился город больше Каменного Ветра. Это же ужас, как в таком жить здешнему народу? Мы к свободе привыкли. К ботинкам. К ветру в рожу.

– Как это? – заинтересовался Майрот. – Собака? Может, оборотень?

– Да собака, собака, – проворчала я. – Погонщики цистерн берут органических псов с собой, чтобы стерегли грузы на привалах. Иногда псы прыгают на ружья, те стреляют. Лет пятнадцать назад собственная безопасность Каменного Ветра продала по дешевке около пяти сотен револьверных винтовок в наш край. Пятизарядки одной из первых конструкций. Их понапокупали, а они очень опасны для стрелка.

– Да? А я читал в «Пряже историй света», что погонщики не заправляют один патрон в револьвер, чтобы он случайно не выстрелил…

– Да! – Я села и повернулась в сторону вагончика. – Но эти старые винтовки…

– У вас и «Серебряный монокль» есть!

Я вздохнула и вернулась, как сидела, все еще ворча в голове и про безумный люфт у этих винтовок с перемудренной конструкцией, и про количество костей рук, оторванных из-за неправильного обращения, или даже правильного…

– Авторский экземпляр, ничего себе!

Я криво усмехнулась, доставая, чтобы почистить, свой замечательный револьвер, разбиравшийся всего на три части, а не на сорок:

– Этих «авторских экземпляров» по миру ходит тысячи три. Если проверить ликровые признаки в капсуле авторской книги, то выяснится, что к настоящему автору они не имеют никакого отношения.

– И все-таки, – показался, подставив полному пыли ветру нос, Майрот, – просто подумайте, что вы можете коснуться клапаном ликры и соединиться с автором! Хотя бы представить!

– Наверное, вам очень нравится эта книга, а, арркей? – ухмыльнулся старик, и Майрот вернул ему улыбку, прежде чем скрыться.

– Шутите! Последний роман Зантаррянн. Так и не собрался прочитать его. Смешно сказать, решил, что возьмусь, если совсем станет плохо и мне потребуется рука друга на плече.

Я закончила расстегивать куртку, потянулась за кофром для ухода за оружием и замерла:

– А где все, что у меня было во внутреннем кармане?

– Я выложил, чтобы не испачкалось, пока вас рвало, – ответствовал Майрот. – Ну и, само собой, чтобы не потерять.

– И не потерял?

– Нет, но забыл в поезде.

– А, я тоже так делаю, – охотно признался старик, преодолевая разлившийся между нами с Майротом могильный холодок. – Похоже на заначку для души.

– Где купили? – поспешил поинтересоваться в тех же целях мой клиент.

– Да все там же, на выморочной барахолке. Ее бывший хозяин случайно отхлебнул топлива.

– Это не смертельно, – фыркнула я, думая, куда бы пристроить термос, чтобы он меня не окатил кипятком. – Гарантирует неприятный опыт в туалете, но от этого не дохнут.

– Верно, арркей. Но потом он сразу же закурил.

– А я вас предупреждал, что сигареты опасны! – подал голос Майрот. Прежде чем я успела ответить, что на моей памяти, кажется, он такого ни разу не говорил, появился в дверном проеме вагончика и спросил, хитро взглянув на старика. – А про «Отражение в бурной реке» что скажете? Ее бывший хозяин тоже погиб?

– Отхватил себе голову пилой, – легко сообщил нам путешественник.

– Как?

– На спор.

Я затянулась.

– А знаете, – улыбнулся Майрот, – мне кажется, я понял, по какому принципу вы формируете коллекцию.

– Да неужто, – буркнула себе под нос я, открывая сак нашего несчастного оккультиста в попытке понять, влезет ли туда термос.

– У каждой из ваших книг на обложке в правом верхнем углу есть небольшое синее пятнышко: деталь одежды, узор, кусочек пейзажа. Вот здесь – какая-то будто бы будка… Все что угодно, но оно есть всегда.

– С ума сойти, как же вы это заметили? Я… можно? – Взглядом он попросил меня приглядеть за курсом вагончика, и я отдала ему знак согласия, пересев на его место и отказавшись от дремы. Мое внимание захватило содержимое сака.

Да, вверху там лежали понадобившиеся Майроту простые и действенные, как палка с гвоздями, средства первой помощи, но под ними я нашла несколько средств в специальных кофрах. Их наш оккультный друг пометил какими-то закорючками, понятными, наверное, только ему.

Привлекли меня даже не они. Привлекла стандартная прямоугольная коробка для транспортировки медицинских присадок. Я ее достала и, приглядывая одним глазом за однообразной дорогой, рассмотрела со всех сторон. Банка, каких тысячи. На краю крышки выбит серийный номер и эмблема завода. В противоположном углу – клеймо больниц «Пути здоровья», их тут до войны много строили. Словом, жестянка как жестянка. У Дайри таких штук пятнадцать.

Я открыла. Внутри оказались железные капсулы, где криво и косо, но вполне читаемо оказались подписаны имена. Имена и причины возможной смерти: «пожар», «смерть на производстве», «остановка дыхания», «апоплексический удар». С помощью них можно распространить по сети Центра ложную информацию о смерти и… открыть завещание. Да-да-да, именно так оно и могло выбраться из-под нотариального надсмотра.

Итак. У нас тут приготовленные на продажу ликровые отмычки ценой в целое состояние, и на них, что характерно, так и написано.

В любом другом случае я бы удивилась, но не сейчас и не в отношении этого малого. Я читала пару-тройку оккультных книг: там ясно прослеживается идея, что прятать нужно только то, что маг удумал и изобрел сам и только в отношении общения со всякими духами ликры и прочими невидимыми могуществами. А всякие мирские бренные дела вроде наркотиков, ликровых отмычек, контрабанды или порнографии можно хранить совершенно открыто. Их никто не найдет, пока ты под защитой великого божества света.

И все эти деньги, все эти ненормально огромные деньги сейчас лежали у моих ног, переведенные в эти колбочки с закорючками, чье содержимое в итоге не стоит даже сил на то, чтобы их вылить.

И да. Здесь среди прочего я нашла и полное имя То-ли. Ей предназначалась не одна, а целый десяток отмычек. Этот парень не просто знал нашу дорогую тетушку, он был буквально одержим ею. Вся эта коллекция наверняка представляла из себя часть какого-то сложного плана, куда входил и поезд, способный найти дорогу к полному привидений городу, зажатому в тверди нашего края, и выпущенное завещание. А может, открытие последней воли оказалось только побочным эффектом, может сама цель крылась в том, чтобы женщину никто не искал?

Я убрала отмычки на место, достала из сумки записную книжку горе-мага и несчастный термос с кофе. Остальное выбросила, размахнувшись пошире. Куда упадет, туда и ладно.

– Вы не поверите, но ваш спутник оказался абсолютно прав! – сообщил мне старик, снова усаживаясь рядом. До нас уже начали долетать нудные звуки шарманки. – Действительно, на каждой обложке в одном и том же углу хоть маленькое, да синее пятнышко! Потрясающе! Вам очень повезло с этим парнем! Где вы его нашли?

– Он сам прибился. Я в этом, честное слово, не виновата.

– Думаю, – скромно скрывая величие собственной персоны, предложил Майрот, – это нужно отпраздновать как минимум сосиской на палочке!

– Сосиска на палочке? Что это? – скривилась я.

– Обрезки кожи и жил, перемолотые с бумажной стружкой и какой-то известью… кажется, или… клеем. Это все мешается с кровяным вареньем, обваливается в костной муке, жарится в масле и продается по цене органического мяса!

– Удивительно, как мало вам надо, чтобы выйти из траура! – фыркнула я, впихнув обе руки в совершенно неудобные карманы, и нахохлилась. Дурнота снова напомнила о себе.

– Люра, это же в любом случае мой траур, а не ваш. Да и тетушка моя может оказаться жива. Оглянитесь: сейчас прекрасный денек, мы едем в веселое место – два странника и грозная тавка!

Я очень медленно выдохнула, запустила руку в кулек с крендельками, мрачно положила себе один в рот и, ссасывая крупную соль, сообщила:

– Я не «тавка», и быть ей для вас никогда не смогу.

– Да? А я думал, что это бегуновское слово для «женщины».

– Нет. Тавки – это не любые женщины, а только ненастоящие женщины. Так же, как и «ванкки» – ненастоящие мужчины. Ну… нарисованные на картинках или стереотипно описанные в книгах, такие… красивые, приятные, выхолощенные. Каких не бывает на самом деле. На них, может, здорово смотреть, но нарисованная тавка не будет тебе носить воду и чистить ликру, пока ты скрываешься в пещере, задолжав бегунам, она не будет тебя кормить с ложечки в больнице, если ты вдруг уснешь пьяным на корточках и тебе ноги после этого отрежут. Такие… обычные ситуации.

– Банальнее некуда, – подал голос Майрот. – Я в них оказываюсь минимум дважды в день.

Прикусив еще один кренделек и отхлебнув наконец кофе, раз его все равно некуда оказалось деть, я хлопнула своего клиента по плечу:

– Это фронтир!

– Что-то вы больно суровы к фронтиру, – мягко высказался старик. – Все-таки согласитесь: сюда подаются в поисках лучшей жизни, и кто-то ее здесь находит.

Майрот задумался, сев в проходе, и заключил, мечтательно разглядывая пейзаж:

– Если бы я верил в то, что встречу тут свою женщину, я бы тоже посчитал здесь жизнь свою – лучшей.

– Вот! – похвалила я их обоих, снова решив закурить, и, похлопав себя по карману, поняла, что закуриваю последнюю сигаретку, а потому разделила ее пополам. – Тавки – это такие штуки для того, чтобы в них верили. А в настоящих женщин не верят. И вообще: если в тебя верят – это значит, тебе не доверяют.

– Я вас не вполне понимаю, – часто заморгал Майрот, а старик ухмыльнулся, сразу поняв, к чему я клоню.

– А чего же тут понимать? Вот в меня ты веришь? – повернулась я к Майроту и выдохнула дым.

– Извините, но наши отношения…

– Вот видишь – ты в меня не веришь, потому что ты от меня требуешь. А значит, ты доверяешь мне. Вот так.

Майрот пару раз моргнул и ничего не ответил, отчего у меня поднялось настроение. Мир все-таки странная штука, и когда ты на этом его ловишь – это своего рода победа. Тогда и разглядывать его интересней становится.

Мы добрались до балагана, перебрасываясь парой-тройкой фраз на разные темы, где-то через полчаса. Попрощавшись со стариком и его велосипедом, мы спешились и направились к разбросанным с ложной хаотичностью палаткам, откуда раздавались различные по тону, но одинаково раздражающие звуки – какое-то подобие музыки, какое-то подобие удивленных вдохов и какое-то подобие смеха.

На месте всех этих механоидов, кто потратил на путешествие сюда свой выходной и некоторые личные деньги, я бы тоже охала и хохотала изо всех сил, лишь бы не признаваться себе в том, какое это все ужасное разочарование. Больше того, посетители этого в прямом смысле балагана еще и по прибытии домой расскажут всем о своих несуществующих приятных впечатлениях, лишь бы не прослыть недотепами.

Я вздохнула, огляделась и прикинула, где мог бы находиться Шустрик. В общем-то… где угодно.

Наша система поиска работала так: Шустрик выпускал облако, мы приходили на место и начинали его громко звать, а в ответ он запускал искрящуюся и переливающуюся петарду, отлично видную в пустошах. Ну а если бы не помогло, то у него имелась еще петарда с синей краской. Ее он мог взорвать и окрасить почву вокруг себя. Этот знак плохо видно издалека, но со среднего расстояния работает, и еще – он уж точно не выдохнется.

Собственно… сейчас все это не пригодилось. Меня не удивило, что бродячий цирк выбрал это место для того, чтобы раскинуть лагерь, – его тоже привлекло зависшее над пустошами облако приметной формы. В общем, все дороги сошлись и…

Я нашла Шустрика. Удивительно, насколько это оказалось несложно – его до меня нашли местные и повесили в качестве декорации в детском кукольном театре. Аккурат под ним кукольная Рина-балерина искала по миру свои самоцветные пуанты. Сейчас как раз шла часть истории с волшебником из завязшего города. Тот общался со всеми жителями на древнем языке и удивлялся, дундук на печи, что его никто не понимает.

Ну что сказать, вписался Шустрик в композицию как родной и выглядел в качестве декорации в этом цветастом кукольном городе прямо настоящим большим дирижаблем, но сказочка подходила к концу. Я прошла сквозь сидящих на подстилках детей и протянула руку к Шустрику. Руку эту тут же перехватил распорядитель представления.

– Отпустите меня и отдайте моего сотрудника! – потребовала я, встав ровно напротив игрушечной сцены.

– Он занят в спектакле, ради Сотворителя, что вы себе позволяете? – зашипел на меня присвоивший Шустрика субъект, зря ожидая, что и я вслед за ним перейду на возмущенный, но очень тихий шепот.

Дети заныли, что хотят смотреть дальше, на ноги поднялось несколько мастеров работных домов, не привыкших к тому, что оплаченное ими представление прерывают, и мы с распорядителем сочли за лучшее отойти в сторонку, однако я ему спуску не дала:

– Нет, это вы́ что себе позволяете? Нашли в пустошах дирижабль и забрали себе, подвесили сюда, будто он вещь какая! Вы, вообще, понимаете, что он сотрудник библиотеки?

– Ах вы библиотекарша, – с ядовитым пониманием специфики протянул циркач, – вы не из тех, кто понимает искусство представления, верно?

– Я знаю об искусстве представления все! Единственное настоящее искусство может происходить только внутри головы читателя, когда он погружается в книгу! Поэтому любая театральная постановка всегда хуже любой книги!

– Никакая книга не перенесет события в осязаемую реальность!

– Никакая…

Меня повернул к себе уже давно дергавший за рукав Майрот:

– Люра, дирижабль сам согласился на роль в пьесе, он не знает, где завещание, с ним можно будет поговорить в конце представления. Если бы ты спросила, я бы тебе сказал. Но раз все пошло так, то, пока ты препираешься, я схожу и куплю нам по сосиске. Веселись.

С этим он отвернулся и направился вглубь цирка, а я вернулась взглядом к ждавшему продолжения спора циркачу, но буквально наткнулась на то, как его остекленевший взгляд пытался отрицать что-то, что происходило за моей спиной. Я положила руку на револьвер и обернулась.

Дети закричали.

И начали они это делать не потому, что я вытащила оружие, а потому, что я это сделала далеко не первая. По цирковому лагерю несся, задевая шатры и распугивая публику, на внушительных ботинках самый настоящий бегун.

Я двинулась вперед, чтобы встать ровно между ним и маленькими зрителями, убедившись, что патронов мне еще хватит по крайней мере на пару отверстий в незваном госте.

Бегуны, когда в ботинках, не слишком одарены фантазией. Если видят, что кто-то действует не так, как все остальные, замирают и не знают, что делать. Поэтому я спокойно прикурила оставшуюся половинку сигаретки. Перекинула ее из одного уголка рта в другой и отвела куртку назад, показывая, что у меня при себе ствол и я быстро пущу его в ход.

Бегун выстрелил вверх. Я не прореагировала. Тогда он плюнул себе под ноги (тоже способ сказать о своем опыте, так как плеваться, чтобы не попадало на ботинки, своего рода искусство) и поднял на меня глаза.

– Мелкий Дуй! Ше! – обрадованно отдала я ему знак приветствия.

Парень, прибившийся еще совсем мальчишкой к банде Кривого, сейчас выглядел настоящим красавчиком. Начищенная родная механика плеч и шеи покрыты дорогущими гравировками, рубашка, приталенная, как и у Оута, но кричащего желтого цвета под плотным, сверкающим латунными обвесами пальто ясно давали понять, кто здесь лучший стрелок. Конечно я. Дуй, как и многие бегуны, каких я знала, больше заявлял, чем тренировался.

Бегун, явно смутившись от неожиданной встречи, нерешительно отдал мне знак приветствия:

– Ше, Лю. Как у тебя дела?

– Вот, библиотекаршей заделалась. А ты все бегаешь?

– Выходит, что да.

– Ну, – сплюнула я, не снимая улыбки, и этим ознаменовала конец светской части беседы, – чего пришел сказать-то, Дуй?

– Этой… этой ночью мы придем все. Кто хочет жить – убирайтесь сейчас! И ты, Лю, – добавил он так, по-дружески, нормально, – если хочешь жить – убирайся.

На этом он эффектно, куда же без этого, развернулся и скрылся, а я со стонущей болью в груди поняла, что мы не уберемся, так как на другой стороне балагана осторожненько переползло из-под одного шатра под другой преследуемое нами завещание.

Битва циркачей

– Они хотят… – Я опустила голову, пережидая, пока глава цирка пройдет по новому кругу с сообщением, что он думает об этих бегунах и всей этой ситуации. Уловив паузу в эсхатологических восклицаниях, я попробовала еще раз: – Они хотят…

И снова умолкла, глубоко и грустно вздохнув. Бродячее что угодно, будь это библиотека, цирк или магазинчик по продаже бессмертия, очень сильно зависит от капризов дорог. Безопаснее всего курсировать по одному и тому же маршруту, где ты знаешь все и всех, где тебя давно ждут и всегда рады (продавцов бессмертия это не касается, само собой, второй раз им нигде не рады). В целом, если ты нашел свой круг и можешь по нему ходить год от года, считай, ты нашел свой дом.

Но чем ближе к фронтиру, тем более изменчивая вас ждет среда и тем сложнее приспособиться. Города создаются и пустеют с ужасающей скоростью – иногда достаточно, чтобы прошел слушок о том, что там-то и там-то открыли месторождение, как в непроглядную глушь тут же едут переселенцы из бедноты. Одни надеются, что какая-то из корпораций вот-вот заложит там город и даст им работу, другие – что они сами все найдут и разбогатеют; а третьи… третьи вообще, по-моему, не думают, а просто едут туда, куда едут все, и таких дундуков большинство.

Вслед за переселенцами приезжают торговцы, желающие нажиться на их скудных запасах. Кто-то действительно закладывает какое-то дышащее еле-еле предприятие, другой кто-то мастерит ликровую сеть, третий зачем-то открывает парикмахерскую, и вот вам начинает казаться, что это все и есть маленький, но более-менее настоящий город.

Ан нет. Потом новость о полезных ископаемых оказывается лживой; или правдивой, однако ни у кого сил на его разработку пока не хватает, все хиреет, приходит в упадок и в итоге совершенно пустеет. За одну ночь – переселенцы просто заявляют, что они находятся в зоне стихийного бедствия, – приезжает эвакуационный поезд, они садятся на него и уезжают туда, откуда этот поезд приехал, не сильно интересуясь направлением.

На такой зыбкой почве нормальный маршрут не создашь, и поэтому возле фронтира странствуют обычно только те, кто твердо решил, что в жизни есть что-то поважнее самой жизни. Образование, например. Ну или хорошее настроение.

Так вот, эти самые, стоящие напротив меня и вокруг меня (я пыталась спорить с главой, находясь на небольшой сцене, где только что выступали клоуны) циркачи никак не походили на закаленных в боях парней и женщин, готовых сражаться за свои идеалы и свою миссию в самом прямом смысле этого слова, а по-другому у нас тут никак не выжить.

– Послушайте, это же все очень опасно! А давайте вы с ними поговорите и все объясните?

Я отвлеклась от своих мыслей и тупо уставилась на главу цирка. Он представлял из себя крайне занятное зрелище: тощий, но пузатый, с пышными усами, но редкими до слез волосами на голове, с ввалившимися маленькими глазками и большим, прямым механическим носом.

– Я? Поговорю? Как?!

– Словами, – разъяснил он мне, нисколько не смутившись формулировки.

– Словами?! С пятью центнерами несущейся на тебя стали с оружием наголо?

– Да, да, конечно! – Он с потрясающей нежностью взял мои ладони в свои и посмотрел мне в глаза с обезоруживающей надеждой. – Мы же видели, что вы хороши! Я уверен, что вы все прекрасно им объясните. Так, ребята? – обратился он ко всей труппе, и та встретила предложение оглушительным согласием.

Идея понравилась всем. Великаны, гимнасты, так и не смывшие грим клоуны, уроды (уроды и уродицы без перерыва курили и легко восполнили мне запас сигареток, после чего стали моими любимыми дружками тут) – в общем, все подхватили это предложение радостным гоготанием, и я, сокрушительно вздохнув в очередной раз, подняла руки вверх:

– Они не будут меня слушать, потому что они уже все решили! Нам… то есть вам нужен не переговорщик, а дельный план отступления! Сейчас они напугали вас, чтобы вы собрали все свои самые ценные вещи в одном месте, выстроились в караван в попытке бежать и таким образом дали им возможность взять вас и ваши пожитки тепленькими.

– В результате такого нападения кто-то может пострадать, и даже очень серьезно! – крикнула из толпы бородатая женщина. – Разве можно такое делать?

Я подавила вздох. Это все уже бесполезно. Совершенно бесполезно. Это не цирк, а просто цирк какой-то, прости Сотворитель.

– Как только совсем стемнеет, а, между прочим, уже сумерки, они спустятся вот с того холма цепью и перевернут тут все вверх тормашками в поисках наживы. Вы все в опасности, потому что родная механика – это тоже нажива!

– Но нам сейчас некогда! – крикнул жонглер циркулярными пилами. – Давайте они хотя бы это все перенесут на следующую неделю? Ведь на следующей неделе нам всем будет удобно!

Его горячо поддержали. Мне захотелось кричать.

– Они бегуны! – повторила я, уже не стесняясь отчаяния в голосе.

– Дорогая, дорогая! – Хозяин цирка снова взял мои руки в свои. – Так что же нам делать?

– Как хорошо, что вы спросили! – обратилась я сразу ко всем. – Вам нужно собрать как можно больше всякого хлама и закопать его в разных местах лагеря.

– А почему хлама? – поинтересовалось акробатическое трио карликов в один голос.

– А потому что они будут думать, что это самое ценное и вы пытаетесь сделать клад. Но это – только хитрость. Вам же самим нужно уйти туда, – я отдала жест указания в сторону апатитовых гор, – к пещерам.

– У нас машины же! – крикнул механик-метатель бытовых плит.

Я скорбно промолчала. Машины никак не спасти. Все поняли правильно, и на какое-то время собрание погрузилось в мрачную, задумчивую тишину, а потом женщина-макаронина аккуратно спросила:

– А может, все-таки вежливо попросить их уйти? Они же должны понимать, что…

Но она не договорила. Собственно, все, кто говорили одновременно с ней, обсуждая ситуацию, тоже не договорили, потому что договаривать стало очевидно поздно: в сгущающихся сумерках с холма начали спускаться бегуны.

Раздали первые выстрелы. Правда, вспышки от них показались мне какими-то неправильными, словно… словно стреляли они не в нас, а в противоположную сторону – бегуны отстреливались. Я расстегнула кобуру, еще не понимая, с чем придется столкнуться. Впрочем, когда то, с чем нам предстояло столкнуться, появилось в зоне видимости, я все равно ничего не поняла.

А появился паровой жираф. Задрал голову с дурацкими рожками и выдохнул пламя.

Я застыла. Моргнула два раза, пытаясь этим сделать происходящее нормальным, но вместо одного жирафа их стало три, а потом к ним присоединился паровой слон. Он трубил и поливал воздух огнем, стоя на спине циклопической подвижной платформы, бронированной со всех сторон, как самая настоящая черепаха.

– Хохмачи! – закричал хозяин цирка. – Труппа Механических Хохмачей! Пришло время сразиться за эту землю, друзья мои! Вернуть себе то, что по праву наше! Смех и кровь!

Его возглас подхватили все, кто его слышал, а потом пузатый тощий механоид с шикарной, но редкой растительностью на голове развел руками и воцарилась тишина.

– В Апатитовом крае только одна труппа! В Кристальном море останется только один бродячий цирк! Вы все знаете, что делать! Вы все готовы! Сотворитель смотрит на нас, и пусть он сегодня смеется! Пусть сегодня над нами будет смех и на нашей одежде кровь наших врагов!

Он снова отдал знак тишины ладонями, а потом воздел сжатую в кулаке кисть с криком:

– Смех и кровь!

– Смех и кровь! Смех и кровь! – подхватили все, и через мгновение балаган опустел.

Налетел ничего не понимающий порыв ветра, покрутился у моих ног, подхватив немного красной пыли, и рассеялся. Я подумала еще дважды хлопнуть глазами, но остановила себя из боязни, что тогда вместо двух воюющих цирковых трупп их станет пять.

– О! Пылающие колеса на нас катят, – сообщил мне совершенно спокойным, даже немного заинтересованным тоном жующий сладкий бутерброд Майрот. Он сегодня жевал целый день, и буквально все, что попадало ему в рот, стоило втридорога, хотя, как по мне, это ему следовало приплачивать за риск для здоровья.

– А-а-а… что?

– Ну… колеса, знаете такие, к ним еще привязывают, чтобы метать ножи. Вот их подожгли и катят на нас с холма.

Я обернулась и в этот момент снова погрузилась в торжественный и мрачный момент когнитивного кризиса одной отдельно взятой меня.

Лагерь циркачей перестал походить на опустевшее грустное место. Он стремительно преображался, буквально на глазах превращаясь в неприступную крепость. Шатры и повозки встали в круг в четко отлаженном порядке. Полосатые пологи поднялись, обнажая под собой металлические сетчатые каркасы, выкованные шипами наружу. Эту же систему шипов мы использовали в Толстой Дрю, если на нас нападали бандой гастролеры.

Все, способные держать оружие, а оружие здесь оказались способны держать, судя по всему, даже бутылки в баре, похватали ружья, ножи, моргенштерны и остро заточенные бумеранги. Обзорное колесо погрузилось в торжественный мрак, наверняка пряча наверху одного или двух снайперов. Над этим, образуя одновременно канонерскую башню, командный пункт и что-то вроде знамени, реяла, гордо вращаясь, поднятая на металлические опоры карусель.

Горящие колеса приближались к нашему лагерю, и мне стало понятно, почему цирк расположился на такой спорной с тактической точки зрения местности, в низине, а не на возвышенности. Механоидам сложно бежать вверх, а големам, особенно на таких длинных тонких ногах, как у этих жирафов, опаснее спускаться. Буквально сразу же, будто иллюстрацией к моей мысли, одно из механических животных упало, попав ногой в естественную дыру, и превратилось в огненную стену на пути пытающихся спастись от Механических Хохмачей бегунов.

Несколько пылающих колес по разным причинам не долетело до нашего балагана, но большая их часть приблизилась. Когда это случилось, вперед выскочили механические работники сцены с трамплинами, точно рассчитанными под то, чтобы эти пылающие и крутящиеся штуки пролетели над ощетинившимся лагерем и приземлились за его границей, устремившись дальше, к высокому речному ущелью.

Но вот последовала одна неудача, и колесо врезалось в заградительные укрепления. Прозвучал взрыв, а за ним – оглушительные призывы немедленно латать брешь. Майрот отпустил несколько восхищенных комментариев и увлеченно откусил от булочки.

В ответ на крики о бреши поднялся ранее до того никем не виденный и в представлениях не участвующий трехметровый паровой гигант. Он, порождая землетрясение при каждом шаге, направился к месту прорыва, постоянно ударяя кулаком о кулак в знак своей нарастающей ярости.

– Ждать! Ждать! – приказывал с поста-карусели хозяин в видавший виды жестяной мегафон, не сводя взгляда с наступления механических зверей. – Ждать!.. Залп!

Этот крик разнесся повсюду. Попавшие в ловушку бедные бегуны попытались развернуться и уйти в сторону, но хитрый цирк расположился так, что если уж ты набрал скорость при спуске со склона, то тебе некуда деться, инерция несет тебя прямо на него, со всеми его шипами, кулаками и грустными клоунами, получившими наконец право выместить злость за бесконечные унижения на публике.

Дали залп. Часть бегунов попадала. Некоторые из них – не от пули, а стараясь справиться с ускорением и спрятаться от огня за ботинками. Кто-то как раз из таких истошно закричал, когда прямо на него начал заваливаться еще один потерявший равновесие пылающий жираф. Там, наверное, весь склон изрыт этими норами-ловушками.

Заливать почву топливом дорого, да и пахнет оно за километр, а вот неприметные дырки в земле дешевы, быстры, если у вас есть нужная машина, и делают все, что нужно: ломают ноги, сеют хаос и страх. Еще два жирафа упали. Их не осталось. Склон пылал.

Но вперед еще шли слоны. О, слонам пули вовсе не повредили, и те гордо выпустили в воздух столпы огня, показывая этим, что стали основным механизмом наступления. Им-то дырки, даже траншеи, нипочем, но слонов в бою участвовало только двое. Против нашего… ноля. У нас не нашлось ни единого слоника. Печально.

Зато между обращенными вверх факелами той пары над холмом показался таран. Ни секунды без театральных эффектов.

– Вот это я понимаю, представление! – довольным голосом сообщил, предложив мне какую-то розовую дрянь в бутылке, Майрот.

– Так, бежим отсюда! – крикнула я, очнувшись от происходящего и спустившись со сцены.

Я потянула клиента за собой.

– Зачем? – спросил он, снова откусывая от своей фантасмагорической булочки. – Мне очень интересно за этим наблюдать. А вам разве нет? Они же нам ничего не сделают, это только их дела между собой.

– Вы и́м это скажите! – крикнула я, отдавая жест указания на кричавших от ужаса бегунов, пытавшихся карабкаться по стальной сетке, уйти под покровом сумерек вбок к горам или просто закопаться в землю, прикинувшись незаметной деталью ландшафта.

– Нет, это вам им следовало сказать, вас же просили все объяснить бегунам нормальным языком. Просили донести, что сейчас им тут нечего делать и никто на них внимания обращать не станет, когда все начнется.

Я обернулась на металлического гиганта, уже почти сомкнувшего назад проломленную стену, но тоже увидевшего таран. Издав истошный крик, обращенный наверх то ли к звездам, то ли к карусели, он протиснулся в последнюю щель и, сомкнув металл за собой, бросился на таран как раз в тот момент, когда тот, набрав максимальную скорость на склоне, казалось, почти пробил оборонные укрепления.

– Вы что, это все уже видели?! – повернулась я опять к Майроту.

– Нет, но слышал. А вы почему ничего не знаете?

– С чего бы мне знать?! Я не суюсь к этим сумасшедшим и, очевидно, правильно делаю!

– Ну, – причмокнул Майрот, – давайте найдем местечко, откуда будет лучше видно, на колесе обозрения, например, и…

– Нас здесь убьют! Даже если никто не хочет! Случайно! Здесь все палят во все стороны!

Я хотела добавить еще чего-нибудь, но ровно в этот момент противостояние гиганта и тарана достигло трагической развязки – на платформе-черепахе подъехал слон. Его механические ноги начали удлиняться и удлиняться, пока не стали совсем тоненькими, и тогда-то слон протянул свой хобот, для того чтоб поджечь лагерь сверху.

Механический гигант пересилил себя – он не просто остановил таран, он сумел его поднять. Мне, Майроту, да и всем присутствующим передалось то невозможное напряжение, которое испытывали его паровые мускулы. Его ноги вошли по колени в землю, его спина дрожала, и железо начало идти трещинами, но он поднимал и поднимал сверхтяжелый таран, пока не обрушил его весь на слона, перебив тому ноги. Слон, отчаянно вострубив, потерял равновесие, и все они вместе – слон, гигант, таран и даже чуть-чуть черепаховая платформа – дружно принялись падать прямо на нас.

Майрот смертельно побледнел, застыл, но почему-то не перестал жевать. А я, схватив его за шиворот, отчаянно потащила в сторону. Я бежала так, как не бегала вообще никогда, я выжимала из себя все от страха и невозможного отчаяния. И вот они упали. Это звучало так, словно сам Хаос поборол Машины Творения и ворвался в незащищенный мир.

Оборона была прорвана, орущая толпа клоунов, фокусников и гимнастов бросились с холма вниз, защитники кинулись к бреши, чтобы взять бутылочное горлышко под обстрел, зажатые между всем этим закаленные бегуны рыдали от отчаяния, а мы с Майротом, прыгнув в последний момент, каким-то образом остались живы.

– Теперь здесь начнется кровавая баня, – констатировала я. – Нужно найти укрытие.

– О! – указал Майрот на ближайшую палатку. – Я, кажется, уже нашел.

И, поднявшись на ноги, теперь уже он потащил за руку меня:

– Пойдемте-пойдемте, это же бар! Там есть стойка, за ней мы спрячемся, а еще вам, кажется, нужно немного выпить. Я налью!

Выпьем, ну их в баню

Когда мы забегали в шатер с баром, оттуда как раз вытаскивали последние бутылки и бочки с алкоголем, не иначе как для того, чтобы сделать из них зажигательные смеси и метнуть… ну, не знаю, в горящего слона, например, или горящего жирафа. Горящего тапира, зебру, руконожку, ай-ай, о Сотворитель! Мало огня тут, по всей видимости, не бывает.

Мимо меня чуть не пролетел, таща наполовину заполненную бутылку водки, Шустрик. Просто ужасно, как с ним обращались эти циркачи и что его заставляли делать. Я схватила своего дорогого дирижаблика, давая понять, что буду за него драться, и тот что-то тонко пискнул, обращаясь к своим захватчикам.

Те убрали оружие и направились по своим дурацким опасным делам, таща ящики, а я, отдав им пойло и прихватив друга под мышку, перемахнула через барную стойку и, снова проверяя, на месте ли пуговицы, проводила глазами Майрота. Он вальяжно ее обошел, взяв по дороге еще что-то пожевать, после чего уселся рядом со мной.

– Ну, – спросил он, откусив от того, что тут нашел, – чем займемся?

Я старательно вытаращилась на него:

– Будем стараться не умереть. Как вам план?

– Пустовато. Мне кажется, мы слишком много занимаемся вашими делами и слишком мало поиском моей тетушки. Вот, – он снова вынул записную книжку аптекаря-оккультиста, – давайте вы попробуете разыскать, где хранится полная информация.

– Здесь?!

– А она хранится здесь? – поднял он брови, и я, чувствуя себя где-то посередине между злостью и гордостью, отметила, что он начал перенимать мою манеру общения.

– Нет, она хранится не здесь, я просто в ужасе оттого, что вы хотите, чтобы я искала черную книгу посреди сражения.

– Полно, вы же профессионал. Тем более с нами здесь никто не сражается, так что давайте продвигаться с поисками, раз уж моя тетушка вполне может оказаться жива. Вот, – он сунул мне в руки записную книжку, – может, она ранена и ждет нашей помощи. У меня нет времени отвлекаться на чужую войну, пока у меня есть моя собственная.

– Если вы так уверены, что нам ничего не угрожает, давайте вы «Веселую Эй» мне заодно смешаете? – одарила я его буквально сочащейся сарказмом улыбкой.

– Легко, – согласился Майрот, встав и принявшись читать названия на неснятых с полок бутылках, – только учтите, что достойный алкоголь прятали в ящики первым, так что тут осталось все самое дешевое.

– Ну и отлично, зато пить можно, а то у меня от дорогого пойла изжога.

Майрот сочувственно на меня посмотрел и посоветовал:

– Нужно развивать свои вкусовые рецепторы.

– Мне это рецепторы денег не позволяют. Вы когда-нибудь пили стоимость колеса ходячего дома?

– Кажется, не доводилось.

– Вот и впредь не советую.

Мой клиент вздохнул, ловко расправил белоснежное барменское полотенце, уверенным движением закинул его на плечо и вопросил:

– Так из чего состоит ваша любимая «Веселая Эй»? Какая-то классическая основа или это специалитет?

– Две части оранжевого-оранжевого и одну часть пива, пожалуйста, – выдохнула я, закрывая глаза и откидывая голову на обратную сторону стойки.

– И вы что, будете это прямо пить? – спросил Майрот в мою темноту, и я ему из этой темноты ответила:

– А вы будете на это смотреть и не морщиться.

Немного уняв головокружение и похмельную тошноту, я приоткрыла один глаз, сняла припрятанное тут же полотенце для удаления пятен, утерла с лица гарь и песок, поняла, что пятна удаляли специальным средством и оно жутко щиплет кожу, выругалась и постаралась сосредоточиться на пустых страницах записной книжки.

– Я все хотел спросить, – произнес наконец нашедший оранжевое-оранжевое Майрот. – А как непосредственно происходит охота за книгами? Как вы находите, где именно прячутся тома с черной бухгалтерией и так далее?

– Ну, – крякнула я, разглядывая страницы на просвет, – обычно все довольно прозаично: сначала мы ищем сами книги, а потом проверяем, есть ли по ним заказ. Иногда так происходит, что он появляется после того, как мы находим сами записи. Как именно ищутся книги – тут нужна чуйка и важно понимать, по какой логике они выбирают места, где прятаться.

– Но так же не со всеми книгами? – задал наводящий вопрос мой клиент, зажмурившись, прежде чем наливать в оранжевое-оранжевое пиво. Над самым стаканом он застыл и спросил меня: – А синее или красное?

– Синее, – заверила я его, – чем сине́е, тем лучше.

Он деликатно выругался, чем доставил мне удовольствие, поставил бутылку с красным пивом на стойку и полез за синим.

– Да. Так происходит не с любыми книгами. Некоторые мы ищем целенаправленно. Иногда за пару страниц предлагают столько, что хватило бы на год содержания Толстой Дрю или на новые бесплатные курсы. Тут есть ради чего напрячься.

Майрот нагнулся ко мне и вручил бокал слегка патетическим жестом:

– В обычной жизни моя работа связана с виноделием. Я очень хорошо разбираюсь в алкоголе, в культуре его потребления, и поэтому это особенный коктейль, он приготовлен от моего сердца специально для тебя и приправлен моими искренними душевными страданиями.

Я с широкой улыбкой отхлебнула:

– Да ты бармен от бога! Вот. – Я обратила его внимание на лист. – Вот, видишь – это реакция бумаги на передачу данных через ликру. Бумага темнеет, когда текст считывается самописным устройством, потому что он получает информацию через аналог войровой жидкости, она находится в крохотных ликровых капиллярах внутри книги.

Майрот пригляделся, нагнувшись ко мне:

– Я вижу просто пятно.

Над нами пролетел топор. Он рассек воздух ровно в том месте, где голова Майрота находилась только что, и вонзился в полки с бутылками. Там и застрял. Я протянула бокал вперед, чтобы поймать в него еще оранжевого-оранжевого из разбитой бутылки.

– О нет, – с чувством протянула я, пригубив коктейль и выплюнув осколок, – это не просто пятно. Это пятно говорит о типе ликровых признаков, нужных для другой книги, а значит, о месте, где противоположных ликровых признаков много. Вот эти, например: уже сразу видно, что книга-приемник находится не в городе и даже не в поселке. Это какой-то отдельно стоящий остов дома в пустошах. Видите вот это затемнение, похожее на маленький ореольчик?

– Нет.

Я дала взглядом Майроту понять, насколько же он недалекий.

– Это затемнение говорит о том, что у ликровых вен очень низкая проходимость, они почти все забиты и насос с другой стороны не работает. Это одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо тем, что, когда мы найдем эти ликровые признаки, нам не придется проверять десять-двадцать кварталов – всего только один дом; а плохо тем, что этот дом можно искать полгода и все равно не найти.

– Но это же где-то здесь! Рядом!

– «Где-то здесь», уважаемый, – одно из самых растяжимых понятий в мире. Например, тут, на фронтире, оно легко может растянуться на тысячи квадратных километров. Но ничего. Сейчас мы посыплем на пятно этой штукой, – я достала из-за пояса порошок, – капнем этой штукой и промокнем этой штукой, дадим это все Шустрику и…

Я протянула образец ликры Шустрику, но он отстранился от меня. Я собралась его приласкать, и он отстранился еще.

– Что случилось, малыш?

– Он не хочет помогать нам с тетушкой, книгой и библиотекой, – озвучил за моей спиной Майрот. Когда я обернулась, он добавил, уже глядя мне в глаза: – Я же говорил, его не заставляли участвовать в том представлении. Он сам попросился, он хочет остаться здесь.

– Остаться? Здесь? – обернулась я к маленькому дирижаблю.

Над нашими головами пролетел еще один топор, но я уже не обратила на него внимания, потому что все мои чувства сосредоточились на маленьком механизме с трогательным баллонетом и удобной подставочкой для книг и для чая. С ним мы вместе хлебнули немало горя в свои времена, и радости тоже знали. У нас за плечами осталась куча занятных историй, их мы рассказывали вдвоем, устраивая небольшие сценки. Сценки, да… Шустрик всегда любил сценки и любил нас смешить, изображая общих знакомых.

– Но ведь они тут крадут детей! У них же тут вечный водевиль, Шустрик! Шустрик, посмотри вокруг, они же режут друг другу глотки, они тут все с ума посходили, родной!

– Люра, бесконечный водевиль и черное кабаре, полное скрытых страстей, тоже многим нравится. Чтение – не единственный способ в мире передать кому-то другому мечту.

– Да не вмешивайтесь же вы! – крикнула я на Майрота, уже не сдерживая эмоций. – Что вы постоянно везде в каждой бочке затычка! Вы что, не видите, что он мой друг? Вы что…

Я замолчала, когда маленький дирижабль забрался ко мне на руки и прижался обшивкой к щеке на прощанье. Но отпустить я его не могла. И… могла в тоже время. Конечно, могла. В конце концов, что такое настоящая дружба, как не чувство, как любишь и уважаешь кого-то, даже если этот кто-то выбрал вечный безумный водевиль.

– Давай, Шустрик, – погладила я его, – стань лучшим цирковым дирижаблем в истории. Смех и кровь тебе. И не шути о смерти.

Малыш сразу же понял меня, поднялся выше и принялся удаляться. Я позвала его:

– Ей, мелкий!

Он остановился, переведя на меня внимание. Я подмигнула:

– Заведи себе небольшую команду заводных воздушных пиратов! Тебе пойдет.

Шустрик оживился, выпустил из своих резервуаров краску, нанеся на себя боевой раскрас, выпустил пару ножей по обе стороны от подставки и с клаксонным боевым кличем ринулся в бой.

– Ну вот. Теперь у нас нет К-признаков. Хотя, – прищурилась я, поглядев на Майрота, – у вас же эти приступы безумия… Я слышала, что это как раз от избытков К-признаков в ликре. Давайте мы попробуем на вас?

– Да, но… – приосанился он, – я принимаю лекарства.

Я посмотрела на него прямо и, как мне показалось, спокойно и сказала, стараясь сохранять нейтральную интонацию. Я застрелила одного своего мастера, я позволила закрыть себя своим телом другому, я отпустила друга в какой-то кромешный ужас, и мне нужны К-признаки. Прямо сейчас нужны.

– Ваши лекарства не помогают, раз у вас повторяются приступы. Давайте сюда запястье, если вам нужна ваша тетушка.

Над нами пронесся третий топор. Что у нас тут за место, куда постоянно прилетают именно топоры?! Я вскочила, вырвала его из зеркального шкафа, обрушив вниз водопад битого стекла и жуткого коктейля из остатков спиртного, и замахнулась, чтобы отправить топор восвояси, желательно в чью-нибудь голову.

– Не надо! – закричал, выставив вперед руки, только заползший в барный шатер Мелкий Дуй, растерявший всю свою грозность.

Невероятными усилиями воли и тела я остановила собственный бросок, так как честные бегуны, попавшие в этот оживший кошмар, мне импонировали куда больше кровавых клоунов, носившихся на улице.

– О, привет, ларр! – просиял бегун. – Слава Сотворителю, вас тут встретил. Я уж думал, мне конец. Совсем, ларр, конец!

Моя злость не то чтобы прошла, но я вспомнила наши былые деньки и подобрела. А потому отдала знак присоединения:

– Ну, я тебе уже не ларр, да и зря ты меня раньше-то так называл. Давай сюда. Присоединяйся. У нас тут, кажется, небольшая стихийная вечеринка.

Парень намек на великий роман Золотых Крон пропустил мимо ушей, но с удовольствием перемахнул через стойку. Я взяла отложенную Майротом буквально только что бутылку красного пива, чтобы предложить старому приятелю.

– Познакомьтесь, господа, – представила я мужчин друг другу, уложив на колени топор и снова взявшись за бокал. – Майрот, это – Мелкий Дуй, мы бегали вместе в одной банде, когда еще ходили под Кривым. Мелкий, это – господин Майрот, он ищет свою тетушку и готовит коктейли. Кстати, хочешь попробовать?

– Не, Лю, не нужно, – отвертелся, изобразив неудобненькую улыбочку, бегун, как-то настороженно глядя на Майрота.

– Тогда, может, пива?

– Не надо.

И все тот же пристальный, настороженный взгляд. Майрот заставлял Дуя чувствовать себя неуютно, и я, в общем-то, понимала, как ему это удавалось. В наших неспокойных краях обычно каждый стоит на своем месте, и потому созерцать настолько неподходящего обстановке типа, учитывая все творящееся вокруг, напрягает. Мелкий Дуй наверняка принял моего несуразного клиента за какого-нибудь особенно жестокого частного убийцу. Знаете, одного из тех, у кого есть свой стиль. Я добродушно пихнула его в бок.

– Ну как дела на бегах, что нового в пустошах треплют? Кто место Красного Тая займет?

– Да… пока не понятно, Лю-лю. Раньше-то все считали, что если Красный Тай свинтит гайки, всё в ту же ночь приберет к рукам его чокнутый братец, но ты же знаешь, что он поехал как раз в Каменный Ветер кому-то масло менять.

Он, хитренько поглядев, отдал знак передачи денег. Наверное, речь шла о взятках, чтобы кто-то научил нужных механоидов отводить глаза, пока Красный Тай прибрал бы к рукам самое оживленное место перегона цистерн и не объявил бы свои права на эту землю. Ну и бойня бы нас ждала, если бы все сложилось, как надо: народ у нас такой, что не уступит своего честного куска хлеба, и за эту землю уж всякий бы встал с оружием в руках.

– Ну… от Каменного Ветра назад всего ничего. Сколько пути? Два дня?

– Но два дня еще не прошли, Люра, а на отложенный подарок Красного Тая полно претендентов. Уже несколько банд вырезали, и, пока мы болтаем тут с тобой, ребята продолжают хватать свою звезду за рога.

– Ну раз так, выиграет тот, у кого больше денег, – задумчиво предположила я, пытаясь понять, что, вообще, ждет наши города в ближайшем будущем. – Кто больше себе свободных стволов купит, тот и локомотив.

– Не все так просто, Лю. В Апатитовом треугольнике нет сейчас свободных стволов.

Дуй снова бросил взгляд на Майрота, но я добродушно шлепнула его по плечу:

– При нем можно говорить, ничего. Он за эти дела с вас не взыщет. Ну?

– Один… один парень, – осторожно подобрал слово Мелкий Дуй, все-таки не оставив своего настороженного отношения к моему клиенту, – запарашманил почти всех, кто был. И свободных, и некоторые банды целиком. И увел за фронтир.

– Ого, – не поняла замысла и оттого сильно забеспокоилась я, сразу подумав о том, что и мои ведь ушли туда же. Зачем кому-то целая армия за фронтиром? – Это же целое состояние. Как платят?

– За кровь, Лю, за кровь.

Я приложила стакан к губам, но в упор не помню, отпила ли. «Парашманить» – значит по-парашмански сколачивать банду: приводить своих бригадиров, а бойцов нанимать на месте и распускать после рейда. Дешево, удобно и помогает хранить секреты.

«Платить за кровь» – это назначить одну плату на всех и поделить ее поровну между выжившими. Честно и сурово. В таких случаях с собой за ту же плату часто берут кого-то близкого: старого напарника, брата, жену, мастера, да хоть того парня, кому ты проиграл дом в карты, – главное, знать, что тебя по-тихому не добьют, если ты схватишь пулю. Так народу выходит за ту же цену еще больше.

– Там все есть, Лю: машины и паровая броня.

– Вот так?

Последняя его фраза заставила меня расслабиться. С такой подготовкой в бандитские войны не лезут: если есть на такое деньги, легче потратить немного времени и развалить у нас все тут, сталкивая банды между собой, пока никого не останется. Прямой вызов почти ничего не даст.

– Слушай, не бери ты до головы. Это какие-то заводские разборки, им не до нас. Эй, – обратилась я к Майроту, – бармен, а смешай-ка ему что-нибудь!

– Как будет угодно, – вежливо вздохнул тот и пополз на четвереньках изучать дальнюю от нас и наименее пострадавшую от топоров часть бара.

Убедившись, что он нас не слышит, Мелкий Дуй быстро прошептал мне на ухо:

– Я поднял денег в этой суматохе. Бежим!

– Куд… – расширила глаза я, но он закрыл мне рот рукой и продолжил говорить быстро-быстро:

– Все равно куда, туда, где лучше Лю, туда, где лучше: белые ванны, высокие дома, улицы сами от песка чистятся. Помнишь, ты мне книгек давала читать про такие города? Ты и я, как в старые времена, как до того, как все это началось.

– Ты рехнулся, я остаюсь здесь. Я должна! – сообщила я ему, зачем-то тоже перейдя на шепот.

– Проклятье, Лю, у кого ты занимала? Грудастого Поя, Вертлявого Манавана? Их грохнули вчера, они сами не на того поставили, Лю!

– Нет, я своим читателям должна. Я им нужна. Им нужна Дрю.

Дуй расхохотался. Так искренне и так громко, что на нас обернулся Майрот, и когда он это сделал, бегун умолк. Потому что я ему врезала.

Не то чтобы я хотела, скорее само так вышло. Я знаю, что он не хотел меня оскорбить, и, собственно, именно поэтому я его и ударила.

– Так, давайте-ка не ссорьтесь, – поспешил обратно мой клиент, уже намешавший что-то, – вот классический, совершенно правильно составленный «Паровой пароход».

– Нет, спасибо, – сдержанно ответил бегун, – зажимая кровящий нос.

– Дуй-ка ты отсюда, Дуй, – посоветовала по-хорошему я ему.

– Не будьте такой агрессивной, Люра, молодой механоид вел себя недостойно, но это не повод бросать его в водоворот смертельного кровавого цирка. – С этим он обратился к Дую: – Попробуйте. Я уверен, что это сгодится в качестве хотя бы частичной компенсации.

– Большое спасибо, – опять-таки сообщил как-то крайне вежливо Мелкий Дуй, – но мне нельзя «Паровой Пароход» из-за непереносимости красного джина. У меня избыток К-признаков.

Между нами пробежал холодок. Не тот холодок, какой пролетает между знакомыми, когда выясняется, что они болеют за разные команды по бегу с препятствиями, а тот холодок, что разделяет, скажем так, механоидов, вскормленных фортуной, когда один очень нуждается в том, что есть у другого. Поверьте, это – чувство не для одного. Именно оно, ощущение, что тебя вот-вот грохнут, самое парное, самая взаимная на свете эмоция.

Мелкий Дуй дернулся, я крикнула Майроту «держи!», в палатку влетело что-то без определенного названия, но гораздо тяжелее топора, нас осыпало осколками, облило всеми остатками напитков сразу, мы схватились друг за друга, и по итогам очень странной, но очень отчаянной возни я ввела-таки бегуну то, что собиралась ввести Шустрику.

Дуй затрясся в припадке, брызжа на нас вспененной слюной.

– Мы что, убили его? – просипел красный от натуги Майрот, очевидно продумывая, как бы ему все отмотать назад, если это все-таки вдруг опасно.

– Да не, – успокоила я его, тяжело дыша, – к утру проспится, и все хорошо с ним будет. Еще лучше, чем нам тут всем. Просто эта штука хороша для полностью механических существ, а для органики она не очень подходит.

– И ты… ты собиралась со мной это сделать?

Мне стало самую-самую чуточку, но все-таки перед ним стыдно, и я, как и обычно, скрыла стыд за напором:

– Я думала, ты очень хотел найти свою тетушку! Что? Испугался, когда дошло до настоящей работы?

Он замешкался, не зная, как ответить, и я окончательно взяла дело в свои руки:

– Так. Поверни ему голову набок, я сейчас соединюсь с ним клапанами, и мне передастся чувство пространства, с которым в пустошах по этой книге связывались в последний раз.

Сплюнув слюну, смешанную с ликером, пивом и кровью (во всей этой суматохе мне кто-то куда-то и чем-то заехал), я соединила свой запястный клапан с клапаном в основании черепа Мелкого Дуя.

Передо мной развернулось не виде́ние, но очень четкое знание о том, куда нам нужно идти: по этой долине вниз, до речной расселины, и там будет дом. Один из тех дурных, что и в прежние-то времена зачем-то стояли на гордом и мрачном отшибе.

– Ну, нам туда, – отдала я рукой знак направления, и ровно в этот момент над нами, трубя, упал второй механический слон, задев при этом ткань шатра. Она сползла, намотавшись на него, и вышло, что я как раз указываю рукой на злобно ухмыляющегося шпрехшталмейстера цирка Механических Хохмачей, державшего нож у горла нашего пузато-тощего владельца.

Странная массивная штука без названия, до того державшаяся за декоративные элементы зеркального шкафа, рухнула за нашими спинами, произведя звук, чем-то вполне органично напоминавший звон литавр после удачного фокуса. Слон жалобно протрубил, и в него прилетел топор из машины по метанию топоров, чье существование, в принципе, многое мне объяснило.

Шпрехшталмейстер сообщил со злобной улыбочкой:

– А теперь вы передадите ключи от этого цирка мне.

Я испытала ноющее желание отдать ему в придачу ключи и от цирка моей жизни тоже. Но кому, кому во всем этом мире могут понадобиться ключи от цирка моей жизни?

И бежим скорей

Я медленно, почти с ленцой, встала, каждым мельчайшим своим движением давая понять, что не чувствую в этом странном жутком месте в красно-белую полосочку никакой опасности. Закурила стрельнутую у шоу уродцев сигаретку, пока Майрот, сохраняя спокойствие, собранно отползал на четвереньках, и, поправив шляпу, показала кобуру на бедрах. Оставив руку рядом с револьвером, я посмотрела шпрехшталмейстеру прямо в глаза.

– Это цирк, где выступает мой родной дирижабль. Он никому не отдаст от себя ключи.

Ожидавший этих слов циркач, Механический Хохмач собственной персоной, расплылся в плотоядной улыбке. Он ничего не сказал и нисколько не шелохнулся, но у него из-за спины вышел долговязый, тощий, словно состоявший из одного только механического скелета, стрелок.

То, что это стрелок, стало сразу понятно: у него были штаны, как у стрелка, шляпа, как у стрелка, потрепанный шейный платок, как у стрелка, сапоги, и кобура висела у него на поясе ну прямо как та, что носят стрелки. И перчатки. Одного только у него явно недоставало – боевого опыта и часов, набеганных под прицельным огнем в ботинках. Потому что двигался он точно не так, как двигался наш брат, вольный бегун-стрелок.

Я криво ухмыльнулась, перегнала сигаретку в другой угол рта и расслабилась.

– Ладно! – подняла я вверх руки. – Убедили! У вас тоже есть стрелок! Я все поняла! Очень страшно! А теперь послушайте-ка меня!

Я обернулась с поднятыми руками кругом, убеждаясь, что все-все меня слышат: и силачи, и горбуны, и ходители на ходулях, и жонглеры, и кровожадные карлики, и механические утконосы, и органические рогатые кролики-вампиры, и воздушные гимнасты с подземными гимназистами – короче говоря, коллективы обоих цирков. Все.

– Вам не нужно сражаться друг с другом! Это глупо! Жестоко и глупо! Оглянитесь вокруг! Подумайте! Мы – на фронтире. И здесь мы с вами вместе, все вместе – союзники в сражениях не на жизнь, а на смерть с нашими самыми главными врагами, отчаянием и ожесточением. Это фронтир, господарыни и господа, это – дикий край, где не так давно в некоторых влетных городах чужаков в прямом смысле слова съедали! Вы здесь улыбнетесь девушке или молодому механоиду и поцелуете в сладкие губы, а у него дома на печи доживает свой век бабка, которая поклоняется диким ликровым духам и до сих пор обводит свой дом защитным кругом из крови. А кровь берет из мертвых тел таких, как вы! Да здесь до сих пор детей от Центра, а стариков от больниц прячут – думают, что это места, куда забирают, чтобы убить! Это фронтир! Вы знаете, откуда берется отчаяние?

Я снова обернулась вокруг себя. На меня смотрели. Меня слушали, но молчали. Молчали все. Все, кроме Шустрика. Тот покачал хвостовым пропеллером в знак солидарности со мной. Я улыбнулась. Все-таки мы с ним команда, и ею всегда останемся.

– Ну конечно, вы знаете! Отчаяние берется от усталости. Оттого, что все дни, всех поколений, всех жизней вокруг – одинаковы. И одинаково тяжелы. Но если в эти жизни вторгаются краски, вторгается смех или удивительная история со страниц старых книг, то это повергает отчаяние оземь. Пух! – и его больше нет, потому что дни уже больше не одинаковые, уже есть что вспомнить, есть о чем поговорить и что обсудить. Есть кому подражать. И мечты… мечты преображают этот однотипный пейзаж вокруг нас, господа мои цирковые и господарыни. И мы вместе с вами на этой войне. Одни. Плечом к плечу и против всех, чтобы вы знали. Вместе, – я подняла со стойки свой бокал, – и против всего этого дикого мира!

Прозвучал выстрел. Стекло у меня в руках разлетелось. Оранжевое-оранжевое с пивом и болью Майрота потекло на потертый металл стойки. Я посмотрела на стрелка. Да. Он привлек мое внимание. Отдавая мне знак приветствия, он дотронулся до края шляпы. Это же следовало понимать и как знак начала дуэли. Он выстрелил еще дважды с такой скоростью, что я чуть не приняла эти выстрелы за один-единственный.

Все замерли, понимая, что сейчас что-то будет. Над нами всеми натужно, ржаво простонало склонившееся на погнутых, почти перебитых опорах колесо обозрения, подобравшее свои вагончики, словно куда-то собралось.

Я медленно, источая уверенность в каждом микродвижении каждой своей самой мелкой мышцы, повернулась и посмотрела себе на плечо. А потом на другое плечо. Оттуда, с эполет, слетели пуговицы. Мои хорошие. Литые. Пуговицы. Солдатские. Те, что по нынешним временам почти невозможно найти.

Колесо обозрения резко прервало свой стон.

Я, мелко подергивая крылом носа, посмотрела в глаза стрелку, и он встретил мой взгляд своей пронзительной, холодной, как чистое зимнее небо, радужкой.

– Ах так! – констатировала я пробирающим до костей льдом голоса. – Значит, остается одно.

И он знал что. И я знала что. И в этот короткий, равный одному удару сердца, миг, на котором и заострять-то внимание нельзя, я поняла, почему эти безумные циркачи так увлеченно дрались друг с другом.

Потому что они друг друга уважали, и принимали, и ценили друг друга так, что соревновались со всей отчаянностью искренности. Ну, Сотворитель видит, что ты за стрелок, если тебе не бросают вызов? Что ты за циркач, если твое великолепие не оспаривают другие труппы? Да кто вообще может из себя хоть что-то представлять, если у него нет порядочного врага?

Мы с этим мрачным стрелком встали друг напротив друга, глядя друг другу в глаза. Руки застыли у рукоятей револьверов. Все решит единственная секунда. Один удар сердца, одно мгновение, куда мы вложим все. И все на кону.

И тут мир потряс грохот. Такой грохот, что я сперва подумала, будто мир от натуги треснул. Мы выстрелили, естественно, почти одновременно, и оба промахнулись. Он промахнулся, естественно, потому что на самом деле не умел хорошо стрелять, куда ему до меня; а я промахнулась потому, что смотрела ему за спину и волей-неволей увидела, что случилось: колесо обозрения сошло с опор.

Оно рухнуло со столба и катилось прямо на нас. И в таких обстоятельствах наша дуэль потеряла то первоначальное значение, да и вообще потеряла всякое.

Все, обе труппы, бросились. Точка.

И я бы сказала, что они бросились врассыпную, но тогда бы я соврала. Эти ребята помнили, зачем они здесь, и бросились друг на друга, так как шпрехшталмейстер, уже совсем державший победу в своих руках, убрался с пути колеса, катящегося под искаженные радостные звуки встроенной в него гигантской музыкальной шкатулки. Естественно, хозяин нашей труппы вывернулся с ловкостью, какую, как я раньше думала, применяют только при уходе от городских поборов.

Шустрик вострубил и возглавил контратаку. Дух нападающих, как я поняла, оказался повержен, и в сражении наступил истинный перелом.

Я сочла за лучшее ретироваться, но при попытке это сделать опять натолкнулась на Майрота.

– Люра, смотри, это оно! – взволнованно воскликнул он, указывая в сторону этой самой смертельной угрозы, неотвратимо и громогласно накатывающейся на нас.

Я даже не пыталась оттолкнуть его или обойти, потому что еще по поезду-призраку запомнила, что это бесполезно. Гораздо проще действительно посмотреть туда, куда он показывал, а потом приложить его по голове и отнести в сторону. Я обернулась и увидела то, что, в общем-то, меня не удивило.

На самом деле, где-то внутри, в не особенно-то и глубокой глубине сердца, я ожидала увидеть именно это. Просто мне ну очень, очень не хотелось созерцать завещание То-ли, мчащееся на грохочущем, поющем, воющем, летящем под откос колесе обозрения. Но выбора мне никто не предложил.

И, знаете, когда на колесо выдул пламя перепугавшийся слон и оно занялось, я, в общем-то, даже немного успокоилась. Просто приняла как факт, что у нас тут треснутый мир и через эту трещину сочится свет. Свет пожара на безумной, летящей под откос карусели, и именно этот свет делает мир настоящим.

Да. Это оно, то самое, именно то, чего вот прям сегодня мне и не хватало.

Мы с Майротом убрались с дороги за мгновение до того, как нас бы раздавило, и пока он орал мне, что мы срочно должны ловить колесо, я бросилась по своим делам к темному стрелку. Тот как раз поднимался на свои тощие, длинные, словно кукольные ноги, еле увернувшись от средства передвижения нашего завещания.

Я с огромным, огромным, просто непередаваемым наслаждением, со всей любовью и чувством единения с достойным врагом приложила его по голове утяжеленной для этих целей рукоятью моего другого револьвера. Он рухнул в грязь лицом вниз. Тогда-то я и увидела его револьвер!

– Я выиграла приз! – возвестила я, вынула его барабан под бумажный патрон и, перевернув, сняла с его пояса небольшую пороховницу. – Ура!

Сначала мне показалось, что мой возглас подхватили все, а потом я поняла, что это я подхватила общий возглас. Ко мне подлетел перемазанный в чужой ликре, в какой-то смазке, возможно даже в крови, основательно исцарапанный и совершенно счастливый Шустрик. Прильнул ко мне баллонетом, и я тоже прижалась к нему щекой.

– Ну, – велела я ему нежным шепотом, – лети давай. И будь там, без шуток, счастлив!

Он действительно умчался прочь, а я обернулась в сторону Майрота, надеясь получить поздравления и от него, но он умудрился достать ботинки кого-то из бегунов и усиленно попытался пуститься в погоню за завещанием. Это у него, скажем так, получалось весьма скромно. Я вздохнула.

Подбежала к нему, согнала на пассажирскую платформу, напомнила закрепиться всеми доступными способами и помчалась за колесом, на ходу прощаясь со странными, конечно, но в меру симпатичными ребятами. Особенно мне в нашем знакомстве нравилось то, что мы почти не общались, а значит, умудрились не испортить никаких отношений.

А ощущение, что ты сохранил хорошими хрупкие, из-за кучи противоречий во взглядах и убеждениях, отношения, – лучшее из возможных ощущений в этом бренном мире. Вот бы еще так разок замуж сходить и смотать гайки вовремя.

Итак, я погналась за колесом обозрения, уже сильно проигрывая ему, но бегунские ботинки умеют развивать скорость, так что я довольно быстро его нагнала. Я бежала рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы не попасть случайно механикой под тяжелый каркас, способный мигом придать нам с Майротом удивительно тонкий вид.

Завещание перебирало лапами посередине, на центральной балке пылающего колеса, так, словно оно это все и подстроило. Во всяком случае, я бы задалась вопросом: а как на колесо попало столько топлива, что оно занялось так быстро и не прогорело до сих пор?

– Это оно все и подстроило! – обвинил его Майрот.

– Склонна с вами согласиться, – произнесла я, думая о том, как, хотя бы в теории, можно его оттуда снять. – Мы сейчас направляемся ровно к тому месту, что я вам указала благодаря К-признакам Дуя: вниз, вниз, потом… обрыв…

– Обрыв? – переспросил Майрот.

Отвечать ему, чтобы не отвлекаться, я не стала. Обрыв и обрыв. У нас не ровный ландшафт. Эта местность богата каньонами, тонкими ущельями, проточенными холодными реками и прочими препятствующими строительству железных дорог обстоятельствами. Именно они оставляют нас на периферии обжитого мира, и они же устроили кормящий нас всех «апатитовый треугольник».

Так вот. Одно такое обстоятельство как раз лежало перед нами, и что-то мне подсказывало, что завещание знало о нем и направлялось к нему целенаправленно. Если бы с нами находился Оутнер, он бы по ускорению и траектории предсказал его шансы, но его тут не имелось, и мне пришлось как-то решать самой. Как-то довериться.

Вообще, доверие – это ключ от многих дверей и одна из самых коротких дорог к смерти. Но, если хорошо знать, кому доверять, ты победишь. И я, как правило, целиком и полностью доверяю своим врагам. Враги редко подводят. Они ребята достойные, старательные. Молодцы, одним словом.

Я доверяю тому, кто обещает выстрелить, я доверяю тому, кто хочет сбежать, чтобы спасти свою жизнь, и я доверяю тому, кто обещал меня вздернуть: они выстрелят, кинут, набросят петлю на шею. Они поступят строго в своих интересах, тут можно не сомневаться. И я не сомневалась. Завещание прыгало через обрыв. И мы прыгали.

Я приняла в сторону, так, чтобы бежать ровно за мелькающими колоннами. Там, внутри, с ошалелыми нарисованными глазами, проносились мимо меня маленькие паровозики, домики, колёсники и чайные пары на цветастых кабинках. Привыкнув к тому, с какой скоростью мелькают передо мной балки колеса, я затаила дыхание и сделала один лишний шаг, встав ботинками на одну из них.

Безумная карусель не заметила нашего веса. Хорошо. Нас стремительно подняло вверх. Я увидела черную тонкую линию речного ущелья впереди. Не верилось, что завещание сможет его преодолеть. Что же. Вперед.

Я сделала шаг назад и упала вниз, ровно на центральную балку, оказалась совсем рядом с коварной книгой. Тут я, учитывая вновь найденный запасной порох в непосредственной близи от огня, находилась на самой границе своей удачи. Главное теперь было не сорваться.

Я протянула руку, и вот тут все пошло как обычно – мы сорвались. Ботинки одним из своих суставов пробили крышу вагончика колеса обозрения и застряли. Нас начало крутить. Все слилось. Я ничего не видела и не понимала. Потом все оборвалось.

Я снова увидела ущелье, другую сторону. В застывшем виде. Так, словно бы на картинку смотрела. А потом поняла, откуда такое ощущение, – мы не перепрыгнули пропасть. Мы в нее провалились. Потому что завещание, может, и рассчитало все, но для того, чтобы делать такие маневры, нужно быть как минимум Оутом. Парнем с двадцатью годами опыта, каждой своей косточкой и каждым сантиметром механики чувствующим свой дом и мир вокруг него.

Мы полетели вниз, по инерции продолжая полыхать, весело петь и вращаться. Желудок потерял точку опоры, вспомнив об утренней тошноте. Потом мы приземлились. Громко.

И над нами начали уходить в небо, расцветая в нем бессчетным количеством механических цветов, фейерверки. Я таращилась на них, болтаясь в полубессознательном состоянии вниз головой. Нужно собраться. Собраться. Если я сейчас отключусь, то умру.

Желудок избавился от всего, чем меня сегодня угощал Майрот, и это вернуло мне достаточно сил, чтобы подтянуться и отцепить себя от ботинок. Я не удержалась на слабых руках и шлепнулась рожей на землю.

Меня опять вырвало.

И рядом с моей рукой как ни в чем не бывало приземлилось, ловя на свой очищенный от копоти замысловатый переплет отсветы громыхающего фейерверка, деловое и спокойное, будто ничего особенного не случилось, завещание.

Я попыталась протянуть руку, чтобы его схватить, но вместо этого беспомощно рухнула рядом. Оно, обернувшись на меня, вздернуло передний край и деловито затрусило в сторону пролома, где виднелся какой-то построенный на уступе ущелья, на отшибе последних потуг цивилизации особняк.

Я понимала, что должна выбираться, пока тут еще что-нибудь вдобавок не загорелось.

Со стоном поднявшись на четвереньки и раскачиваясь при каждом движении, как неуклюжий и совсем не огнедышащий слон, я поползла в ту же сторону. Как только выбралась, меня подхватил под руки Майрот и довел до какой-то лавочки возле особняка, а может, ступеньки. Я похлопала себя по карманам, проверила количество недостающих пуговиц, достала сигаретку и, не с первого раза попав дрожащими пальцами в рот, наконец закурила.

Над ущельем расцветали вырывающиеся из флигеля, куда приземлилось догоревшее колесо, невиданные в этом скорбном мире огненные цветы и искрящиеся на совсем потемневшем небе шары из блесток.

– О! Салют! Какой восторг! Какое многоцветие! Прелесть! – рассмеялся кто-то у меня над ухом, и вывалившая из особняка разодетая и расфуфыренная толпа начала аплодировать.

Я огляделась вокруг себя, пытаясь не выронить из отбивающей чечетку челюсти сигаретку.

Кто? Где? Зачем? Куда мы опять влипли? Я не знала ответов на все эти важные вопросы. Знала только то, что Я.

Я! Ненавидела! Цирк!

Я ненавидела весь этот проклятущий странствующий водевиль.

И только высшие слои общества я ненавидела больше.

О книгах споришь в высшем свете

– Мне жмет. Здесь душно. Мне трет. В этом неудобно ходить. У меня голова чешется. Мне кажется, что-то в глаз попало. Ты понимаешь, что это невозможно снять самостоятельно?

– Если вы думаете, что мне неприятно слышать ваши жалобы, дорогая Люра, – пропел благостно специальным светско-раздражающим голосом Майрот, – то вы находитесь в совершеннейшей ошибке. Прошу, поверьте же моим искренним заверениям: вы так наслаждались всеми моими неудачами в вашем цеху, что теперь я рад созерцать обратное. Ваши жалобы – елей для моих ушей.

Я повернулась к Майроту, посмотрела ему глаза в глаза и злобно прошипела:

– В этом платье нет прорези для хвоста. Без него у меня голова кружится. Вы пробовали когда-нибудь ходить в ботинках на круглой подошве?

Мой клиент пригубил бокал и мурлыкнул в усы:

– Пожалуйста, продолжайте.

Я пресно посмотрела на Майрота. Майрот с тщательно выдрессированной ленцой посмотрел на меня, взял с маленького столика узкий, но очень длинный бокал, по чьим стенкам бежали крохотные шустрые пузырьки, огибая такие же крохотные крошки багряно-искристого шоколада, и передал мне. Я состроила брезгливую мину и отвернулась к окну. Мало того что я не собиралась пить это, даже если давали бесплатно, так еще я не собиралась пить в таких экстремальных условиях в принципе. Хватит экспериментов. Мне нужна исключительно светлая голова.

Итак, мы находились в особняке, выстроенном еще до войны и сейчас никак не проявлявшем себя в мире: ликровые сети не демонтированы, но выведены в ноль, регистрации в Центре нет, вещи закупались по подложным документам. Откуда я это видела? Из систем жизнеобеспечения, устроенных на стенах. Стандартная для подпольных библиотек черной бухгалтерии картина. Здесь на обустройство потратились и машины замаскировали, но и у меня глаз меткий.

Упав вместе с колесом обозрения на каменный балкон в речном ущелье, мы филигранно приземлились на не эксплуатируемый уже давно флигель, куда еще до войны сгрузили все, что могло представлять опасность в случае непредвиденных событий: думаю, так дом готовили к терраформированию. Поэтому там находилось горючее, развлекательные огни, бытовые яды – в общем, полный набор. Мне очень повезло, что колесо горело и огонь не позволил куче всевозможных порошков превратиться в пылевую завесу, окончательно прикончившую бы и меня, и всех идиотов вокруг.

Кстати, об идиотах в доме: тут устроили тематический вечер для избранных. Ну знаете, все эти балы для скучающих семей высоких мастеров рудоперерабатывающих заводов и шахт. Тех самых, что так устали наживаться на седьмом поте купленных за гроши топтунов, что аж болезни соответствующие напридумывали. Лучше бы эти фейерверки взорвали тут всё. Я бы с большим удовольствием прикурила о горящий семиэтажный парик очередной расфуфыренной госпожи, отплясывающей на середине зала, чем об инкрустированную перламутровой костью зажигалку какого-то пожилого господина, чьи уголки губ оттянул вниз груз непомерного эго.

И сигареты у них тут все сладкие, невкусные и дыма почти не выпускали. Ну, Сотворитель же их прости, это же так удобно и так естественно: напиться в тесном баре, накурить его так, что на дым можно спать ложиться, и целоваться с кем попало, все равно никто тебя не видит, даже находясь на расстоянии метра. Нет, этим нужно пихать шоколад не пойми куда.

– Ну же, Люра, – снова принялся мурлыкать мне на уши Майрот, – подумайте вот о чем: они каждый день это пьют, едят и ни с кем не делятся, а так хотя бы тень социальной справедливости.

Я перевела брезгливую мину с окна на него, взяла бокал, открыла, глядя ему пристально в глаза, как следует рот, засунула хрусталь внутрь, запрокинула голову и выпила жиденькое винишко одним глотком. Опорожненную тару под сокрушительный вздох вернула на место.

– Я беру свои слова обратно, – воздохнул мой клиент и спутник, с сожалением глядя на то, как я меняюсь в лице, осознавая, что пить газированные напитки залпом откровенно плохая идея. – Не трогайте тут ничего. Это несет опасность для вас и для окружающих. Вино насыщается… – Он сделал паузу, деликатно прикрыв уши, когда я не выдержала и срыгнула воздух. – Вино насыщается очень кропотливыми Чаями на протяжении нескольких лет, иногда нескольких десятилетий. Вы подумайте, вдохните запах, расслабьтесь и представьте: над этим трудится голем, такой же простой, как и вы. Этот напиток – произведение…

– Ага, произведение искусства для всех этих… – Я вздохнула, думая, как бы их поприличней назвать вслух.

– Дундуков на печи? – подсказал Майрот.

– Да нет, дундуки на печи это мои, родные. Эти все, они… ай. Они просто чужие. – Я замолкла ненадолго, вспомнив, чтобы никто меня не мог обвинить, что я вешаю ярлыки, про пару-тройку высоких мастеров и мастериц, каких мне приходилось встречать. У них водились деньги, и не малые, но они… Да, дундуками я бы их могла обозвать, хотя никогда не хотела, потому что они обычно говорили дело, да и делали его, собственно. – Так вы, значит, господин Майрот, занимаетесь вином? А в чем именно состоит ваша работа?

– Я стучу бутылки, Люра.

Он произнес это кротко, гордо и со всем достоинством. Это достоинство подчеркивая, он оправил полы с огромными усилиями очищенного пиджака и расправил плечи.

– Стучите бутылки, многоуважаемый добрый господин? – изящно приподняла я для пущей светскости бровь, легонько стукнув каблучками своих подбитых металлом сапог.

Майрот вздохнул, потер лоб, собираясь с мыслями, уже понимая во всей очевидности, что важности и ответственности его работы я постичь не смогу. Вообще, меня посетило точно такое же ощущение: я не понимала здесь решительно и совершенно ничего. И, что важно, не собиралась тратить силы на то, чтобы вникнуть.

Например, нас пригласили на этот самый бал, но прежде, чем разрешить спуститься в парадную залу к гостям и гостьям, вымыли, причесали и переодели, чтобы мы выглядели примерно так же, как и все тут. Куртку и шляпу меня заставили разместить на вешалке, но я настояла, чтобы та оставалась у меня на виду. За них я, само собой, переживала и потому то и дело поглядывала.

Но все же это ужасно нелогично: зачем приглашать к себе кого-то диковинного и тут же делать его похожим на себя? Сначала я думала, что нас пустили из жалости, потом – что из желания потешиться над дикарями с фронтира, хотя Майрот и тут бесполезен, но в итоге я просто стояла у столика с закусками и вином и, за неимением больше никаких доступных способов развлечения, ныла.

Какое-то время нам в любом случае требовалось провести на виду и примелькаться, иначе бы не удалось незаметно пропасть, а это входило в мои планы, так как я чувствовала, что завещание здесь. Осталось только осторожно осмотреться. Я, естественно, ставила на библиотеку.

– После того как вино разливают в бутылки, – начал рассказывать мне Майрот суть своей работы, – его размещают на определенный срок на специальные стенды, где они находятся пробкой вниз под правильным углом. За несколько месяцев у горлышка собирается небольшой осадок. Для того чтобы он рассеялся в бутылке, такой механоид, как я, а это очень редкая профессия, должен подойти к стенду и перевернуть бутылку, сильно, но правильно ею стукнув.

Если честно, о том, как делают вино, я никогда не слышала, и так совпало, что не читала, и поэтому я не стала вставлять никакой язвительной реплики в рассказ Майрота. Но он умолк, я молчала, а продолжения так и не следовало.

– Ну так и… что вы делаете?

– Я… велик Сотворитель… я переворачиваю бутылки и ими стучу, Люра.

Он умоляюще на меня посмотрел, и при этом мольба в его взгляде выглядела такой искренней, что почти меня проняла. Он вздохнул, сдаваясь.

– И это – все. Больше на своей работе я ничего не делаю. Поймите, у меня всего одно движение, чтобы им уничтожить осадок, иначе бутылку нельзя будет продать, а каждая из них очень дорога в производстве. Исторически, да и технически до сих пор, честно говоря, это делает именно механоид, потому что к каждой бутылке нужен свой угол переворачивания и особая сила удара, но ты не видишь, какой именно осадок там. Это нужно чувствовать, это особенный дар. И я – чувствую.

– Отлично, то есть ты круглый год…

– Две недели в год.

– Что?

– Я работаю только с избранными сортами и марками, выдержкой пять и семь десятилетий, поэтому сезон обстукивания длится от одной до трех недель в год. Остальное время я посвящаю саморазвитию и поиску гармонии с этим вечно спешащим миром. О! Вы голодная? Будете закуски?

– Нет, – прошептала я, облизывая пересохшие губы, – у меня рот не поэтому открылся.

– А вот и наши дорогие гости! – подплыла к нам, сладко улыбаясь, госпожа в бордовом платье с ну очень, ну очень длинным турнюром, габаритами роднившим ее наряд с гигантскими дирижаблями прошлого.

Я ненадолго задумалась, насколько близка по ма́стерской линии она к той госпоже с парасолькой из поезда-призрака. Сколько поколений учителей их разделяет? Это зависит от того, кто и в какой очередности умирал. Если старики раньше молодых мастеров, то, наверное, шесть или семь, но слишком уж они похожи, эти двое.

Скорее, все произошло наоборот. Скорее всего, от грязного воздуха и ядовитой воды во время терраформирования чаще умирали молодые мастера, первыми бросившиеся на реосвоение. А в работных домах помогать узнавать мир их детям остались старики, заставшие прошлый мир и перенесшие оттуда свои понятия о правильном. Так что два или три. Три, а то и два поколения стояло между древней мастерицей и этой женщиной, а это почти ничего.

Это же и отличает фронтир. Мы тут умираем в основном молодыми. А поэтому наше время тут идет быстрее. Оно стремительно бежит, формируя новые взгляды и ценности, а там, в сытых, обжитых, огромных городах, оно еле тащится, боясь перемен.

И если тетушка моего клиента хотела понять, как жили механоиды мертвого мира, ей следовало не рисковать собой, отправляясь сюда к нам, на эти горькие осколки Кристального моря, а вернутся в огромный город, забраться повыше и смотреть на него – мир, застывший, как агент древней войры, попавший в кустарный кусок стекла. То-ли следовало изучать мертвый мир, глядя на одну из женщин вроде этой, подплывающей ко мне по натертому до скипа полу.

Великосветская госпожа взяла мои руки в свои, обтянутые тончайшими сетчатыми перчатками с десятками мерцающих капель ограненного хрусталя на пересечениях нитей, посмотрела мне в глаза и выдохнула с таким удовлетворением, будто именно меня и искала пять, а может, пятнадцать последних лет и уже начала беспокоиться, что я ненароком завалилась куда-нибудь за комод.

– А что же вы стоите тут, в сторонке от нашего веселья? Вы же знаете, что все ищут вашего общества! Вы же, – она выделила это слово придыханием, – библиотекарша!

– И мне срочно надо в библиотеку.

Я поняла, что сказала что-то не так, и даже сама пристыдила себя за прямолинейность. Ведь я читала 476583 Кайраямм и прекрасно знала, как ведутся диалоги в таких местах: начинать нужно с отвлеченного, с погоды, городских фасадов, котировках на биржах, а потом плавно переходить к делу – к способу избавления от тела, например.

– Извините, я начала не так, как хотела, – предприняла я вторую попытку, тоже кое-как улыбнувшись. – Я – странствующая библиотекарша, меня зовут Люра, а это господин «Да погодите вы со своей тетушкой» Майрот, и нас сюда привел долг.

– Конечно, вы, как и все, кто откликнулся на наш призыв о поиске новой хранительницы, хотите как можно быстрее попасть в библиотеку, но мы должны сначала хотя бы немного поговорить, – сообщила дирижабль-женщина. Майрот почувствовал задержку и забеспокоился.

– Видите ли, моя тетушка…

– Да погодите вы со своей тетушкой! – оборвала я его, пока не поздно. – Да, я хочу занять должность хранительницы. Покажите мне скорее библиотеку, я хочу познакомиться!

Если вы собираетесь охотиться за книгой, очень важно знать, что, даже если книгу написал дурак, сами книги – отнюдь не глупы. Они прекрасно знают, как важно для беглецов сливаться с обстановкой, и потому первым делом стараются спрятаться именно в библиотеке, среди своих. Особенно это характерно для книг, собранных в частных библиотеках по виду корешка – такие же холеные или такие же потрепанные, такие же красные или такие же потерявшие всякий цвет.

Если книга подходит, как родная, полке, то глаз ее не замечает. Здесь работает тот же принцип, как и со всякими неприятными обобщениями. Блуждающий взгляд не видит текста за обложкой, не видит книги за ее корешком точно так же, как мы не можем разглядеть механоидов за их титулами, профессией, именами мастеров и городом жизни.

Правда в том – и за эту правду я хваталась тем крепче, чем отчаянней становилось мое положение, – что в мире не существовало вообще ни механоидов, ни книг. Были только истории. Написанные на бумаге или на ткани времени. Как правило, с ошибками – и те, и другие. И когда ты ищешь кого-то, никогда нельзя скользить взглядом по лоснящимся в каминном свете корешкам. Всегда нужно доставать и открывать. Доставать и открывать, и да – на это уходит вся жизнь.

– Я так люблю библиотеки! Библиотеки – это моя страсть, я же библиотекарша! А ваша библиотека, как она поживает? – быстро говорил мой рот, пока голова думала все эти длинные мысли. – К какому союзу независимых книжных собраний она принадлежит? К союзу, я надеюсь, Апатитовых библиотек? Иначе это как-то… немного неприлично даже в нашем апатитовом крае, получается.

Улыбка на лице моей собеседницы снова обрела жизнь, заискрилась желанием поделиться гордостью, и сама госпожа, взяв меня по-дружески под руку, раскрыла максимально небрежным движением максимально филигранно изготовленный веер из невесомой прозрачной ткани с ручной росписью и, прикрыв этим аксессуаром нижнюю часть наших лиц, доверительно поделилась:

– Эта библиотека находится в бегах!

Я вскинула брови. А чтобы дирижабль-женщина не оценила этот жест превратно, я на всякий случай закрыла себе лоб ладонью, предварительно, пока этого никто не заметил, пошевелив юбку под турнюром, чтобы немного разогнать в хвосте кровь и ликру.

– Вы что, – прошептала я с деланым удивлением, – держите у себя книги с черной бухгалтерией? В этой отдаленной от мира усадьбе с отдельным замкнутым ликровым контуром и единственной веной, уходящей во внешний мир?

– О нет, добрая чернильная госпожа Люра, конечно нет! Уверяю вас, что тут нет, да и не может, упаси Сотворитель, находиться ничего незаконного. Просто… вы должны понимать, что мы живем в мире, где у разных существ, скажем так, разные предпочтения.

– А-а-а, – протянула понимающе я и подмигнула, не забыв прикрыться для приличия рукой.

Дирижабль-женщина выученно зарумянилась и отдала мне знак смущения, взяв под руку крепче, и уверенно куда-то повела. Мимо нас прошли, чуть не задев, двое механоидов, мужчина и молодая девушка. Последняя, как мне показалось, недавно плакала.

– Ах эта романтика первой встречи! Эта буря чувств и накал страстей наших горьких!.. Как редко юные сердца думают о том, что любовь подобна дому, построенному своими руками!

И брак – дверь в этот дом.

– Ага. А главное – не забыть, где окно.

– Окно, чернильная госпожа?

– Чтобы выпрыгнуть и убежать, сверкая пятками.

Дирижабль-женщина рассмеялась, и сделала она это так громко и так неожиданно, что, как мне показалось, сама испугалась этого. Шутка ей пришлась по душе. Я ей пришлась по душе. Сотворитель прости, а у этих высших слоев что, получается, и настоящая душа где-то есть?..

– Наша библиотека, – быстро, хотя и не без усилий посерьезнела моя собеседница, понижая голос и быстро меняя тему, поскольку на нас начали оборачиваться, – имеет исключительный талант на составление собрания. В ней бесподобная подборка книг. Нет ни одной, хотя бы раз имевшей бульварное издание на дешевой бумаге.

– А я люблю бульварные издания, – гордо сообщила я. Дирижабль-женщина на меня посмотрела, пытаясь понять, как эти самые слова вылетели из моего рта в этой самой последовательности.

– Вы не поняли, – снисходительно улыбнулась она, – я имею в виду книги дурного вкуса.

– А я люблю книги такого вкуса.

Моя спутница улыбнулась с теплой, ядовитой снисходительностью:

– Конечно, не любите. Вы же собираетесь менять странствующую библиотеку на приличную. И это понятное, честное и культурное стремление: передвижные книжные собрания делают чтение доступным каждому, кто хочет читать, а значит, неизбежно удешевляет чтение, как изначально крайне интеллектуальный процесс.

– Но…

– В передвижных библиотеках и роль мастера-библиотекаря изначально снижена: там клиенты берут читать то, что хотят.

– В этом и смысл.

– Но вы же не станете спорить с тем, что выбор развращает!..

– Знаете что: можно убивать быстро и можно убивать медленно. Отсутствие выбора – это смерть. И если ты отнимаешь у читателя выбор, то ты его убиваешь. Каждый день.

– Вы не образовываете их, если не заставляете читать классику. Чему бульварные книги могут научить бегунов или этих их кустарей? Право слово, разве что еще лучше грабить, – улыбнулась госпожа с выдающимся турнюром.

– Вот я вам приведу пример: одни бегуны мне уже года два не отдают справочник! В нем очень много разных важных фактов.

– И что же они, занятно спросить, делают с этим умным справочником?

– Бьют должников по морде, но…

– Ходячие библиотеки, – покровительственно улыбнулась моя собеседница, – обязаны быть доступными, иметь доступные книги. А доступные книги – это доступные мысли; доступные мысли же – это простые мысли. Что же до простых мыслей – они часто слишком легко решают, кто и кому должен принадлежать.

– Да нету у меня никакой связанной с этим травмы! – выкрикнула я, вытащив руку.

– Простите? – Дирижабль-женщина тут же снова расплылась в доброжелательности: – Вы здесь, а значит, вы, как и все тут, – чтите устои…

– М-м-м? – подняла я бровь, пробуя слово на вкус. – Это, случаем, не те штуки, что призваны сохранять наследие смельчаков, шедших против любых правил? Мне кажется, я не из тех, кто чтит устои. Я скорее из тех, кто хочет узнать, насколько эти устои устойчивые.

– Конечно. Но вы же разумная женщина. Вы ни в коем случае не беретесь распространять неправильные мысли. Плохие мысли.

– Все, хватит! Я люблю плохие мысли. И плохие книги! На вашем месте я бы помнила, что вы и вам подобные обязаны этим книгам своим положением. Вы обязаны этим книгам всем.

– Действительно? – Это прозвучало как угроза, но я-то знала, что на самом деле уже победила. Для таких, как я, настоящая победа – это говорить.

– Да. Я так думаю. И я говорю то, что думаю. И что вы мне сделаете? Я очень люблю, я обожаю книги дурного вкуса, где много простых мыслей. Плохие книги в глупом изобилии, в легком доступе, на самой дешевой бумаге, с загнутыми краями от горячей ванны. Эти самые, бедные по слогу, вторичные по содержанию, книги с плоскими героями и банальными диалогами спасли больше жизней, чем пожарная сигнализация. Плохие книги, и дешевая выпивка, и плоские шутки. Они отвлекают и расслабляют, они понятны, они удобны, и они добры. Думаете, так просто жить свою жизнь? Делать, что нужно делать, когда нет никакого просвета, когда, сколько бы ты ни гнул спину, никогда и ничего не станет лучше.

– Я всего лишь имела в виду, – снисходительно улыбнулась женщина, – что у нашей библиотеки есть вкус…

– И что это не вкус песка в заднице, да?!

Я это сказала не то чтобы громче, чем собиралась, и не то чтобы нарываясь на скандал, но и то и другое произошло, зал вокруг меня вдруг замолк и принялся на меня смотреть. Ай, ладно. Вышвырнут, и ладно. Влезать в такие места через окно куда более нормально, чем стоять тут, посреди этого идиотизма.

Я протопала к столику, схватила бокал и произнесла, раз уж у меня не получилось ничего в прошлый раз, еще одну речь:

– Значит так! Предлагаю всем выпить за то, что если вы гордитесь своим вкусом, то никакого вкуса у вас на самом деле нет. Вот такой тост. Если вы не готовы понимать, зачем в мире нужно то, что в нем есть, – то нет у вас никакого вкуса, и смиритесь. Хорошая книга – это такая, от какой лично тебе хорошо. Даже если ты плачешь, даже если проклинаешь автора за то, что он с тобой это сделал. Или если ты выкинул эту книгу из головы, но пока читал, тебе стало лучше – это хорошая книга. И даже самую признанную книгу ты можешь прочитать и – тьфу! Она не поможет тебе! Вот и все!

Я умолкла, бросив взгляд на Майрота, чтобы подпитаться его возмущением, но он улыбался, как довольный и добрый кот, чем-то на долю мгновения напомнив мне Переплета. Приподнял бокал, отдавая мне знак одобрения, и я спохватилась, когда моя рука сама собой подняла резко, оставив на мне и на полу вокруг брызги, бокал над головой.

– Так что слушайте! Всем нужно развиваться, и мне нужно развиваться, и всем нужно читать такое, что вы еще не читали! И пробовать, что не пробовали! Даже если для этого придется набрать полную задницу песка! А теперь все пьем!

На этом я, под общее сдержанное одобрение, повторила, ничему меня жизнь не учит, уже показанный Майроту трюк с быстрым выпиванием.

– Ну, господа, – сообщила я всем, кто осторожно пригубил эти узкие длинные бокалы из настоящего стекла, – я пошла в водный шкаф.

И я стремительно туда ушла.

Закрыв за собой дверь, я немедленно прислонилась к стене, выпуская газы, и принялась елозить копчиком, чтобы хоть как-то размять затекший хвост, но он болел, немел, и ничего не помогало. Страдальчески я завела глаза, подумав о том, сколько стоит это платье, и в итоге решила, что оно в любом случае не стоит моего хвоста. Задержав дыхание, я кое-как повернулась в корсете, чтобы разорвать шов и выпустить мою пятую конечность.

Тут в уборную забежала заплаканная девушка. Та самая, что шла рядом с мужчиной старше себя.

– Они хотят заменить ею старуху! Это значит, что я больше никогда не прорвусь наружу! Вы должны! Вы обязательно должны занять эту должность! Любыми способами! От этого зависит мое существование! Ведь я вырвалась на одну ночь! На одну-единственную ночь! – закричала она, задыхаясь от слез и схватив меня за грудки. С такой хваткой ей бы с удовольствием предложили место надсмотрщицы на любой каторге.

– Давайте теперь то же самое, но… – начала говорить я, и тут часы прозвонили наступление очередного часа, девушка упала на пол мне под ноги и немедленно умерла.

Да. Что сказать, странно тут развлекаются.

Глядишь – а гости все лежат

Я наклонилась над покойницей. То, что она именно умерла, а не упала в обморок или не впала в неожиданный летаргический сон, я знала потому, что, когда собираешь добычу, очень важно понимать, с кого можно спокойно снимать сапоги, а кто утащит своим последним выстрелом тебя с собой в Лабиринт. Так что тут два варианта компетенции – ты или специалист, или мертвец.

Так вот, эта господарыня сканифолилась, совершенно точно. Меня интересовал в этом, с позволения сказать, феномене только один аспект – а не на меня ли это повесят?

Я – осторожно, чтобы не оставить на трупе следов, – наклонилась над новоиспеченной покойницей и вгляделась ей в лицо, чтобы понять, отчего именно она оставила наш бренный мир и все его радости. Тогда она резко открыла, а точнее сказать, распахнула в каком-то бушующем восторге глаза и улыбнулась мне во все зубы.

Отпрянув, я уже сжала кулак, чтобы с честью ответить на эту дурную шутку, но она меня обняла быстрее, чем я ей врезала, а обняв, рассмеялась:

– Это чудесно! Это поистине чудесно! Все именно так, как мне говорили, но… – Здесь она задумалась, наконец заметив мой безумный взгляд, и зашептала: – Но невозможно же было сразу поверить, что это все именно так! Как я рада, что меня уговорили! Я хочу, хочу еще! Еще! Скорее еще!

С этими словами она поднялась и выбежала из уборной с той же скоростью и примерно с той же осмысленностью, с какой влетела. Я проводила ее взглядом, посмотрела туда, где только что лежало ее бездыханное тело, осторожно потрогала полированный камень, словно в нем могла находиться ловушка, и, ничего не обнаружив, уселась на задницу. Хвост, где это действие улучшило циркуляцию ликры, сказал мне спасибо.

Я немного поерзала, выругалась – не на кого-то, а так, чтобы стало немного привычней, – прикурила сигарету, дорвала наконец платье, выпустила хвост и, перетерпев первые секунды, когда внутрь с характерным покалыванием начала возвращаться кровь, с наслаждением затянулась. Все-таки уроды толк в табаке знают. Как они сказали? Чаем своим насыщают? Ну, молодцы. Не то что эти тут… Сотворитель прости. Сладкие сигареты! Это же еще такое выдумать им пришлось…

– Люра! Что у вас здесь… – позвал меня вошедший решительным шагом Майрот, увидел меня во вполне, как мне думается, светском виде и вопросил: – Что-то случилось?

Я снова затянулась, пошевелила для пущей радости хвостом и уточнила:

– А что, мы теперь снова на вы?

– Снова? Люра, во имя Сотворителя, ваша речь прозвучала прекрасно, но теперь нужно вернуться в зал и продолжать! – Причитая таким образом, он подошел ко мне, вынул из зубов сигаретку, потушил ее в раковине и приказал: – Поднимайтесь! Мы собирались посмотреть библиотеку! Нас там ждут!

– Спокойствие, – крякнула я, кое-как вставая на ноги и отстраняя от себя руку Майрота, нацелившегося запихнуть хвост обратно под платье. – Меня начинает интересовать тут не только библиотека.

– О, надо же! А что еще? Как испортить бал тем, кто над ним старался? Знаете что, Люра, я очень вам сочувствую и искренне переживаю за все, что на вас навалилось, но вам же нужно оставаться последовательной, – тараторил мой клиент, не замечая, как я буквально на глазах мрачнею. – Вы читали мне целые лекции о том, что каждый должен иметь возможность получать образование, о том, что это важно, что за это нужно бороться чуть ли не ценой жизней всего старшего поколения, и что в итоге? Вот мы здесь, где все вокруг образованы, а вы…

– Ах я? А что, собственно говоря, добрый господин, я?!

– А вас задел за живое тот бегун, и вы вымещаете сейчас злость на мне.

– Ничего подобного! Все, кто находится здесь, конечно, получили образование, но вместо того чтобы стать образованными, они стали этими, как их, – я пощелкала пальцами, пытаясь поймать убежавшее слово, – утонченными! Вот! Они стали все здесь утонченными – такими тонкими, что их вкус не терпит даже дырок для хвостов на платьях!

– Я вас окончательно перестал понимать! – произнес Майрот тоном «встань и выйди из класса».

– Так вы и не начинали! В этом и есть ваша проблема. Вы постоянно путаете манеры и образование, и чем старше вы становитесь, тем больше прячетесь за манерами, потому что вам страшно признать, что вы – никчемный механоидишка, и не потому, что глупый, а потому, что так и не научились учиться! Вот почему ваша То-ли…

– Хватит! – заорал Майрот так, что над раковиной задрожало старое серебряное, во многих местах потемневшее, зеркало. Я обернулась на него и спешно отдала Майроту знак молчания.

– Тихо. Тихо… Прислушайтесь повнимательней. Слышите?..

Майрот послушался и действительно весь обратился в слух. Он провел так несколько секунд, потом еще немножечко и еще чуть-чуть. А дальше повернулся чуть по-другому, надеясь, что тогда в его ухо залетит то, на что я так пристально обращаю внимание, но под конец сознался, произнеся громким шепотом:

– Но я ничего не слышу!

– Вот именно. Здесь все смолкло, да и на звуки нашего скандала никто не явился спросить, почему мы все еще не на дуэли.

Майрот быстро открыл дверь в танцевальный зал и решительно вышел туда. Впрочем, решимость его очень быстро истаяла, как только он полностью осознал, что видит. А видел он именно то, что я предполагала, – все вокруг лежали на полу бездыханными.

Если бы Майрот не отнесся ко мне как к жаждущей научения гимназистке, я бы ему сейчас рассказала все, что произошло в уборной между мной и той загадочной девушкой. Но, поскольку он сделал именно то, что сделал, я не собиралась вводить его в курс дела, а потому устремилась мимо всех этих, очень правдоподобно похожих на мертвых, тел к танцующей посреди зала девушке.

Именно той, что упала замертво и ожила первой. Сейчас она выглядела отлично: щечки зарозовели, в глазах появился искристый блеск, а посвежевшее лицо озаряла улыбка. Она кружилась сама с собой и мурлыкала под нос что-то легкое. Я подошла и бесцеремонно похлопала ее по плечу, требуя внимания.

Она повернулась ко мне так, словно я одна в мире ее понимаю, посмотрела мне на самое дно глаз и прошептала:

– Это сокровище. Госпожа, это последнее истинное сокровище смертного мира.

– Так, – взяла я ее крепко за плечи, – рассказывайте мне немедленно все как есть. Что здесь происходит?

Она изменилась в лице, посмотрела на меня с недоверием, потом оглянулась вокруг, будто впервые увидев лежащие вокруг нас тела, и медленно произнесла:

– Нет, нет, я здесь впервые, я здесь впервые и так счастлива! Это вы мне должны все рассказать! Говорите же! Я приму все обычаи, я готова провести здесь вечность!

К нам подошел Майрот, представился, кратко обрисовал, кто мы, откуда пришли и куда направляемся, что́ мы по дороге претерпели и чего, собственно говоря, не знаем об этом месте. Девушка слушала, медленно переводя с меня на него и обратно взгляд, а потом призналась:

– Но… я правда здесь в первый раз. Ко мне подошли на улице, вручили черную карточку с золотым теснением и адресом. Я пришла в аптеку, обменяла ее на какой-то порошок, приняла его согласно инструкции и проснулась здесь, в тайной библиотеке.

– Так, а почему она тайная? – задала я наводящий вопрос. – Что именно здесь хранят втайне?

Девушка набирала в грудь воздуха и бессильно выдыхала несколько раз, прежде чем осторожно спросить у нас, переводя взгляд с одного на другого:

– Вы уверены, что то, что вы мне сейчас рассказали: – про поезд-призрак, про безумный цирк и фейерверки – это случилось на самом деле?

Мы переглянулись.

– А как иначе?

– Вы все это время могли находиться тут. В этом доме и в этой зале. Танцевать с остальными. Это дом, где каждый погружается в мир любимых книг! И там возможно все это: безумный фронтир, странствующие дома и полыхающая карусель! Что угодно! Попытайтесь вспомнить правду: свои унылые города на границе обжитого мира, свою рутину, где один день в точности повторяет предыдущий, и черную карточку с золотым теснением в руках таинственного незнакомца!..

– Все, хватит! – отмахнулась я. – Нам никто ничего не вручал. Мы не находились внутри никаких книг! Что именно это за место?

Майрот же, будучи не столь категоричным, осторожно протянул руку к моему хвосту и нажал на шину. Я взвилась:

– Как вы смеете! Знаете же, что мне больно!

– Простите, – искренне раскаялся он, – но я не мог не убедиться в том, что есть доказательства реальности происходящего.

– Вы на куртку мою посмотрите – вот где реальность! Так, – обратилась я снова к девушке, – а с этими ребятами что? Почему они все валяются дохлыми?!

Изменившись в лице еще раз, она отстранилась, с силой высвободившись из моих рук, и только теперь забеспокоилась. В комнате, однако, мы остались далеко не одни – официанты меняли тарелки, сметали крошки со скатертей и наполняли бокалы. Майрот подошел к одному из них, но тот быстро отшатнулся по незаметной мне с отдаления причине.

– Помогите! – обратилась к сотрудникам дома девушка. – Здесь посторонние!

Они посмотрели в ее сторону, отдали сдержанный знак почтения и вернулись каждый к своему делу, не сделав больше ровным счетом ничего. Так, это очень хорошо. В таких делах прислуга никогда не ошибается. Уж что-что, а настоящий социальный флюгер – это вовсе не расфуфыренный юноша со взглядом нежного пюре, а именно опытный официант. Я через них всегда свои дела провожу, и если мне мастер смены сказал валить от черного хода – значит, надо валить и не спрашивать. Сегодня я свой контрабандный табак не куплю.

– Мы не посторонние, – сказала я теперь уже со всей уверенностью в голосе. После чего наклонилась к ближайшему телу, положила на его шею руку и спросила, задрав голову на собеседницу: – Вы знаете, почему они одновременно все упали?

– Нет… Мне сказали, что кратковременные обмороки являются нормой, когда книга оставляет контроль, чтобы я не пугалась, если вдруг пойму, что лежу в незнакомом месте…

– Это не похоже на кратковременный обморок, – подал голос Майрот, и тут под моими пальцами дрогнула жилка.

– Они живы, – сообщила я и снова перевела на девушку взгляд. – Но долго с таким сердцебиением не протянут. Вы сможете нам все здесь показать?

Она, после недолгих колебаний, отдала знак принятия:

– Пойдемте. Даже если вы из оперативников Каменного Ветра, я расскажу вам все как есть. Это место можно и нужно защищать. Я расскажу все, что знаю.

С этими словами она подобрала юбки и устремилась на верх уводящей из центра зала парадной лестницы. Я взглянула на Майрота и не отдала ему никакого знака. Он как-то сам поспешил за ней, прикрыв меня спиной и дав возможность незаметно, насколько это вообще возможно в этом орудии пыток с тремя кольцами кринолина, вынуть револьвер.

А еще краем глаза я отметила положение официантов в зале. И оно мне показалось хорошо спланированным. Официанты стояли друг относительно друга так, что, выхвати они сейчас оружие, могли бы держать на мушке любую точку комнаты.

Впрочем, на то, что я вооружилась, никто из них внимания не обратил, хотя для них это осталось на виду. Ладно, возможно, чтобы подавать напитки в тоненьких длинных бокалах и разносить унизительно маленькие бутербродики, нужны те же навыки, что и для того, чтобы уложить целую толпу свинцовым дождем. Я в жизни принимала участие только во втором виде мероприятий, так что о бутербродах судить не имела никакого права.

Сходив до вешалки при входе, я вернула на законное место свою шляпу, куртку и прихватила пальто Майрота. Где мы потом окажемся, никто не знает, а вдруг на улице? А вдруг где еще похуже? Чуть не споткнувшись о подол, я поспешила за остальными и присоединила свои уши к его навостренным в максимальном внимании ушам.

– …перед тем, как выдать тот порошок, велел мне капнуть ликру на горящую спиртовку. Я это сделала, и тогда он отдал мне лекарство…

– Ага, значит, вас проверяли на К-признаки, – включилась в разговор я. – Здоровых механоидов с этими признаками рождается мало, но они позволяют воспринимать информацию из ликры на очень высоком уровне, буквально растворяться в ней. Самый простой способ проверить на К-признаки – капнуть на спиртовку. Ликра вступит в химическую реакцию с пламенем, и то на пару секунд окрасится зеленым.

– Вы угадали все с точностью. Мне с детства противопоказан контакт с большими ликровыми кварталами, и я переехала сюда… – Она замедлилась из-за того, что я специально забежала вперед, чтобы не пропустить тот момент, когда она скажет «ради здоровья». Всегда хотелось посмотреть на тех, кто переезжает ради здоровья туда, где смерть и насморк имеют примерно одинаковую частотность. – Ради здоровья.

– Где вы приняли лекарство? – спросил Майрот, оставшийся позади.

– В колёснике. Он походил на рейсовый, уходил с вокзала. Перед тем как пустить, меня еще раз проверили.

– Как они завлекли вас? Что предложили?

– Хотите того же самого? – приподняла я бровь, перекинув из одного уголка рта в другой сигаретку, под шумок вытащенную мной из раковины и раскуренную снова. – А я думала, что вы лечитесь от избытка К-признаков.

Девушка остановилась и положила Майроту обе ладони на предплечье, внимательно взглянув ему в глаза:

– Не принимайте препараты. Эта восприимчивость – не проклятье, а благословение. Она дает билет сюда, а это – билет мечты! Лучшее путешествие всей жизни, воплощение самых смелых фантазий…

– Не говори больше фразами из лексикона странствующих продавцов эликсиров жизни, пожалуйста, – скривилась я, и девушка, все с тем же горящим взглядом, обернулась на меня.

– Но вы не понимаете. Это книги! Живые книги. Мне обещали возможность слиться с книгой полностью. Жить внутри нее вместе со всеми ее героями! Разве можно отказаться от такого? Я думала, что меня ждет костюмированный бал, где все будут играть роли героев волнующей меня книги. Цена оказалась баснословно высока, и поэтому я…

– Отказались?

– Конечно же согласилась!

У меня во рту заныли ценовые рецепторы, и я обернулась к своему клиенту:

– Вот видишь, Майрот, о чем я тебе говорила – система работных домов заставляет механоидов глупеть от образования! Этот мир спасет только частное наставничество.

Он шумно вздохнул и вежливо уточнил:

– Тут все-таки костюмированный бал?

– Нет! – прокричала восторженным шепотом девушка, взяв меня за обе руки так, словно собиралась пуститься в пляс. – Нет, это именно то, о чем они говорили, в буквальном смысле слова. Это возможность растворить свою личность в книге, а книгу – впустить в свое тело. Все, кого вы сегодня видели, – одержимые книгами. Не как букинисты, а как…

– Одержимые призраками? – подсказал Майрот.

– Да! Именно!

– И официанты тоже? – прищурилась я.

– Мне сказали, что они все одержимы инструкцией по безопасности. Если углубиться в историю, рецепт изобрел какой-то оккультист, но книги под предводительством верховной магистрессы Риуйланнайрры изгнали его…

– Магистрессы?.. – повторил одними губами Майрот.

– Я даже знаю, какой именно это был оккультист. И его одержимость То-Ли, и его желание захватить поезд, чтобы вернуться, я тоже теперь понимаю, – мрачно вспомнила я бегавшего по потолку поезда индивида. – Я могу примерно представить, как эта система работает, но современные ликровые сети не могут держать такую концентрацию К-признаков. И… ну, чтобы провернуть это все, нужно или… или я не знаю что, или ликровую систему, сохранившуюся…

– От первого мира? – попытался угадать Майрот, и я поощрительно похлопала его по спине:

– Вот именно! Того, где все города мигрировали вслед за солнцем и где внутри земли сверкало Кристальное море. Тогда у механоидов была немного другая физиология, и К-признаки…

– Мои дорогие спутники, – возвестила, стоя в дверях зала над лестницей, девушка, – позвольте вам представить библиотеку Стоящего Храма Кристального моря!

И она отошла в сторону от распахнутой двери.

За дверью не оказалось зала с уставленными книгами полками. Или архивных шкафов, или кучи неразобранных коробок. Там находилась пещера. Пещера внутри отверстой механической грудной клетки погибшего голема, куда проросли циклопические кристаллы аметиста.

Самоцветы, внутри которых пульсировали железные ликровые вены, кости, где, оплетенные этими венами, находились вросшие в буквальном смысле в механическую плоть книги.

Я сделала несколько шагов вперед и подняла взгляд наверх. Там, на потолке пещеры, поглощенные системой ликрообращения этого погибшего гиганта и также пронзенные кристаллами, висели, наполовину выступая из горной породы, крыши домов.

– Ага, – сказала я. – Нужно иметь или я не знаю что, или что-то вроде вот этого.

Коварство книг библиотечных

– Вообще, многое начинает вставать на свои места, Майрот, – сообщила я своему спутнику, прыгая на одной ноге в попытке стащить с себя кринолин, чтобы хоть как-то пристроить на место пояс с револьвером. Поскольку хвост я уже вытащила наружу и тот теперь оказался продет через все слои, а тащить его назад было больно, задачка оказалась нетривиальной.

– Это отрадно знать, потому как с тех пор, как мы с вами познакомились, вещи на своих местах отчаянно отказываются находиться. Вы, кстати, не знаете почему?

– Не имею ни малейшего представления, почтеннейший. Мне кажется, все как раз в норме: вы мне платите деньги, я для вас ищу завещание.

– Не слишком эффективно, – отметил мой клиент на светском.

– Почему? – удивилась я, справившись с проклятым подъюбником и оттолкнув его от себя ногой. – Я находила его уже как минимум трижды, просто оно потом терялось опять. И заметьте, – я улыбнулась, посадив наконец кобуру на бедро, – я и четвертый раз найду его все за ту же цену!

Майрот вздохнул с таким видом, будто он только что купил что-то заведомо ненужное, а обменять уже не выйдет.

– Так… вы сказали, что нечто встает на свои места. Вы что-то здесь поняли?

– Ну… – начала я, обшаривая наметанным взглядом своеобразные полки в поисках единственной, нужной именно мне книги, – ваша тетушка освободила здешние книги, изгнав оккультиста, и организовала что-то вроде…

Я не договорила, потому что записная книжка этого самого оккультиста приметила мой взгляд, перестала делать вид, что вросла в ликровые коммуникации, как и все остальные, и дернула наутек. Я дала ей уйти от чувствительных артерий голема и сделала предупредительный выстрел.

Все, как и полагается, замерли.

А я подошла к книге с заметками, на ходу проверив остаток патронов, и взяла ее в руки, продолжив после этого мысль:

– …что-то вроде тайного ордена, раз она магистресса.

– У тайных орденов обычно есть цель, – включилась наша проводница, живенько заглянув мне через плечо и радостно указав на последнюю страницу. – Это же мое имя и точный индекс К-признаков в ликре!

– Мне кажется, это как раз и цель. Собрать всех, кто может быть полезен библиотеке, в одном месте. Оккультист, пытаясь вернуть себе власть, собирал информацию обо всех, кем здесь могли бы заинтересоваться. Это – оригинал его заметок. Имя 73838528 Кайрас 89 вам ни о чем не говорит? – спросила я у Майрота.

– Первый раз слышу. А кто он?

– Последнее написанное в этой записной книжке имя, и К-признаков тут в два раза больше, чем у вас, почтенная госпожа, – посмотрела я в сторону нашей проводницы.

– Но это невозможно, – увлеченно протараторила она, все еще держа подбородок у меня на плече. – Если бы в нем действительно текла такая ликра, он впал бы в кататоническое состояние, полностью отключившись от нашей реальности.

Я вздохнула и вздохом предположила, что именно это с неким Кай-парнем и произошло.

– Так, а что насчет моей тетушки?

– Тетушки, в смысле здешней магистрессы, – отдала знак принятия я и открыла записную книжку на первом развороте. – Вот ее имя. Видите – оно жирно подчеркнуто три раза. Я думаю, что она один из самых старых членов этой самой библиотеки. Думаю, изначально это были записки о тех, кого бы еще сюда завлечь. Вы точно уверены, что росли под рассказы о путешествиях настоящей археологини, а не выдуманной?

– Я… – начал взрываться Майрот, но не дошел до точки кипения, потому что я изменилась в лице.

Точнее, я думаю, что изменилась в лице, потому что любой другой на моем месте обязательно бы изменился. Девушка ничего не поняла, но уловила бессловесный сигнал и отошла на пару шагов назад.

– Что там? – потребовал от меня ответа Майрот.

– Ничего, – быстро ответила я, убирая книгу, но он, отчасти оттого, что я какое-то время мешкала, оказался быстрее и вырвал ее у меня из руки.

Открыл. Нашел имя своей тетушки. Изменился в лице теперь уж точно, поднял глаза на меня и сказал. Очень спокойно и очень тихо сказал, давая мне понять, что речь уже пошла если не о смерти, то о жизни совершенно точно:

– Я должен ее найти. Я должен найти ее завещание, я должен найти ее живой. Я должен найти ее и спросить. Спросить «почему?». Почему!

Крикнул он и запустил со всей силы перед собой записную книжку. Книжка угодила куда-то между полок, и под потолком, где-то над нами, угрожающе завыла сирена.

– Что случилось? – тихо спросила я.

– Да ты же сама это видела! Она могла открыть мне это место! Привести сюда! У меня достаточно К-признаков! Я во всем подходил, но она не стала! Она предала меня! Предала, и я хочу знать, почему!

– Очень эмоционально, – отдала я ему знак благодарности, – но я спрашивала, почему включилась сигнализация.

– О нет! – возопила наша спутница и убежала вперед нас поднять записную книжку. – У нее кровь!

Майрот сделал круглые глаза и поспешил туда же.

– Сотворитель, что же я наделал! – раздалось из его уст.

Я, примерно представляя, что именно он наделал, проследовала за остальными и увидела щуплую старушку, казалось, вросшую в кристалл, заключавший в себе механическое сердце циклопического голема. Она жила последние… не годы, нет – десятилетия прикованной к этому месту не меньше чем тонной ликровых вен, подключенных к ее телу через десятки родных и искусственных ликровых клапанов. Подключение проводилось заводским способом, то есть, чтобы его разорвать, требовался станок.

Записная книжка угодила ей обитым железом краем в голову, и между редкими седыми волосами протянулась кровавая линия. Кажется, я поняла, к чему тут все идет.

– Это ваша тетушка? – поинтересовалась меланхолично я.

– Это ваша тетушка?! – распахнула еще шире глаза девушка.

– Нет, – растерянно ответил нам обеим Майрот. – Это просто какая-то старушка. И я только что ее покалечил! Что же нам теперь делать?!

Ответа на этот вопрос никто из нас дать не успел, потому как я велела обоим заткнуться и спрятаться, достав из кобуры оружие. К нам сейчас приближались двое, и они не хотели для нас ничего хорошего судя по тому, какой тихой поступью они приближались.

Мужчина и женщина. Одеты как официанты, но не в белое, а в темное. Их кители, казалось, немного поблескивали, отражая рассеянные пятна света от немногих масляных светильников и зеленоватого айрового освещения.

Увидев, что замечены, они подняли оружие, но я опередила мужчину, спустив курок дважды уже тогда, когда прыгала в сторону от выстрела женщины. Она не промахнулась бы, останься я на месте, но в этот раз козырь оказался в моей раздаче. Оказавшись на полу, я откатилась в сторону и только тогда стремительно поднялась.

Оба противника мертвы. Сопровождаемые немым и без всякого сомнения полным ужаса взглядом Майрота, мы приблизились к их телам. Да. Точно мертвы. Я потянулась к патронташу женщины, чтобы пополнить собственные припасы, и китель ее от моего неосторожного движения распахнулся. Наглаженная рубашка под ним напитывалась кровью как-то странно. Не пятном, а… я не знаю, письменами, что ли.

– Это инструкции, – выдвинула догадку за моей спиной экзальтированная девушка.

Прикинув так и эдак и прочитав кое-что на рубашке, я признала, что она, скорее всего, права. Покрутив пистолет на пальце, чтобы он остыл прежде, чем я уберу его в кобуру, я развернулась на Майрота, который вовсю оказывал первую помощь раненной им старушке, и отдала знак указания в ее сторону.

– А это в таком случае и есть госпожа библиотекарша, на чье место сейчас выбирают преемницу?

– Да, – подтвердила мою догадку девушка. Да! Она – проводница в волшебный мир бесконечного счастья! Она помогла мне провалиться внутрь нее!

– Сети? – уточнила я.

– Старушки?! – ужаснулся Майрот.

– Книги! Я же говорила вам – книги! Я жила как будто в том самом доме, с теми же самыми персонажами. Не актерами театра, не бесконечно далекими от моих представлений мужчинами и женщинами, одетыми в дрянные костюмы неподходящей моды, а именно такими, какими я представляла! Я смотрела в глаза самому господину Хайтрану!

– О, Сотворитель, какая же он редкостная мразь, – высказала я свое совершенно правильное, по почему-то не поддерживаемое в литературоведении мнение. – Я не представляю, кем нужно быть, чтобы, осознавая, что твоя любимая женщина может умереть от слишком сильного нервного напряжения, прямо так взять и явиться к ней в спальню, зная, что она считает тебя умершим! Это просто… это самое настоящее убийство из эгоизма!

– Это истинная страсть! – истошно возразила мне девушка, пытаясь как-то привести в чувства старушку. – Они оба – оборотни, зависящие от одной и той же Линзы лунных линий! Они никогда не видели друг друга одновременно в механоидной ипостаси: то он представал перед ней вороном, то она перед ним – лисицей! Они провели вместе всю жизнь, но никогда не обнимали один другого, никогда не сливались в поцелуе, и вот – когда все кажется потерянным, когда Линза разбита, а господин Хайтран мертв – он приходит к своей умирающей от порока сердца женщине. И он целует ее. И она умирает любимой! Это и есть она – любовь, побеждающая все на своем пути!

– Особенно здравый смысл, – мрачно отозвалась я, снова подбирая записную книжку.

– Но они успели спасти ее ребенка!

– Надеюсь, он не унаследует интеллект матери.

– Знаете что, – прервал нас обеих Майрот, старательно дезинфицировавший рану на голове старушки игристым вином, – там десятки механоидов нуждаются в нашей помощи! Давайте вы займетесь литературными дискуссиями позднее?

Его требование переключить внимание, как это ни странно, действительно заставило меня в одно мгновение перестать думать о вероломстве одного из самых романтичных, по мнению критиков, героев Нежной Эпохи в литературе и вспомнить, как себя вела девушка в уборной прежде, чем с редкой степенью достоверности почить на моих руках.

И то, с каким выражением лица она проходила сквозь залу, и то, как вела себя та женщина с огромным турнюром. Я наконец поняла, кого она мне напоминала – матушку главной героини романа «Странники в пустошах», так полюбившегося этому непутевому созданию передо мной. Видимо, все, за исключением официантов, механоиды в той зале находились под воздействием этой книги. Официантами же владела и владеет инструкция по безопасности. Потому они и продолжали работать, как работали.

– Книга всегда лучше, – изрекла задумчиво я, вглядываясь в высохшую бледную кожу старухи, бессмысленно глядящей вверх мутными голубыми глазами, полуприкрытыми сухими веками, полностью лишенными ресниц.

– Конечно, книга всегда лучше театральной постановки на эту же тему, – сварливо согласилась с моим высказыванием девушка. – Она банально длиннее, там больше подробностей, и ничего не ограничено этими глупыми рамками сцены.

– Нет, – задумчиво протянула я, вглядываясь в сложные, еле различимые в фиолетовой толще самоцвета схемы подключения ликровых вен, – все дело в ревности. Восприятие текста книги для нас совершенно и абсолютно эгоистично. Внутри текста всегда мы и наши представления. Они самые правильные, они самые лучшие, они – единственная идеальная трактовка. И когда мы видим, что эта трактовка может существовать не одна, мы просто ревнуем свое восприятие к чужому.

– Звучит разумно, – подтвердил Майрот, – но…

– И здесь не хранятся бульварные книги. Это очень важно, потому что так называемая «бульварная» литература отличается от, прости Сотворитель, «высокой» тем, что у последней мир находится в каждой книге, а у «бульварной» – на все книги один и тот же мир. Меняются имена героев и некоторые детали, но все они скроены по одному и тому же лекалу. Это отлично работает для того, чтобы поддержать и помочь расслабиться за чтением, но не подходит для того, чтобы книги могли проникать в наш мир, овладевая чужими телами. И мир внутри каждой такой книги достаточно логичен и достаточно хитер, чтобы пустить внутрь себя.

Я вдохновенно вздохнула и гордо сообщила результат своих размышлений:

– Они продавали тут эгоизм.

– Кто «они»?

– Книги. Книги этой библиотеки. – Я подняла голову вверх, рассматривая висящие крышами вниз дома. – Смотрите, мы стоим прямо внутри артефакта из первого мира. Я читала в одной из статей «Коробки Путешествий», что недавно доказали, как будто такой или похожий артефакт сопровождал Библиотеку Хозяйки Железного Неба, первую странствующую библиотеку в истории. В поезде призраков нам сказали то же самое. А Библиотекой Железного Неба владел не механоид и не демонесса, а книга собственной персоной. Книга Книг.

– Но это – не Библиотека Железного Неба, – поспешила меня поправить девушка. – Книги, находящиеся здесь, – не последние новинки, но издания вполне современные.

– Да, как и архитектура тех домов, сверху, – подтвердила я, завороженно закурив и поставив руки на пояс. – Перед нами одна из неэвакуированных довоенных библиотек. Очевидно, в ходе терраформирования город провалился под землю, а эта пещера – наоборот, поднялась из недр, здесь они встретились и сплелись в своеобразный симбиотический организм. Удивительное место. А что до вашей тетушки…

– Да подождите вы с моей тетушкой! – взмолился Майрот, устроивший голову старушки на подушечке с кушетки. – Там сейчас образуется целый зал трупов, если мы не поможем им!

– Ладно. – Я выпустила дым и присела на корточки возле основного узла ликровых вен. – Думаю, весь сбой связан с тем, что старушка умирает…

– От моих рук?!

Я подняла глаза и уточнила:

– От старости. Здесь она играет роль кайббо. Я же сказала, что это – симбиоз.

– Кайббо? Настоящего кайббо? Органической части механизма, систематизирующего и перенаправляющего насыщение ликры? – прошептала, осознавая мою мысль, девушка. – Это же…

– Верно, древняя, как мир, технология, – крякнула я, занявшись всерьез ликровыми венами. – Об этом я и говорю. Мы находимся в месте древнем, в прямом смысле как сам мир. Когда-то у этой библиотекарши имелись собственные мысли и чувства, но она уже давно стала просто деталью чего-то большего, впрочем, как и все мы, как и все мы…

– На ее место тебя и хотели сюда взять библиотекаршей, – поднял брови Майрот, и я подняла брови в ответ:

– Мы опять на «ты»?

– Опять?

Я отдала знак безразличия и перешла к делу.

– Исходя из того, что мы видели с вами… – Я посмотрела на Майрота, который, судя по всему, начал очень пристально следить за тем, как мы друг к другу обращаемся, и уточнила: – …с вами обоими, схема такая – книги получали власть над сознанием механоидов, перенося его в собственный мир, а сами оказывались в нашем мире внутри их тел. Получается, они делали механоидов одержимыми собой, как призраками, но только книгами. Перед нами – центр распределения данных, и он очень, очень скоро умрет. Все сознания механоидов остались внутри ликровой сети. И да, пока они живы, но могут умереть со временем, ведь телами теперь не управляет ни одно сознание.

– Хорошо, – протянул Майрот, а потом спохватился, – в смысле, в этом нет ничего хорошего, но ты ведь здесь, Люра. Значит, ты все исправишь!

Я вздохнула и поднялась:

– Вообще-то, нет.

– Но вы же настоящая библиотекарша, – попыталась подбодрить меня девушка, наткнулась на мой мрачный взгляд и умолкла.

– Я библиотекарша не той специализации. Будь тут каталогизатор и архивариус… Вот Аиттли бы мигом навел порядок, но я просто охотница за книгами и не умею ничего чувствовать внутри сети. Здесь нужен кто-то… О! – Я отдала знак указания на Майрота. – Кто-то вроде вас.

– В каком смысле? – спросил он с интеллигентно перекошенным лицом.

– Ну вы же сами мне рассказывали, что чувствуете нужный момент, нужный поворот и нужную силу удара. Раз они все одержимы одной и той же книгой, то нужно дать один верный ликровый импульс. Вот сейчас предстоит то же самое, что вы делаете на работе. Мы вас подключим через ликровую систему кайббо ко всей машине, и вы вернете всех на место. Сознания книг – в книги, а сознания механоидов – в их тела. Звучит сложно, но на самом деле нужен только один – точный, как ничто, – удар.

– А если мне не удастся? – прошептал он.

– Ну… ну-у-у… – вздохнула я весьма показательно, – опять же, как вы говорили сами, тогда эти бутылки будет уже не продать.

Придется преодолевать

Знаете, нужно сказать, что на самом деле наш эгоизм прекрасен. Всегда принято считать его отрицательной чертой, но мне все-таки кажется, что в мире нет ничего созидательнее этого чувства. В конечном итоге оно и породило всю цивилизацию.

Мы хотим владеть миром единолично, быть в нем началом и концом и ради этого создаем новые миры. Мы приходим в чужие миры, это верно: работаем над изучением культурного наследия, защищаем от гибели древние мраморы, но в реальности мы храним отпечатки чужих рук только для того, чтобы сделать наши собственные древнее. Пустить ими железные ветви во тьму ушедших эпох.

Я видела, что такое самопожертвование. Наверное, это будет абсурдно звучать, но я видела самопожертвование даже среди бегунов, так что я знаю, что это тоже вид эгоизма. Оспенный Райк прикрыл наш отход от оперативников Каменного Ветра.

У него в теле в итоге получилось больше дырок, чем в его изъеденных войровыми тромбами легких, но зато мы его помним. Что бегал такой Оспенный Райк, и он умер не просто так, а за банду. Хотя – ради себя, конечно же. Что бы я сказала о нем, если бы он тогда не остался один с винтовкой против двух десятков бронированных ребят Ветра? Что бегал такой Оспенный Райк да свинтил гайки от кровавой рвоты? Да я бы не вспомнила. Никто бы не вспомнил. А теперь знаете о нем и вы, так что… может, и не совсем он подох.

Короче говоря, убедила я вас или нет, мне самой казалось бесконечно важным вступиться за чужой эгоизм, нашедший пристанище в этой странной библиотеке. Поэтому я быстренько привинтила Майрота к ликровой системе умирающей от старости кайббо и, так как синхронизация пошла быстрее, чем мы ожидали, заткнула ему рот кляпом, чтобы не так громко орал. Это больно, жутко, но если у тебя хотя бы средний болевой порог – практически безопасно.

– Так, – выдохнула я, поставив руки на пояс и мастерским взглядом окидывая устроенные внутри механических ребер полки с книгами, – у меня два вопроса. Во-первых, почему ты быстро отошла от того, что книга покинула твое сознание, а остальные не могут до сих пор?

– Мое погружение было рассчитано по часам, – отдала знак неопределенности девушка. – Остальные, как я поняла, отсоединились неподконтрольно.

– Хорошо. Тогда следующий вопрос: если здесь везде ликровые соединения, тогда почему и ты, и остальные внизу никак не подключены к сети?

– Может, она телепат, как я, – предположила моя собеседница.

Я внимательно воззрилась на большие карие глаза девушки, распахнутые в каком-то жесте бесконечного удивления миром. В норме на фронтире оно пропадает на второй пылевой буре и сменяется мрачной усталостью. Та, правда, может перетечь в романтическую печальную усталость, но (и это важно) только если правильно подобрать к ней сигаретку, шляпу и портупею.

Потом я хмыкнула, осмотрела старушку, не нашла на ней видимых механических деталей, подходящих, чтобы определить ее способность к телепатии, открыла ей пошире рот, и настойчивость обернулась удачей – действительно, два неудаленных зуба мудрости выдались механическими и сверкали белым золотом. Верный признак постоянного употребления серебряной ликры, усиливающей телепатические способности.

– Ладно. То есть… Ты телепатка, она телепатка… Так. Теперь расскажи: тебя ввели в книжный транс? Повтори все, что случилось, до мельчайших подробностей.

– Я пришла вот сюда, – показала девушка, встав перед кайббо, – мы поговорили о художественной литературе, и я рассказала о своем восхищении великим романом «Странники в пустошах»…

– Великим, ага. Каннибалистическим скорее.

Девушка посмотрела на меня уничтожающе, и я отдала знак примирительного извинения. Она продолжила:

– Потом она похвалила мой вкус…

Я промолчала, хотя мне это сложно далось.

– …и я легла на эту кровать.

Мы обе подошли к кушетке, предусматривающей ликровые заводи для каждого клапана, какой только может существовать у механоида, считая носовой.

– Меня подключили, и я оказалась в самом лучшем месте этого мира. Внутри моей любимой книги!

– Ну, – я закурила, – в целом все понятно. Если это вход, то он же и выход. Тащить тела придется на руках, так что давайте. Времени мало.

Выдохнув дым, я направилась к танцевальной зале.

– Стойте, – позвала меня в спину девушка обличительным тоном, и мне пришлось для себя признать, что она действительно меня уличила. – Мне кажется или вы не разделяете очарования этого уникального места?

– Слушайте, господарыня, – повернулась я к ней именно с тем взглядом, каким ей следовало обзавестись уже очень давно, и стряхнула с сигаретки пепел, – будь это безопасное мероприятие, оно бы не работало подпольно, а прошло бы сертификацию и получило лицензию. Так что очарование очарованием, а безопасность должна стоять превыше всего.

С этими словами я устремилась вперед, но когда проходила мимо устроенного в механическом ребре книжного шкафа, задержалась и присмотрелась, повинуясь профессиональному чутью охотницы, напавшей на верный след. Я подошла ближе. Сначала мне показалось, что я нашла завещание, но скоро это стало очевидно не так.

– Неужели у вас самой нет книги, в чьем мире вы хотели бы жить? – спросило меня чудо чудное.

– Ну, разве что «Книга Айнанны», – повернулась к ней с кривой улыбочкой я.

– Это не книга, а притча! – возразила мне девушка, разрумянившись от праведного гнева.

– Притча о первой в мире биографии. Не имевшей к тому же конца. И этот конец каждый, кто читал книгу, дописывал туда сам. Мне кажется, отличная притча и книга хорошая. Единственная, где я согласна жить и живу сейчас, между прочим. Нет, ну если жить как дундук на печи…

– Говорите что хотите, но, – подошла ко мне девушка с задранным носиком, – мир любимой книги – это единственное подходящее место для любого, кто мечтает и мыслит. Может, ваша жизнь и интересна, полна приключений, и настоящих друзей, и смысла, но большинство жизней в этом мире совершенно не такие!

– Ну-ну, – ухмыльнулась я, отцепив только что найденную книгу от ликровой вены. Автором значилась 54184646 Риуйланнайрра 106, также известная как «Тетушка», также известная как «То-ли».

Я сразу же заглянула в информацию о книге на последней странице. Стандартный для научных трудов тираж в пять тысяч копий. Книга выпущена в Каменном Ветре тридцать лет назад. Я открыла первую страницу.

«Моему дорогому Майроту на память обо всех осколках Кристального Моря, что мы откопали вместе». Я запустила руку во внутренний карман и достала ордер на завещание, выписанный Майроту в Центре. Сличила даты рождения и надписи. Экземпляр подписали в год совершеннолетия. Но книга не у него, хотя ее определенно читали, и не раз. Почему?

Я отлистнула назад, открыв теперь передний форзац, и прочла экслибрис. В эту библиотеку издание поступило семь лет назад. То есть Майрот не оставил ее при себе? Это странно. О чем он мне не рассказал?

Почему она не показала ему это место? Почему отпустила его в… его собственную жизнь? Не стала заставлять его становиться тенью «своей великой тетушки», вечно бегать за призраками? Получила назад по почте когда-то подаренную воспитаннику книгу и сдала ее в библиотеку, отпустив? Дав жить? Или здесь какая-то личная обида? Нет ответов.

Я посмотрела на привязанного всеми ликровыми венами к этому месту дундука Майрота, и мне стало как-то грустно за него. Действительно грустно. И я впервые подумала о том, что, наверное, действительно от всей души желаю ему найти это проклятущее завещание или эту самую тетушку и спросить у нее, в чем же дело, и… простить? Да. Вот какого последнего звена не хватало между ними – разговора и принятия. Того, что он не археолог и счастлив, а она – верит в него и всегда будет верить, хотя, может, и доказала это не самым лучшим способом.

– … серой однообразной жизни, где нет ни лучика…

– Слушай! – вспылила я, обернувшись к девушке. – Если тебе так не хватает острых ощущений, так поживи у нас на фронтире!

– Да я и так тут живу!

Я осеклась. Действительно. Она и так жила чуть ли не в самой опасной и непредсказуемой части мира и все равно чувствовала, что ей тут серо, скучно и однообразно.

– Должна признать, что у тебя настоящий дар! Я бы с такими талантами опасалась Ювелира.

Больше я ничего не сказала. Хлопнула ее по тоненькому механическому плечику и мрачно потопала в танцевальный зал. Девушка засеменила за мной, и с минуту мы обозревали разбросанное узором вальса по полу высшее общество с самыми лучшими манерами.

После недолгого совещания и попытки поднять хоть одно обмякшее тело по лестнице, мы решили, что сначала нужно разбудить кого-то, кто поможет нам перетаскать остальных. Выбрали крепко сбитого, атлетично сложенного мужчину, попробовали поднять хотя бы его ноги. Поняли свою ошибку, выпили по стаканчику игристого, раз уж официанты все равно его разносили, еще раз убедились, что помогать нам никто из них не будет, и решили изменить тактику.

На этот раз мы принялись тянуть ликровые вены в зал, и эта идея оказалась вполне жизнеспособней. Поскольку библиотека, даже если она встроена в грудную клетку циклопического, вросшего в аметистовую жеоду голема, прежде всего именно библиотека, то я без труда нашла там кладовку, а в кладовке – запасные части, расходники и инструменты на все случаи жизни – да, и на этот тоже.

Поэтому мы протянули сеть. Звучит сложновато для двух обывательниц, но мы быстро научились пользоваться инструкциями по назначению – как только мы что-то делали не так, они сразу тянулись к оружию. Как только они поворачивались к нам, я понимала, что мы вот-вот натворим дел. И только пока мы выполняли работу правильно, они не замечали нас. Так, шаг за шагом, мы двигались практически под присмотром.

Мы скрутили в четыре руки (две на работе и две на подаче инструментов) ликровую сеть прямо в зале, подключили к ней механоидов, выпили еще по бокалу (тут я распробовала наконец эти маленькие кисленькие шоколадки).

Дело в целом спорилось, закончили мы быстрее, гораздо быстрее, чем могли бы, и вскоре пришло время переходить к настройке.

Как только я присоединилась собственным ликровым клапаном к сети, Майрота почувствовала сразу же. Он сонастроился с сетью, перестал орать и доложил мне через ликру, что чувствует все тридцать девять подключенных механоидов. Мы пересчитали подключенных по головам, у нас получилось сорок два. Поправили соединения, снова синхронизировались с Майротом и стали ждать.

Какое-то время ничего не происходило, но потом мой недалекий во всем остальном клиент действительно поймал тот самый момент, когда нужно дать один мощный информационный импульс сразу всем, и получилось то, что надо: все одновременно открыли глаза.

Я осторожно, под локоть, помогла подняться пожилому мужчине, которому подкручивала ликровую вену последним, и заботливо спросила о его самочувствии. Он посмотрел на меня как-то странно: одновременно внимательно и вопрошающе, будто пытался узнать во мне или в обстановке вокруг нас что-то знакомое, но ему не удавалось это.

– Простите, а во сколько ближайший поезд на Поселение 455? Извините, мне, конечно, все очень понравилось, но, кажется, уже поздно, а меня все же ждут к ужину.

– Ну, можно уточнить в расписании, а вам в какой осколок Поселения 455 нужно: Спиральные Меди, Силовые Машины, Ртутные Спирали или Алые отблески?

– Что? Поселение 455. Это один город, он никогда не раскалывался, его заложили всего пять лет назад. Вы, наверное, что-то путаете. Мне нужно в Поселение 455, уточните у кого-нибудь из местных, когда туда отбывает ближайший поезд.

Я отстранилась. Встретилась глазами со своей помощницей. Она, видимо услышав что-то подобное от женщины, находившейся рядом с ней, тоже собралась со мной встречаться взглядом, но мне уже оказалось не до того – я скользнула взглядом по официантам и поняла, чего́ никак нельзя было допустить по инструкции: чтобы тайна этого места раскрылась.

И на этот случай у них имелось оружие. У всех. Всегда они его при себе носили или вооружились только после того, как ситуация в зале вышла за рамки обычной, я не отследила, но, на свое счастье, успела поймать момент, когда руки их почти одновременно скользнули за белые пиджаки.

Я прыгнула на девушку, сидящую на коленях почти под лестницей, и толкнула ее в пространство под ступенями. Никаких дуэлей, никаких попыток засесть в укрытии и отбиться. Как всякая бегунья, я точно знала, когда нужно все бросать и сматываться. Как можно дальше и быстрее.

Несколько выстрелов прозвучало, но стрелки́ в зале не захотели зря тратить пули, а может, сдержались, чтобы не зацепить приходящих в сознание гостей. В любом случае легче подойти и застрелить в упор. Но я знала, что делать.

Все библиотеки, в сущности, выстроены одинаково, даже если они в чьих-то костях. Поэтому я, действуя решительно и уверенно, принялась выламывать стену.

– Что ты делаешь?! – тянула меня за рукав девушка. – У тебя же пистолет! Стреляй!

Я не обратила внимания. Вместо этого, понимая, что у меня есть от силы пара секунд, ногой сбила декоративную панель на стене и, совсем не удивившись открывшемуся за ней рычагу, налегла на него всем весом. И он поддался. Панели справа и слева от лестницы опустились вниз, как им и должно. Начался отстрел книг.

Итак, как я уже говорила, библиотеки – штуки похожие: они защищают книги. И самое важное, от чего они их защищают, помимо читателей, делающих пометки на страницах, – пожар. Поэтому везде, начиная с самых архаичных домов, предусмотрен механизм спасения книг, если всё внутри поглощает огонь. И вода не всегда панацея. Проще всего – взять и удалить книги из очага, то есть из здания. А быстрее всего удалить книги, если нельзя откачать из помещения воздух или сбросить хранилище одним блоком вниз (как и устроено в Дрю), – отстрелять их с полок. Да. Устроить книгометательные машины и выкинуть ими тома через окна.

Именно это я сейчас и устроила. Из четырех панелей, устроенных по две на каждую сторону от лестницы, начался аварийный сброс книг. И, судя по паре вскриков, паре падений, целому потоку возмущений и прервавшемуся звуку приближающихся шагов, мне удалось выиграть время.

Я велела девушке упереться руками в стену, влезла ей на плечи, вскрыла одну из верхних ступенек лестницы снизу и забралась наверх, затем подтащила ее. Это заняло время, притом больше, чем мне хотелось бы, но все, кто, очнувшись, оказался не у двери, ринулись именно на лестницу, спасаясь от летящих с ужасающей скоростью книг. Поэтому мы оказались в толпе, а из толпы бросились в саму библиотеку.

Устроенные в механических ребрах полки одна за другой опускались вниз, в механизм пожарного реагирования, чтобы превратиться в оружие прикрытия нашего отступления. Я бросилась к Майроту, отстегнула его от старушки и помогла подняться.

– Так, – просияла я, – вон там, в заднем конце зала, – грузовой лифт. Он явно для новых поступлений и тяжелых комплектующих, значит, идет без остановок на самый верх. А там дойдем пешком до бродячего цирка и вернемся с подмогой. Вперед!

Я направилась к лифту, но поняла, что кого-то рядом с нами не хватает. Я обернулась на девушку. Та стояла бледная, с заострившимися чертами лица и крепко сжатыми в кулаки руками.

– Эй, ты ранена?

– Нет… просто… они лишились всего сегодня. Всех носителей и… своего центра координирования. Это место уничтожено. Эти книги… мы уничтожили их мир.

– Эти книги крали у механоидов жизни! Тот мужчина попал сюда лет сорок назад, и все это время он находился внутри книжного мира, а книга жила его жизнь за него!

– Но… книга… книга всегда лучше!

– Жизни? – не поняла я.

– Моей – так точно, – сказала девушка и, уверенно повернувшись, направилась назад в зал.

А я потащила еле передвигающего ноги Майрота к лифту, затолкнула внутрь и нажала единственную кнопку. И лифт поехал. Вниз. Неизвестно куда. И завещание, прикрепившись к потолку, в этот раз ехало вместе с нами.

В город идем

– Тавки голые! – возвестила Дайри, открыв книгу на давно заложенной странице.

Пока сидящий перед ней на инвалидном кресле мужчина пялился в классическое искусство, держа нашу реставраторшу на прицеле, сама Дайри смотрела в окно.

Толстая Дрю шагала в прямой видимости. С ходящей мастерской, где девушка сейчас показывала книгу, мы повстречались на рассвете, на самом излете песчаной бури, зацепившей нас краем в самых рассветных сумерках. Дайри, как самая очаровательная из нас, отправилась поговорить с хозяином.

– А дай-ка эту картинку сюда, – прищурился старый мастер, поманив Дайри пистолетом. Она посмотрела на него и не особенно воодушевленно предупредила:

– Для тех, кто не записан в нашу библиотеку, только из рук.

– Из рук, из рук, – быстро согласился он, – я только хочу рассмотреть хорошенько тот паровоз.

– Какой паровоз? – оживилась Дайри и повернула книгу к себе, решив, что из-за тяжелой ночи перепутала страницы и открыла для нашего потенциального читателя не то.

Но картина ее не обманула. Все та же классическая живопись, воспевающая союз механики и органики в обнаженных здоровых телах.

– Какой паровоз? – нахмурилась она.

– Да вон тот же! В правом верхнем углу, рядом с рыженькой! Видишь?

Дайри присмотрелась. Действительно: она столько раз смотрела на эту картину, но никогда не замечала едущего в сторону восхода паровоза.

– Два-четыре-четыре, – похвалил изображенный локомотив хозяин мастерской, – редкая модель! А где, ты говоришь, этот художник живет-то? В наших краях? Я бы с ним об этом паровозе поговорил.

– Нет, он жил у Черных Дорог, задолго до войны, – сообщила Дайри, и старый мастер грустно вздохнул, наконец убрав оружие:

– Никак не починить мне его. Чувствую, что можно, даже в наших краях, но… – Он отдал знак бессмысленности усилий и повернулся к Дайри на кресле-каталке спиной, пододвинувшись к заваленному хламом столу. – Чайку будешь, а, молодая?

Дайри убрала книгу и села рядом, разглядывая теперь вместо окна вывешенные на просушку после обработки механические протезы, которые заменяли старику пришедшую в негодность родную механику ног.

– Думаете вытащить из старых шахт уже добытое, но не вывезенное этим локомотивом? – меланхолично спросила она, глядя на то, как кипяток заваривается в чашке от густого коричневого налета на стенках. Самозаваривающиеся чашки, как страшный атавизм, сейчас, наверное, только и встречались что на фронтире.

– А что? Осуждаешь меня, а? Скажи давай как есть старику, – строго велел ей мастер, и Дайри подняла на него усталый взгляд:

– Как я вас могу осуждать. Если вы почините тот паровоз, то спасете ему жизнь. А эти камни в каменоломнях все равно никому не нужны. Только вот… что вы будете делать с бандами?

– С бегунами-то? – криво усмехнулся мастер. – Мы с тобой за фронтиром, дочка! Здесь не гонят грузы! И городов тут нет! А значит, нету и банд. Я сам себе тут и бегун, и город… Вот, может, друг у меня будет, если я где-нибудь найду детали да… может, чертежи. Ты этого не знаешь, но раньше здесь был Университет Горного и Лунного дела. Там наверняка что-то сохранилось, такие злющие его охраняют книги на подступах! Я несколько поймал – всё не то.

– Мы присоединили эту библиотеку к нашей, – так же меланхолично сообщила Дайри. – Вот… – она снова посмотрела в окно, – каталогизатор наш ушел из библиотеки, чтобы переписать там все и…

– А? Жених твой ушел? Поэтому ты такая грустная? – оживился, поймав мысль, старик, и Дайри перевела на него взгляд.

– Нет, не жених. И я беспокоюсь не за него, просто…

– Вы заблудились?

Дайри отдала знак согласия.

– Ну, – крякнул механик и потянулся за автоматической ручкой, – давай, говори, как записываться в эту вашу библиотеку, и я покажу вам, где ближайший отсюда город с железнодорожной станцией – странный, правда, но что есть. А в нагрузку отдам те книги, что изловил, за это будете мне бесплатно давать книги из этого вашего нового фонда, когда с ним разберетесь. Хорошая сделка?

– Конечно! – в первый раз за сегодняшний день улыбнулась Дайри.

Когда она вернулась на Толстую Дрю, там вовсю уже орудовали наши курсистки, полностью взяв дом под свой контроль. Прекрасно понимая друг друга, они разделили между собой рутину: кто-то готовил на всех завтрак, чей запах уже привлек проголодавшихся за ночь детей, кто-то копал тоннели в каше, кто-то колдовал над чаем, а все остальные переживали за Аиттли, чем немного снимали эту нагрузку с остальных работников библиотеки.

Как только Аиттли проснулся, понял, во что мы превратили дом и во что мы превратили книги, он, высказывая себе под нос все, что думает, принялся вытаскивать из каши всех, кто там застрял. Когда закончил, взял ботинки и ушел с ними в пустоши, собираясь заняться переписью и составлением каталога. Нам он сообщил, что вернется в Дрю не раньше чем мы все из нее выйдем. Нам выходить было некуда.

При этом молодого механоида не слишком беспокоила вся наша ситуация, поскольку он искренне считал, что это – прямое следствие того, что мы не можем, а точнее, не хотим поддерживать внутри нормальный порядок. Напомню, что с Аиттли никто не хотел иметь дел даже бесплатно, потому что сойти с ним с ума проще, чем намазать сироп на хлеб.

Зайдя в дом, Дайри пробралась кашным коридором до кухни и спросила Оутнера. Курсистки сказали, что он набрал еды и понес все в свою комнату, где сейчас спали Соуранн и Рид. Дай отказалась от еды для себя и пошла за механиком наверх.

Он сидел возле кровати, медленно разбирая собственный, заваленный какими-то проектами и металлическими штуками, стол, стараясь не шуметь. Отчаянные меры по уборке потребовались, чтобы освободить детям место для завтрака. От расписных фарфоровых чашек поднимался уютный пар. Он как-то примирял и с пустошами, и с кашей повсюду, и с хламом на столе, и с дорогой… и со скорым расставанием.

Дайри тяжело опустилась рядом с механиком на стул.

– Поешь, – строго сказал он ей, не поднимая взгляда.

Дайри смотрела на Соуранн и Рида. В ногах у них расположился один призрак Переплета, а второй взгромоздился Риду на голову. Оба довольно тарахтели и щурили глаза на механика. Эти призраки были теми жизнями Переплета, когда стареющий кот уже привык, что ему ничего не дадут со стола.

– В том доме живет один старый механик. Вот, он дал нам карту.

– Далеко мы забрались от городов?

– Поблизости только один. Мне сказали, он странный.

Оутнер взял у нее из рук карту. Один из призраков Переплета прыгнул на стол, по-хозяйски там огляделся и принялся играть с очередной непонятной железякой Оута. Когда призрачная лапа должна была коснуться детали, Дайри легонько ударила по ней, и железяка шлепнулась на пол. Оутнер недовольно посмотрел на Переплета, и тот наклонил голову набок, излучая невинность. Механик поднялся.

– Нам предстоит здесь освоиться. Зайдем в город, свяжемся с Люрой, отдохнем и наметим план. Сейчас ложись к детям и отдыхай.

Дайри подняла на него глаза, но встретила в них какую-то незнакомую до сих пор тоску и не решилась спорить. Она поднялась, позволила помочь снять непродуваемую куртку, не задев повязку, и принялась расшнуровывать ботинки.

Оутнер вышел, отгоняя от себя странную мысль о том, что он очень не хотел одновременно и чтобы дети проснулись, и чтобы они позволили толстобоким оладьям с солнечно-коричневой карамелью остыть. О том, что он оставляет внутри нечто щемяще-родное. Сквозящее на грани восприятия воспоминание, будто исправляющее что-то внутри.

Он вернулся на рабочее место. Там, на кресле рулевого, лежали перчатки. Раньше он их не заметил, а они, между прочим, служили ответом на так и не заданный Оутнером вопрос о том, что мешало ему всю ночь отключиться хотя бы на час, устроившись в кресле, уже давно принявшем его очертания.

Оутнер взял перчатки, чтобы убрать, но одна осталась на месте. Он взял ее, и выскочила первая. Он выпрямился, вздохнул, отложил ту перчатку, что держал в руке, и потянулся за оставшейся, но вместо того чтобы ее взять, врезал по креслу. Одновременно стало и горше, и легче, и он сделал это еще, и еще, и еще раз.

– Милый, тебе принести чай? – спросили его снизу. – Мы заварили для Аиттли вашу серую кастрюлю на семь литров, сейчас отправим к нему с посольством.

– И с конфетами «Т-образный перекресток»!

– Почему так странно назвали конфеты? – спросил голос третьей курсистки.

– А ты на форму-то их посмотри!

Оутнер вздохнул, убирая назад и стягивая заново ленточкой растрепавшиеся волосы, и, переведя дыхание, ответил:

– Нет, спасибо!

– Уверен? Он очень хорош от запора!

Оутнер посмотрел на перчатку, кресло, вытер мелкие, непонятно откуда взявшиеся слезы, словно волшебным образом перенесшиеся сквозь пространство и время из прошлого, и крикнул вниз:

– Это совершенно меняет дело!

Потом он убрал-таки вторую перчатку к первой, занял свое место, посмотрел вперед и заметил то, что должен был заметить давным-давно, потому что в пустошах пропускающие такие вещи дома недолго остаются целыми.

– Вот, держи, – благостно пропела мастерица Майранн, вплывая с подносом.

Оутнер кинул на нее взгляд, надевая пиджак, и улыбнулся:

– Я выпью чуть позже. Спасибо. Там путник на горизонте. Я проверю, а вы держите ружья наготове и разбудите Дай-дай, пусть возьмет его на прицел.

– А тебя самого на прицел не взять? – поинтересовалась Майранн, и Оутнер, подняв на нее взгляд с нижней ступени лестницы, смутился:

– И верно. Если кто-то, кроме меня, будет приближаться – стреляйте.

Он спустился вниз, с выученной осторожностью надел шляпу, плотное бегунское пальто, закрыл лицо, вскарабкался на всегда готовые к работе ботинки и понесся вперед, к едва видневшейся на бледнеющем горизонте удлиненной черточке одинокого, лишенного ботинок, колёсника и до́ма путника, какими бегуны очень часто заманивают в ловушку дома́. А мы, нужно отметить, как раз находились на территории незнакомых нам банд, с которыми еще не было соглашения о ненападении.

Оутнер бежал вперед, внимательно проверяя окрестности и отмечая, где он устроил бы засаду, будь бегуном, но в этом совершенно плоском ландшафте на ум не приходило ни одного удобного для расположения снайпера возвышения, а сама земля была плотной, очень сухой и каменистой – копать такую, чтобы устроить укрытие в земле, сложно. Однако именно на такой ход мыслей, возможно, и рассчитывали местные.

Путник перед Оутнером шел по направлению к городу, но, увидев приближающегося механоида в ботинках, остановился и положил руку на оружие. Еще издалека Оут заметил, что путник полностью состоит из механических деталей и те, хотя и хорошо содержались, повидали уже немало здешних суровых лет и зим.

Отдавая знак мира, механик широко развел руки, и путник ответил тем же, после чего оба мужчины вернули руки на оружие.

– Вы попали в беду? – спросил библиотекарь.

Путник, подняв на него внимательный взгляд стрелка, ответил:

– Не совсем. Но лишились средства передвижения. Направляемся в ближайший город.

Оутнер повернул голову, отдавая знак вопроса, и его собеседник чуть повернул плечи, показывая, кого второго он имел в виду, употребляя множественное число. В его рюкзаке, на поверку оказавшемся переноской, устроился, уткнув голову под крыло, механический ястреб.

– Это не голем.

– Нет, – согласился путник, не настаивая на оправдывающей его версии, – это старуха-оборотница. Я нашел ее… спокойно, – поймал он взглядом незаметное даже для многих опытных стрелков движение руки Оутнера к оружию, – нашел ее в пустошах на последнем издыхании. Видимо, попала в песчаную бурю. Вы на ходу?

– Да, но скажу тебе честно – у меня поломка, а дом полон пожилых и детей. Рисковать, подбирая вас, я не буду.

– Понимаю. – отозвался путник спокойно.

Оутнер смотрел на него пристально, но взвешенный тон и размеренные движения, выдающие в этом путнике опытного ходока пустошей, невольно располагали к доверию. Располагали именно потому, что к этому доверию, в отличие от наживок бегунов, не взывали.

– Вот, – Оутнер снял с ботинок наполненную водой флягу, – пока это, а потом, как я доберусь до города и поставлю дом в ремонтный, возьму вторую пару ботинок и вернусь за вами.

– Спасибо.

Оутнер, подождав еще пару секунд появления бойцов из засады, отдал знак прощания и сделал шаг назад прежде, чем повернуться к путнику спиной.

– Стойте. Вы – библиотека?

Оутнер отдал знак согласия, насторожившись.

– Я хотел бы к вам записаться. Мне нужны технические книги о дикой войре. И оборотнях.

– По крылатым у нас книг не много, но мы подберем. Принесу, как вернусь с ботинками, – сказал Оутнер, стараясь держаться на дистанции.

Путник внимательно следил за каждым его движением, но руку к оружию не опускал. Убедившись в том, что на этом разговор действительно закончен, Оутнер сделал еще пару шагов, глядя ему в глаза и подмечая каждое мелкое, еще предшествующее движению, напряжение мышц, но почему-то понимал, что его не последует. И это понимание, как кусочек той самой каши, украсившей весь дом, нашло какую-то старую трещину в душе рулевого и заткнуло ее, давая понять, что она вообще существовала, эта трещина, и что она поддается ремонту.

Оутнер вернулся к Толстой Дрю, рассказал остальным, что случилось и чем мы можем помочь. Он проверил курс и, оставив остальное управление на саму Дрю, пошел наконец позавтракать и привести себя в относительный порядок. Потом снарядил вторые ботинки всем необходимым, предварительно проверив их техническое состояние.

Очень скоро на горизонте начали вырисовываться ближайшие к нам дома.

В город наша библиотека вошла, когда солнце стало едва-едва виднеться. Нас встретил дежурный городовой, рассказал, где мы сможем найти помощь, и посоветовал сразу обратиться Центр, чтобы те подсказали, какое мероприятие мы сможем провести за счет города, пока нам чинят системы. Это помогло бы нам удешевить работы по ремонту.

Разобравшись с главным, проинспектировав подготовительный этап работ и убедившись, что механики все поняли, Оутнер, как и обещал, взял вторые ботинки на хорду и отправился к путнику.

По дороге он забежал проведать диссертации и Аиттли, чтобы убедиться, что все в порядке, и передать заказ от старого мастера. Аиттли, несмотря на чрезвычайную занятость, сделал себе пометку. Покидая каталогизатора, Оут бросил внимательный, контролирующий взгляд на книги. Он им все еще не доверял, но те, по всей очевидности, доверяли Аиттли. И слушались, как привороженные. Механик двинулся дальше.

Механического путника он нашел там же, где и оставил, если не считать ровно того расстояния, какое пеший мог пройти за это время. Тот скупо поблагодарил рулевого, легко забрался на ботинки и направился вместе с ним в обратный путь.

– Так… как ты лишился транспорта? – полюбопытствовал Оутнер, когда город показался в прямой видимости, а одинокий стрелок так и не завел его в ловушку.

– На мой дом напали. Но если я скажу, кто и как, боюсь, ты не поверишь мне.

– Пока не увижу собственными глазами? – лукаво спросил Оутнер, ожидая подвох, но его новый знакомый только отдал знак отказа много раз перебранной механической рукой:

– Не нужно на это глазеть. Ничего хорошего нет.

– Ястреб оттуда?

– Нет оснований так думать. Мне нужно добраться до города, отдать его на попечение специалистам, купить другой дом или хотя бы колёсник и снова… начинать снова.

– А ты начнешь? Справишься?

– Не первый раз. Ты знаешь, мытарь всегда возьмет свое.

Оутнер отдал знак принятия, и они оба надолго замолчали. Город впереди рос на глазах, и им пришлось сбавить скорость, вступая на его широкие, пыльные улицы с видавшими многие бури домами с щербатыми стенами, окнами-бойницами и крышами, созданными специально, и это не шутка, чтобы там удобно расположился снайпер.

Дежурный городовой к этому времени уже сменился, и навстречу к ним вышел пожилой, но крепкий мужчина на механических ногах, одна из которых была еще родной, а вторая сносно, но далеко не идеально подобранным протезом.

– Зачем вы здесь? – спросил он, обращаясь взглядом к механическому страннику, но тот не ответил, и глаза старика перекинулись на Оута.

Тот спешился и прошел вперед, доставая из нагрудного кармана бумаги из мастерской:

– Я библиотекарь, наш дом сломался в пустошах, и мы…

Подняв взгляд на дежурного, он запнулся и замер. И через мгновение причину этой запинки понял и старый мужчина перед ним. Понял и, побагровев до самой шеи от граничащего с яростью гнева, навел на Оутнера оружие:

– Я говорил тебе! Я говорил тебе, сын, что, если ты еще раз появишься в моем городе, я застрелю тебя! Я клялся тебе, что застрелю!

– Я… – начал было Оутнер, собираясь объяснить, что все мигрирует в этом краю вслед за бурями, что города не стационарны: они сливаются, раскалываются, просто разрастаются в стороны, и это не мудрено, не мудрено после стольких лет не узнать… город, в котором родился. – Я… я…

Раздался выстрел, старик схватился за грудь и повалился навзничь. Оутнер бросился, но не успел поймать. Кровь была, но мало, буквально столовая ложка – остальное пролилось внутрь. Оутнер поднял взгляд на своего спутника, и тот беззвучно прошептал:

– Я промахнулся. Я хотел выбить из руки пистолет. Я промахнулся.

– Нет… – сказал Оутнер, то ли отвечая, то ли пытаясь позвать назад с той, другой стороны мира отца, умершего у него на руках, – нет.

Проблемы с законом

Дайри колотила в дверь. Разумеется, при этом она помнила, что колотит не в чью-то чужую, а в свою родную и любимую дверь, и поэтому, не без помощи Дрю, производила как можно больше шума при как можно меньшем ущербе. Впрочем, и то и другое тех, кто устанавливал на окнах и дверях наружные замки и задвижки, совершенно не интересовало. Они знали, что делали, чем выгодно отличались от всех оставшихся внутри Толстой Дрю, где каждый, кроме наших курсисток, паниковал по-своему: Дайри и Дрю шумели, дети ели блинчики, Аиттли отсутствовал. Словом, если беспристрастно прочесть это описание, день очень походил бы на обычный, если бы только нас не замуровали.

А потом наружная дверь открылась, и перед Дайри предстала довольно странная парочка: молодой широкоплечий мужчина и механическая ястребица у него на плече. Дайри не знала, что эту оборотницу из пустошей только что нес на себе в город механический странник, и поэтому сразу приняла ее за какое-то официальное лицо, в чем оказалась совершенно права.

Парочка представилась, назвавшись, собственно, главным дежурным городовым и мастерицей работного дома, и, понимая, что Дрю не в том положении, чтобы отказывать, прошла внутрь дома. Дайри бы с удовольствием отвела их в бюро и там замуровала, благо помещение на этот случай оборудовано, но проход туда еще не отчистили от каши, и поэтому ей пришлось вести всех на кухню.

Оттуда предупредительно вышли все, кроме призрака Переплета, развалившегося под свисавшими с ручки духовки тесемками передника Оута и собиравшегося поиграть с ними. Однако кот так долго примеривался, что задремал от тепла неостывшей после завтрака плиты.

Дайри села, забыв поставить ноги на стол, чем сразу же ослабила свою переговорную позицию. Механоид занял место напротив, ястребица у него на плече не шелохнулась.

– Ну, – пригласила их Дайри, не предлагая напитков, – я внимательно вас слушаю. Где мой механик?

– В тюремном доме, где же еще? – усмехнулся криво широкоплечий дежурный, и в этой неприятной усмешке Дайри уловила злорадное упоение властью. Она выпрямилась:

– На каком основании? Ведь стрелял не он! Оут пришел с открытыми намерениями и чистыми руками – он даже не вынимал оружия!

– Все верно, так и убила не пуля. Разрыв сердца и убил. А в этом, слышь-ко, не стрелка виноватить нужно. – Когда дежурный занимал место за столом, его жилетка сморщилась, и реставраторша заметила, что цвет ткани под значком такой же, как и вокруг. Скорее всего, пост молодой мужчина принял этой ночью. – А виноватить ученика, кто нарушил волю своего мастера. Сына, кто отца оставил. И за это его здесь будут судить.

Кривая, довольная положением дел ухмылка. Дайри наблюдала за ним, словно лишившись возможности двигаться, и чем дольше слышала его голос и оценивала повадки, тем больше убеждалась, что и реакций, и обращений достоин вовсе не этот идиот, а сидящая у него на плече механическая птица. Это она придумала и обставила тут все.

– Мы слышали, у вас тута дети. Нехорошо детям вне работных домов, молодая госпожа, – сообщил дежурный.

– Благодарю вас за заботу о наших детях, – ответила в сторону птицы Дай со всей деликатностью, какую она источает в тех местах разговора, когда я уже хватаюсь за оружие, – но Толстая Дрю приняла решение подавать на лицензию работного дома четвертого круга. Мы полностью поддерживаем решение нашего дома.

– Но, – ухмыльнулся дежурный, – слышь-ко, лицензии еще нет. А значит, вы тут правила нарушаете. А я как-никак городовой.

– Прискорбно, если так, – мило улыбнулась Дай, – но мы готовы к штрафам.

Молодой мужчина причмокнул, пошире расставив ноги, достал из заплечной сумки пару листов многоразовой бумаги и положил перед девушкой:

– Там, где нет буков над линиями, напишите, как встретили детей, как заботились. Ну сами все, наверное, знаете.

– Почему вы замуровываете мою библиотеку? – холодно спросила Дай, даже не посмотрев на листы.

– Выселяем. Мы вас вытащим к фронтиру, и дальше сможете двигаться в любом направлении, как выберетесь.

– Но Дрю сломана! Сама она уже почти не может двигаться!

– Да, это для нас удачно вышло, что самим ничего делать не пришлось, – признал детина, откинувшись на спинку и сделав вид, что отдает знак задумчивости. Дайри и птица продолжили смотреть друг на друга. – Но никому ведь не нужно, чтобы вы взяли да и вернулись сюда, так? Что же тогда случится с вашими бедными детьми?..

Дайри резко встала, но, когда она, уже под дулом пистолета дежурного, положила руку на собственное оружие, в кухню вошли Соу и Рид.

– Все хорошо, мастерица. Мы пойдем в работный дом. Будем учиться и потом к вам приедем еще. И вы нас навещайте, – процедил Рид заученную заранее фразу, исподлобья буравя взглядом ястребицу и дежурного. – Куда идти?

Рид обнял за плечи Соу, и они собрались выйти, но им преградили путь двое дежурных, втаскивавших в дверь огромный походный чугунный чайник на тридцать шесть литров. Такие погонщики цистерн брали с собой в путь.

– Что это? – спросила Дай, посмотрев на птицу. Та взирала на девушку с холодной гордостью.

– Чайник, – сообщил дежурный. – Отложенный подарок нашего Первого Городового своему сыну и ученику.

– Зачем вы принесли его сюда? Отдайте Оуту, раз это его чайник! – забеспокоилась Дайри.

Она понимала, что если смотреть на вещи трезво, то и шаг логичный – зачем кому-то тащить тридцатилитровый с лишком чайник в тюремную камеру, если можно сразу принести груз домой? Но это казалось слишком логичным и слишком нормальным для тех, кто сейчас смотрел на нее. И эта нормальность пугала.

– Согласно внутренним инструкциям Центра, вещи приговоренного к казни передаются по его последнему месту работы.

Нормальность пугала. Дайри подалась вперед, успев сделать короткий замах, но дежурный ее опередил, не пожалев силы. Девушка упала, стукнувшись по дороге о стену и сделав этим больно еще и Дрю. Библиотека и без того остро воспринимала все, что происходило. Заставший это все уже на пороге Рид закричал и бросился к Дай, но притащившие чайник мужчины его поймали за пояс и дали понять, что не шутят.

Дверь за ястребицей и новым дежурным захлопнулась с той решительной стремительностью, на какую способна только наша старушка Дрю. Снаружи на нее немедленно начали устанавливать засовы.

Дайри в этот же момент подняла голову и, наскоро утерев кровь из разбитой губы, решительно бросилась наверх. Библиотека уже дала доступ к нашей тайной бойнице, и девушка вскрыла тайник с винтовкой. Времени у нее хватало на один выстрел, но день сегодня выдался безветренный и ястребица на плече дежурного находилась с хорошей стороны. Дайри прицелилась.

И как только она поймала ее на мушку, одновременно с этим выученно успокоившись и замедлив дыхание, ствол грубо схватила, задрав к потолку, механическая рука. Дайри злобно уставилась на странника, встреченного Оутнером в пустошах.

– Мне нужно с ней поговорить, – сказал он. – Для этого она должна остаться жить.

– Эта женщина крадет детей и хочет…

– Превратить их в таких же послушных парней, как этот дежурный, – подхватил ее мысль странник спокойным тоном, возвращая ружье под контроль Дайри. – Все верно. Это все для большой цели.

– Какой?

– На этот вопрос у меня нет ответа. Но есть для других ваших вопросов: детей, я думаю, отведут в работный дом. Там безопасно. Вашего механика пока держат в тюремной камере, тело его отца готовят к погребению в церкви. Планируют сохранить в стенной нише, как я понял.

– Это что, сейчас действительно так важно? – удивилась расставленным акцентам Дайри. – Как вы попали сюда? И почему вообще полезли ко мне вместо того, чтобы помочь Оуту? Его собрались по вашей вине казнить?!

Дрю дернулась – это ее начали оттаскивать от города. Реставраторша ласково положила руку на стену, призывая этим дом не переживать и им же ища у поддержки у старых добрых стен.

– Госпожа Дайраанн, – обратилась к ней поднявшаяся на второй этаж девочка с механическим глазом, – мы готовы починить Дрю, если вы дадите нам мастер-ключ от здания. Мы поговорили с местным механиком, и нужное уже внутри.

– Вы что, хотите, чтобы я вас пустила в работу Оута? У нас не просто так все везде заперто! Он с меня кожу спустит, – не стала даже слушать ее Дай и принялась спускаться, собираясь прокопаться к нашему тайному выходу.

Внизу лестницы она встретилась глазами с Майранн, но поспешила отвести взгляд, чтобы не дать чувству вины за грубость поколебать ее уверенность.

– Они закрыли люк внизу дома, – остановил ее механический странник.

Он сделал шаг ближе к краю лестницы, чтобы она могла видеть его выполненное в виде маски, лишенной даже единственного механизма, лицо.

– О том, что у вас есть тайный выход, и о том, где именно он располагается, они узнали, когда я его использовал, чтобы проникнуть к вам. Я сделал это вместо того, чтобы попытаться помочь механику, выручившему меня в пустошах. – Он поднял руки, отдавая знак примирения вспыхнувшей Дайри: – Дайте детям возможность починить дом. Иначе вы можете погибнуть внутри.

Дайри перевела горящий взгляд на робко появившуюся за спиной у механического странника девочку, а с нее – на стоявшего в дальнем конце коридора и молча ожидавшего развязки долговязого паренька. Потом вздохнула и сняла с шеи ключ на цепочке:

– Если вы хоть что-то не положите на место, – предупредила она почти мгновенно переместившегося к ней мальчика, – Оутнер не будет с вами церемониться, а сдаст как есть на растерзание Люре, а уж тут никто вам не позавидует!

– Начинайте работы не раньше, чем я подам знак, – предупредил механический странник быстро принявшуюся спускаться девочку, – они должны думать, что обезвредили вас.

Дайри проводила их взглядом и собралась идти к книжному собранию, когда до ее слуха донеслась просьба почтенной Тейверр, обращенная ко вновь появившемуся в доме мужчине:

– Оттащи-ка мне этот чайник на кухню! Уж так он закоптился, его лет десять, беднягу, никто не драил как следует! Вот, гарь аж фиолетовым лоснится!

Дайри замерла на полушаге. Потом развернулась и крикнула:

– Не трогайте это руками!

Получилось настолько резко и громко, что все застыли, но Дайри не заметила этого и опрометью приблизилась к чайнику. На горлышке поверх многолетнего чайного нагара действительно поблескивал в масляном свете характерный фиолетово-черный, почти перламутровый налет. Реставраторша внимательно присмотрелась к нему и обратилась к механическому страннику:

– Отнесите это в мою мастерскую, пожалуйста. Я думаю, внутри находится книга.

Не став спорить с девушкой, мужчина послушно поднял чайник и отнес туда, куда она отдала знак указания. Не показывая на бесстрастном лице ни тени напряжения, он поставил ношу на рабочий стол, все еще хранивший длинный горелый след от сбежавшего завещания.

Дайри тем временем облачалась в защитный костюм с длинной птичьей маской. Ее клюв девушка с удовольствием использовала по назначению, вкладывая пропитанные своими любимыми ароматами губки. Иногда за работой ей казалось, что она буквально читает запахи, но в этот раз работа не сулила приятного погружения в логику переплета.

Девушка сняла со стены ножницы по металлу и передала своему механическому ассистенту:

– Вскрывайте, но будьте осторожны: внутри, скорее всего, патологически насыщенная войра. Если ваши клапаны имеют автоматические затворы – самое время привести их в действие.

– Вы уверены, что внутри и книга, и патологически насыщенная войра. Вы это определили по одному лишь нагару? – осведомился он, забив табаком трубку и присоединив мундштук куда-то за маску, в район виска, из-за чего она стала похожа на странное дымящееся ухо.

Сделав это, он приступил к разметке чайника, чтобы лишить его горлышка и дать возможность извлечь содержимое как можно безопаснее и для клада внутри, и для Дай.

– Если свести сложные взаимосвязи к простым объяснениям, то да, – тем временем объяснила девушка. – Я определила это по налету из мертвых войровых агентов. Это называется «чернильная войра» – высохшая жидкость, соединяющая микроскопические механизмы, долго питавшиеся чернилами книги и насытившиеся информацией из нее.

– Целая колония могла насытиться от одной книги?

– Нет. Далеко не от одной книги. Для того чтобы приобрести такой оттенок, колонии войры предстояло паразитировать на сотнях, а скорее всего – на тысячах томов. Такую насыщенную войру должен питать очень щедрый источник, поэтому, оставшись на одной книге, она и погибла. И да – я говорю о книгах непременно ручной работы. Том внутри принадлежал к чрезвычайно древней и богатой библиотеке, может… вроде Библиотеки Города Солнца из «Имени Хаоса», никак не меньше.

– Если в ней содержалось подробное описание всех домов из перечня, то я могу представить ее размеры, – осторожно пошутил механический странник, заканчивая вскрывать отложенный подарок Оута, и Дайри улыбнулась под маской. – Однако… такая войра может хранить в себе множество опасностей.

– Безусловно, – согласилась Дай, поставив на стол готовый набор для проверки токсичности ликры и аккуратный металлический кейс с инструментами. Она принялась откупоривать одну за другой пробирки с сигнальными реагентами внутри. – Мы проверим, насколько именно она токсична.

Механический страж ничего не ответил. Он чрезвычайно аккуратно убрал горлышко с тела чайника, превратив его в цилиндрическую жестяную банку со ставшим нелепым теперь изогнутым носиком. Внутри находился неровно отрезанный кусок ветхого одеяла, спеленутый вокруг другой, приобретшей от времени геометрические формы, черно-фиолетовой ткани. Слой мертвой войры на ней был настолько плотным, что ветошь пропиталась телами крошечных организмов изнутри. Пропиталась железом и чернилами.

Дайри отстранила механического странника и склонилась над находкой, не спеша прикасаться к ней. Мужчина спросил:

– Вы можете сказать, что именно за книга внутри?

Дайри долго молчала, приглядываясь к едва видному уголку оклада, выглядывающего из расползшейся на волокна металлизированной ткани, а потом резко отстранилась, метнувшись к большому закрытому шкафу. Там мы хранили купленный по случаю стеклянный куб для исследования опасного содержимого. Еще один толчок сбил Дайри с ног. По счастью, раньше, чем она успела достать хрупкое и дорогое оборудование.

Оба механоида прислушались, но долго сосредотачиваться не пришлось: снаружи послышались выстрелы, и это далеко отстояло от перестрелки при атаке бегунов. Речь шла о настоящем штурмовом оружии.

– Они здесь, – заключил, снова выпустив в воздух ароматное облако, механический странник, а потом ответил на немой вопрос Дай: – Те, из-за кого я лишился своего дома.

– Кто они?

– Армия, – улыбнулся одним только голосом странник, – и ей нужно то же самое, что и мне, – деталь для сердца моей госпожи.

Дети опять

Рида и Соу заставили почти бежать до работного дома. Тот располагался в самом центре городка с темными приземистыми домами, больше походившими на огромные контейнеры для перевозки грузов, если, конечно, существовала грузовая платформа, способная отволочь по железной дороге такую тяжесть. На крышах многих, окрашенных в основном в цвет близкий к каменистому пейзажу, домов находился вооруженный дежурный с винтовкой, парой пистолетов и запасом патронов. На некоторых крышах, ближе к пустошам, дети видели настоящие довольно новые пушки.

На улицах ни брат, ни сестра не встретили никого, кроме все тех же вооруженных механоидов и разнорабочих, стаскивающих в одно место различные, кажущиеся очень тяжелыми, детали. Когда они только проходили мимо таких, лежащих прямо посреди улицы, Рид, желая подбодрить Соуранн, пару раз похвастался своими знаниями медицинской инженерии и называл, зачем они нужны в телах. Но потом игра стала слишком жуткой.

Мальчик не помнил наизусть характеристики и названия, но очертания того, что он видел в руках грузчиков или в дорожной пыли, слишком хорошо напоминали ему страницы иллюстрированных книг, что он часами листал под руководством постоянно вздыхающей хозяйки больничного дома. Она почему-то считала и Рида целиком, и его внезапно вспыхнувший интерес к механической составляющей тел каким-то своеобразным наказанием ей за грехи. Многие и тяжкие.

Воспоминания об их занятиях, всегда раньше подбадривавшие Рида, испарились в один момент, когда он увидел, как эти механические части появляются на улицах – их просто выкидывают из окон. Значит, все остальное остается внутри, в домах… Он крепче прижал к себе Соу, обняв ее за плечи.

Когда они добрались до главной площади города, то увидели, что детали заносят в церковь. Потом их проводили к двери работного дома, втолкнули внутрь и закрыли дверь снаружи на три поворота ключа. Рид и Соу остались в холле совсем одни.

Темно-коричневые, словно бы тоже старавшиеся слиться с пустошами полы покрывали тонкими полосами линии света, обрубленного опущенными металлическими жалюзи. По зданию гуляла тишина.

Брат и сестра простояли некоторое время, ожидая, что к ним подойдет мастерица и заберет, чтобы помыть и переодеть в здешнюю форму, но ничего так и не произошло. Соу поднялась на носочки и шепнула брату:

– Дом болен. Он ждет смерти, но она задерживается.

– Здесь есть кто-нибудь? – осторожно крикнул Рид вполголоса.

Белокурая девочка переводила взгляд с недавно выкрашенных балясин на потертые до лоснящегося блеска пороги, с чуть покосившихся на петлях дверей стенных шкафов на мастерски скованные подставки для длинных рядов обуви, но везде она слышала только одно – здесь ломается. Здесь ломается очень многое, но пока – оно сломано настолько же, насколько и цело, отчаялось настолько же, насколько и полно надежды. А значит, и говорить здесь нечего. Здесь нужно смотреть и действовать.

Рид, поджав губы, чтобы придать себе большей уверенности, пересек холл и толкнул первую попавшуюся дверь. Он ожидал, что она приведет в общую гостиную. Однако ошибся и нашел кухню-столовую. Внутри – никого.

– Бери все, что видишь, – велел он сестре, и без того ринувшейся запасаться, – не забудь про воду. Я попробую найти, как нам выбраться.

Он открыл еще пару дверей. Одна вела в кладовку с продуктами, куда на разграбление он позвал Соу, а вторая – в тесную бытовую со скатертями, запасной посудой и полезными кухонными машинами. Все законсервировано.

Рид, поморщившись, сорвал пломбы с ликровых коробов и выпустил всех местных хозяйственных големов, каких только смог: мешальщики, чистильщики, пожарные нюхачи, даже целая труппа потешных големов, чья работа состояла в только в том, чтобы занятно менять форму, переливаясь в свечном свете. Он выпустил всех, до кого дотянулся, и коротко им сообщил, что им лучше самим решать, бодрствовать или консервироваться, потому что дела вокруг странные и, может, придется бежать. Назад в коробки никто не полез, но и за Ридом не последовал.

Закончив с мелочью, мальчик бросил тревожный взгляд на закрытые ставнями окна. За ними, казалось, не происходило совсем ничего. Будто мир застыл, превратившись в плоскую картинку.

Рид быстрым шагом вернулся в холл и оттуда прошел во вторую, правую от лестницы, дверь. Здесь находилась общая гостиная, она же игровая комната. Внешне все очень напоминало общую игровую, где выросли сами Соу и Рид, но вид убранных по стеллажам и закрытых металлической сеткой игрушек и принадлежностей для рисования заставлял тревожиться.

Несколько узких дверей вели в кладовки и здесь, но Рид не стал их рассматривать, а прошел дальше, в смежную комнату, где обнаружил учебный класс. Один, как и в родном работном доме Рида, для ребят разных возрастов. Столы отрегулированы на разную высоту, стулья задвинуты. На каждой столешнице в правом верхнем углу лежала книга с одинаковыми закладками на одном и том же месте. «Печь и вода».

Рид эту книгу читал, и она считалась классикой, но мальчику показалась беспросветно скучной. Там долго и с бесконечным количеством лишних подробностей рассказывалось про какую-то девочку. Девочке этой очень тяжело жилось, но потом она стала много работать и в итоге стала знаменитой сталеваркой. Все стали приходить к ней учиться.

Эта книга не то чтобы запомнилась, но скорее осталась в памяти Рида потому, что попалась ему на семестровой контрольной. Как раз за день до того, как у работного дома впервые появился Красный Тай и в первый же свой приход лично избил их мастера, наотрез отказавшегося отдавать Соу.

Красный Тай считал родной город Рида своим, и не без оснований: часть денег от мзды за перегонку грузов оставалась там, вложенная в числе прочего и в больничный дом, где занимался мальчик. Но работный Дом принадлежал Центру. Его спонсировали с большой земли, и преступные деньги его обходили стороной еще и потому, что Дом проверяли Центровские счетоводы.

Но когда весь остальной город твой, то и последний оставшийся дом в нем – почти твой. А значит, и им можно распоряжаться. Тай всегда брал то, что хотел. Если бы у бегунов училась та усердная девочка, она бы много работала и стала одной из тех, кто усерднее других вбивает в сутулого мастера работного дома правила жизни в городе Красного Тая. Она бы нашла какой-то новый удобный способ готовить принципиальных мастеров к переговорам с собственной совестью. Точно так.

Если вернуться к контрольной, раз речь сейчас о книге, а не о бегунах, то Рид написал ровно то, что ему советовал написать в этом случае методический указатель: «печь» в названии книги означает трудности и лишения, полный препятствий путь героини, а «вода» – финальный разговор с ее мастером, откуда читателю становится очевидно, что тот никогда не гордился ею, а унижал, чтобы наживаться на ее таланте и трудолюбии. С этого момента формирование личности героини завершено, железо стало сталью, а девочка по возрасту перестала быть ребенком.

О да. Она бы приняла весь бизнес Красного Тая под свою руку, она расширила бы его территорию кровью, свинцом, добротой к голодным и жестокой дисциплиной внутри банды. Этот край бы принадлежал ей.

Все эти фразы вроде «формирование личности», «читателю становится очевидно» не вызывали в день контрольной в Риде никаких чувств. Он понимал все значения, но они оставались не привязанными к реальности так же, как пуговицы в жестяной коробке из-под печенья, ничуть не теряя своего значения, оставались не пришитыми к штанам.

Но сейчас Рид, не воскресив в памяти ни единого слова из текста, что-то очень быстро понял в отношении этой книги: она учила детей гореть. Здесь, за этими партами, горели. И день, когда им выплеснули воду в лицо, наступил. Они все стали чем-то другим. Все.

Влекомый занятной смесью из любопытства и всё возрастающего страха, мальчик прошелся по рядам. На месте имен у каждого крепилась табличка с выгравированным чертежом детали. На всех, кроме одного, последнего в среднем ряду. Это место пустовало.

Поддавшись внезапному импульсу, Рид поглядел на невзрачную обложку книги со страшным и скучным текстом внутри и медленно отодвинул ее в сторону, позволив упасть на пол. Под книгой нашлись обычные для парт родного Риду города надписи.

Увидев их впервые, мальчик даже улыбнулся, потому что этот класс стал больше походить на живой, но потом прочел: «я хочу вырасти, пожалуйста». И написанное после и мельче, чтобы уложиться в размер книги: «успеть вырасти».

Рид покинул класс.

Он спешно поднялся на второй этаж, строя в голове план побега. Ему и Соу предстояло выбираться и из дома, и из города, найти железную дорогу и двигаться вдоль нее, но как-то так, чтобы их не смогли догнать. Возможно, сначала предстояло выбрать подходящее убежище на несколько дней. Все это требовало думания и очень ответственного выбора, а для этого следовало понять, где они и что у них есть.

Наверху располагались жилые комнаты: индивидуальные для старших ребят, с кроватями в два-три этажа для мелочи и общая большая комната для всех, как называл их Рид, пузырей. Рид пооткрывал двери туда, где могли находиться ребята его возраста, но внутри его встретила только пустота и все то же, что и в классе, чистое однообразие.

Так что Рид сосредоточил все свое внимание на последней двери. Такой комнаты у Рида и Соу в работном доме не существовало, да и представить мастеров и мастериц, запирающих кого-то из воспитанников, мальчик не мог. Однако Рид почувствовал, что здесь есть комната для наказаний. Когда попадаешь хоть в одну такую, остальные будто бы говорят с тобой, заставляя волоски на коже тревожно приподниматься, как только ты увидишь снова что-то подобное. Рид знал, что такое карцер, по лагерю бегунов, только там для этого вырывали яму.

Мальчик осторожно приблизился к двери с красной аккуратной табличкой «Место для мыслей» и прижался к ней ухом. Хватило бы всхлипа или шороха изнутри, чтобы Рид вскрыл замок или снял дверь с петель. Он никогда не делал этого и, в общем-то, не умел, но не сомневался, что у него все выйдет. Всего один звук.

И этот звук прозвучал. Дверь еле заметно двинулась, когда кто-то с другой стороны тоже прижался к ней ухом. Рид крикнул:

– Там есть кто, внутри?

– Я! – прозвучал мальчишеский голос.

– Знаешь, где ключи? – спросил у голоса Рид.

– В кабинете мастерицы Бастаранн. В верхнем правом ящике справа. Только этот ящик тоже закрыт на ключ.

– А где…

– Но у меня есть свой ключ отсюда. Я его сам сделал. При себе ношу, – поспешно прервал Рида голос, спохватившись, что начал рассказ неверно. – Наклонись, я его просуну под дверь.

Мальчик так и сделал, и из щели действительно появился кустарно сделанный ключ. Работал он плохо, так что Риду пришлось повозиться, но в итоге дверь он открыл и увидел пустую темную комнату. В ней стоял мальчик на пару лет младше самого Рида, но определенно старше Соу.

Глаза у него были распухшими и красными от слез, но выглядел он воинственно, а жесткие русые волосы, не иначе потому, что он какое-то время проспал в этом карцере, торчали с одного края вверх под острым углом, чем очень напоминали волосы самого Рида, торчавшие во все стороны из-под наложенной ему после падения повязки.

– Ты кто? – решил прояснить Рид.

– Никто, – осторожно ответил мальчик и сжал губы в тонкую линию, отчего они почти потеряли цвет.

– Никто бывают разные. Ты какой?

– Ты, я вижу, новенький в городе и наших порядков не знаешь, – приосанился мальчик, заложив руки в карманы, чтобы выглядеть увереннее и старше. – Так знай, что здесь куча оборотней и все они превращаются в запасные детали для нашей Госпожи. А те, кто не оборотни, – должны их защищать. Так что я – защитник. И ты, если будешь меня слушаться, тоже им станешь.

Рид прищурился, вспомнив ту единственную парту без гравюры чертежа. Теперь этот класс перестал быть в воспоминаниях Рида пустым. В нем появился один мальчик. Один настоящий мальчик на целую комнату призраков.

К ним, стуча ботиночками по лестнице, поднялась Соу и, не представляясь новому знакомому, встала рядом с братом, крепко взяв его за руку. Почувствовав ее поддержку, Рид спросил:

– Значит, ты все-таки не успел вырасти до того, как все обернулись в детали, и поэтому ты стал никто?

Мальчик поморщился, злясь на себя, что проговорился, но Рид не дал ему возможности пожалеть о своих первых словах, отдав знак приглашения:

– Меня зовут Рид, а это – моя сестра Соу. Мы библиотекари. Если у тебя сейчас нет назначения, то ты можешь тоже быть библиотекарем с нами, если хочешь.

– А что для этого нужно делать? – прищурился их новый знакомый.

Рид не умел приукрашивать реальность, поэтому сказал как есть:

– Ну… библиотекарям приходится метко стрелять, быстро бегать в ботинках, варить инженерную кашу, чинить подвижные механизмы…

– …и носить шляпы, – добавила Соу.

– И носить шляпы, – авторитетно подтвердил Рид. – И еще есть бутерброды с чаем и блинчики, но блинчики по утрам.

– А читать надо? – поинтересовался мальчик, определенно довольный остальным описанием, – я читать ненавижу.

Перед тем как ответить, Рид подумал, но быстро отдал знак безразличия:

– Да нет, это не обязательно. В библиотеке клиенты читают, а ты же будешь хозяином.

– Тогда пошли, – решился мальчик с той степенью уверенности, с какой собственным будущим можно распоряжаться, только когда ты еще не вполне понимаешь, зачем оно вообще нужно. – Меня зовут Май.

– Хорошо, – закончил процедуру знакомства Рид и перешел к делу: – Где тут оружие?

Май отдал знак следования и повел за собой к тонкому карнизу между первым и вторым этажами. Он вел от перил лестницы к узкому световому окну. На ходу он объяснил:

– Я сделал в доме собственный тайник для винтовки, чтобы тоже помогать, когда придет день железной виры. Остальное оружие из дома забрали защитники, но я-то знал, что меня с собой не позовут, поэтому и запасся.

– Что это за день железной виры такой?

– День, когда Механический Мытарь придет и заберет всех оборотней к нашей Госпоже. В этот день ему могут попытаться мешать наши враги, их будет возглавлять Охотник. Они даже могут прислать Ложного Мытаря, но защитники со всем разберутся, и детали займут свое место.

– А если кто-то не хочет оставаться всю жизнь деталью? – поинтересовался Рид, ступая вслед за новым знакомым на карниз и хватаясь руками за декоративные поперечные рейки, чтобы не упасть.

– Как это не хочет? Такое у нас назначение. Все хотят.

– И ни разу никто не сказал, что не хочет?

– Один сказал, его выгнали, – сообщил со вздохом Май, остановившись у окна и открыв в стене небольшую складную платформу для стрелка. – Смотри – я сам сделал!

– Ого, – искренне восхитился Рид, перешагивая на платформу и выглядывая в окно. – Они дураки, что не взяли тебя к себе. А я умный, что взял.

Май довольно хихикнул, открывая второй тайник, где спрятал оружие, и Рид, выглядывая из окна во двор, улыбнулся тоже, но улыбка его застыла на лице, словно попавшая туда по ошибке.

По улице шел Оутнер.

Конвой из двоих, как здесь говорили, защитников, держал его под контролем: шедшая сзади женщина целилась ружьем в спину, а мужчина спереди крепко держал повод троса-удавки. Тот проходил под металлическим ошейником механика. Второй конец того же троса крепился к наручникам Оутнера и не давал ему опустить руки ниже уровня груди. Все трое шли по направлению к церкви, и чем страннее казалось это направление, тем больше беспокоился Рид.

Май разогнулся, собираясь показать Риду винтовку, и в этот момент над городом прокатился громоподобный грохот. Казалось, что громкий, накатывающий звук заставлял вжиматься в хлипкую приступку, державшую их над полом холла. С окраины города поволокло дымом, возникшим над крышами домов, и Рид наконец вспомнил о пушках, виденных им при входе.

– Мы не успели поставить сетку, – горько сказал Май, напряженно всматриваясь в еле видимые поверх крыш домов пустоши. – А они все-таки приехали на крепости.

– Кто? – тихо спросил Рид, чувствуя, что различает ее, эту самую подвижную крепость, там, среди красной пыли.

– Ну я же говорил – Охотник и его армия!

Рид попытался уложить все это в голове, и взгляд его скользнул вниз, к площади, сразу снова нашел Оута да так и остался к нему прикован. Наш механик получил в момент первого залпа пушек шанс постоять за себя и схватился за него, как только мог.

К тому времени, когда мальчик посмотрел на Оута, он сделал шаг назад и вбок, схватил за руку конвоиршу, заставив ее спустить курок в спину напарнику. Тот рухнул вперед и потянул за собой механика, дернув его за ошейник. Оут не удержался на ногах.

Сейчас, когда мальчик уже видел все, что происходит, механик со стянутой до предела под ошейником удавкой находился прямо под прицелом быстро перезаряжавшей старое даже по нашим меркам однозарядное ружье женщины. Она откусила край бумажного патрона и ссыпала в ствол порох.

Вместо того чтобы пытаться помешать ей, Оут сдвинулся ближе к трупу, почти лег на него, но успел дотянуться до его револьвера и разрядить два патрона в противницу быстрее, чем спустила курок она. Дальше Оут поднялся на ноги, смотал длинную часть троса и бросился к ближайшему способному его укрыть дому – работному дому.

– Дверь, – коротко скомандовал Рид и спрыгнул на первый этаж.

Май бросил ему ружье и спрыгнул сам, а Соу подбежала к замку и, прислушавшись к нему, показала брату уязвимое место. Рид разрядил винтовку, и пуля высадила замок под правильным углом, заставив распахнуться дверь.

– Сюда! – замахал мальчик руками, отдавая знак направления Оутнеру. – Сюда, мастер!

Оутнер, за которым уже гнались выскочившие из церкви защитники, увидел Рида, и лицо его исказилось самым настоящим ужасом. Замедлившись, он бросился в сторону, снова пересекая площадь и потеряв абсолютно все выигранное время.

Подоспевший Май захлопнул дверь и сразу же закричал на Рида:

– Что ты делаешь?! Он мог сюда забежать!

– Так и надо, это же мой мастер!

– Твой мастер – убийца! – еще громче ответил Май, оттолкнув Рида и вернувшись к тому, что делал – толкал ближайший, стоявший раньше под зеркалом, перчаточный комод, чтобы забаррикадировать дверь. – Твой мастер только что убил госпожу Рьякк, нашу булочницу, он убил мастера Койлова, он обойщик. Он и нас бы тоже убил!

Рид даже не стал спорить, вместо этого бросившись к окну. Первый выскочивший из церкви мужчина выстрелил, именно когда мальчик прилип взглядом к щербатой щелке в опущенных внешних металлических ставнях. Стрелок верно истолковал намерение беглеца вильнуть, но направление не угадал, и первая пуля ушла в землю.

Стрелок нажал на спусковой крючок еще раз, но в револьверном ружье из-за раскаленных газов сработали сразу три пули, и Оут получил бы достаточно времени, чтобы добраться до проулка между домами, если бы в этот же момент не подскочил еще один механоид и не выстелил, на этот раз метко.

Оут упал, подняв вокруг себя облачко пыли, но почти сразу поднялся и, оставляя кровавый след, двумя неуклюжими, но размашистыми шагами скрылся из виду, оставив между собой и преследователями угол красновато-желтого пыльного дома.

Большего щелка не давала разглядеть, и Рид, не помня себя, бросился уже на улицу, но Май оттолкнул его от импровизированной баррикады, поросшей теперь подставкой для зонтиков и этажеркой для уличной обуви.

– Я не пойду в твою библиотеку! Вы там убийцы! – рявкнул мальчик на Рида.

– Это они убийцы! Они и тебя заперли! Что бы с тобой с стало, если бы никто не открыл?! – закричал в ответ Рид, готовый пустить в ход кулаки. – Ты и для них сам никто! Сам так сказал!

– Они все равно мои! – Голос Мая прозвучал так, будто Рид у него отбирал что-то, во что мальчик вцепился всеми десятью пальцами.

Атмосфера между мальчиками в одно мгновение разогрелась до того же состояние, что и воздух вокруг барабана нестабильного, но многозарядного ружья защитника, стрелявшего в Оута. И разом детонировало все. Май прыгнул на Рида, повалив его, несмотря на то что уступал и в весе, и в росте, на пол. Оказавшись сверху, он схватил Рида за горло обеими руками, придавив всем телом.

– Мои они, мои, они мои!

Он все кричал и кричал это сквозь сцепленные от злости зубы, неизвестно откуда взявшимися силами удерживая Рида на полу и глядя красными, роняющими слезы, широко распахнутыми глазами на то, как его противник на полу багровеет, пытаясь схватить глоток воздуха.

Это кончилось внезапно.

Когда Соу положила руку Маю на плечо и шепнула на ухо, заставляя какой-то заевший внутри механизм двинуться:

– Свою колею ищи.

Май замер, и Рид, воспользовавшись его замешательством, стряхнул со своей шеи руки и встал в полный рост, готовясь дать со всей силы сдачи. Он уже замахнулся, но его остановил взгляд Мая. Взгляд, полный страха, но страха не боли и даже не смерти, а какой-то жуткой внутренней пустоты, вдруг открывшейся для него.

Рид, все еще держа кисть как для замаха, порывисто подался вперед, словно пугая собеседника, но это движение случилось уже скорее от замешательства, оторванности, страха-ответа, страха-отклика, почти радости, что сам Рид никогда не посмотрит вглубь себя таким взглядом.

Потом он отступил, и Соу обняла Мая, загородив его от Рида своей спиной.

– Я гляну, что снаружи, – сказал Рид, опустив руку и делая вид, что обращается к сестре. – Мы что-нибудь придумаем. Мы что-нибудь придумаем для всех. Никого здесь не бросим.

Он быстро вернулся к окну и, найдя еще одну щель, присел, чтобы в нее поглядеть. Двое стрелков из церкви подходили к тому месту, где подстрелили механика, внимательно разглядывая следы на немощеной площади.

Долговязый мужчина опустился на корточки и осторожно поднял длинный конец троса. Тот вел к ошейнику Оутнера. Стрелок подергал металлическую нить. Она натянулась параллельно земле на высоте десятка сантиметров.

Это означало, что Оут там, за поворотом, совсем близко, и что он лежит. Можно не просто не искать, но даже и не ходить – просто подтащить к себе раненого за шею. Может, он и вооружен, но много ли окажет сопротивления, если не смог сбежать дальше нескольких метров? Рид отвернулся от смотровой щелки, прислонился спиной к стене и сполз на корточки, закрыв лицо руками. Соу присела рядом с ним и обняла.

Май поднялся на ноги и подошел к Риду. Он сказал:

– Слушай, если тебе жаль твоего мастера, то мне тоже жаль, пусть он и убил двоих наших. Все-таки сейчас у нас, получается, война. Может, на этой все стороны – правы?

Рид поднял на него тяжелый взгляд и ничего не сказал. Его темные, налитые влагой глаза глядели прямо на Мая. Тот, запихнув руки в карманы, помялся, а потом неловко продолжил:

– Просто… такое дело… давай между нами с тобой не будет этой войны. Наверное, теперь ты думаешь, что не сможешь стать библиотекарем, как хотел, раз так вышло с твоим мастером, но если вышло как вышло, то не думай, что ты стал никем. Ничьим. Ты мог бы другом, например, моим быть. – Он сел рядом с Ридом и Соу. – Если вы будете моими друзьями, а я вашим, то мы сможем не бояться, что мы никто!

Соу его обняла первой, точнее она первой к нему потянулась, но Рид порывисто притянул к себе их обоих и наконец зарыдал в голос. И Май присоединился, оплакивая всех, кто от него отказался сегодня, и радуясь тем, кто к нему сегодня привязался, одновременно.

– Дети! – позвал всех троих с лестницы на второй этаж Оутнер. – Что у вас случилось?

Дети посмотрели на него, дважды хлопнули глазами, а затем Рид и Соу бросились наверх, чтобы обнять. Оутнер потянулся к ним, инстинктивно заведя назад раненную ногу, перевязанную первым, что ему попалось на пути от переулка, где он спрятал на тепловом узле цокольного этажа сброшенный ошейник.

Соуранн успела обнять Оута первой, уже обвила его ручками и, подняв голову вверх, принялась пересказывать все их приключения. Рид присоединился к ней, и на два голоса они сначала совершенно запутали, а потом немного распутали моего механика.

– А это, – представил Рид своего нового приятеля, – молодой Май. Он будет библиотекарем вместе с нами.

– Ага, – попытался вникнуть Оут, подозревая, что за еще одного ребенка на борту Дрю я просто его придушу. – А каким библиотекарем ты хочешь стать: работником зала, каталогизатором, реставратором, архивариусом?

– Тем, о ком говорят: «уж он-то не промахнется»! – прищурился Май.

– Ага. Значит, советчиком книг.

– А для этого нужно самому читать книги? – спросил мальчик с подозрением.

– Нет, – убежденно ответил Оут, отстраняясь от ребят, чтобы наконец осмотреться. – Я так и не научился читать, а библиотекарь уже почти двадцать лет. Вы тут одни? Внутри нет других детей?

– Старших забрали в защитники, никто я остался один, – начал объяснять Май, проходя вперед по второму этажу к двери, той самой, что Рид еще не открывал. – Остались только вот.

Оутнер, следуя за ним, похромал к большой, светлой, если бы не ставни, комнате, где, каждый в своей кроватке, спали разновозрастные младенцы.

– О! – непонятно чему обрадовался Рид, пока рачительная Соу побежала за аптечкой для механика, – пузыри! А я про них и не подумал! Ни разу не пискнули! Их накормили снотворным, чтобы они тут не шумели, да? Я читал, что так делают. Мы же их тут не оставим, мастер?

После всей этой истории я перестала ругаться на бродячие цирки. Но не потому, что в одном из них теперь работал Шустрик, и не потому, что мы с Майротом как-то раз укатили на угнанном горящем колесе обозрения. Я потеряла на это моральное право именно в этот момент – когда стало совершенно очевидно, что мы тоже, все, какой-то бесконечный проклятый водевиль и тоже воруем детей почем зря и практически отовсюду.

Мы заблудились? Ну, давай!

Завещание закрепилось на потолке лифта, несущего нас в темное чрево скалы.

И, раз уж мы с ним оказались заперты в замкнутом пространстве, а поездка не обещала длиться долго, я решила не упускать шанс и наконец закрыть этот фантасмагорический заказ. Отпустив Майрота, еще не вполне пришедшего в себя после контакта с такой глубокой вовлеченностью в чужие сознания, я примерилась и прыгнула так высоко, как только смогла, чтобы схватить проклятую книгу.

В этот раз оно оказалось загнано в угол почти в прямом значении: прицепилось к решетке вентиляции, и, поскольку стены лифта не давали ему шанса ухватиться за безликий металл, свобода маневра у моей цели отсутствовала как понятие.

Итак, предвкушая победу, я прыгнула. Завещание, за мгновение до того, как я коснулась его обложки, отцепилось и упало мне под ноги. Я приземлилась со значительным грохотом, и лифт застрял.

Я решила, что это мне на руку, и с упоением бросилась ловить верткую книгу. Она принялась скакать по полу и стенам, прятаться от меня в одежде Майрота, несколько раз не давшего мне схватить цель своими дурными попытками помочь, – одним словом, завещание затеяло игру на выносливость. Но тут оно связалось не с тем противником – я не слепо следовала за ним, а думала! Я думала на опережение и уверенно шла к победе, пока мы не выяснили, что я перепутала игру.

Завещание не пыталось вымотать меня, просто заставить чуть больше прыгать на одной стороне лифта и чуть отвлечь мое внимание от другой, где располагалась его панель управления. И когда это случилось, эта хитрая бестия прыгнула на панель, что-то прыснула своим жалом в ликровую систему лифта, и тот полетел вниз.

Мы все оказались в свободном падении. Потом, в самое последнее мгновение перед землей, сработали уловители, и мы, также все, треснулись об пол. Двери аварийно открылись, и я предприняла отчаянную и само собой обреченную на провал попытку поймать это самое завещание. Оно же нагло прогулялось по моей спине, прыгнуло на макушку и умчалось в глубину коридоров.

Я взяла себя в руки, воспряла, рывком вытащила Майрота из кабины, чтобы с ним еще что-нибудь не случилось, и бросилась в погоню. Внутри… внутри чего бы мы ни оказались, кое-где пульсировали облачка технического айрового освещения – мелких распыленных в воздухе частиц, испускающих сумеречное свечение при взаимодействии с внутренним пространством межей.

В остальном же пространстве этого пока неизведанного помещения, состоящего из одних коридоров, безраздельно властвовал мрак. Но, пока моим глазам хватало хоть капли света, я не обращала на это внимание. Ведь в нашей с завещанием гонке настал кульминационный момент: оно бежало вперед, а я бежала следом.

Просто, ясно, как и надо, и никаких пылающих каруселей. Я знала, что у меня запас сил меньше, чем у механизма на самоцветном сердце, и на долгой дистанции я проиграю, но на короткой я все-таки быстрее. Все, чего мне не хватало, – выгнать книгу на прямой участок пути, чтобы разогнаться как следует.

Но завещание петляло и шло, цепляясь за неровные стены, наиболее сложной для меня дорогой, надеясь, что я споткнусь о стрелки вмонтированных в пол рельсов для вагонеток или ударюсь о припаркованные у стен паллеты с грузами. Наконец я увидела впереди разветвление между давно прорубленным коридором наподобие того, каким погоня шла до этого, и новеньким, обустроенным буквально только что и, главное, идеально ровным. Я поняла, что нужно делать. Поняла в одно яркое, ясное мгновение.

Подняв с пола хорошо легший в руку довольно увесистый камень, я сосредоточилась на маленьких очень быстро мелькавших ножках и поймала тот самый, идеальный, единственно верный момент. Я бросила камень впереди завещания. Он не попал в обложку, но завещание шарахнулось в сторону и потеряло время для того, чтобы повести меня сложной дорогой.

Я прибавила в беге, почти перестав оступаться, потом прибавила еще и еще, приблизилась на расстояние вытянутой руки и вот – собственно, вытянула руку, а потом завещание прыгнуло вбок и немного назад, на щит, скрывавший за собой дозирующее айры оборудование. Толщины книги еле-еле хватило, чтобы протиснуться внутрь, но все-таки хватило, и оно юркнуло туда.

С победоносным криком я подскочила и, хлопнув дверцей со всей силы, закрыла ее внутри.

– Да! Вот так! Попалось! – крикнула я, и свет погас.

Я плотоядно улыбнулась, давая мирозданию понять, что разгадала план мелкой гадины и не стану из-за такого незначительного неудобства, как полная темнота, открывать крышку. Нет. Сначала нужно здесь, снаружи, соорудить ловушку.

Додумать я не додумала, потому что услышала топот маленьких ножек по другую сторону стены. Он раздавался существенно ниже запертой крышки. Я опустилась на колени и прижала ухо к гладкой, облагороженной стене. Уходящий все еще вниз, но теперь ставший осторожным, цокот снова раздался. Я выругалась.

Очевидно стало, что между облицовкой и такой же грубой, как в том, другом коридоре, стеной есть зазор для того, чтобы туда убрать водные трубы и ликровые вены. И каким бы он ни был, зазор этот достаточно просторный, чтобы там могло передвигаться одно мелкое, но очень верткое завещание.

Я тяжело вздохнула. Что ж, придется включать свет, звать Майрота и вместе с ним искать какую-то трещину в стене или вентиляционную прорезь… Ох, Сотворитель, и как только гадина смогла выбраться…

Поднявшись на ноги, я потянула дверцу щитка на себя, но она не поддалась. Я потянула сильнее, но она не поддалась сильнее. Я ее треснула со всей силы и потянула опять, но опять с тем же самым эффектом.

Почувствовав отчаяние во всех его красках и исключительно таким, каким его может ощутить упустивший добычу в последний момент охотник за книгами, я прислонилась спиной к стене рядом со щитком, надавила этим на что-то внутри него, и это что-то щелкнуло. Очевидно, давно не использовавшееся железо просто заклинило на время, но от моих ударов оно пришло в норму.

Издав еще один радостный крик, я открыла щиток, и оттуда выскочило завещание. Завещание! Завещание собственной персоной, будь оно проклято!

С досады я хлопнула крышкой со всей силы, так, что она намертво застряла опять, а сама бросилась в погоню. На этот раз в полной темноте. Стрекот механических ног звучал все это время рядом. Я по-прежнему отмечала, как книга поворачивает, прыгает на стены, пытается за что-то зацепиться, и следовать за ним казалось легко.

Я шаг за шагом настигала добычу и, когда протянула руку, чтобы схватить, завещание прыгнуло в сторону, на стену, и ушло в настоящую щель между облицовкой коридора и его каменной стеной. Я крикнула ему туда все, что о нем думаю, ударила по стене еще раз, но завещания это не вернуло.

Расстроенная, я прислонилась к стене и медленно, по мере того как стало успокаиваться мое сердце, принялась восстанавливать линию событий. Вот завещание забегает внутрь щитка, вот оно выключает свет и само закрывается изнутри, потом роняет горстку мелких камешков в слишком узкую для него самого щель.

Вот хладнокровно ждет, пока я сначала разозлюсь как следует, чтобы получить возможность поколдовать с замком с той стороны, заставив его запереться намертво при сильном ударе… Потом – пока я успокоюсь, решу включить свет, и оно выскакивает.

Вот намеренно путает меня, и наконец… наконец ему это все удается, потому что теперь я даже не представляю, где я нахожусь. Я заблудилась и потеряла возможность ориентироваться в пространстве.

– Умная гадина! – крикнула я в темноту коридоров. Потом решила, что этого недостаточно, и уточнила: – Умная, находчивая тварь! Вот ты кто! И так и знай: это – не комплимент!

Поняв и признав свое уверенное, но совершенно точно временное поражение, я стала размышлять совершенно логически. Итак, начинать нужно с самых азов – где я? Я не знаю. Поэтому я предприняла самое логичное, что только вообще можно, и со всей силы пнула стену. В итоге я ударилась пальцами ног и села, чтобы убаюкать боль. Мне стало немного легче, и я перешла к следующему пункту плана.

– Майрот! – крикнула я в темноту. Ответа не последовало.

– Майрот, отзовись, мне нужно найти путь назад к лифту по твоему голосу!

Прошла секундочка, прошла другая, прошло еще сколько-то, довольно много времени, но ответа так и не последовало. Я знала, что в этих коридорах – во всяком случае, тех, что я пробежала, – пусто и безопасно… хотя, собственно, стоп. Откуда я это знала? Я же просто пронеслась по ним сломя голову, не обращая внимания ни на что вокруг. Там, где-то… я не знаю где, могло находиться все что угодно.

– Майрот! – Я поднялась на ноги. – Майрот, да отзовись же ты! Кроме нас двоих у нас нет никаких средств навигации! Ну хоть раз сделай что-то и правда полезное!

Мне пришлось прерваться, потому что я наступила на что-то и чуть не подвернула ногу. Это что-то показалось, скорее, мягким, как… тело. Как чье-то тело! Здесь трупы!

Я отпрыгнула прочь. Кто знает, как давно эти механоиды умерли, кто знает, чем они до этого болели? Труп потянулся ко мне, слабыми пальцами схватившись за сапог, и разум, конечно, попытался докричаться до моих рефлексов, но те-то не дураки, сложили два и два, поняли, что меня схватил оживший мертвец, и двинули ему в нос.

– Люра, – застонало тело, и тут я поняла, что, может, завещание не такая уж и тварь.

Может, ему не так уж плевать на нас. Не так уж плевать на этого идиота, что поперся неизвестно куда и за неизвестно зачем ему нужными ответами на вопросы о том, почему он такой, каким стал… хотя это и так понятно. Понятно, но все равно требует путешествия. Ответы на все вопросы о нас, конечно же, лежат внутри нас самих, но все зависит от оптики, зависит от угла зрения и слишком часто – да даже совсем всегда – нужно подойти к себе с другой стороны, а для этого – обойти вокруг света.

Когда в середине ежедневной суеты вы вдруг останавливаетесь посреди улицы, чувствуя, что кто-то будто бы касается вашего плеча, – остановитесь. Это, может статься, вы сами убежали так далеко от себя, что пронеслись сквозь этот мир целиком и, увидев себя со спины, с точки, откуда еще не смотрели ни разу, тянете к себе руку. Может, время пришло, и вы готовы к тому, чтобы наконец с собой познакомиться. Обернитесь. Посмотрите себе в глаза. Даже если будет больно, даже если это будет очень больно, обернитесь. И, Сотворитель видит, это – хорошая боль.

– Люра, мне очень плохо.

Я села на пол рядом с Майротом.

– Проклятье. Тебя зацепило? Давай, говори где, я хотя бы остановлю кровь.

Он промолчал, пока я шарила в темноте у него по одежде, начиная с самых опасных для попадания пули мест.

– Давай не теряй сознание! Не засыпай! Просто скажи мне, где!

– Люра, это не пуля. Это моя дереализация.

– Тьфу! – Я облегченно и шумно выдохнула. – Ты меня напугал… Во всех этих богатых болезнях я не ничего не понимаю. Где эти твои таблетки?

– Я их выбросил, – честно сообщил мне Майрот, и я на него строго посмотрела, но потом поняла, что взгляда моего он не видит, и перешла на голос:

– Зачем?

– Ну… ты же сказала, что мне нужны мои К-признаки, чтобы искать книги, искать… тетушку. Я подумал, что это важнее сейчас, чем мой комфорт. Вот… я спас тех механоидов.

– Господин Майрот, вы – дундук на печи, – авторитетно заявила я, как самая большая специалистка по этому узкому направлению.

– Никогда бы не подумал, что это может так приятно звучать, – выдохнул он. Я ощутила в его голосе полуулыбку и почувствовала, что, вообще-то, все равно за него беспокоюсь. Вопрос вышел довольно неловкий, но я все-таки его задала:

– Дундук, может, тебе чем помочь, а?

– Я не знаю, просто… просто возьми меня, пожалуйста, за руку.

– Чисто в терапевтических целях? – насторожилась я, высоко подняв на всякий случай хвост.

– Я должен схватиться за что-то реальное. Чтобы… чтобы не потеряться. – Майрот ненадолго умолк, а потом заговорил, словно спохватившись: – Со мной раньше не случалось ничего и близко похожего. Я… мне кажется, я исчезаю, Люра. Еще пара ударов сердца, еще несколько вздохов, и я… просто перестану существовать. Мне страшно. Мне нечем дышать. Пожалуйста.

Я устремила скептически-суровый взгляд куда-то, где в теории находился он.

– Так ну… Сотворитель, ну и задачка. Так… где ты там? Для начала давай с тобой сядем.

Я нащупала его, сжавшегося в дрожащий комок, нащупала стену, облокотила одного о другую. Потом крепко обняла это сущее недоразумение. В терапевтических целях. Само собой.

– Как же ты, беда ты ходячая… – вздохнула я, осторожно устраивая свой хвост вдоль стены, чтобы Майрот случайно его не придавил, и прижимая этим самым хвостом его еще ближе к себе. – Как же ты пошел на фронтир?

– Раньше, Люра, это все не заходило так далеко. Да, мир казался мне похожим на застывшую внутри стекла картинку или рисунок, но… это не доставляло никому неудобств, кроме меня. А сейчас я не знаю, что происходит. Я чувствую твое платье. Его ткань, его эти… фиолетовые пайетки, и твой гнев на них, и твою куртку с оставшимися на ней пуговицами…

– Не дави на больное.

– Да. Я чувствую твое возмущение и этот твой хвост, с ним нужно вести себя нежно… Для меня они как спасательный плот для утопающего. Я держусь за них, но только вокруг шторм.

– Ну… Я читала такую статью, что… в общем, представь, есть две теории времени. Первая, что мир движется от прошлого к будущему. А вторая, что на самом деле времени нет и все происходит… все события, чувства, все рассказанные в этом мире истории происходят одновременно и вместе с этим уже произошли. Что в мире происходит все, везде и сразу. Понимаешь, беда ты моя?

– Я что-то такое читал… пару лет назад, кажется… кажется, в «Механике для публики».

– Ну вот, а я читала недавно и почти все оттуда помню. Представь, что мир – это закрытая книга. Она лежит перед тобой, и, пока ты ее не тронул, все, что там, внутри, никак не определено. Оно одномоментно. Оно везде внутри текста. И только когда ты открываешь книгу, и только когда смотришь в нее, внутри появляется время.

– Зачем ты все это мне говоришь?

– Может, раз тебе уже все равно кажется, что все вокруг ненастоящее, то ты представишь, что мир не картина, а книга?

– Зачем? Какая в этом разница?

– Ну как… в книге есть смысл. Там у героев есть цель. Они меняются. Картины бывают разные: есть пейзажи, где просто камни, есть сцены отчаяния, полного поражения или общего счастья. Всякие-разные есть. Но они никуда не движутся, когда ты на них смотришь. А у книги есть цель. Как по мне, страшнее жить не в придуманном мире, а бессмысленном.

– Я очень устал.

– Понимаю. Нам нужно поспать. – Я выдохнула, подняв голову наверх. Не то чтобы я что-то там увидела или услышала, но мне в этот момент очень отчетливо представились звезды. Словно бы я открыла огромную цветную книжку с ними. – Засыпай давай первым. Я буду тебя обнимать, чтобы ты чувствовал этот твой плот. Только аккуратно с моим хвостом.

Мы немного помолчали, а потом Майрот спросил:

– У нас все очень плохо, да?

– Как сказать… У меня есть план.

– И в чем он?

– Утром, когда мы отдохнем, мы придумаем, как держать связь, и разойдемся в разные стороны искать выход. У нас будет примерно четверо суток, чтобы это сделать. Потом во избежание смерти от обезвоживания сначала я застрелю тебя, а потом себя.

– У тебя хватит пуль?

– О да, об этом не беспокойся. Полный барабан. Без снаряжения они меня хотели оставить, как же! Нашли дуру!

Майрот замолчал. Я тоже замолчала. А потом я почувствовала губы Майрота на своих и его колючие усы. И еще, кажется, одну цветную крошку разноцветной посыпки, а может, гарь от карусели, а может, каплю игристого, или крошку горького искристого шоколада, или все это вместе.

– Никакой терапии. Это строго личное, – прошептал он, и я отстранилась.

– Я не хочу.

– Хорошо. Как ты скажешь.

Он отодвинулся и сел на место. Тихо сказал:

– Если мы в книжке, то все предрешено? У нас нет выбора, у нас нет возможности поступать по-своему. В книгах все решает автор.

Я хохотнула:

– Ты никогда всерьез не имел дела с книгами, если так думаешь. На самом деле в книге автор – самое бесправное лицо. Он вообще ничего не решает, только сидит и пытается понять, что думают и чувствуют его герои. Так что если мы в книге – это мы настоящие, это мы решаем. Это на́ша история, и нам никто не указ.

– Ты настолько уверена, что наш автор нас будет слушаться?

– Еще бы! Гонорар-то получить хочется, а книги с неубедительными героями плохо продаются.

На этом я замолчала. И он замолчал. Неловкий момент между нами вроде бы прошел, и я никак не могла понять – жалко мне, что он прошел, или нет. И как себя сейчас чувствует Майрот, в обоих аспектах: и со своей дереализацией, и с моим отказом. Он уважил мои границы, стоило мне их обозначить, но что он будет делать, если я сама приглашу их теперь пересечь? Согласится или отказ его отпугнул навсегда? И почему я об этом думаю?

– Я никогда не встречал такую, как ты, – сказал Майрот, и я поняла, как у нас с ним обстоят дела с границами.

Они есть, но там никаких стен, там никаких укреплений на подступах. Это страшно, но это дразнящий, приятный страх. Как если бы ты открывал давно манившую тебя книгу.

– Аналогично, – сказала я.

– И это… это реальность, Люра. Даже если вокруг шторм или песчаная буря в пустошах.

– Ну и хорошо.

Я застыла, полностью сосредоточившись на нем. На том, как он дышит, насколько напряжен. Я никого особенно не допускала к себе. Никого, кто видит больше, чем я показываю. Потому что эти проницательные ребята, эти парни, вроде бы готовые начать что-то серьезное, на самом деле хуже бегунов. Такие никогда не скажут прямо, что им от меня надо. Но их намерения все такие же. Все такие же. Забрать что-то чужое себе. Не думая о том, хочет ли кто этим делиться. Присвоить себе и уйти, как только я больше ничего не смогу дать.

И действуют они так же, как бегуны, – напористо, быстро, так, чтобы ты и не поняла, что в действительности происходит, и вот ты уже в ловушке. Именно поэтому я никогда бы не поцеловала в ответ мужчину, который бы не остановился, как только я попросила.

И где-то между этой причиной и наслаждением очередной глупостью в моей жизни я поцеловала Майрота. Он сначала замер, аккуратно убеждаясь в том, что я не ошиблась, а потом подался вперед. Я расстегнула его рубашку, скользнув тыльной стороной ладони по хорошо сложенному торсу, и, памятуя, что где-то сейчас лучше бы сделать комплимент, сказала:

– О, да у тебя во внутреннем кармане книга!

– Да, – воспринял он эту реплику как само собой разумеющуюся.

– Так, погодите, мне кажется, что у нее повреждена обложка, и если там самоцветное сердце, это может серьезно…

– Люра, – шепнул Майрот, осторожно помогая мне освободить себя от рубашки, – я когда-нибудь говорил, что я очень хорошо…

Мы мчим на угнанном серванте

Боя, в ходе которого тащивший Толстую Дрю буксир перестал существовать, почти никто не видел, потому что он, грубо говоря, не состоялся. Тот дом-тягач сгорел настолько стремительно, как если бы его на черной и белой земле никогда не существовало вовсе, а всегда стояли только вот те черные руины под столбом едкого дыма. На заколоченную наглухо, ненатопленную и темную изнутри библиотеку наступающая армия не стала тратить снарядов.

Эту армию вполне рассмотрели все, потому что проходила мимо Дрю она долго. Ужасающе долго. Сначала домочадцы библиотеки решили, что это пришли оперативники из Каменного Ветра или еще дальше, но Дайри напомнила, что даже они не ходят такими огромными толпами, потому что крупные предприятия еще как экономят. А наступающая армада собрала техники и идущих крепостей никак не меньше чем для того, чтобы стереть с карты только что покинутый Дрю город.

Когда все улеглось, каждый, почему-то ничего не обсуждая с другими, пошел заниматься своим делом. Дети, например, не теряя энтузиазма, отправились чинить трубы, а Дайри пошла заканчивать с изоляцией чайниковой книги от всего, чему могла навредить ее отрицательно насыщенная войра.

Механический странник же, кому, как могло бы показаться, не хватило фронта работ, уселся в нашем лектории, соединил крест-накрест предплечье и голень, задевая невидимые нетренированному глазу крепления, вытянул из механизмов ноги девять струн своей крайолы[2] и ударил по ним, извлекая одновременно непривычный и взывающий к самым древним частям ликры, насыщенным чем-то от первого мира, звук.

Эти звуки были напитаны незаходящим солнцем и сухим каменистым ветром, бьющим в лицо, а еще яркими тканями и вздувшимися венами храмовых мраморов, несомых вечными механизмами идущих городов.

И все в Толстой Дрю сначала замерли на мгновение, прислушиваясь к затянутой странником песне, а потом каждый вернулся к своим делам, потому что так и надо. Так должно. Так и велось от начала времен – мы идем, и мы чиним, порой начиная все с самого начала. Поднимая от красных пустошей свои идущие дома.

Через какое-то время все собрались за столом. Может, потому что всех привлек ароматный запах из кухни, может, оттого что у каждого наступил перерыв в работе, означавший завершение основной ее части, а возможно, и оттого, что механический странник окончил свою песню о многих великих домах, идущих на смертельную битву у края Кристального моря. Песня, что характерно, состояла в основном из их перечисления.

Последнее, кстати, заставило Дайри заметить, что такое монотонное повествование приятней слушать за работой: с одной стороны, отмечаешь краем уха что-то интересненькое, а с другой – не отвлекаешься, боясь что-то пропустить. И чем больше Дай прилагала усилий, чтобы понять, что за поэма звучала, тем чаще ловила себя на мысли, что думает гораздо больше, чем о песне, о двух других вещах: как ей вытащить Оута и куда, если придется, ей стрелять в этого механического странника, механического аэда… Механического Мытаря?

Там, почти в середине живота, остался зазор между пластинами торса, сделанный ради гибкости тела, иначе бы он не смог согнуться. Попасть туда сложно, но если ты снайперша и у тебя нужный калибр, то… Потом музыка смолкла, и Дай поймала себя на том, что все сделала.

Личность книги из чайника так и не раскрылась перед ней, для этого требовалась совсем другая лаборатория и совсем другое оборудование, но войра в пробирках с реагентами показала все, на что оказалась способна, и этого следовало опасаться. Откуда бы ни появилась эта книга, такое место бы обходить стороной, а лучше – уничтожить.

Дайри прошла на кухню, чувствуя себя все еще в клетке. Ей уже давно следовало найти способ выбраться из дома и дойти до города, но вместо этого она нашла доказательство того, что отец нашего рулевого и после смерти пытался причинить вред Оутнеру.

Реставраторша села за стол. В нашей «Чайне призрачных котов» нашлось место всем, и, хотя народу в кафе при библиотеке набилось порядочно, стояла странная тишина. И в этой тишине – увитая страхом будущего горькая благодарность за то, что все, кто собрался вокруг, живы и еще могут что-то придумать, за что-то побороться. Что мы еще не проиграли.

Но последние минуты, когда Дай могла добраться до города и Оута, истекали, и с этим уже никто ничего не мог сделать. А потом одна из курсисток, та, что ходила со слуховой трубой, спросила:

– А что это за скрип? У вас тут что, мебель двигают?

Все прислушались и, уж казалось, ничего не услышали, как вдруг курсистка пояснила всем очень громким, очень отчетливым и очень-очень требующим принятия к сведению тоном:

– Я всегда работала на складе у станции Апатиты. Там мебельный склад, чтобы вы знали. Так вот, что я вам скажу: здесь двигают сервант модели ОВРА-3н34783. Очень хорошая и добротная вещь. Если вам попадется настоящий довоенный экземпляр, а не теперешняя реплика, – хватайтесь и катите к себе!

– Катите? – переспросила Дай-дай, кажется начиная слышать что-то вроде поскрипывания.

– Конечно! – похвалила, прочтя вопрос по губам, ее курсистка, выказывая этим свое восхищение таким замечательным сервантом. – Он оборудован всем, что нужно! Опустите колесики – и можете хоть до соседнего города на нем доехать!

Дайри поднялась и взбежала вверх, к тому единственному потайному окну, откуда еще оставалась возможность хоть что-то рассмотреть. Там ее уже ждал, снова закуривший трубку, механический странник.

– Возможно, они вскроют дом, – предположил он, следя бесстрастными глазами металлической маски за тем, как Дайри жадно приникла к защитной сетке бойницы, вглядываясь в червонное море пустошей. – Все инструменты, правда, остались внутри, но твой парень не из тех, кто пойдет в пустошь с голыми руками, ведь так?

Все так. Да. Там действительно катили сервант. Точнее, он сам не очень быстро, но катился, а на серванте сидели, играя в карты, Оут и трое его детей. Дайри счастливо улыбнулась, буквально чувствуя, как прижимает к себе Рида, целует Соу, знакомится с новым мальчиком и высказывает Оуту все, что она думает о его родном городе.

Но потом ее улыбка померкла. Потому что чуть дальше всей этой замечательной компании стремительно росло облако пыли, очень и очень характерное для приближающейся банды бегунов. Она снова опустила глаза на Оута и детей. Те по-прежнему играли, но механик как раз в этот момент покосился на погоню. Затем снова вернулся взглядом к картам. Видимо, он уже рассчитал и скорости, и порядок действий.

Дайри схватила винтовку и взяла приближающееся облако на прицел. Сделав это, поняла только одно – догоняющие использовали очень старые ботинки. Те самые модели, нежно любимые бегунами, потому что они поднимали пыль. Очень, очень много пыли. Настолько много, что поразить спрятавшегося в этом облаке бегуна можно, например, неожиданной шуткой или потрясающим воображением, но никак не тем, из чего Дайри собиралась стрелять.

Экономя считаные оставшиеся патроны, Дайри опустила ружье и пригляделась к облаку пристальнее. То приближалось со стремительной быстротой и… собственно, все. Успеют или не успеют ребята добраться до Дрю – вопрос уже, скорее, удачи, потому что и облако, и сервант, по расчетам девушки, достигали стен Дрю примерно одновременно.

Дай опустила глаза на беглецов. Они отложили карты. Оутнер поцеловал каждого в лоб и одному за другим помог спуститься. Мальчики, схватив Соуранн за руку каждый со своей стороны, припустили к Толстой Дрю со всех ног. Сервант упрямо двигался со своей скоростью.

Дайри сбежала вниз, у самого подножья лестницы снова встретив специализировавшуюся на складском хранении старушку, и та ей во всеуслышание сообщила:

– Все будет в порядке – в этом серванте отличный бельевой ящик.

Не тратя время на лишний анализ, Дайри бросилась ко входной двери и прижалась к стене, чтобы прикрывать своих, как только дети сломают замок. А те точно сломают замок. Дети и замки долго не могут существовать в одном пространстве.

Итак, Соу быстро прижалась ухом к двери, выслушивая слабые стороны замка, и снова указала Риду, куда стрелять. Дрю внутренне зажмурилась, ожидая, что сейчас будет больно, но это как укол, для всеобщего блага. Рид, пока девочка спряталась за его спиной и зажала уши, разрядил в замок последний патрон ружья и сразу же крикнул выбежавшей Дай:

– Мы пусты!

– Принято! – бросила она на бегу, перехватив у мальчика ружье.

Краем глаза Дайри отметила, что Соу и Май вместо того, чтобы вбежать в дом, бросились вслед за ней, но не к Оутнеру, а ко все еще неуклонно приближающемуся серванту, открыли его обильно украшенные створки, схватили каждый по одной из коробок, забивавших все пространство внутри, и опрометью кинулись назад. За ними, к тем же самым коробкам, спешили, проявляя совершенно ненормальную для их возраста прыть, две старушки.

Погоня приблизилась настолько, что самые нетерпеливые из бегунов открыли огонь.

Сервант встал. Из-под него черной живой жужжащей волной хлынули многочисленные работные големы, двигавшие его все это время. Кое-кто из них еще тащил на себе что-то из всевозможного хлама, какой только можно найти в работном доме. Эти немыслимые кухонные и бытовые принадлежности Оут на одну поездку превратил во вполне работающую ходовую часть.

Все это создавало абсолютное ощущение паники, и Дайри не понимала, что происходит, до того момента как из серванта не донеслось младенческое хныканье. Тогда Соу, бегущая под обстрелом к серванту, припустила еще быстрей, а для Дайри мир сузился до какой-то острой точки, где и сосредоточилась вся ее ярость. У Дайри всегда были свои доспехи, и злость, взращенная против тех, кто угрожал ее миру, тоже защищала ее.

Впереди Оутнер поставил на боковую грань вытащенный из серванта огромный бельевой ящик. Вывалившиеся из него скатерти уже перепачкались кровью механика из раны на голени. Дайри бросила ему свою заряженную винтовку, а сама упала в укрытие, сразу же принявшись перезаряжать то, что подал ей Рид.

– Шесть патронов. – сказала она.

– Нормально.

Оутнер встал устойчиво и прицелился. Видел он не больше, чем Дайри из окна, но все-таки наш Оут – механик что надо, а значит, он все скорее слышал, чем видел. Слышал, как слышала Соу – костями. Земля под ногами дрожала. Дрожала от тяжелых механических ботинок, переносящих на ней свой непомерный вес, крошивших им камни, поднимая красноватый прах до небес.

Земля дрожала под поступью старых, почти как весь наш послевоенный мир, ботинок, и если Оутнер раненной ногой и всем напряженным телом чувствовал эту поступь, то он знал, где располагается каждая деталь, каждая шестерня и каждый болт этих механизмов. Он не видел, куда стрелять. Он чувствовал это всем свои телом.

Он выстрелил.

Один из преследователей упал, зацепив кого-то из товарищей.

Оут бросил винтовку Дайри и получил от нее заряженное ружье. Не думая долго, он выстрелил снова и опять не промахнулся. После третьего выстрела никто из бегунов уже не стоял на ботинках, но живы остались они почти все.

Оутнер спрятался к Дайри. Она перезарядила и отдала ему винтовку снова. Второй патрон вставила в свою.

– Три.

– У них куда больше. Дрю на ходу?

– Почти. Дети чинят. Что с ногой?

– Кость в порядке. У тебя все живы?

– Да. Но Аиттли еще не вернулся.

Оутнер отдал знак принятия. Выстрелы с той стороны смолкли. Преследователи поняли, что Оутнер и Дайри не стали бежать к дому сразу же, а бельевой ящик, использованный с умом, – та еще крепость, и решили экономить патроны. Дай заняла позицию, чтобы пристрелить первого, кто высунется из-за превратившихся в укрытие упавших ботинок.

– Их больше трех, Дай, – как-то слишком по-доброму напомнил ей Оутнер, и его тон не пришелся ей по душе.

– Значит, положим хотя бы троих или заставим расстрелять весь свой запас. У нас тут не так много вариантов, как видишь, так что будь добр…

– Знаешь, я только что вспомнил свой последний день с отцом.

– Это очень мило, но…

– Дай-дай, – позвал ее Оутнер, севший спиной к очень, очень добротному бельевому ящику. Просто чудо как хорошо сделанному отличными мастерами там, в прошлом мире, перетертом в пыль и ставшим у солнца каменным саркофагом для неба. – У нас с отцом тоже стоял сервант. Такой же большой и тяжелый, но сломанный. В нем находилась посуда, которую никогда не доставали, потому что есть из нее можно было только «потом». И потому дверцы запирались на ключ. Думаю, ключ давно потеряли. А сервант… был весь перекособоченный. С поломанной ножкой. И без колеса.

– К чему это ты сейчас? Если нужно, я куплю тебе выморочный сервиз, ешь с него каждый день. Зачем ты все это говоришь?!

– Дело в том… Тот сервант не принадлежал нам, Дай, он принадлежал женщине… какой-то женщине… С ней раньше имел отношения отец, но они расстались. Ему уже давно следовало вернуть ей этот сервант, но это сложно. Он тяжелый и сломанный. Еще с этой запретной посудой. А каждый день наваливалось столько работы, что отцу не хватало сил. И вот однажды отец с кем-то поспорил, кажется… Я не помню подробностей, но помню, что он решил вытолкать наконец тот сервант к своей бывшей женщине. Мы вытаскивали его из дома, и тут старый замок дал сбой, открылась дверца и ударила отца по лицу. Вышло словно пощечина. Он остановился, посмотрел на сервант и на дом, как будто видел все это впервые в жизни, а потом вывел меня из города и сказал, угрожая пистолетом, бежать, куда смотрят глаза. И что пристрелит, если я однажды вернусь.

– Сколько тебе было?

– Шесть.

– Оут… – шепнула Дайри, отдавая ему знак поддержки положенной на плечо рукой, – сейчас мы твоя команда и семья. Все будет в порядке, я защищу…

– Нет, – прервал он ее легким тоном и посмотрел в глаза. Лицо у него оставалось абсолютно сухим, и это напугало Дайри. До оторопи напугало. – Все не будет, все и есть в порядке. Я просто понял, только что понял, почему отец так поступил и в чем у нас сейчас, здесь, с тобой – проблема.

– Проблема в том, что мы почти пустые и мы под огнем, Оут!

– Нет, Дай. Проблема была не в том, что тот сервант сломан, а в том, что всё, что окружало моего отца, все его отношения с этим городом, вся его жизнь – сломаны. Вся система не работала как надо. И наша проблема сейчас не в том, что мы под огнем, а в том, что реставраторша пытается отбить механика у булочников. – Он отдал кивком знак указания на противников. – Вот что сломано.

– Это сломанный мир, Оут. Ты не можешь его починить, – зло прошептала Дайри, понимая, что она готова сейчас драться. Она готова сейчас драться с ним самим ради его же собственной жизни.

– Нет. Я не могу починить мир. Я не могу.

– Хорошо, – осторожно сказала Дай, не скрывая дрожи в голосе. – Мы побежим к Дрю сейчас? Давай, на счет три!

– Хорошо. Нога меня подводит. Мне придется опираться на тебя.

Дайри отдала ему знак принятия, сама перекинула его руку себе через плечо и крепко сжала, чтобы не отпустить. Досчитала до трех и дернула вперед, но Оут оказался проворней и, выхватив оружие из ее рук, толкнул вперед так, что она упала, а обернувшись назад, увидела, что он уже стоит, подняв оба ружья вверх. Пылевое облако, разредившись, докатилось до них, и казалось, что они все тонут в опустившемся на красную землю каменном небе.

Дайри сжалась, ожидая, что сейчас прозвучит один-единственный выстрел, но этого не случилось.

Оутнер, сильно припадая на ногу, вышел из укрытия и пошел к своим преследователям. Оттуда к нему навстречу тоже вышел один механоид и начал приближаться, не опуская ружья. Дайри отвернулась, лихорадочно шаря глазами в поисках хоть чего-то, что могло бы помочь, и она нашла. Она увидела вывалившееся из окна транспортировавшего Дрю буксира тело. Полусгоревшее, весьма посредственно сохранившее целостность мертвое тело, в чьей запекшейся руке остался револьвер.

Вскочив, Дайри помчалась туда. Оутнер замер, проводив ее взглядом и с испугом поглядев на державшего на прицеле бегуна. Тот, уже сблизившийся с механиком, даже не подумал отвлечься, давая этим возможность Оуту защитить Дай, и быстрым движением ударил его прикладом в висок.

Из-за его спины выбежал последний боец с сохранившимися ботинками, их козырь, припрятанный в рукаве на всякий случай. Выбежал и помчался к Дайри, чтобы она не могла ничего предпринять. Чтобы она не могла сделать все, что задумала. Не потому, что они боялись этого несчастного обугленного револьвера, а потому, что боялись девушки, продолжавшей сражаться после того, как вроде бы уже кончено.

Дайри выжимала из своих ног все, что только можно, крича на бегу домочадцам, чтобы закрывались. Ее догонял бегун, но до оружия ей оставалось совсем чуть-чуть, она не успевала пробежать буквально несколько метров. И она увидела Аиттли. Его и, может, около сотни книг, сопровождавших каталогизатора к библиотеке. Он замер, глядя на все, что предстало его глазам.

– Ли! – позвала Дайри, чувствуя, что помощь пришла. – Ли!

Но он стоял и смотрел.

– Ли! – крикнула Дайри, надрываясь и чувствуя приближающуюся железную громаду. – Помоги! Ли!

Аиттли развернулся и пошел назад. Всего мгновение – и пыль-каменное-небо поглотило его, а Дайри увидела, как из Толстой Дрю прямо по направлению к ней бегут призраки Переплета. Все восемь его отчаянных, вздыбивших шерсть призраков, готовых даже после смерти защищать одну из своих хозяек.

Дайри прыгнула, схватившись за покрытое копотью оружие. За ней с грохотом, угрожая смять ее в инерции, упал не справившийся со скоростью из-за котов преследователь. Девушка судорожно заправила один патрон, нажала на курок, целясь ему, все еще едущему вслед за волочащимися по острым камням ботинками, в голову, но спусковой крючок так и не сдвинулся с места.

Это оружие уже не могло стрелять, да и не в кого было – за молодым парнем по червонным пустошам тянулся кровавый след. Дайри целилась в труп.

К ней подошел тот, кто вырубил прикладом Оутнера, и ударил ее тоже.

Хорошо, что ребята в Дрю все-таки закрылись изнутри.

Механический странник подождал, когда Оутнера и Дрю заберут, когда пыль после всего, что случилось, уляжется, и, простившись со всеми, медленно пошел по направлению к городу.

Явился мытарь по следам

У Дайри болело все тело, но это ей почему-то нравилось. Нравилось на контрасте с чем-то темным и смутным. Чем-то готовым броситься в мозг воспоминаниями, стоило ей двинуться или хотя бы открыть глаза; и Дайри послушно пыталась провалиться обратно в тяжелый, но целебный сон до тех пор, пока оттуда, из принимающей ее в объятия глубины забвения, на нее не посмотрел Аиттли. Аиттли, поворачивающийся, чтобы уйти.

Убегая от этого видения, Дайри села, а потом предприняла вполне убедительную попытку встать, прилагая усилия, и в конце концов резь в глазах от слабого серого сумеречного света пересилила слабость. Тогда она оперлась о стену плечом и осмотрелась.

На этаже она находилась одна. Впрочем, место, где она находилась, правильнее бы именовать не жилищем, а его останками. Вечерний свет, уже подпитываемый дрожащими газовыми фонарями, прорезал его буквально отовсюду – через бреши в стенах, заросших в петлях ржавчиной, через прорехи в крыше. Весь пол, почти по щиколотку Дайри, устлали каменная крошка и пыль. Кусочки каменного неба.

Постепенно к библиотекарше начали возвращаться ставшие уже не такими тяжелыми и мрачными воспоминания.

Итак, тем, кто поймал их с Оутом, удалось вернуть в строй одни ботинки, и на них до павшего перед армией города добралось четверо: двое местных, Дайри и Оут. Здесь их ожидал еще один – старик, определенно не имевший никакого бегунского опыта.

При этом Дайри привязали к ботинкам за руки и заставили бежать всю дорогу, дав понять, что если она оступится, то шанса подняться на ноги ей уже не предоставят и до города доволокут труп, оставивший кожу, слой за слоем, длинным следом на острых мелких камнях.

Дайри выдержала темп, но не помнила ни как они добрались, ни как ее кинули в этот дом. Последнее воспоминание – рядом с ней волокут наверх Оутнера. Но, живым или мертвым, она уже не поняла. Реставраторша резко посмотрела на узкую, изъеденную коррозией лесенку на второй этаж.

Лесенка из себя представляла тот еще памятник архитектуры – добралась до современности из тех времен, когда на металле лестниц экономили и ступеньки делали не сплошными, а аккурат под размер ноги. Правой и левой. Начал не с той ноги подниматься – получишь проблемы. Отсюда и выражение. Вздохнув, Дайри быстро, насколько ей позволило ноющее тело, поднялась.

Оут лежал лицом вниз в узкой комнате, полной, как и всё здесь, наносным песком. Судя по следам, он ни разу не пошевелился с того момента, как его кинули. Чтобы подумать о самом худшем, библиотекарше много времени не потребовалось, и она рывком перевернула механика на спину, сразу же дав пощечину, а потом встряхнув за одежду:

– Оут, ты трогал чайник?!

Оутнер разлепил тяжелые веки, заставив этим осыпаться налипший на кожу песок. Дайри встряхнула еще раз:

– Чайник, Оут, чайник! Ты трогал его? Пробовал войти в контакт клапаном?

– Я… трогал чайник, – признался Оутнер, потому что понял, что отпираться бессмысленно и нужно вываливать все как есть, – я трогал чайник много раз в своей жизни. Разные чайники. Но любил только наш кухонный.

– Оутнер, что ты несешь?

– Понятия не имею. А ты что?

Дайри выдохнула и отпустила его рубашку, сев рядом.

– Твой отец оставил тебе отложенный подарок. Огромный походный чайник погонщиков цистерн. Там книга времен первого мира. Одна из рукописных копий Писания. А на книге – очень опасная патологически насыщенная войра. Ты умрешь и сделаешь свой труп инфекционной бомбой, если заразишься. И поэтому я тебя спрашиваю: ты исследовал чайник? Пытался достать книгу?

– Нет, – наконец успокоил ее Оутнер. – Я даже не знаю, о чем ты говоришь.

– Но ты весь горишь. У тебя температура, наверное, миллион градусов. Ты сознание из-за этого потерял.

– Ну… – Оут дал себе секунду, чтобы обдумать, – значит, мне не повезло и у меня заражение ликры из-за ранения. Попало, наверное, что-то в пустошах. Ногу отрежут, но остальное останется. Как Дрю?

Дайри посмотрела на него устало и протянула руку к механику, чтобы хоть немного очистить песок с лица. Кожа действительно горела внутренним сухим огнем, говорившим о том, что организм, хотя еще и не сдался, уже действовал без всякого плана, как и сам его хозяин, как и Дай, как и я там, далеко от них.

– Дрю в том же виде, в каком ты ее оставил. Пока без починки и теперь еще без топлива. Дети-подмастерья говорят, что смогут притащить несгораемый бак из останков буксира и привести Дрю в порядок теми инструментами, что ты приготовил для работы c механиками из городской мастерской.

– Это правда, – подтвердил уже говоривший с подростками еще до того, как покинуть Дрю, Оутнер. – Верь им, ребята толковые. Бегунская школа тяжелая, но верная.

– Дети, те, что совсем мелкие, тоже будут в порядке. Поиграют с курсистками, слепят пару… кашевиков… Чем, вообще, занимаются дети в этом возрасте?

– Я не знаю, – тихо отозвался Оутнер, осторожно прикрывая глаза, чтобы на секунду или две отгородиться от терзавшего его света. – Главное, чтобы они не сломались. Дай, – позвал он, – извини, что я тебя прошу, но не могла бы ты принести мне воды, если здесь есть?

Дайри встала и спустилась вниз, еще раз окинув взглядом нижний этаж. Дверей в доме не осталось вообще – все снято с петель, но одна комната сохранила что-то вроде жилого вида: кровать, где крошки набралось всего за двое-трое суток, тумбочка с несколькими жестяными чашками. Дайри выбрала из них наименее опасную на вид и отправилась на кухню, чтобы добыть воду. Помещение заодно являлось и столовой, и ванной комнатой.

Вода из видавшего виды крана полилась чистая, и Дайри задержалась ненадолго, глядя на нее. Сначала она решила, что их отволокли на какой-то заброшенный хутор, останки мертвого города. Такие встречались там и здесь за фронтиром, но в подобных скелетах домов не бывает настолько хорошей воды. Значит, Оута и Дай зачем-то вернули в город.

Держа кружку, девушка вернулась ко входной двери этого тесного, потрепанного дома и посмотрела сквозь напоминавшие беззубые рты ржавые прорехи в ставнях. Сразу увидела их пленителей. Они находились на постах, но вот только сторожили не их, а противоположный, похожий на маленькую коренастую крепость, дом. В таком доме держать пленников выглядело гораздо логичней.

Дайри поднялась наверх, оставила воду провалившемуся в сон Оуту, осторожно расположив кружку так, чтобы он случайно не смахнул ее, и вернулась к двери. Собралась вскрывать входную дверь, но та оказалась не заперта – вывернутый на все три оборота замок просто болтался в воздухе среди широкой дыры в косяке.

Что же, тем быстрее. Дай вышла, пересекла улицу и подошла к своему сторожу вплотную, самостоятельно уперевшись в направленное на нее ружье.

– Ше! Значит так: Оут вам нужен живым, иначе вы бы нас уже пристрелили. И вы не сможете нас отбить, если я закричу, иначе бы не делали вид, что держите нас в здании за вашими спинами. Все правильно? – Рослый, широкоплечий мужчина продолжал держать ее под прицелом и хмуро молчал. – Значит, все правильно. Тогда слушай сюда: ты отправишь любого из оставшихся в живых бойцов за лекарствами для моего механика, а я пока вернусь в дом. Ровно?

– Ему разрешается сбить жар. Все остальное под запретом, – ответил державший ее на прицеле мужчина. К нему со спины подошла высокая женщина, показавшая своим видом Дайри, что придет на помощь чуть что. Дайри оценила ситуацию.

– Для начала пойдет.

Мужчина отдал женщине за своей спиной знак принятия, и та подошла к Дайри, впихнув ей в руки пару завернутых в бумажки порошков. Оставалось только гадать, что внутри, но Дай взяла, не пререкаясь. Женщина пихнула ее в плечо и, грубо развернув, повела к оставшейся открытой старой двери. Единственной старой среди недавно выкрашенных других домов. Дайри шло против шерсти такое обращение, но она терпела, пока та женщина не втолкнула ее грубо внутрь.

– Сиди тихо и слушайся, чернильная дрянь.

Дайри сделала два быстрых шага вперед, развернулась, давая отойти той женщине на середину улицы, а потом, оставив на подоконнике порошки, разбежалась и бросилась на нее, схватив за пояс и заставив упасть. Противница сориентировалась и отпихнула Дайри, освободившись.

Реставраторша отпрыгнула, сохраняя между ними достаточное расстояние. Утерев снова закровившую трещину в распухшей губе, она скинула куртку, немного стеснявшую ее движения, и снова напала первая. Так хорошо, как в первый раз, уже не вышло, но очень скоро обе оказались на земле, и Дайри выиграла противостояние. Она пережала своей сопернице горло, оказавшись сверху, а та, пользуясь преимуществами длинных рук, добралась Дайри до глаз.

Их обеих прервал выстрел.

Все трое – женщины и ухмылявшийся при виде драки мужчина – посмотрели в направлении звука. Посмотрели на площадь, куда выходила коротким своим концом улица.

Там стояла церковь. А перед церковью – мужчина с механическим ястребом на плече. Он перезарядил ружье, поднял ствол вверх и выстрелил второй раз. Кажется, теперь весь город внимал ему.

– Мытарь пришел за своей вирой! – крикнул мужчина.

– Не верь ему, – прошептала женщина на земле под Дайри, в одно мгновение растеряв всю свою жестокость. – Это Ложный Мытарь! Он служит Охотнику!

Дай только скривилась, не понимая ни слова из ее речи, но на всякий случай убрала руки с ее горла и выпрямилась, сидя у нее на животе. Напряженно всмотрелась в фигуру мужчины с ястребом на плече. Он совсем не походил на того молодого дежурного, пришедшего забрать у Дайри детей. Одет в полную броню, прострелить такую могла бы винтовка, о какой Дай только читала, но не видела даже в чужих руках. Такое не пробить.

Но со стороны церкви все равно выстрелили. Пуля выбила искры, заставила бойца отступить на шаг, но не причинила вреда. Ястребица на его плече не пошевелилась.

– Мытарь за своей железной вирой! – повторил мужчина, но говорила, конечно, ястребица.

– Мы будем ждать истинного Мытаря! – крикнул кто-то изнутри. – Мы защищаем детали тела нашей Госпожи!

– Мытарь нас предал! Он хочет разбудить Госпожу для того, чтобы она приняла смерть и уничтожила все, что мы защищаем! Поэтому Я нашла и привела Охотника. Он приведет нас к Госпоже и пробудит Ее, чтобы Она жила!

– Ты лжешь! Ты предала нас! Пошла войной на собственный город!

– Потому что, пойдя с Мытарем, вы уничтожите все, ради чего наша Госпожа живет! Я столько раз начинала снова и снова растить этот город не для того, чтобы все, что внутри, погибло по воле Мытаря! Я не для этого растила всех вас!

Сначала изнутри церкви ничего не ответили. Дай, конечно, ничего не слышала, но и без того не сложно догадаться, что занявшие оборону вокруг деталей-оборотней защитники принялись спорить о словах своей изгнанной предводительницы. Наконец кто-то крикнул:

– Мы будем ждать Истинного Мытаря! Ты хорошо научила нас! Мы будем сражаться за нашу Госпожу, даже если Ты ее предала!

– Я всегда любила вас и верила в вас! Думайте до заката! Вы сделаете правильный выбор!

Закованный в броню мужчина повернулся, принявшись удаляться, и вслед ему кто-то закричал. Кто-то, чей мир рушился в этот момент.

– За что ты поступаешь так, мастерица? За что ты предаешь и бросаешь нас в этой борьбе?! Зачем?

– Я знаю зачем, – сказала Дайри, отпуская свою противницу. – Чтобы вы выполнили свою функцию. Она всегда решала за вас, и сейчас решает. Она никогда вас не любила.

Женщина ударила Дайри по лицу. Вышла скорее пощечина, что-то, требующее замолчать, способ излить обиду, проявить злобу. Потому что Дайри начала нечестный бой, и его кулаками выиграть уже нельзя.

Библиотекарша не ответила, и когда ее ударили второй раз, не ответила тоже. Только поглядела на эту, другую женщину глазами, сияющими злобой и отчаянной искренностью.

Дайри знала, как это – пытаться доказать, что достоин любви того, кому от тебя нужно только одно подчинение. Знала, что и эта женщина тоже слишком хорошо знает это, но еще не оставила попыток добиться одобрения, хотя уже заслужила немилость тем, что не родилась оборотницей.

И, замахнувшаяся в третий раз, женщина остановилась, сама, прежде чем ее окликнул мужчина, велев отвести Дайри назад в дом, но этого уже не требовалось. Реставраторша поднялась, последним движением сорвав с выбившейся из-под куртки женщины кружевной край воротничка. Она вернулась в дом, закрыв за собой ветхую дверь.

Там Дайри убрала трофейные кружавчики себе в прическу и привалилась спиной к изъеденному коррозией косяку, провела какое-то время, размышляя о том, чего только не сделают те, кто знает, как правильно и как не правильно жить. Кто не понимает, зачем нужен выбор.

Собравшись с мыслями, она сделала долгий выдох, чтобы переключиться, и, взяв с подоконника порошки, поднялась к Оутнеру. Как только она зашла в комнату, ее остановил звук взводимого курка. Механик, вытянув раненную ногу, сидел на полу в углу комнаты лицом ко входу.

– Ты что, – тихо спросила его Дайри, прислонившись плечом к двери, – оборотень?

– Да, – признал Оут, отводя пятизарядный револьвер старой конструкции и убирая во внутренний карман томик стихов. – Вторую ипостась свою не знаю. Я никогда в жизни не оборачивался.

– Тогда, – сказала на выдохе Дай, наклоняясь за нетронутой кружкой, – никакое у тебя не заражение. У тебя первая смена ипостаси, и ты, – она всыпала порошок в уже поймавшую несколько песчинок воду, – слишком старый, чтобы ее пережить. Тебе нужно в больницу. Откуда у тебя оружие?

Оутнер усмехнулся уголком рта:

– Из тайника, где мой отец хранил запасной револьвер. Это – его дом.

– Ого. – Дайри села рядом с ним, у покосившегося подоконника. – Так это дом твоего детства? Кажется, за ним бросили приглядывать, как только ты вышел за порог. Как это – когда твой отец еще и твой мастер? В книжках такое романтизируют.

– Как видишь на моем примере, зря.

Они недолго помолчали, а потом Дай, порывшись в карманах, достала несколько всученных ей перед обедом конфет. Покрутила одну в руках, шелестя яркой бумагой.

– Послушай, я привыкла к твоей роже, и хотя я не могу простить тебе того случая, когда ты сломал мне ребро…

– Дай, лучше иметь сломанное ребро, чем остановившееся сердце, мы уже говорили об этом.

Они замолчали. Оут пригубил лекарство, плохо растворившееся в холодной, покрытой пленкой мелкой каменной пыли воде. Поморщился. Дай снова принялась вертеть конфетой. Совершив определенное количество шелестений, она снова собралась с мыслями:

– Я просто хотела сказать, что, если ты хочешь присоединиться к городу своего отца, я пойму. У них тут какая-то общая на всех сверхидея, культ, может, но если…

– Я не хочу. У меня другая жизнь, и я хочу жить ее, Дай. – Он повернулся к девушке, чтобы хорошо видеть ее лицо в сумерках. – Я хочу помогать людям читать, хочу, чтобы книги учили их думать своей головой, делать свой выбор. Мне нравится работать механиком Дрю, и я хочу… я хочу жить, Дай. Узнать, кем вырастут Рид и Соу… В конце концов, кем станет Нинни. И еще я хочу поговорить с Люрой о лицензии работного дома.

– Она нас пристрелит, – ухмыльнулась Дай.

– Нас? Значит, ты тоже хочешь детей?

– Ну… да, но не своих собственных, конечно, но учеников я хочу.

Они снова смолкли, оба раздумывая над тем, что если их пристрелит не кто-то там, а все-таки я, то это уже будет как-то по-родному и по-домашнему. Уютненькая такая пуля в башке и уши, заложенные от моего милого сердцу крика о том, какие они оба балбесы, и что они еще придумали, и прочее, прочее. Стоило того, чтобы драться.

– Значит, мы будем отстреливаться, – заключила Дайри, и Оутнер передал ей револьвер. Это, если принять во внимание, как тряслись у него руки, следовало назвать крайне мудрым решением.

Дай в ответ поделилась конфетой.

– Как они называются? – спросил механик.

Дайри только сейчас прочитала название и тепло улыбнулась:

– «Дундук на печи». Дундук – это ликровая каша такая, ее раньше готовили в глиняных горшочках на много дней вперед и оставляли наверху печи, чтобы доходила.

– Да, это вкусно. Мы тут часто готовили дундуки. Завариваешь, ставишь. К концу недели они самые вкусные. Нет ничего проще, даже Аиттли бы справился. Хотя… нет, я погорячился с этим.

– Знаешь, – подала голос Дайри, запихивая в рот свою конфету, – а в интересную все-таки переделку мы с тобой угодили. Я только что произнесла вслух то, чего никак не могла даже себе сказать. Мне стало легче. Правда.

– А я вот, как видишь, выяснил, зачем всю жизнь на досуге изобретал способы угона сервантов. Надо бы… как-нибудь отпраздновать эти откровения, – улыбнулся Оут, и в то же самое мгновение над их головами взлетел вверх и разорвался первый снаряд фейерверка.

Именно того самого фейерверка, что мы с Майротом случайно запустили, упав каруселью на клуб одержимых книгами. Через прорехи крыши его было вполне сносно видно, и Дайри устроила голову на плече Оута, чтобы получше все разглядеть.

– Мир, – вздохнула она, – странная штука. Чем больше о нем узнаешь, тем он непонятнее. Я вот сейчас ем «дундук на печи» и смотрю на салют рядом с лучшим угонщиком мебели в округе.

Оутнер встрепенулся и выпрямился:

– Дайри, помоги мне встать, мы должны угнать этот дом.

Осталось дому пробудиться

Все мы, по сути, очень разные. Нас крайне мало что объединяет в этом находящемся в вечном движении мире. Но среди этих немногих вещей совершенно точно есть одна неоспоримая: мы слишком мало думаем о том, какую роль в наших судьбах может сыграть, если ему дать такую возможность, сервант. И это довольно неосмотрительно.

Итак, если коротко рассказывать длинную историю Оутнера и серванта, то выходит такая штука: овдовев, отец Оута попал в сферу интересов некой женщины, не оставившей о себе в воспоминаниях Оута никаких особенных следов. Эта женщина начала осуществлять операцию по переезду к своему мужчине и зашла сразу с тяжелой техники – с серванта.

Ка́к что-то, хотя бы приблизительно напоминающее габаритами сервант, могло втиснуться в тесный домик, опять-таки навеки останется тайной. Так или иначе, у этого самого серванта в один знаменательный день, нужно думать от не самой бережной транспортировки из старого мира в новый, подломилась ножка. Когда это произошло, он завалился на один угол и пробил своим весом дырку в полу.

Собственно, с этого момента и начался путь Оутнера как механика. Потому что, предоставленный самому себе при мастере-погонщике цистерн, мальчик живо отметил, что в кухне-гостиной-ванной, где и произошел инцидент с ножкой, пол сделан не из сплошного металлического листа, как бывает обычно, а составлен из прямоугольных пластин. И вот одна из этих пластин из-за удара отошла, и там, под ней, обнаружился подвал.

Точнее, тогда Оутнер думал, что это подвал, но когда он, думая не головой, а тем, чем думают предоставленные сами себе пятилетние дети, протиснулся внутрь, то увидел, что для подвала там слишком много нагромождено всяких-превсяких механизмов. Живых, но застывших без чуткой руки того, кто смог бы о них позаботиться.

Дальше все как в тумане: какие-то бегуны, книги, хвосты, образцово организованная мастерская, курсистки, – и вот Оутнеру сорок с хвостиком, у него последняя пуля в револьвере отца, его лицо отражается в бесстрастной маске древнего, как сам мир, Механического Мытаря, и еще Оутнер только что случайно угнал целый город.

Однако вернемся буквально на сорок минут назад и найдем наших героев на середине лестницы, когда все начало идти не по плану.

Итак, до середины лестницы библиотекари добрались хорошо: Оут оперся на девушку, вполне сносно наступая на раненную ногу, но потом с ним случилось то, что то и дело случается с теми, кто переживает первую в жизни смену ипостаси в зрелом возрасте, – спазм сосудов. В итоге он грохнулся и утянул с собой Дай.

Серьезных травм никто не получил, но грохот вышел ровно такой, чтобы у главного из их тюремщиков кончилось всякое терпение. Так что пересчитывать после падения конечности Оутнер закончил с дулом ружья у носа и подошвой ботинка на горле.

– Хватит, – сказал местный лидер, – от них слишком много шума. Аннарр, свяжи, заткни рот и держи на прицеле. Мы сменим дом.

– Нет! – подскочил к ним невысокий пожилой механоид, руками отводя ружье. – Я говорил вам уже, я говорил вам много раз, он проходит критическую фазу, его нельзя волновать!

Осторожно отползавшая в сторону, чтобы успеть вытащить револьвер, Дайри даже замерла от такого заявления, хотя оно многое, очень многое в их положении объяснило.

– Он здоровее всех нас вместе взятых, док! Видно же, что он сладко спал и сытно ел, предав всех нас. Мы все эти годы думали, что он мертв, ждали рождения митрального клапана, ждали завершения нашего делания, пока не стало слишком поздно. А он все это время жил! Разве это справедливо, док? Аннарр! – прикрикнул он на женщину с формирующимися в синяки следами от кулаков Дайри на лице.

– Аннарр, душечка, стойте, – попросил ее доктор, вместе с Оутнером и в равной же степени безуспешно пытаясь освободить тому шею. – Послушайте, – обратился он к мужчине, призывая его собрать последние крохи рассудительности, – угрожать ему смертью сейчас – это то же самое, что убивать, у него не выдержит сердце! Все это, все, что сейчас происходит, просто потеряет смысл!

– Так, может, это и хорошо, а, док? – зло улыбнулся мужчина, сильнее прижав Оутнера в явном наслаждении его беспомощностью и беспомощностью медика, пытавшегося его защитить. – Тогда Охотник уйдет, и город вернется к своей обычной жизни. Мы снова, – говорил он, делая все больший и больший упор на каждое слово, – будем просто жить.

Раздался выстрел. Мужчина упал, а женщина, которую называли Аннарр, согнула в локте руку с дымящимся револьвером. Она посмотрела на доктора и молча подала ему сумку, встав у двери в дозор. Доктор засуетился вокруг Оутнера так, слово тот имел прочность карточного домика.

– Девушка, душа моя, – обратился он к Дайри, – найдите мне в сумке коричневый прямоугольный кофр. Пациенту нужно дать успокоительное.

– Я порядке, – заверил его Оут, – я могу вывести всех нас отсюда. Поднять этот дом на ноги и просто увести, далеко. Пока темно, это возможно.

– Время вышло! – закричали в этот момент от церкви, и всеобщее внимание переключилось на заключительный акт драмы. – Откройте ворота!

– Мы ждем Истинного Мытаря! Мастерица! Если вам нужны наши братья и сестры, вам придется нас убить!

Ответом на это послужил приказ к началу огня. Его отдала не Ястребица, но какая разница, если все, что сейчас происходило, случилось потому, что она так решила. Солнце закатилось. Теперь пришло время сиять пожарам.

– Аннарр, – позвал женщину пожилой врач, – поднесите свет, мне нужно осмотреть пациента.

Ему ответом послужило направленное на Оута дуло. Женщина, не убирая механика с прицела, выглянула на улицу и, убедившись, что там чисто, подошла к пожилому врачу, присев на корточки рядом с ним так, чтобы оказаться глазами на одном уровне:

– Слушай, док, я сейчас скажу, и тебе не понравится, но ствол здесь только у меня, а значит, моя и власть. Мы отдадим его тем ребятам, что взяли наш город. Не важно, что они не Мытари, все детали на месте. Они там думают, что нашли митральный клапан где-то еще, но мы-то знаем, что он у нас. Мы закончим Делание.

– Нет-нет-нет, девочка моя, что ты…

– Док, ты мне нравишься. Правда. Но не нужно окислять мне мозги. Если Ястребица привела сюда эту армию – значит, так надо. Если она встала против Мытаря, то это Мытарь нас предал, не она. Она вырастила на своих руках весь этот город. Она – его мастерица и мать, а значит, она делает так, как лучше. Вот и все.

– Все гораздо сложней…

– Все просто. Я свою жизнь живу не зря. И Ястребица будет мной гордиться. Вы все будете.

Она направило револьвер на Оутнера, отдав ему знак вставать.

– Деточка, – вздохнул доктор, осторожно поправив на покрытом пылью носу круглые очки в простой проволочной оправе, – все оборотни в этом городе зависят от ипостаси Ястребицы. И Мытарь – тоже зависит от ее Луны. Но этот механоид вырос не здесь и, несмотря на свои годы, пока что еще не установил циклы смены ипостаси и не привязался к Ястребице. Он может выбирать. Единственный из нас всех. Выбирать сам.

– И что это значит?! – рявкнула нетерпеливо Аннарр, и доктор вздохнул:

– Что ему бесполезно угрожать, родная. Что его следует уговорить.

– К нам идут, – оборвала обоих Дайри, осторожно выглянув на улицу. – Четверо. Все вооружены.

Аннарр прижала дуло ко лбу Оутнера, но ее внимание привлекла Дайри звуком взведенного курка.

– Мы будем все сидеть тихо, – произнесла одними губами она, но эта фраза только растянула улыбку на лице Аннарр.

Дайри посмотрела ей в глаза очень внимательно и очень честно. Так, как смотрит на врага враг, предупреждая об одном, самом искреннем и самом важном в жизнях их обоих: «я понимаю мир точно так же, как ты». А потом набросилась на нее сверху вниз, и в ушах доктора, оцепеневшего рядом с Оутом, не прорвавшаяся наружу боль и не излитый яростью крик с требованиями, чтобы тебя заметили и любили, прозвучали оглушительной тишиной.

Выстрел прозвучал, но его заглушил полный рюшей и завитков корсет Дайри, а потом Дай схватила свою противницу за шею и навалилась на нее всем телом. Аннарр нащупала нож у себя на бедре и попыталась всадить его Дайри в бок, но та оказалась настороже и заломила ей кисть так, что лезвие вошло Аннарр под ребра. На этом все и закончилось.

Доктор спохватился, попытался что-то сделать, но Оутнер придержал его, некрепко, за плечо, указывая на скользящие мимо дома и по половицам в редком свете газовых фонарей тени. Эти тени прорезали прямоугольник лившегося с улицы газового света у двери, а потом промелькнули в окне, холодно приласкав распахнутые в ветхий потолок глаза женщины.

Любовь нельзя купить. Это знают все, но мало ли что еще невозможно: опуститься на дно темных глубин, взлететь к облакам, подчинить себе молнию? Невозможно – это просто синоним будущего времени, и, видя другие успехи тех, кто бросил невозможному вызов, мы предлагаем все большую и большую цену за то, чтобы кто-то стал таким, каким мы его придумали. Тем, кто наконец позволит нам стать полноценными. Тем, чью искренность мы сможем заслужить своей безусловной готовностью к жертвенности.

Тени проскользили мимо и ушли дальше.

Оутнер, двигаясь как можно осторожней, подполз к тому самому прямоугольнику в полу и, позвав на помощь доктора, вскрыл люк в машинное отделение. Старику хватило времени взглянуть на рану Дайри и понять, что она не опасна. Корсет на этот раз спас реставраторше жизнь. Корсет с металлическими вставками. Толстыми, насколько это позволял крой, кусками брони, смыкающимися крепко между собой, когда вокруг талии натягивается шнуровка.

В таком очень сложно ходить, в таком очень сложно дышать, в этом всём неимоверно трудно жить, но этот корсет, и эти ботинки на толстой подошве, и все эти кружева в ее волосах были в прямом смысле слова тем, чем казались, – броней. Защитой Дай от внешнего мира, подспорьем, если вдруг она решится пойти одна против всех, одна против целой армии. И она шла. Она всегда шла. Ей спасло жизнь это все и еще, как мы узнали потом, – облегченные пули, рассчитанные на то, чтобы по возможности сохранить Оуту жизнь, даже если придется стрелять в него.

Как только путь вниз оказался свободен, механик свесился туда по пояс, а потом и вовсе нырнул. После чего внимательно прислушивающийся доктор узнал много способов сочетать ранее известные, хотя и никогда не употреблявшиеся им самим обсценные корни. Оутнер явил именно ту манеру изъяснения, когда сколь угодно непривычному уху становится все интереснее и интереснее с каждым оборотом.

– Не принимайте на свой счет, док, – пояснила на всякий случай Дайри и, когда мужчина посмотрел на нее сквозь покрывшиеся мелкой пылью очки, добавила: – Это он ласково. Как со своими.

– Док, – позвал снизу Оутнер, – оставьте Дай-дай на страже и спускайтесь ко мне. Поде́ржите свет.

Врач бросил на Дайри будто бы извиняющийся взгляд и исчез внутри. Девушка осталась одна, устроилась так, чтобы дышать стало легче, и утерла кровь, надувшую на уголке рта несколько мелких пузырей. Бежать она уже не сможет. И если идти – то очень медленно и не далеко. Пересчитав патроны и забрав пистолет Аннарр, Дай изучила оружие, добралась до точки, давшей ей наилучший обзор, и принялась ждать. На ее волосы и плечи медленно оседало проходящее сквозь крыши и полы, плачущее красным песком небо.

Тем временем там, внизу, Оутнер вручил доктору масляную лампу и поправил ему руку, чтобы свет ложился правильно.

– Чуть позже тебе нужно будет перевязать ногу. Тебе очень повезло, что ты нашел опытного медика, позаботившегося о ране.

– Это Рид. Он сказал, что ее нужно промывать часто.

– Все верно. Ты правильно делаешь, что слушаешься этого Рида. Он молодец.

– И я так думаю. Сейчас поедем, – пообещал механик.

– Разве… разве идущему дому не нужно топливо или что-то в этом роде? – словно бы извиняясь, спросил врач.

– Этот дом идет на энергетических камнях. Видите каменную коробочку? Это его самоцветное сердце. У него столько энергии, что ее почти нельзя исчерпать. Раньше Толстая Дрю тоже имела такое, но потом Дай встала на красной линии во всех этих своих блестяшках, и теперь у нас… – он умолк, прилагая усилия к тому, чтобы поправить что-то внутри, – теперь у нас вместо энергетического сердца машинка по приготовлению чайного сиропа. Кстати, вкусно. Я с ним бутерброды делаю.

– Мальчик мой, – начал доктор, и Оутнер на секунду снова повернулся к нему, чтобы поправить слегка опустившуюся лампу, – я знаю, что ты сейчас, наверное, не чувствуешь связи с этим городом, но она глубоко в тебе. Она в твоей ликре и… крови. Я почти уверен, ты хочешь получить ответы на свои вопросы и понять наконец, кто ты такой. Я…

– Да не особенно, док, – бросил через плечо Оутнер, опустившись на пол и перевернувшись на спину, чтобы забраться под механизмы, – пониже чуть-чуть опустите лампу. Вот так.

– Твой отец не зря пользовался уважением здесь. Он, по сути… основал этот город. Он пришел в этот край со своей женой и старшими детьми, спасшись из города, уничтоженного на фронтире бегунами за неповиновение. Ты знаешь, что тут есть станция со времен прошлого мира. Она казалась ему большой надеждой посреди великой пустоши, посреди великого ничто, мой мальчик.

– Вы видите инструменты, что я положил на пол рядом с собой? – спросил Оутнер, судя по тону придерживая над собой что-то тяжелое. – Подайте мне крайний правый от вас. Но свет старайтесь держать на той же высоте.

Старик вздохнул, присел, держа поднятую руку как можно ровнее, и подтолкнул Оутнеру огромный аналог аоалопараторного захватчика. С его помощью регулируют уровень подачи газов в ликру у оборотней. Механика и медицинская инженерия похожи, как две сестры. Как две потерянные, выросшие в разных работных домах сестры.

– Ты часто приходил ко мне и просиживал целыми днями. Ты помнишь? Я учил тебя, как чинить родную механику, показывал инструменты…

– Нет, не помню, док. Простите. Я почти ничего лет до восемнадцати-девятнадцати не помню. Осталось в памяти только, как я забывал. Как что-то черное и липкое покидает мою память и отпускает на свободу. А потому знаю – лучше так, как есть.

– До… – Старик запнулся, буквально заставив себя говорить дальше: – До станции твой отец и его семья добрались еле живыми, с грязной ликрой и обезвоживанием. Их встретили Механический Мытарь и Ястребица. Механический Мытарь выбрал твоего отца потому, что он имел нужные ликровые признаки, чтобы зачать с Ястребицей оборотня, способного превращаться в митральный клапан. Зачать тебя, мой мальчик. И твой отец пообещал это сделать. А Мытарь пообещал им дать защиту, кров и ликровую сеть. В знак своей доброй воли Мытарь дал твоему отцу заложника – книгу, а твой отец дал имя этому городу. «Обещание жизни». Во многом город так назван в честь тебя…

– Теперь крайний левый инструмент, пожалуйста.

– Конечно, – вздохнул доктор. Оут с ним не спорил. Это хуже всего. – Говоря точно, это – не инструмент. В хирургии это называется влокионная каретка. Тремя зимами позже, как переселенцы заложили город, от ликровой инфекции пустошей погибли твоя мать и старшие…

– Док, мне это не интересно, – заключил наконец Оутнер, выбираясь из-под механизма. – Вы для меня – совершенно незнакомый старик. И говорите о совершенно чужих для меня механоидах.

– Я просто хотел донести до тебя то, что твой отец не выгонял тебя. Он пытался защитить тебя от судьбы детали в теле Спящей Госпожи. Потому что он любил тебя.

Оут вздохнул, давая всем своим видом понять, что он не собирался этого говорить:

– Мои ребята считают, что я потерял помять после того, как приложился разок головой, но на самом деле я ничего не терял. Я отпустил всю память, которая связана с этим местом. Я не стал заключать сделку с травмой.

– Как это так? Травма – это не твой деловой партнер. Нельзя просто отказаться от нее.

– Можно, если согласен не брать ничего из того, что травма тебе может дать: силы бороться, смысл жить, знание о том, как собрать себя заново. Я ничего не взял у этой травмы. И поэтому ни сейчас, ни потом я ей ничего не отдам.

– Ты – ключевая деталь в восстановлении тела Спящей Госпожи. Ястребица поменяла ипостась именно потому, что ты появился в достаточной близости от города. И твой отец…

– Пожалуйста, хватит, – попросил очень холодно Оутнер. – Может, мой отец был хорошим механоидом, может – плохим. Может, он был из тех, кто открывает злу двери ключом, скованным из добра, может, наоборот, – я не знаю, и я не буду в этом всем разбираться. Это одна из миллионов историй, не имеющих ко мне отношения. Мне все равно.

– Мой мальчик…

– Пожалуйста! – прервал его Оутнер, впервые на нашей с Дайри памяти повысив голос. – Я возвращаюсь туда, где мне место. К дому, который я отреставрировал и поднял из хлама. К мужчинам и женщинам, которые ждут этот дом. К мальчику, который считает меня мастером, но мечтает быть медицинским инженером.

– Как я.

– Как он сам!

Повисла тишина. И Оутнер, повернувшись назад к саркофагу, тихо заключил:

– Теперь мы идем домой.

Он провел рукой, и дом очнулся от векового сна.

И целый город вдруг пойдет

Если дальнейшее вам покажется странным (хотя чего только странного у нас тут уже не происходило), то знайте, что вообще-то Оутнер составил вполне сносный план, разбитый на этапы и подэтапы. Так что большую часть времени наш дорогой механик действительно был уверен в том, что делает, по крайней мере в общих чертах. Затрещал по швам этот план с самого начала, когда Оут только включил самоцветное сердце.

А между тем, если бы он внимательнее слушал старика, обратил бы внимание на то, что дом, где остался жить его отец, остался последним от старого поселения. А значит, его состояние на тот момент следует охарактеризовать как самое-самое лучшее. А самое-самое лучшее состояние в городе-скауте всегда у того дома, который вовсе и не дом.

Точнее, он не предназначен для проживания. Потому что он – рубка рулевого состава. Если ты не механик, специализирующийся на ходячих домах, а, например, потерявший семью погонщик цистерн и никогда не видел ничего сложнее самоходной платформы, то ты вряд ли сможешь отличить одно от другого.

Ты просто заберешься внутрь и попытаешься наладить жизнь. Найдешь подвод воды аварийного пожаротушения, превратишь мастерскую в кухню и там же накажешь всем мыться. Узкую спальню дежурного оборудуешь под жилую комнату и поселишься там с женой. Из верхней комнаты вынесешь весь ржавый хлам, когда-то служивший для управления городом, заложишь огромное смотровое окно сохранными кусками крышного железа и отдашь детям. Получится жилой дом.

Очень странный, очень тесный, с половинчатой лестницей, но, как покажется тебе в тот момент, теплый. А дальше все случится так, как должно: патологическая войра, засохшая за столько лет, попадет в ликровую систему, оживет, и все, кто останется в доме, кто останется строить новый город, умрут один за другим, начиная с младших. В течение одной-единственной зимы, которую ты проведешь за перегонкой, рискуя каждые день и ночь замерзнуть насмерть.

Что сказать, жизнь умеет шутить, только смерть всегда шутит тоньше.

Но всегда что-то остается, и у тебя в этом пустом странном городе остался сын в утробе женщины-оборотницы, уже обещанный полностью механическому мужчине в обмен на жизнь города, где теперь некому жить.

Но и уходить из этого города, кажется, тоже некуда, и вот сюда приходят новые и новые то беженцы, то погорельцы, обездоленные, с хромой судьбой, и все они, один за другим, умирают от этой старой болезни ликры – кто через год, кто через пять. Но умирают. Умирают, оставляя после себя младенцев в утробе этой женщины, а дети растут. И у них у всех одинаковая судьба. Жизнь обещана, и она дана, а какая это жизнь? Пусть хоть один… пусть хоть кто-то один выбирает.

Но Оут не слушал старика, и потому его очень удивило, что в момент, когда ожило механическое сердце дома, зажегся и айровый свет в глубокой, расположенной под сетчатым полом и уходящей вниз на несколько этажей шахте.

Этот свет обнажал все новые и новые внутренние механизмы спрятанной под песком ходовой части. И ходовая часть эта принадлежала не дому, как думал, интерпретировав обрывистые детские воспоминания, Оутнер, а городу, всему городу, стоящему на единой платформе. И город этот, решив, что его время пришло, мгновенно собрался в путь.

Библиотекарь замер, не веря своим глазам, а потом заспешил наверх. Доктор последовал за ним, но Оут обернулся и рассудительным тоном велел:

– Оставайтесь внутри.

– Мальчик мой, послушай, – предпринял старик последнюю попытку достучаться до Оутнера, но тот уже все сказал.

– Чтобы ни случилось наверху, здесь самое безопасное место. Только оставайтесь у лестницы и не суйтесь к движущимся деталям. И вот еще что: здесь слишком много великих целей на один-единственный город. Ему нужен кто-то, кто говорит о сострадании. И о том, что у одной и той же железяки есть несколько названий в зависимости от того, кто на нее смотрит.

Доктор нехотя отдал знак принятия, отнимая руку от лестницы, и отпустил взглядом Оута.

Механик поднялся на первый этаж, где его уже ждала Дайри, перебравшаяся от страха быть погребенной до середины комнаты. Весь город гудел и стонал.

– Что случилось? – прокричала Дай, и Оут отдал ей знак присоединения, протягивая руку.

– Лезь вниз!

Дайри послушалась, и пока она добиралась до него, Оутнер смотрел через трясущееся окно и дверь на обезумевший город. Улицы стремительно сужались, бесчувственно грозя зажать между стенами каждого, кто окажется в этот момент вне помещения. Дома центра смыкались, а выстроенные на окраине, вне платформы, рушились, погребая под собой держащую город в осаде технику.

Бойцы армии бросились отводить машины и самоходные дома, а оставшиеся в патрулях механоиды высаживали двери строений в центре, чтобы укрыться внутри, но никто уже не знал, какие из домов строились на исходных фундаментах древних строений, а какие нарушили архитектуру и теперь платили за это жизнями. Своими и тех, кто пытался в них спрятаться.

В середине всего этого разгорался все ярче пожар. Горела церковь. Горела и уходила вниз, словно погружаясь внутрь хтонического механического моря, вращающего гигантские шестерни и толкающего поршни.

– Нужно разрушить дом! – прокричал Оутнер, разглядывая стены и потолок над собой, когда Дай оказалась рядом. – Иначе стены сложатся на нас. Это давно только мертвый остов, сознание в нем потухло еще до моего рождения.

Дайри посмотрела на механика, показывая, что готова действовать, но не понимает, как они смогут этого добиться без техники и к тому же еще и выжить, находясь внутри.

– Вот, смотри, – указал ей Оут на участок стены рядом со входом. – Это – идеальное место для удара, как в игре в городки. Ударишь туда молотком весом в две – две с половиной сотни килограммов и уберешь весь дом: крыша сложится над нами в противоположную стену и снесет ее, освободив нас от опасности погибнуть, когда все рухнет по естественным причинам.

– Оут, только не говори мне, что это безопасно.

– Это абсолютно безопасно, так устроены все древние дома. Быстрый снос, позволяющий сохранить большинство конструкций в целости – очень важная их часть.

Дайри хотела спросить, откуда они возьмут молот весом в какие-то смехотворные два – два с половиной центнера, но именно в этот момент в дом вошел патрульный. Он вошел, а не вбежал, именно из-за тяжелой брони; особенно защищенной была верхняя часть туловища, потому что именно туда бы целились затаившиеся на верхних этажах зданий стрелки.

А вот ноги, наоборот, боец облегчил, чтобы не вымотаться уже на первой четверти часа вахты. Дайри улыбнулась. И прежде чем патрульный смог сообразить, что он в доме не один, прострелила ему лодыжку, метя прямиком в кость. Четырехзарядный револьвер отца Оутнера был переделан под унитарные патроны, ничего облегченного. Колосс в паровых доспехах перед Дайри пошатнулся и, выстрелив не целясь, завалился на спину, ровно туда, куда указал Дайри Оут.

– Вот это я называю стрельбой, – улыбнулась девушка, и в этот момент механик утянул ее в люк.

То, что произошло дальше, осталось за пределами поля зрения их обоих, но над ними грохотало, скрежетало, сквозь каждый нерв и каждую клетку Оутнера прошло бросающее в его мозг ясное видение нового созидания древнего города. Чувство, с каким поднимаются из плотного грунта великолепные механические ноги.

Механик выбрался из люка и, подняв голову вверх, увидел, как над изламывающейся и вместе с тем созидающейся геометрией города вьется механическая ястребица, снова и снова бросающаяся в огонь пылающей в самом центре церкви, но поднимающаяся вверх снова ни с чем. Ее дети подожгли дом, где закрылись внутри, не принимая ее выбора, не желая жить с ее предательством, и она ничем не могла им помочь. Они вышли из-под контроля и ушли в смерть, потому что не знали, куда им еще идти. Она не научила их выбирать дорогу.

Механическая птица бросилась в огонь еще один, последний и решительный раз, но и теперь не смогла прорваться сквозь жар, и церковь скрылась в брюхе возносящегося над пустошами ходячего исполина. Металлическая основа площади сомкнулась над провалившимся шпилем, и теперь никто, даже целая армия, не могла бы прорваться внутрь, чтобы забрать похороненные в останках церкви детали тела Спящей Госпожи. Они не боялись пожара, они не боялись огня. Они боялись только того, что жизнь их потеряет смысл, и от этого их надежно скрывали объятия пламени.

Город, разрушив вокруг себя и в себе все наносное, схоронив внутри своей железной плоти все нажитое, все сокровенное, двинулся в путь. Оут осторожно выбрался на некогда бывшую полом дома платформу, теперь находящуюся на самом краю города, идущего в ночь.

Этот город взывал к Оутнеру, он каждым шагом, каждой отзывающейся в его железных костях вибрацией кричал, что мог бы стать смыслом всей жизни Оута так, как он стал смыслом всей жизни остальных своих жителей. Но этот город опоздал. У жизни Оута уже появился смысл и появился дом, и в этом доме даже жил чайник, любимый Оутнером больше всех других чайников на черной и белой земле.

За механиком выбралась Дайри и осторожно подползла к краю. Заглянула вниз. Уходившие назад пустоши терялись в густом тумане поднятой пыли и темноты. Казалось, город не шел, а плыл в рукотворном облаке над горестной красной землей.

– Кажется, мы захватили немного больше, чем собирались, – крикнула она, пересиливая колкий встречный ветер, а потом увидела там, впереди, одинокую фигуру механического странника, стоящего на пути города.

Дайри взвела курок и принялась высматривать этого странного механоида в пыли и кажущемся хаосе движений множества механических ног города. Зажмурившись на мгновение, она ясно представила себе ту точку, щель в его броне, куда нужно стрелять, куда нужно попасть, чтобы разорвать его механические внутренности. И обездвижить, если не убить. Она не сомневалась, что справится с выстрелом. Вот только револьвер отца Оутнера не подходит. Имела бы Дай что-то помощнее… Осталась бы при ней ее винтовка…

Ей казалось, что она сможет угадать единственное понятное ей, полное жизни движение механического тела, если странник попытается пробраться наверх, но она не смогла.

Он появился за ее спиной с оружием, направленным на Оутнера.

Библиотекарь поднялся и стоял, глядя на безразличную маску Механического Мытаря.

– Я пришел за своей железной вирой, – сказал Мытарь.

– Я тебе ничего не должен, – отозвался механик.

– Твой отец и мастер обещал мне жизнь. – Мытарь говорил спокойно. Он не грозил, но он оставался уверен в каждом своем слове. – Теперь все зависит от того, примешь ли ты его отложенный подарок.

– Старый чайник? – ухмыльнулся Оутнер.

– Старый чайник, – подтвердил Мытарь. – И назначение всей твоей жизни.

– Стоять, – приказала Дайри, поднявшись на ноги в опасной близости от края, – стоять! Убери руки от оружия и убери руки от моего механика! Уходи сам, пока жив! Мы отправляемся домой!

– Чернильная госпожа, – учтиво обратился к ней Механический Мытарь, поворачиваясь золотой маской, поймавшей отблеск темнеющего неба, – как вы навредите мне этим калибром?

– Не тебе, дружок, а вот ей, – отдала Дайри кивком знак указания на механическую ястребицу, устроившуюся у него на плече. – Ей одна пуля разнесет голову. Когда она умрет, все, считая Оута, останутся при своих ипостасях до конца жизни, и тогда твоя госпожа останется спящей еще очень надолго. Так что подумай, как бы нам всем остаться при своих.

– Так стреляй, – пригласил ее Мытарь, – стреляй, чернильная госпожа. Отними выбор у своего друга, отними у него право наконец стать собой.

– Он свой выбор сделал! Он выбрал нас и Толстую Дрю!

– Тогда почему ты еще не спустила курок?!

Дайри замерла. Ее мелкие золотые кудряшки трепал острый холодный ветер. Она перевела взгляд на Оутнера, и тот ответил ей непониманием.

– Извини, – сказала Дайри, бросив оружие ему. – Это решать тебе.

Оутнер поймал револьвер на лету и сразу же навел его на птицу, но и Мытарь не терял времени – молниеносным движением он схватил Дайри за шею и с неумолимой силой вынес ее тело за границу идущего города.

– Мне кажется, так мы поставим вопрос наиболее ясно.

– Так, по-твоему, выглядит выбор? – холодно спросил Оут, на самом деле внимательно разглядывая руку Мытаря. Очень, очень хорошо слаженную руку, у которой все же оставалась уязвимость.

– Нет. Так выглядит выбор по-твоему. Убей свою мать, и ты останешься в этой ипостаси. Ее влияние на тебя уйдет. Но кто знает, что тогда станет с твоей коллегой? Не решу ли я ее отпустить?

– Или? – уточнил Оутнер, осторожно переступая по полу разрушенного дома.

Через подошвы он чувствовал этот город костями. И да, его ликра еще помнила этот город, помнила всю его механику. Где-то в глубокой памяти скользнул и исчез образ врачебного дома, где доктор показывал ему разные инструменты и говорил, что лечить машины и лечить механоидов – очень похожие две работы, и если Оутнер только захочет, ему расскажут больше. И Оут хотел. Оут очень хотел, но его учил не врач. Его учили бандиты и библиотекари.

– Или! – напомнил он, слушая город костями.

– Или опусти оружие, дай мне показать тебе Спящую Госпожу. Там ты сможешь отдохнуть, понять и почувствовать себя и свою жизнь. Поговорить с тем, кто дорог тебе, спокойно. Не драться. Опустить оружие и пропустить через себя ликру, насыщенную в плоти этого мира.

Оутнер выстрелил дважды, уложив обе пули очень близко друг к другу. Рука, которой Мытарь держал Дайри, обмякла, пальцы разомкнулись, и девушка упала вниз. Упала в тот единственно верный момент, когда несколько вращающихся механизмов смягчили ее падение, а ноги идущего дома пронеслись над ее головой, не задев ни одного волоска.

Остановившись на земле пустошей, Дайри попыталась встать, но быстро упала опять, закашлявшись и выплюнув кровь. Древний город все удалялся и удалялся от нее.

– Я убью тебя, – пообещала она Оуту. – Я найду тебя, спасу, а потом сдам Люре, и она тебя точно придушит.

Дайри попыталась подняться снова, но тело ее не слушалось, и последней мыслью, за которую она зацепилась, было острое сожаление, оттого что там, в этом идущем городе, за Оутом не сможет присмотреть ни один толковый сервант.

Готовит он неважно. Слава богу!

Первое слово, что я увидела, проснувшись, было «Столовая». Я мечтательно улыбнулась ему, сладко понежилась в теплом пальто Майрота и перевернулась на другой бок. Закрыла глаза, чтобы свет не мешал дальше спать, и резко села. Ударилась отозвавшимся болью хвостом и окончательно проснулась.

«Столовая». Эта надпись осталась на месте, не рассеялась и совершенно никуда не делась. То есть, во-первых, эта надпись обещала мне еду, воду и тепло у печи, а во-вторых, я эту надпись вообще видела, что означало…

– Люра! – открыл волшебную дверь Майрот с растекающимся по обе стороны от носа кровоподтеком от моего вчерашнего пинка и с полотенцем на плече. – Я забыл, тебе добавлять сахар в кофе?

Я проверила, при мне ли револьвер. Все в порядке, он при мне, и это маленькое прикосновение к тому, что никогда меня не предаст, вернуло мне общее ощущение реальности мира. Проклятье, я, кажется, заразилась этой мерзостью от него. Я поднялась.

– А сироп есть?

– Есть с соленой карамелью.

– Опять эта ваша утонченность, аж противно. Ладно, давай лей пять ложек.

Держа руку на оружии, я медленно вошла вслед за Майротом в просторную, рассчитанную на многих одновременно принимающих пищу механоидов столовую. При этом, судя по тому, насколько много места занимала зона для оставления средств индивидуальной защиты и грязных спецовок, работали тут ребята отнюдь не майротовского пошиба. Но сироп с невкусной карамелью на них почему-то переводили все равно. Сразу видно, что организатор поставок с ментальными особенностями.

Нас обнимал жидкий естественный утренний свет. Значит, тут рядом есть выход на воздух, а следовательно, мы как минимум не застряли. Можно будет поискать, как включаются айры, разобраться, как тут все устроено, и догнать наконец завещание. Слава Сотворителю, мы тут не умрем, по крайней мере в ближайшее время.

– Держи, – поставил передо мной миску с чем-то дымящимся Майрот. – Я не знал, насколько крутую ты любишь кашу, и сварил что-то среднее. Добавок тут оставили не так уж и много, в основном те, что могут долго храниться, но зато мы наконец-то можем спокойно поесть, а это дорогого стоит, не так ли?

Он мне приветливо улыбнулся, стараясь выглядеть как обычно с этим своим синяком. Я вспомнила все, что случилось между нами, и поняла, что мне за вчерашнее очень и очень стыдно. Он меня, конечно, тоже от отчаяния целовал, но все-таки у него внутри находилось не совсем полное отчаяние, он же не знал, насколько ужасный нас ждал ужас, он же верил в меня и в какой-то, максимально дурацкий, составленный мною план.

Он же, дундук на печи, не верил, что действительно умрет. И его намерения, само собой, были самыми глупыми в мире, но еще они были серьезными. Еще они были искренними.

А вот мои – нет. Я целовала его вчера по самым прозаичным причинам. Но сделала вид, будто они не прозаичные и что мне важно ему доверять. Может, оно и не совсем лицемерно, у всех в кроватке свои повадки, и я не готова делить постель с тем, кто не остановится, если я попрошу, так что очень важную для меня проверку он все-таки прошел, но…

Но он же… подумал о том, что я тоже хочу… вот этого всего: завтрака, кофе, улыбок по утрам и смеха над тем, при каких глупых мы встретились обстоятельствах.

Ох, Сотворитель, как же я умудрилась влипнуть.

– Слушай, – выдохнула я, не притрагиваясь к еде, потому что еще и злоупотреблять его стараниями я не могла. – Нам нужно кое о чем поговорить прямо сейчас.

– Ты хочешь все оставить в прошлом, – подтвердил сам себе Майрот, очевидно, терзавшее его все утро опасение.

Посмотрел он на меня при этом так, что рот у меня уже открылся, чтобы сказать «нет», но я собиралась остаться в собственных глазах хорошей, а хорошая охотница за книгами говорит так, как есть, даже если правда неприятна.

– Д-д… да. Да, я хочу все оставить в прошлом.

– Ладно, – вздохнул Майрот, тихонько стукнув открытой ладонью по столешнице. – Главное – помни, что сказанное мной вчера не изменилось. А остальное… – Он задумался, а я запихнула в рот ложку каши, чтобы ничего больше не пришлось говорить. – Люра, я прежде всего уважаю тебя, и без настоящего желания с твоей стороны все равно ничего не выйдет. Так что давай поедим и подумаем, как нагнать завещание. У него теперь, нужно думать, солидная фора.

– Дха… – Я прокашлялась от того, какая сухая и крутая у него получилась каша. Еще и горькая.

Этот жутковатый вяжущий вкус оказался практически антидотом моему чувству вины, поскольку, если бы он еще и готовил как надо, я бы просто тут провалилась под землю, даром что мы и так под землей. С интересом я отхлебнула кофе. Кофе пережженный. Даже по моим непривередливым меркам. Отличный завтрак. Наверное, лучший в моей жизни. Меня совсем отпустило.

Я вздохнула свободней и приступила:

– Да. У меня есть план. Действия этого завещания очевидно не беспорядочны, оно спешит куда-то в определенное место, и мы можем понять, куда именно, если сложим все уже известные нам факты.

– Хорошо, – серьезно включился Майрот в раздумья, – какие у нас есть факты?

– Так. – Я взяла в руки бутылку с сиропом и обильно налила его в кофе.

Отхлебнула. Теперь внутри вместо кофе находился очень невкусный сироп, пить это все стало решительно невозможно, и я, подумав, чем бы разбавить слишком густую кашу, вылила это все в миску.

– Это что, какое-то заклинание? – поинтересовался Майрот, указав глазами на то, что вышло у меня в итоге.

Я сама посмотрела в получившееся месиво. Осторожно попробовала. Спросила с надеждой:

– А может, тут есть бутерброды? С патокой там или с чайным сиропом?

– Нет.

– Да. Факты. – Я отставила кашу. – Факт номер один – то, что нас окружает, очень дорого стоит, значит, строилось на чьи-тот деньги.

– Рискну предположить, что на деньги механоидов, чьи жизни воровали книги. Та девушка говорила, что входной билет стоил очень дорого. Думаю, этим они проверяли, действительно ли их жертвы настолько богаты, как говорили о себе. А потом от их имени они вкладывали средства сюда.

– Ты же сказал, что твоя тетушка не богата, – уточнила я, все-таки положив ложку каше-кофе в рот, потому что голод оказался сильнее омерзения.

– Нет, не богата, – после некоторой паузы оценил мой… Ох, Сотворитель, он мне уже не клиент. Кто он мне? Партнер? Любовник? Бывший любовник? Напарник? Иногда, когда хочется что-то сделать, нужно просто ложиться спать!

– Или, – с нажимом произнесла я, пытаясь заставить себя отвлечься от этих мыслей, – она просто не тратила эти деньги на себя. Мы уже знаем, что она магистресса этого… книжного собрания… ордена… Так или иначе, под ее рукой книги изгнали этого безумного оккультиста. Но для того, чтобы организовать их, ваша тетушка сначала должна была их найти. И вполне вероятно, на самом деле искала что-то другое. Здесь, в Осколках Кристального Моря. И еще вероятней, если они все сплотились вокруг идеи, что она это нечто нашла!

– Да, но, как я уже говорил, при этом имеется в виду…

– Значит, не только пара черепков и стеклянных бусин! – увлеченно включилась я, махнув ложкой и оставив кашные следы на столе. Майрот терпеливо вытер. – Ты же видел то же самое, что и я, – этого голема, вросшего в жеоду!

– Люра, это не голем. Я находился в одной ликровой сети с ним и могу отвечать за свои слова, – потер веки Майрот. – Это что-то вроде увеличенной копии механоида без органических частей. Творение Черной Толпы. Бессмысленное и безжизненное с самого начала, поэтому библиотека из города сверху и смогла прорасти в него железными венами и поработить.

– Полностью механический, как Механический Мытарь? – проговорила задумчиво я.

– Механического Мытаря не существует. Это основанный на сказке роман.

Это… Я отвлеклась и от Майрота, и от каши, и от нашей с ним общей беды и принялась размышлять. Все это: творение Черной Толпы, явно относящееся к эпохе Первого мира, и прозвище нашего края, отсылающее ко времени, когда города постоянно находились на ходу, чтобы иметь возможность выжить, и все эти ходячие стада цистерн и вагонов для сыпучих грузов, кого гнали и гнали между железными дорогами, все это…

Не удивительно, что я вспомнила о Механическом Мытаре. Эта строгая притча о связи любви, о слабости перед легкими решениями и о необходимости платить за каждый наш выбор являлась чуть ли не самым известным классическим сюжетом, наследованным нами довоенному миру, связывающим всю нашу историю воедино.

Механический Мытарь прыгает вслед за своей возлюбленной, Хозяйкой Железного Неба, проклятой демонами Храма, в жерло Первородного огня, выплавляющего материю мира. Там они попадают в недра земли и долго путешествуют в потоках каменных рек земной тверди, пока их не прибивает к поверхности.

Выбравшись наружу, Механический Мытарь узнаёт, что его возлюбленная безнадежно сломана, а мир, представший его очам, изменился, и деталей для нее больше неоткуда взять. Тогда он приходит в городок, обреченный на полное истребление, и заключает с его тогда еще аввой сделку о том, что Мытарь с его неограниченными силами и неуязвимостью к любому оружию будет защищать город от внешних угроз, а взамен каждый год один житель города будет рождаться оборотнем, да не каким-нибудь, а определенной деталью Хозяйки Железного Неба.

Договор заключается, и в итоге авва нарушает сделку, отказываясь отдать Мытарю свою собственную дочь, последнюю необходимую деталь – сердце Хозяйки Железного Неба. Тогда Мытарь уничтожает город и забирает свое себе. Он отдает последнюю деталь своей возлюбленной, та возвращается к жизни. Узнав, какую страшную цену Мытарь принудил заплатить за это, она отвергает его и накладывает на себя руки.

Последний эпизод в романе – ничего не выражающая маска Механического Мытаря отражает растекающуюся по червонным пустошам смешанную с ликрой кровь.

– Я думаю, она нашла Отца Черных Локомотивов, – наконец озвучила свои выводы я.

Майрот, успевший за это время обновить себе чашечку кофе, выразительно поднял бровь:

– На основании каких фактов ты пришла к этому выводу?

– Ты шутишь, что ли? Разумеется, экономических! Единственное, что может оправдать такие затраты, – это голем, у кого внутри находится завод размером с город. При этом размером с город обжитых земель. Огромные производственные мощности на расстоянии протянутой руки – не нужно ни транспортировки, ни согласия Центра. Бери, ставь и начинай работу! В сотрудники вся округа сбежится!

– А что он будет здесь разрабатывать, этот город-завод? – задал Майрот более чем резонный вопрос, на что я углубилась в кашу:

– Уверена, что То-ли тут не единственный узкий специалист. Наверняка в клубе нашлись и геологи, и маркшейдеры, и… да все на свете. И потом – Отцу Черных Локомотивов не нужны ни рельсы, ни дороги, они же шагоходы, так что отогнать его можно куда угодно. Не обязательно заниматься разработкой прямо тут.

– Хорошо, – поддержал мою идею Майрот, – тогда я думаю, что нам нужно определиться с направлением и двигаться туда. От нашего путешествия осталось уже совсем немного.

Я отдала ему знак согласия, решительно встала, тихо радуясь тому, что складывать в рот кашу уже больше не придется, и накинула на плечи пальто Майрота. Потом осмыслила этот жест, осторожно его сняла и собралась передать ему. Он держал руку протянутой через стол. Правильный жест, и правильно, что он ждет собственную вещь, но меня это почему-то немного уязвило. Я отдала.

– Я думаю, – уверенно произнес Майрот, отрывая от пальто державшуюся уже на паре ниток пуговицу, – нам стоит идти по направлению к реке. Так мы сможем лучше ориентироваться в комплексе, до того как обзаведемся картой.

– А как мы узнаем, где река?

– О, – Майрот с хитрым видом показал мне пуговицу, – это я очень хорошо определяю. В этом комплексе устроена канализация, и слив лучше всего организовывать естественным образом. То есть трубы установлены под наклоном. А поскольку большая часть труб тут выведена наружу и нам они кажутся ровными, то на самом деле под уклоном выстроен весь комплекс, и уклон этот ведет к реке. Вот!

Он положил пуговицу на стол, не придавая ей никакого ускорения, и она уверенно покатилась вбок. Он проделал это еще несколько раз, потом я попробовала, и в итоге мы согласились идти именно в этом направлении.

Вышли из столовой и очень скоро набрели на рельсы для вагонеток и поток свежего воздуха. Напряженность между нами все еще чувствовалась, по крайней мере мной. И, чтобы ее как-то развеять, я решила заговорить на наиболее приятную, с моей точки зрения, для моего спутника тему:

– Так, а… когда ты в последний раз разговаривал с тетушкой?

– Наверное, три или четыре года назад. Работа ее привела в город поблизости, и я приехал, чтобы выпить с ней чаю. Мы обсуждали общих знакомых, книги и… мелочи.

– И с тех пор она не писала?

– Прислала одно письмо. Из города «Обещание жизни». Он где-то…

– В том направлении, – указала я пальцем в стену. К этому времени мы добрались до очень широкого коридора с тремя рядами рельсов и миновали несколько пустых и темных трамваев внутреннего заводского пользования. – У меня оттуда родом рулевой. Хороший парень.

– Если этот город, конечно, не переполз с места на место, – отметил Майрот.

– Что поделать! Здесь, на самом деле, довольно интенсивный район, и несколько магистралей проходят рядом друг с другом, но они не соединяются из-за особенностей, впрочем… кажется, об этом я уже рассказывала. Да. И еще все вокруг называется «Апатиты». Даже странно, что тот голем в аметисты умудрился врасти, хотя и то и другое – на «а»!

Майрот никак не отреагировал на мои многомудрые измышления, и мы продолжали идти вперед, наблюдали за тем, как постепенно перед нашими глазами вырастает противоположная стена расселины и перекинутый через нее железнодорожный мост для трамваев. То, что находилось на другой стороне, уже вырисовалось бы достаточно четко, не мешай этому опущенная массивная решетка, исключающая всякую возможность проехать внутрь, даже верхом на таране.

– О! Я очень хорошо знаю такие решетки, – просиял Майрот, – именно эту конструкцию устанавливали на нашем винном заводе. Она замечательная. Видите механизм? Решетка поворачивается и может служить не только воротами, но и лифтом для крупногабаритных грузов, так что можно легко спускать прямо внутрь технику с того берега!

– Это отличная решетка, но меня интересует не она сама, а то, что за ней. Там что-то ценное.

– Очень ценное, – уверенно подтвердил Майрот. – Поэтому и жили все с этой стороны, поэтому и пункты досмотра здесь. Решетка должна управляться отсюда. Вот! – Он обратил мое внимание на будку дежурного. – Я подниму! Как я уже говорил, я отлично…

– Почему здесь никого нет?.. – шепнула я, подходя все ближе и ближе, пока не встала на самый край. Я смотрела не вперед, а вниз, на этот самый мост, словно он мне чем-то знаком. И только когда решетка, дрогнув, поехала вверх, я поняла, на что смотрю.

И это – не Отец Черных Локомотивов.

А вот и ты. И я касаюсь…

Дайри не думала, что спала, но очнулась рывком, как только, на самом краешке слуха, ей послышался смутно знакомый звук. Ночью в пустошах холодает стремительно, и Дай, так и не сумевшая никуда уйти и даже встать, очень скоро сжалась в комок, чтобы сохранить хоть немного тепла. Она приподняла голову, пытаясь понять, действительно ли она слышала что-то или ее разбудил просто отголосок тревожного сна.

Под опадавшим на ее сжавшуюся фигуру каменным небом стояла непроглядная темнота. Ни капли света не просачивалось ни от одной из высоких и низких звезд, и понять, насколько широко распространяется эта темнота, казалось совершенно невозможным. Дайри просто знала, что она необъятна. Необъятна – это значит, что она гораздо больше, чем Дай может пройти пешком.

Звук повторился еще раз. Точнее, не звук, еще только тень, предвестник звука, но Дайри уже узнала его. Она узнала, что это такое. Она потянулась за оружием, но его не оказалось на месте. У нее больше не осталось ничего, чем она могла бы защитить себя.

А потом наверху зажегся свет.

Нежный, не ранящий глаза: Аиттли приглушил масляную лампу.

Дайри подняла взгляд. Вся пустошь полнилась книгами. Техническая библиотека Университета Горного и Лунного дела рассредоточилась по всей пустоши, разыскивая девушку по следам ушедшего города. Они знали, что она там, потому что Аиттли это знал. А Аиттли это точно чувствовал, потому что для него ощущения каждой части его картотеки и каждого элемента Дрю были почти тем же, что ощущение собственного тела.

Аиттли спускался к Дайри по книгам, как по лестнице, нисходя по сложному и странному передвижному средству, собранному из книг и усиленному уцелевшими после пожара частями погибшего рядом с Толстой Дрю толкача.

Дайри через боль подняла руку, заслоняясь от нежного оранжевого огонька в руках Аиттли. Он поставил лампу на красную каменистую почву пустошей и поспешил укутать Дайри одеялом. Она молчаливо отвернулась, пряча глаза.

Аиттли повернулся к книгам, что-то передавая им по общей и уже, без всяких сомнений, синхронизированной им ликровой сети, ничего не сказав Дайри. Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони:

– Ты бросил меня.

– Я не мог тебе помочь, – сказал он тихо и совершенно честно.

– Ты бросил меня одну!

– Нет. – Он повернулся к ней. – Я оставил с тобой Оута. Он бы один не выжил.

– Но ты был нужен мне!

– Чтобы ты и обо мне там заботилась?

Лицо Дай исказилось гримасой боли, и она привалилась лбом к плечу Аиттли. Тот, тихо нашептывая ей слова утешения, принялся аккуратно расплетать из скрученных в сложную прическу кудрявых волос все эти кружева и все эти заколки. А когда закончил, убрал в специально отведенную для этого сумочку, укутал Дай поплотнее в одеяло и осторожно поднял на руки.

Под его ботинок тут же подбежала книга, становясь ступенькой в новой, теперь ведущей наверх, назад в их странную машину, лестнице. Перед тем как закрыть глаза, Дайри подняла взгляд на самый конец этой лестницы, и туда, на громаду каменной крошки, несомой по небу неизъяснимо сильными ветрами.

И там, высоко, необъяснимо высоко, она увидела смуглое, карее мерцание восходящей низкой звезды. Увидела, но нисколько не удивилась, что ей, крохотной, легкой, удалось найти лазейку в каменном урагане, мятущемся у механической Луны, чтобы взглянуть вниз и запечатлеть эту странную книжную лестницу и этих двоих, поднимающихся по ней.

Когда Аиттли находился рядом, Дайри всегда видела звезды.

Дайри сделала очень хорошо, когда, послушавшись Механического Мытаря, дала детям ключи от мастерской Оутнера.

Когда Оутнера и Дайри забрали, Аиттли вернулся в Дрю вместе с дополнительной библиотекой. И прежде, чем дети успели привести в окончательный хаос порядок, установленный в мастерской Оута, Аиттли показал им, как ею пользоваться и как следовать цветовой маркировке для инструментов. Ее наш каталогизатор разработал специально для так и не удосужившегося научиться грамоте механика.

Впрочем, детям все пришлось по вкусу, и они быстро разобрались, как встроиться в нашу Дрю. Вместе с Аиттли и парой курсисток подмастерья бегунских механиков сделали вылазку к погибшему тягачу, чтобы в самых добрых традициях пустошей забрать оттуда все, что только можно. Именно там их посетила идея сделать легкий книжный самоход.

В долгоиграющей перспективе он мог бы сам слоняться по отдаленным поселениям и забирать книги, чей срок возврата подошел. Честна́я компания не без оснований предположила, что мало кто попробует поспорить с вооруженным эскортом из закаленных в боях диссертаций, да еще без рейтинга цитирования и места в золотом фонде научной мысли, достаточно злых на жизнь, чтобы покусать тех, кто им не понравится.

А там, сами знаете, как это бывает, и до службы доставки книг не далеко.

– Где наши студентки? – спросила его тихо Дайри, прикусив губу, чтобы не закричать и не вздохнуть слишком резко, помешав Аиттли.

Он, продержав на руках Дайри весь путь до Толстой Дрю, сначала устроил ее на диване в «Чайне призрачных котов», подал несколько книг на выбор и велел всем Переплетам немедленно оправдывать свое содержание, согревая нашу дорогую реставраторшу.

Пока Дай осторожно потягивала холодный чай с растворенным внутри обезволивающим, Ли устроил небольшую перестановку в ванной, на скорую руку выдраив ее до хрустяще-белоснежного состояния, а потом надел на один из комплектов постельных принадлежностей специальное медицинское белье. Откуда у нас специальное медицинское белье?

Ну, на самом деле у нас несколько. Первый купила я на ходячей барахолке, когда еще ухаживала за раненным Оутом. Вы уже знаете эту историю про то, что мы познакомились, когда он решил ограбить библиотеку и я его подстрелила.

Так вот: та самая часть, где он всегда замолкает, давая понять, что дальнейшие обстоятельства и так всем понятны, на самом деле и есть самые непонятные во всей этой истории обстоятельства.

Дело в том, что в тот раз, когда Оутнер решил совершить со своей новособранной бандой первый набег, он сделал это, разумеется, разведав обстановку. Нас в Дрю жило четверо: я, Ли и два Переплета. Как вы понимаете, боеспособность у дома оставляла желать лучшего, и Оут имел все причины считать, что поднимет достаточно денег на ремонт ботинок, топливо и еду до того момента, пока не присмотрит следующую добычу, но все предрешил алкоголизм.

Алкоголизм этот являлся не моей проблемой, не проблемой Дрю и, как это ни странно, не имел отношения ни к Оуту, ни к одному из его подельников. Им, как по расписанию, страдали оперативники Каменного Ветра, когда следовали из пункта А в пункт Б между заданиями.

Каменный Ветер, как молодое амбициозное поселение, все хотел получить какой-то большой контракт с добычным предприятием и потому то и дело встревал в пограничные стычки из-за ресурсов. Для этого, собственно, и посылал своих оперативников из одного конкретного пункта А в бесчисленные и все как один безликие пункты Б, разбросанные по карте, словно осевшая с неба каменная пыль.

Во избежание запойного потребления спиртного и для сохранения вопиющей боеспособности на всей протяженности пути в этот раз для перевозки оперативников было решено нанять Дрю. Хорошей ли идеей стоило считать лишение бойцов заслуженного расслабления, плохой ли – начальство решило так, как решило, и у меня на долгих семь дней неторопливого пути во всех комнатах и во всех местах поселились очень угрюмые ребята, дважды в день собираемые своим командиром на лекции о литературе за моим авторством, а все остальное время начищающие оружие и мечтавшие кого-нибудь убить.

Как не сложно догадаться, этими кем-то оказалась только что собранная банда Оута, обреченная просуществовать ровно половину налета. Мое участие в уничтожении этого бандитского формирования казалось совершенно лишним, так что я организовала себе чайку, плеснув кипяток в самозаваривающуюся чашку (их делали, измельчая, а затем прессуя дважды-трижды использованную заварку в плотный материал, который потом и окрашивал воду во что-то то ли цветом, то ли вкусом схожее с чаем; использоваться такое могло год или даже три, пока не протиралось до дыр).

Так вот: я организовала себе чаек и вышла на крыльцо подставить лицо тусклому солнышку и полюбоваться на то, как ребятки резвятся. И тут увидела Оута. Чем-то он меня задел: может, рожей своей дурацкой, может, больно уж самоуверенной манерой держаться на ботинках, но мне этого придурка стало жалко аж до боли в сердце (а может, это селезенка заныла, с ней бывает). Короче, я решила сделать для смазливого дурного парня доброе дело и подстрелила его.

Продырявила плечо под ключицей: больно, выводит из строя, но не угрожает жизни. Точнее, не угрожало бы жизни, если бы Оут не приземлился башкой о валун. Ранение Рида, доведшее Оутнера двумя десятками лет позже чуть ли не до сердечного приступа, по сравнению с тем падением на скорости и с высоты ботинок нельзя назвать даже царапиной.

Я подошла ближе, постояла над ним, раскуривая сигаретку и думая, что теперь делать, а потом вздохнула и велела Аиттли тащить мою добычу в Дрю. Так я обзавелась механиком.

Оутнер приходил в себя долго, пару лет в общей сложности. Часть памяти у него отшибло насовсем, другая часть восстановилась, а на третью он плюнул и нашел себя в тесном тандеме с Дрю. Мы оказались с ним слишком похожи, чтобы иметь какие-то глубокие отношения или искренне подружиться, но этого и не требовалось. Вся красота ситуации крылась в том, что у меня появился механик, у Оута – ходячий дом, а Аиттли открыл для себя медицинское постельное белье.

Если честно, то это стало для нас настоящим кошмаром. Аиттли понял, что белье не промокает от крови, ликры и всего, что может случайно вытечь или выпасть из тела, когда то немного совсем разладилось. Если его постелить в ванну, наполнить ванну водой и загерметизировать, как умел Оут, то получится кровать, где можно отдохнуть, если ты, например, обварил себе бок или спину.

Из него можно делать пылестойкие занавески, шить чехлы для архивных шкафов на случай, если мы провалимся на океанское дно. Короче, в какой-то момент я, выступая рупором всеобщего мнения, поставила Аиттли ультиматум: или медицинское постельное белье, или мы. Тогда он как раз разрабатывал проект полового покрытия на его основе.

Так что сейчас Аиттли знал, что делает. По крайней мере, знал до того момента, пока не перенес Дайри в ванну и не начал аккуратно извлекать ее из одежды, особенно внимательно следя за корсетом.

Дайри молчала долго, только помогая ему и не спрашивая ничего про ранение. Она и так понимала, что пуля пробила пластины корсета, что попала в ребро и то сломалось, задев легкое, но насколько в действительности все плохо, не спрашивала. Наверное, терпимо, если она все еще жива и в сознании…

Внутри Дрю звучало как-то подозрительно мало шумов. И, чтобы не спрашивать про рану, Дайри как раз и спросила про младенцев и старушек.

– Я отвез их к станции, – ответил сосредоточенный на ране Аиттли, – снабдил всем необходимым. Здесь слишком опасно. И это не их война.

– Да. Да, это правильно, – согласилась Дайри, убрав тыльной стороной ладони саму собой набежавшую слезу с краешка глаза.

Они оба надолго замолчали. Ли, закрыв верхнюю часть лица гогглами, принялся подбирать нужную линзу, чтобы разглядеть, что стало с пулей. Кровь заливала и заливала рану, и мелкие работные големы, чье поголовье сильно увеличилось благодаря совместным усилиям Оута и поселившегося у нас деловитого серванта, откачивали ее, помогая Аиттли разобраться.

– Пуля в ребре. Застряла, Дай, – сообщил он девушке. – Я вытащу.

– Нам нужно за Оутом и Люрой, – тихо сказала Дайри, и Аиттли только вздохнул.

– Я не понимаю твоего доверия Оуту, – спокойно, почти скучающе сообщил Аиттли, отстранившись от раны и убрав линзы, чтобы выбрать один из лежащих на стерильной простыне инструментов. – Он же тебе собственными руками сломал ребро.

– Мы уже говорили об этом, Ли, – вздохнула Дайри, устремив взгляд в полоток, чтобы не видеть собственной крови, – лучше сломанное ребро, чем остановившееся сердце.

– Лучше – держать все в порядке.

Аиттли поднял выбранный инструмент и посмотрел на жену. Он ощущал страх. Но тот имел свою четкую структуру и определенную полочку в сознании Аиттли.

Им надо за Оутом, но и Дай тоже надо – надо в больницу, чтобы кто-то из медицинских инженеров поправил ей сломанное механическое ребро и то перестало травмировать легкое, угрожая жизни. Ли вытащит пулю и закрепит ребро, насколько умеет, но он каталогизатор, а не медицинский механик. Оут бы справился, Рид бы все сделал, будь он старше и опытнее лет на пятнадцать, но здесь и сейчас Ли может положиться только на книги и собственную расчетливую аккуратность.

Он тихо, совсем нежно прислонился губами ко лбу Дай и молча занялся ее раной. Проходило время, он вынул пулю, закрепил родную механику, закупорил поврежденные ликровые вены. И все это время он не хотел идти никуда, кроме как к ближайшему госпиталю, чтобы передать Дайри тем, кто точно позаботится о ее здоровье и жизни. Никто другой на черной и белой земле даже отдаленно не был для него так дорог, как Дай.

– Ты выбираешь меня, – тихо озвучила позицию Ли девушка и снова утерла костяшками пальцев краешек глаза, – но ты знаешь, что нельзя стоять на моей стороне, оставляя мою команду в беде.

Аиттли закончил. Он снова поцеловал ее в лоб и положил руку на острые колени, слегка надавив, призывая ее расслабиться. Он включил воду, так точно, что почти не пришлось настраивать, и аккуратно вспенил ароматное мыло.

Когда Дай медленно опустила ноги, он прикоснулся мочалкой к ее стопам и перегнулся через бортик ванной, чтобы поцеловать большой палец. Дайри потянулась к нему и снова обняла, пачкая его одежду и волосы мыльной пеной.

– Я думала, что ты испугаешься того, что со мной, и уйдешь, – призналась она ему на ухо.

Он нежно обнял ее, боясь причинить боль:

– Я всегда шел в Хаос ради тебя. Такова моя жизнь.

– Помнишь, как мы познакомились? Как ты пришел забирать из бара, где я работала, Люру и так меня разозлил, что я надела тебе на голову мусорное ведро? А на следующий день ты пришел мне объяснять, что я несчастна потому, что у меня бардак на рабочем месте, и убрал весь бар? И как потом Люре пришлось уговаривать меня идти на работу к вам, потому что ты требовал, чтобы Дрю не уходила далеко от моего города?

– Ты не могла существовать в грязи, – уверенно подтвердил свою позицию Аиттли. – Толстая Дрю принадлежит мне, как хозяину, и она ходит там, где мне нужно.

– Но ты же запрещаешь нам говорить, что Дрю твоя. Все считают, что она принадлежит Люре, да уже и сама Люра, как мне кажется…

– Так и есть. Она работает здесь хозяйкой. Я не могу и не хочу общаться со всеми этими механоидами. Они ходят, шумят, пачкают. Чавкают. Дышат. Кто-то должен добывать деньги на работу дома. Мы договорились, что это будет Люра. Вот и все. Это союз: она никогда не смогла бы заработать даже на каркас ходячего дома, а я никогда не смог бы нанять персонал. Но если я увидел, что ты страдаешь в баре, в грязи – значит, Дрю должна находиться поблизости, чтобы я мог заботиться о тебе. Так правильно. Я здесь. Ради тебя. В средоточии хаоса.

– Какой же у нас хаос? – горько улыбнулась Дайри, все еще капая ему на куртку водой с ободранных до крови за эту ночь пальцев. – Ты прибираешься каждый день.

– Да, но небо до сих пор оседает. И у Люры в шкафу до сих пор смотрят в разные стороны вешалки. И она не разрешает мне там все сделать правильно!

Дайри зажмурилась и сказала:

– Я могла убить ястребицу. Но я не стала. Переложила эта бремя на Оута, хотя знала, что он не выстрелит в мать. Я не знаю почему. Я не смогла защитить нас всех и Дрю. Я не справилась, Ли-ли.

– В этом мире так много тех, кто стреляет, моя родная, – тихо сказал он, зарывшись лицом в ее пахнувшие пылью и порохом волосы. – Ему отчаянно нужны те, кто опустят оружие. Ты одна из тех, кому не страшно убрать палец со спуска, кто увидит за прицелом тех, кого нужно спасти. Вот кого я увидел в тот вечер в баре и к кому возвращался вечер за вечером. И если бы ты не обладала такой редкой душой, ты не стала бы женщиной, за которую я пошел, Дайраанн. Ты не стала бы моей женой.

Дай задержалась на секунду, не давая себе права называть те чувства, что раскрывались механическими бутонами, наполняя ее душу.

– Ли, – позвала она мужа, давая его рубашке впитывать набегающие из уголка ее глаза слезы, – мы тут с Оутом решили, что хотим завести детей. Ты разрешишь нам?

Аиттли тяжело вздохнул:

– Только если вы будете часто их дезинфицировать.

Мне нужен кое-кто дурацкий

Дайри проснулась, недолго, но сладко проспав. Это случилось примерно в тот момент, когда мы с Майротом вышли к переправе. Говоря откровенно, все то время, пока наша Дай отчаянно пыталась помочь Оутнеру, дралась с механоидом, называвшим себя Механическим Мытарем, и вступала в прочие неравные, но отчаянные схватки, я сладко нежилась под пальто Майрота, даже не представляя всех этих сложностей.

Итак, когда Дайри проснулась, рядом с ней на кресле сидел Аиттли с прямой, как лом, спиной и внимательно изучал (Аиттли, в принципе, никогда не «читал», он всегда только «изучал» книги) довольно увесистый том. Один из тех, что не даст умереть от голода, поскольку при худшем для нас раскладе его вполне можно использовать как средство охоты на зазевавшихся птиц.

– Что это за книга? – улыбнулась Дайри. Обезболивающее, медленно втекавшее в ее вены через ликровый клапан, укутывало ее, как легкое теплое одеяло.

– Пытаюсь понять, насколько возможно реальное существование Механического Мытаря, – сухо ответил каталогизатор.

– Ни насколько. Назвавший себя им механоид сумасшедший. Все, что ты видел и что я видела, – совпадение. Хозяйка Железного Неба – это не механическая женщина, и ее не наказывали никакие демоны Храма. Она – сама демонесса с собственной армией, и к ней не заходят без предварительной записи. Она до сих пор жива.

– Это все так, – согласился молодой механоид, – но ты сейчас обсуждаешь светский роман, собравший и переработавший исходные народные сказки.

– А эти сказки придуманы, чтобы оправдать ужасный феномен вымирания городов. Сейчас это уже давно объяснено благодаря изучению болезней ликры и слишком большой концентрации кровных родственников в городе.

– Дайраанн, – вежливо напомнил о себе Аиттли, – все жители города не могут родиться оборотнями одновременно. Это медицински и математически невозможно – для этого они должны быть именно кровными родственниками. Город в таком случае умер бы от одной из ликровых болезней, только что упомянутых тобой. Такое возможно только под внешним влиянием. Ликрового инжиниринга рождений. Наподобие того, что повсеместно использовался в Первом мире, а потом умер вместе с ним в Первой Войне Теней.

– Я же сказала, что Хозяйка Железного Неба…

– Забудь о ней. Мы не обсуждаем роман. Пока ты спала, я изучил все опубликованные варианты этой сказки из разных концов мира и разных времен, и там не так много похожих рефренов, но один остается всегда. – Он развернул книгу к Дайри, показывая ей иллюстрацию: – Механический Мытарь чинит великую механическую кошку.

– Кошку?!

– Кошку?! – не поверила я собственным глазам, когда на той стороне ущелья зажегся свет. – Они откопали здесь огромную механическую кошку? Да кому в голову вообще могло прийти строить кошку?

Майрот внимательно изучил мою перекошенную физиономию. Он вежливо мне пояснил:

– На самом деле, строить механическую кошку в качестве Матери Черных Локомотивов более экономически и логически оправдано, чем строить механоидоподобный шагоход в качестве Отца Черных Локомотивов. В Первом мире…

– В Первом мире строили ходячие города! Зачем им вообще могли понадобиться Матери или Отцы Черных Локомотивов? Тогда не существовало железных дорог! У них весь мир передвигался вне костей мира!

– Чтобы Матерь могла выжить внутри раскаленной магмы при терраформировании мира, например, – предположил обоснованно, хотя и не очень уверенно, мой спутник.

Я нахмурилась, но дальше спорить не стала. В любом случае факт оставался фактом – перед нами на той стороне, вне зависимости от экономической и логической целесообразности и необходимости ее возведения, совершенно точно находилась циклопическая механическая кошка. И это, следовало признать, само по себе было весьма и весьма по-кошачьи: кошки мало зависели от причин.

Переправу же местные мостостроители навели над ее гигантским механическим и довольно пушистым хвостом, хотя всю пушистость, конечно, пригладили вниз, чтобы она не попадала ненароком в крутящиеся части переправы.

Что тут сказать. Сомневаться в том, куда, с его прытью, ускакало завещание, не приходилось: квадраты решетки по ту сторону переправы казались достаточно объемными, чтобы туда протиснулась книга. Так что мы, особенно не обсуждая план дальнейших действий, занялись вопросом переправки.

Майрот оказался прав, предположив, что все управление комплексом сосредоточено на этой его половине, и мы без особенного труда нашли, как поднять решетку. С транспортом же возникли проблемы – все трамваи при консервации вывели с рельсов, и нам пришлось перебираться по предназначенным для путевых обходчиков помостам над самой пропастью. По дороге мы не разговаривали.

Мои мысли, кроме общей странности всего происходящего, уже, впрочем, почти не беспокоившей меня, занимал вопрос о пустынности этого места и усилиях, предпринятых для его закрытия: ни рабочих, ни трамваев, ни света на той стороне… Что заставило книги, сосредоточившие в своих руках, то есть страницах, столько власти и столько денег, прятаться от кого-то и что стояло на кону этого противостояния? Город древних времен или древних времен завод? Чем он мог помочь сейчас? Кому?

От этих раздумий меня отвлек Майрот, попытавшийся преодолеть последнюю часть пути беззаботной походкой и чуть не свалившийся в пропасть. Схватив за пальто, я втащила его назад и задумалась о колоссальности размера голема перед собой, а мой клиент тем временем заметил что-то на стене и пошел это что-то обследовать.

Отвлекшись на него только для того, чтобы убедиться, что там все безопасно, я увидела в его руках сигнальную ракетницу, направленную прямо ему в глаз.

– Да что с тобой такое! – крикнула я, оттолкнув его руку. Вверх ушла красивая фиолетовая петарда, обозначающая для всех видевших ее, что мой спутник не одарен особенным интеллектом. – Ты собираешься так привлекать мое внимание? Мне жаль, Майрот, мне правда очень жаль, что все так у нас получилось, но ты чужак для меня, а я для тебя забавный аттракцион, как из того цирка, и что бы ты ко мне ни чувствовал – ты ошибаешься. Уймись уже и займитесь, наконец, своей тетушкой!

– Да что ты прицепилась так к моей тетушке? Хватит о ней говорить! Услышь же меня, наконец, – она умерла! У меня больше нет тетушки!

– Ах ее нет!.. Вот в чем все дело?! Ты ищешь на ее место другую смелую путешественницу. Ну отлично! Знаешь, что, а… нет! Нет! Я не буду играть чью-то роль и заполнять своими настоящими чувствами чьи-то трещины. Я – не инженерная каша!

– Что? Что это? Какое-то очередное бегунское словечко?

– Вот видишь! Видишь? Ты не понимаешь меня! Ты даже не понимаешь, что я говорю, как ты собрался…

– С помощью уважения! – крикнул, покраснев до кончиков волос то ли от злости, то ли от искренности, Майрот. Я осеклась, отстранилась и отвела подальше, во избежание всякого, хвост. – Я собирался строить с тобой отношения с помощью уважения и внимания! А ты, – он отдал знак указания, ткнув мне в грудь, – ты отталкиваешь меня потому, что со мной как раз все может и получиться!

Я усмехнулась:

– Ну, знаешь… ты здесь гастролер. Приехал на какие-то…

– Я занят на работе три недели в год! Я могу к тебе переехать! Я могу помогать деньгами с Толстой Дрю, чтобы купить ей еще книжек, открыть новые бесплатные курсы…

– Мне это не нужно! – рявкнула я.

– А я и не предлагал! – огрызнулся он. Я замолкла в гордом негодовании, и он, уже спокойно, объяснился: – Я не предлагал, потому что ты не даешь мне шанса это предложить. Ты выбираешь не пытаться начать, потому что понимаешь – отношения со мной придется строить. Над ними придется работать! Их не выйдет просто создать, переспав случайно и задержавшись в чужой постели на пару лет, периодически выскакивая из нее куда-то… – он отдал знак неопределенности, и им случайно захватил весь мой хрупкий мир, – в пустоши! Тебе придется думать в отношениях со мной. Ведь если ты меня выгонишь – я уйду. А уйду я потому, что всегда. Всегда! Буду уважать тебя, Люра.

Он замолчал, и тишина между нами выдалась на редкость звенящей. Мне следовало что-то сказать, но и в голове, и в душе у меня образовалась такая каша, что я не нашлась, а потому постулировала:

– Значит так: главные мужчины в моей жизни – это кот и орфографический словарь. – Я силой отобрала у него ракетницу. – Они открыли для меня самые романтичные вещи в мире – умение заботиться о себе и умение затыкать других. Так что если ты не ходишь на четырех лапах и в тебе меньше девяноста тысяч слов – прости, но строительством отношений тебе лучше заняться с кем-то и где-то еще.

Ракетница от моего резкого жеста выстрелила опять. Один фиолетовый сигнал с удовольствием догнал другой. Я выругалась и повесила все на место.

– Ясно, – выдохнул Майрот. – Не будем продолжать это.

Мы развернулись в сторону голема, и я, сосредоточившись изо всех сил, вернулась к мыслям о его колоссальной колоссальности. Да! Ну и махина же передо мной! Просто с ума сойти, насколько он значительный! Ну просто… строить я с ним отношения должна, вот же выискался!

– Думаю, где бы мы ни находились, мы почти у цели, – сообщил мне крайне ценную информацию Майрот. – Я очень хорошо изучил Отцов Черных Локомотивов довоенного времени и могу сказать, что это – достаточно необычная для них конструкция. Странно, что я не слышал о ней.

Я посмотрела на него, склонив голову набок. Видимо, повторение раз озвученной информации помогало моему спутнику собраться, и он гордо прошествовал вперед с видом несомненного знатока. По этому идиотскому виду я точно не буду скучать. Буду скучать?

Мы спустились с моста и пошли вдоль раскопанного голема. Он находился очень глубоко под поверхностью, уже в скальной породе, и потому раскопки не находились в котловане, а образовали собой огромную рукотворную пещеру. Мостовые клепанные балки подпирали все равно не выглядящий особенно надежным потолок.

Сама кошка находилась в коробе из строительных лесов, где, как нужно думать, рабочие проводили мелкие работы по очистке ее шерсти и… всякие-разные другие работы. Я в основном обращала внимание на то, как по этим конструкциям убегать и как стрелять в убегающего. Как я буду ловить проклятущее завещание, чтобы отдать его наконец этому Майроту и чтобы он потерял ко мне всякий интерес! Готов остаться он! Конечно, все они, такие красивые, готовы остаться, а как нюхнут со мной пороху, так и вперед в пустоши одинокими стрелками!

– Построить самоходного защитника производственных мощностей и в довоенном-то мире могли себе позволить считаные заводы, – авторитетно заявил тем временем Майрот, по-хозяйски осматриваясь.

Я попыталась представить его в образе одинокого стрелка, уносящегося на ботинках в закат. Получился отвратительный стрелок, он бы сразу поранился, да и в итоге никуда бы не унесся, потому что у нас тут кофе и булочки. Конечно, комично, но еще почему-то по-домашнему. Я спешно выкинула всю картинку из головы.

– Уже найдены останки всех Отцов Черных Локомотивов, кроме Отца Рода, – продолжал тем временем повествовать Майрот.

Я оживилась, найдя повод переключиться на наше главное дело:

– Так, значит, это он и есть! Его и искала ваша тетушка! Нашла, и закрутилась вся эта интрига. На мощностях Рода собрали Луну! Получивший контроль над такой силой сейчас сможет захватить всю отрасль живой механики и замкнуть ее на себя.

– Нет, – резко возразил Майрот, потом понял, как это прозвучало, и смягчился: – Точнее, это-то да, но Отец Рода Черных Локомотивов выполнен в форме механоида. Может, далеко не похожего на меня или тебя механоида, но точно не кота, я смотрел восстановленные чертежи. Да и ушел под землю он очень далеко отсюда. Это… это что-то совсем другое.

Я еще раз, запрокинув голову, поглядела вверх. Истинный масштаб кошки отсюда, тем более при неполном освещении, оценить не представлялось реальным. Как много места занимает город, если из него выпустить все пространство, предназначенное для жителей, как воздух из шарика?

Как много места займет целый город, если отминусовать нас? Наш, обычный, какой-нибудь четыреста пятидесятый, – наверное, не больше лапы этой кошки; а тот, дикий, невероятно большой, где жил путешествующий с велосипедом старик?.. Я не знаю. Я бы потерялась в нем, как в пустошах. Теперь, когда у меня больше нет дома.

– Мне кажется, нам не нужно думать, что именно это такое, – сказала я, стараясь дать этим ответ на все свои мысли разом. – Мы должны двигаться вперед.

Этот дундук на печи только что обвинил меня в том, что я не хочу брать на себя ответственность. Я! У меня ходячая библиотека на фронтире, между прочим!

Так. Кошка. Кошка. Мех Кошка имела в точности такой же, как и коты-оборотни, – длинные, крепкие и тонкие нити из войровых включений и цепей микроскопических механизмов…

У меня больше нет дома. Не в том плане, что у меня теперь нет Дрю, а в том, что мне больше негде с ней ходить. За фронтиром нет читателей. Если мы вернемся, нас убьют. Нас в любом случае убьют, как бы далеко мы ни забрались. Мы навели ствол на Красного Тая и выстрелили. Нам этого не простит не только его брат, но и любой его преемник, потому что это – часть обоснования их права на власть.

На мои плечи оседало каменное небо. Оседало каждый день, и я несла это каменное небо не жалуясь. Сейчас и всегда. Наша странствующая библиотека связывала разрозненные бедные поселения вместе. Мы вписывали их в огромный многоголосый бессонный мир, мы доказывали им, что они, эти крошечные ржавые городки – не сироты. Что они – небольшие шестеренки огромного, могучего, великого, какой только великой может быть жизнь, мира. Этот мир не боится ничего: ни смерти, ни Хаоса; и он не справится без них, пыльных и маленьких, смелых и умеющих посмеяться. Мы делали свое дело, и поэтому небо держалось на наших плечах.

Я приняла на себя всю ответственность.

Просто я не справилась с ней. Пока этого никто еще не видит, но понятно уже сейчас: мы запихнули в рот слишком большой кусок пирога, мы слишком поверили в свои идеалы. Мы все, вместе с Дрю. Наверное, следовало действовать чуть умнее, чуть хитрее, изворачиваться, пожертвовать чем-то, пожертвовать детьми… нет, не следовало. Такие, как мы, – прямые, как рельсы, и идеалы у нас прямые. Такие же. Мы прем напролом, и мы умираем. Нас расплющивает это каменное небо, но мы все равно считаем, что мы правы.

Потому что мы правы. И с нами кто-нибудь потом согласится. Вот и вся наша ответственность. Вот и все волшебство.

– Для выживания, – заговорила я, стараясь выплыть из своих мыслей наружу, в реальность, – нам важно знать то, что мы и так знаем: во-первых, этот голем не активен, во-вторых, за него соперничают две могущественные группировки и одна определенно угрожает физической расправой другой (иначе бы здесь не сворачивали работы), и в-третьих, Риуйланнайрра как раз угодила между ними.

– Извините, что невольно подслушал ваш разговор, но мне показалось, что вы упомянули имя моей достопочтенной тетушки. Возможно, я могу вам помочь?

Я обернулась. И я даже сейчас не могу толком сказать, на что именно я обернулась: на голос или на манеру речи? Но сделала я это так резко и так заинтересованно, что произнесший эту реплику невольно отступил на шаг обратно, к дверям административной столовой.

У меня на какую-то долю секунды ушла земля из-под ног. Я будто предстала перед призраком. Или перед истиной. Или перед ультимативным доказательством лжи.

Передо мной стоял мужчина. Дурацкий мужчина.

Усы – дурацкие. Манера выражаться – дурацкая. Бокальчик вина и заботливо порезанные кусочки сыра на маленькой тарелочке в его руках – сейчас, когда мы в самом сердце непонятной и жестокой войны, – дурацкие до невозможности! Все дурацкое, и все это складывается передо мной в понятный и простой, аж до болезненного ёкания сердца, образ.

Образ механоида, чью роль старательно изображал тот, кого я вслед за завещанием провела через пустоши и бесконечный водевиль. Сюда.

– Майрот? – спросила я нелепого и усатого механоида перед собой.

Мужчина в дверях приосанился и в этой раздражающей меня донельзя светской манере уточнил:

– Мы знакомы?

– Как ни с кем другим, – произнес холодно и уверенно голос за моей спиной, принадлежавший тому, с кем я прошла через все эти приключения.

Голос, оставивший все лишние интонации и подкрепленный наиболее правильным и неприятным в этот момент звуком – взведенного курка.

Я обернулась, доставая револьвер из кобуры. И волосы у меня на задней стороне шеи встали дыбом от его веса. Слишком, слишком маленького веса!

На меня смотрел так называемый «книжный» пистолет. «Книжный» – потому, что он настолько мелкий, что его можно спрятать даже внутри книжного корешка и незаметно достать, когда к тебе пришли в кабинет и угрожают. Он двухзарядный. Всего два унитарных патрона. Но так и нас тут двое. И два патрона – это ровно на два больше, чем у меня теперь. Тварь!

– Господин Кайрас? – спросил за моей спиной настоящий Майрот ненастоящего. – Как вы нашли нас?

Я выстрелила. Зная, что я пуста, все равно выстрелила, надеясь на что-то. Но барабан провернулся вхолостую. Потому что у меня забрал все пули тот, кого, я думала, я защищала.

А вот тот, игравший роль Майрота все это время, имевший достаточно боеприпасов, спустил одновременно оба курка. Но он промахнулся. Потому что на него сзади налетело, прыгнув прямо на загривок и тут же принявшись терзать со всей отчаянностью, завещание собственной персоной.

– Тетушка! – обрадованно закричал настоящий Майрот.

– Бежим! – закричала я.

Я потащила его за собой, бросившись вдоль циклопического голема, и отчего-то мне показалось, что это вполне себе сносная часть жизни – тащить за собой дурацкого Майрота с его способностью концентрировать вокруг себя странных тетушек и странные места. Словно это – та часть меня, которая нуждается не в болезненной бегунской чести, а в обычной честности. В обычной возможности где-то убирать, наконец, револьвер. И знать, что это – многого стоит.

Митральный клапан нужен всем

Мне удалось найти укрытие в строительных лесах, начинавшихся у самого основания голема. Тому… этому… как его, короче, нашему врагу требовалось время, чтобы справиться с книгой (надеюсь, та будет в порядке) и перезарядить свой игрушечно-настоящий пистолет.

– Погодите, погодите, – выдыхал на ходу не слишком привыкший к бегу мой подопечный. – Мы должны вернуться! Там же моя тетушка!

– Кто?! – остановилась я, развернувшись к нему лицом. Мы добежали почти до конца Кошки и начали заворачивать за ее устроенную на лапах голову. От посторонних глаз нас скрывали леса и неубранные ящики с каким-то нужным тут скарбом. – Это… и есть ваша тетушка? Книга?!

– Да, То-ли – это шедевр переплетного искусства, истинное детище великой мастерицы Нейраннарр. Она приходится родной сестрой моей матери, а значит…

– Так я нашла вашу тетушку! Я выполнила заказ! – просияла я. – Все, аванс теперь отработан!

– Какой аванс? – спросил Майрот, тупо на меня уставившись. Я осмыслила.

– Так. Тихо. Он может нас услышать.

Я прижала его поближе к толстому, пахнущему пылью и верой в настоящее будущее меху древней механической кошки и чуть не потеряла Майрота внутри, так как мех поглотил его полностью. Подумав, я решила, что так даже лучше, потому что, во-первых, безопаснее, а во-вторых, мне непривычно на него смотреть, а вот голос слушать удобно, потому как интонации совершенно те же.

– Вы очень нервничаете. Как вы себя чувствуете? Вот, – говорящий кусок меха протянул мне узкий неудобный бокальчик с игристым и, да, с теми же самыми танцующими шоколадками, – пригубите вот это. Я вам советую и как признанный в своей области энолог… Почему вы так на меня смотрите?

Да. Отличный вопрос. Мой мозг немедленно им задался, пытаясь проанализировать все, что только можно, а рот открылся и сам собой сказал:

– Потому что я только что поняла, что на секунду тебя потеряла!

– Чего? – осведомился голос из недр шерсти.

Но да. Я сказала истинную правду. В тот момент, когда я повернулась на голос Майрота, поняла, что тот, с кем я провела все эти дни, – ненастоящий, а значит, его как бы нет, то есть Майрот для меня в это мгновение будто бы немножко умер. И я оказалась в мире без него. И поняла, что мне такой мир не по душе.

– Мир без тебя – недостаточно дурноватый, чтобы в нем жить каждый день, – сообщила я шерсти с торчащим из нее бокальчиком и тарелочкой с сыром. – И если мы оба договоримся, что ничего не случится страшного, если у нас не выйдет брак, то я готова попробовать. Я готова рискнуть! Можно тебя поцеловать?

– Что? Нет! – Майрот выступил вперед, отплевываясь от набившейся в рот и нос пыльной шерсти. – Из какого именно вы бедлама сбежали?

Я зажала ему рот рукой и выгнулась, пытаясь понять, что за звук только что услышала. Но мне показалось. Вокруг лежала настороженная тишина. Потом эту тишину разбавили шустрые шажки книги, и наконец нас нагнала, как я теперь знала, То-ли собственной персоной. Майрот чихнул. Я вытащила его из шерсти снова на свет.

– Пвфлсф не, – промычал он сквозь мою ладонь, и я отняла руку, – убивайте меня. Я, кажется, понял, в чем дело: вы прочли мою книгу?

– Вы книгу написали?

– Ну да. «Осколки Кристального моря». В книге я углубился в фантазию о том, что моя тетушка умерла, но оставила после себя завещание. За этим завещанием мой герой и следовал по местам своего детства, но это – просто литературное допущение…

– А-а-а!.. – протянула я, все поняв, и отступила на шаг в досаде. Я вспомнила книгу во внутреннем кармане самозванца. – Так вот как этот идиот обманул меня – он не врал, прикидываясь тобой, просто дал написанной тобой книге взять на себя контроль, а потом отключил ее, когда получил все, что нужно, и снова стал собой! Так не существовало никакого тебя!

– Как не существовало? Я же здесь.

– Да, но…

– Я же честно себя описывал! – возмутился Майрот и… да. Да. Он честно себя описывал. Мне опять захотелось его спрятать у себя за спиной и просто дать всем этим несуразностям случаться. Всем несуразностям, свойственным его глупым усам. – Я написал о своем детстве, юности и зрелости через призму отношений с тетушкой. Так я хотел преодолеть внутренний кризис. Найти путь назад, к ребенку, каким был когда-то, и… не знаю, согреть его. Исцелить.

– И как? Помогло?

– Я понял и принял, что этого мальчика больше нет, и То-ли открылась мне, прочитав книгу, – завершил тему личного Майрот, отряхивая от каменной пыли сюртук. – Она рассказала об этом месте, так что да, добрая госпожа, помогло. А теперь, пожалуйста, скажите, откуда вы знаете Кайраса?

– Кто это? – спросила я, медленно осознавая, что только что наговорила, и отчаянно делая вид, что ничего не случилось.

– Тот, с кем вы пришли, многоуважаемая госпожа. Он хозяин одной из самых больших частных армий в окрестностях Латунного Зеркала и страстный охотник на книги.

– Кто? – не поняла я, потому что не привыкла, что в округе кто-то охотится за книгами, кроме меня.

– Охотник на книги. Он ищет редкие издания для высокопоставленных заказчиков. Для частных коллекций.

– Это те, где закрывают книги в герметичные коробки и оставляют на полках навечно, чтобы сохранить их идеальное состояние?

– Да, полагаю, что речь как раз о таких коллекциях. Редчайшие тома.

– Отвратительно! Настолько мерзко, насколько только может быть. Это же тюрьмы! Это… даже нет, это что-то вроде убийства, словно замуровать заживо.

– Что же, – подытожил Майрот, деликатно не отметив вслух, что у меня, видимо, какие-то личные счеты с коллекциями, но я и из интонации поняла, – так или иначе, этот крайне опасный охотник недавно напал на наш след. Ему нужна книга из библиотеки.

– Какой? – хлопнула я глазами, и настоящий Майрот отдал знак указания на шерсть кошки за своей спиной.

– Вот этой. Это – Странствующая Библиотека Железного Неба. Ею владела сама Книга Книг. В Первом мире библиотека перемещалась по внешней поверхности мира, перенося величайшие труды всех мыслителей, а также патенты и чертежи, чтобы, на случай крушения мира, они остались защищены от терраформирования. Однако во время Первой Войны Теней она упала на землю и вошла глубоко внутрь. Мы, то есть Сестринство Железной Кошки под главенством моей дражайшей тетушки, искали ее десятилетиями. И вот – она здесь.

Мне стало полегче, я выдохнула и отвлеклась. Ладно. Значит, если это библиотека, то я – библиотекарша и я знаю, что с этим делать. Мы находились на одном месте уже слишком долго, так что я, закинув в рот небольшое угощение с маленькой тарелочки, потянула Майрота вверх по лесам:

– А какая именно ему отсюда нужна книга?

– Книга Книг, – беспечно отозвался Майрот, и я остановилась на середине лестницы:

– Книга Книг?

– Да.

– Та, которая первый известный письменный текст в мире?

– Да.

– Та, которую, по преданию, написал сам Сотворитель?

– Да.

– И которой Хозяйка Железного Неба подарила несметную сокровищницу знаний?

– Это Библиотека Железного Неба! Да! Она перед вами!

– Так, погодите, это именно та книга, пергамент которой сделан из кожи механоидов, собственными руками разорвавших Зиму и заточивших солнце внутри мира?

– Да, да. У вас отличная эрудиция! Помните, в «Коробке путешествий» недавно вышла такая статья?..

Я вышла на следующий этаж лесов и быстренько добралась до новой лестницы. Я не оборачивалась и не смотрела на него, просто слушала голос и интонации, стараясь забыть, как было, и научиться, как правильно.

– …кстати, вы знали, что «Коробка путешествий» – это неудачный перевод устойчивого выражения Первого мира? Буквально оно означает «вещи, которые мы берем с собой для того, чтобы собрать свой дом на новом месте». Мне думается, это очень близко к фронтиру. Вам не кажется…

– Слушай, а как я без тебя буду жить? – тихо спросила я, остановившись посередине новой лестницы и обернувшись. Мы находились на полпути вверх к голове кошки.

– Что? – нахмурился он.

– Ну, вот мы расстанемся: ты пойдешь своей дорогой, а я своей. И как я буду без тебя жить, зная, что ты так со мной и не познакомился?

– Я… поймите, я правда сожалею, что вы попали в такую ситуацию, и рад, что мой герой вам понравился, и я действительно описывал себя, насколько я себя понимал, но… – Его прервал шорох механических крыльев под пустынными сводами пещеры. Майрот просиял: – О! Наконец, детали доставили! Пойдемте!

Отдав знак приглашения, он направился впереди меня к следующей лестнице. Я последовала, намереваясь при первой возможности снова завести его себе за спину. То-ли, устроившаяся у меня на плече, смотрела нам в тыл, готовая в любой момент прикрыть. Меня ужасно успокаивало то, что она теперь на нашей, точнее, что теперь я на ее стороне. В общем, что наши стороны пришли в единство. Что ни говори, а То-ли точно из тех, кого лучше иметь на плече, чем на мушке.

– Вы сказали, что у этого… как его… что у него там целая армия, – напомнила я о нашем положении.

– Да, – беспечно отозвался Майрот, – но не беспокойтесь – То-ли написала местному бегуну, хозяину самой крупной банды здесь, и наняла его стволы на нашу сторону, так что…

– Я его убила. – сообщила я.

Майрот остановился и обернулся на меня:

– Что вы сделали?

– Я убила Красного Тая. Бегуна, нанятого вашей тетушкой. Хотя я и не знала, какие у вас тут расклады, но дело в любом случае сделано. Никто не придет. И никто не поможет.

– Ну тем не менее, главное, что митральный клапан на месте, – отмел эту шокирующую, как я думала, информацию Майрот.

Пригубив еще вина, он продолжил подъем в бодром темпе, чем меня удивил – ладно я привыкла постоянно шастать по лестницам и в горку, но этот-то когда успел наловчиться?

Мы добрались до самого верха, и меня не покидало напряжение из-за того, что самозванец, чья армия наверняка уже спешила сюда на всех парах, до сих пор не проявился. С моей точки зрения, это могло иметь только одно объяснение, и, как только мы достигли последнего этажа лесов, оно сразу же подтвердилось – у него имелись дела поважнее нас.

И вот, когда мы выбрались из лесов, притаившись между ушей дремавшей кошки, я увидела, что да, прямо сейчас он этими самым делами и занимается – говорит с полностью механическим мужчиной. Мужчиной с маской вместо лица и дымящей трубкой, торчащей из уха. А между ними стоял на коленях, убрав руки за голову, Оутнер.

– Это ведь и есть митральный клапан Кошки? – вполголоса уточнил у То-ли Майрот, и та отдала знак согласия в переложении жестового языка оборотней.

– Какой клапан?! – возмутилась я шепотом, лихорадочно сдирая с куртки последние две пуговицы. – Что вы несете?! Это мой родной механик!

Майрот посмотрел на меня с непонимающим волнением на лице:

– Нет, все правильно – Мытарь ушел за жителями-оборотнями города, согласившимися принять свои механические ипостаси для того, чтобы поднять Кошку и перегнать ее туда, где уже никто не сможет ее найти. Недоставало только митрального клапана. То-ли отправилась в город его разыскивать. Однако на ее след вышел сам Кайрас, и тетушке пришлось спрятаться самой и отдать приказ нам уйти в тень, остановив все работы. Но незадолго до этого То-ли узнала, что оборотень – митральный клапан работает в ходячей библиотеке «Большой и Толстый Друг» охотником за недобросовестными книгами. И что у него – хвост.

– Но у Оутнера нет хвоста! – вспылила я.

Майрот посмотрел на меня умоляюще, я посмотрела на Оутнера, пребывающего сейчас без шляпы, но с гладко зачесанными назад волосами, убранными на затылке, по его обыкновению, в тугой хвост.

– Так за этот клапан вы приняли меня, – протянула я с некоторым пониманием, соединяя пуговицы между собой и быстро меняя барабан револьвера под бумажный патрон. – И поэтому меня сюда вели…

То-ли отдала знак согласия и мне. Что ж, это объясняло все, даже тот след от атаки на сердце у книги во внутреннем кармане ложного Майрота, что я нащупала перед тем, как… Ох, Сотворитель, теперь даже думать об этом противно.

Я вздохнула и сосредоточилась на механическом мужчине, державшем на прицеле моего сотрудника. Я видела, видела, куда следует стрелять. Пробивной силы моего револьвера не хватит, но превращенные в пулю пуговицы распадутся в острую металлическую крошку у него в животе и засорят механизмы. При плохом раскладе он замедлится, при хорошем – осколок пробьет ликровую вену и превратится в тромб. Нам ведь не сильно нужно его убивать, нам нужно выиграть время для бегства.

То-ли на моем плече прижалась ко мне, отдавая знак признания и сожаления: когда самозванец принял меня за митральный клапан, вслед за ним обманулась и она, и все это время книга вела меня сюда, надеясь, что я соглашусь помочь библиотеке, раз я библиотекарша, а заодно привела и уцепившегося за меня самозванца.

В знак извинения она пригласила меня вырвать из нее страницу для бумажного патрона. Это не пришлось мне по душе, но я сделала. Выбирать не приходилось.

Им всем: и То-ли, и Майроту, и этому чужому мужчине в действительности требовался Оут. Это Оут их митральный клапан. И Мытарь его нашел, а теперь взыскивает какой-то долг из прошлого, растекшегося кровью по красным пустошам в тот день, когда я себе добыла механика. Не уж. Этот парень принадлежит мне.

– Оутнер работает на меня, и он на это не соглашался, – уверенно заявила я, достав из подкладки заначку с порохом, чудом уцелевшую во время поездки на карусели, и закончила сооружать свой единственный снаряд. Достаточно, чтобы все решить.

– Это решительно невозможно, если он здесь, – одарил меня Майрот светски-снисходительной улыбкой.

– Он на коленях, под прицелом дула!

– Это уловка. Видимость. Мытарь никогда не принуждает.

– У вас там, наверху, целая толпа механоидов, находящихся в заложниках у книг! Это что, тоже уловка и видимость?!

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Сестринство Механической Кошки – это глубоко добровольное объединение. Все, кого вы там видели или могли видеть, с огромной радостью живут внутри любимых миров, позволяя книгам время от времени находиться в реальности. Это взаимовыгодно.

– У одного из них вы целую жизнь украли! Он думал, что сейчас еще мир в том виде, каким был пятьдесят дет назад!

– Это когнитивное искажение. Ради нашей новой хранительницы они все находились под воздействием довольно чопорной книги, после подобных контактов иногда случаются небольшие провалы в памяти, но все быстро проходит. Все носители проводят в реальном мире основную часть времени. Книгам здесь находиться сложнее, чем нам. Наш мир никем не задуман и не просчитан. Это утомляет их.

– Говорите-говорите, но я видела то, что видела.

– Как… как вы строите цепочку доказательств у себя в голове? После всего, чему вы стали свидетельницей, после всего, что, вероятно, пережили, вы даже не задумываетесь о том, что могли сделать неверные выводы из увиденного?

– Я скажу так, – завершила я спор, прямо взглянув ему в глаза, – никакое живое существо не может владеть другим живым существом. И за это я буду стоять.

Майрот вздохнул и отдал знак усталого принятия:

– У вас положительно как-то травма.

– Да нет! Нет же! Со мной все хорошо! Некоторые сражаются против отвратительных вещей не потому, что пострадали от них сами, а просто потому, что им не все равно! Бывают те, кто встает за других! Без причин!

– Без причин нельзя действовать. Если что-то начать делать, не имея причины, такого механоида легко будет использовать.

– Никто не может меня использовать!

– Правда? – В голосе Майрота я ощутила некоторую тень усмешки и отступила.

Все-таки я стояла перед ним прямо сейчас именно потому, что меня ловко, чтобы не сказать мастерски, использовали. Поэтому я выдохнула, сдавшись:

– Так или иначе, использовать моего механика никто не имеет права. По крайней мере без моего согласия.

Майрот принялся меня удерживать, что только придало мне уверенность стремительно выйти из укрытия и громко крикнуть:

– Пригнись!

И тот, другой, самозванный, среагировав мгновенно на мои слова, действительно пригнулся. А вот Оутнер, поняв по языку моего тела и моей интонации, в кого и зачем я собралась стрелять, встал и закрыл своим телом Механического Мытаря. Пуля прошила ему живот, раскрошившись там, внутри, на множество острых железных крошек, изорвав ему все внутренности, и я застыла, умом осознавая, что натворила, но душой совершенно не понимая, что сделала.

Пальба и смена ипостасей

Знаете, что самое плохое в феномене выбора? Не то, что его иногда не бывает, и не то, что порой все варианты один хуже другого, и даже не подозрение на главенство судьбы. Самое плохое в выборе то, что выбираем не только мы. Все остальные тоже выбирают. По иным мотивам, из иных побуждений, и в итоге это все становится – другим выбором. И эта вроде бы плавающая на поверхности правда постоянно застает вас врасплох, а ничего изменить уже нельзя. Пуля уже в полете.

И вы просто стоите и просто смотрите на мир чужими глазами, где вы – это кто-то другой, кто ошибся при выборе. И мир рушится, а вы пытаетесь удержать его голыми руками.

Я бросилась к Оутнеру. Механический Мытарь, само собой, навел на меня оружие и незамедлительно выстрелил, но моему механику хватило самообладания на то, чтобы дернуть его за руку и заставить промазать. Я на ходу скинула с себя куртку, прижала ткань плотно-плотно к ране, чтобы остановить кровотечение, хотя понимала прекрасно, что это уже бесполезно.

Внутри у Оута теперь пюре вместо внутренних органов. Даже если бы мы находились на ступенях госпиталя, уже ничего бы не помогло. Сердце Оутнера отчаянно колотилось, его била дрожь, я понимала, что и то, и другое – предсмертное, но поверить никак не могла.

– Зачем?! – заорала я на уходящего от меня механика, и тот мне ответил:

– Я не могу починить весь мир.

– Конечно, не можешь! Никто не может! – закричала я еще громче, в какой-то жуткой уверенности, что если Оуту станет стыдно умирать, он одумается и перестанет.

– Но этот край – могу, – ответил Оут бесслышно.

– Наш край? Какая связь между нашим краем и этим мытарем? Ты его защитил ценой жизни! Зачем?! Он же железный! Ты же важнее него!

– Нет. Он – инструкция.

Я подняла на Мытаря глаза, намереваясь схватить за грудки и потребовать полного отчета. Над нашими головами он прицелился, но, как я поняла, уже не в меня, а в этого, как его… самозванца. Но выстрелить он не смог. Снова не смог.

Потому что его буквально изрешетило из дальнобойного орудия за нашими спинами. Разорвало крупным калибром в клочья. Я склонилась над Оутом, закрывая его собой и прижимая куртку плотнее к ране: а вдруг? Вдруг он сейчас обернется этой самой деталью и даст нам время что-то придумать и как-то его спасти?

Тело Мытаря, разваливаясь на лету на части, начало падать на нас. На другой стороне Кошки, на фоне выхода из пещеры, я увидела первых закованных в тяжелую броню воинов. Та решетка теперь работала как лифт, как и рассказывал не-Майрот. И с ее помощью к самозванцу прибыла подмога. Вся его армия. Той самой фиолетовой ракетницей он дал им знак. Он дал им понять, где Кошка и все, что он искал.

В это мгновение я испытала одновременно две совершенно противоречивых эмоции: чувство, что нас загнали в угол, и невероятное облегчение оттого, что я в этот угол попала не по вине Майрота, что я никогда не смогу его в этом обвинить. И еще – что мы тут не все: что рядом нет ни Дайри, ни Ли, ни Дрю и ни всех ее вынужденных гостей. Что, может, нас и пристрелят, но дело наших жизней останется.

К своим одновременным ужасу и гордости, я ощущала, что, думая о Майроте, я обязательно думаю о будущем. Точнее, пребываю в уверенности, что это будущее все равно наступит, притом для нас обоих и одновременно. И это – именно в тот момент, когда над моей головой пролетают вырванные из железной груди, искореженные невообразимой пробивной силой детали, когда животом я чувствую пропитывающую плотную ткань кровь своего механика.

Мой мир рушился, но я знала, что я еще за него борюсь. Хотя у меня и нет никакой подробной инструкции, в какую хотя бы сторону мне бороться, чтобы в результате всей этой борьбы опять не выяснилось, что я сражалась против своих же.

И в этот момент металл превратился в бумагу. Бумагу, кости и кровь. Надо мной больше не было никакого Механического Мытаря, разорванного шквальным огнем. На черную шерсть древней кошки оседала книга. Книга из плоти, где костями и жилами проступали буквы, где маргиналиями на полях и сложными иллюстрациями пролегли кровеносные сосуды.

Книга, дышавшая корешком, чувствовавшая сложной нервной системой каждое прикосновение к наросшим за тысячи лет эксплуатации страницам, содержащим правила и условия починки каждой новой поломки. Написанная в прямом смысле этого слова кровью.

Книга-оборотень, чьей второй ипостасью был механоид. Инструкция по эксплуатации Железной Кошки. И там содержалось все. Поколения поисков и ошибок, нарастивших подробное описание, как создавать родовые линии оборотней, сосредоточенных на том же, что сама инструкция, – маяке перевертышей, Линзе оборотней. Ястребице. Как вставлять новые детали в разрушенное сердце. И именно эту информацию Оутнер и защищал. От меня.

Я потянулась к истерзанным страницам, пытаясь понять, как принудительно обернуть Оута в его железную ипостась и остановить умирание плоти. Единственное, что я успела увидеть из ошметков, – книга писала себя на родном себе языке. Давно мертвом языке Первого мира, который я так и не соизволила выучить. Я крепко схватила кровоточащие останки и все равно потянула к себе.

– Стоять, – приказал сильный женский голос за моей спиной и при этом одновременно – за спиной самозванца.

Я обернулась на голос. Позади охотника на книги стояла пожилая женщина. Я ее никогда не видела, но сразу узнала – это учительница литературы. Они все именно так и выглядят: как женщины, не желающие слушать никакого мнения, кроме правильного, правильное же мнение – это всегда то, что написано в учебнике. А учебники постоянно игнорируют два живых и вечно меняющихся существа: язык и общество. И вот она здесь. И она вооружена.

Самозванец, охотник на книги, пусть и обезоруженный нашей То-ли, повернулся к ней, но с уверенной улыбкой хозяина, первый раз входящего в только что купленный дом. На его лице не лежало и тени страха или неуверенности.

– Мои бойцы уже здесь, Ястребица. Чем ты хочешь мне угрожать? Неужели смертью? Ведь ты знаешь, что не сможешь меня убить, – уже убивала, но я вернулся сюда. Я и есть настоящий Механический Мытарь. А Мытарь свое возьмет.

– Здесь нет ничего твоего.

– Ошибаешься. Эта Кошка и все, что у нее внутри, – по праву Сотворителя принадлежат мне, и мне одному. От Книги Книг они перешли моему создателю, а после его смерти – мне. И все, кто встают у меня на пути, – прокляты. И ты – проклята. Чувствуешь, как душит тебя в горле это проклятье?

– Я вижу, что ты можешь победить, но победа не сделает тебя правым. Внутри нет Книги Книг, – холодно и твердо ответила женщина, державшая его на прицеле простого револьвера, переделанного старым способом с шестизарядного бумажного на однозарядный капсульный патрон.

– Вы врете, чернильная госпожа, – растянул губы охотник на книги в жестокой ухмылке. – Эта библиотека принадлежит Книге Книг на праве собственности. Где же находиться хозяйке библиотеки, если не внутри?

Вместо ответа старая женщина отдала знак указания глазами в сторону армии, и оттуда донеслось очень звонкое:

– В старом чайнике!

Я снова повернула голову и обомлела от увиденного: на нас ехала Толстая Дрю. Та самая Толстая Дрю, чье отсутствие делало мою ситуацию хоть сколько-нибудь не безнадежной. Та самая Толстая Дрю, ради чьих стен и жильцов я сражалась, убивала и горела, лишь бы достать для нее денег и право работать. Последнее в мире существо, что я тут хотела бы видеть, взяло и приперлось прямо сюда, гордо демонстрируя свое замечательное железное пузо. Я почувствовала, как волосы под моими пальцами стремительно седеют.

Дрю приперлась, само собой, при полном параде: ощетинившись. И это не фигура речи – ребята достали наши защитные шипы и прикрутили их на стены, но это было не все: из окон моей библиотеки торчали… пушки?.. Они достали пушки? Здесь же пещера! Они что, собираются здесь стрелять?!

А на балкончике этой самой ходячей библиотеки стоял защитный костюм Оутнера. И я тогда не знала, кто внутри, а знала бы – поседела еще быстрее, так как за ноги там отвечала старшая девочка, та, что с одним механическим глазом, а за руки, само собой, Рид. И именно Рид демонстрировал всем, кто его видит, дно обрезанного походного чайника с приросшей к нему… ну… Книгой Книг – величайшим артефактом всех времен.

– Мы все облили топливом! – гордо и грозно, как мог, прокричал мальчик. – Одна искра – и все сгорит!

Самозванец… или кто он там? Охотник на книги? Согнул в локте руку, отводя уже направленный на детей пистолет. Он издал короткий смешок.

– Вот, значит, как? – произнес все с той же холодной улыбкой самозванец.

– Я отдам тебе Книгу в обмен на своих детей: я забираю население своего города, и мы расходимся. Кошка и ее остальные книги остаются там, где они есть, – твердо сказала Ястребица, обращая на себя внимание.

– А если я не соглашусь?

– Библиотека сгорит.

Охотник на книги поднял бровь и, полуобернувшись, деликатно уточнил:

– Сгорит?

– Я давно поняла, что книги поражены опасной войрой. Исследования Ордена Железной Кошки подтвердили мои опасения, и лишь тот, кого ты знаешь как Механического Мытаря, а я – как мужа, не верил в доказательства. Я говорила, но его уши были закрыты, я спорила, но он отвергал мои доводы. В отчаянии и не желая видеть смерти своих детей, я покинула «Обещание жизни», но попала в песчаный шторм, и Мытарь принес меня назад. Теперь его нет. И я не позволю, чтобы живые мужчины и женщины умирали из-за мертвых книг.

– Вот только сами механизмы Кошки изолированы от Библиотеки. Ликра внутри нее стерильна. И после уничтожения книг стерильными станут и мощности самой библиотеки, а это – настоящий город, построенный для книг и занимавший в древнем мире не меньше Часа. Что вы собираетесь делать со всеми этими мощностями?

Женщина не ответила, и охотник на книги властно и сладко улыбнулся, не отводя взгляда от моей (моей!) библиотеки:

– Такие, как вы, – самодовольно ухмыльнулся самозванец, – почему-то всегда уверены, что знают мотивы других. А вам стоило спросить, зачем мне нужна Книга Книг. И я бы сказал: «чтобы наконец получить после нее наследство».

И он выстрелил из своего почти игрушечного пистолета.

– Нет! – крикнула я, взвиваясь на ноги, но поздно. Пуля просвистела над моей головой и попала точно туда, куда метила.

Защитный костюм от искры, высеченной по металлу пулей, мгновенно занялся огнем, как и грозился мальчик, а книга внутри чайника вспыхнула и вовсе как небольшая горелка. И если самым разумным жестом со стороны каждого книголюба стала бы немедленная попытка потушить фолиант, то дети сразу поступили просто, как дети, – они кинули чайник с величайшим мировым текстом куда подальше, а сами принялись сбивать с себя пламя, спрыгнув с балкончика и принявшись перекатываться.

Охотник на книги повернулся к учительнице литературы, собираясь поставить ей свой ультиматум, но та не дала ему это сделать. Она холодной уверенной рукой приставила дуло револьвера себе к подбородку и выстрелила.

Маяк для оборотней погас. Они стали теперь все – просто мужчинами и женщинами. Без великих целей.

Тело оборотницы еще не до конца осело на черную шерсть древней, как весь этот мир, Кошки, когда за ее спиной появился Майрот и уверенным, какие я видела только у маститых стрелков, движением метнул тарелочку для закусок охотнику на книги в лицо. Костяной фарфор, врезавшись тому в переносицу, разлетелся вдребезги, и я, пользуясь секундой, выигранной Майротом для меня, двинула охотнику в основание черепа рукояткой револьвера.

Я сразу же нагнулась, принявшись обыскивать его карманы. Да. Я знала, что у меня за спиной целая армия, но нельзя же, в конце-то концов, идти против армии совсем без патронов!

Майрот же бросился мимо меня к Оутнеру, и я замерла, когда поняла все это. Он побежал навстречу этой проклятущей армии совсем без оружия, и еще – я нащупала все, чем я могла нас сейчас защитить. Столько, сколько осталось от моего полного барабана. Три патрона.

– Ну же, – процедил сквозь зубы Майрот, и я медленно обернулась.

Майрот стоял на коленях над моим механиком, сложив у того на груди и животе несколько залитых кровью страниц из мертвой книжной плоти. Майрот пытался завести механику сердце. Безрезультатно, само собой. Я моргнула пару раз, осмысляя, оживет ли Оут, если на него как следует наорать, но потом Майрот сказал:

– Значит так. Я знаю, что делать. – С этими словами он снова потянулся к ошметкам книги, листая тяжелые, промокшие в смеси крови и ликры страницы.

– Что? – спросила его я так, будто увидела впервые в жизни.

– Мы сменим ему ипостась, – уверенно повторил Майрот, расстегнув Оуту пропитанный кровью жилет. Моим глазам предстала целая батарея ликровых присадок, настолько густо оклеенных разноцветными бумажками, словно капсули уснули спьяну в коробке с конфетти.

– Он умер! Как ты ему сменишь ипостась, сумасшедший?

– Искусственно. Вот. Здесь инструкция. Я знакомился с ней раньше, да и этот древний диалект изучил очень хорошо. Принудительная смена ипостаси – один из способов реанимации для оборотней, – объяснил мне он сухим, почти врачебным тоном. – Я никогда сам не делал, но других вариантов нет. Тем более здесь цветовая схема индикации по методу Райдрара, я уверенно ее читаю.

– У него остановилось сердце! – крикнула я, указывая на очевидное.

– Я знаю. – Майрот закатал собственный манжет и подсунул предплечье под голову Оуту, ближе к его шейному клапану. И посмотрел на меня. – Думаю, мое протянет за двоих сколько нужно, но…

– Не беспокойтесь ни о чем. Я добуду вам время. Я вас защищу.

Я встала. Я встала и пошла своей дорогой, какой бы короткой она теперь ни стала. Пара шагов, и я на месте. На самом глупом и самом правильном месте во всей моей жизни. Видел бы меня сейчас мастер Сдойре. На месте бы и прибил.

Итак, у меня осталось три патрона. Три патрона против целой армии. Нормально.

Я два раза выстрелила вверх, привлекая внимание. И армия, ожидавшая приказа от своего вожака, сосредоточила все свое внимание на мне. Итак, один патрон и пара слов. И я использовала эту пару как надо:

– Не заплатят!

На той стороне наступила настороженная тишина. А потом вперед выступил очень, очень бронированный боец, определенно из приближенных к валявшемуся сейчас в глубинах кошачьей шерсти хозяину армии. Ну, в прорезь для глаз, в принципе, можно попасть. Патрон есть. Посмотрим.

Он нацелил на меня хорошенькую револьверную винтовку нового образца.

– Вам, – крикнула я, обращаясь ко всем не вовлеченным в дележку наследия Красного Тая бегунам апатитового края, – вам никому не заплатят! Вас убьют! Потому что вы знаете, где Кошка, а она сломанная и огромная! Ее не перепрятать!

Палец бронированного стрелка передо мной скользнул к спусковому крючку, я выхватила револьвер и упала навзничь от инерции пули, попавшей мне в грудь. Так я проиграла свою первую дуэль. А вторую, как вы сами понимаете, в нашем краю никто не проигрывает.

Но, наверное, вышло не так и плохо, потому что выстрелить в меня – самое глупое, что могло сделать снабженное лучшей защитой, преданное своему лидеру меньшинство на глазах у вооруженного, очень, очень сильно ожидавшего своих денег большинства. До моих ушей донеслись звуки уверенно нарастающего в стане врага хаоса.

Имелись ли у меня доказательства моих слов? Нет. Никаких доказательств, но это уже не имело значения, ведь меня тут знали. А еще меня подстрелили, лишь бы я замолчала, – значит, я сказала как есть. Сказала им правду.

Я выгнула шею, поймав глазами взгляд остекленевших глаз Оутнера. Майрот вводил новые и новые присадки себе в ликровые вены, но руки его отказывались слушаться. Ничего не вышло. Но, по крайней мере, мы старались.

– Эй, – позвала я Майрота. Он перевел на меня взгляд механоида, сражавшегося одновременно с двумя смертями. – Тот мальчик со дна Кристального Моря, ты его не потерял. Ты вырос и стал ему лучшим другом. Поэтому его не заметно – у него ничего не болит.

Взгляд Майрота застыл, словно он увидел что-то во мне, внутри меня, и в эту секунду между нами исчез Оут. Он превратился в какую-то железяку. Надеюсь, он превратился в то, во что надо, я очень плохо в этом всем разбираюсь, но для моего механика появилась надежда. И я успокоилась.

Меня окружали книги. Книги повсюду. Они забирали Оута к себе и меня к себе. Они уносили митральный клапан Железной Кошки куда-то прочь, от меня.

«Из волос нириин и лунного света, хрусталя и серебра – вот какой поезд увезет меня на Ржавую Станцию, моя любовь…»

– Сейчас, сейчас я помогу, – послышался у меня над ухом голос Майрота, и я поняла две вещи: во-первых, я еще не умерла, и во-вторых, книги вокруг меня не имели никакого потустороннего происхождения.

На них имелись номера. Еще не латунные, несгораемые, а чернильные номера нашей библиотеки, выведенные рукой Аиттли. Номера на каких-то незнакомых мне корешках типовых книжных обложек. И ими предводительствовала То-ли.

– Я не вижу крови, – прокомментировал мое ранение Майрот. – Скорее всего, у вас внутреннее кровотечение!

– Это же хорошо, кровь ведь и должна вроде бы течь внутри, – отмахнулась я не особенно внимательно, потянувшись за книгами, чтобы зацепиться за Оута и оставить его на месте.

– Но не тогда, когда у вас между ребер пулевое отверстие! – За спиной Майрота вокруг ощетинившейся Толстой Дрю вольнонаемные бойцы сражались против своих нанимателей, и обе противоборствующие стороны пытались не погибнуть от кровожадных книг запасного фонда нашей библиотеки. Но во всей этой чехарде, вместо того чтобы спасаться в густой шерсти великой Кошки, Майрот, этот дундук на печи, зачем-то перехватил мое запястье. – Ради Сотворителя, что вы делаете!

– А вы не видите? Они тащат Оутнера не в ту сторону! Его место в Толстой Дрю!

– Нам нужно уничтожить зараженные тома, пока охотники до них не добрались. А для этого сердце должно запустить ликрообмен внутри Кошки. То-ли сверилась с инструкцией и знает, что делать, доверьтесь ей. Этот Оут – сердце Библиотеки Железного Неба! А вашей библиотеке он тоже приходится сердцем?!

– Не знаю! Возможно! – вспылила я, поворачиваясь лицом к Майроту. – Но он сейчас уходит! Они все почему-то уходят, как будто в Толстой Дрю им недостаточно хорошо! Как будто я недостаточно их защищаю! Да как бы вы себя чувствовали, если бы ваш механик променял вашу библиотеку на другую только потому, что она древнее, больше и легендарнее?!

– Не знаю, – честно ответил Майрот. – Мне сложно представить себя в этих обстоятельствах.

– Вот именно! – припечатала я его. – Так на чем мы с вами остановились?!

– Вы умираете.

– Верно!

В этом месте мне следовало схватиться за грудь и трагически пасть, но сцена не состоялась, поскольку тело Железной Кошки сделало резкий вздох.

– Нам нужно бежать отсюда, – побледнел в спешном порядке Майрот.

– Нет, – вспыхнула чувством жгучего противоречия я. – Нам нужно закрепиться. Привязаться этой шерстью!

– Вы в своем уме? – поинтересовался мужчина передо мной и, поняв уже, что положительно ответить на этот вопрос я никаким образом не смогу, исправился: – Вы не правы!

– Делайте и думайте, что хотите, – сообщила я, спешно хватаясь обеими руками за темную в утреннем полусумраке шерсть и чувствуя, как Кошка готовится к пробуждению от сна длиною в жизни нескольких миров, – но я не оставлю ни своего механика, ни свою библиотеку!

– Мне… мне даже просто теоретически интересно, что вы станете делать, если выяснится, что вы не правы?

– Скажу: «я была не права».

Майрот демонстративно лег рядом со мной и тоже схватил по пучку шерсти в каждую руку:

– Я, пожалуй, останусь, чтобы это услышать.

Вот. Как-то примерно так выглядит выбор, который никогда и никому не нужно делать. Мой любимый тип выбора.

– Тогда крепитесь, – посоветовала я ему.

Кошка проснулась и обнаружила, что кто-то, а именно – целый мост, держит ее за хвост.

Закрепиться не успел вообще никто.

И новый день летит в лицо

И главным образом, конечно, закрепиться не успела Дрю.

Кошка поднялась на лапы и рванулась, уничтожив первым же своим движением переправу между бытовым комплексом и собственной пещерой, развернулась мордой к выходу, приготовившись буквально к чему угодно.

После этого мы с Майротом нашли себя не там, где ожидали, как и почти все занятые уничтожением друг друга механоиды. Дрю удержалась. Шкура кошки была приспособлена для крепления на ней различных ремонтных модулей. Зная Аиттли, я могу с уверенностью сказать, что он передал дому все, что смог на найти о Железной Кошке, так что Дрю знала, где встать, и понимала, как крепиться.

Я отдышалась, почти поверив в то, что сейчас Кошка почувствует, насколько глубоко она сломана, и поступит так, как поступал, когда себя плохо чувствовал, Переплет, – спрячется подальше и будет делать вид, что все в порядке.

Но я упустила из виду один момент. Очень, очень важный момент, если ты кошка с прищемленным хвостом, – у выхода находилась решетка. Сейчас она выглядела не так устрашающе, как могла бы, так как работала все это время в качестве лифтовой платформы сначала для бойцов армии, а потом и для Дрю, но в момент уничтожения моста сработала сигнализация, и решетка начала снова становиться решеткой, закрывающей путь к свободе. А уж то, как кошки не любят замкнутых пространств с решетками, знает каждый, кто пытался отнести своего питомца к врачу.

Кошка выгнулась, поднимая шерсть, и это сбило фиксацию Дрю. Дом накренился. Мы с Майротом в той же самой синхронной попытке оттолкнуть друг друга встретились ровно на пути нависающего над нами, ощетинившегося шипами ходячего дома, и тут решетку заело.

– Ну что, – спросила я Майрота, судорожно сжимавшего пряди шерсти и меня, – стоило оно того?

– Что именно? – спросил он, часто дыша и глядя на многотонную Дрю, держащуюся на честном слове над чувствительной шкурой голема.

– Услышать, – спокойно отозвалась я, видя, как это честное слово растягивается в тонюсенький такой волосок, прежде чем порваться.

– Что?.. – переспросил Майрот.

И Толстая Дрю сорвалась.

– Я была не права! Я была не права!

И последнее «а-а-а-а» протянулось шлейфом в каменной клетке, где остались покореженные мостовые балки, крепежи выбитой решетки, бегуны вперемешку с их нанимателями и несколькими диссертациями, но не осталось ни единой Железной Кошки. Она вырвалась на свободу.

Эту Кошку провожали взглядом жители города, нашедшие себя у края пропасти, в жидких рассветных сумерках, в механоидных ипостасях и свободными от целей, выстроенных для них женщиной, отдавшей все, чтобы исправить ошибку длиной во всю ее жизнь. Эту Кошку провожали взглядом горожане поселения «Обещание жизни», и теперь пришло время для нового значения этого названия.

А Кошка бросилась прочь от плена многовекового сна, и первые несколько секунд я не понимала, куда именно она несется. Потом мне все стало ясно. Ее сердцем теперь стал мой механик, а кошки всегда следуют зову своего сердца.

– Нет, – шепнула я в полном ужасе, осознавая масштаб катастрофы, ожидавшей наш апатитовый край в случае, если по нему протопчется циклопический голем. – Оутнер, остановись! Остановись! Ты погубишь здесь все! Ты ничего не починишь!

Но он, само собой, меня не слышал и не мог слышать.

Позади кошка-хранительница Библиотеки Железного Неба оставляла шлейф красноватой пыли, заставлявший землю сливаться с укрытым каменной крошкой небом, а внутри коричневую дорожку ликровых капель – последствия всех непроизведенных ремонтов и следствие всех непроизведенных замен деталей. Кошка умирала.

Умирала и мчалась к рассвету, словно пытаясь отомстить за всех своих товарок, гонявшихся за невозможными к поимке солнечными бликами, и сцапать самое солнце. Ее массивное гибкое тело буквально летело над опаленным войной и терраформированием краем на самой кромке обжитых земель.

Она бежала, и в этом беге пыталась воздать себе все те эры и эры, пока она дрейфовала в реках земных пород; она пыталась оправдать все жизни, что, обращенные в детали, замерли в ней навсегда. Она пыталась обогнать смерть, а смерть колким пустошным ветром неслась ей в открытые агатовые глаза с вертикальными зрачками, а смерть юным утренним светом пронизывала ее богатую черную шерсть, и та горела от зари золотом…

Мы оставили позади усадьбу, где женщина с редчайшим талантом на скуку пыталась заново собрать общество одержимых книгами. Мы миновали два объединившихся бродячих цирка, где теперь в бесконечном макабрическом кружении кабаре предстояло блистать одному отдельно взятому дирижаблику. И старика, путешествующего со своим велосипедом, мы тоже оставили где-то там, у грани мира, который тому еще предстоит понять. Мы мчались в сердце этого края.

Туда, к трем дорогам, так и не набравшимся храбрости соединиться.

И я понимала одно: если мы не остановимся в самом коротком времени, то просто растопчем и раздавим все еще сводящие концы с концами городки и их надежду на доход. Чем ближе мы к точке сближения железнодорожных веток, тем гуще там кипит жизнь и тем больше нас ждет смертей. Но я не могла подняться. Я не могла заставить эту Кошку остановиться и слиться со смертью в одно.

Я не могла. В делах между Кошкой и смертью больше никому места нет. Смерть и Кошку могут рассудить только двое: другая кошка и чья-то другая смерть. И именно поэтому из завалившейся набок Толстой Дрю вышел наш старый серый Переплет.

Добрый пушистый кот, самой естественной серой полосатой масти. Переплет собственной персоной. Не один из восьми призраков своих жизней, а настоящий, живой и живущий, из плоти и крови. Бесконечно любимый, бесконечно важный для каждого из нас кот, всех нас примиривший друг с другом.

Он ступал медленно, при каждом шаге плотно впиваясь когтями в шкуру голема, зная инстинктивно, даже не имея ликры в теле, куда ему наступить, чтобы внутренние механизмы зацепились за когти и не дали встречному ветру его снести.

Я потянулась к нему. Чтобы остановить. Вернуть домой, унести в тепло, спасти, как я спасла маленького грязного котенка на пороге зимы. Переплет сделал крюк, чтобы подойти к моей протянутой руке. Ко мне, своей глупой никудышной хозяйке, и боднул фаланги усатой мордой, громко урча.

Я остановилась. Потому что дальше было уже не мое, а только его дело.

И он пошел заниматься делами, известными только котам. Шерсть Переплета взбивалась ветром, придавая ему, толстому, доброму, грозный и мудрый вид. Он поднялся на голову своей древней прародительнице и лег удобно, подобрав под себя лапы. Щурясь довольно и сыто на молодое солнце, глупое солнце просыпающегося к жизни мира, принадлежащего в основном идиотам, он словно успокоился. Словно здесь и было его самое место. Словно все так, как и должно быть.

Переплет замурлыкал громче. Кошки мурлычат, когда умирают. Сколько прошло, спаси Сотворитель? Двадцать лет с тех пор, как я взяла его в Дрю. Двадцать лет мы топтались тут, по фронтиру. Странствовали. Оставались библиотекой в мире, где всем не до чтения. И все, что нас не убивало, делало лучше наши книги, а что убивало – поднимало им цену.

Тело древней Кошки завибрировало под нами.

И, видимо, именно это привело в сознание охотника на книги.

Он встал. Не то чтобы в полный рост, подняться ему удалось всего-то на колени, но он выглядел все таким же властным, все таким же уверенным в себе, как и раньше. И я, даже если бы постаралась, никогда бы не смогла снова увидеть в его чертах доброго и искреннего, бестолкового и заботливого Майрота, сейчас стиснувшего меня еще крепче в попытке защитить, будто он мог.

Ветер трепал полы пиджака самозванца, и я увидела книгу, лежавшую в его внутреннем кармане. Не просто книгу – авторский экземпляр. Капсула с ликровой сигнатурой в виде изящной башенки показалась рядом с корешком.

Это не охотник использовал книгу, это книга как предмет использовала тело механоида в качестве средства передвижения, а содержание текста как средство маскировки. И все – для того, чтобы добраться до своего автора. Добраться, убить и присвоить себе все, что принадлежало и могло принадлежать ему в будущем, по завещанию.

Охотник на книги проверил свой книжный пистолет и убрал на место. Тот оказался пуст. Я, памятуя, что не успела выстрелить на проигранной дуэли, навела на него револьвер, но тело, управляемое книгой, оказалось быстрее и с силой сжало мою руку до того, как я успела прицелиться. Мы сцепились, и оно меня пересиливало.

Я дышала с трудом, каждое движение грудной клетки разрывало мое тело огнем и острой болью, я выкладывала последние силы, но проигрывала, миллиметр за миллиметром позволяя отводить свой палец дальше от спускового крючка, и под конец, позволив вывернуть себе руку и отнять револьвер, я проиграла. Вторую свою дуэль.

Охотник на книги руками порабощенного механоида навел на меня оружие и выстрелил. Остатки пороха воспламенились и ударили мне в лицо, заставив упасть, но пуля из барабана не вылетела. Я глупо улыбнулась, поняв, что рефлекторно на той, проигранной дуэли все-таки нажала на спусковой крючок. Патроны наконец закончились. Нам больше нечем друг в друга стрелять. И эту улыбку стер удар рукояткой револьвера в голову. Я упала, и путь к Майроту, моему глупому Майроту, оказался свободен.

Охотник наступал на него и нажимал на спусковой крючок. Пустой барабан проворачивался снова и снова, словно крича за своего сжавшего болезненно челюсти охотника «мое», «Мое», «Мое»! Все, что получил автор, выйдя за границы собственного биографического произведения, разрешив все конфликты и найдя свою дорогу, все, что мог получить автор, став интеллектуальным наследником ордена, посвятившего себя поискам и обретшим искомое. Все, что никогда не будет принадлежать запертому внутри конфликта и травмы герою.

Все, что могла бы получить эта книга, это единственное наследие Майрота, если бы он погиб, все, что отменило бы ее утилитарность, вторичность, ненужность, отменило бы факт, что она осталась в прошлом, осталась позади. Все, что сделало бы ее, наконец, будущим. Единственным, что осталось после. Любовь нельзя купить, нельзя ее вымолить. Но ее можно победить.

«Мое»: и тело Железной Кошки, и ошметки текста Механического Мытаря. «Мое»: горящие в санитарном огне древние тома, и еще недавно готовые вложить себя в чужое тело деталями мужчины и женщины, и все механизмы великой библиотеки, огромной, как город, каких я никогда не видела. «Мое»: все устремления и поиски, все добранные слова и верные книги, вложенные средства, маленькие праздники, отмечавшие продвижение. Все, чего не было. Все, от чего отстранили. Все «мое». Все «Мое!».

Барабан, отщелкнув это громкое страшное слово, провернулся в бессильной злобе еще раз и замер. Но не потому, что захватившая тело и разум механоида книга-охотник осознала бесплодность собственных усилий, а потому, что над нами встал одетый в слишком тяжелый для него бронебойный костюм Рид, сидевший на плечах русой девочки. Встал с винтовкой в руках и целился охотнику в голову.

И он не знал, что пистолет его противника разряжен. И он не знал, что перед ним не жестокий убийца, а несчастный механоид, страдающий переизбытком К-признаков ликры, даже не подозревающий ни об одном преступлении своего тела.

Я кричала об этом, приказывала остановиться, но мои слова уносил ветер. Мальчик не знал, что скоро все кончится само собой, что скоро Кошка выдохнется и нам, по сути, ничего не грозит, он не знал, что сейчас мы все, и даже его мастер, Оутнер, находимся в относительной безопасности. Он собирался сделать то, что должен, и не знал, сколько ему придется потом нести внутри своего сердца груз неподъемной вины.

Я знала, что Оутнер мог бы все это остановить, но я никак не могла подать ему сигнал. В отчаянии я посмотрела на Переплета. Он, почувствовав взгляд, оглянулся на меня и все понял. И передал взгляд Кошке. И по ее ликре разлилось это странное, но уже не страшное понимание. Рид не должен выстрелить. Время. Время пришло.

Мурлыкал Переплет. До самой той секундочки, когда последняя жизнь ставила его доброе тело.

Мурлыкала Кошка Железного Неба.

Мир треснул, само каменное небо пошло той золотой сияющей трещиной, как и сердце едущего сквозь туман поезда призраков. Мир треснул странностью, и солнечным светом принялся разливать горькую тихую истину на просыпающийся мир. Смерть неслась нам в лица и сияла для нас золотом нового дня, и рассвета, и будущего. В ней растворился Переплет. Время пришло. Оут остановил сердце Кошки. Ради Рида и всей его будущей жизни.

Потому что наставничество, как и образование, – это война не на смерть, а на жизнь. На очень, очень долгую жизнь, полную стремлений и открытий. Жизнь, где взрослый может подать руку ребенку, каким был когда-то сам. И стать себе прошлому, беспомощному и испуганному, лучшим другом, зная, что где-то впереди, в будущем, есть юноша, мужчина, старик, кто все с той же спокойной улыбкой, все с той же живой уверенностью протягивает руку тебе, как самому себе, и говорит: «Пойдем. У меня для тебя есть мечта».

Пойдем, Рид, пойдем. Не принимай на себя ради других тяжесть, которая тебя раздавит. У твоего мастера для тебя есть мечта. Ты стоишь этой мечты. Последнего удара сердца Железной Кошки. Ты стоишь.

Я не знаю, сколько прошло. Может, мгновение. Может, всего одно мгновение, сущее ничто, меньше секунды, но для меня оно заполнилось чувством чистой ясности принятого решения и легкого сердца. Будто бы я смотрела своему механику в глаза. А потом Железная Кошка подпрыгнула, словно собираясь нырнуть в снег, и ударилась оземь.

До конца жизни я так и не смогла отделаться от ощущения, что это не мы прыгнули вниз, а каменное небо упало на нас всей своей тяжестью. Так или иначе, мы стали одним с ним: красным небом, затянутым тяжелой пылью, каменной землей, хранившей нашу ликру, следы и гильзы. И небо лежало на наших плечах, и мы держали на своих плечах все это небо. Сегодня – прорывались через каменный шторм к новому, непонятному будущему. Как ничто другое сейчас нужному нам.

Все, что произошло дальше, видится мне как набор картинок. Застывших и полных красок, выхваченных из стремительного потока времени, где одномоментно происходит слишком много событий. Слишком много, чтобы одна пара глаз могла за всем уследить.

Вот пыль. Непроглядная пыль. Она забивается везде, и я почти уверена, что задохнусь или выплюну собственные легкие.

Вот в латунно-медном рассветном мареве Рид стоит в своем защитном костюме, а перед ним Оутнер. Механик обнимает мальчика, и на железе остается кровь. Потом он все-таки падает, и я знаю, что это конец. Вот только падает не Оутнер, а Рид.

Вот я вижу Дрю. Ее ходовая часть сломана безвозвратно, и я не понимаю, на какие деньги смогу ее починить. Стационарная библиотека в наших краях – все равно что мертвая. За книгами тут сам никто не пойдет.

Вот я встаю. Я знаю, что на ногах, но чувствую, что еще без сознания. Меня рвет кровью, но я продолжаю двигаться, потому что должна. Впереди меня Майрот. Кто-кто, а он точно в полном порядке, только перепуган до ужаса, но не из-за прыжка кошки.

Он в ужасе из-за того, что еще не случилось. Пытается что-то сделать с костюмом Рида. Я чувствую, что дело плохо, и движусь к ним. Дети внутри без сознания.

– Заклинило, – пыхтит Майрот. Он от натуги красный, и его усы воинственно топорщатся.

– Вы один не откроете.

Я пытаюсь сама и делаю все правильно, но механизмы в костюме действительно не работают. Я опасаюсь того, что повреждена система подачи воздуха.

– Оут! – зову я, забыв обо всем, что только что случилось. Зову от бессилия. – Здесь у нас проблема с костюмом, нужна помощь! Оут!

Мой взгляд скользит по кровавым следам на железе. Отпечатки пальцев именно на воздуховодной трубе. Оут не обнимал Рида в последнем своем движении в жизни, он его чинил.

– Оут!

– Я здесь, Лю! – говорит мне Дайри. Я пытаюсь смотреть на ее лицо, но взгляд будто сам постоянно соскальзывает на Аиттли. Тот за ее спиной несет к поваленной набок Дрю завернутое в простыню тело. Завернутое в простыню с головой. Дайри крепко сжимает меня за плечи и встряхивает, будто бы я заснула.

– Трубку подачи воздуха передавило. Ничего, – сообщаю я ей. – Я разберусь, не бойся. Я все решу.

Я встаю, чуть покачиваясь, с какой-то зияющей внутри груди пустотой. Дырой, куда влетают и осознание потери, и отчаяние, и предвкушение новой трагедии, и всевозможные виды боли, но они все не задерживаются, проходят навылет, потому что у меня больше нет способной вместить их плоти. Есть только пустота, бессмысленность. И это хорошо, это хорошо, это – благословение.

Я отказываюсь понимать, что именно сейчас происходит, я просто делаю шаг к Толстой Дрю, чтобы что-то сделать. Не знаю что. Нет идей. Только уверенность, что я должна, я в ответе. Я разберусь, потому что тут кто-то должен начать разбираться.

Ко мне, материализуясь из пылевого облака, бегут двое. Высокий белокожий мальчик и последняя спасенная мастером Сдойре девочка. Тащат в четыре руки тяжеленный ящик с инструментами. Внутри все помечено цветовыми маркерами. Как надо.

– Мастерица Тулюраанн, – уверенно говорит мальчик. Он картавит, но ему плевать. И мне плевать. – Позвольте приступить к ремонту?

– Да. Все хорошо. Приступайте, – приказываю я и отступаю, пропуская их с грузом к Риду.

Дайри протягивает руки к ящику и помогает его скорее поставить на место. Я отхожу и смотрю. Я знаю, что мне больно дышать, но я ничего не чувствую.

Мою руку очень крепко сжимает Майрот. Его пальцы стискиваются, стискиваются и стискиваются, сжимая мою ладонь до тех пор, пока я не вздрагиваю и не оборачиваюсь на него. Не потому, что наконец я почувствовала его странное объятие, а оттого, что боль все-таки ко мне пришла. Это очень острая, яркая и делающая меня уязвимой и одновременно сильной вспышка.

Я вдруг понимаю, что хочу, чтобы рядом со мной всегда-всегда оставался кто-то, о ком я буду заботиться не потому, что вокруг война, а потому, что внутри нас мир. Кто-то, кого я буду защищать не потому, что он часть моей команды и мой подчиненный, а потому, что он – дундук на печи. Мой дундук на печи.

И может, это не Майрот. Может, вся ценность Майрота для меня – в понимании этой потребности. Мысли, что я способна на такие чувства. Вот и все.

Костюм открыли. Дайри вытащила Рида и крепко прижала к себе. Он дышал. Я видела, как двигается его грудь. Соуранн бросилась к брату. Дайри помогла выбраться второй девочке, и та, вместе с парнишкой-механиком, тоже приникла к ней в одном огромном обнимательном комке.

Я уже собиралась присоединиться к ним, когда у меня зачесалось в ухе, и, хотя это к деньгам, я насторожилась больше, чем обрадовалась, – деньгам тут взяться неоткуда. Я прислушалась, поняла, что́ слышу, и быстро пошла на звук. Звук маленьких, цепких, удаляющихся ножек книги, которая пытается скрыться под шумок.

Я быстро зашагала в направлении звука. Миновала тело, принадлежавшее когда-то охотнику на книги, а теперь лежащее пустой оболочкой снова впавшего в кататоническое состояние из-за избытков К-признаков в ликре.

А настоящий охотник убегал, перебирая мелкими механическими лапками. Книга, владевшая целой частной армией и положившая жизнь на то, чтобы искать, ловить и продавать в бездушное рабство такие же книги, как и она сама. Почему? Я знала ответ. Очень простой ответ – потому что она могла. Потому что она всегда считала себя бесконечно выше и своего автора, и своего естества.

Я оглушительно свистнула, призывая на помощь ходячую клетку, и прицельно бросила револьвер. Он поразил цель, подбив всю левую сторону книги, и та, вместо того чтобы остановиться и сдаться, упрямо поползла дальше, уже на одной только правой стороне, волоча по песку перебитые лапы.

Я присела над ней и, ловко отбившись от нескольких выпадов, заломила оставшиеся ноги. Вгляделась в обложку, а затем и в экслибрис на форзаце.

– Ты хоть понял, что это за книга? – бросила я за спину Майроту, заодно почесав о плечо ухо. – Твоя собственная! Сотворитель прости, вот это я понимаю: творение восстало против творца! Написано десять лет назад. Ничего себе, как она развернулась за этот срок: украла тело кататоничного механоида, поднялось на заказных убийствах аж до создания собственной армии, и остается только гадать, сколько книг она заточила в частных коллекциях. – Я открыла первую страницу: – О, а ты у нас, оказывается, все-таки мастер, Майрот!

Мне под ноги упал лист плотной бумаги с отметкой Центра кадрового администрирования на сургучной печати. Я кинула преступную книгу в недра подоспевшей клетки и уделила внимание документу.

Поднялась на ноги, обернулась и только тогда поняла, почему Майрот мне все это время не отвечал. Он сидел на коленях и прижимал к себе 54184646 Риуйланнайрру 106: археологиню, преподавательницу, верховную магистрессу тайного ордена Железной Кошки, шедевр переплетного искусства и – что самое главное – тетушку, которая вырастила своего мальчика хорошим мужчиной.

Майрот поднял на меня глаза, и по взгляду я поняла, что случилось: То-ли сцепилась с той, преступной книгой в попытке защитить всех, кого она любила, и проиграла. Такое бывает. Однажды оно случится с каждым из нас, и вопрос только в том, что станет с тем, кто у нас выиграет: окажется ли он в клетке в конце? Убийца То-ли оказалась.

Я протянула завещание Майроту.

– Вот. Это заказывали не вы, но… это завещание вашей тетушки. Если бы ваша книга вас убила, то, думаю, смогла бы присвоить себе все завещанное вам. Поэтому То-ли вас и спрятала. И себя.

Он поднял на меня глаза:

– Прочтите, если хотите. Мне это не нужно. Не сейчас.

Я взломала печать и пробежалась глазами.

– То-ли – прямой потомок Книги Книг. Так что… после смерти Книги Книг Железная Кошка перешла к ней, а единственный наследник То-Ли – вы. Так что теперь это все ваше.

– Дайте, – требовательно протянул руку Майрот, и я, подавив в себе почти прорвавшуюся наружу саркастичную, обнажающую, что все внутри одинаковые, улыбку, протянула завещание ему. Он, не дожидаясь, пока моя рука преодолеет последние несколько сантиметров, резко забрал завещание и быстро, уверенно порвал на маленькие кусочки.

Ну… может, я иногда бываю не права. Может, одинаково большинство.

– Дай-дай! – крикнула я, доставая из внутреннего кармана последнюю сигаретку из балагана. – Тут нужен твой профессиональный взгляд. Важно кое-что починить!

– А вы можете? – спросил, не смея надеяться, Майрот, и я, прижав к плечу ухо, чтобы больше его не чесать, отдала знак надежды:

– Не сразу, не дешево, может даже придется отправлять в другую мастерскую, но… ты в надежных руках, парень. Мы не подводим своих.

– Я вижу, – ответил мастер Майрот, и я сначала не поняла, почему его тон такой честный, а потом до меня дошло, что он смотрит на дырку в моей груди. Точно! Я же умираю!

Опустив взгляд, я посмотрела – да. Дырка на месте, но действительно ни капли крови. Я ткнула в дырку пальцем. Больно, но не так, как если бы меня прострелили. Я поскребла, и ноготь определенно задел металл. Я распахнула уже не застегивающуюся куртку и поглядела на внутренний карман.

Там лежал сборник стихов Оута в его фирменной суперобложке. Строчки ему, видите ли, нравились. Ровные они. Работают. Очень, очень тяжелая книга. Я достала и повертела в руках. На обложке находилась вмятина, порвавшая дорогой кожаный чехол.

За его обрывки завалилась пуля. Сплющенная, она попала бы мне прямо в сердце, если бы ее не остановил полусантиметровый бронелист в этой самой обложке. Ну вот. Теперь понятно, как работают его стихи. Отлично работают. Спасибо, Оут. Ради всех наших лет, спасибо.

Мир дернулся. Так, словно бы мы находились в поезде, пришедшем в движение. И еще – мир загудел.

Что-то двигалось впереди. Приближалось. Я подняла глаза в слабой надежде, что это дом или стадо перегоняемых цистерн, но ошиблась. На меня, словно обретающий на ходу форму из сгущающейся пыли локомотив, надвигался книжный шкаф. Архивный книжный шкаф. Без колес, подвижной платформы или еще каких-то рациональных причин. А мимо меня, наоборот, удаляясь, проплыл Майрот.

Все это очень походило на то, как если бы я стояла в вагоне отъезжающего поезда, а Майрот стоял на платформе, и наоборот – если бы я стояла на платформе, а шкаф ехал в прибывающем поезде, вот только не было тут никаких поездов. Или были?

Я пошаркала песок ногой. Под тонким слоем почвы оказалась механика. Железная платформа. Так.

Доставая из оставшегося целым кармана зажигалку, я направилась прямиком к шкафу. Идти пришлось порядочно, на широкой подвижной полосе могла поместиться целая улица с двумя-тремя рядами домов. Линия между ближайшими полосами движения благодаря осевшему в щель песку прослеживалась четко. Я сделала шаг вперед и оказалась ровно напротив шкафа. Он открывал казавшуюся бесконечной полосу расположенных фронтально полок. Пустых, если не считать стерильного пепла на них. Самое древнее собрание книг в этом мире мертво. Но мы – все еще живы.

Я вздрогнула, услышав ненормально быстро нарастающий сигнальный гудок грузового стада. Выглянула из-за полки. Мимо проехали испуганные цистерны, вагоны для насыпных грузов, пустые платформы для габаритной техники. Они отчаянно, протяжно гудели. За ними по расположенной рядом подвижной ленте бежали перегонщики.

– Ничего не понимаю, – выдохнула я, попав наконец в рот последней своей сигареткой.

– Библиотека Железного Неба представляла собой прототип города нового типа. Он был бы сетью подвижных лент. Каждая движется относительно другой с разницей пять-семь километров в час. Так, центральные улицы перемещаются очень и очень быстро.

– И насколько это все длинное?

– На Час.

Я обернулась к разговаривающему со мной мужчине с необычным то ли зеленым, то ли синим цветом глаз и в приличной, слишком даже приличной для наших краев, и не пыльной к тому же, одежде. Не видела его раньше тут. Приезжий, ясное дело.

– Час – это единица длины первого мира, – пояснил он, неверно истолковав мою заминку. Одна двенадцатая часть мирового кольца.

– Ага. А еще это расстояние между железнодорожными ветками в самой его узкой части, – решила и я высказаться, раз уж мы тут блещем эрудицией.

– Совершенно верно. Это идет из смеси географии с правилами Железного Союза: если ты приближаешься к чужой линии меньше чем на Час – должен платить за нарушение границ, а штрафы никому не нравятся. Меры длины перекочевали в законы из инженерии, а в механике очень важно, чтобы новое сочеталось со старым, чтобы части подходили друг другу. Именно поэтому мы во многом пользуемся древними мерами длины и веса. Забавный факт.

– Ага. Обхохочешься. А вы, вообще, кто?

Мужчина изобразил легкое смущение, прекрасно поймав тонкую грань между наигранностью и правдоподобием. Ага. Из этих, высших кругов, значит. Пьют там свои шоколадки целыми днями.

– Я архитектор по образованию. Это – поднимающийся из земли древний город. Сфера моего прямого интереса.

– Чудненько. А чего вы тогда тут стоите?

Вместо ответа он показал мне собственную незажженную сигарету, и я, спохватившись, щелкнула зажигалкой. Мы оба прикурили, впустили дым, и его нетерпеливо позвал заждавшийся спутник, судя по лексике явно к высшим слоям не принадлежавший. Мужчина попрощался и пошел по своим делам.

– Люра!

Я, выкинув эту встречу из головы, повернулась на знакомый голос.

Выскочив из небольшого ходячего дома, ко мне побежала Нинни. На крыльце, завернувшись в шаль, стояла ее мастерица работного дома.

– Мы собрали все невозвращенные книги Дрю для тебя и хотели тебе привезти!

– Нинни очень беспокоилась о том, что вам не вернут книги, – пояснила спокойным, даже нет, умиротворенным голосом мастерица, спустившись вниз и положив девочке руку на плечо, – и мы решили отправиться в путешествие, чтобы их собрать и вернуть. В этом путешествии, – она посмотрела любящим взглядом на свою воспитанницу, – мы многое друг о друге узнали.

– А ну, руки вверх!

Я любезно обернулась в другую сторону. Там меня ждала банда бывшего Красного Тая. Ее новый ларр, видимо последний выживший из огромной когда-то банды, вышел вперед.

– А теперь, Толстая Люра, хозяйка странствующей книгодельни, ты нам за все ответишь!

Я глубоко вздохнула, набрав в легкие побольше пыли нашего дикого края, и начала с широкой улыбкой:

– Утро доброе, наступил новый день! – уведомила я их. – Вокруг вас – основа для самодвижущегося города, соединяющего три самые оживленные железнодорожные ветки мира. Кто первым займет эту нишу – станет хозяином всего края. Но вы собираетесь терять драгоценное время, выясняя отношения с библиотекой. Я правильно уловила?

Новый ларр два раза моргнул. Мир в этот момент действительно для него изменился.

– Госпожа хозяйка, – позвал меня Аиттли, и я обернулась. Он смотрел на меня серьезно. Слишком серьезно. – Ты угробила ходовую часть принадлежащей мне библиотеки и поставила под угрозу жизнь моей жены. Ты сделала это потому, что посмела поднять оружие против бегуна, держащего под рукой весь этот край. Что ты мне скажешь на это?

– Ну, – криво улыбнулась я, начав загребать пепел на полке, расчищая ее, – если бы мы хотели спокойной жизни, не стали бы библиотекарями, правда?

– Правда, – признал Аиттли. – Но что ты теперь будешь делать?

– Ясно что, – огляделась я в этом странном-странном месте. – То же, что и всегда: вот книги, вот полки. Буду строить из них новый мир, Ли.

– Тогда не заходи в Дрю, пока я там не уберусь.

И он ушел, оставляя между нами длинный список дел на будущее. Оно настанет после того, как я проснусь, проведя как нужно, как я и хочу, ночь у тела моего давнего друга.

А сейчас я, смахнув с полки пепел и пыль минувших эпох, поставила на стеллаж книгу со вмятиной на обложке. В этой книге каждая-каждая строчка работала как слаженный механизм и меняла мир. Меняла, как и все мы его меняем, когда достаем с полок и читаем книги. Достаем и читаем. И все приходит в движение. Мир неуклонно идет вперед.

Спасибо за это приключение!

Обязательно сохраните ваш читательский билет.

Нелл Уайт-Смит

Примечания

1

Войра – конгломерат микроскопических механизмов, хранящих в скрепляющей их жидкости всю встреченную за жизнь сообщества информацию.

2

Крайола – вид струнных инструментов, представляющих из себя пять или меньше струн, выходящих из механической части тела или ее имитации и крепящихся к пальцам играющего. Тон ноты регулируется пальцами через изменение длины струны. Резонатором служит часть тела, в которой хранились струны. В некоторых версиях крайола не имеет резонаторов. В таком случае музыку следует воспринимать через ликру.

Content

Нелл Уайт-Смит
Ходячие библиотеки

Беглые книги

На пути преступлений

Тайну хранят

Время приходит

В водах холодных

Проснулась Луна

Путь в никуда бесперспективен

Но мы все ждем перспектив

Вперед, вперед упорно едем

Хотя, казалось бы, и так…

Если ты латаешь трубы

Под напором диких книг

А внутри котопровода ждут чудесные дела

И струя горячей каши заливает коридор

Можно со многим разобраться, если книжку почитать

Утро в балагане

Битва циркачей

Выпьем, ну их в баню

И бежим скорей

О книгах споришь в высшем свете

Глядишь – а гости все лежат

Коварство книг библиотечных

Придется преодолевать

В город идем

Проблемы с законом

Дети опять

Мы заблудились? Ну, давай!

Мы мчим на угнанном серванте

Явился мытарь по следам

Осталось дому пробудиться

И целый город вдруг пойдет

Готовит он неважно. Слава богу!

А вот и ты. И я касаюсь…

Мне нужен кое-кто дурацкий

Митральный клапан нужен всем

Пальба и смена ипостасей

И новый день летит в лицо

Примечания