Владимир Шигин

Афонское сражение. Адмирал Сенявин против турецкого султана

© Шигин В.В., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

К читателю

Вот уже более двадцати лет я с неослабевающим интересом слежу за творчеством Владимира Шигина. Помню его первые книги, которыми он уже в начале 90-х годов серьезно заявил о себе, как о талантливом и думающем писателе-моряке, настоящим патриоте российского флота. Ныне Владимир Виленович вырос в большого писателя, при этом оставшись верным главной теме своего творчества – истории родного флота.

Диапазон книг В. Шигина удивительно велик – от парусных сражений до исследования «белых пятен» нашей недавней военно-морской истории. Но одно в его книгах неизменно – они позволяют по-новому взглянуть на многие исторические события, а сам процесс чтения всегда интересен и увлекателен.

Новая книга известного флотского писателя капитана 1-го ранга Владимира Шигина посвящена победам российского флота при Афоне и Дарданеллах в 1807 году. До сегодняшнего дня эти блестящие победы, одержанные нашими моряками под командованием вице-адмирала Д.Н. Сенявина, являются классическим образцом ведения маневренного боя парусным флотом в открытом море. Опираясь на высокую профессиональную подготовку своих подчиненных, используя новые тактические приемы, вице-адмирал Сенявин смог нанести сокрушительные поражения турецкому флоту у самого входа в Дарданеллы, тем самым внеся весомый вклад в окончательную победу над Турцией в той войне.

Много места в книге уделено и последующим драматическим событиям. После подписания унизительного Тильзитского мира император Александр I был вынужден заключить союз со своим вчерашним врагом Францией против своего вчерашнего союзника – Англии. Заложником этой ситуации, несмотря на одержанные победы, и стала наша Средиземноморская эскадра. Проявив еще раз незаурядный талант флотоводца, вице-адмиралу Сенявину удалось довести ядро эскадры до Лиссабона, где она была блокирована превосходящими английскими силами. После долгих переговоров наши корабли были переданы англичанам на почетное хранение до окончания войны, а команды возвращены на родину. Не менее драматичной оказалась судьба экипажей оставшихся в портах Средиземного моря, возвращавшихся на Родину в течение нескольких лет. Последней в Россию вернулась команда шлюпа «Шпицберген», произошло это только в 1814 году.

Впервые рассказывает Владимир Шигин и о подвиге нашего «средиземноморского “Варяга”» фрегата «Венус». Блокированный английской эскадрой на Сицилии, «Венус» был готов в одиночку даться с противником. Только в самый последний момент нашему послу удалось решить дело миром.

Непросто складывались судьбы наших моряков и после возвращения на Родину. Император Александр I к флоту относился весьма прохладно, а моряков не жаловал. Именно поэтому опальный флотоводец Сенявин совершает еще один подвиг, на этот раз гражданский. Все свое состояние, дом и имущество он распродает во имя обеспечения средствами раненых и больных сослуживцев, семей погибших…

Уверен, что начавший читать новую книгу Владимира Шигина уже не выпустит ее из рук, не перевернув последней страницы.

Главнокомандующий Военно-Морским флотом Российской Федерации в 1992–1997 годах, бывший командир крейсера «Адмирал Сенявин» адмирал флота Ф. Громов

Глава первая. Россия принимает вызов

18 декабря 1806 года турецкий султан Селим III издал фирман о войне с Россией. Последняя обвинялась в захвате исконно турецкого Крыма и Гюрджистана (так турки именовали Грузию), вмешательстве во внутренние дела Порты, то есть в управление Ионическими островами и Дунайскими княжествами. Селим призвал всех правоверных к «джихаду» против москалей. Так началась одна из самых продолжительных войн между Россией и Турцией.

А на польских просторах тем временем все жарче и жарче разгорался костер новой русско-французской войны. Непролазная грязь лишила Наполеона его главного козыря – стремительного маневра, а потому борьба шла между врагами на равных. С отъездом из действующей армии престарелого фельдмаршала Каменского ее возглавил старший из корпусных начальников генерал от кавалерии Леонтий Беннигсен, один из участников убийства императора Павла I.

Первое серьезное столкновение между противниками произошло при местечке Пултуске. Там Беннигсен сразился с лучшим из наполеоновских маршалов Жаном Ланном, имея, правда, при этом двукратное превосходство в силах.

Торопясь занять до подхода русской армии переправы через Вислу, Наполеон ошибся в расчетах и двинул свои главные силы на Голымин, тогда как наши расположились юго-восточнее. На главные силы Беннигсена нарвался, сам того не подозревая, корпус маршала Ланна. Французы атаковали с ходу в центре и на правом фланге. Справа им сопутствовал успех, и дивизия храброго Гюделя выбила из деревни Мошино отряд Барклая де Толли. Однако затем Беннигсен подкрепил Барклая артиллерией и бросил в контратаку всю остававшуюся у него в резерве пехоту. Полки шли, увязая в непролазной грязи сквозь падающий густой и мокрый снег, но с распущенными знаменами и под рокот барабанов.

Не приняв штыкового боя, французы откатились. И тогда в прорыв пошла уже русская кавалерия. Два десятка эскадронов: гусары и уланы, драгуны и кирасиры. Взметая копытами комья сырой глины, они на галопе прорвали неприятельские порядки. Над головами кирасир зловеще отливали сталью тяжеленные палаши-эспадроны. В грязи тонули раненые и лошади.

Потеряв шесть тысяч человек, Ланн был отброшен. Попытка Наполеона выйти в тыл нашей армии и отрезать ее от переправ через Нарев провалилась. Беннигсен, потеряв три тысячи, тоже покинул поле боя и продолжил свой отход, таща из последних сил по раскисшим дорогам пушки и обозы. Он отходил на Кенигсберг.

Пултуский бой, по существу, завершился вничью. Наши остались, впрочем, довольны. Синдром прошлого поражения при Аустерлице отныне был ими преодолен.

Две недели спустя Беннигсену пришлось уже при Прейсиш-Эйлау встречаться с самим Наполеоном, причем на этот раз уступая ему численно.

Русская армия выстроилась дивизионными линиями в батальонных колоннах. Конница расположилась сзади. Стоял страшный холод и мела метель.

Наполеон вызвал Нея и Даву на городское кладбище, где разбил свою Ставку.

– Сир! Почему вы в столь мрачном месте? – удивились маршалы, спрыгивая с заиндевевших коней.

– Надгробия, по крайней мере, хорошо прикрывают от зимнего ветра! – ответил им, поеживаясь, император.

– Вам двоим, – сказал он маршалам, – предстоит обойти русских с флангов, я же буду пока перемалывать их фронтальными атаками!

На рассвете корпус Сульта нанес удар по нашему правому флангу. Гренадеры Тучкова этот удар выдержали с честью. Затем на наш центр обрушился корпус Ожеро. Подпустив французов почти вплотную, открыла огонь артиллерия. В сплошной пурге почти ничего не был видно, и пушки били на звук барабанов. Картечь щедро выкашивала плотные ряды неприятельских солдат. Французы несколько раз откатывались, затем атаковали, потом снова откатывались. Наконец они были отброшены окончательно. От поголовного истребления солдат Ожеро спасла лишь отвлекающая атака кавалерии Мюрата, да огневая поддержка старой гвардии.

– Моего корпуса больше нет! – зарыдал Ожеро, прискакав к Наполеону.

– Сейчас не до тебя! – оборвал его тот грубо. – Почему опаздывает Даву! Он давно должен быть здесь!

Даву, опоздавший на несколько часов, все же обрушился всей массой своих войск и выбил отряд Багговута из деревни Зерпаллен. Левый фланг русской армии стал сжиматься и откатываться. В этот критический момент положение спасла находчивость артиллерийского полковника Кутайсова. По своей инициативе он перебросил на левый фланг три конноартиллерийские роты. Тридцать шесть русских пушек начали палить прямо с передков. Появление их оказалось столь неожиданным, а огонь столь точным, что французы опешили, а затем побежали. Положение было восстановлено.

Затем последовала мощная контратака подошедшего резерва, и Даву отступил по всем пунктам. Конница генерала Дохтурова, прорываясь сквозь сугробы, добралась до городского кладбища.

– Чьи это полки? – возмутился Наполеон, разглядывая едва видимые в метели тени. – Почему отходят?

– Они не отходят, ваше величество, они атакуют! И это русские! – пригляделся к несущейся конной массе Бертье. – Сейчас наши, кажется, славно паникуют!

Императора спасла контратака его шурина Мюрата. Но и Мюрат далеко не продвинулся. Его конники застряли в глубоком снегу и повернули обратно.

– А это кто наступает так вразброд? – показал раздраженно Наполеон Бертье куда-то влево, где едва виднелась бесформенная толпа устало бредущей пехоты. – Неужели опять русские? Надо их достойно встретить!

Бертье пригляделся в зрительную трубу.

– Встречать их не надо! Они не наступают, а отступают!

– Но кто это?

– Это ваша старая гвардия, сир!

– Не может быть! Моя гвардия никогда не отступает! Передайте мне трубу!

В окуляры увеличительных стекол Наполеон отчетливо увидел, как бегут его усачи в высоких медвежьих шапках.

– Победы сегодня уже не будет! – сказал император мрачно. – Теперь остается только рассчитывать на ничью!

Поздно вечером сражение прекратилось само собой. Потери сторон оказались примерно равными.

Наполеон был мрачен от доложенных справок по погибшим. Почти тридцать тысяч для одного дня – это уж слишком!

– Захвачены ли знамена? – спросил он, чтобы хоть немного поднять себе настроение.

– Нет, сир!

– А пушки?

– Тоже нет, сир!

– Ну а пленные?

– Ни одного!

– Что же я буду сочинять для бюллетеня в Париж? – раздосадовано топнул ногой император. – Ради чего я морю голодом и морожу здесь своих ворчунов?

В ставке Беннигсена тоже совещались. За продолжение боя на следующий день были храбрые Багратион и Ермолов. Осторожный Петр Толстой предлагал дать армии передышку. Беннигсен решил отходить.

Сражение при Эйлау было еще одной почетной ничьей! Впрочем, современники справедливо оценили Прейсиш-Эйлау, как важный стратегический успех русской армии. Да и Беннигсен доносил об обоих столкновениях в Санкт-Петербург как о своих несомненных победах. Благодарность радостного Александра не знала предела. После Пултуска Беннигсен сразу же стал главнокомандующим, а после Прейсиш-Эйлау получил звезду и ленту Андрея Первозванного с двенадцатью тысячами рублей пожизненной пенсии. «На вашу долю выпала слава победить того, кто еще никогда не был побежден», – восторженно писал российский монарх убийце собственного отца…

В боевых действиях наметился перерыв. Противники отогревались по теплым избам, дожидаясь весны, чтобы продолжить спор сызнова.

Российское общество, прознав об Эйлау, ликовало.

– Это припарка французишкам за Аустерлиц! – смеялись все, радуясь известию. – То ли еще будет впереди, намнем бока якобинцам!

Как всегда в подобных случаях, разразился одой Державин. На этот раз она звалась иносказательно «Персей и Андромеда». Наполеон в ней был представлен серпкогтистым и двурогим саламандром. Насмерть же его поражал отважный русский витязь… Беннигсен.

Ступай и победи никем непобедимых,

Обратно не ходи без звезд на персях зримых…

В Париже исход Эйлауского сражения тоже отмечали как свою несомненную победу. В Нотр-Дам де Пари был даже отслужен благодарственный молебен «Те Deum».

В частных письмах все свои неудачи французы сваливали на… грязь и морозы. Сам же Наполеон тем временем переживал бурный роман с полькой Марией Валевской.

Пока один император предавался любовной неге, второй изо всех сил торопился на войну. После Эйлау Александр I сразу засобирался к своей армии. В Митаве он посетил жившего там короля-эмигранта Людовика XVIII.

– День, когда я водворю вас на престол, будет счастливейшим моим днем! – сказал российский император экс-королю при встрече.

– Как вас здесь содержат? Не обижают ли? – поинтересовался затем он у толстогубого обжоры «бурбона», известного всей Европе своим иезуитским талантом плести тончайшие интриги.

– Все хорошо, мой дорогой брат, – вздохнул Людовик, колыхая бездонным чревом. – Но мало хороших вин!

– Это вполне исправимо! – успокоил приживалу Александр. – Поговорим о политике. Я хотел бы, пользуясь случаем, получить от вас гарантии будущей дружбы наших государств!

– Не рановато ли? – удивился обжора-интриган.

– Уже нет! Наполеон будет скоро мною уничтожен и низвержен в ад! А потому я хочу знать, что вы думаете в отношении нашего будущего альянса? Что касается меня, то я хотел бы видеть вас своим союзником в достижении своей главной политической цели!

– Какой же?

– В занятии Дарданелл!

– ?!!

– Вы еще раздумываете? – поднял недоуменно бровь Александр.

– О нет, нет! – торопливо ударил себя по жирным ляжкам Людовик. – С моим восшествием я тут же выступлю против Турции и сделаю все для обеспечения вашего владычества над проливами!

– Я нисколько не сомневаюсь в искренности ваших слов! – дружески улыбнулся августейшему беженцу Александр. – Вино же вам сегодня доставит лично мой обер-гофмаршал!

В предместьях заштатного городка Юрбурга Александр провел смотр гвардии, которую привел из Петербурга брат Константин. Преображенцы, семеновцы и измайловцы кричали «ура», рвясь в бой.

Туда же, к Юрбургу, притащился и униженный Фридрих-Вильгельм II, совсем недавно потерявший свою армию при Ваграме. Прусский король клял Наполеона и плакал о своей участи. Тронутый горем прусского короля, российский император сердечно обнял его. Оба залились слезами: Фридрих-Вильгельм – вспомнив об утерянной армии, Александр – жалея Фридриха-Вильгельма. Обнимая старого друга, Александр воскликнул:

– Не правда ли, ни один из нас двоих не падет один? Или оба вместе, или ни тот ни другой!

Вконец разрыдавшийся от жалости к самому себе, Фридрих-Вильгельм упал головой на плечо верного союзника:

– Вместе… Рядом… До конца…

Мимо окон с песнями шли один за другим пехотные батальоны:

Ах, ты, сукин сын, камаринский мужик!

Ты за что, про что калачницу убил?

Я за то, про то калачницу убил,

Что не с солью мне калачики пекла,

Не по-о-од-жаристы-я!

Друзья-императоры долго стояли, обнявшись… Увы, как показывает история, клятвы монархов зачастую стоят не слишком дорого. Пройдет не так уж много времени, и тот же Фридрих-Вильгельм отправит свой корпус в составе наполеоновских войск в Россию, предварительно извинившись за это перед другом Александром…

После душещипательного общения с королем Пруссии Александр встретился и с Беннигсеном. Помня об Аустерлице, император поспешил сразу же заявить генералу:

– Я здесь гость, и никуда вмешиваться не намерен! Все повеления исходят лишь от вас! Я же буду лишь наблюдать и… вдохновлять!

– Какая великая честь для меня! – склонил голову хитрый Беннигсен.

Вечером император читал бумаги о ситуации вокруг Турции. Бумаги были безрадостные.

– Надо если уж не предотвратить войну с турками, то хотя бы оттянуть ее сколь возможно! – велел передать свой взгляд на южную проблему Александр. – Нынешняя истерия султана – результат французских происков! Нас хотят взять в сплошное кольцо! А потому здесь нам сейчас нужна только решительная победа!

Вокруг Юрбурга поднимались дымы бивуачных костров. Русская армия готовилась к новым сражениям с Наполеоном.

* * *

С началом войны с Турцией во главе нашей Дунайской армии был поставлен известный храбрец генерал от кавалерии Михельсон. В былые годы генерал прославился в Кагульской битве и в боях со шведами в прошлой Русско-шведской войне. Но по-настоящему имя Михельсона стало известно при подавлении Пугачевского бунта. Именно Михельсон нанес мятежникам последние сокрушительные поражения. Теперь же генерала предупредили сразу, чтоб рассчитывал лишь на свои собственные силы – никаких подкреплений ему не будет!

– Нам не привыкать! – нисколько не опечалился бравый Михельсон.

Под началом у генерала было всего лишь тридцать пять тысяч штыков. По существу, и не армия вовсе, а так – корпус средней руки! Но зато это были сплошь ветераны, взлелеянные еще самим Суворовым. Рекрутов не было вовсе. Именно здесь, на юге, вдалеке от столицы, русские полки сумели сохранить старый еще потемкинский дух, здесь никогда не маршировали на вахтпарадах, зато палили из ружей и кололи штыком без промаха. Приехав к войскам, Михельсон собрал генералитет:

– Будем воевать лишь тем, что имеем!

– Значит ли это, что наш план оборонительный? – поинтересовался у командующего острожный генерал Мейендорф.

– Напротив! – рассмеялся Михельсон. – Он будет только наступательным! Готовьтесь к выступлению! Не будем терять ни дня!

Командующий армией рассчитывал стремительным броском занять Дунайские княжества и выйти к самой реке. Именно на берегах полноводного Дуная хотел Михельсон решить исход турецкой войны. К октябрю он подтянул свои войска из Подолии к Могилеву и Ямполю. От Могилева шла дорога на юг к столице Валахии Бухаресту и Дунаю. Именно по ней и предполагал двинуться Михельсон. Генерал торопился захватить инициативу и успеть к Дунаю раньше, чем к нему доберутся турки.

Потянулись томительные дни ожидания рескрипта о начале войны. Нетерпеливый Михельсон не находил себе места. Наконец примчался курьер с высочайшим повелением перейти границу и занять Дунайские княжества. Русская армия решительно двинулась в турецкие пределы пятью колоннами, не дожидаясь обозов.

Вспомогательный корпус Эссена тем временем окружил Хотин. Некогда неприступная твердыня, северный форпост Высокой Порты капитулировал в несколько дней. Да иного туркам и не оставалось! Из-за стремительного рывка Михельсона крепость почти сразу же оказалась в нашем глубоком тылу, и судьба ее была предрешена.

Главные силы Дунайской армии тем временем стремительно катились к югу. Впереди всех – авангард храброго Милорадовича. В Бухаресте турки попытались было задержать бег русских полков, но были выбиты и разогнаны нашим Милорадовичем. Еще под Яссами Михельсон выделил отряд князя Долгорукого для захвата стоящего на Дунае города Галаца. Князь с поручением справился блестяще. Галац пал, так и не успев понять, что же произошло.

Тем временем торопившаяся к Силистрии колонна графа Каменского повернула к Слободзее и взяла под контроль все течение Дуная от Тутуркая до Галаца. 4-я колонна Мейендорфа тем временем переправилась через Днестр у Дубоссар. Согласно плану Михельсона, она должна была прикрывать главные силы и взять Бендеры. 23 ноября наши были уже перед Бендерами. Когда-то генерал Панин потерял под ее стенами многие тысячи, теперь было совсем по-иному. Бендеры пали, едва завидя казачьи разъезды, выторговав себе лишь свободный уход в Измаил.

– Пусть идут! – решил Мейендорф. – И до Измаила доберемся!

Следуя прямо по пятам бежавшего бендерского гарнизона, Мейендорф 16 декабря был уже под стенами знаменитой орду-колеси. Не успели русские батальоны замкнуть кольцо вокруг Измаила, как осажденные произвели внезапную вылазку, но, встреченные густой картечью, быстро убрались восвояси. Начало третьей по счету измаильской осады было обнадеживающим. Увы, на этом удачи под Измаилом и закончились. Мейендорф был опытный генерал, но он не был Суворовым, да и войск, по правде говоря, у него было для штурма маловато. Все это, да еще недостаток припасов с рано наступившей стужей, заставили генерала снять осаду и отойти на север к Пруту. Здесь к Мейендорфу незадолго до Нового года присоединилась и приморская колонна герцога де Ришелье. Последний к тому времени уже овладел двумя сильными турецкими крепостями: Аккерманом и Килией.

Осенняя кампания Михельсона, несмотря на частные неудачи, была в целом блестящей. Опередив противника и поэтому почти нигде не встречая сопротивления, он занял Бессарабию, Валахию и Молдавию, выйдя на дунайский рубеж.

Для находившейся в это время в Средиземном море эскадры Сенявина столь стремительное изменение международной обстановки и внезапное начало войны с Турцией означало лишь одно: с этого момента ей надо было сражаться на два фронта, причем центр борьбы переносился отныне из Адриатики в эгейские воды. Морской министр Чичагов докладывал в те дни императору Александру:

– Сенявину придется нынче туго, а потому следует немедля слать помощь!

Александр близоруко лорнировал своего министра:

– Но там же полно англичан? Они наши союзники и хорошие моряки! Пусть они и помогут Сенявину. Вместе они вполне справятся! Зачем нам попусту гнать корабли через полсвета!

Умный Чичагов лишь разводил в ответ руками:

– Осмелюсь вас огорчить, ваше величество, но думается мне, что Сент-Джеймсский кабинет озабочен не тем, чтобы помочь нам, а тем, как скорее прибрать к рукам бесхозный Египет! Иное британцев, по моему их знанию, нынче не интересует. А потому быть Сенявину в одиночестве гордом!

– Из чего же следуют столь мрачные заключения? – недовольно поинтересовался император.

Чичагов пожал плечами:

– Сие вытекает из правил политики британской!

– Что же то за правила? – еще больше нахмурился Александр.

– Правила сии просты и, увы, постоянны! Первое – никого не щадить во имя себя. Второе – ослеплять врагов и союзников деньгами. Третье – идти напролом к источникам обогащающим.

– Что ж, – помолчав, вздохнул император, – правила эти всем известны, но ныне они приобретают и вправду особый смысл. Будем же настороже! Сколь большая помощь требуется Сенявину?

Чичагов мельком глянул в бумажку:

– Надобно семь кораблей линейных! Тогда, имея шестнадцать кораблей да восемь фрегатов, он вполне справится с турками и без английской помощи!

– Готовьте эскадру к плаванию! – закончил аудиенцию Александр.

Глава вторая. Диверсия адмирала Дукворта

Тем временем вице-адмирал Дмитрий Сенявин на острове Корфу спешно готовился к походу в эгейские воды. Трудностей, как всегда, хватало с избытком. Причем, если с припасами и порохом разобрались сами, то с деньгами все обстояло значительно хуже. Очередные аккредитивы из Петербурга по чьему-то головотяпству выслали Сенявину на… Константинопольский банк, а наличных денег не присылали и вовсе.

Зато вместо денег вице-адмиралу в излишестве прислали инструкции по ведению войны с Турцией. Были они весьма примечательные. Чего, к примеру, стоило лишь одно указание Чичагова: «Если же, что всего желательнее, представится вам случай взять Константинополь на капитуляцию, вам надлежит удерживать его в своей власти…» Как может представиться случай капитуляции города, написано не было.

Одновременно Чичагов велел вице-адмиралу послать корабли к Сицилии и Египту, а также совершать специальными отрядами десанты на всем побережье Турции.

– Да здесь по его плану не одну, а десять эскадр иметь надобно! – в сердцах возмутился Сенявин, параграфы предписаний прочитавши.

Император Александр в своем наставлении выражался более определенно: «Главнейшая цель действий ваших направляема быть должна к нанесению удара в самое сердце Оттоманской империи, достижением и покорением ее столицы». План войны предусматривал и помощь британского флота. Но на деле все получилось совершенно иначе.

* * *

После продолжительных противных ветров 10 февраля 1807 года наконец-то подул попутный ветер. В главном соборе Корфу Святого Спиридония сразу же был отслужен прощальный молебен, и эскадра Сенявина, покидая остров, взяла курс в Архипелаг. С собой вице-адмирал вел восемь линейных кораблей, фрегат и шлюп. На этот раз свой флаг он поднял на корабле «Твердый».

В сырых и промозглых трюмах теснились мушкетеры Козловского полка и албанские стрелки. Настроен вице-адмирал был решительно. Греки уже успели оповестить его, что они только и ждут прихода русских, чтобы присоединиться к ним. Кроме этого Сенявин рассчитывал на объединение с английским вице-адмиралом Дуквортом, уже курсировавшим где-то в эгейских водах. Вместе будет куда легче вломиться в Дарданеллы! Своим капитанам Сенявин так и заявил:

– Успех всей нынешней кампании будет решаться, прежде всего, в Дарданеллах! За них и предстоит главная драка!

Дарданеллы… Дарданеллы… Тридцать лет назад в годы Первой русско-турецкой войны эскадра адмирала Спиридова уже блокировала их, беря Константинополь в голодную осаду. Но на прорыв к самой турецкой столице тогда не хватило ни сил, ни решимости, и вот теперь российские корабли вновь идут к гибельным теснинам Геллеспонта. Как-то сложится их судьба в этот раз?

По причине сильного ветра корабли снимались с якоря один за другим, выходя в Коринфский пролив, ложились в дрейф. Когда же последний вступил под паруса, тогда на «Твердом» взвился сигнал: «Построиться в походный строй и нести все возможные паруса». Ставя брамсели, линейные корабли вытягивались в линию. Гостеприимный Корфу скоро остался за кормой. Впереди была Адриатика.

На второй день плавания ветер несколько поутих, но все же оставался довольно свеж. Теперь эскадра шла двумя колоннами. Первую вел на «Твердом» сам Сенявин. За ним следовали «Сильный», «Рафаил» и «Мощный». Во главе второй колонны шел «Ретвизан» под флагом младшего флагмана эскадры контр-адмирала Алексея Грейга. За «Ретвизаном» в струе: «Скорый», «Селафаил» и «Ярослав». Несколько впереди дозорным следовал шлюп «Шпицберген». «Венус» держался на ветре «Твердого», чтобы вовремя репетовать сигналы командующего концевым кораблям.

Миновали Левкадскую скалу, с которой, по преданию, некогда бросилась в волны легендарная древнегреческая поэтесса Сафо. Затем пошли гористые берега Пелопонеса, обиталище свободолюбивых греков-маниотов и место славных сражений российского флота в годы Чесменской экспедиции.

12 февраля прошли мыс Матапан. Теперь вахтенные лейтенанты и штурмана были настороже, ибо в здешних водах встречаются и перемешиваются два сильных противных течения, а потому удерживать корабли на курсе весьма сложно.

Остров Имброс открылся впередсмотрящим внезапно, словно кто-то мазнул по горизонту фиолетовой краской. А едва подошли к нему, сразу новость, да какая! Имбриоты, по своему почину, уже приготовили для Сенявина целую флотилию мелких судов. Мало того, снабдили их всем, от провизии до пороха! О таком подарке можно было только мечтать, ведь все бриги и катера Сенявин был вынужден оставить в Адриатике, для противодействия французам. И вот теперь совсем неожиданно их отсутствие было восполнено с лихвою.

– Нашим ходокам нет равных при умеренных ветрах, и особенно в бейдевинд! – с гордостью посвящали наших в тонкости управления своими фелюками имбриоты.

Под рокот барабана грекам зачитывали прокламацию, в коей значилось, что отныне все жители Архипелага находятся под особым покровительством российского императора, а все турецкие гарнизоны объявляются неприятельскими.

У Имброса из-за противного ветра простояли четверо суток, но нет худа без добра, и за это время налились свежей водой.

Из воспоминаний участника экспедиции: «В полдень ветер стих, но к вечеру опять засвежел и обрадовал нас воображением, что скоро достигнем тех мест, где надеемся вложить в уста славы новую трубу для возвещения о наших деяниях. Пушечные выстрелы, раздававшиеся в чистом воздухе, возвестили нам повеление адмирала исправить ордер, сомкнуть линию и нести возможные паруса. Корабли не уступали в ходу один другому. На всей линии, как бы по взаимному согласию, раздались звуки музыки и веселые песни с бубнами и барабанами. В ночь прошли большое расстояние…»

23 февраля на подходе к острову Тенедос высланный вперед для открытия неприятеля линейный корабль «Селафаил» уведомил эскадру сигналом, что видит флот из двенадцати вымпелов. С «Твердого» немедленно просигналили: «Какой нации?» С «Селафаила» ответили: «По отсутствию флагов неизвестно».

– Строиться в ордер баталии и готовиться к бою! – распорядился Сенявин.

Прибавляя ход, концевые корабли нагнали передовые и образовали единую боевую линию. Разом откинулись крышки орудийных портов и в них высунулись жерла заряженных орудий. Вскоре открылся Тенедос, а мористее – и мачты большого флота. Корабли стояли на якорях без флагов. На Тенедосе сильная турецкая крепость. Кто тогда может стоять на якорях подле нее? Разумеется, скорее всего, турки!

– Запросить национальность! – велел Сенявин.

На «Твердом» подняли соответствующий набор флагов, продублированный холостым залпом для привлечения внимания. В ответ ближайший корабль снялся с якоря и, подняв английский флаг, двинулся навстречу российской эскадре.

– Пушки разрядить, порты задраить! Прислуга от орудий! – распорядились командиры кораблей. – Как-никак союзников встретили!

Но не успели на эскадре привести пушки в исходное, как над «Твердым» затрепетал новый набор флагов: «Приготовиться к высадке десанта для штурма крепости».

Сенявин рассчитал курс своей эскадры так, что, двигаясь на соединение с английским флотом, она проходила на дистанции картечного выстрела от тенедосской крепости. На стеньге «Твердого» всем был хорошо виден приготовленный, но пока свернутый флажный сигнал «начать бой». Сотни глаз неотрывно смотрели на него. Вот-вот сигнальщики «Твердого» дернут за фалы и ком разноцветных флагов, взлетев вверх, рассыплется сигналом новой битвы. Но проходили минуты за минутами, долгожданного сигнала так и не появлялось. В гордом молчании, ощетинившись сотнями пушек, российские корабли проходили вплотную к неприятельской крепости. Удивительно, но турки тоже молчали! В зрительные трубы было видно, как мечутся на кронверках бородатые янычары. Тенедос так и не сделал ни единого выстрела.

Что ж, вице-адмирал Сенявин и здесь проявил удивительное человеколюбие по отношению к противнику, не посчитав для себя возможным, проходя мимо, убить несколько человек. Сенявин ждал первого выстрела со стороны неприятеля, но и турецкий паша тоже ждал того же от него. Один за другим наши корабли в безмолвии проходили мимо тенедосских бастионов. Вот с ними поравнялся концевой «Ярослав». Все невольно замерли. Теперь у турок был прекрасный шанс беспрепятственно обстрелять наш корабль. Но паша и здесь проявил завидное миролюбие. Первая встреча с турками закончилась молчаливой демонстрацией сил. Теперь впереди была встреча с союзным английским флотом.

С салингов уже вовсю кричали впередсмотрящие:

– Три трехдечных, полдесятка двухдечных, четыре фрегата, да еще два бомбардирских с бригом посыльным!

Российская эскадра бросала якоря подле эскадры английской. Никогда еще подле дарданелльских теснин нападавшие не собирали столь мощного флота. Однако от взгляда наших моряков не укрылись многочисленные повреждения на английской эскадре. Корабли буквально зияли свежими пробоинами, видны были перебитые реи и наскоро заштопанные паруса.

– Кажется, союзнички уже повоевали до нашего прихода! – делились впечатлением наши.

От борта линейного корабля «Твердый», под барабанный бой и трели боцманских дудок, отвалил адмиральский катер. Дмитрий Николаевич Сенявин ехал к командующему союзной эскадрой, чтобы выяснить обстановку и согласовать свои дальнейшие действия.

Легкий зюйд-вест срывал с волн пенные брызги. Носясь низко над волнами, кричали чайки. Наступал момент, когда судьба не только Дарданелл, но и всей турецкой империи могла решиться в самое ближайшее время.

* * *

Предложенный Петербургом в конце 1806 года план совместных действий морских сил против Франции и Турции в Лондоне особой радости не вызвал. Русские предлагали совместными усилиями блокировать с моря захваченный французами Данциг, а затем и отбить его. Премьер-министр Хоукинс отнесся к данцигскому плану прохладно.

– Балтийское море пока находится в сфере русского влияния, и нам незачем трепать из-за него свои нервы! Данциг нас не интересует!

Тогда Петербург предложил лондонскому кабинету взаимовыгодное: совместными усилиями союзных эскадр нанести внезапный удар по Константинополю и этим сразу же выбить Турцию из войны. Однако и это предложение было встречено британским кабинетом без особого сочувствия.

– Воевать с турками вам, скорее всего, не придется. Появление нашего флота у Дарданелл уже само по себе в самое ближайшее время отрезвит султана и заставит его принять все наши требования. Так что вы зря суетитесь! – разъяснил свою позицию российскому послу графу Строганову Хоукинс. – Турцию мы берем на себя! Туда уже послан с эскадрой сэр Дукворт!

Проводив посла, премьер-министр придвинул к себе только что доставленные из Адмиралтейства планы новых морских операций. То были обоснования нападения на египетскую Александрию и далекий южноамериканский Буэнос-Айрес. Торговые интересы всегда ставились Лондоном куда выше, чем интересы союзнические, а потому сейчас Хоукинса более всего волновал вопрос, как заставить аргентинцев и египтян с помощью пушек восстановить объем былого товарооборота.

Что касается Дарданелл, то здесь у Лондона давно были свои весьма далеко идущие интересы. Эскадра вице-адмирала Дукворта уже подходила к проливу. Что в точности намеревался предпринять сэр Дукворт, не знал и сам премьер-министр. А потому на все задаваемые ему вопросы Хоукинс отвечал одно и то же:

– Очень скоро мы удивим весь мир! Наберитесь лишь немного терпения, господа!

Что ж, наберемся терпения и мы, тем более что ждать действительно осталось совсем недолго…

* * *

Тем временем вице-адмирал Дукворт с сильной эскадрой попытался сам решить вопрос с турками и вошел в Дарданеллы. К Константинополю ему дойти удалось, но там англичане потерпели поражение и вынуждены были прорываться обратно через Дарданелльский пролив, неся огромные потери от мраморных турецких ядер, которые насквозь прошивали их корабли. Потеряв взорвавшийся линейный корабль «Аякс» и более полутора тысяч офицеров и матросов, Дукворт решил поискать удачи у берегов Египета. В Лондоне известие о поражении при Дарданеллах, как и следовало ожидать, вызвало настоящий шок. Все сразу вспомнили о храбром контр-адмирале Смите, который, хоть и участвовал в экспедиции, но лишь в роли младшего флагмана, а потому ничего не мог изменить.

– Если бы поход поручили нашему Синди, нация бы опять получила нового Нельсона! Уж кто-кто, а Синди не стал бы бесполезно торчать под стенами турецкой столицы, а дал бы туркам хороших тумаков! – судачили меж собой обыватели.

Самого Дукворта поначалу хотели судить, но этому помешал ряд неожиданных обстоятельств.

Началось с того, что министр иностранных дел лорд Кенинг в одном из своих публичных выступлений публично заявил:

– Дарданелльская экспедиция могла бы при более умелом руководстве и более ясной постановке задач сделать куда больше, чем было ей сделано!

Затем некто полковник Вуд потребовал в парламенте предъявить ему шканечный журнал флагманского корабля «Роял-Джордж», чтобы на этом построить обвинение сэру Дукворту. Начался скандал. Вуда обвинили в предвзятости на том основании, что данное дело подлежит разбору исключительно военным судом. Один из депутатов предложил своей палате выдвинуть обвинение против чинов министерств, предпринявших столь бесславную экспедицию. Настала пора отбиваться министрам. Военный министр Уиндгэм, яростно защищаясь в парламенте, заявил, что неудача экспедиции не может быть приписываема его министерству и никаким министерствам вообще, потому, что и неудачи-то никакой не было, а была, наоборот, удача! Этим он привел в изумление как своих сторонников, так и своих врагов.

– Если дело обстоит именно так, – рассуждали здраво последние, – тогда непременно следует начать расследование нашей «неудачи» при Трафальгаре. И строго спросить за это с оставшегося в живых младшего флагмана Коллингвуда, а заодно и посмертно с бедняги Нельсона!

Одновременно в газетах была опубликована целая серия душещипательных статей о полном разгроме турецкого «флота» при мысе Ниагара и о жутких огромных турецких мраморных ядрах, которым храбро противостояли английские моряки. И если известия об уничтоженном «турецком флоте» вызвали у читающей публики большой скепсис, то упоминание о мраморных ядрах произвело должное впечатление.

– То, что мы разнесли турок в щепки, – это, положим, вранье! – знакомясь с газетными листками, приходили к выводу видавшие виды британцы. – А вот то, что от каменных булыжников нашим ребятам досталось по первое число, так это уж точно!

– Не будем гадать, а посмотрим лучше, как отреагирует на эту победу биржа! – заключили самые разумные.

Курс британской валюты в те дни стремительно упал сразу на несколько пунктов…

Российский современник написал в те дни так: «Этой бесполезною экспедициею англичане имели в виду предостеречь турок от нас, открыть им глаза и уверить, что Дарданеллы их непроходимы».

Между тем, покинув Дарданеллы, Дукворт поспешил к Александрии, но вид ее укреплений испугал вице-адмирала, и он решил для начала захватить небольшую крепость Розетту неподалеку от средиземноморской столицы Египта. Крепость и город англичане заняли без всякого сопротивления, но дальше началось нечто невероятное. Как оказалось, турки специально заманили англичан в нескончаемый лабиринт кривых улиц и глухих заборов. Внезапно отовсюду начался яростный огонь. Солдаты метались и валились замертво сотнями. Раненым местные мальчишки тут же ловко отрезали головы. Оставшиеся в живых бежали к берегу. Турки их преследовали, избивая нещадно. До своих кораблей удалось добраться очень немногим. Отомстив вероломному врагу яростной бомбардировкой, Дукворт покинул берега египетские. На сем его авантюра и закончилась. Командующего отозвали на расправу в Лондон, а эскадра ушла зализывать раны на Мальту. Египетская авантюра Дукворта и сегодня замалчивается британскими историками. И не зря, ибо героического там было мало, зато глупости более чем достаточно!

В Петербурге расценили дарданелльскую выходку Дукворта как самое заурядное предательство. Император Александр ограничился всего лишь одной фразой, однако прозвучала она публично и во всеуслышание, да еще на официальном приеме:

– Уменьшение морских сил у Дарданелл, благодаря неизвинительному поведению союзников (при этом царь многозначительно посмотрел на стоявшего неподалеку английского посла), ставит нашего Сенявина в положение весьма и весьма нелегкое! Но мы справимся и без сбежавших союзников!

Посол, сразу же посерев лицом, отмолчался, да и что ему еще оставалось делать?

Горечь и недовольство российского монарха понять было можно. Совсем недавно он отправил в Константинополь своего агента полковника Поццо-ди-Борго с задачей склонить турок к окончанию войны и подписанию мирного договора. Ведя большую европейскую войну, Россия меньше всего желала воевать еще и с Высокой Портой. Но этого очень желал Наполеон.

Что и говорить, а переговоры предстояли Поццо-ди-Борго непростые. Впрочем, надо отдать должное корсиканцу, обладая весьма незаурядными способностями, начал он их довольно умело. Однако едва в переговорах наметился небольшой положительный сдвиг, как дарданелльская авантюра англичан свела на нет все усилия Поццо-ди-Борго. Турки ободрились от своей неожиданной победы и теперь ни о каких мирных переговорах не желали даже думать.

Александр I был воспитанным человеком и хорошим политиком, а потому его оценка английского вклада в разрешение ситуации вокруг Турции была достаточно дипломатична. Иные же выражались в те дни в Петербурге примерно так:

– Ну и сволочь этот Дукворт! Заварил кашу, сам смылся, что последний негодяй, а мы расхлебывай!

– Что здесь нового! – пожимали плечами другие. – Англичанка, она завсегда нашему брату гадила!

Самому же Сенявину император отправил письмо ободряющее: «…Я буду ожидать донесений ваших об успехе подвигов ваших противу Порты, не сомневаясь ни мало, что благоразумные предприятия ваши увенчаны будут совершенным успехом, и что тем подадите мне новый случай изъявить вам признательность мою, каковую приятно мне во всякое время оказывать вам по тем расположениям, с каковыми пребываю».

После дарданелльского афронта ореол всемогущества британского флота как-то сразу померк. Солнце трафальгарского триумфа закатилось само собой. Особенно злорадствовали французы:

– Если уж турки разбили англичан, то что будет с ними, когда за дело возьмемся мы!

Глава третья. Штурм Тенедоса

20 января император Александр послал Сенявину извещение об официальном объявлении войны Турции. Одновременно морской министр Чичагов выслал и дополнительную инструкцию по проведению высадки десанта в Сан-Стефано. Это означало, что Средиземноморской эскадре опять предписывалось форсировать Дарданеллы, но теперь уже без помощи англичан! Для этого для начала надлежало разгромить линейный турецкий флот в эскадренном бою, форсировать пролив и, захватив десантом в пригороде Константинополя пороховые погреба, создать угрозу турецкой столице.

Пока Европа судачила по поводу дарданелльской оплеухи британскому флоту, на «Твердом» сенявинские капитаны обсуждали вопрос о дальнейших действиях. После недолгих, но жарких дебатов решено было в проливы и к Константинополю из-за явного недостатка сил пока не соваться, а ограничиться тесной морской блокадой. Константинополь извечно снабжался морем, а потому блокада была бы серьезным ударом по туркам.

– Для надежной блокады нам, безусловно, нужен надежный порт! – заявил Сенявин.

– Конечно, нужен, и как можно ближе! – поддержали его капитаны.

– Как ни крути, а надо брать Тенедос! Лучше его места для маневренной базы нам не сыскать! – объявил вице-адмирал. – Я поручаю вам, Алексей Самуилович, предложить тенедосскому паше почетную капитуляцию!

Контр-адмирал Грейг, поднявшись, склонил голову. Подобное поручение всегда в российском флоте считалось особо почетным.

– Когда отправляться? – спросил Грейг чуть погодя.

– Немедля!

– Что делать в случае отказа?

– Ждать меня. Я подойду через пару суток!

Матросы как один желали драться:

– Пусть турки только высунут свой нос, уж мы с ними пощелкаемся!

Выбор Тенедоса был вовсе не случаен. Лучшей маневренной базы для флота, блокирующего Дарданеллы, найти было просто невозможно. Порт, город и крепость располагались всего лишь в каких-то двенадцати милях от входа в Дарданеллы. С острова прекрасно просматривался как сам пролив, так и подходы к нему. Владеющий Тенедосом крепко держал в руках ключ от дарданелльских врат!

В тот же день младший флагман повел свой отряд к острову. Под началом Грейга были линейные корабли «Ретвизан», «Рафаил» и фрегат «Венус». Сам Сенявин с остальной частью эскадры взял курс к устью Дарданелл, попугать турок и пресечь их возможные вылазки на помощь Тенедосу. Едва корабли Грейга бросили якоря у острова, как в прибрежный накат ушла шлюпка под белым переговорным флагом. Контр-адмирал предлагал местному паше, во избежание кровопролития, сдать крепость. Гарнизон Грейг обещал отпустить на все четыре стороны со знаменами, холодным оружием и всем домашним скарбом. Паша ответил категорическим отказом.

– Если мы недавно отвадили инглизов, то почему теперь не отвадим и московитов? – рассудил он весьма здраво. – Пусть они попробуют победить, а сдаться я всегда успею!

Тем временем Сенявин продемонстрировал в устье Дарданелл Андреевский флаг, а затем продефилировал, для пущей убедительности, несколько раз мимо береговых батарей.

– Кажется, турки пока вылезать из своей бутылки не собираются! – констатировал Сенявин, не заметив никакого движения в глубине пролива. – А жаль!

Оставив в дозоре «Селафаил» и «Скорый», он с остальной частью эскадры также поспешил к Тенедосу. Еще на подходе к острову главнокомандующий сделал распоряжения относительно предстоящей высадки десанта.

У острова «Твердый» сошелся вплотную с «Ретвизаном».

– Давали ли ультиматум? – спросил Сенявин Грейга.

– Давали! – ответил тот.

– Что ответствовали?

– Желают драться!

– Ну, так пусть дерутся! – зло ударил кулаком по столу вице-адмирал и велел кораблям занимать назначенные им диспозицией места.

8 марта с первыми лучами солнца «Мощный», «Венус» с одним из греческих корсаров, подошли вплотную к берегу и открыли картечный огонь по турецким пикетам. Не выдержав огня, турки стали быстро отходить в глубь острова. С крепости начали перестрелку с «Рафаилом». Еще в Кронштадте Лукин раскрасил свой корабль отлично от всех в одну широкую черную полосу. Теперь, завидев черный корабль, продвигающийся вдоль берега и непрерывно посылающий ядра, турки кричали:

– Каракурт! Каракурт! Черная смерть! Черная смерть!

Артиллеристы Лукина били отменно, и «черный корабль» оправдывал данное ему имя.

Мичман Панафидин командовал шканечной батареей. Из-за малого калибра та почти в бою не участвовала, и мичману пришлось большей частью оставаться сторонним наблюдателем происходившего.

– Это было мое первое дело! – рассказывал впоследствии друзьям Панафидин. – И хотя я почти не палил, но был так оглушен, что на другой день ничего не слышал, а шум в голове остался вообще надолго. Убитых у нас было двое, зато бедняга «Рафаил» получил более двадцати пробоин!

Из донесения об этом бое: «Корабль ответствовал с совершенною исправностию, так что редкое ядро не причиняло вреда неприятелю». Капитан 1-го ранга Лукин свое дело знал отменно! Одновременно началась подготовка к высадке десанта. С тыльных бортов спустили шлюпки и баркасы, высадили в них морских солдат и стрелков-албанцев.

На «Твердом» вывесили сигнал: «Усилить огонь, сколько возможно». Теперь корабельные пушки ревели не переставая. Турки поначалу отвечали живо, но затем огонь их стал слабеть: то ли несли потери, то ли берегли порох. Заметив турецкое ослабление, Сенявин тут же скомандовал:

– Десант в шлюпки! Мой катер к трапу! Я поведу солдат сам!

Командир «Твердого» капитан 1-го ранга Малеев попытался было отговорить командующего:

– Уж не ваше дело, Дмитрий Николаевич, с сабелькой по камням скакать! Другие у нас для того в избытке имеются!

Но Сенявин лишь отмахнулся:

– Оставьте, Даниил Иванович! Сколько мне еще в каюте киснуть, пора и кости размять!

В четверть часа были сбиты последние неприятельские пикеты. Оставшиеся в живых турки, гомоня, побежали в крепость.

Наконец от кораблей отвалили первые шлюпки с албанцами. Их задача – высадиться на пляж и удержать сей плацдарм до подхода основных сил. Албанцы высадились на прибрежный песок беспрепятственно. Корабельная артиллерия им хорошо расчистила дорогу. За стрелками устремились шлюпки с регулярной пехотой. Едва достигнув берега, солдаты выскакивали на песок и кричали:

– Здорово, матушка дорога земля, будь сегодня к нам милостива!

Солдаты тут же строились в две колонны. Первую, из девятисот мушкетеров-козловцев, возглавил полковник Подейский. Ему дадены были четыре полевые пушки. Колонна Подейского двинулась к крепости, обходя ее горами с левой стороны. При колонне Подейского находился контр-адмирал Грейг.

Вторую колонну принял старый черноморец храбрый полковник Буасель. У него шесть сотен морских солдат 2-го Морского полка, все сплошь ветераны, помнившие еще ушаковский штурм Корфу! Им приданы четыре пушки и шесть фальконетов. Как и подобает настоящим морским пехотинцам, Буасель со своими подчиненными двинулся к крепости вдоль берега.

Албанские стрелки и матросы-охотники наступали, двигаясь впереди колонн. Вместе с морской пехотой шел Сенявин.

Обстреляв десант издали, турки боя не приняли и отошли к самой крепости. Чиновник Министерства иностранных дел Свиньин, приписанный к эскадре, писал в своих мемуариях: «Турки побежали в горы стремглав… наши с развернутыми знаменами и стройным фронтом – с громким “ура!” их преследовали быстро, производя беглый огонь».

Первыми вышла к предкрепостным шанцам колонна Буаселя. Быстро подтащив на руках легкие орудия, морские пехотинцы внезапно в упор начали поражать засевших в окопах турок картечью. До штыка дело даже не дошло, так как неприятель бежал.

– Шанцы наши! – доложил Сенявину, расправив седые подусники, Буасель.

– Продолжайте в том же духе! – кивнул Сенявин. – Подождем вестей от Подейского.

Колонна полковника Подейского тем временем уже тоже подходила к крепости со стороны гор. Отделенный от колонны отряд майора Гедеонова сумел отсечь часть отходивших турок от крепости и лихой атакой рассеял по окрестным горам.

Результат атаки Подейского был чрезвычайно важен. Дело в том, что Тенедосская крепость, построенная некогда генуэзцами, была устроена столь неудачно, что тенедосские горы буквально нависали над ней. А потому владеющий горами имел возможность беспрепятственно обстреливать крепость. И вот теперь козловцы взбирались по горным тропам, чтобы оседлать стратегически важные высоты. Остальная часть колонны тем временем с криками «ура» ворвалась со своей стороны в предместье.

Уже объединившись, десант без всяких потерь занял все городское предместье. К ногам вице-адмирала бросили пять захваченных знамен.

– Для начала неплохо, но надо бы побольше! – кивнул принесшим знамена солдатам главнокомандующий.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! – заверили те его в один голос. – Столько добудем, что еще вместо портянок ноги оборачивать станем!

После этого Сенявин велел штыковой атакой взять ретрашементы-окопы перед самой крепостью. Спустя какие-то минуты они также были наши.

Свидетельствует участник десанта: «Меж тем передовая колонна показалась на возвышенности, которую приказано было занять ей. При виде ее турки побежали с горы стремглав; наши с развернутыми знаменами и стройным фронтом – с громким “ура!”. Их преследовали быстро, производя беглый огонь. Прекрасное зрелище! Мы со своей стороны также понемногу приближались к крепости и таким образом со всех сторон стеснили неприятеля. Наконец адмирал вышел вперед войск, закричал “ура!”. Кинулись в штыки, и в несколько минут неприятель выгнан был из форштата, обращен в бегство и принужден запереться в крепости».

Турки бежали, причем столь панически, что, будучи не в силах одновременно пробиться, кидались от отчаяния в крепостной ров. Наши солдаты гнали бежавших до самых ворот, поражая штыками. После этого пала и «малая крепостица», прикрывавшая последние ретрашементы. Над ней поднял российский флаг мичман Салморан.

– Так врезали, что и не ойкнули! – смеялись солдаты, занимая окопы.

В тенедосском десанте принял боевое крещение и Павел Свиньин. Молодому дипломату не повезло. Вначале его уронили в воду переносившие на берег матросы. Затем Свиньин попал под турецкие пули и вынужден был прятаться в кустах. Спасло его появление нашей колонны, к которой он и примкнул. Во главе колонны шел сам Сенявин. Завидев молодого дипломата, он приветливо кивнул:

– И вы здесь?

– А как же! – гордо отвечал Свиньин, пытаясь на ходу вытрусить из дула пистолета промокший порох.

Рядом просвистело несколько пуль. Свиньин невольно отшатнулся в сторону.

– Не стоит им кланяться! – обернулся главнокомандующий. – Тем более что свою пулю не услышишь!

Турки затворились в главной цитадели – форту Табия. Одновременно продолжались отдельные бои в предместье. Часть защитников, запершись в домах, отчаянно защищалась. Поэтому каждый такой дом приходилось брать штурмом. Чтобы избежать лишних потерь, Сенявин велел разбивать их пушками. Греки, наоборот, сразу же отворяли нашим ворота, встречая измученных солдат вином и холодной ключевой водой. Вскоре, видя, что всякое сопротивление напрасно, турки начали выбрасывать над домами белые флаги. К сдавшимся домам, во избежание грабежей, немедленно выставлялись караулы. Для женщин по приказу Сенявина ставили отдельные палатки, где те могли находиться вне любопытствующих мужчин.

Тем временем с кораблей свезли несколько достаточно мощных корабельных орудий. Несмотря на всю трудность их доставки, на привезенные пушки Сенявин рассчитывал особо. Тяжелый калибр должен был проломить бреши в крепостных стенах, а остальное решал русский штык. Орудийные стволы, лафеты, ядра и порох матросы тащили на руках и волокушах.

– Наддай! – кричали на подъемах, когда и сил, казалось, уже не было.

Вымотались ужасно, но зато туркам сюрприз приготовили изрядный! Уже после первых выстрелов в крепости поднялись черные столбы пожаров.

– Так они долго не продержатся! – резюмировали наши офицеры.

По тому, как редок стал ответный огонь, было очевидно, что турки сильно загрустили. Наши же били не переставая, и спустя день над стенами Тенедосской цитадели забелели флаги капитуляции.

– Ну вот, кажется, и всё! – бросил шпагу в ножны Сенявин. – Остров наш!

Письмо от Сенявина понесла в крепость одна из пленных турчанок по имени Фатима. В нем российский командующий писал, что обещает беспрепятственно отпустить турецкий гарнизон на анатолийский берег. Наконец ворота крепости отворились и турки, бросая оружие и знамена, вышли наружу. Следом за ними двинулись и их многочисленные семейства.

Под рокот барабанов в Тенедосскую цитадель вступил храбрый Козловский полк. Командир полка полковник Иван Федорович Подейский был назначен комендантом.

Во время перевоза турок с острова на материк Сенявин приказал, чтобы для перевозки женщин были оборудованы специальные суда с закрытым верхом, дабы никто не мог смущать нравственности турчанок.

Паша еще более растрогался:

– Я прекрасно знаю права победителей, как нелегко отказаться от стольких прелестных красавиц! А потому даже не смел ходатайствовать об их освобождении, но теперь, когда вы сами их нам возвращаете, поверьте, что мы сумеем оценить ваше снисхождение и на деле доказать нашу благодарность!

Прощаясь с Фатимой, Сенявин щедро наградил женщину за ее подвиг.

Наши солдаты и радостные греки горожане немедленно поступили к тушению пожаров. Одновременно подсчитывались потери и трофеи. За время боев было потеряно четверо убитых (двое из которых – албанцы) и ранено восемь десятков человек. Захвачено же было восемьдесят пушек с большим количеством ядер и пороха. Но главное состояло в том, что с занятием Тенедоса российская эскадра приобрела прекрасную маневренную базу в самой близости от Дарданелл и возможность постоянно и легко пополнять запасы свежей воды.

Тенедосского пашу Сенявин принял со всей возможной вежливостью. Они вместе отобедали прямо на расстеленном персидском ковре. Поев и выпив, невольный гость благодарил хозяина за доброе отношение к себе. А когда Сенявин сказал, что отпускает пашу домой, тот растрогался до слез:

– Чем я могу отплатить вам за вашу доброту?

– Попробуйте облегчить участь офицеров и матросов с «Флоры»! – попросил турка Сенявин, до которого уже дошли слухи о судьбе команды потерпевшего крушение корвета.

Гарнизон, как изначально обещалось, вывезли рыбачьими фелюками на анатолийское побережье, где и отпустили на все четыре стороны. Сами же занялись срочным восстановлением крепости. Сенявин был доволен. Тенедос достался самой малой ценой, и теперь вице-адмирал был полновластным и единоличным владетелем всех северных эгейских вод. А затем был торжественный парад.

Из хроники взятия Тенедоса: «Полки прошли церемониальным маршем, совершено молебствие Всевышнему Поборнику правды и при звуках пушек, труб и литавров провозглашено долголетие великому царю русскому и подняты флаги на вновь завоеванной ему крепости».

Кончились праздники, начались будни. Перво-наперво надо было восстановить частично разрушенные крепостные стены.

– Работать, ребята, на совесть! – внушали солдатам и матросам офицеры. – Нам еще сию фортецию от турок защищать придется!

В том, что турки рано или поздно, но обязательно предпримут попытку отбить и остров, и крепость, ни у кого сомнений не было. Тем временем со всех греческих островов и даже с материка к Тенедосу спешили суда и суденышки. То греки, прослышав о победоносном прибытии в Архипелаг русского флота, торопились заверить Сенявина в своей преданности и поддержке.

Всеобщее внимание привлекла огромная пушка, стоящая в крепостном дворе. Ствол ее был столь велик, что превышал знаменитую Царь-пушку Московского Кремля. Пушка не стреляла уже пару сотен лет, но ее держали, чтобы пугать врагов.

– Ведь это ж надо! – удивлялись наши, трогая нагретый за день металл. – Ни дать ни взять корова в дуло влезет!

Для лучшего обеспечения продовольствием Сенявин разрешил командирам кораблей выделять людей для работ на берегу. Командиры два раза повторять не заставили. Немедленно были отправлены на остров матросы и деньги, закуплены коровы и овцы. Чтобы стада не перемешались, на капитанском совете все поля и луга поделили между кораблями. Эти владения называли гордо дачами. Теперь повсюду было только и слышно:

– Вон там за холмом, где овечки пасутся, чья дача будет?

– То «Твердого»!

– А вон там, левее?

– Там дача рафаильская!

Как всегда, к раздаче пирога не успели фрегатские. Пока «Венус» мотался в крейсерствах, все хорошие «дачи» поделили без него. Прибыв и узнав о несправедливости, приглашенный на традиционный капитанский обед капитан-лейтенант Развозов обиделся не на шутку, даже есть отказался и рюмку от себя отодвинул:

– А где моя дачка будет, мы что, рыжие? Я тоже коровок с овечками пасти хочу и мясо с молоком на столе матросском иметь!

Командиры замялись: и «венусцев» жалко обижать, но и своих «благоприобретенных» лугов тоже отдавать не хотелось. Развозов, видя отношение такое, надулся и вовсе.

– Я на обиду такую буду бумагу писать главнокомандующему! – встал, уходить собравшись.

– Ладно тебе! – махнул рукой Лукин. – Отрежу тебе от «Рафаиловой дачи» кусок! Не журысь!

– И мы тебе маленько дадим! – согласились, усовестившись, остальные. – А то ты со своей дурацкой бумагой к адмиралу полезешь, а он в сердцах вообще все наши дачи разгонит!

– Вот это совсем иное дело! – сразу обрадовался Развозов, рюмочку в себя опрокинув и тарелку решительно пододвигая. – Как обоснуюсь, милости прошу к нам на «Венусскую дачу» в гости!

– Ты вначале обоснуйся, потом уж приглашай! – посоветовали ему. – А не то, не ровен час, снова в крейсерство загремишь!

После общего обеда командиры кораблей решили поехать посмотреть свои «владения». Отказался лишь Лукин, который торопился вернуться к себе на «Рафаил». Дело в том, что не далее как вчера вечером на корабле произошло чрезвычайное событие. «Рафаил» едва не повторил страшную судьбу британского «Аякса». Расследованием обстоятельств этого дела капитан 1-го ранга сейчас и занимался.

Слово очевидца: «С нами едва не случилось несчастия. Капитан у нас ужинал; это продлило долее обыкновенного ужин и от того мы спаслись: почувствовали запах из констапельской, бросились из-за ужина туда, нашли там в каюте артиллерийского офицера черное белье, разные письменные бумаги и недокуренную трубку, которой огонь зажег белье и бумагу; все уже тлелось. Если бы ужин был ранее, офицеры разошлись бы спать; тогда огонь взял бы свою силу, а потушить его почти невозможно. Этот случай доказывает, что устав, написанный великим Петром, не совсем исполняется: ты знаешь, что курить трубку назначено место в кают-компании, а часовой у фитиля есть канонир, который не смел отказать своему лейтенанту. Как строго должно смотреть за огнем на корабле: нет бедствия ужаснее на море, как пожар. Разумеется, лейтенант был наказан, – этот офицер марал свой мундир; он даже был исключен из кампании…»

Особой популярностью среди офицерства пользовалась городская турецкая баня, офицеры в нее даже в очередь записывались, ибо всем места сразу не хватало. Ловкий грек быстро привел баню в порядок и имел с нее хорошие деньги. В мраморных залах журчали фонтаны. Здоровенный армянин клал очередного страдальца на скамью и неистово тер варежкой из грубой овечьей шерсти, не забывая поливать намыленной водой, затем сильными руками разминал тело и члены, снова мыл и снова разминал. А потому выходящий из бани чувствовал себя уже почти небожителем…

Помимо бани вовсю восстанавливали батареи, магазины, сооружали и некое подобие адмиралтейства. Так уж устроен русский человек, что везде начинает он обживаться быстро и обстоятельно, обосновываясь серьезно и надолго.

Из дневника Владимира Броневского: «Прибытие Российского флота в архипелаг скоро сделалось известным. Начальники островов Идро, Специи и других ближайших с восторгом и редкою готовностию предложили свои услуги. По взятии Тенедоса, со всех прочих островов, независимые майноты, сулиоты, а потом жители Мореи и древней Аттики, предложили собрать корпус войск, словом, вся Греция воспрянула и готова была при помощи нашей освободиться от ига неволи, но адмирал, действуя осторожно, отклонил сие усердие до времени и даже турок, поселившихся в Архипелаге, которые малым числом своим не могли вредить грекам, оставил покойными и сим избавил христиан от ужасного мщения их жестоких властителей. В прокламации, изданной в Идро, жители Архипелага объявлены принятыми под особое покровительство всероссийского императора, а порты на матером берегу, равно и острова Кандия, Негропонт, Метелин, Хио, Лемнос, Родос и Кипр, занятые турецкими гарнизонами, признаны неприятельскими».

На Тенедос зашел английский бриг «Бриттон». Англичане привезли хорошие и плохие известия. Хорошие – об успехах наших войск в большой европейской войне в сражении при Прейсиш-Эйлау, плохие – о захвате тунисским беем зашедших к нему в порт наших четырех торговых судов. Узнав об этом, Сенявин немедленно написал письмо Дукворту, прося его посодействовать в освобождении соотечественников.

Из записок Павла Свиньина: «Приятные вести с севера придают более торжества празднествам нашим. Вчера пировали мы на корабле “Сильном” у Ивана Александровича Игнатьева, а сего дни на “Ретвизане” у Алексея Самойловича Грейга; с громкою музыкою и пушечной пальбою пили здравие победителей: непритворная веселость, братское дружество председали в собраниях наших – с сими чувствами пойдем на врага, в огонь и в воду за царя и честь русского флага! Опытом узнали достоинство тенедосского вина, которое, по всей справедливости, почитается лучшим в Архипелаге; и если бы получше его делали, то не уступало бы ничем французскому Шато-Марго или Медоку…»

Уже ушел в устье пролива первый блокадный отряд. Инструктируя командиров, Сенявин велел как можно меньше стоять на якоре и как можно больше времени быть под парусами. Главные силы расположились между Тенедосом и анатолийским берегом, готовые в любой момент прийти на помощь. Теперь Дарданеллы были запечатаны крепко. В отчаянии турки было пытались использовать для сообщения расположенный северней пролива Саросский залив, но и эта их попытка была пресечена в корне посылкой туда нескольких мелких судов. Не сразу, а исподволь в турецкой столице начались перебои с продуктами. Чем дальше, тем голод становился острее. Никто не мог и подумать, что русские столь быстро и эффективно смогут создать столь реальную угрозу турецкой столице.

Теперь предстоял второй акт разыгрываемой Сенявиным грандиозной драмы. Предстояло выманить в море и разбить турецкий флот. Для этого российскому главнокомандующему было необходимо придумать многоходовую комбинацию. Это было весьма нелегко, но это был его единственный шанс на решительную победу!

Первые же вести, доставленные с дозорных кораблей, вселяли уверенность, что пока все идет по плану. Раздосадованные потерей Тенедоса, турки подтянули свой флот к устью Дарданелл. И хотя пока их линейные корабли робко держались под защитой береговых батарей, было очевидно, что рано или поздно, но вылазку в открытое море сделать они все же попытаются. Теперь следовало сделать следующий ход, и Сенявин его сделал. Чтобы еще больше вселить уверенность в сердце капудан-паши, он демонстративно отделил от эскадры и направил к Салоникам отряд контр-адмирала Грейга: «Ретвизан», «Венус» и один из каперов. Турок в буквальном смысле приглашали к нападению!

– Капудан-паша должен полностью увериться в нашей беспечности, а уверившись, высунуть нос из пролива. Тут-то мы его по этому носу и щелкнем! – говорил Сенявин штабным.

С Грейгом напросился идти и Свиньин.

Вслед за ушедшими к Салоникам, еще один отряд кораблей столь же демонстративно был направлен к Смирне, а третий к Лесбосу.

– Что теперь будем делать, Дмитрий Николаевич? – спрашивали Сенявина командиры кораблей.

– Только одно, – отвечал он им. – Ждать!

* * *

Отделившись от эскадры, отряд контр-адмирала Грейга взял курс на Салоники. Младшему флагману вменялось сей богатейший торговый город лишить сообщения с Архипелагом и с Константинополем. В походе к Салоникам был и иной резон. Дело в том, что в окрестных городу горах располагались селения христиан-епиратов, упорно не признававших турецкого владычества. Ежегодно более пятнадцати тысяч епиратских воинов спускались в долины, чтобы показать туркам, кто истинный хозяин на этой земле. Чтобы поддержать мир, салоникский паша сам был вынужден платить горцам дань ружьями, порохом и свинцом. Пока в Салониках поддерживается подобие хрупкого мира, но что может произойти, когда к городу подойдут российские корабли и единоверные горцы-епираты увидят Андреевские флаги, не мог сказать никто!

Передовым в уходящем отряде резал форштевнем волну «Венус», за ним флагманский «Ретвизан». Греческий корсар держался на траверзе «Ретвизана». Но отойти далеко от Тенедоса сразу не удалось. Отряд вскоре по выходу попал в полосу полного безветрия. Паруса бессильно опали, и корабли заштилели неподалеку от знаменитой Афонской горы.

Не доходя несколько миль до Салоник, отряд бросил якорь.

– Сколько вытравлено каната? – запросил боцманскую команду Броневский.

– Пятнадцать саженей! – откликнулся боцман.

В шканечном журнале Броневский записал: «23 марта. Пять часов пополудни. Рейд Салоник на траверзе реки. Отстояние от берега 7 верст. Отдан становой якорь-дагликс. Вытравлено каната 15 саженей».

Салоники с моря очень красивы. Бывшая столица Филиппа Македонского по-прежнему поражала великолепием.

Грейг со Свиньиным перебрались на корсарскую фелюгу и отправились посмотреть крепостные укрепления поближе. Одновременно спустили гребные баркасы и захватили несколько турецких лодок.

Вернувшийся обратно Грейг отметил, что со стороны моря Салоники укреплены не слишком хорошо и вполне могли бы быть взяты десантом, что проживает в городе более ста тысяч жителей, а гарнизон его составляет пятнадцать тысяч янычар. На следующий день Грейг отправил в город парламентера с требованием выдачи ему французской собственности и французов, как главных зачинщиков войны. Но паша ему в том отказал. Подойти ближе к городу оказалось столь затруднительно, что «Венус» выскочил даже на песчаную отмель. Через несколько часов фрегату удалось с нее сползти, однако осторожный Грейг решил более попыток подойти к Салоникам не предпринимать. На следующий день задул сильный северный ветер, и отряду пришлось отойти еще мористее.

Из записок Павла Свиньина: «…Поутру адмирал (Грейг. – В.Ш.) отправил мичмана Ламброса с лоцманом нашим, который хорошо разумел по-турецки, к салоникскому паше с письмом. Не допустя их к городу за 200 сажен, им закричали с берега, чтобы остановились; после чего подъехала к катеру нашему турецкая лодка и секретарь паши взял от Ламброса письмо, запретив ему приближаться к берегу, дабы не подвергнуться неистовствам черни… Ламбросу даны адмиралом Грейгом два сигнала: если хорошо его примут, то должен он был поднять одно весло. Когда же дурно, то два. Для вернейшего наблюдения и повторения сигналов на середину пути послан был другой катер с гардемарином, и мы крайне удивлялись, что он не делал никакого нам сигнала. Через два часа подъехала к Ламбросу турецкая лодка с толмачом, который сказал, что в ответ на письмо адмирала паша, посоветовавшись с беями, приказал ему объявить, что “он служит султану, так как адмирал императору”, что “янычары получают такое же жалование, как русские солдаты…” Из сего лаконичного ответа весьма легко было понять, что должно было нам употребить другие меры для убеждения, и адмирал Грейг приказал баркасами взять видимые у берегов лодки. На них намерен он поставить мортиры, дабы ночью потчевать приятелей бомбами.

Приготовления наши приходили к концу, и не было сомнения, чтоб не увенчать его желаемым успехом в следующую ночь, как вдруг на рассвете подул сильный северный ветер, который, по приказанию адмирала Сенявина, был нам знаком немедленного оставления предприятия нашего и поспешения к соединению с ним. С ветром сим могли выйти турки из Дарданелл. Итак, мы, оставив взятые нами лодки на якорях, подняли паруса и пошли. Что подумают в Салониках о нас? Как распишет нас французский консул? Ветер час от часу усиливается. Алексей Самойлович, боясь шторма, приказал бросить якорь при устье залива.

В одиннадцать часов корсар послан был взять в Скопле две турецкие лодки, нагруженные мукою. Что и было сделано… Благополучно соединились с флотом при Тенедосе. Я с сожалением расстался с Алексеем Самойловичем: беседа его приятна и поучительна. Можно сказать, что он примерный человек и начальник! Сословие офицеров на “Ретвизане” может так же без лести назваться избранным: кроме исправности, познаний по службе, каждый из них отличается вежливостью, приятностью в обращении; вот как хороший пример действует на молодых офицеров!»

Наши историки почему-то традиционно обходят салоникский рейд стороной. И зря! Польза от этого, на первый взгляд неудачного, рейда была немалая! Во-первых, появление русских кораблей настолько перепугало местных купцов, что они оставили всякую мысль о посылке судов с продовольствием не только в Константинополь, но вообще в какие бы то ни было порты Турции. Во-вторых, прознав о пришедших единоверцах, воспряли духом местные горцы, а воспрявши, возобновили свои нападения на турок. Все это привело к тому, что когда начались активные боевые действия на Дунае, вместо того чтобы отправить часть гарнизона на этот важнейший для Турции фронт, салоникский паша запросил себе подкреплений, в чем ему и не было отказано.

* * *

Война есть война, а потому в ней помимо громких дел есть и каждодневные – негромкие. Из хроники боевых действий: «Ввечеру посланы были два баркаса и три вооруженных катера с албанцами и солдатами к анатолийскому берегу для взятия или истребления судов, там находящихся. Адмирал намерен удобные из них переделать в канонерские лодки. С корабля видна была перепалка; выстрелы вдали представлялись ракетами; четыре большие лодки были плодом сей экспедиции.

К вечеру пришло шесть корсаров. Многие из них привели богатые призы, а идриот Дука захватил турецкого фельдъегеря Чауша Селима, посланного в Кандию с фирманами.

Телеграф сделал сигнал, что у Дарданелльского выхода остановилась турецкая эскадра, состоящая из 30 судов, из коих 6 кораблей, столько же фрегатов и на одном из них адмиральский флаг. Сенявин собрал тотчас военный совет: приняли меры, позицию, дана линия баталии…

Шел проливной дождь. Турецкий флот прибавил до 8 кораблей. Не можем понять, отчего турки на нас не выходят. Не имеют ли они в предмет удержать единственно все силы наши у Тенедоса, дабы мы не могли делать диверсий на острова. Кроме полного адмирала видны у них еще два вице-адмирала».

А турки все медлили и медлили с выходом своего флота. Чего им теперь не хватало для решимости, было совершенно неясно! Может, лазутчики попались недобросовестные, может, корабли оказались не готовыми, может, капудан-паша не поверил Сенявину, непонятно! Уже вернулся из-под Салоник Грейг, уже, захватив немало торговых судов, пришел отряд из Смирны, а из Дарданелл так никто и не выглянул. Противники выжидали и стерегли друг друга. Но если Сенявина время не очень тревожило, то турок поджимал голод и вероятность городского бунта. Так долго продолжаться не могло, и что-то должно было неминуемо произойти, тем более, что наши лазутчики доносили: «Продовольственные запасы истощены и в столице уже чувствуется голод».

2 апреля у входа в Дарданеллы прошла очередная смена караула. «Рафаил» и «Ярослав» сменили «Мощный» и «Венус». Для удобства легли на якорь в восьми верстах от пролива у маленького каменистого островка Маври, чтобы наливаться там по потребности водой. Вахты сменялись вахтами, а море оставалось пустынным. Турки упорно не желали выбираться из своей норы.

Дни шли за днями. К стоящим у Тенедоса главным силам подошли еще два линкора с Адриатики. Сенявин, сколько мог, наращивал свои силы, готовясь к решающей схватке за Проливы. Дозорные корабли все так же уныло качались в дремотных волнах, а турки все так же не показывались. С каждым днем уменьшался и без того скудный обеденный рацион.

– Вот уж не думали, что на войне такая скучища будет! – шептались промеж себя мичманы.

– Подождите малость! Еще так порезвитесь, что чертям тошно станет! – утешали их умудренные службой и жизнью лейтенанты.

Меж тем наступило время Пасхи, самого любимого праздника православного мира. Ночь выпала тихая и темная. В полночь эскадра украсилась разноцветными фонарями. Пушка с «Твердого» возвестила о начатии ночного бдения. Палубы были загодя очищены для молящихся. Тысячи офицеров, матросов и солдат стояли с зажженными свечами в руках, в молчании слушая пение церковных хоров и глядя на крестный ход на шкафутах своих кораблей. Вот наконец священники, возглавляющие ход, спустились к ним по трапу, словно вестники Неба, и произнесли извечное:

– Христос воскресе!

Тысячи голосов повторяло эти дорогие всем слова вслед за ними, и слова, которые тонули в громе орудийных залпов.

Затем эскадра разговлялась, и между стоящими на якорях кораблями и судами было полным-полно шлюпок, ибо все ездили друг к другу в гости.

Из воспоминаний Володи Броневского: «Офицерский запас уже давно истощился, морской провизии матрозам выдавали также скупою рукою; надеялись что-нибудь достать на Имброса; но я возвратился оттуда по пословице: ездил ни про что, привез ничего. В полночь, на праздник Пасхи, слушали заутреню, любовались пальбою со флота и Тенедосской крепости и сами, при громе артиллерии, обнялись, похристосовались по-братски, поздравили друг друга с великим праздником, а разговелись черным размоченным сухарем. Не привыкнув в такой день столь строго поститься, хотя мы шутили, но не долго; скоро все разошлись по каютам философствовать, предаваться романтическим мечтаниям, один лег спать, другой пел заунывные песни. Матрозы также сбивались с ладу, прохаживались на шканцах в новых мундирах, вспоминали, как в России в сие время уже все веселы, и также шутили с горем пополам. К вечеру с флота виден был идущий баркас; оный пристал к нашему борту, наполненный баранами, бочонками вина, корзинами яиц и зелени. Какая радость! Адмирал вспомнил о нас и, уделив из своего запасу, прислал нам разговеться. Подарку этому мы так обрадовались, что тотчас развели на кухне огонь, часто посылали торопить поваров и, наконец, в полночь сели обедать. На рассвете и матросы разговелись: начались игры и песни, все были довольны, забыли прошедшее и с большим удовольствием наслаждались настоящим».

На Пасху зашевелились и турки. Тревожный телеграф поднял спозаранку отдыхающие команды:

– Турецкий флот снимается с якоря!

Известие было встречено всеобщим «ура». Все рвались в бой.

– Вот и подарочек нам ко Христову дню! – радовались офицеры и матросы.

Турецкие суда начали мелькать в устье пролива, однако проверив, что русские стоят на старом месте и бдительности не потеряли.

С берега на русскую эскадру приехала посмотреть группа всадников. Половина из них были европейцами. Последние долго глядели в зрительные трубы, пока с эскадры не дали по ним несколько ядер. После этого всадники скрылись за холмами.

– Так быстро отъехали, что и познакомиться не успели! – смеялись меж собой наши.

Эскадра жила своей повседневной жизнью. Павел Свиньин, квартировавший к тому времени на «Твердом», писал об этом так: «Так как свита адмирала состоит из всякого рода чиновников, то на корабле нашем теперь более 50 офицеров, сверх того беспрестанно приезжают офицеры со всего флота, то за приказами, то за справками, то за узнанием нового, ибо “Твердый” есть центр властей и столица новостей. Первый шаг в кают-компанию нашу должен, полагаю я, поразить удивлением всякого, сколько разнообразием костюмов, не менее контрастами занятий и упражнений. Здесь на шести столах бьются в карты; там разыгрывают квартет; здесь спорят за шашками; в уголку собралась компания друзей и с цигаркою во рту и чашкою чая в руках один рассказывает другому, что бывало или будет. В другом углу, поджав ноги, сидят греки с длинными чубуками и в огромных шапках. Подле них на рундуке на коленях качается турка Чуаш Селим, перехваченный с депешами. Посредине вальсируют, там бренчат на фортепиано и гитаре или охотник до театра декламирует трагическую сцену из “Самозванца”, одним словом – всякий молодец на свой образец. В то же время беспрестанно входят и выходят люди странной одежды, необыкновенных физиономий: черногорцы, сулиоты, албанцы, морские, военные, статские и проч. Между тем на палубе составляются различные хоры русских певцов. Солдаты спорят с матрозами в искусстве и превосходстве голосов. Я всегда любил русские песни, но нигде, может быть, они не поются так хорошо, как на флоте, и нигде не делают такого впечатления… Когда в полночь все успокоится на корабле, когда покажется из-за облаков уголок бледной луны, я люблю выйти на ют и, прислонясь к бизань-мачте, слушать тихую гармонию русских песен…»

16 апреля наконец, к всеобщей радости дозорного отряда, произошла смена авангарда и на смену «Мощному» с «Венусом» пришли «Уриил» со «Скорым». Блокада Дарданелл продолжалась.

Глава четвертая. На крейсерах

После смены с дозора у входа в Дарданеллы «Венусу» особо расслабиться не дали. Нужда в мощном и быстроходном фрегате у Сенявина всегда была велика. На этот раз Развозову было поручено «пощупать» залив Сарос, что располагался севернее Дарданелльского полуострова. По сведениям лазутчиков, после начала блокады пролива отныне именно туда турки направляли свои торговые суда с египетским зерном. Где-то на берегу залива располагался огромный хлебный магазин.

– Задача ваша важна чрезвычайно! – объявил Развозову Сенявин. – Если диверсия получится, то возможен бунт в Константинополе, последствия которого предсказать сегодня не возьмется никто!

В помощь Развозову был дан греческий капер с многозначительным названием «Курьер Архипелажский» капитана Кириако Скурти.

Едва добрались до залива, сразу удача – два тяжело груженных судна. Обоих взяли без выстрела. С берега пытались палить, но ядра бухались в воду, не пролетая и половины дистанции до «Венуса». Оглядев Сарос, повернули было обратно, как раздался срывающийся крик впередсмотрящего с салинга:

– Слева под берегом две соколевы!

Глянули. Точно! Еще два груженых судна ошвартованы у берега. Подле них толпа турок размахивает ятаганами, грозятся защищать свое добро. Развозов прикинул ситуацию. К берегу «Венусу» соваться опасно. Карты нет и можно вылезть на камни. Крикнул на капер капитану Кириако:

– Атакуй, а я прикрою!

Два раза греческим мореходам повторять было не надо. «Курьер Архипелажский» тотчас подвернул на ветер и на всех парусах устремился прямо к берегу. Наши закрестились: куда его несет! Но капитан Кириако Скурти дело свое знал. У самого берега он лихо развернулся и, проходя вплотную к стоящим соколевам, дал по ним полновесный залп картечью; часть ядер перелетела суда и накрыла беснующуюся толпу. Этого хватило вполне, и турки бросились врассыпную. Уменьшив ход, греки спустили шлюпку с призовой партией, и та, пристав к ближней соколеве, взяла ее на абордаж. Спустя какие-то полчаса захваченное судно было уже в открытом море.

– Браво, Кириако! – кричали с фрегата капитану капера наши офицеры.

Тот важно раскланивался, довольный таким почетом на глазах у своей команды. Пленные, взятые на соколеве, подтвердили, что на берегу находится главный магазин султана, где пекут хлеб для армии, а затем показали, где тот находится.

– Теперь приступаем к самому главному! – тут же решил Развозов. – Если есть хлеба, то остаемся отобедать! Ко мне Броневского!

– Прибыл по приказанию! – приоткрыл дверь командирской каюты лейтенант.

Развозов в общих чертах объяснил суть дела. Проинструктировал, как лучше действовать. Особо отметил, чтобы лейтенант берег людей и не лез в большую драку. Представил грека-проводника, знающего берег и местоположение магазина.

На палубе уже строили команду и выкликали охотников. С кормы спускали шлюпку.

Рядом с лейтенантом на банке примостился пожилой канонир. В руках он бережно держал большой сверток. В свертке кремень и кресало, трут, пропитанные маслом тряпки, быстрый и медленный фитиль, синие ракеты-шутихи – все, что необходимо для поджога. Броневский мельком глянул в лицо канонира, и ему сразу же стало спокойно. От канонира веяло спокойствием и надежностью. Перехватив взгляд лейтенанта, канонир улыбнулся:

– Справимся, ваше благородие, не впервой!

Рядом и любимец Броневского, молодой боцманмат Егор Трофимов, преданный и отчаянный.

– Весла на воду! – скомандовал Броневский почему-то шепотом. – Отваливай!

Первый гребок лишь пробороздил воду, второй толкнул шлюпку вперед, и, наконец, третий устремил ее вперед.

Десант был столь стремителен и внезапен, что Броневский нашел берег совершенно пустым. Турки никак не ожидали появления здесь русского фрегата.

– Живее! Живее! – торопил лейтенант. – Дорога каждая минута!

Первыми лейтенант с проводником, за ними канонир с боцманматом, следом матросы с ружьями наперевес и тесаками за поясом.

Добежали до магазина – огромного сарая, заваленного грудами зерна и штабелями мешков с мукой. Там тоже было пусто. Несколько охранников пытались было защищать казенное добро, но их быстро разогнали выстрелами в воздух. В это время вторая шлюпка захватила еще одну стоявшую под берегом соколеву.

– Готовь поджог! – крикнул лейтенант старику канониру.

Тот вместо ответа лишь кивнул головой. Развязав свой пакет, канонир обстоятельно готовился к выполнению возложенного на него дела.

Матросы тем временем быстро забросали соколеву мешками с хлебом.

– Ваше благородие! Никак турки к нам торопятся! – окликнул Броневского боцманмат и показал рукой в сторону уходящей за холмы дороги, над которой клубилась пыль.

– Никак конница! – присвистнул Трофимов. – Да еще сколько! Будет из нас сейчас одна капуста!

– Опомнились, злодеи! – в сердцах топнул ногой Броневский и, обернувшись, крикнул матросам, тащившим на плечах очередные мешки с хлебом: – Уходим!

Матросы на окрик шагу прибавили, но ноши своей не бросили.

– Поджигай! – обернулся лейтенант к канониру.

Тот невозмутимо хмыкнул:

– Не извольте волноваться, ваше благородие! Еще чуток осталось! Надо, чтоб полыхнуло, так уж полыхнуло!

Рядом со своими зажигательными принадлежностями канонир приладил несколько мешочков с порохом.

– Уж коли зажжется, так басурманам ни в жисть не погасить! – сказал и фитиль подпалил. – Вот теперь, кажется, порядок!

– Бежим и мы! – крикнул Броневский, и они побежали.

Всадники уже свернули с дороги к берегу и теперь неслись во весь карьер, размахивая кривыми саблями.

За спиной рвануло, в спину ударило, а потом еще и обдало жаром – это взорвало хлебный магазин. Но оглядываться времени не было, надо было как можно скорее уносить ноги. Бежали так, что сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Часть турок повернула к пожарищу, остальные ж продолжили преследование. Однако их пыл был остановлен ружейной пальбой уже успевших добежать до шлюпки матросов. А затем над головой лейтенанта и канонира что-то звонко свистнуло. Это уже поддержал своих огнем «Венус».

Наконец и шлюпка. Гребцы уже на веслах. Володя, переваливаясь через борт, выдохнул:

– Отваливаем!

Последними – старик канонир и боцманмат Трофимов. В шлюпку их втащили на руках. Боцманмат тут же принялся заряжать ружье, а старик все никак не мог отдышаться.

– Сызмальства столь шибко не бегал! – говорил, как оправдывался.

– Ничего, главное, что костер твой горит, кажется, на славу! – махнул рукой Броневский.

С берега запоздало принялись палить из ружей и пистолей, но пули уже не долетали. Спустя четверть часа лейтенант с матросами были уже на «Венусе».

– Магазин подожжен! Все люди в целости! – доложил он Развозову.

– Вижу! – кивнул тот. – Славно сработали! Тебе спасибо, а остальным по лишней чарке!

Со стороны берега поднимался огромный столб черного дыма – то сгорал с таким трудом добытый султаном хлеб для Константинополя и воюющей армии, вместе с ним сгорала и его надежда на успешный исход блокады.

Результаты не заставили себя ждать уже на следующий день. Уничтожение хлебных припасов породило среди турок панический слух, что это только цветочки, а ягодки тоже не за горами: в Дарданеллах готовится высадка стотысячной армии русских, англичан, греков и славян. Немедленно взбунтовались пять тысяч албанцев-наемников. Запершись в одной из крепостей, они отразили несколько приступов янычар, а затем, заклепав пушки, прорвались в горы, предавая огню и мечу все, что попадалось на пути. Начались волнения в самом Константинополе. Вначале толпы голодной черни просто кричали на улицах, посылая проклятья визирю и султану, а затем бросились громить лавки. Селим III попытался усмирить бунт, но это не удалось. Янычары отказались резать обывателей, а вынеся свои огромные медные котлы на площади, начали лупить в них колотушками. Они требовали бараньей похлебки, которой у султана не было.

Результат рейда «Венуса» в Саросский залив явился последней каплей, переполнившей чашу терпения турок. Теперь у Селима III оставалась лишь последняя надежда – успех своего флота в противоборстве с российским.

А трудяга «Венус» тем временем, отправив призовые суда к Тенедосу, ушел уже в очередное крейсерство. На этот раз курс был проложен вдоль румелийского берега, чтобы навести погром к югу от Пролива. Успех сопутствовал нашим морякам и там.

Если бы Володе Броневскому тогда кто-нибудь сказал, что результатом его лихого десанта в заливе Сарос станет скорое генеральное сражение, которого так ждали наши моряки, и последующее свержение турецкого султана, он бы только рассмеялся в ответ. Что ж, пусть он и дальше пребывает в своем счастливом неведении…

Лениво катились эгейские волны, на которых мерно покачивались сонные чайки. «Венус», распустив марсели, уходил все дальше и дальше в открытое море. Корабельная рында пробила полную склянку. К концу подошла очередная вахта. Развернув завернутый в клеенку шканечный журнал и прикрывая его от летящих брызг, мичман Броневский сделал итоговую запись: «Обошед кругом Саросский залив и отправив призовые суда в Тенедос, пошли к W вдоль Румелийского берега. За мысом Енио у города Нино видно было устье реки. На мелководье и под крепостью 30 лодок, на коии невозможно напасть. Однако вернувшимся корсером взято 2 лодки. В то ж время фрегат, пройдя близь берега и обстреляв крепость, направился к островам…»

В это время, устав ждать выхода турецкого флота (да когда же они вылезут-то, в конце концов, проклятые!), Сенявин решился на еще одну демонстрацию. Контр-адмирал Грейг был послан с «Рафаилом», «Селафаилом» и «Еленой» к острову Метелино.

– Может, хоть теперь, увидя нас в малом числе, решились на нас напасть! – посвятил главнокомандующий в свои планы младшего флагмана.

– Хорошо бы! – согласился Грейг. – Дай Бог, чтобы хотя бы этот экспедицион имел успех, а то некоторые уже начинают отчаиваться!

– Нам и вправду очень нужна победа, ведь на европейском театре сейчас драка кровавая! – пожал руку Сенявин на прощание.

Увы, и этот отвлекающий маневр успеха не принес. Спустя несколько дней Грейг возвратился к Тенедосу. Единственно, что удалось узнать, так только то, что турки спешно выезжают с архипелагских островов на материк. Эгейское море отдавалось российскому флоту без боя! Но в главном было кисло: флот султана оставался недвижим.

– Приросли они там ко дну своими килями, что ли?! – ругались наши, до боли в глазах вглядываясь в дарданелльские теснины.

Там же было по-прежнему пустынно. Лишь хлесткий норд-ост гнал к берегу нескончаемую вереницу волн, чтоб затем вдребезги разбить их о скалы.

* * *

К острову Святого Евстафия «Венус» подходил в сопровождении двух каперов, старого «Курьера» и нового, именуемого «Иридой». На этот раз капитан-лейтенант Развозов имел кроме обычной задачи по закупке продовольствия еще одно секретное и чрезвычайно важное поручение, о последствиях которого Сенявин сказал так:

– Ежели все удастся, как задумано, то не миновать в столице турецкой бунта!

Едва подошли к острову, на фрегат приехал шлюпкой местный греческий староста. Договорились быстро и сразу ударили по рукам. Получив от Развозова деньги, староста обещал в тот же день отправить на Тенедос сотню баранов, зелень и вино, сколько успеет собрать.

Не теряя времени, отряд двинулся дальше, к видневшемуся на горизонте острову Скиро. Отослав оба капера на перехват возможных турецких судов (одного к Негропонту, второго к острову Тино), Развозов велел лечь в дрейф. Вдалеке среди зелени на берегу виднелись какие-то развалины. Больше, сколько ни старались, разглядеть ничего не смогли. Офицеры собрались на шканцах.

– Ну что у нас здесь, господин учитель, связано с древней Элладой? – обратились они к всезнающему Броневскому. – Просвети нас! Твой выход, Владимир!

– С огромным удовольствием! – отозвался тот и вышел на середину. – Сей остров Скиро весьма в древности был известен. Прежде всего, здесь родился знаменитый философ Ферекид. Именно здесь вместе с дочерьми царя Никомеда воспитывался в женском платье Ахилл, и именно на Скиросе, наконец, умер Тезей!

– Что ж, для одного острова знаменитостей более чем предостаточно! – согласились собравшиеся. – Тем более что ныне его посетил еще и наш ученый муж господин Броневский со товарищи!

Поодаль что есть силы прислушивались к разговору офицеров вахтенные матросы. После сдачи вахты они непременно, как смогут, перескажут то, что слышали об острове, кое-что прибавят и от себя. А потому уже к вечеру весь фрегат будет знать, что на тутошнем острове жил когда-то грамотей Ферапонт, помер некий Тимофей, а какой-то Охул (ну и имечко, прости господи!) и вовсе бегал в женском платье!

– Отдан правый якорь-дагликс! Взял хорошо! – доложил на шканцы боцман. – Канату вытравлено двадцать саженей!

– Каков грунт? – запросил вахтенный лейтенант лотовых.

Те, вытащив лотовую гирю, оглядели смазанное салом донышко.

– Грунт – ил! – доложили.

– Ваше благородие! – подбежал к Броневскому рассыльный. – Вас к себе требует господин капитан!

Развозов сидел в кресле. Мундир был расстегнут. Командир явно отдыхал после сытного обеда. Рукой показал мичману на стул.

– Надо высадить на берег партию! Ты во главе! – сказал он, когда Броневский присел на край стула. – Впрочем, все, как всегда!

– Готов! – коротко мотнул головой лейтенант, в горле его сразу стало до противного сухо. – Когда высаживаться?

– Немедля! На берегу вас должны встретить греки-проводники. Если нарветесь на турецкий отряд, сразу же отходите к шлюпке, а мы вас прикроем пушками. Геройствовать не надо, и людей береги. Где-то здесь, помнится, обитали твои любимые Ахилл с Тезеем, так что места почти знакомые!

Поднявшийся на шканцы, Развозов разглядывал в трубу прибрежные холмы. Броневский сбегал переодеться в походное платье, за шпагой и пистолетами.

– Найдешь греческих старейшин, договорись о закупке продовольствия, – крикнул вдогон старший офицер.

– Разрешите с вами! – вынырнул из люка верный Трофимов.

– Давай!

– Весла в уключины! – скомандовал, спрыгнув в шлюпку, Броневский.

– Куды плывем? – поинтересовались гребцы, весла в уключины вставляя.

– На могилу к Тезею! – натужно рассмеялся им в ответ мичман, хотя шутить в этот момент ему нисколько не хотелось.

Матросы переглянулись: может, шутит, а может, и блажь барская, поди разбери!

– Весла на воду! – велел лейтенант.

Из дневника Владимира Броневского: «Тихое утро, день прекраснейший. Вокруг нас не видно было никакого селения, но зелень лесов, растущих на небольших возвышенностях, луга и поля манили выйти на берег. Сев в шлюпку и приближаясь к берегу, приметили мы, что вода на глубине 6 сажен сделалась прозрачна как стекло. Там на чистейшем песке дна плавали тысячи многообразных полипов, морских ежей, звезд, коньков и всякого рода рыб, столь прелестно испещренных, каких нельзя и вообразить в нашем климате. Кажется, будто рукою можно достать растения, плавающие в глубине, но по точном исследовании, он лежали на дне. Но что меня более удивило, то это были играющие на поверхности моря рыбы. Семь довольно больших гонялись за стаею малых, делали различные обороты, и некоторые имели сходство с маневрами войск и эволюциями флота».

Шлюпка ткнулась носом в песчаный пляж.

– Двое остаются, остальные за мной! – скомандовал лейтенант.

Едва моряки двинулись в глубь острова, как навстречу им уже показались греки. Обменялись рукопожатием. Броневский поинтересовался: есть ли на острове турки?

– Нет! Нет! – замахали руками греки. – Все уехали!

Вскоре прибыл и старшина острова, который сразу же согласился в течение двух-трех дней доставить к фрегату скот и провизию.

В ожидании Развозов велел поставить прямо на пляже палатки и, разделив команду фрегата на две смены, поочередно отправлял их на берег отдыхать. Там же на пляже матросы быстро из балласта соорудили баню и затем уж топили ее круглые сутки непрерывно. А то как же! Русскому человеку ведь без баньки просто погибель! Пока одни парились, другие ловили рыбу, а третьи с ружьями стреляли дичь в ближайших лесах. Неудачников не было. Добычи было столько, что ее могли дотащить до шлюпок. Все время возле палаточного лагеря толпились и греки, приходившие со всех селений посмотреть на русских единоверцев. Вместе пили сладкое виноградное вино, закусывая его пшеничными лепешками с жареной рыбой.

Володя Броневский между делом все же успел поискать место погребения легендарного Тезея. Наконец греки пригнали семь десятков быков и почти полтысячи баранов. Началась погрузка. Намучились страшно. Быки, понимая, что ничего хорошего их впереди не ждет, как один отказывались лезть в шлюпки, ревели и брыкались. Каждого из строптивцев приходилось вязать и затаскивать на руках.

– Ничего! Ничего! – подбадривали уставших матросов седые унтера. – Зато опосля не солонину жевать будете, а говядинку да баранинку! Ради такого харча можно и попотеть малость!

Впрочем, матросы новым пассажирам были несказанно рады. Уж больно напоминали они о такой родной и далекой деревенской жизни! А потому весьма скоро каждый завел себе собственных любимчиков, которым норовил сунуть при случае лишний пук сена, а то и собственный кусок хлеба.

– Кушайте, сердешные! Кто знает, сколь вам еще отмерено!

7 мая «Венус» снялся с якоря и, лавируя к норду при переменном тихом ветре, взял курс на Тенедос. Уже на подходе к острову увидели спешащую на пересечку греческую рыбачью лодку, с которой отчаянно махали руками. Когда сблизились, греки уведомили, что турецкий флот вышел из Дарданелл на бой с русскими моряками.

– Ура! – обрадовались офицеры «Венуса». – Теперь уж повоюем!

Развозов, не разделяя их восторга, критически окинул взором полностью заполненную ревущими быками и блеющими баранами фрегатскую палубу. Тут не то что воевать, а добраться до пушек невозможно!

– Сейчас мы не воины, а пастухи, потому для начала доставим на место наших подопечных, затем уж и о войне подумаем! – рассудил он, как всегда, здраво.

Поставив все возможные паруса, «Венус» устремился к Тенедосу, чтобы, избавившись от докучливого груза, успеть присоединиться к выходящему на решающую битву флоту.

Глава пятая. Битва при Дарданеллах

Захват Сенявиным Тенедоса вызвал самую нервную реакцию в Париже. Министр иностранных дел князь Беневентский Талейран докладывал Наполеону:

– Сир! Взятие острова русскими и быстрое продвижение сербов навстречу армии генерала Михельсона говорят о бедственном положении турок!

– Похоже, русские, как обычно, забьют пробкой Дарданеллы и заставят Селима сожрать собственных собак! – согласился император. – Султану следует помогать, пока он, пав духом, не замирился с русскими!

Но пока Наполеон строил далеко идущие планы, Сенявин действовал. Не успели еще в Тенедосской цитадели затушить пожары, как отряд Грейга уже рванул на всех парусах к сирийским берегам и Смирне. Смирна – главный поставщик хлеба в турецкую столицу. С нее решили и начать погром на морских путях Высокой Порты.

В течение последующих двух месяцев Андреевские флаги замелькали по всему Архипелагу. Отныне Константинополь был наглухо отрезан от своей главной египетской житницы. Уничтожение «Венусом» главного продовольственного магазина поставило население турецкой столицы на грань голодной смерти. Понимая, что вот-вот начнется бунт, Селим решается на крайнюю меру: отправить свой линейный флот навстречу русским, чтобы, одержав победу, открыть морские пути. На площадях и улицах Константинополя глашатаи во весь голос кричали:

– Потрясатель вселенной, вождь и надежда всех правоверных, великий падишах и повелитель, собрав сок своей мудрости, повелел сжечь флот гяуров и накормить свой верный народ! От грома его пушек расколется небо, и пучина навсегда поглотит ладьи нечестивых московитов. Терпите, правоверные, ибо ждать осталось совсем недолго!

– Хлеба! Хлеба! – неистово вопила толпа.

– Вон уже идут по проливу корабли султана, чтобы добыть ему победу и славу, а вам – сытую жизнь! Смотрите, те, кто не верит, и молитесь, те, кто верит! – успокаивали голодных глашатаи.

Люди оборачивались к Золотому Рогу. Мимо них в гордом безмолвии проплывали, ощетинившиеся орудиями, гигантские линкоры, один вид которых внушал ужас. Во главе флота – капудан-паша Сеид-Али. Когда-то Сеид-Али был одним из самых удачливых алжирских пиратов. Затем он успешно дрался со знаменитым греческим корсаром Ламбро Качиони и безуспешно – со знаменитым Ушак-пашой, что не помешало ему получить громкий титул: «ужас океанов и лев львов». И вот теперь «ужас океанов» должен был на деле доказать свою преданность султану.

Проводив взором уходящие к Дарданеллам корабли, люди в безмолвии расходились: может, и вправду ждать хлеба осталось уже недолго? На все ведь воля Аллаха! Да и кто выстоит против столь великого султанского флота!

Тем временем в салоне флагмана российской эскадры «Твердый» на капитанском совете рассуждали трезво:

– Дарданелльская победа над англичанами турок, несомненно, окрылила, наша же блокада проливов и вовсе вывела из равновесия. А потому со дня на день следует ждать выхода линейного флота неприятеля!

– Готовиться к баталии генеральной! – подвел итог совету Сенявин.

Прошло лишь два дня, и с дозорного «Мощного» доложили тревожное:

– Турки вышли из пролива!

– Наконец-то! Дождались-таки светлого денечка! – обрадовались все, от седых капитанов 1-го ранга до мальчишек-юнг.

– Сколько? – потребовал уточнения Сенявин. – Может, это всего лишь частная вылазка!

– Нет! – заверил главнокомандующего телеграф. – Турки вылезли все! Флот их стоит на якорях выше острова Маври к анатолийскому берегу.

– Ну, тогда с Богом! – перекрестился вице-адмирал на икону святого Николы Мирликийского, что висела в красном углу салона. – Будет, видать, нынче у нас драка знатная!

К этому времени из Дарданелльского пролива уже вытянулся весь турецкий флот: восемь линейных кораблей, столько же фрегатов и более шести десятков прочей мелочи. Над 120-пушечным «Мессудие» развевался кроваво-красный флаг капудан-паши. Турки правили прямо на Тенедос. Наши тем временем держались между Тенедосом и островом Имброс, готовясь к неотвратимой встрече и стремясь отрезать туркам отход к Дарданеллам. Сенявин был уверен, что турки даже с большими силами не смогут быстро овладеть Тенедосом, а потому незамедлительно вступил под паруса и, обойдя Тенедос по южную сторону, взял курс на остров Имброс, чтобы там подождать турок.

– Пусть вылезут подальше от пролива! – объяснял он свой маневр командирам кораблей. – Пусть кинутся на Тенедос. Он для них сейчас как наживка. Если нынешней нордовый ветер будет дуть хотя бы еще сутки, что для этого времени ожидаемо, мы непременно выйдем неприятелю на ветер, отрежем его от норы дарданелльской и принудим к битве, коей он столь страшится! Там уж турку никуда не деться!

– Нам бы только на выстрел сойтись, а там и щепок не оставим! Дай-то Бог, чтобы затея ваша получилась! – крестились командиры, по своим линкорам разъезжаясь.

Как зачастую бывает, в планы внезапно внесла свои коррективы погода. На море пал полный штиль. Штурмана немедленно вынесли на верхнюю палубу и прикрепили к вантам особые флюгера, связанные из легких птичьих перьев, прозванные на флоте «колдунами». При едва приметном ветре «колдуны» поднимаются вверх, и по ним легко усматривается перемена силы ветра. Когда это происходит, штурмана начинают негромко посвистывать, призывая ветрила. Способ вызова еще дедовский, зато верный. Однако на этот раз флюгера, даже несмотря на молодецкий штурманский посвист, упорно не хотели поднимать свои перья.

Затем ветер все же пришел, но, как назло, самый противный, дующий прямо в нос кораблям. Все это задержало эскадру у скалистого Имброса на двое суток. Затем был жестокий дождь со шквалом и дождем. Кончился шквал, но тут же задул норд-остовый ветер, также мешавший задуманному маневру.

8 мая, когда Сенявин все еще вынужденно лавировал у Имброса, турки внезапно высадили десант на Тенедос в четырех верстах от крепости. Чтобы помешать им, к месту высадки из крепости устремился майор Гедеонов с двумя ротами солдат и четырьмя пушками. Вместе с солдатами к месту сражения кинулись и греки. Боясь опоздать, бежали что есть силы, но, слава Богу, успели. После первой перестрелки турецкий отряд отступил, переправившись на небольшой скалистый островок неподалеку от Тенедоса. Но настоящий бой за Тенедос еще только начинался. К берегу подошли турецкие линейные корабли и открыли яростный огонь. Вслед за ними появились гребные суда и начали палить картечью.

– Прятаться за камнями! Без команды не стрелять и не высовываться! – распорядился Гедеонов, глядя, как вокруг скачут по скалам ядра и картечины.

Под прикрытием огня на берег высадился куда болле крупный, чем в первый раз, отряд. Но едва турецкое воинство достигло берега, а корабли, боясь поразить своих, прекратили пальбу, Гедеонов, оценив ситуацию, скомандовал:

– В штыки!

Очевидец того славного для русского оружия боя пишет: «Турки не могли выдержать такого натиску и, не имея места к отступлению, бросались в воду и на лодки; новые толпы заступали их место и имели ту же участь. Высадкою располагали французские офицеры; три раза под защитою канонерских лодок турки выходили на берег и, невзирая на решительность и мужество, в великом беспорядке, наконец, отступили и отплыли к анатолийскому берегу. Жители тенедосские и греки других островов, по случаю бывшие тогда в городе, показали в сем случае храбрость и отважность похвальную. Турок убитых на берегу сочтено 200 человек, 30 выбросило морем, сверх того потонуло две лодки с людьми. А как при каждом их отступлении поражаемы они были картечью из 4 пушек, то вся потеря их должна простираться до 300 человек. С нашей стороны, по выгодному положению, коим люди были укрыты от картечных выстрелов неприятельской флотилии, потеря состояла только в 5 раненых солдатах и 4 греках».

Глядя на спешно уходящие в море переполненные турками лодки, майор Гедеонов вытер платком мокрое от пота лицо:

– Кажется, сегодня урок преподан хороший! Будем надеяться, что его хватит надолго!

В мутной дали едва-едва угадывались расплывчатые белые пятна – то эскадра вице-адмирала Сенявина в изматывающей лавировке спешила на пересечку отходящему турецкому флоту. Удастся ли настичь противника или все старания и труды опять пойдут насмарку? Ответа на этот важный для всех вопрос оставалось ждать уже совсем недолго.

* * *

Только 10 мая задул более-менее попутный норд-вест. Корабли сразу же прибавили хода. Штурмана не разгибались над картами:

– Кажется, успеваем! – докладывали они командирам, перепроверив по нескольку раз свои расчеты.

Те лишь молча кивали в ответ, неотрывно оглядывая в окуляры зрительных труб мглистый горизонт: неужели и вправду успеваем?

Наконец вдали показался турецкий флот.

– Ура! – разнеслось, в какой уже раз, над палубами российских кораблей при известии о появлении врага.

Непосвященным, наверное, было бы более чем странно слышать столь всеобщее проявление восторга при виде неприятеля, но непосвященных на эскадре не было.

– Турки на ветре! – профессионально немногословно констатировали офицеры на наших кораблях. – Их Аллах сегодня пока явно за них. Теперь следует ждать атаки!

Но Сеид-Али, несмотря на все свои выгоды, явно не был расположен атаковать гяуров.

– Что ж, – пожал плечами Сенявин, – если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету! Дадим неприятелю возможность идти к Тенедосу и тем самым отрежем его от пролива. Затем выйдем на ветер и будем уничтожать!

Энергичной лавировкой наши вышли на ветер и начали энергично сближаться. А вскоре после полудня задул и вовсе попутный зюйд-вест. Над «Твердым» подняли сигнал: «Приготовиться к походу как возможно скорее». Не успели исполнить его, на фалах флагмана новая россыпь разноцветных флагов: «Построиться в линию баталии». Вот где сказались долгие месяцы сенявинских тренировок! Не прошло и получаса, как вся эскадра в ордере баталии уже мчалась навстречу турецкому флоту. Выстроиться к этому времени толком не успели, но ждать было нельзя, надо было спешить в бой! Первым «Селафаил», вслед за ним все никак не мог войти в кильватер «Твердый».

Немного в стороне от главных сил пенил воду старик «Венус», который все же успел к решающей схватке. Капитан-лейтенант Развозов имел от главнокомандующего на сегодня особое поручение: возглавить флотилию мелких судов, атаковать и добивать турок, как только тому представится возможность. Вдоль берега скакали тучи конницы, всадники с визгом и криками размахивали кривыми саблями.

– На траверзе деревня Жуас! – докладывал Броневский. – Слева видны подводные камни!

Развозов молча кивнул и оглянулся. Позади, воздев все возможные паруса, мчался навстречу брани весь российский Средиземноморской флот.

– А не уйдут они у нас на сей раз! Чем угодно клянусь, что не уйдут! – в азарте ударил он кулаком со всей силы о планширь. – Будет им сегодня веселуха с песнями да плясками!

Некоторое время оба флота держались вдалеке друг от друга. Наши были в невыгодном положении под ветром, а турки все никак не могли решиться на атаку. Но вот ближе к полудню от неприятельского флота отделились два судна и на всех парусах устремились к российскому флоту.

– Это что еще такое? – заволновались на наших кораблях. – Неужто брандеры?

На перехват неизвестных судов был немедленно отряжен «Венус». По сигналу с «Твердого» фрегат вступил под паруса и вскоре уже сошелся с судами на голосовую дистанцию. Оба судна оказались австрийскими купцами, которые воспользовались выходом турецкого флота, для того чтобы покинуть Константинополь. Шкипера просили Развозова отпустить их в Триест.

– Следуйте к кораблю под вице-адмиральским флагом! – единственно, что мог, посоветовал им Развозов.

Времени на разговоры с австрийцами у него не было. Не было времени на это и у Сенявина, а потому купцы сразу же были отпущены в столь желанный им Триест.

После полудня в два часа к всеобщей радости ветер поменялся на зюйд-вест. С «Твердого» ударила пушка: «Продолжить движение».

Участник сражения пишет: «Радость, надежда сразиться с турками была общая на всем флоте; не думали об опасностях предстоящей битвы, боялись только штиля и перемены ветра. В полчаса все корабли были уже под парусами и в ордере баталии. Мы ожидали, что турки, не осмелившись атаковать нас, примут нападение наше стоя на якоре; но они тоже снялись, потом их пять кораблей близь крепостей бросили якорь, и снова, обрубив канаты, вступили под паруса, весь флот их направил путь в Дарданеллы».

– Быстрее! Быстрее! – торопил Сеид-Али своих капитанов. – Нам надо успеть добраться до Дарданелл раньше, чем гяуры доберутся до нас!

Но и Сенявин не терял времени даром. Новый сигнал: «Нести все возможные паруса и атаковать неприятеля». И русские корабли вновь полностью покрылись белыми облаками парусов. Сразу было прибавились и пенные буруны у форштевней, но спустя какое-то время снова упали. Ветер, словно издеваясь, то стихал, то снова появлялся. Лишь к шести пополудни задул хороший и устойчивый вест, но и турки к тому времени давно развернули корабли для бегства в пролив.

– Подвела нас погодка, подвела, – сетовал на ветер командир «Твердого» Даниил Малеев. – Теперь уж и день скоро кончается, да и турки непременно будут жаться к своим береговым батареям!

– Атаковать станем все одно! – сказал, как отрезал, Сенявин.

Из воспоминаний участника сражения: «Легкие корабли пошли вперед, но ветер начал стихать, наконец, переменился, подул от W, и довольно свежий. Турецкая эскадра поспешала на всех парусах войти в Дарданеллы, ветер им в том весьма способствовал. Хотя в узком месте пролива не можно было надеяться чем-нибудь овладеть, но храбрый наш адмирал решился дать им удар при дверях самих крепостей».

День уже начинал клониться к вечеру. Турки отходили в беспорядке. Один из их линкоров, замешкавшись, поотстал в стороне, и на его перехват немедленно бросился вездесущий «Венус». Подойдя под корму отставшему линкору, он точно разрядил в него свои пушки. Так начался бой, вошедший в историю как Дарданелльский.

Тем временем передовые «Ретвизан», «Рафаил» и «Селафаил», вырвавшись вперед, уже настигали основные силы турок. И если «Ретвизан» с «Рафаилом» наносили удар по концевым турецким кораблям, то капитан 2-го ранга Рожнов, стоя на шканцах «Селафаила», уверенно держал на 120-пушечный «Мессудие».

– Правьте злодею под корму! – велел Рожнов своим рулевым. – Покажем капудан-паше, почем у нас рупь с полтиной!

Сзади в гудении тугих парусов его нагонял флагманский «Твердый».

В восемнадцать с четвертью пополудни грянул, наконец-то, первый полновесный залп. То разрядил свои пушки в корму вице-адмиральского турецкого корабля «Ретвизан». Над кораблем трепетал контр-адмиральский флаг Грейга. Алексей Самуилович, как всегда немногословный и хладнокровный, спокойно отдавал команды, прохаживался туда-сюда по шканцам.

– По местам! – кричали, срывая голоса, батарейные офицеры. – Жай!

Заряжающие ловко засовывали в разгоряченные стволы пороховые картузы, быстро принимали от подавальщиков ядра. Секунда – и черные шары тоже исчезли в пушечных жерлах, затем туда же досылаются в два удара прибойниками и пыжи. Пушки разом накатываются в порты.

– Готово! – кричит прислуга.

– Пальба по порядку номеров! – несется откуда-то сверху сквозь клубы пороховой гари.

Почти одновременно двумя залпами «Ретвизан» умудрился поразить еще и задний мателот. Перерезав линию противника, линкор оказался борт в борт с отставшим турком, которым уже вовсю занимался «Венус». Три продольных залпа в упор почти снесли ему всю верхнюю палубу. Но на войне, как на войне. При очередном залпе внезапно разнесло в клочья пушку в среднем деке. Палуба корабля мгновенно превратилась в братскую могилу.

– Что там на средней? Почему молчат? – кричал прибежавшему старшему офицеру впервые потерявший свое шотландское хладнокровие Грейг.

– Там… каша! – был ответ.

На какие-то минуты «Ретвизан» потерял темп стрельбы. Мгновенно его место заступил идущий следом «Рафаил». Огненная карусель не прекращалась ни на минуту. Сгребя в сторону остатки человеческих тел, комендоры «Ретвизана» вновь встали к пушкам. Ноги их скользили в еще горячей крови. Теперь, проскочив турецкую линию, линкор стал спускаться к другим турецким кораблям.

– Ничего, ребята! – кричал, ободряя своих матросов, бравый лейтенант Володя Рентель (даром что из баронов остзейских!). – Нам погано, зато туркам в сто крат поганей! Держись, родимыя!

Рядом с «Ретвизаном» – «Рафаил» Лукина. Увидев, что на его бывшем корабле что-то случилось, Лукин прокричал в жестяной рупор:

– Алексей Самуилыч! Что там у вас стряслось?

– Пушку в куски рвануло! – крикнули в ответ с «Ретвизана».

– Очухивайтесь, я вас покамест прикрою! – еще раз крикнул в рупор Лукин и, обернувшись к своему вахтенному лейтенанту, скомандовал:

– Давай лево на борт, будем своих от турок загораживать!

Вспоминает мичман Павел Панафидин: «Все корабли устремились вперед, а задние остались свободными. Корабль “Уриил” так близко шел к своему противнику, что сломал утлегарь, и когда велели с моря стрелять, то отвечали, что не по кому. Турки убрались на палубу. Не знаю, почему этот корабль не был абордирован, – мысль совершенно ложная, что турки зажгут свои корабли; отчего бы то ни было, но “Уриил” шел далее, и этот корабль, который уже ужасался защищаться, успел уйти под крепость. Нашему кораблю и контр-адмиральскому “Ретвизану” досталось атаковать отделившийся корабль. У “Ретвизана” разорвало пушку; он прекратил сражение, мы дрались тогда борт о борт; но наш корабль и со сломанными парусами шел лучше неприятельского и прошел перед носом его. В это время явился корабль “Сильный” с правой стороны у нас. Мы должны были уступить место ему, как кораблю, лежащему правым галсом, – и так нас течением отдалило от неприятельского корабля…»

В это самое время «Селафаил» отчаянно дрался с флагманом капудан-паши. Как и следовало ожидать, огромный «Мессудие» обрушил на русского наглеца всю мощь своих ста двадцати орудий. Вдобавок ко всему флагмана поддерживал еще и следом идущий линкор. Однако, несмотря ни на что, «Селафаил» решительно атаковал своего грозного противника. Сначала он левым бортом вел огонь по 70-пушечнику, а затем дерзко сманеврировал прямо под корму «Мессудие». Немедленно последовал продольный залп из всех орудий. Куски корпуса с кусками человеческих тел разлетелись на десятки метров. Флагман турецкого флота отчаянно рыскнул в сторону и прекратил свой бег в сторону Дарданелл. Пока турки, крича и галдя, пытались исправить поврежденный руль, «Селафаил», поворотя через фордевинд, обрушил по беспомощно качавшемуся на волнах линкору еще один продольный залп. Верхнюю команду смело раскаленной картечью.

Из хроники сражения: «“Селафаил”, первый догнав 100-пушечный корабль капудан-паши, дал ему залп в корму, и когда оный стал приводить на правый галс, дабы избежать сего огня, то корабль наш, поворотя через фордевинд, упредил его и снова напал на него с кормы».

А к «Мессудие» уже приближался на всех парусах «Твердый».

– Селафаильцы угостили пашу, теперь и наш черед порадовать пряниками! – радовались на флагмане российской эскадры.

Командир «Твердого» капитан 1-го ранга Даниил Малеев, воспользовавшись повреждениями «Мессудие», подошел к нему столь близко, что реи кораблей, сходясь, трещали. Залп! И истошный вой турок вновь оглашает море. Однако «Твердому» не повезло. Атакуя капудан-пашу, он оказался под самым берегом и, избегая камней, был вынужден отвернуть в сторону.

Из хроники сражения: «Сенявин стремился на Сеид-Али и прошел под корму корабля Бекир-бея, вступив с ними в бой с обоих бортов; потом, спустившись, атаковал капитан-пашу так близко, что реи с реями почти сходились. Сеид-Али, показав вначале желание драться, отпаливался тут весьма редко и, на всех парусах уклоняясь от корабля “Твердый”, несся под свои крепости».

Пока корабль поворачивал на обратный галс, Сеид-Али вновь устремился к спасительному проливу, но тут же опять попал под залпы «Селафаила», который в третий раз исхитрился пройти у него под кормой. От окончательного уничтожения «Мессудие» спасли лишь береговые батареи, до которых он успел добежать. Гася пожары, зияя огромными пробоинами и волоча за собой обрывки снастей, флагман капудан-паши на последнем издыхании вполз в спасительный пролив.

А бой продолжался с неослабевающей яростью. Все тот же неутомимый «Селафаил», удачно сманеврировав, подвернул под корму очередного турка, рвущегося в пролив. Несколько залпов в четверть часа превратили и этот турецкий линкор в дымящуюся развалину. Командир «Селафаила» Петр Рожнов в тот день превзошел сам себя. Меняя галсы, он еще трижды прорывался сквозь заградительный огонь к своей жертве. При последней атаке турки даже не пытались отбиваться. Позднее в своем рапорте Рожнов напишет об этом эпизоде так: «… почему видеть можно, что он защищаться не мог, а отдаваться не хотел, надеясь уйти в пролив». И этот разбитый линкор спасли Дарданеллы.

Тем временем Сенявин на «Твердом» успешно атаковал линейный корабль под вице-адмиральским флагом. По словам дипломатического чиновника Павла Свиньина, бывшего в то время на «Твердом», «бой с этим кораблем продолжался до самой невозможности». Теснота места не позволяла нашим взть турецкий вице-адмиральский корабль в два огня, но и с одного борта лупили их, дай бог каждому!

«Сильный» не менее успешно прошивал продольными залпами корабль патрона-бея, как вдруг внезапно спустился к ветру и перестал палить. Сенявин, увидя это, вспылил:

– Что там делает Игнатьев? О чем он только думает?

Опытным глазом он определил, что на «Сильном» случилось нечто из ряда вон выходящее, но что именно, пока было неизвестно…

Со вторым из младших флагманов капудан-паши расправлялся «Уриил». Было уже двенадцать пополудни, когда «Уриил» буквально навалился на своего противника, обломав об него свой утлегарь.

– Абордаж! Абордаж! – кричали матросы, выскакивая на верхнюю палубу. – Посмотрим, гололобые, у кого тесаки-то длиннее!

Но командир «Уриила» Быченский-первый решил людей зря не терять, а, отойдя от турка, бить его дальше ядрами, тем более, что сзади сблизившихся противников уже догоняли «Ярослав», «Елена» и «Скорый». «Елена» смело вошла в узкий промежуток между двумя турецкими кораблями и разом разрядила пушки с двух бортов. Оторванные доски, ошметья такелажа и клочья человеческих тел засыпали верхнюю палубу нашего линейного корабля. Старый боцман с серьгой в левом ухе грозил туркам своим здоровым жилистым кулаком:

– Тута и так мусору хватает, а они иш-шо свое дерьмо нашвыряли! Погодите, ужо я до вас доберусь, всем чайники начищу!

– Ну, теперь абдулкам и вправду конец! – хохотали матросы, накатывая пушки для нового залпа. – Уж коли Петрович обещал, так ужо распишет по трафарету!

Спустя какой-то час нашим стали хорошо видны и слабые места турок. Едва российские корабли сокращали дистанцию, турки сразу же резко ослабляли свой огонь, порой прекращая его и вовсе. Стрелять же точно с больших дистанций турки тоже не умели.

Линейный корабль «Сильный» капитан-командора Игнатьева вел последовательный бой сразу с двумя убегавшими турецкими линкорами. Засыпав их для начала раскаленным чугуном, капитан-командор собирался уже было свалиться с ними на ружейный выстрел, когда увидел приближающийся третий.

– Поворот оверштаг! – скомандовал он немедленно, надеясь подрезать корму и этому беглецу.

Но, как часто бывает на море, именно в самый неподходящий момент резко упал ветер, и быстро развернуть тяжелый линкор на новый галс чертыхающемуся Игнатьеву не удалось. Проходящий мимо турок меж тем открыл яростный огонь.

Воспользовавшись незаконченностью маневра «Сильного», турецкий корабль увеличил темп пальбы. Одним из ядер напрочь снесло голову Игнатьеву. Капитан-командор рухнул на палубу, залив ее своей кровью. В горячке боя кто-то стал кричать лекаря. Но его одернули:

– Чего орешь? Какой лекарь, когда головы нету! Несите-ка лучше капитана нашего в низы в покойницкую!

Командование кораблем немедленно принял старший офицер капитан-лейтенант Шишмарев.

Из воспоминаний Петра Свиньина: «В 6 часов показался сигнал на “Сильном” о потере своего капитана. Я долго не хотел верить, – так страшился правды… Шишмарев сказывал, что никогда покойник не бывал столь покоен и хладнокровен, как во время сражения. Поражая неприятельский корабль, который совершенно замолчал от ударов “Сильного”, он намеревался взять его абордажем и подошел к шкафуту, делать свои приказания, как вдруг роковое ядро поразило его в голову: несчастный упал на месте и испустил дух, имея едва время правою рукой сделать приметное движение к сердцу. Капитан-лейтенант заступил его место…»

– Атакуем с дистанции кротчайшей! – подал Шишмарев свою самую первую самостоятельную команду. – Лево на борт! Еще кру-у-у-че!

Мстя за любимого всей командой капитана, «Сильный» гнал и избивал своего противника не только до самого пролива, но в азарте погони заскочил даже туда, несмотря на сильную пальбу береговых батарей. Лишь с наступлением темноты он прекратил преследование своей жертвы и повернул на соединение с эскадрой.

Преследуя турок, наши вели бой, каждый по способности. То спускаясь, то приводясь к ветру, то убавляя, то, наоборот, прибавляя парусов, они то и дело заходили турецким кораблям в корму и поражали их сокрушительными продольными залпами.

Отлично показал себя в драке и старик «Венус». Фрегат догнал один из убегающих турецких линейных кораблей и, вцепившись в него, как цепной пес в удирающего вора, лупил что есть мочи.

Из хроники сражения: «Все турецкие корабли на всех парусах спешили за своим адмиралом в Дарданеллы, вовсе не помышляя о сражении; многие из них, опустя борты, даже не защищались; напротив того наши корабли, каждый по способности своей, то спускаясь, то приводя, то убирая, то прибавляя парусов, преследовали и поражали на самом близком расстоянии, стреляя наиболее вдоль их кораблей».

Повальное избиение, устроенное на входе в Дарданеллы, не позволило всему турецкому флоту прорваться под защиту береговых фортов. Спасаясь от атак, часть кораблей приткнулась к берегу у азиатского берега. В двадцать вечера море покрыла ночная мгла, и сражение стало постепенно стихать. Сенявин не на шутку заволновался. Некоторые из кораблей, подошедшие в пылу драки близко к европейскому берегу, теперь сносило течением на камни и под пушки крепостей; те, что оказались ближе к берегу азиатскому, наоборот, выносило из пролива в открытое море. С обоих берегов что есть силы палили огромными мраморными ядрами, без разбора поражая своих и чужих.

Если для турок даже такое окончание боя было сущим спасением, то для наших все могло обернуться настоящей катастрофой. Тяжелый и кровавый бой, в победном исходе которого никто уже не сомневался, в одно мгновение мог обернуться поражением. Теперь все зависело от того, как сумеет справиться с управлением своего корабля каждый из капитанов. Чтобы отличить в темноте своих от чужих, наши подняли на мачтах по три фонаря. Турки, находившиеся рядом с нашими, не растерялись и сделали то же самое. Это была большая ошибка, ибо тут же их тут же начали расстреливать свои же береговые батареи.

Дальше всех, как всегда, в азарте погони забрался неугомонный Лукин. Догнав концевой турецкий линкор, он разбил ему всю корму, но внезапным встречным прибрежным течением «Рафаил» отшвырнуло от преследуемого беглеца и едва не бросило на камни. Пришлось умерить свой пыл и отвернуть мористее.

В особо неприятное положение попал сам флагман «Твердый», которого поток сильного прибрежного течения внезапно вынес под самую турецкую батарею, да столь близко, что противники начали поражать друг друга из ружей. В каком-то десятке саженей чернели зубья оскаленных рифов. Ситуация была критическая.

– Немедля спускайте на воду шлюпки и буксируйтесь ими от берега! – велел Малееву Сенявин. – Иначе нас здесь разнесут в щепки не только ядрами, но и волнами!

Спустя мгновения шлюпки были уже на воде. Натужно сгибая весла в тяжелейшей работе, матросы сумели-таки вытащить «Твердый» из полосы прибоя. Корабль потихоньку отбуксировали к островку Мавро, у которого Сенявин и велел бросить якорь.

Из записок мичмана Григория Мельникова: «…Вице-адмиральский корабль “Твердый” потерпел довольно большие повреждения, как в корпус, так и в вооружении, ибо, сверх того, что он сражался со многими неприятельскими кораблями, должен был еще выдерживать около часа времени сильный огонь, производимый с европейской крепости, при устье Дарданелл устроенной, куда он, будучи занесен при наступлении уже ночной темноты силою течения, стремящегося во внутренность пролива, находился так близко от берега, что производимые тогда с оного ружейные выстрелы наносили ему некоторый вред, почему вице-адмирал Сенявин, в отвращение таковой опасности, признал лучшим не отвечать на неприятельские выстрелы и в то же время, для сбережения команды, приказал ей уйти в дек, оставя наверху только самонужнейшее небольшое число людей, и, пробыв в сем положении до наступления чрез несколько времени благоприятного ему ветра, которым воспользуясь, немедленно удалился от пролива… Турки, увидя, что с означенного корабля не делают никакого на них выстрелы ответа и сочтя сие, что оный принадлежит к ихнему флоту, прекратили и со своей стороны пальбу…»

Постепенно один за другим российские корабли подворачивали от европейского берега к азиатскому, и мощное дарданелльское течение теперь уже само выносило их в море.

Из воспоминаний Владимира Броневского: «Во время сражения адмиральский корабль “Твердый” столько приблизило к европейской крепости, что пули стали вредить. Адмирал приказал закрыть фонари и буксировать корабль шлюпками. Потеряв из виду огни, отличающие корабль главнокомандующего, весь флот чрезмерно был сим обеспокоен, и как в сие время лавировали мы пред входом в Дарданеллы, то проходя, спрашивали друг друга: “Где адмирал?” Но скоро среди неприятельского флота начался весьма правильный беглый огонь, дым прочистился, показались три фонаря и мы крикнули “ура!”. Это был Сенявин. На другой день, когда корабль “Сильный”, поднятым с флагштока в половину брейд-вымпелом, известил о потере своего капитан-командора, мы, сожалея о славной смерти сего достойного начальника, обещавшего Отечеству хорошего адмирала, еще более опечалены были, не видя на стеньге “Твердого” вице-адмиральского флага. Не могу описать общего при сем смущения. Я, будучи при повторении сигналов, первый заметил сие и, смотря в зрительную трубу, не видя на стеньге флага, воображал или лучше мне казалось, что оный развевается. Капитан, вахтенный лейтенант и другие офицеры, бывшие на палубе, также смотрели, и, ничего не видя, бледнели и не смели спросить друг друга, жив или убит адмирал. Матросы один за одним выходили на шканцы, смотрели, также боялись сообщить друг другу свои мысли, искали предлога сойти в палубу и там в печальном молчании клали земные поклоны у образа. В таком расположении духа подошли мы под корму “Твердого”. Капитан наш вместо обыкновенного рапорта спросил: “Здоров ли адмирал?” Нам отвечали: “Слава Богу!” Мы еще сомневались, но Дмитрий Николаевич показался в галерее. В одно слово раздалось у нас на фрегате громкое радостное “ура”. Адмирал сделал знак, что хочет говорить, но матросы не скоро могли умолкнуть, и он, поклонившись, ушел».

Ближе к утру у берегов Мавро постепенно собралась вся эскадра. Остаток ночи прошел в исправлении повреждений и приготовлениях к возможному продолжению боя. Флаг-капитан Даниил Малеев шлюпкой обошел все корабли, выяснив потери. Вернувшись и подсчитав цифры, он доложил вице-адмиралу:

– Побитых двадцать шесть, да еще полсотни раненых! Среди убитых гардемарин и… капитан-командор Игнатьев.

Сенявин снял с головы треуголку, перекрестился:

– Мир праху твоему, Иван Александрович!

– Кто принял «Сильный»? – спосил чуть погодя.

– Капитан-лейтенант Шишмарев!

– Дрался хорошо, пусть командует и далее!

Доложили командиры кораблей и о понесенных повреждениях. Как и следовало ожидать, наибольшую пакость причинили береговые батареи. На «Рафаиле» и «Ярославе» мраморными глыбами проломило оба борта. Досталось и флагманскому «Твердому». Линкор получил без малого десяток дыр в корпусе и с полсотни в парусах. Последнее ядро залетело на корабль уже за полночь и убило трех матросов. Это были последние жертвы сражения при Дарданеллах.

Вдалеке, дымно чадя, догорали турецкие корабли.

Глава шестая. Константинопольский переворот

С восходом солнца следующего дня было обнаружено, что один из севших на камни под азиатским берегом турецких кораблей так и не смог сняться с мели. Еще два линкора, один из которых под вице-адмиральским флагом, ночью унесло далеко в море, так что догнать их было уже невозможно. Отойдя подальше, турки немного опомнились, и теперь их корабли с перебитыми стеньгами торопливо буксировали к проливу гребные суда.

Некоторое время нашим оставалось разве что быть сторонними наблюдателями. До десяти утра ветер был противный, но затем роза ветров развернулась в нашу сторону. Немедленно, снявшись с якорей, корабли сблизились между собой и составили боевую линию. Когда ж ветер еще несколько прибавился, Сенявин вызвал к себе на борт Грейга.

– Не желаешь ли проветриться, Алексей Самуилович?

– Никогда не против! – бодро ответил младший флагман.

– Тогда сбегай-ка к тому голубчику, что на каменьях сидит, и постарайся добить. Да и тех, кто прорываться желает, тоже не упусти! Кораблями, однако, зря не рискуй и людей береги!

– Есть! – коротко ответил Грейг и приложил два пальца к треуголке.

Держа флаг на своем любимом «Ретвизане» и имея в кильватере «Селафаил», «Скорый», «Ярослав» и, конечно же, «Венус» (а куда без него!) контр-адмирал поспешил в указанную экспедицию. Однако близко подойти к берегу не удалось, мешали мели и камни. Стрельба же с дальней дистанции была не слишком эффективна. В перестрелку с русскими кораблями сразу же включились и близлежащие береговые батареи, и вскоре столь ненавистные всем здоровенные мраморные ядра стали с шумом падать вблизи бортов. Грейг находился в сомнении: пытаться любой ценой добить полузатонувшего турка или же бросить его к чертовой матери, выйдя из-под обстрела. В последний раз контр-адмирал приложил к глазу зрительную трубу. В предметном стекле хорошо был виден чадящий остов с зияющими дырами в бортах, с обрубками обгорелых мачт.

– Овчинка выделки не стоит! – сложил Грейг трубу. – Возвращаемся!

Сенявин, выслушав контр-адмирала, с его решением согласился:

– Этот турок и так покойник, а нам корабли и людей беречь надобно! Кто знает, сколь долго еще воевать?

Из хроники сражения: «…Приказано видимые неприятельские корабли стараться отрезать, взять и истребить. Между тем турецкие корабли на всех парусах поспешали в пролив; наш отряд догнал их почти у самых крепостей, и не возмогши никак взять их выше под жестоким на себя огнем, действовал на проходе по кораблям и флотилии отменно удачно. Корабли турецкие после первых залпов отпаливались весьма слабо; истребление парусов, подбитие снастей и разрушение корпусов их было видно глазами. Неприятель, имея в выгоду свою попутный ветер, который в то время установился так свеж, что и при противном течении они подавались вперед; наш же отряд, обращенный бортом к течению, выносило из пролива; но за всем тем трижды успели мы сделать обороты к несению большего вреда неприятелю. Гребной флот, защищавший неприятельский корабль, стоявший на мели ниже азиатской крепости, бежал. Другой корабль, настигнутый “Селафаилом”, а после и “Ретвизаном”, бросился на мель под прикрытием европейских крепостей и своего флота. Вице-адмиральский, желая пробраться в пролив у азиатского берега, будучи сильно оббит, бросил якорь; потом снялся и, уклоняясь от огня нашего отряда, также стал на мель, близость которой к азиатской крепости препятствовала атаковать его как должно. Между тем ветер начал тихнуть. Течением корабли наши снесло ниже турецких, почему сигналом приказа по отряду контр-адмирала соединиться с эскадрою».

В тот же день Сенявин провел и совещание капитанов. Вице-адмирал никого не ругал, похвалил командира «Селафаила» Петра Рожнова, который трижды сумел зайти за корму неприятельского корабля, каждый раз поражая его продольными залпами. Затем отчитал командира «Уриила» Быченского 1-го за то, что тот не свалился на абордаж. Быченский, красный от стыда, оправдывался:

– За мной в струе ломилось сразу четверо наших! Свались я, им бы со мной не разминуться было! Проскочив мимо, я оставил турка им в добычу!

– На каждом корабле свой капитан имеется, чтоб о нем думать. Я нисколько не сомневаюсь в вашей храбрости, но впредь будьте решительнее!

Атака турецкого линкора была звездным часом всей жизни капитана 1-го ранга Быченского. Такой шанс судьба дает только раз. Командир «Уриила» имел возможность захватить в плен неприятельский корабль, вписать свое имя в историю отечественного флота. Увы, этого не произошло. В жизни Быченского будут иные бои и иные походы, но случая отличиться, подобного дарданелльскому, ему уже никогда не представится…

Как выяснилось, за время сражения очень велик оказался расход пороха с ядрами, а пополнить то и другое было неоткуда. Поэтому велено было впредь не палить по неприятелю с большого расстояния и не тратить понапрасну снарядов.

Оценивая общий итог сражения, Сенявин был предельно объективен:

– Первый генеральный бой, потому и ошибки имеются. Я еще раз напоминаю господам капитанам, что, сражаясь в открытом море, целить следует не в корпус корабельный, а в рангоут, ибо неприятель, желающий бежать и имеющий рангоут в целости, всегда в том премного успеет. Мое требование об этом так и не выполнено! Вступая в бой с кем-либо, надо обязательно доводить дело до завершения полной победы, а не переносить огонь по новым кораблям. Хотя туркам мы все же вчера надавали крепко, но, как видите сами, никого так и не утопили. А потому впредь будьте более предприимчивыми!

Капитаны разъехались, а Сенявин, в задумчивости куря свою старую обкусанную трубку, вышел на кормовой балкон. Повреждения, понесенные в бою, его сейчас волновали не слишком. Для их исправления хватит и пары дней. Хуже было с порохом и ядрами. И все же, несмотря на все «но», Сенявин был доволен исходом первой встречи с турками. Попытка неприятеля вернуть Тенедос и снять блокаду с Дарданелл полностью провалилась. Эгейское море осталось за нами!

В тот же день в Тенедосском монастыре хоронили капитан-командора Игнатьева. Попрощаться с ним съехались с эскадр многие хорошо знавшие и уважавшие его офицеры. Биограф так оценивает личность капитан-командора Игнатьева: «Отечество лишилось в нем человека просвещенного, мореходца осторожного и воина неустрашимого. Честолюбие его было основано на истинном достоинстве, при обширных познаниях, дух его стремился ко всему изящному и благородному. Пышность в домашней жизни, совершенное бескорыстие по службе были отличительными чертами его характера. Он был горд, но любил отличать, награждать своих подчиненных; был к несчастию иногда вспыльчив, но при сем искренне раскаивался; никогда власть свою не употреблял во зло и боялся быть несправедливым».

Справедливости ради надо привести и несколько иное свидетельство, уже хорошо нам известного Павла Панафидина: «Потеря наша была чувствительна в сем сражении в командоре Игнатьеве. При всем уме и познаниях своих, он не приобрел особенной к себе привязанности ни офицеров, ни даже нижних чинов. Его обращение было вежливое, но никогда искреннее. Со всем тем флот потерял в нем ученого морского офицера».

Конечно же, на похороны прибыли и давние товарищи и соплаватели Игнатьева Лукин с Грейгом. Постояли в последний раз рядом с мертвым другом, поцеловали в лоб. Слов не было, да и какие могут быть слова в такие минуты! О чем думал Лукин? Мучили ли его какие-нибудь предчувствия? Кто знает!

Осиротевший «Сильный» временно принял под свое начало старший офицер линкора капитан-лейтенант Шишмарев.

Позднее «Сильный» будет передан, согласно капитанскому старшинству, под команду капитана 1-го ранга Салтыкова. Бывший ранее под его началом старый линейный корабль «Параскевия» возглавит старший из капитан-лейтенантов эскадры Малыгин со «Шпицбергена». Сам же шлюп «Шпицберген» будет поручен следующему по старшинству капитан-лейтенанту Качалову.

Со смертью Игнатьева остался без флагмана и весь его корабельный отряд, а потому Сенявин для удобства управления его расформировал, а всю эскадру разделил на две дивизии. Первую, включавшую «Твердый», «Селафаил», «Мощный», «Сильный» и «Скорый», он оставил в своем «особенном» подчинении. Вторую – «Рафаил», Ретвизан», «Святую Елену», Ярослав» и «Уриил» – подчинил Грейгу. На себя главнокомандующий замкнул и фрегаты.

Корабли российской эскадры снова заняли позицию для продолжения блокады. В устье Дарданелл была направлен первый дозорный отряд «Мощный» с «Венусом». Задача их была такова: «чтобы не только суда, но и самые малые лодки отныне не могли показаться из пролива».

Дарданелльское сражение уже принадлежало истории…

* * *

Спустя несколько дней после сражения при Дарданеллах потрясенный султан Селим мрачно взирал на втягивающийся в Золотой Рог свой избитый флот. По берегам толпились обыватели. Над толпой висел вопль негодования и проклятий. С батарей арсеналов Топхане угрожающе ухали пушки.

– Палачей ко мне! – лаконично распорядился султан.

Первой должна была слететь голова незадачливого капудан-паши. Но хитрый Сеид-Али, не раз познавший все превратности судьбы еще в прошлую войну с русскими, уже сделал все для своего спасения. Еще в Мраморном море, получив известие о гневе падишаха, он велел вызвать к себе младшего флагмана Шеремет-бея и капитанов четырех наименее пострадавших в бою кораблей. Едва прибывшие поднялись на шканцы «Мессудие», как их тотчас схватили личные телохранители капудан-паши. Первому снесли голову с плеч кричавшему о своей невиновности Шеремет-бею, затем и остальным.

По мнению знатоков обычаев Высокой Порты, Сеид-Али поступил в данном случае со своими подчиненными на редкость милосердно, ибо турки считали внезапную смерть куда более гуманной, чем смерть по приговору с ожиданием процедуры казни.

Одновременно Сеид-Али продиктовал и отправил с греческой фелюгой письмо к Сенявину, где на полном серьезе обвинил русского командующего в…. обмане! Письмо это ради смеха потом еще долго читали офицеры на всех кораблях нашей эскадры. Хохотали от души, да и было от чего! Сеид-Али укорял русского адмирала в том, что тот поступил бесчестно, подняв сигнал «прекратить бой», а сам при этом никакого боя не прекратил.

– Вот умора! Вот дает! Такого еще не бывало в гистории морской! – умирала со смеху офицерская молодежь.

– Что вы хотите, Сеид-Али спасает сейчас свою жизнь, а здесь все средства хороши! – прятали улыбки те, кто были постарше.

Смех смехом, но расчет капудан-паши оказался верен. Султан самым серьезным образом отнесся к рассказу о гнусном обмане «адмирал-москов».

– Этим мерзким гяурам неведомы благородство и честность! Это следует всегда помнить при встречах с ними. Обман и коварство – всегда удел богомерзких и прахоподобных! Но будь и ты впредь хитрей! – погрозил султан пальцем своему капудан-паше.

Вываленные из мешка к его ногам отрубленные головы капитанов вернули доверие к Сеид-али.

Стоявшие поодаль штатные дворцовые палачи смотрели на капудан-пашу с нескрываемой злобой. Сегодня они остались без хорошей работы, а значит, без дорогих шелковых халатов, которыми по старой традиции вознаграждался их нелегкий труд.

– Неверные собаки отныне меня уже не обведут вокруг пальца. Отныне я буду сам расставлять вокруг них свои сети! Сенявин зря испытывает терпение Аллаха, оно не беспредельно! – Сеид-Али истово стучал лбом в густой ковер пред ногами Селима.

– Довольно! – махнул тот рукой. – Иди и готовь флот к новому походу во славу Аллаха и пророка!

Однако пока говорить о скором выходе в море не приходилось. Чудом избежавшие смерти в дарданелльском побоище бунтовали, требуя вина и дев, открыто плюясь в лица своих начальников. Команды не желали более испытывать свою судьбу.

– Лучше режьте наши головы здесь, в Галате, чем нас перешибут ядрами в море московиты!

Сеид-Али пытался было навести порядок:

– Удавите смутьянов, а остальные разбегутся сами!

– Если начнем давить, то останемся без матросов! – отвечали с печалью корабельные капитаны. – Они бунтуют все!

– Тогда будем ждать, пока перебесятся! – мудро решил капудан-паша. – Галионджи понемногу отпускайте на берег, но так, чтобы не разбежались! Зачинщиков же душите тайно по ночам, чтоб никто не видел!

Теперь по утрам из душных корабельных деков вытаскивали за ноги сразу по нескольку трупов с высунутыми черными языками. Трупы переваливали через фальшборт, и они грузно падали в воду. Спустя пару недель, лишенные своих вожаков, галионджи понемногу затихли.

– Теперь будем чиниться! – объявил капудан-паша.

На корабли повалили толпы плотников и парусников, кузнецов и корабельщиков. Не меньше набежало и надсмотрщиков. Работа закипела. Не теряя времени, капудан-паша начал отлов опытных моряков. Со всей страны в Галату гнали корсаров и купцов, рыбаков и даже перевозчиков-лодочников, всех, кто знал морское дело не понаслышке. Хватали без разбору, кто попадался. Строптивцам без лишних разговоров тут же на месте рубили головы. Потери в сражении были огромны, а потому восполнить их Сеид-Али желал любой ценой!

* * *

Но если на турецком флоте бунт прекратить удалось, то в самом Константинополе все еще только предстояло, и последствия начавшихся там волнений могли быть самыми непредсказуемыми.

Султан Селим III был вполне разумным правителем, пытавшимся реформировать свою отсталую страну введением полезных европейских новшеств. Но, наряду с умной головой, он никогда не обладал должной силой воли.

Все началось с того, что в Кавдарской крепости, прикрывающей вход в Босфор, задрались между собой янычары и солдаты новых европейских полков. Поводом к драке был голод, вызванный блокадой Дарданелл. По мнению янычар, те жалкие крохи хлеба, что доставлялись в крепость, делились несправедливо, и солдатам доставалась большая часть съестного. В яростной поножовщине верх одержали более опытные янычары. Безжалостно перебив своих противников, они повесили крепостного начальника Магомет-эфенди на крепостной стене, но никаких запасов хлеба не нашли. Это разозлило янычар еще больше. На крепостную площадь вытащили пустые медные котлы. Яшчи-кашевары ударили в них колотушками. Это значило, что янычары решились уже не на драку, а на мятеж!

Голод толкает людей на самые отчаянные поступки, а потому мятежники, выбрав себе в предводители сотника из албанцев, тут же двинулись толпой на Константинополь. Местных жителей они звали с собой, потрясая ятаганами:

– Мы идем к султану, чтобы он дал нам наши лепешки и нашу баранью похлебку! Пойдемте с нами, и вы тоже получите свое!

Толпы голодных людей, вооружившись чем попало, примыкали к этому шествию. Шествие восставших янычар возглавили их покровители дервиши-бекташи («вертящиеся дервиши»). Бекташи отрывали рукава своих халатов, и янычары обвязывали ими свои головы. Лохмотья бекташей считались у них священными.

Султан Селим, узнав о начавшемся бунте, испугался не на шутку. Страх, как известно, плохой советчик, а потому, испугавшись, Селим допустил непростительную ошибку, ставшую для него роковой. Навстречу идущим в столицу янычарам он послал начальника своей стражи чауш-баши. Тот объявил фирман султана: полное прощение за совершенные убийства! Но милость была расценена как слабость, и янычары, тут же зарубив чауш-баши, двинулись дальше, еще более воинственные и решительные.

А по Константинополю уже всюду сновали вездесущие дервиши-бекташи, призывая правоверных к смуте:

– Идите и откройте для своих детей хлебные хранилища! Аллах сделал всех равными перед Небом, так почему же вы должны умирать с голода, когда в серале султанские жены бросаются лепешкам и плюются халвой!

Стражники хлебных хранилищ, подняли было свои пики.

– А вы, охраняющие еду от умирающих собратьев, полны ли от этого ваши желудки, не мечтаете ли и вы о прогорклой хлебной корке, сыты ли ваши жены и дети? – снова возопили дервиши, и пики сразу опустились.

Спустя два дня Константинополь был уже вне власти султана. Теперь в перевернутые котлы били колотушками на главной площади Эйтмайдан, что была украшена древней вывеской: «Здесь султан кормит своих янычар». Рядом с котлами крутились волчками босоногие бекташи в своем неистовом круговом танце. Впадая в транс, они вопили страшные пророчества, которым янычары внимали, как голосу самого Аллаха. Сейчас дервиши взывали к крови:

– Селим проклят Небом! Он давно изменил вере и стал гяуром! Нам нужен новый султан, уважающий веру и порядки отцов!

– Назовите, кто он? – кричали хором взволнованные янычары. – И мы перевернем для него вселенную!

– Мы видим! Мы видим его! Это добродетельный и праведный Мустафа, которого коварный Селим бросил в темницу! – остановившись, пояснили янычарам дервиши и снова закрутились в нескончаемом танце.

Не встречая никакого сопротивления, бунтующие захватили все остававшиеся запасы продовольствия и арсеналы. Затем янычары нашли спрятавшегося от них муфтия. Его вывели на площадь и заставили выдать фетфу о низложении Селима III, как нарушившего законы Магомета введением различных европейских учреждений и не обеспечившего государство за семь лет правления наследником. Фетфа была немедленно обнародована, что вызвало еще большую смуту.

У Селима еще оставались верные батальоны «низам-и-джедид», ждавшие приказа в казармах Левенда. Обученные французскими инструкторами, они были готовы побороться за власть, но султан уже потерял последние остатки воли. Селима хватило только, чтобы выслать мятежникам на блюде головы своих министров, но это рассмешило янычар:

– Зачем нам головы министров, когда мы хотим видеть на блюде голову самого Селима!

В тот же день Селим III, брошенный последними сторонниками, был вынужден искать спасения в старом серале, где до этого томился в заточении его племянник Мустафа. Увидев заходящего в его покои дядю, Мустафа затряся от страха. Он думал, что его сейчас казнят.

– Иди и властвуй! Тебя желают янычары! – сказал ему Селим. – Но обещай, что сохранишь мне жизнь, как я сохранил ее тебе!

Еще не поверивший в свое счастье, Мустафа припал губами к поле дядюшкиного халата:

– Клянусь, о благородный Селим, что сохраню тебе жизнь и почет, да будет мне свидетелем в том сам Аллах!

Мустафа, разумеется, своего слова не сдержит. Несколько месяцев спустя Селима задавят ночью подушками…

Янычары вынесли Мустафу из тюрьмы на руках и, посадив на белого жеребца, возили по городу, крича проходящим:

– Вот наш новый султан, он даст нам хлеб и жирную похлебку! Кланяйтесь ему, правоверные, и молите Аллаха, чтоб продлил его многие лета!

В историю Турции новый султан войдет под именем Мустафы IV.

Уже на следующий день в диван приехал французский посол Себастиани. Секретарь посольства барон Рюффен, сгибаясь под тяжестью, тащил следом за ним набитый золотом портфель. Себастиани имел долгую беседу с новыми министрами султана, и портфель его быстро опустел. Затем была еще встреча с самим султаном, после чего Мустафа объявил свою волю:

– Война с московитами будет продолжена, потому что такова воля Аллаха!

Дворец султана французы покидали в прекрасном расположении духа.

– Запомните, барон, что из всех идолов, которым во все времена поклонялись люди, есть только один воистину великий! – назидательно сказал своему секретарю Себастиани, когда оба выехали за ворота дивана.

– Кто же? – спросил тот, вскинув пухлые, усыпанные перстнями руки.

– Золотой телец! – усмехнулся хитрый интриган. – Только он способен открыть самые крепкие засовы, начать и прекратить войны и революции! А потому, несмотря на смену декораций, здешние султаны будут, как и прежде, плясать нашу «кроманьелу»!

Глава седьмая. Блокада

Сенявин не ограничивался стоянием у проливов. Дозор здесь несла только одна дивизия. Вторая же, под флагом младшего флагмана Грейга, крейсировала вдоль турецкого побережья. Этим Сенявин убивал сразу двух зайцев: лишал турок возможности судоходства и создавал у них уверенность, что эскадра постоянно разделена на две части, а потому весьма слаба. Турок надо было снова каким-то образом выманить из пролива!

Несмотря на кажущуюся отдаленность, с Грейгом поддерживалась постоянная связь, и контр-адмирал был готов в любой момент придти на помощь к главнокомандующему.

А вскоре на эскадру доставили новые императорские инструкции о начале мирных переговоров с Портой. Кроме этого привезли и письма. Благодаря им Сенявин получил некоторое представление о том, как разворачивается ситуация вокруг турецкой войны в российской столице. А ситуация была там далеко не простой.

Морской министр Чичагов, несмотря на свое прохладное отношение к Сенявину, ныне настаивал, чтобы переговоры с турками вел именно он. В этом министр был прав. Но Александр I на это никак не соглашался:

– Вы же сами еще совсем недавно доказывали мне, что вам было трудно предпочесть Сенявина иным! Вы сами признаете его ниже своего поста даже единственно в морском отношении и говорите, что он дал нам убедительные доказательства недостатка логики! Как же теперь я могу вверить Сенявину судьбу всей империи?

Чичагов прикусил губу. Что было, то было, позлословить на своих подчиненных он любил. Теперь за это приходилось расплачиваться.

Ведение переговоров поручили корсиканцу Поццо-ди-Борго. Слов нет, в интригах политических этот давний недруг Наполеона был сведущ, но, не зная и не понимая России, он никогда не был ее патриотом.

Согласно выдвинутым параграфам, Россия предлагала Турции восстановить все ранее действующие договоры. Со своей стороны она обещала вывести войска из Молдавии и Валахии.

Поццо-ди-Борго прибыл к эскадре попутным фрегатом «Кильдюин» спустя два дня после битвы при Дарданеллах. Вместе с ним – секретарь венского посольства надворный советник Булгаков. Полковник и надворный советник имели высочайшее полномочие на переговоры с турками о мире при посредничестве Сенявина. Ознакомившись с бумагами, Сенявин немедленно послал в Константинополь плененного ранее Селима-Чауша с извещением о прибытии посланника для переговоров. К Селиму в кают-компании «Твердого» даже привыкли, и офицеры расставались с ним с сожалением. Да и он, прощаясь, даже расплакался.

После его отъезда турки молчали две недели. Поэтому Сенявин отправил к капудан-паше дубликат письма с советником Скандраковым, а чтобы задобрить своего противника, отпустил с ним два десятка пленных. В ответном письме, переданном через того же Скандракова, капудан-паша изысканно оповестил своего русского «визави» о том, что отныне на турецком престоле уже главный султан Мустафа IV и он сейчас крайне занят.

– Что удалось вызнать за время поездки? – поинтересовался Сенявин.

– Увы, весьма немного! – развел руками советник. – Капудан-паша не пустил меня к себе на корабль, а принял в крепости.

– Как настроение у турецкого адмирала? Хочет ли он еще раз попытать счастья в споре с нами?

– На словах хвалился, что готов снова на нас выйти, чтобы всех истребить, но на деле сегодня последние корабли ушли за мыс Чинак-Колеси. Кроме этого грек-переводчик сказал мне по секрету, что после сражения капудан-паша казнил половину своих капитанов!

Сенявин скосил глаза на карту пролива. Мыс Чинак-Колеси – это весьма далеко от входа в Дарданеллы. Если турки забрались даже туда, значит, о реванше они пока серьезно не помышляют.

Четыре раза Сенявин с Поццо-ди-Борго отправляли капудан-паше письма с предложениями о мире. Четыре раза турки под надуманными предлогами им отказывали.

– Зная турок, могу сказать, что нынешнее наше стремление к миру и настойчивость в этом почитается у них за проявление слабости и разжигает большую воинственность! – заключил Сенявин, видя, что все его миролюбивые стремления пользы не приносят.

– Восток уважает только силу! – согласился с ним хитромудрый корсиканец.

– Будем отныне действовать иначе! – решили вице-адмирал и дипломат.

Теперь оба стали письменными воззваниями оповещать турецкое население о своих намерениях. Кроме этого Сенявин разогнал все мелкие суда по окрестным островам и побережьям для мелких диверсий и захвата торговых судов.

В Константинополе сразу же всполошились. Воззвания, диверсии, голод, да недавний бунт могли спровоцировать новые мятежи доведенного до крайности населения. Капудан-паша письма Сенявина теперь принимал и читал, даже писал ответы, но делал все с соблюдением строжайшей тайны. Парламентеров с российской эскадры в Константинополь по-прежнему не пускали, боясь как народных выступлений, так и гнева всесильного Себастиани.

В своих письмах Поццо-ди-Борго брал турок за живое. Кто, спрашивал он, как не Россия, помогал им во время нападения Бонапарта на Египет? Забыли ли турки все выгоды, которые они извлекли тогда от союза с Россией? Многого ли стоит обещание Парижа помочь в настоящей войне войсками и флотом? Знают ли в Константинополе, что французские силы в Далмации едва превышают восемь тысяч и находятся под постоянной угрозой истребления? В своих посланиях дипломат настойчиво прощупывал политическую ориентацию окружения нового султана.

Прознав об этой неофициальной, но весьма интенсивной переписке, заволновался Себастиани. Понимая, что турки в какой-то момент от понесенных военных неудач могут поколебаться, он поторопился встретиться с великим визирем.

– Турки ждут от меня новых обещаний и устных гарантий! – обозначил он секретарю линию своего поведения. – Пожалуйста! И того и другого я могу давать им сколько угодно. Пусть слушают и открывают рты!

Наготове у французского посла был последний веский аргумент, который он приберегал на самый черный день. Теперь этот день, как посчитал Себастиани, настал. Визирю он при встрече сказал:

– Франция никогда не заключит ни с кем никакого договора без того, чтобы не оговорить в нем независимости и целостность Оттоманской империи и исключить все, что могло бы нанести хоть какой-то ущерб процветанию Блистательной Порты!

Одновременно, по всегдашней своей рассеянности, посол забыл средь ковров визиря тяжелый мешок с золотом. Последний аргумент убедил визиря больше всего.

Спустя несколько дней Себастиани вручили правительственную ноту, где значилось, что Мустафа IV будет продолжать войну с русскими до полной победы и также никогда не заключит отдельного от Франции мира. Себастиани был доволен.

– Странное дело, – говорил он между своими в посольстве. – Отправляясь сюда, я был столь много наслышан о восточной хитрости и коварстве, сколь много вижу сейчас глупости и наивности! Однако дело сделано, и туркам придется продолжить свою драку с русскими!

Голод в столице, однако, так и не был прекращен. Боясь новых волнений, новый султан требовал от Сеид-Али победы над эскадрой Сенявина. Турецкий флот стал деятельно готовиться к новой битве за Дарданеллы.

На «Твердом» отказ Порты от начала переговоров восприняли спокойно.

– Вероятно, вы еще выбили султану не все зубы! – комментировал за утренним кофе создавшуюся ситуацию Поццо-ди-Борго.

– Отказ от переговоров для нас означает выход в море турецкого флота и новое генеральное сражение! – помолчав, высказал свои соображения Сенявин. – Иного выхода им теперь просто не остается! Это будет решающий, а возможно, и поворотный момент настоящей войны! Скорей бы!

В раскрытое окно адмиральского салона были хорошо видны покрытые дымкой Дарданеллы, такие близкие и такие далекие…

* * *

21 мая греческие рыбаки донесли Сенявину о появившемся в Архипелаге французском корсаре. Француз действовал весьма дерзко и умело, захватывая греческие суда под российским флагом. Последнее место, где видели корсара, была Смирна.

Немедленно к главнокомандующему был зван командир «Венуса».

– Найти и уничтожить! – таков был краткий приказ Сенявина.

В тот же день фрегат покинул эскадру и взял курс на Смирну. Найти там француза особо не рассчитывали, однако можно было надеяться, что там удастся собрать хоть какую-то информацию о неуловимом разбойнике. Пока же известно было лишь то, что неприятельский бриг имел 18 орудий и командовал им опытный (еще королевской закалки) морской офицер, прозванный за приверженность к бархату и шелку «виконтом». Не менее опытной была и команда, набранная из видавших виды морских бродяг.

Вместе с «Венусом» в поиск был отправлен и капер «Ирида». Сразу же после выхода Развозов велел переделать «Ириду» под заштатного купца-бедолагу. Пушки прикрыли тюками с «товаром», на парус пришили несколько здоровенных заплат, а матросам велели в случае появления «виконта» изображать панику. Следовать «Ириде» было велено впереди в пределах видимости и об обнаружении корсара извещать фрегат особым сигналом, после чего ложиться в дрейф и ждать, пока француз подойдет вплотную, после чего открывать огонь, целясь в рангоут. К этому времени должен будет примчаться на всех парусах и «Венус». Пройдет еще более сотни лет, и подобные суда назовут во всем мире судами-ловушками…

В Смирне через лазутчиков удалось получить сведения, что «виконт», совершив несколько удачных нападений, сейчас отстаивается в порту Сан-Николо, что на острове Ипсеро.

Спустя несколько дней «Венус» в сопровождении «Ириды» уже подходил к порту. Не желая рисковать ни фрегатом, ни капером, Развозов вызвал к себе Броневского.

– Тебе, Володенька, как всегда, задача ответственная! Забраться в бухту и разузнать, где и в каком состоянии стоит наш «виконт». В драку не лезь, твое дело – лишь добыть мне нужные сведения!

Едва стемнело, лейтенант на двух шлюпках незаметно вошел в гавань. Уключины, чтоб не скрипели, обернули тряпками. Грести тоже старались потише и лишний раз не плеская. Вошли в бухту. Невдалеке золотился огнями городок Сан-Николо.

– На входе много мелей, и надо править ближе к северному берегу! – посоветовал вполголоса лоцман.

– Хорошо! – кивнул Броневский и положил румпель вправо. – Лотовый давай!

Сидящий на баке матрос кинул в воду лот, поглядел на веревочный конец, посчитал узелки:

– Пять саженей… три… две… одна… две…. три…. пять…

– Смотрите во все глаза! – велел лейтенант своим матросам.

А вот и корсар! Паруса зарифлены. В кормовых оконцах темно. На палубе тоже тихо. Весь бриг, казалось, вымер. Броневский оценил ситуацию. Француз стоит весьма удобно и от входа в бухту прикрыт небольшим каменным мысом, на котором капитан брига тоже, кажется, разместил несколько пушек. Это значит, что пока фрегат будет протискиваться по мелям (наличие большого числа пушек исключало возможность посылки против француза малосильного греческого капера), неприятель успеет изготовиться к бою и встретит «Венус» во всеоружии. И хотя мощь фрегата – не ровня корсарскому бригу, легкой победы наверняка не получится. Решение возникло сразу: не ожидая утра, захватить бриг сейчас, пока его команда и капитан спят. Конечно, нападая на француза, Володя самым решительным образом нарушал приказ, но игра стоила свеч! Мичман окинул сидящих в шлюпке: восемь на веслах, двое на баке и двое на корме. Итого дюжина. Разумеется, это мало. Однако пока на его стороне внезапность!

– Будем брать француза на абордаж! – объявил он матросам.

К его удивлению, на лицах тех не отразилось ни испуга, ни удивления. Не изменился даже ритм гребли. Наконец нос шлюпки мягко ткнулся в корабельный борт. Сидящие на баке ловко подтянули его к шторм-трапу.

– Пошли! – прошептал Броневский. – Не стрелять, а действовать тесаками!

Первыми взобрались на палубу те, кто сидел на носовой банке. За ними остальные. В шлюпке Броневский оставил лишь лоцмана-грека. На баке брига дремал, облокотившись на фальшборт, часовой.

– Сними! – велел лейтенант бывшему при нем капралу.

Тот, пригнувшись, кошкой метнулся в нос судна. Мгновение, другое, и тихий всплеск известил лейтенанта, что с часовым уже покончено.

«Теперь надо заняться люком! – подумал Броневский. – Закроем команду в низах, и бриг, почитай, уже наш! Где же только люк?»

Он сделал несколько шагов и чуть не упал в трюм. Люк в нижнюю палубу был прямо под ногами.

– Двое ко мне! – вполголоса приказал он. – Закрыть крышку!

И в этот самый момент перед самым лицом десантников из люка внезапно показалось заспанное лицо. Один из корсаров, видимо, по нужде, полез на палубу. В следующее мгновение он уже скатывался вниз с истошным воплем:

– Тревога! Тревога! На борту чужие!

– Люк! Закрывайте люк! – что есть силы крикнул Броневский.

Но было поздно. Снизу с палубы грохнуло сразу несколько выстрелов, и один из двух пытавшихся закрыть люк матросов упал ничком.

– К бою! – крикнул мичман.

Внезапность была уже потеряно, но отступать теперь было уже поздно, и надо было драться до конца. К его радости, матросы помимо тесаков прихватили со шлюпки еще и свои ружья, и теперь, приладив к ним штыки, были готов к решительному бою. Снизу послышался топот. Сразу несколько ружей пальнули навстречу ему, и из люка раздались крики и стоны.

От юта навстречу нашим бежала большая группа французов. Впереди нее – офицер с обнаженной шпагой и пистолетом, скорее всего, капитан брига.

– Трое у люка, остальные за мной! – скомандовал Броневский и, выхватив саблю, бросился навстречу бегущим.

Несколько секунд, и началась рукопашная. Французов было несравненно больше, но вооружены они были чем попало: кто саблями, а кто и вовсе кортиками, к тому же большинство еще не успело спросонок разобрать, что к чему. А потому наши, действуя штыком и прикладом, быстро восстановили равновесие в силах. Стоящие у люка с трудом сдерживали рвущихся наверх с нижней палубы.

Спустя час Владимир Броневский докладывал капитан-лейтенанту Развозову:

– Абордажем захвачен французский 18-пушечный бриг «Гектор» со всею командой. У нас один убит и трое ранены.

– Кто убит?

– Боцманмат Егор Трофимов!

– Светлая память! – перекрестился Развозов.

Поблагодарив матросов Броневского за службу и приказав выдать им в обед по лишней чарке, он затем, взяв под локоть, отвел мичмана в сторону.

– За нарушение приказа и прочие художества надобно тебя посадить под арест!

– Но, Иван Иваныч! – воскликнул с обидой Володя. – Француз не просто в бухте стоял, а за скалой прятался, а на той скале еще и пушки свои поставил! Нелегко бы «Венусу» пришлось, а так мы за ночь и управились!

– Управились, управились! – пробурчал Развозов, пряча невольную улыбку в углах губ. – Ладно, Володя, победителей, как говорится, не судят. Что сделано, то сделано! В награду ж за подвиг определяю тебя капитанствовать над захваченным призом. Отведешь его к адмиралу на Тенедос и доложишься все честь по чести. Я ж с тобой и свою бумагу передам. Ступай, готовься к плаванию! Бриг же повелеваю именовать «Гектором», в честь троянского мужа знаменитого!

После полудня на «Венусе» приспустили Андреевский флаг. При выстроенной команде и всех офицерах предали морю павшего при абордаже боцманмата. Глядя, как навсегда уходит под воду белый саван с привязанным к ногам ядром, Броневский думал, что не оттолкни его тогда в сторону от пули верный Алексей, в этом саване погребали бы сейчас его самого…

– Мир праху твоему, мой верный и преданный друг! – беззвучно шептал он, не стыдясь нахлынувших слез.

Ближе к вечеру вместе с призовой партией мичман перебрался на захваченный бриг. На «Венусе» ставили паруса. Фрегат уходил продолжать крейсерство к острову Хиос. Над «Гектором» подняли Андреевский флаг. Обменявшись прощальным салютом, суда разошлись в разные стороны.

Из воспоминаний Владимира Броневского: «4 июня при крепком северном ветре, лавируя, прибыл я на “Гекторе” в Тенедос. Комиссия, по рассмотрению бумаг, судно и груз признала справедливым призом… Как бриг оказался весьма легким в ходу и притом способным для военной службы, адмирал приказал ввесть его в гавань, разгрузить, исправить и, оставя на нем 18 пушек, использовать для нужд эскадры».

В тот же день, произведенный единодушным решением капитанского совета «за отличие», Владимир Броневский был назначен командиром брига «Гектор».

– Желаю тебе новых подвигов во славу Отечества нашего! – пожал ему руку Сенявин.

– Не пощажу живота своего! – отвечал растроганный новоиспеченый командир брига.

Весь оставшийся день он не мог прийти в себя. Еще бы, ведь отныне он командир судна, да еще произведенный не по линии, как большинство, а за отличие! А это большого стоило!

Вечером на «Гекторе» Владимир писал письма. Одно – маменьке в Тверскую губернию, второе – своей невесте Маше в Катторо и третье – в губернию Ярославскую помещику Кузякину. И если в первом письме он больше всего просил не волноваться за его жизнь и здоровье, а во втором в тысячный раз признавался в своей любви и хвастался новой должностью, то в третьем подробно описал подвиг своего боцманмата и убедительно просил помещика Кузякина иметь сострадание и уважение к семье павшего героя Егора Трофимова.

* * *

В последнее время на эскадре все сильнее начал ощущаться недостаток продовольствия. Вина и винограда было в избытке, не хватало же хлеба и мяса. «Дачи» тоже изобиловали все тем же виноградом, но никак не пшеницей. Теперь от винограда воротили нос все, от командиров кораблей до последнего юнги. Объелись! А мечталось о ржаном хлебушке!

Близлежащие к Дарданеллам острова не могли восполнить потребностей многотысячных команд, а посылать корабли в отдаленные места Сенявин не решался, боясь остаться в меньшинстве перед вышедшим турецким флотом.

В один из дней к Тенедосу прибило волнами днище сгоревшего английского линкора «Аякс». Остатки линейного корабля оглядели. Нашли несколько обугленных человеческих тел, которые со всеми почестями похоронили на местном христианском кладбище. Из обгоревшего трюма вытащили бочки с прекрасно сохранившейся солониной, которой все были несказанно рады. Сняли и несколько пушек. Так как в употребление они были уже не годны, то Сенявин велел перелить их в ядра.

По-прежнему волновало главнокомандующего малое количество пороха. Его оставалось лишь на одно генеральное сражение. По сему поводу был собран совет флагманов и капитанов. Как командир брига, пусть самой маленькой, но все же боевой единицы, приглашен на совет был и Володя Броневский. Прибыв пораньше, он забрался в дальний угол и старался обращать на себя как можно меньше внимания. Сенявин говорил лаконично и убедительно:

– Когда турки вылезут из Дарданелл, а они вылезут оттуда обязательно, я буду стараться всячески не допустить себя атаковать, а стремиться самим напасть на них, ибо они, атакуя нас и определяя дистанцию свою, в короткое время могут истощить нас в последних зарядах!

– Я знаю прекрасное средство для сбережения снарядов! – подал голос со своего места командир «Рафаила».

– Какое же? – повернулся к нему Сенявин удивленно.

– Абордаж! – отчеканил Лукин.

– По старому морскому обычаю, выслушаем самого младшего члена совета! – ударил ладонью по столу главнокомандующий. – Кто у нас самый младший в чине и должности?

– Я! – робко поднялся из своего угла Володя.

– Это кто еще такой? – услышал он громкий шепот у себя за спиной.

То неугомонный Лукин спрашивал у одного из капитанов.

– Да мичман вчерашний, что бриг французский на абордаж взял!

– А-а! – с пониманием кивнул Лукин и, как показалось Броневскому, посмотрел на него даже с некоторым уважением.

– Мы слушаем вас, лейтенант! – сощурился Сенявин. – Ну-с?

– Блокада проливов затягивается на неопределенное время, а потому надо каким-то образом, как и в прошлый раз, выманить турок из Дарданелл и, отрезав пути отхода, полностью истребить. Если после первого поражения они свергли собственного государя, то после второго непременно запросят мира. Впереди ж эскадры в пролив надлежит послать мой «Гектор», на котором я все разведаю и вызнаю!

Начав свою речь срывающимся от волнения голосом, закончил ее Володя уже уверенно и напористо. Желание быть впереди всех вызвало у капитанов добродушный смех. Не улыбнулся, пожалуй, один Сенявин. Со всей возможной серьезностью он кивнул лейтенанту, разрешая присесть:

– Что ж, сказано все весьма дельно и по существу, а теперь, господа, выслушайте мой приказ на предстоящее сражение.

– Даниил Иваныч! – обратился он к флаг-капитану Малееву. – Зачитайте, пожалуйста.

Малеев встал и громким простуженным голосом начал читать с листа: «Обстоятельства обязывают нас дать решительное сражение, но покуда флагманы неприятельские не будут разбиты сильно, до тех пор ожидать должно сражения весьма упорного, по сему сделать нападение следующим образом: по числу неприятельских адмиралов, чтобы каждого атаковать двумя нашими, назначаются корабли “Рафаил” с “Сильным”, “Селафаил” с “Уриилом” и “Мощный” с “Ярославом”. По сигналу № 3 при французском гюйсе, немедленно спускаться сим кораблям на флагманов неприятельских, и атаковать их со всевозможною решительностью, как можно ближе, отнюдь не боясь, чтобы неприятель пожелал зажечь себя. Прошедшее сражение 10 мая (при Дарданеллах. – В.Ш.) показало, чем ближе к нему, тем от него менее вреда. Следовательно, если бы кому случилось и свалиться на абордаж, то и тогда можно ожидать вящего успеха. Пришед на картечный выстрел начинать стрелять. Если неприятель под парусами, то бить по мачтам, если же на якоре, то по корпусу. Нападать двум с одной стороны, но не с обоих бортов, если случиться дать место другому кораблю, то ни в каком случае не отходить далее картечного выстрела. С кем начато сражение, с тем и кончить или потоплением или покорением неприятельского корабля.

Как по множеству непредвиденных случаев невозможно сделать на каждый положительных наставлений, я не распространяю оных более; надеюсь, что каждый сын Отечества почтится выполнить долг свой славным образом. Корабль “Твердый”. Дмитрий Сенявин».

– Будут ли вопросы ко мне? – поинтересовался главнокомандующий, когда флаг-капитан дочитал приказ.

Вопросов не было. Уже на выходе к Броневскому неожиданно подошел командир «Рафаила» капитан 1-го ранга Лукин и протянул руку:

– Весьма рад познакомиться со столь храбрым и предприимчивым офицером! – сказал он, приветливо улыбаясь. – После драки с турками буду рад принять вас у себя на корабле!

– Почту за большую честь! – только и смог, что ответить Владимир.

Сон или явь! Его, вчерашнего незаметного мичмана, приглашает к себе на обед сам легендарный Лукин, на которого он еще вчера мог смотреть с обожанием только издали! Главнокомандующий просит его выступить на совете, и все при этом внимательно слушают его мнение. Неужели он теперь самый настоящий капитан! Неужели отныне его флотская служба станет совсем иной, более значимой и почетной!

От таких мыслей у Володи закружилась голова, и он твердо решил, закончив сегодня все дела по починке брига, перед сном немного помечтать о своей будущей службе и карьере.

Дел же отныне у Броневского было предостаточно: предстояло укомплектовать, починить, вооружить и оснастить «Гектор», самым тщательным образом подготовив его к будущим боям. Кроме этого необходимо было обмыть свой чин и должность и накрыть достойный стол для своих сослуживцев с «Венуса», что на Тенедосе сделать было весьма нелегко. Впрочем, последнее мероприятие пока откладывалось на некоторый срок, так как фрегат все еще находился в крейсерстве и, когда вернется обратно, никто не знал.

Шлюпка быстро доставила лейтенанта Броневского в угол крепостной гавани, где в импровизированном адмиралтействе стоял его маленький, но уже такой близкий и родной бриг.

* * *

Спустя какие-то сутки после капитанского совета дозорное судно перехватило лодку с янычарами. Пленные объявили, что бежали домой с острова Лемнос, так как давным-давно не получали никакого жалованья и продуктов. Кроме этого янычары рассказали, что гарнизон острова бунтует и не желает больше ни с кем воевать. Такой шанс упускать было бы непростительной ошибкой, и Сенявин немедленно отрядил к Лемносу отряд кораблей под началом младшего флагмана Грейга.

– Разведайте состояние тамошней крепости и гарнизона и, если они и вправду находятся в слабом положении, то предложил коменданту сдачу на тех же условиях, что сдался и Тенедос! – велел Сенявин контр-адмиралу.

Подойдя к Лемносу и положив корабли в дрейф, Грейг послал ультиматум. На что вскоре получил ответ от местного аги: «Как старейшины и градоначальники теперь рассеяны по острову и по отдаленности не могут скоро собраться, то прошу дать мне на сие некоторое время посоветоваться».

– Делать нечего, подождем! – решил Грейг.

Но ждать не пришлось. К этому времени Сенявин получил известие от лазутчиков, что к Галлиполи из Константинополя подошло сразу несколько линейных кораблей и фрегатов. Турки явно готовились к выходу в море. За отрядом Грейга немедленно был послан бриг «Феникс», который и вернул младшего флагмана обратно. Некоторое время вся российская эскадра была в полной готовности к бою, тем более что ветер благоприятствовал туркам. Однако капудан-паша на выход так и не решился.

– Сидят, что тараканы в щели, не выковырнешь! – плевались одни в сердцах.

– Не дозрел еще, видать! – говорили другие. – Что ж, мы люди негордые, подождем, пока поспеет!

Поэтому, подождав, Сенявин повторил лемносскую диверсию. На этот раз он дал Грейгу уже не четыре, а пять кораблей, но потребовал действовать быстро и решительно. Разделение эскадры на глазах турок должно было, по мнению Сенявина, в то же время и поощрить их к выходу в море.

Грейг направил аге вторичное предложение о сдаче. Парламентером отправился герой боя брига «Александр» Григорий Мельников, уже успевший к этому времени вернуться на свой родной «Уриил». Но напрасно ждал, переминаясь с ноги на ногу у ворот Ликодийской крепости, ответа. Турки отмолчались, и лишь янычары, выкрикивая что-то оскорбительное, плевались в мичмана с крепостных стен.

– Экие вы невежи, господа! – погрозил им кулаком мичман. – Но ничего, скоро спеси-то поубавится!

Кинул в кусты в сердцах Мельников палку с привязанным к ней белым платком переговорным и вернулся.

– Турки на письмо отвечать отказались, а только со стен ругательно плевались! – доложился Грейгу.

– Форменное дело – дикари! – возмутился интеллигентный Грейг. – Придется прививать хорошие манеры силой! А кто у нас первый силач на флоте российском?

– Разумеется, Лукин! – ответили сразу несколько голосов.

– Отменно! Зовите ко мне Лукина!

Спустя день на Лемнос началась высадка десанта. Начальствовал им на сей раз командир «Рафаила» капитан 1-го ранга Лукин – знаменитый силач и отчаянный храбрец.

Стоя в шлюпке во весь рост, Лукин с интересом оглядывал приближающийся берег. Когда-то древние греки считали, что именно на Лемносе Гефест развел огонь самой первой кузнецы, здесь же якобы находился один из четырех легендарных лабиринтов, земля Лемноса издревле считалась чудодейственной и на излечение сюда во все времена приезжали толпы паломников, начиная с раненного ядовитой стрелой полумифического Филоктета.

К несказанной радости Лукина, лемносский берег был пустынен и на нем не появился ни один янычар. Высадка прошла как на учениях: четко и быстро. Спустя шесть часов, несмотря на трудную дорогу, матросы и солдаты Лукина подошли к крепости Ликодии. Заняв господствующие высоты, Лукин распорядился послать вперед стрелков. Те несколькими залпами отогнали турок. Однако на подходах к форштадту продвижение десанта было остановлено.

– Передайте Грейгу, что драка за крепость будет серьезной! – велел Лукин мичману Мельникову. – Мы ж, не теряя времени, идем на приступ, авось и сдюжим!

Из воспоминаний участвовавшего в сражении за Лемнос мичмана Григория Мельникова: «…После 5 часов вечера, когда наши десантные войска подошли на недальнее к крепости Ликидии расстояние, то передовая колонна, простирающаяся до 250 человек, немедленно опрокинула отряд турок, занимавших ближайшие от крепости высоты. Прочие же наши войска между тем расположились на таковых возвышенностях, где крепостные выстрелы не могли наносить вреда. После сего некоторая часть солдат передовой колонны продолжала идти далее и, спустясь в ложбину, приблизилась почти к самому городскому форштадту, почему турки, воспользусь таковым разделением наших сил, бросились в многочисленности на сей малый отряд, употребя против их штыков свои сабли, чем и заставили их ретироваться до тех пор, пока они не получили подкрепление из передовой колонны, и тогда, остановясь, приняли турок с большим жаром в штыки, чем и принудили их, равно как и выстрелами из наших фальконетов, с немалою потерею отступить к форштату… Когда наш отряд должен был ретироваться, то многие из солдат по причине их усталости не могши следовать за своими товарищами, оставались на жертву неприятелей, которые, будучи в иступлении, не щадя нимало, разрубили их на части; однако ж, по свойству мужества наших солдат, невзирая они на притупление сил своих, не прежде лишались жизни, как уже положа на месте одного или двух, из числа превосходивших их сопротивников…»

Разозленные зверством турок, солдаты просились немедленно идти на приступ, но Лукин их охладил:

– За дружков своих, ятаганами порубленных, еще посчитаетесь сполна, а пока надо пушки к крепости перетаскивать. Будем их, голубчиков, бомбардировать с всею яростью!

Солдаты поутихли, но штыки свои о камни все же точили, приговаривая при этом:

– Ядро-то ядром, а штык-батюшка все же вернее будет!

Из хроники сражения за Лемнос: «Турки в оном защищались упорно. Сражение, продолжавшееся два часа, решено было отважным подвигом матросов, кои взошед штурмом на высоту, находившуюся на крыле неприятельской линии, поставили на оной фальконеты и сильным ружейным и картечным огнем принудили турок бежать и заключиться в крепость. Как уже вечерело и солдаты от быстрого марша устали, то капитан Лукин удержал стремление их и на ночь занять выгодные высоты, с которых как защищаться, так и отступить к кораблям было удобно. На другой день, когда готовились напасть на самую крепость, получено повеление, не предпринимая ничего, в ночь возвратиться к кораблям в заливе Святого Антония. Главнокомандующий, удостоившись, что капитан-паша намерен выйти, послал повеление контр-адмиралу Грейгу, если турки продолжают защищаться, то, не усиливаясь, оставить осаду крепости и поспешить соединиться с флотом в Тенедосе. Отступление расположено было благоразумно и потери при оном не было. Для отвлечения внимания неприятеля корабль “Елена” и фрегат “Кильдюин” сделали нападение на крепость с северной стороны, а войска в 10 часов ночи, сошедши с высот, скорым шагом на рассвете прибыли к перешейку, где поставлены были вооруженные гребные суда для прикрытия отступления. Но турки не показывались. 5 июня войска перевезены на корабли, а 6-го эскадра прибыла в Тенедос. Потеря наша в сражении под крепостью состояла из 14 убитых и 6 раненых, неприятель потерял до 150 убитыми и ранеными. Эскадра взяла 7 судов с разным грузом».

Уже перед самым отходом десанта на корабли турки нашли способ позабавить наших. Лемносский ага прислал парламентера. Обвиняя русских в коварстве, что они продолжают вести осадные работы не только днем, но и ночью, когда правоверные спят крепким сном, ага требовал не обстреливать его больше из пушек, а встретиться войсками следующим днем около крепости в сабельном бою.

Прочитавши сию затейливую бумагу, Лукин только почесал затылок:

– Что касается меня, то я вообще желал бы встретится с комендантом турецким в поединке личном, да не на саблях, а на кулаках. Но коль речь идет о жизни моих матросов, то зря рисковать ими я не желаю, а потому, пусть ага обижается, но напоследок отлупим его все же из пушек! Заряжай!

Следующей ночью скрытно десант погрузился на корабли грейговской дивизии. Надо было торопиться на соединение с эскадрой. Время не ждало. Турки вовсю подтягивали к выходу из пролива все новые корабли. Их флот собирался у выхода из Дарданелл, явно готовился к реваншу за прошлое поражение. Развязка могла наступить уже совсем скоро.

Глава восьмая. Афонский погром

Ранним утром 11 июня турецкий флот стал медленно вытягиваться из Дарданелльского пролива в эгейские воды. Впереди всех дозорные бриги, те, что объязаны предупреждать о появлении врага: «Аламит Порсет» и «Меланкай».

Во главе линейных сил, как и прежде, 120-пушечный «Мессудие» капитана Мустафы. Над мачтами «Мессудие» призывно трепетали кроваво-красные флаги капудан-паши. В струе флагмана держал курс 90-пушечный «Седель-Бахри» младшего флагмана Бекир-бея, затем 86-пушечные «Анкай-Бахри» (под флагом второго флагмана Чугук-Гассана), «Таусу-Бахри», «Тефик-Нюма», «Бешарет-Нюма», немного отстав, нагоняли вперед ушедших 74-пушечные «Сайади-Бахри» и «Хибет-Ендас». За линейными кораблями, как тени, следовали тяжелые 50-пушечные фрегаты: «Мескензи Газа» и «Бендриза Фет», «Фуки Зефир» и «Нессим-Фату». Длинную колонну турецкого флота замыкала многочисленная и разношерстная флотилия мелких гребных и парусных судов. Их удел – снабжать припасами линейные корабли, добивать и грабить поврежденного врага. По траверзу флота, как сторожевые псы, легкие фрегаты Аслана-аги, готовые в любой момент сорваться и мчать куда прикажут.

Именно сейчас Высокая Порта собрала в единый кулак все силы, собрала во имя грядущей победы, которая навсегда развеет миф о непобедимости московитов. Константинополь мог по праву гордиться этим флотом. Давно уже морские силы Порты не достигали такой мощи и совершенства. Корабли, построенные английскими и французскими инженерами, были легки и маневренны. Днища, несмотря на большие затраты, щедро оббили красной медью. Многие из кораблей построены руками инженера Брюна-де Сент-Катерина, ныне служащего в российском флоте под именем Якова Лебрюна (того самого, что построил несчастную «Флору»), а он строить умел на совесть! На пушечных стволах, загодя доставленных из тулонских арсеналов, красовались еще знаки французского короля – три бурбонские лилии.

Провожая в поход свой флот, новый султан Мустафа IV требовал непременной победы. Новое царствование следовало начать с большого успеха на полях священной войны.

– Если у волка болела печень, это не значит, что у него выпали зубы! – намекнул новый султан на прошлое поражение своим флотоводцам при прощании.

– Я все понял, о величайший из великих! – пал ниц капудан-паша.

– Растерзаешь гяуров – станешь моим наипервейшим любимцем! – пообещал он Сеиду-Али на прощание. – Не растерзаешь их, я лично растерзаю тебя!

– Твоя воля священна, о повелитель! – вновь упав на колени, кричал капудан-паша. – Я вышвырну московитов из Срединных вод, как хозяин вышвыривает за порог худую собаку!

– Я верю тебе, Сеид-Али, но горе тебе, если обманешь мои надежды! – нахмурил насурмленные брови падишах. – Ступай и побеждай! Я жду радостных вестей, и да пребудет с тобой милость Аллаха!

…Выйдя из Дарданелл, турки бросили якоря у островка Имброс, там, где громили их два месяца назад сенявинские корабли. Дальше идти Сеиду-Али мешал противный ветер, да великий адмирал особо и не торопился, желая еще раз натренировать своих канониров. Над волнами непрерывно грохотали турецкие пушки, разбивая в щепки брошенные в воду бочки. Готовились…

Тем временем флот нагнали довооружавшиеся в Галате 84-пушечные «Мем Банк Нюсарет» и «Килит-Бахри» с парой 50-пушечных фрегатов. Теперь все турецкие морские силы были в полном сборе. Выглядели они более чем внушительно. Но, несмотря на это, Сеид-Али пока осторожничал, не рискуя отходить далеко от Дарданелл. Когда же храбрый до безрассудства младший флагман Бекир-бей упрекнул было его в трусости, Сеид-Али лишь рассмеялся осколками своих зубов:

– Не стоит путать трусость с хитростью, а храбрость – с глупостью! Я не хочу уходить далеко только потому, чтобы камнепад наших береговых пушек пропал даром и нашел себе богатую поживу!

Бекир-бей пожал плечами. Он предпочел бы нападать самому, но с капудан-пашой не поспоришь. Спрос султана нынче с его головы, а потому его голове и думать!

У ног капудан-паши возлежал ручной тигр, лениво грызущий кость.

Сеид-Али почесал своего любимца за ухом. Тот зажмурился от удовольствия и замурлыкал.

Откланявшись, младший флагман вернулся к себе на «Седель-Бахри», и вместе с приехавшим вторым младшим флагманом Чугук-Гассаном они долго еще курили кальян, неспешно обсуждая последние события.

Московитов меж тем все еще не было видно, хотя по всем признакам они должны были быть где-то рядом. Это тревожило.

Свободные от вахты турецкие матросы-геленджи сутками, не вставая, валялись у своих пушек, куря трубки и потягивая горячий кофе, пока их пинками не заставляли учиться стрельбе. Это тоже старая турецкая традиция. Без приказа и окрика ни один матрос-турок никогда не сделает и шагу. Зато на каждой палубе полагалось иметь по две кофейни, где круглые сутки мальчишки-прислужники жарили зерна и варили обжигающий напиток. Самым большим развлечением для турок было присутствие на борту французских инструкторов. Геленджи искренне удивлялись, как те без понукания, по доброй воле лазили на салинг, да еще что-то там делали. Поглазеть на такое чудо выходила наверх вся команда.

Из свидетельства современника: «Турецкий флот наружностью очень красив; корабли все – постройки известного Лебрюна; хорошо ходят, вооружение порядочное, а управление кораблей, к удивлению, довольно хорошо. Они управляются греками, и капитан только знает приказывать и требует исполнения, но как исполнить – это уже обязанность не его. Не имея понятия о карте, счислении и маневрах корабля, несчастный грек отвечает жизнью за неудачное движение корабля. Турки дерутся если не искусно, то упрямо; корабль, нами взятый, имел убитыми, ранеными до 500 человек, весь разоснащенный и чрезвычайно тек, но не сдался с бою… Матросы одеваются очень просто: на босу ногу башмаки, короткие шаровары по колено, куртка, подпоясанная кушаком, и небольшая чалма. Они набожны и даже на плаву на корабле всякий день молятся, подложив под колена свою куртку, сняв туфли и обратясь к стране Мекки, они уже ничего не видят и не слышат, их не развлекает корабельная работа, ни шум ее. Всякий день два раза омываются. У каждого для этого медный кувшинчик. Охотно пьют вино, но не явно…»

Тем временем отстаивающийся за Тенедосом Сенявин получил известие о выходе флота Высокой Порты из пролива. Телеграф извещал о составе турецкого флота и о том, что, пролавировав весь день против пролива недалеко от острова Мавро, турки в конце концов бросили якорь у острова Имброс. Бывшие при нем посыльные суда «Курьер Архипелажский» и «Курьер Одесский» он разослал спешно собирать корабли эскадры. Первыми соединились находившиеся в дозоре линейные корабли «Скорый» и «Селафаил». Вскоре, к всеобщему облегчению, подошла и соединилась с главными силами дивизия Грейга. Последним подтянулся корабль «Святая Елена», находившийся в одиночном крейсерстве у малоазиатских берегов. С собой «Елена» привела целую флотилию захваченных призов.

– Теперича не на воробьев охотиться придется, а на целое кабанье семейство. Посмотрим, как вы там управитесь! – кричали матросы с эскадры на «Елену».

Оттуда отвечали им дружки здраво и рассудительно:

– А мы на все умелые! Нам что воробья, что кабана брать, все одно! А потому поглядим еще, у кого из нас добычи поболе будет!

Одновременно, снявшись с якоря, российская эскадра двинулась навстречу туркам к Имбросу. Однако ветер дул самый противный, из-за чего движение сильно замедлялось. Турок нигде не было видно, и на наших кораблях начали волноваться. Одни предполагали, что неприятель, возможно, уже ускользнул от нас и бежал в Египет, другие – что капудан-паша направился в Солоники, третьи – что не иначе как подался в Смирну. На самом деле враждующие флоты разделял друг от друга лишь остров Лемнос.

Саид-Али тоже был настороже. Прибрежные рыбаки уже оповестили его о движении русских к проливу. Капудан-паша слишком много повидал на своем веку, чтобы быть застигнутым врасплох. Отойдя от Имброса, он теперь держался совсем неподалеку от устья Дарданелл, выжидая, что же предпримут дальше русские.

В это время Сенявин спешно совещался со своими капитанами на «Твердом». Решали, как быть дальше, чтобы не дать туркам укрыться в проливе, если удастся их обнаружить.

– Выманивать, выманивать надо! – горячился, как всегда, прямой и открытый командир «Рафаила» Лукин. – Как выманим, так и врежем под самую печенку!

– Поймать Саида будет непросто, – водил пальцем по карте контр-адмирал Грейг. – Ветер ему теперь благоприятствует, и нагнать мы этого бездельника не сможем!

– Лезть под мраморные булыжники с берега особого резона нет! – единодушно поддержали его командиры «Скорого» и «Сильного» Шельтинг с Малыгиным. – Надо заманить Саида подальше от берега, а там уж и раскатать!

– Это все верно, но выманивать надо на живца! – вновь подал голос здоровяк Лукин.

– Осталось лишь того живца назначить! – засмеялись окружающие.

Сам Сенявин молча слушал своих капитанов, иногда кивая головой. Только выслушав всех, он наконец встал:

– Заманить Сеида далеко от пролива нам вряд ли удастся, он вояка опытный! А потому, думаю, следует нам попробовать зайти за Имброс с веста, обойти остров и спуститься к Дарданеллам между Имбросом и европейским берегом.

– А что сие нам даст? – поинтересовался командир «Ярослава» Федор Митьков.

– Даст, и очень многое! – поднял на него глаза вице-адмирал. – Прежде всего, мы окажемся сразу же на ветре у турок, если, конечно он к тому времени не поменяется. Во-вторых, мы сразу же отрежем им путь к бегству и вынудим принять бой. Но и это не всё! Этим маневром мы откроем Сеиду дорогу к Тенедосу!

– Как к Тенедосу! – враз раздалось несколько возмущенных голосов. – Ведь там у нас слабый гарнизон, зачем же туда подпускать турок?

– Тенедос и будет нашим живцом! – вздохнул Сенявин. – Это наша единственная возможность хоть как-то заставить Сеида отойти от пролива! Иного выбора у нас просто нет!

Сгрудившись вокруг адмиральской карты, капитаны живо обсуждали решение флагмана. Сенявин им не мешал. Дождавшись, когда все пришли к единству, в том, что иного варианта принудить турок к бою просто нет, он пригласил всех к себе отобедать. Там, за хлебосольным адмиральским столом, окончательно все и решили.

В те дни в кают-компаниях кораблей офицеры пели любимую многими поколениями наших моряков песню «Пчелочка златая», слегка переделанную на новый лад:

Пчелка златая, что же кружишь, кружишь,

Все вокруг летая, прочь не летишь, летишь,

Или ты любишь Лизоньку мою, мою?

Где прежде расцвела Троянская столица,

Там в наши времена посеяна пшеница!

Где прежде в Геллеспонте владели византейцы,

Теперича бренчат оружием россейцы!

Мы будем пить, мы будем плыть

В ту самую страну, где милая живет, где милая так ждет!

Ура-ура! Ура-ура-ура!

В течение еще двух дней ветер был противный нам, потому сблизиться с турками российской эскадре так и не удавалось.

А далее все случилось, как и предполагал Сенявин. Когда 15 июня русская эскадра, лавируя при слабом ветре, стала огибать остров Имброс, турки без промедления кинулись к Тенедосу. Спустившись к острову, они тут же принялись обстреливать его из всех орудий, а затем попытались высадить десант. Первая попытка сорвалась, а немногие добравшиеся до берега янычары, были незамедлительно сброшены в море. Но капудан-паша был упрям и настойчив. Хорошо зная русских, легкого успеха он и не ожидал.

На следующий день, после новой всеобщей бомбардировки, турки все же сумели высадить на остров своих янычар. Хекмет-ага, бывший во главе столичной гвардии, имел твердый приказ – взять крепость как можно быстрее до подхода русских кораблей.

– Умри, но крепость захвати! – велел Сеид-Али.

– Крепость я захвачу, а умирают пусть гяуры! – оскалился в ответ ему белыми зубами янычарский ага.

В это самое время Сенявин, обойдя Имброс, расположился на ночь выше Дарданелл. Для наблюдения же за турецким флотом он отправил «Венус» и «Шпицберген». Вскоре с вернувшегося «Венуса» капитан-лейтенант Развозов уже кричал в свой мятый медный рупор:

– Ваше превосходительство! Сеид с всею своей силой лежит на якорях у Тенедоса. Свозит десанты и лупит из пушек по крепости! Наши извещают, что припасов мало, осталось всего на два дня! Умоляют поторопиться!

– Ну что ж, – обернулся к стоявшему подле него Малееву вице-адмирал. – Сеид наживку нашу, кажется, заглотил, теперь пора и нам браться за дело. Поторопимся же!

С первым лучом солнца корабли спешно снялись с якорей и, наполняя паруса хорошим свежаком, взяли курс к сражающемуся Тенедосу. У форштевней вскипала соленая пена. Капитаны выжимали все, что было возможно. Но Сеид-Али тем временем тоже не дремал. Едва с дозорных судов принялись палить из пушек, извещая о появлении на горизонте московитов, он, бросив и остров и десант, немедленно снялся с якорей и повел свой флот на вест, удаляясь от Тенедоса.

– Я задал Сеняфину трудную загадку! – смеялся капудан-паша, подметая полами своего золоченого халата шканцы «Мессудие». – Посмотрим, как он ее разгадает!

Задача, ставшая перед Сенявиным и впрямь была не из простых. Российскому командующему предстояло решить дилемму: преследовать ли самого капудан-пашу, или же, бросив его, идти на помощь своему осажденному гарнизону. Сенявин раздумывал не долго, развернув корабли, он повел их к острову.

– Дмитрий Николаевич! – подошел к Сенявину капитан 1-го ранга Малеев. – Может, лучше все же попытаться догнать Сеида? Победа над ним разрубит сразу и тенедосский узел!

– Нет, – мотнул головой Сенявин, – я не могу рисковать и жертвовать даже десятой частью своих сил. Сеида, по моим расчетам, мы еще успеем нагнать прежде, чем он заберется в свою дарданелльскую нору! Вначале сгрузим припасы для крепости вперед!

По острову в эти минуты метались испуганные янычары.

– О горе нам, преданным и брошенным! – потрясали они в ярости кривыми ятаганами. – Проклятый Сеид бросил нас здесь на поживу гяурам! Но подожди, нечестивец, мы сдерем твою кожу на барабан!

С российских кораблей уже свозили в крепость порох и ядра.

– Помогите перебить турок! – просили гарнизонные.

– Простите, братцы, но нам пока недосуг! – отвечали им матросы-гребцы. – Вдогон за Сеидкой торопимся, аж мочи нет! Надаем ему быстренько по сусалам и сразу же к вам возвернемся. Вы уж потерпите маленько!

– Мы-то потерпим! Нам не привыкать! – отвечали гарнизонные. – Но и вы поторапливайтесь! Долго нам одним не выстоять!

– Уж не сумлевайтесь, братцы, в самый раз поспеем! Пошто Митрий Николаич кого в беде бросал!

Отогнав картечью турок от крепости, эскадра тут же отвернула в море. У острова остались на некоторое время для поддержки «Венус» со «Шпицбергеном», да только что подошедший с Корфу бриг «Богоявленск» с парой корсарских фелюг. Кроме этого в крепостной гавани находился трофейный бриг «Гектор» лейтенанта Броневского. К страшному горю Володи, он так и не успел ввести в строй свое судно до генерального сражения с турками. «Гектору», несмотря на все его хлопоты, так и не выделили самого главного – пушек, которые сейчас куда нужнее были линейным кораблям и крепости, а потому готовый к плаванию бриг совершенно бесполезно торчал в дальнем углу гавани.

– Теперь вот будем куковать, пока наши с турками драться станут! Ну не обидно ли? – жаловался Броневский командиру «Богоявленска» капитан-лейтенанту Додту.

– Обидно, конечно! – отвечал тот, сам с завистью посматривая на исчезающие за горизонтом паруса. – Но ведь на этом война не кончается, думаю, хватит пальбы и на наш век.

Не теряя времени, тут же у берега «Венус» со «Шпицберггеном» потопили несколько турецких фелюг, отрезав янычар от помощи с анатолийского берега, а затем разошлись по разные стороны острова для наблюдения. Старшим морским начальником на Тенедосе остался капитан-лейтенант Додт.

Поглядывая на удалявшиеся тенедосские скалы, Сенявин теперь мог быть спокоен за его гарнизон, хотя бы несколько ближайших дней. Все пока шло по намеченному им плану. Какое-то время Тенедос продержится, а там видно будет! По крайней мере, несколько дней в запасе у него имеется! На кораблях гадали, куда двинулись турки. Общее мнение было таково, что Сеид-Али повернул на остров Метелино.

– Надо двигать за ним следом неотступно, а догнав, бить под самый дых! – горячились нетерпеливые.

– Догоним! Куда денется! – успокаивали их более рассудительные.

Но Сенявин вовсе не собирался гоняться за турками, слишком долго и кропотливо разыгрывал он сложнейшую комбинацию с маневрами у Имброса и броском к Тенедосу. Все ходы Саид-али были им давным-давно просчитаны.

– Эскадре курс норд-ост! – объявил он вахтенному лейтенанту «Твердого».

Над флагманом взлетели репетичные флаги.

– Есть курс норд-ост! – грудью навалились на тяжеленные рули-штуры матросы.

Стрелки на картушках компасов сдвинулись и плавно пересекли букву «N». Под буквой «N» – изображение цветка лилии. Флоты всего мира в своих привычках консервативны, а потому и на русских кораблях все еще упорно рисовали в картушках стародавнюю бурбонскую лилию, как когда-то много веков впервые нарисовал ее изобретатель морского компаса неаполитанец Флавио Джонс в честь своего покровителя Карла Анжу…

– Куда это мы двинули? Сделайте прокладку! – торопили своих штурманов командиры.

Те, бодро орудуя грушевыми параллельными линейками, размашисто чертили на своих зеекартах.

– А прямо-таки в самую дырку дарданелльскую! – докладывали, закончив работу, восхищенно.

– Ну, значит, тогда и драка близка! – качали головами седые капитаны 1-го ранга. – Недолго ждать праздничка светлого осталось!

Расчет Сенявина был верен. Не таскаясь следом за капудан-пашой, подстеречь беглеца у входа в пролив, ведь деваться Сеид-Али было просто некуда! Первый ход начинающейся партии был явно за нами! К вечеру эскадра подошла к западной оконечности острова Имброс, где и держалась под малыми парусами в течение всей ночи.

Флаг-офицеры шлюпкой объезжал корабли. Взбираясь по крутым шторм-трапам, они объявляли вахтенным начальникам:

– Пакет от их превосходительства! Ведите к капитану!

Командиры корабельные, срывая с конвертов еще теплый сургуч, читали при свете свечей последние указания флагмана.

Утром следующего дня эскадра начала спускаться двумя кильватерными колоннами к Лемносу. С восходом солнца по норду открылся скалистый островок Таос. Под ним на ветре держался турецкий 84-пушечный «Келит-Бахри». На российских кораблях барабанщики пробили тревогу. Орудия зарядили в два ядра, чтобы бить наверняка.

Завидев наших, турки, в свою очередь, принялись палить как сумасшедшие.

– Никак сигналы подают! – поняли на российской эскадре. – Значит, вся свора где-то рядом!

– На вест флот неприятельский! – раздалось с салингов почти сразу. – Два десятка вымпелов!

– Ишь, что волки, артелью рыщут! – переговаривались вполголоса промеж себя матросы.

Над «Твердым» взлетели флаги сигнала: «Флоту приготовиться к бою!»

– Только бы не сорвалось! Только бы сойтись на выстрел, а там мы свое завсегда возьмем! – переживали на палубах наших кораблей.

Предоставим слово мичману с «Рафаила» Павлу Панафидину: «…Общая радость была на всем флоте. Никогда не забуду, как Д.А. Лукин поздравлял меня, когда я вышел на шканцы, что турецкий флот открылся. Думал ли он, что через несколько часов он не будет уже существовать для его детей, почтенной супруги и для всех, кто его знал и любил…»

Турки, покрывая море частоколом мачт, шли от Лемноса. Было начало пятого утра, когда на «Твердом» вновь взметнулись и рассыпались флаги: «Поставить все возможные паруса и спускаться на неприятеля». До боли вглядываясь в окуляр подзорной трубы, Сенявин силился рассмотреть действия Сеид-Али. Что-то предпримет сейчас капудан-паша?

А капудан-паша, увидев русскую эскадру, незамедлительно привелся на правый галс и лихорадочно выстраивал боевую линию. Три флагманских корабля вышли в середину строя, прикрывшись со всех сторон. Фрегаты собрались во второй линии: три в авангарде и два в арьергарде. Корветы, бриги и прочая мелочь отошли под ветер, чтобы в случае надобности прийти на помощь. Сеид-Али принимал вызов!

– Грамотно выстроились, нехристи! – заметил стоявший рядом с Сенявиным Малеев. – Противник сегодня сурьезный будет! Смело идут, как на картинке!

Вице-адмирал отмолчался. Вступать в разговоры ему не хотелось.

Турецкий флот меж тем, спустившись под ветер, полностью выстроился, а затем лег в бейдевинд правым галсом, держа курс прямо на противника. Наша эскадра, в свою очередь, тоже взяла курс на турок, быстро перестроившись из походных в боевые колонны. Если на походе головными шли флагмана, то теперь флагманские корабли также переместились в середину своих колонн. Таков непреложный закон всех флотов мира, добытый в жестоких морских сражениях!

Корабли, державшиеся в настоящее время на ветре, по замыслу Сенявина, должны были атаковать исключительно турецких флагманов. Вторая колонна имела своей задачей обойти турецкий авангард и расстроить его. Противники быстро сближались. Столкновение было уже неизбежным, и стрелки корабельных хронометров отсчитывали последние минуты перед генеральным сражением.

В шесть тридцать левая колонна, ведомая «Мощным», наконец полностью выстроила свой боевой порядок. Командир «Мощного» капитан 1-го ранга Вильям Кровве был горд оказанным ему доверием. Не многим из командиров за всю их многолетнюю службу выпадает честь вести в решающее сражение эскадру!

За «Мощным» в струе старались держать дистанцию «Ярослав», «Рафаил», «Сильный», «Селафаил» и концевым – «Уриил». Над мачтами развевались многометровые Андреевские флаги, с палуб гремела музыка. Равнения особого не соблюдали, главная задача – как можно быстрее сойтись с неприятелем.

– Сигнал с «Твердого»! – кричали наблюдатели.

– Что? Что там? – торопили водящих пальцем в сигнальной книге вахтенных начальников командиры.

– Есть! Адмирал приказывает изготовить шлюпки с принадлежностями для отбуксировки вражеских брандеров!

Колонну, ведомую «Мощным», нагоняли сразу четыре линейных корабля, те, которым надлежало, обойдя неприятельский авангард, остановить его и рассеять. Здесь первым в гудении парусов и брызгах пены спешил «Твердый» под вице-адмиральским флагом, за ним «Скорый», «Ретвизан» (под флагом контр-адмирала Грейга) и «Елена».

Ровно в семь с «Твердого» ударила пушка, и были подняты флаги: «Левой колонне спуститься на неприятеля. Нести все паруса».

– Ну, понеслась душа в рай! – крестились на палубах. – Теперича держись, Абдулка!

Разворачиваясь вправо по ходу движения, обе колонны быстро перестроились «все вдруг» и помчались, целя бушпритами прямо в борта турецких кораблей. Именно так когда-то атаковали противника бесстрашные Ушаков и Нельсон! Так атаковал и вице-адмирал Сенявин! По ходу движения одна из колонн для удобства разделилась на три маневренные группы. В первой – «Селафаил» и «Уриил», во второй – «Рафаил» и «Сильный» и в третьей – «Мощный» и «Ярослав».

Одновременно подвернула и колонна, ведомая Сенявиным, стремясь как можно ближе пройти под носом передовых турецких кораблей, чтобы поразить их продольными залпами. В семь сорок пять на фалах «Твердого» подняли окончательный приказ: «Назначенным кораблям атаковать неприятельских флагманов вплотную». Этот сигнал был встречен громогласным «ура»! Подъем духа был небывалый! В эти же минуты раздались и первые залпы начинающегося сражения, которое войдет в историю как Афонское.

Наблюдая за приближением русских, Сеид-Али тоже не терял времени даром. Используя свое подветренное положение, он велел придать орудиями наибольший угол возвышения, чтобы достать неверных на предельной дистанции. Почти весь шквал этих первых залпов пришелся на вырвавшийся вперед иных «Рафаил». Вот первое огромное мраморное ядро с хряском пробило фальшборт, обдав находящихся на шканцах дождем щепы.

– С крещеньем вас, господа! – обернулся к своим офицерам Лукин. – Лиха беда начало!

Следующие ядра были не менее точны. Стоящие на верхней палубе хорошо чувствовали, как содрогается от очередных попаданий корабль. Наши, следуя приказу, сближались молча. Заряженные сдвоенными ядрами пушки следовало разрядить, только сойдясь на картечный выстрел.

Только сблизившись вплотную со 120-пушечным «Мессудие» и выдержав при этом не менее полутора сотен выстрелов, бесстрашный Лукин привел свой «Рафаил» к ветру, лег борт в борт со своим могучим противником. Но сотни пущенных в такелаж ядер не пропали даром. С треском рвалась парусина, рушился рангоут, падали убитые, стонали раненые.

– Ой, родимыя, что ж с рукой моей приключилось! Ой, куда ж она от меня подевалась-то! – полз по палубе в запале с окровавленной культей молоденький матрос.

Рядом уже кричали:

– Хватай его и тащи к грота-люку в лазарет, да живее, пока кровью не вышел!

– Перебита брам-рея! Разбит вельбот! Убито семеро! – докладывали командиру со всех сторон.

Однако Лукин, казалось, оставался совершенно безучастным к происходящему вокруг. Над шканцами одно за другим пронеслось сразу несколько ядер.

– Дмитрий Александрович! Прикажете открывать огонь? – подбежал к Лукину старший офицер «Рафаила» Быченский 2-й.

– Еще рано! – лаконично ответил тот. – Сходимся на пистолетный выстрел! Как заряжены пушки?

– В два ядра, как и было велено! – приложил пальцы к треуголке капитан-лейтенант.

– Хорошо! – кивнул Лукин. – Пройдите еще раз по декам и ободрите людей!

Разнесенные в клочья задние паруса на некоторое время лишили «Рафаил» маневра. Корабль почти перестал слушаться руля, отчаянно рыская из стороны.

– Что вы там на штуре дурака валяете! Правьте лучше! – командовал рулевым Лукин.

– Да не слушает нас «Рафаилка» – то, хош убейте! – кричали в ответ рулевые, пытаясь хоть как-то справиться с вышедшим из повиновения кораблем.

Уваливаясь под ветер и осыпаемый теперь огнем всего турецкого флота, «Рафаил», не сбавляя хода, прорезал неприятельскую линию между «Мессудие» и «Седель-Бахри». Кое-как ввели в строй рулевое управление. «Рафаил» стремительно пожирал расстояние до ближайших неприятельских краблей. Вот они уже почти рядом. Вот стали видны не только прорехи в парусах, но и испуганные лица турок.

– Теперь пора! – скомандовал Лукин. – Залп!

Мгновение – и над «Седель-Бахри» взметнулась туча огня и щепы. Снова залп! И падает, путаясь в снастях, сбитый флаг турецкого паши…

Еще несколько раз рафаиловские комендоры разрядили свои пушки в упор, и «Седель-Бахри» – гордость и опора турецкого флота, – трусливо петляя, вывалился из боевой линии, чтобы спрятаться за бортами соседних кораблей.

– Как ни бодрись ворона, а до сокола далеко! – кричал кто-то с задором.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «Наш корабль первый спустился на турецкий флот. Все неприятельские выстрелы устремлены были на нас. Не успели еще подойти на дистанцию, как у нас уже перебиты все марса-реи ядрами огромной артиллерии 100-пушечного корабля и убито много марсовых матросов. Выдержав, с величайшим хладнокровием, не выстреля ни из одной пушки, пока не подошли на пистолетный выстрел, – первый залп на такую близкую дистанцию, – и заряженные пушки в два ядра заставили замолчать капитан-пашинский корабль и потом беспрерывный огонь принудил его уклониться из линии. Корабль наш, обитый парусами, все марсели лежали на эзельгофе, брасы перебиты, и он, не останавливаемый ничем, прорезал неприятельскую линию под кормой у турецкого адмирала. Если бы “Сильный” так же решительно поддержал нас, то он не позволил бы капитан-пашинскому кораблю войти в прежнюю линию и положить свой бушприт на наш ют. Мы были совершенно окружены: в праве адмиральский турецкий корабль, почти обезоруженный, все реи у него сбиты, но он продолжал драться; за кормой – 100-пушечный турецкий корабль, приготовлявшийся нас абордировать; весь бак наполнен был людьми, они махали ятаганами и, кажется, хотели броситься на наш корабль; левее – два фрегата и даже бриг взяли дерзость стрелять против нас…»

Увлекшись охотой за капудан-пашой, Лукин вырвался значительно вперед всей остальной эскадры и оказался один на один против неприятельского флота. Но пугаться времени не было! Бой разгорался, ядра свистали вовсю!

Несмотря на серьезные повреждения в парусах, «Рафаил» дерзко прорезал турецкую боевую линию прямо под кормой спрятавшегося было от него «Седель-Бахри». Русские пушки в несколько минут вычистили залпами палубу вражеского флагмана. Командир «Рафаила» был хладнокровен. Расхаживая взад-вперед по шканцам, давал необходимые команды, напевая себе под нос опереточное:

Ходит птичка весело

По тропинке бедствий,

Не предвидя от сего

Никаких последствий…

Покончив с «Седель-Бахри», Лукин учинил погром и на соседнем «Мессудие», который вскорости, бросив строй, также бежал, продуваемый языками пожаров.

– Ну и пекло! – утер пот со лба командир «Рафаила» и малость огляделся. – Эко нас угораздило забраться в самую середку турецкую!

На ближайшем вражеском корабле воинственно размахивали ятаганами, желая абордажной схватки.

– Что ж, – оценил ситуацию Лукин. – Нам сей трофей знатный не помешает! Кличьте абордажных!

Хрипло запела сигнальная труба, ударил дробью корабельный барабан. Взволнованный важностью момента лейтенант Максим Ефимьев да мичман Павел Панафидин, торопясь, строили матросов. В лейтенантских руках хищной синевой сверкали обнаженные шпаги.

– Ребята, не робей! Счас пойдем турку абордировать! – кричали они в запале.

Но до абордажа дело так и не дошло. Лукин смел ретирадными коронадами воинственных ятаганщиков, и неприятельский капитан счел за лучшее отвернуть в сторону. Одновременно «Рафаил» разнес вдребезги попавшийся ему на пути турецкий фрегат, а затем разогнал целую свору бригов, крутившихся неподалеку в ожидании легкой поживы…

Все это может показаться невероятным, но таковы подлинные исторические факты. Пока вице-адмирал Сенявин с эскадрой наседал на турок по всему фронту, забравшийся в глубокий тыл неприятеля «Рафаил» громил его оттуда.

На исходе десятого часа утра Дмитрий Александрович подозвал к себе мичмана Павла Панафидина.

– Только что турками сбит кормовой флаг! Потрудитесь поднять новый!

– Есть! – приложил два пальца к шляпе мичман и бросился исполнять приказание.

Лукин стоял на трапе, ведущем на шканцы, облокотившись на фальшборт, и внимательно осматривал панораму разыгрывающегося вокруг сражения.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «Капитан скомандовал: «Абордажных!» Лейтенант Ефимьев и я собрались со своими людьми, чтобы абордировать капитан-пашинский корабль; но коронады с юта и 2 пушки, перевезенные в констапельскую, и ружейный огонь морских солдат привели по-прежнему в должное почтение, – и корабль турецкого главнокомандующего по-прежнему уклонился из линии. Фрегаты и бриги после нескольких удачных выстрелов с другого борта побежали. Один адмиральский корабль в невольном был положении, без парусов, оставался как мишень, в которую палил наш корабль с живостью. Наше положение сделалось гораздо лучше: в исходе 10-го часа капитан позвал меня и велел, чтобы поднять кормовой флаг, который казался сбитым. Он стоял на лестнице для всхода на вахты и вполовину открытый; брат Захар, его адъютант, был также послан».

Быстро исполнив приказание (неприятель не должен видеть ни секунды российский корабль без флага!), Павел Панафидин побежал доложить об исполнении приказа командиру. Прыгая через две ступени, мичман уже взбегал на шканцы, и тут турецкое ядро, пущенное с ближайшего вражеского корабля, поразило Лукина в грудь. Легендарный храбрец и силач без стона повалился на палубу, забрызгав кровью Захара Панафидина и барабанщика. Панафидин поднял перешибленный надвое командирский кортик… Этот кортик он сохранит до конца своих дней как самую дорогую реликвию. Тело Дмитрия Александровича было тут же завернуто в холстину и перенесено в его каюту. В командование кораблем вступил старший офицер Быченский 2-й.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «Капитан-лейтенант Быченский, вызванный братом с нижней палубы, не знал положения корабля. Мы с братом и лейтенант Макаров, бывший во все время наверху, объяснили ему, что мы отрезаны турецким флотом. Он решил поворотить через фордевинд и снова, в другом месте, прорезать неприятельскую линию. Корабль без парусов и при страшном от стрельбы ветре не исполнил намерения капитана, и мы должны были поневоле остаться в прежнем положении».

При этом «Рафаил» ни на секунду не прекращал бой, разряжая и разряжая по туркам пушки обоих бортов. Ведя отчаянный огонь, он скрылся в дыму от всей остальной эскадры. И только по тому, что из глубины турецкого флота то и дело доносились выстрелы, можно было предположить, что «Рафаил» по-прежнему сражается.

Из хроники Афонского сражения: «Передовой корабль “Рафаил” с великим терпением выдержал огонь всей неприятельской линии, не прежде открыл свой, как достигнув на самоближайшее расстояние; но сей корабль, имея задние паруса сильно обитые и не могши удержаться на ветре, очутился в линии неприятельской между капитаном-пашинским и капитана-бея кораблями, потом прорезал линию и, сражаясь на оба борта, скрылся в дыме…»

Остальные корабли нашей левой колонны, сблизившись вплотную с врагом, привелись на курс параллельный неприятелю и быстро выстроили на правом галсе свой боевой порядок. Сделано это было столь мастерски, что бушприты задних мателотов лежали на корме передних. Столь тесный строй превратил русскую колонну в единый огромный и подвижный бастион. Головным теперь был «Селафаил», за ним следом «Уриил», потом «Сильный», «Мощный», и замыкал строй «Ярослав». Они-то и обрушили свой огонь на три турецких флагмана, как и было задумано Сенявиным. На неприятельские адмиральские корабли было страшно смотреть. Палубы их буквально вымело картечным градом, а борта и рангоут разнесло ядрами. Но и нашим тоже доставалось. Командиры, поглядывая на летящие в обе стороны ядра, хмурились:

– Полетели за море гуси, прилетели тоже не лебеди!

Из хроники Афонского сражения: «…Пять наших кораблей подошед на пистолетный выстрел, привели к ветру, сомкнули линию так тесно, что бушприты задних лежали на корме передних и атаковали трех неприятельских флагманов».

В эти же минуты колонна, ведомая самим Сенявиным, уже спускалась на турецкий авангард. Велев Грейгу с «Ретвизаном» и «Еленой» атаковать авангард борт в борт, сам вице-адмирал с «Твердым» и «Скорым» повернул прямо на головной турецкий линкор. Но и турки даром время не теряли! Поняв всю опасность сенявинского маневра, Сеид-Али немедленно бросил ему навстречу все находившиеся за авангардом фрегаты.

– Я возьму московитов в два огня и оставлю от них одни головешки! – удовлетворенно ухмыльнулся капудан-паша, видя, как фрегаты, набирая ход, пытаются охватить сенявинскую группу.

План Сеид-Али был и вправду неплох, но невыполним. Не выдержав точных залпов «Твердого» и «Сильного», фрегаты почти сразу увалились под ветер и, туша пожары, выскочили из боя. Сенявин же пересек курс головному турку и принялся расстреливать бедолагу продольным огнем. Над палубой линейного корабля почти сразу взметнулись костры пожаров. Не сумев прорваться мимо «Твердого», турок лег в дрейф. Продвижение неприятельского флота было остановлено.

А сзади уже напирали следом идущие. Будучи не в силах быстро остановить свои разогнавшиеся корабли, турецкие капитаны отворачивали от передового дрейфующего собрата в разные стороны. Сразу возникла страшная неразбериха. Строй турецкого флота полностью нарушился, и каждый теперь был предоставлен уже сам себе. А наши все наращивали и наращивали огонь. Со шканцев «Твердого» Сенявин вызвал в рупор командира «Скорого».

– Держись вблизи меня, чтобы я мог до тебя докричаться!

– Понял! – махал в ответ руками Шельтинг. – Исполним!

Ювелирно сойдясь вплотную с «Твердым», «Скорый» тоже сосредоточил весь свой огонь по лежащему в дрейфе передовому турецкому линкору. Над тем уже стоял сплошной столб пламени и дыма, истошно вопили мечущиеся по палубе турки.

– Смотрите, ваше превосходительство, никак наш объявился? – закричал кто-то под ухом у Сенявина.

– Где? – обернулся вице-адмирал.

– Вон! Вон! По траверзу!

И точно, с зюйда из недр турецкого флота в сплошных клубах порохового дыма уже отчетливо проступали мачты, увенчанные Андреевскими флагами.

– Кто же это может быть? Кого занесло в такое пекло? Уж не «Рафаил» ли? – первым скорее догадался, чем определил Сенявин. – Никак Лукина там вовсю молотят!

– А нашему Митрию все нипочем! Ему где бы ни драться, лишь бы драться, надо ж, куда залез! – искренне восхитился товарищем капитан 1-го ранга Малеев.

Никто из стоящих в те минуты на шканцах «Твердого» еще не знал, что из вражеских тылов выводит сейчас избитый «Рафаил» старший офицер линкора капитан-лейтенант Быченский 2-й. А растерзанное тело доблестного командира уже давно снесено в каюту…

Но «Рафаил» не спасался бегством! Напротив, исправив понесенные повреждения, он с честью завершал свой беспримерный рейд по неприятельским тылам. И хотя паруса корабля были в одних клочьях, а корпус зиял проломленными дырами, огонь рафаильцев был, как и прежде, силен и точен. Едва возвращающийся «партизан» поравнялся с передовым турецким линкором, как тот внезапно прибавил парусов, надеясь вырваться из-под русских ядер и стремясь разрядить свои пушки в корму «Рафаила».

– Даниил Иванович! – велел командиру «Твердого» Сенявин. – Прикрой Лукина от супостата!

– Понял, Дмитрий Николаич! Враз прикроем! – отозвался Малеев. – На брасы! К повороту!

Повинуясь рулю, «Твердый» резко подвернул турку под самый нос и, описав полукруг, вновь преградил ему путь. А новый продольный залп в нос вообще прекратил какие-либо поползновения со стороны строптивого капитана. Теперь турку ничего не оставалось, как, гася пожары, кинуться под ветер и окончательно покинуть поле боя.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «В половину 12 часа увидели вице-адмиральский флаг. “Твердый” и “Скорый” так сильно атаковали авангард турецкий, что он побежал и тем самым освободил нас от сомнительного положения. 3 с половиной часа мы не видели своего флота и почти все это время дрались на оба борта и даже с кормы.

“Твердый” с “Сильным”, поддержанные уже подходившими к ним “Ретвизаном” и “Еленой”, вовсю громили в два огня следующие турецкие корабли». «Скорый» тоже не оставался в стороне, а, выполняя приказание командующего, по-прежнему висел на корме у флагмана, прикрывая его сзади. Тем временем корабли, дравшиеся с турецкими адмиралами, начали одерживать верх. «Селафаил» и «Уриил» вовсю били «Сидель-Бахри», аж щепки летели! «Мессудие», правда, с трудом, но еще держался, храбро пытаясь противостоять сразу трем русским линкорам! Но храбрость турецкого флагмана была не поддержана его подчиненными. Ни проклятья и угрозы капудан-паши, ни страх казни, ничего не могло заставить капитанов кидаться под русские ядра. И первым оставил Сеида-Али его же младший флагман Чугук-Гассан. Несмотря на все призывы, его «Анкей-Бахри» внезапно вильнул в сторону и поспешно убрался подальше, оставив капудан-пашу один на один с ревущими русскими пушками.

– Проклятый трус! – в бессилии кричал ему потрясенный вероломством Сеид-Али. – Я своими руками вырву твое жалкое сердце!

Из хроники Афонского сражения: «Главнокомандующий с кораблем “Скорый”, спускаясь на передовые турецкие корабли и фрегат, приказал контр-адмиралу Грейгу с кораблем “Еленой” напасть на авангард неприятельский, где были еще один корабль и два больших фрегата. “Твердый”, пришед перед линией, скоро сбил фрегат, потом, напав на следовавший за ним корабль, принудил его лечь в дрейф и сим движением остановил всю неприятельскую линию; тогда “Рафаил” показался проходящим из подветра и, хотя паруса у него много были обиты, но весьма исправно действовал своей артиллериею. Когда “Рафаил” прошел передовой турецкий корабль, то сей, будучи сильно избит, начал спускаться, чтобы действовать вдоль по “Рафаилу”, но адмирал наш, успев придти перед неприятельскую линию, остановил сие движение его и начал действовать левым бортом вдоль всей их линии. Когда первые два корабля, лежащие в дрейфе, стали от него спускаться, тогда корабль капитан-бея пришелся носом против борта “Твердого” и в самое короткое время был сбит и лишен остальных парусов и реев».

Сражение достигло уже своей предельной точки ожесточения. Пушки, выпалив очередные ядра, становились при отдаче на дыбы, что взбесившиеся скакуны.

– Бань стволы! – кричали батарейные начальники. – Шевелись веселее!

Здоровенные полуголые матросы тотчас совали банники в пушечные жерла, перебирая руками по дереву, лихорадочно крутили их там.

– Хорош! – торопили офицеры. – Заряжай!

Снова картузы, ядра и пыжи.

– Счас шапку с марсового собью! – кричал в азарте какой-то из комендоров.

Густой дым и амбразурная рама мешают хорошо разглядеть турецкий линкор. Всюду треск, лязг, отблески огня, клубы пороховой гари, все как всегда!

– К борту! – это накатывали пушки.

Матросы наваливались на тали, противно скрипели брюки.

– Трубки!

Комендоры вытаскивали из заветных медных лядунок, что носят на поясе, скорострельные трубки и ловко всаживали их в запальные дыры.

– На полтора кабельтова по рангоуту! – уже командовали батарейные и дековые начальники. – Цельсь! Товсь! Пали!

Комендоры дергали за шнуры и тут же отскакивали в сторону. Палуба, кажется, рвалась у них из-под ног. В портах вихри белого пламени, в переборки упруго била волна удушливых пороховых газов. Пушки рвались с удерживающих их канатов-брюков и, обессилив, подавались вспять. Матросы швыряли под колеса деревянные клинья.

– Потери? – запрашивали начальники.

– Нет! Нет! Нет! – неслось отовсюду.

– Осечки?

– Нет! Нет! Нет!

– Хорошо средняя палуба! – удовлетворенно кричал дековый офицер. – Бань стволы! Да поживее!

Минуло еще четверть часа, и еще два турецких корабля спустились под ветер, постыдно бросая ристалище брани. То были «Таусу-Бахри» (что значит «Величество моря») и «Тефик-Нюма» (что значит «Указатель доброго пути»). По воде за собой они волочили обрывки сбитого такелажа.

– Порадуйте капитанов, – велел передать беглецам капудан-паша. – Я уже смазал для них свинным жиром колья, чтоб было удобней садиться!

В баталии, кажется, наступал тот перелом, после которого обычно начинается уже настоящий разгром. Это одновременно почувствовали и Сенявин и Сеид-Али. Один – с чувством большого удовлетворения, второй – с не менее сильным чувством невообразимой печали…

Над морем полыхали костры горевшего флота султана. Над волнами стелилась пороховая мгла. Все еще безостановочно гремели залпы. Пахло гарью, порохом и кровью.

Четвертым в турецкой линии все еще держался 90-пушечный «Седель-Бахри» под флагом храброго Бекир-бея. Капитанствовал на нем известный своей дерзостью гололобый араб Ибрагим, никогда не расстававшийся с огромным кривым мечом. В самом начале схватки «Седель-Бахри» уже хорошо досталось от «Селафаила» с «Уриилом». Теперь же он повстречался с самим Сенявиным.

Неподалеку «Твердый» со «Скорым», словно два страшных жернова, методично перемалывали гонимый на них турецкий флот…

Бекир-бей, впрочем, присутствия духа не терял. Невозмутимо попивая под ядрами обжигающий кофе, он был настроен философски:

– Будущее этого дня уже предначертано Аллахом в великой книге судеб, а потому не будем роптать, а положимся во всем на волю рока!

Приводившейся к ветру «Твердый» надвигался на «Седель-Бахри» быстро и неотвратимо. Перегородив путь спускающемуся линкору Бекир-бея, Сенявин дал ему под нос столь мощный залп, что у турка в одно мгновение полетели за борт последние реи и паруса.

– Кысмет (судьба)! – вздохнул Бекир-бей и, морщась, отпил из чашечки свой остывший кофе.

«Скорый» в эти минуты вплотную дрался сразу с тремя турецкими линейными кораблями. Последних пытался выстроить в какое-то подобие боевого порядка опытный капитан «Таусу-Бахри» Гуссейн-бей. Ядра «Скорого» не дали ему исполнить желаемое, и все три корабля единой кучей увалились под ветер. Вскоре к трем неприятельским линкорам присоединился еще невесть откуда появившейся фрегат.

– Ого, уже четверо! – почему-то даже обрадовался Роман Шельтинг. – Вот ужо мы вас всех зараз, мерзавцев! Целься, ребята, проворней!

Бой шел отчаянный. Пораженный в бок пущенным в упор ядром, падает и в страшных мучениях умирает лейтенант Кубарский. Место его тотчас заступает лейтенант Денисьевский. Проходит несколько минут, и очередное турецкое ядро уже отрывает ногу Денисьевскому. Тот падает в лужу собственной крови. Приподнимаясь на руках, кричит своим матросам:

– Ребята, нас мало, но мы герои! Потрудитесь еще малость для русской славы!

Денисьевского утаскивают в трюм. Дважды раненный боцман Соломитин продолжает командовать работами по исправлению такелажа. Со шканцев ему кричит Шельтинг:

– Митрич! Ступай в лазарет, без тебя управимся!

– Не можно! – качает головой боцман, зажимая кровоточащую рану рукой. – Без меня хорошо такелаж ни в жисть не наладите!

В шканечном журнале линейного корабля записано: «… Матросы с отличной проворностью сплескивали под неприятельскими выстрелами перебитый такелаж… удерживали падение реев».

У пушек орудуют тяжеленными гандшпугами уже дважды и трижды перераненные комендоры Герасим Иванов да Лука Мелкоедов. И эти отказались покинуть свои посты, пока дело такое горячее.

Окруживши «Скорый», турки было воспряли духом. А «Тюфик-Нюма» под командой Кара-Али (Черного Али!) решился даже положить свой утлегарь на гакаборт «Скорого», чтобы абордировать его. На палубе «Тюфик-Нюма» переминались с ноги на ногу янычары. Самые нетерпеливые даже подпрыгивали на месте:

– Намотаем кишки неверных на клинки наших ятаганов!

– Ну, это уже слишком! – возмутился обидчивый Шельтинг. – Угостите-ка этих нахалов картечным дрефгагелем!

Дважды повторять ему было не надо. Не обращая внимания на густо летающие пули, матросы навели стволы своих пушек на палубу неприятельского корабля.

Обнажив саблю, Шельтинг изготовился к рукопашной. В шканечном журнале «Скорого» осталась торопливая запись: «…Матросы отбивались с правого борта ядрами и картечью, а с левой стороны из ружей, мушкетонов и пистолетов… В таком положении находились мы более получаса в ожидании вступить на абордаж».

Но до него дело, к счастью, так и не дошло. Картечный шквал в одно мгновение смел с верхней палубы сотни янычар. Теперь «Тюфик-Нюма» напоминал скорее бойню для скота, чем боевой корабль. Растерзанные трупы лежали в несколько слоев. С бортов пузырящемися потоками стекала кровь. Те немногие, кто уцелел в этом вихре смерти, в страхе отпрянули прочь. Напрасно Черный Али пытался именем Аллаха увлечь их на русский корабль, но рвавшиеся еще минуту назад в бой кричали во всю глотку:

– Мы не трусы, но прыгать к гяурам на корабль – верная смерть! Ступай туда сам, если хочешь оставить свой гарем вдовьим!

Приведясь круче к ветру, Шельтинг увеличил дистанцию между «Скорым» и «Тюфик-Нюма». Бой продолжался. Между тем не теряла времени и кардебаталия (средняя часть флота, располагающаяся между арьергардом и авангардом. – В.Ш.). «Мощный» заступил место «Рафаила» и лупил что есть мочи ядрами по горящему «Мессудие», сам, впрочем, тоже немало страдая от его ядер.

Из хроники Афонского сражения: «Корабль “Скорый”, преследуя сбитые “Твердым” корабли, став между ими, вступил с тремя кораблями и фрегатом в неравный бой. Один из них показал желание идти на абордаж, но “Скорый” картечным и ружейным огнем столь много побил у него людей, что неприятельский корабль принужден был отступить и думать о своей безопасности. Потом бывшие в ариергарде 2 турецких корабля и фрегат обошли с подветра защитить бывшие в деле передовые корабли; наш адмирал немедленно привел свой корабль несколько к ветру, напал на передовой корабль с носу, скоро остановил его и все другие за ним следовавшие. Сими смелыми подвигами адмиральского корабля неприятель, сверх того сильно теснимый с ветру прочими нашими кораблями, на расстоянии самом решительном с половины 10-го начал уклоняться от сражения и направил путь прямо на берег к Афонской горе, конечно с тем предположением, чтобы, спасая токмо себя, корабли предать огню. В 10 часов адмирал сделал сигнал всей эскадре еще ближе спуститься на неприятеля и преследовать его неослабно. Корабль “Рафаил”, бывший в опасности, сражаясь за турецкой линиею, когда оная была остановлена, вышел на ветер и начал исправлять верхние повреждения».

Постепенно, благодаря разгрому турецкого авангарда, наши корабли стали продвигаться вперед турецкого флота. К десяти с половиной утра с «Мессудие» поравнялся и наш концевой «Ярослав». Однако тут же с перебитым рулем увалился в сторону. Каперанг Федор Митьков был вне себя. Но что поделать, когда перебитыми сразу оказались брасы и контр-брасы, да еще повалило на стеньгу грот-марсель.

– Держать на контр-курсе сколь возможно! – велел он вахтенному начальнику. – Выходить из боя нам никак нельзя!

Так, спускаясь на контр-курсе, «Ярослав» принял бой со всем турецким арьергардом, вступая в поединки поочередно со всеми линкорами и фрегатами противника. Ядра прыгали по палубным доскам словно мячи. Все было в сплошном дыму, в копоти и криках. Наш залп… Тут же ответный… Наш залп… Ответный… Боже, когда все это кончится!

Турки, видя, что линейный корабль несколько оторвался от остальных, кинулись на него скопом. К этому времени «Ярослав» все еще толком не управлялся. Турецкий арьергард засыпал палубу нашего корабля каменными ядрами. Матросы их пинали ногами:

– Ишь-то, мусору понакидали нехристи, а мы тут убирай за вами!

«Ярослав» сорвал замысел неприятеля, собиравшегося атаковать его из-под ветра. Командир линкора старался придерживаться к наветренным кораблям и, ведя огонь картечью из пушек правого борта, заставил турок в конце концов отойти.

– Ничего, братцы, еще немножко продержимся, а там, глядишь, и легче пойдет! – пытался перекричать в рупор пушечную пальбу Митьков.

В ответ ему не кричали ничего. Некогда! Когда ж разминулись с последним турком и немного привелись в порядок, Митьков немедленно повернул оверштаг и снова лег на правый галс, догоняя ушедший далеко вперед «Сильный», торопясь занять потерянное место в общем строю.

А турки, потеряв всякое управление, торопливо поворачивали свои форштевни к Афонской горе, в надежде хоть там найти спасение от русских ядер. Корабли, шатаясь, словно пьяные, то и дело стакивались между собой. Летели к черту реи и снасти. Даже издали были слышны вопли кричавших от страха турок. Только теперь, когда изменить что-либо было уже нельзя, дотоле раздумывающий над превратностями судьбы младший флагман Чугук-Гассан решился все же помочь капудан-паше. Его отряд, менее других участвовавший в бою, еще был управляем. По команде Чугук-Гассана сразу три корабля прибавили парусов и поспешили к избиваемому со всех сторон «Седель-Бахри». Но тут же, как и их предшественники, нарвались на огонь «Твердого» и отпрянули прочь. Более желания сражаться с русскими не было уже ни у кого.

К началу полудня дистанция между противниками несколько увеличилась. Это не ускользнуло от внимания Сенявина.

– Поднять сигнал «Спуститься на неприятеля и сократить дистанцию до крайнего предела!» – распорядился он. – Мы еще не закончили!

Приказ главнокомандующего, несмотря на всю сутолоку и неразбериху боя, был исполнен почти мгновенно. Выучка на российской эскадре была отменная. Стихшая было пальба вновь продолжилась.

– Вот теперь хорошо! – удовлетворенно потер руки вице-адмирал. – Теперь дело пойдет гораздо живее!

«Мощный», как цепной пес, вцепился в корму «Мессудие» и не отставал от него ни на шаг. Так, следуя за турецким флагманом, он вскоре оказался в самом центре турецкой армады. Схватка была яростной.

Несколько севернее по-прежнему дрался со своими тремя противниками «Скорый». Неподалеку громил приблизившийся к нему турецкий арьергард «Твердый». Вдалеке белел парусами «Рафаил», выбравшийся наконец-то из турецкой куча-мала. Лихорадочно исправляя повреждения, он уже вновь поворачивал к месту боя. «Ретвизан» и «Елена», используя свое наветренное положение, на всех парусах мчались на подмогу «Скорому». Чуть позади, растянувшись широкой дугой, били турецкий центр «Селафаил» и «Уриил», «Сильный» и «Ярослав».

Оглядев общую панораму сражения, Сенявин лишь удовлетворенно хмыкнул. Все были при деле!

Из хроники сражения: «Дмитрий Николаевич, поражая и прогоняя передовые неприятельские корабли, сделался нарочито под ветром обоих эскадр; корабль “Скорый” и “Мощный” дрались в середине турецкой эскадры, прочие наши корабли были в фигуре полуциркуля, некоторые, будучи обиты в парусах, переменяли их. Победа была несомненна, весь турецкий флот, несмотря на мужественное защищение, был бы взят или истреблен, но к несчастию около полдня ветер начал стихать; дабы не подвергнуть не столь обитые корабли быть атакованными превосходную силою, а поврежденные не оставить вне действительных выстрелов, адмирал счел за благо остановить эскадру на месте, осмотреться хорошо и потом ударить на неприятеля, почему и приказал всем придержаться к ветру».

А турки, стремясь оторваться от преследования, спускались на фордевинд. Постепенно наши начали нагонять беглецов. Но, в этот раз, как назло, упал ветер. В час пополудни Сенявин поднял флаги: «Прекратить бой». Но из-за густого дыма, стелящегося над волнами, концевые корабли его смогли разобрать лишь спустя полчаса. К этому времени ветер стих совершенно, и оба противника в беспорядке покачивались на пологих волнах неподалеку от Афонской горы. Турки держались тремя стихийно образовавшимися группами. В первую, находившуюся под ветром, вошли корабли бывшего разбитого авангарда. Вторую группу пытался возглавить избитый, но все еще не утративший боевого пыла «Мессудие». Около него, зная суровый нрав капудан-паши, преданно держалось три корабля и два фрегата. Позади всех дымил пожарами черный остов «Седель-Бахри», которого пытался буксировать подошедший «Бешарет-Нюма». Прикрывали обоих еще невредимые фрегат «Нессим-Фату» и корвет «Метелин» с командами из берберийских пиратов.

Наши к тому времени располагались так: «Твердый» под ветром у «Мессудие», «Ретвизан», наоборот, на ветре и впереди всех, «Скорый» около головных турецких кораблей. «Мощный» – в самой гуще турок. «Рафаил», «Елена», «Селафаил», «Уриил», «Сильный» и «Ярослав» держали единую боевую линию на ветре у неприятеля.

Сенявин, глядя на все, сказал лишь одно слово:

– Винегрет!

Командиры оценивали результаты боя, потери и повреждения. В том, что сражение уже выиграно, никто не сомневался, но и повреждения тоже были немалые. Особенно досталось дравшимся в гуще турецкого флота «Рафаилу», «Мощному» и «Сильному». Но и другим было не намного легче. На том же «Ярославле» фок и бизань-мачты были разбиты в щепки, а грот если и держался, то только на честном слове. Оценив обстановку, Сенявин велел всем придерживаться по мере возможности к ветру и побыстрей исправлять повреждения. Ветер мог усилиться в любой момент, и тогда сплетать порванные снасти будет уже некогда! Настроение у вице-адмирала было не самое лучшее. Он жаждал добить турок, но почти полный штиль этому мешал.

Погода, как назло, в тот день была явно против нас. Ко второму часу пополудни заштилело окончательно. На наших кораблях поглядывали на обвислые паруса и сдержанно матерились. Однако затем небо все же немного смилостивилось над россиянами. Вновь задул от веста легкий верхний ветер. К восемнадцати пополудни он уже засвежел по-хорошему. Вымпела вытянулись в нитку, а паруса вздулись огромными пузырями.

– Пора догонять, пока не поразбежались! – повеселели наши.

Но турки к этому времени успели уже несколько оторваться. Видя это, Сенявин велел «Уриилу» с «Селафаилом» отсечь «Седель-Бахри». Догнать корабль Бекир-бея удалось лишь к ночи. Тот выпалил пару раз для очистки совести и сдался без всякого сопротивления. Ни храбрость отважного Бекир-бея, ни страшный меч араба Ибрагима, которым он сносил головы трусам направо и налево, ничто не могло уже изменить положения дел. Остатки команды наотрез отказались драться.

– Лучше сразу убивай, но не продлевай наших мучений! – кричали галионджи с надрывом Бекир-бею. – Мы сделали все, что могли, но Аллах отвернулся от нас!

Державшиеся подле младшего флагмана «Бешарет-Нюма» с фрегатом и корветом, завидев приближающихся русских, не стали ждать развязки, а, обрубив буксир и бросив на произвол судьбы своего сотоварища, бросились наутек.

– Снимите хоть меня! – кричал им вслед взбешенный таким вероломством Бекир-бей, но его никто не слышал.

«Селафаил» подвернул под корму беспомощного турецкого линкора, чтобы вычистить его палубы картечью. Наши были уже готовы дать залп, когда турки, побросав оружие, завопили во всю мочь своих глоток:

– Аман! Аман!

«Аман» по-турецки – пощада, а это значит, что бить врага после такого слова нельзя.

Первым на сдавшийся «Седель-Бахри» взошли матросы «Селафаила» под командой капитан-лейтенанта Языкова, который был определен командовать трофеем. Когда «селафаильцы» взобрались на борт сдавшегося корабля, то даже видавших виды моряков взяла оторопь. Вся палуба была залита кровью, трупы валялись штабелями, как валяются у плохого хозяина дрова к зиме. На трупах безучастно восседали немногие живые и терпеливо ждали своей участи, равнодушные ко всему происходящему. Ятаганы свои турки швыряли к ногам победителей без жалости. Отвоевались! Разглядывая ружья и пистолеты турок, наши свирепели, и не без основания! Свое оружие турки заряжали битым стеклом и ржавыми гвоздями. Однако, верные слову зла пленным не чинить, победители никого и пальцем не тронули. Да и не до этого было. «Селафаильцы» сразу же встали в караулы у крюйт-камеры и у руля.

Доставить захваченного пашу было велено лейтенанту Титову. Бекир-бей долго не соглашался отдать свой флаг командиру «Селафаила» капитану 1-го ранга Рожнову, говоря, что не сдастся никому, кроме самого Сенявина. Бедному Титову пришлось несколько раз ездить шлюпкой на «Селафаил» и обратно. Наконец терпение Рожнова лопнуло, и он велел Титову просто-напросто забрать у турок их флаг. Поняв, что упираться бесполезно, Бекир-бей флаг отдал, но при этом поинтересовался:

– За какие грехи русские разозлились именно на мой корабль и так сильно его били?

Лейтенант Титов не растерялся:

– За то, что ваше превосходительство храбрее и лучше всех дрались!

Ответ так понравился Бекир-бею, что, погладив свою бороду, он тотчас согласился переехать на «Селафаил». Уже после сражения, передавая свой флаг Сенявину, Бекир-бей с важностью сказал:

– Я видел в Гибралтаре испанские корабли, взятые при Трафальгаре, они были сильно избиты. Но «Седель-Бахри» без реев и снастей, с пробитыми бортами, наполненный убитыми и ранеными, выглядит намного хуже!

– Я полностью подтверждаю ваши слова! Вы дрались как лев! – сказал российский главнокомандующий.

Приняв от турецкого адмирала флаг, Сенявин вернул ему назад саблю и поместил в своей каюте.

Из хроники Афонской баталии: «Сражение продолжалось 4 часа; эскадра наша остановилась на месте сражения, а турецкая, уклоняясь вне пушечного выстрела, придерживалась также к ветру. Наши корабли в парусах и в вооружении потерпели много… Турецкая же эскадра, по-видимому, разбита…. Более же всех корабль 2-го адмирала, на котором мачты стояли, как голые деревья, без реев и парусов. Адмирал, собрав свои корабли, приказал как наивозможно скорее исправить повреждения и быть в состоянии того же дня сразиться еще, но в час до полуночи ветер совершенно стих, а потом сделалось переменное маловетрие от северо-запада, от чего турецкая эскадра вышла у нас на ветер и держала как можно круче».

Минула ночь. К утру следующего дня взаимное положение противников существенно не поменялось. Турецкий флот по-прежнему держался к норду от нашей эскадры и также был у нее на ветре. Сенявин поднялся на шканцы. Ночь он провел в раздумьях и расчетах. Под глазами вице-адмирала чернели большие круги.

Над «Седель-Бахри» поверх флага турецкого уже развевался флаг Андреевский. На створе Афонской горы виднелись неприятельский корабль, фрегат и бриг, так и не сумевшие догнать свои главные силы.

– Дайте сигнал Грейгу! – приказал Сенявин командиру «Твердого». – Догнать и захватить этих заблудших овец!

«Ретвизан», «Сильный», «Уриил» и «Елена», как менее иных пострадавшие, а потому и более ходкие, поспешили за беглецами. Турки попытались было уйти, но, видя, что это у них не выйдет, разом повернули в глубь небольшого залива.

– Ну вот, ловушка и захлопнулась! – обрадовался Грейг.

Не теряя времени, он направил туда же, но все же не успел. Турки, подойдя к берегу, не теряя времени, выбросили свои суда на камни острова Никоминда, и раньше, чем Грейг смог приблизиться к ним на пушечный выстрел, линкор (то был битый-перебитый «Башарет»), фрегат и бриг взлетели на воздух, всполошив грохотом дремавших на волнах чаек. Грейг был искренне раздосадован:

– И чего понапрасну добра столько портить! Нам бы сгодилось!

С плененного «Седель-Бахри» перевозили на корабли пленных. Многие из них были обкуренные опием. Из воспоминаний Павла Панафидина: «Бывает с ними (с турками) похожее на опьянение, где они приходят в сумасшествие: это от опиума, что случилось на другой день у нас на корабле… Ночью на моей вахте, как только привезли пленных со взятого корабля, замечено часовыми, что у одного турка в кармане кремень и огниво, что им строго запрещено было иметь. Через переводчика потребовали сдачи непозволительных вещей, но никакие убеждения не могли заставить добровольно отдать эти вещи: надобно было употребить силу. Его взяли под караул на бак, где он, как собака, стал кусать всех окружающих; его связали, и он, связанный, укусил некоторых неосторожных, поблизости его стоящих. Можешь представить, как озлобились люди, бывшие на баке! Совет, данный одним австрийцем, служившим солдатом в морском полку, бросить его за борт, был принят, а мичман Подушкин не мог остановить сего зла; шлюпка, посланная для его спасения, не могла спасти несчастного, напившегося опиума. Совесть меня долго мучила, для чего я слишком доверял своему товарищу, а не явился сам на баке; одно меня успокаивало, что действие парусов меня удерживало на шканцах, и мог ли я не доверять равному мне по чину, а также воспитаннику одного Корпуса».

Спустя день греческие рыбаки известили Сенявина, что у острова Тасос турки сожгли еще один свой разбитый линейный корабль и начавший тонуть фрегат. Поврежденные суда просто не могли поспеть за торопившимся спрятаться в Дарданеллах флотом.

Из хроники Афонского сражения: «20-го поутру турецкая эскадра была у нас на ветре и держала к острову Тассо; а один корабль и два фрегата, бывшие на вспомоществовании при корабле капитан-бея, остались под ветром у мыса Святой горы. Адмирал отрядил за отрезанными в погоню контр-адмирала Грейга с тремя кораблями. 21-го в 4-м часу пополудни турки, убегая от сего преследования, успели поставить все три оные судна на мель в заливе Святой горы за островком Николинда и, свезши с них людей, зажгли. Удары от взорвания были столь сильны, что корабли, бывшие в 20 верстах, весьма чувствительно потряслись. На рассвете 22-го июня в неприятельском флоте усмотрен был великий и двойной дым, который, как после получено достоверное известие, произошел от сожжения еще одного корабля и фрегата».

С кораблей российской эскадры была хорошо видна Афонская гора. В вечерних сумерках хорошо были различимы огни ее многочисленных православных монастырей. Тень священной горы с захождением солнца достигла наших кораблей и как бы накрыла своим крылом, оберегая и вдохновляя…

Командиры кораблей поздравляли Сенявина с победой.

– Славный итог вашим трудам, Дмитрий Николаевич! – говорили они, прибыв шлюпками на «Твердый» и крепко пожимая ему руку. – Одолели басурман. Ни дать ни взять вторая Чесма! Теперь осталось лишь гнать и добивать! Прикажите поднять сигнал общей погони!

Лицо Сенявина было черным от пороховой гари. Он кивал в ответ, но думал о своем. Вице-адмирал был очень озабочен и не скрывал того. Во-первых, у него было теперь весьма мало надежд принудить турок к повторной драке. Для этого надо было по крайней мере выиграть на ветер у неприятеля, а это требовало долгого и утомительно маневра. Меж тем и наши корабли нуждались хоть и в небольшой, но передышке, к тому же долго держаться в море при свежей погоде они уже не могли. Конечно, пустись сейчас вдогон за убегающим Сеид-Али, и еще несколько отставших кораблей неминуемо будут настигнуты и истреблены. Но главное было сейчас не в том! Сенявин очень волновался за судьбу Тенедоса. Как там сейчас? Держатся ли еще наши? Второпях корабли успели обеспечить крепость необходимым лишь на день-два хорошего боя. А дальше? Ведь на Тенедосе все еще находится многотысячный неприятельский десантный корпус с осадной артиллерией и всеми припасами. Ни дать ни взять, турки будут всеми силами торопиться захватить крепость до подхода нашей эскадры, а если это произойдет, то только что одержанная победа будет сразу же перечеркнута и все придется начинать сначала.

– Прикажите поднять сигнал общей погони? – еще раз обратился к вице-адмиралу капитан 1-го ранга Малеев.

Вахтенный мичман вместе с матросами-сигнальщиками уже составляли соответствующий набор флагов и вязали их к фалам.

– Погони не будет! – резко обернулся к командиру «Твердого» Сенявин. – Поднимайте приказ: «Курс на Тенедос!»

– Есть! – резко приложил два пальца к концу треуголки командир «Твердого».

В глазах его было полное недоумение.

– Есть курс на Те-не-дос! – повторил Малеев еще раз с явным вызовом.

Сенявин молча глянул на него, но промолчал.

Смертельно уставший, он спустился к себе в каюту. Денщик стащил с него полусапоги.

– Не изволите ли отзавтракать, ваше превосходительство!

Жестом Сенявин прогнал денщика. Усталость всех прошедших дней навалилась на него, и не было сил даже раздеться. Мгновение спустя вице-адмирал уже провалился в сон, скорее даже не в сон, а в какое-то недолгое забытье.

Остроту споров в те дни на эскадре о решении Сенявина лучше всего передают записки лейтенанта Павла Панафидина: «Одними сутками прежде турок пришли мы к Тенедосу, а они в пролив: мы – с пленным адмиралом, а они – с остатками своего флота. Верно, причина поступка Адмирала, не преследовавшего разбитый турецкий флот, была важна, ибо храбрость Сенявина безукоризненна, что показали оба сражения, и мы особенно ему были обязаны своим спасением. Следовательно, желание спасти храбрый гарнизон, выдержавший с горстью людей ужасное нападение, было причина, что мы не преследовали турецкий флот. Турки в отсутствие флота даже так ободрились, видя слабость гарнизона, что хотели штурмовать крепость. Если эти причины были в соображении, то поступок Сенявина возвышает его еще более. Он решился лучше потерять один лавр из своего венка, чем привести в отчаянное положение гарнизон. Сенявин, по опытности своей, лучше всех знал, что турецкие корабли поодиночке были бы догоняемы и взяты».

А вот мнение лейтенанта Владимира Броневского: «После столь совершенной победы, истребив у неприятеля два корабля и три фрегата и взяв в плен полного адмирала, Сенявину предстоял выбор самый затруднительный. Гнаться ли за остатками, или возвратиться в Тенедос, спасти гарнизон от плена неминуемого и жестокого и отказаться от редкого случая быть истребителем всего турецкого флота. В сем случае Сенявин не усомнился пожертвовать славою и честолюбием личным спасениею братий своих, оставленных и осажденных силою чрез меру превосходною, об участи которых соболезнуя, доброе его сердце не могло чувствовать сладких ощущений победителя. Таковой выбор удивил всех тех, которые не могли быть, подобно Сенявину, в торжестве умеренными, в славе скромными и к истинной пользе Отечества ревнительными. Сие объяснить может простое рассуждение. После сражения во все дни ветры были тихие, переменные, всегда почти противные и штили. Следственно, гнавшись за неприятелем, Тенедос был бы потерян и тогда истребление сего неприятельского флота принесло бы нам гораздо менее пользы. Не имея столь удобного пристанища близь Дарданелл, никакого средства вознаградить потерю в людях и исправить свои поврежденные в сражении корабли, мы могли бы только сжечь турецкие, и может быть несколько своих и принуждены были оставить блокаду Дарданелл, или, удаляясь от оных, ослабить оную и тем уничтожить главную цель: “присутствием Российского флота в Архипелаге лишить Константинополь подвозу съестных припасов с моря”. Тогда слава истребителя Оттоманской морской силы была бы одно лестное для личности стяжание. Сверх того адмирал надеялся, подав помощь крепости, упредить неприятеля, стать пред Дарданеллами или идти паки ему на встречу».

Все последующие события показали, что Сенявин поступил именно так, как было надо для пользы общего дела. Сегодня, по прошествии двух веков, историки единодушно считают его решение единственно верным в той неприятной обстановке! Согласитесь, подобное случается далеко не всегда даже в деяниях самых великих деятелей! Время все расставило по своим местам. Человек чести и долга, Сенявин сознательно пренебрег трофеями личной победы во имя спасения своих подчиненных, во имя одоления врага в той долгой и тяжелой войне.

* * *

Избитые турецкие корабли медленно втягивались в Дарданеллы: борта в зияющих проломах, вместо мачт – огрызки, вместо парусов – клочья. Флагманский 120-пушечный «Мессудие», что значит «Величество Султана», едва держался на плаву, шатаясь из стороны в сторону как последний пьяница.

К капудан-паше на лодке прибыл анатолийский сераскир Измаил-паша. Поднялся на палубу, поглядел на груды еще не погребенных тел, покачал своим высоким тюрбаном с изумрудом и страусиновым пером. Помимо трупов на палубе никого не было. Под ноги сераскиру папалась чья-то оторванная голова. Едва не споткнувшись, Измаил-паша со злостью пнул ее носком позолоченной туфли. Голова покатилась по палубным доскам, пачкая их черной кровью, и мертвые белки глаз то устремлялись в небо, то исчезали, чтобы снова устремить свой неподвижный взор ввысь к улетевшей душе.

– Не корабль, а город мертвых. Здесь есть хоть кто-нибудь живой? – прокричал раздосадованный сераскир, расшвыривая туфлями в стороны оторванные руки и ноги.

Откуда-то выскочил перепачканный кровью галеонджи.

– Где славный Сеид-Али? – спросил у него Измаил-паша.

– У себя!

– Отведи меня к нему!

Спустился. В салоне капудан-паши вместо одной из переборок – дыра, в которую все море и берега видны. На пороге каюты распластался огромный ручной тигр. Смерть не пощадила даже его. Измаил-паша опасливо глянул на оскаленную пасть: даже мертвый, тигр внушал страх. Сам великий адмирал лежал укрытый по голову покрывалом и протяжно стонал. Рядом суетился лекарь, перетирая какие-то травы.

– Будь счастлив и удачлив, Сеид-Али! Да продлятся долго твои лета! – склонил голову анатолийский сераскир. – Везешь ли ты всемилосердному султану голову проклятого Сенявина, как обещал?

Капудан-паша едва приоткрыл глаза.

– А, это ты, Измаил! – с трудом разлепил он губы. – Нет, головы Сенявина я не везу! Судьба не была милостива ко мне, и Сенявин забрал у меня мою длань!

С этими словами он сдернул покрывало, и глазам сераскира предстал обмотанный кровавыми тряпками обрубок правой руки.

– Да будет милостив к тебе Аллах! – приложил руку к сердцу Измаил-паша. – Скажи, чем я могу помочь тебе?

– Вели прислать людей, ибо мои все перебиты и кораблем некому управлять!

– Что передать потрясателю вселенной? Готов ли ты предстать перед его судом?

В ответ капудан-паша скривился:

– Я готовлюсь предстать перед судом Аллаха, а потому суд султана уже не для меня! Кысмет!

В проем продырявленного борта было видно, что с верхней палубы то и дело сбрасывали в море что-то тяжелое. На «Мессудие» избавлялись от погибших…

Глава девятая. Тенедос. Стоять до последнего!

В последние дни коменданта Тенедосского гарнизона Ивана Подейского трясла лихорадка, и полковник горстями глотал тошнотворный хинин, кутаясь в видавшую виды шинель.

– На горизонте паруса! – доложили ему как-то под утро.

– Чьи? – спросил Подейский, подняв с койки осунувшееся от болезни лицо.

– А кто их разберет? – пожал плечами пришедший поручик. – Паруса, они и есть паруса, поди их разбери!

– Оповестите Додта! – велел подполковник, севши на койке и шаря босыми ногами в поисках сапог.

Командир брига «Богоявленск» капитан-лейтенант де Додт уже разглядывал приближающиеся паруса в зрительную трубу.

– Турки! – вздохнул он с печалью. – На сей раз целый флот к нам двинули! Знать, будет дело!

Подейский уже прохаживался по крепостным кронверкам:

– Если бомбардировка, то отсидимся как-нибудь за камнями, а вот ежели десант, то жарковато станется!

К Тенедосу величаво и неотвратимо подходил весь линейный флот султана. Прятавшийся дотоле за скалами Имброса, Сеид-Али прознал, что Сенявин оставил остров без прикрытия, и тут же решил попытать здесь своего счастья. За линейными силами держались семь десятков малых судов.

На подходе к острову неприятельский флот наткнулся на одинокий греческий капер, который не успел вовремя укрыться в бухте. Сразу два фрегата напали на маленькое вспомогательное суденышко. Турки рассчитывали на легкую добычу, но не тут-то было! Греки драться умели. Не растерявшись, их шкипер поставил свое судно на мель и в таком положении отбивался до тех пор, пока не кончился порох. Только тогда пушки были сброшены в воду, судно подожжено, а все оставшиеся к тому времени в живых вплавь добрались до берега. К сожалению, история не сохранила нам ни имени героического судна, ни имени его отважного шкипера. Но разве и без этого мы не можем восхититься мужеством греческих моряков!

В четыре часа утра турецкий флот в сопровождении гребной флотилии подошел к острову на картечный выстрел. Порты линейных кораблей заволокло густыми клубами дыма. Ударили ядра.

– Значит, бомбардировка! – надвинул треуголку на лоб Подейский.

Рядом с ним внимательно рассматривал в зрительную трубу турецкие корабли лейтенант Броневский. В силу бесполезности своего разоруженного брига, лейтенант оставил на нем лишь несколько человек для тушения возможных пожаров, остальных же распределил по крепостным веркам, а сам определился помощником начальником у коменданта.

Из хроники обороны Тенедоса: «По приближении на картечный выстрел, держась под малыми парусами, неприятель открыл по крепости, городу, шанцам и судам, бывшим в гавани, жестокий огонь. С нашей стороны ответствованно было с отменным прилежанием, а особливо с брига “Богоявленск”, от которого ни один выстрел мимо не пролетал. Между сего действия, продолжавшегося до сумерек, 30 лодок, приближившись к северной стороне острова, хотели было сделать высадку, но две роты и 4 орудия не допустили их. Неприятель с потерею и в замешательстве удалился. В 8 часов турецкий флот остановился на якоре по каналу».

От мелких судов разом отошло несколько сот шлюпок, до отказа заполненных людьми.

– А вот и десант! – опять сдвинул видавшую виды шляпу на затылок подполковник. – Владимир, передайте Гедеонову, чтобы выводил людей из крепости! Драться будем!

Два раза Броневскому повторять было не надо. Передав поручение, вернулся.

– Я не слишком разбираюсь в ваших морских делах, но кажется мне, что «Богоявленск» на входе в гавань долго не продержится! Ваше мнение?

– Такое же!

– Тогда будьте любезны, оповестите Додта, чтобы втягивался в гавань.

Шлюпкой Броневский добрался до брига. Додт уже поставил свой «Богоявленск» на шпринг и, ворочая судно во все стороны, успешно отбивался от ближайших турецких фрегатов.

– Пока вроде бы справляемся! – сказал он, пожав руку Броневскому. – Однако думаю, скоро турки нажмут по-настоящему и нам придется несладко.

– Подейский предлагает с наступлением темноты оттянуться в гавань и занять позицию потив входа. Пушки с тыльного борта свезти на берег, туда же отправить и лишних матросов. В крепости сейчас большой недостаток людей.

– Хорошо! – кивнул Додт без всякого энтузиазма.

Что ж, Володя понимал его как никто другой. Легко ли командиру разоружать собственный корабль! Где-то в углу гавани сейчас бесполезно стоит и его невооруженный «Гектор». Доведется ли когда-нибудь еще на нем поплавать?

Тем временем державшийся по другую сторону Тенедоса фрегат «Венус» наполнил ветром паруса. Его задача – оповестить Сенявина о том, что Сеид-Али клюнул на его приманку. Не теряя времени, Развозов помчался в точку условленного рандеву. Едва турки выбрались на берег, как были контратакованы нашей пехотой. Втянувшийся тем временем в крепостную гавань «Богоявленск» тоже начал перестрелку с подошедшими вплотную к берегу фрегатами Сеид-Али. Положение маленького брига было не из легких. Но пока его выручало, что капудан-паша был всецело поглощен свозом на берег янычар, к тому же в узкое горло гавани турки могли прорываться только по одному. Однако, избавившись от янычар, капудан-паша обратил свой взор и на одинокое русское суденышко. Додт удерживал старую позицию в ожидании темноты. Огонь по «Богоявленску» сразу же усилился.

– Ядрам не кланяться! – кричал матросам де Додт. – Вам ли, россейским, турка бояться!

– А мы и не пужаемся вообче, мы их лупим! – отвечали ему матросы, провожая взглядами очередное выпущенное ядро. – Хорошо пошла, Матрена, прямо в яблочко! Любо-дорого посмотреть!

Капитан-лейтенант подозвал к себе артиллерийского унтера Ивана Сарычева, известного еще с Кронштадта своей меткостью:

– Тебе, Иван Федырыч, разрешаю палить без команд залповых. Только ты уж расстарайся! Повышибай туркам-то мозги!

– Это можно, – крякнул Федырыч. – Это мы завсегда готовы!

Артиллерийский унтер Сарычев не подвел. Ядра его с удивительной точностью ломали борт неосторожного фрегата, дерзнувшего было сунуться в бухту. Этот фрегат отскочил, но место его уже заступил другой, куда более мощный, чем первый. Глядя на надвигавшуюся опасность, занервничал дотоле спокойный Додт. Уж больно неравны силы! 50-пушечный фрегат медленно вползал в устье гавани. Сарычев почесал затылок, прикрикнул на подавальщиков-готлангеров:

– Ну-ка, заряжайте попроворней!

– Готово! – уже кричали расторопные готлангеры.

– Теперича мой черед, – молвил шепотом седой унтер, командуя наводкой пушки. – Чуть левее, ешшо малость! Теперь правее! Во, теперича то, что надо!

Широко перекрестившись, он щелкнул кремнем по запальной трубке. Ухнул выстрел, и ядро, завывая, понеслось к цели. Мгновение, другое и «Богоявленск» огласился громовым «ура». Первое же ядро Сарычева напрочь перебило на фрегате бизань-мачту. Это было невероятно, это было фантастично, но так было!

– Иван Федырыч! – закричал, еще боясь по-настоящему поверить в такую удачу, Додт. – Поздравляю с Георгием!

Сам Сарычев, кряхтя, встал на колени и поцеловал горячий пушечный ствол:

– Спасибо, голубушка, что не подвела меня, старика!

Фрегат тем временем, вильнув в сторону, подставил «Богоявленску» свою корму, что стало его роковой ошибкой. Сразу несколько ядер разом вломились в кормовой подзор, круша все на своем пути. И снова удача, да еще какая! Фрегату отшибли руль! Теперь его капитану впору было думать только о том, чтобы как-то убраться восвояси. К фрегату подошли шлюпки и, заведя буксир, потащили его на выход. Но и «Богоявленск» все же угодил напоследок под бортовой залп. Осколок каменного ядра поразил в голову унтера Сарычева. Наскоро перевязавшись, он снова встал к своей пушке. Еще залп, и сразу три разбитые шлюпки, черпнув воду через борт, скрылись под волнами. Фрегат снова беспомощно завертело на входном фарватере. Турок спасла случайность. Судно отнесло течением от берега. Додт обошел свое маленькое судно.

Тяжелый бой не прошел для брига даром. «Богоявленску» тоже досталось. Корпус был выломлен в нескольких местах, не лучше выглядел и такелаж. Убитых насчитали трое, шестеро было ранено. В тот день Сеид-Али более на русский бриг не покушался. В сумерках Додт отвел судно в гавань, где и расположил его так, чтобы никто не мог прорваться. Часть пушек и матросов, как и договорились, свез на берег. Пополнение гарнизону было как нельзя кстати.

С восходом солнца турки обнаружили, что докучливый русский бриг куда-то исчез. Сразу были посланы несколько галер на разведку к гавани. Но едва первая из них сунула туда свой хищный нос, как сразу же получила несколько ядер и отскочила. Больше желания прорваться в гавань у турок в тот день не возникало. Не пытались они прорваться в гавань и в последующие сутки.

Не менее важные события происходили и на сухопутном фронте. К острову со стороны анатолийского берега подошла гребная флотилия, с которой сразу же была начата высадка войск, пушек и припасов. Во главе десантного корпуса – двухбунчужный паша Кыдым-Углу, помнивший еще Очаков и Мачин.

Из хроники обороны Тенедоса: «Майор Гедеонов с 200 мушкетерами, сотней албанцев и одною пушкой выступил из шанец, дабы, сколько возможно, препятствовать высадке. По прибытии отряда к месту высадки, более тысячи турок уже стояли на высоте, прочие лодки под прикрытием кораблей и фрегатов, стрелявших по берегу картечью беспрестанно, высаживали войска в разных местах и тотчас отваливали за другими. Хотя таковыми превосходными силами под выстрелами кораблей не предвиделось возможности воспрепятствовать выйти на берег; но, как и отступление без расстройки неприятеля было бы весьма опасно, по сему храбрый майор Гедеонов решительно напал на правый флаг неприятеля и столь скоро и удачно сбил его с высоты, что турки в великом беспорядке бросились к берегу, там, будучи поражаемы с одной стороны пулями и штыками нашими, с другой картечным выстрелами своих кораблей, в отчаянии бросались в море и многие потонули; из двух лодок, возвращавшихся для спасения людей, одна пущена ко дну, другая, потеряв весла и мачту, была прибита к берегу. Албанцы вошли в нее и перебили всех людей. Между тем левый неприятельский фланг, весьма усилившись, обходил нас справа и, занимая высоты, подавался внутрь острова; но, усмотря истребление своего правого фланга, остановился в нерешимости. Майор Гедеонов, видя, что столь многочисленному неприятелю не может он всюду противопостоять, притом потеряв до 80-ти убитыми и раненными, в сем числе храброго и опытного капитана Кутамова, пользуясь первой удачею, начал отступать. Неприятель, осмотрев и заметив малочисленность нашу, напал стремительно, но рота гренадер, посланная для подкрепления Гедеонова, явилась вовремя с правого крыла, пустила залп, ударила в штыки, и неприятель, смятый с двух сторон, обратился в бегство. Другой отряд его показался на правом нашем крыле на высотах, но не смел спуститься с них, показывал вид обойти нас в тыл. Три роты, построенные в колонну, приближались к шанцам, должны были проходить под картечными выстрелами двух фрегатов; оные пустили залп и не успели сделать другой, как люди наши, рассеявшись, пробежали мимо них благополучно и без потерь».

Вместе с солдатами проделал весь путь до места высадки турок и обратно и лейтенант Броневский. Сухопутный бой был для него не первый, однако на этот раз пришлось особо тяжело. После гибели капитана Кутамова он принял на себя командование одной из мушкетерских рот. С обнаженной шпагой в руке он шагал под неприятельской картечью и пулями. Отходили мушкетеры медленно, так что не только раненых, но и мертвых выносили на себе – знали: от турок пощады не будет даже мертвым. Когда отходящая колонна приблизилась к стоящим под берегом турецким фрегатам, Гедеонов прокричал лейтенанту:

– Флотский! Как думаешь, прорвемся на виду кораблей?

– Колонной не прорвемся! – убежденно ответил тот.

– Это почему еще? – не понял утомленный боем майор.

– С корабля колонна видна как большое пятно, и в него легко целить!

– !!?

– Если рассыпаться, то и целить будет не в кого!

Гедеонов почесал затылок. Армейские уставы строго-настрого запрещали ломать строй и дробить боевые колонны. В этом был резон: одинокого солдата легко убить, когда ж их много и они действуют как единый механизм, то попробуй тронь! Но здесь был явно особый случай.

– Хорошо! – согласился Гедеонов и крикнул: – Солдатушки! Слушай мой приказ: в разные стороны разбегайся и что есть духу бегом к крепости! Надо прорваться!

– Коли надо, веди нас, батюшка! – откликнулись солдаты. – Мы бежать готовые!

С фрегатов бегущих солдат заметили. Пустили несколько ядер наудачу, но мимо. Так без потерь и проскочили.

Подейский встречал солдат в воротах. Обнял Гедеонова и Броневского, перекрестился, когда мимо пронесли мертвого капитана Кутамова.

– Что-то турки сегодня действуют на редкость умело, раньше такого за ними не замечалось! – произнес задумчиво.

– А чего им так не действовать, коли французские офицеры ими командуют! – отдышавшись, заявил Броневский.

– Да неужто?! – в один голос воскликнули Подейский и Гедеонов.

– Так и есть! – кивнул Броневский. – Я их, голубчиков, еще на высадке заприметил, не менее десятка будет. В своей синей форме, даже сменить не удосужились!

– Вот гады! – выругался Подейский. – Ну, мы еще посчитаемся!

Что касается Гедеонова, то тот только смачно сплюнул и зло растер плевок сапогом.

Несмотря на то что пробиться к крепости удалось, общая ситуация на острове складывалась весьма нерадостная. Сбросить в море многотысячный десант своими двумя неполными батальонами Подейский не мог. Но кто посмеет упрекнуть его в том, ведь превосходство неприятеля было десятикратное!

Некоторое время наши отбивались в окопах-шанцах, что были загодя нарыты перед крепостным валом, но турок было слишком много. Атаки следовали непрерывно, невзирая на картечь, пули и штыки. Только отобьют один приступ, глядь, турки уже на следующий лезут, отобьют этот, а они уже на третий бегут. Перед окопами настоящие завалы из мертвых тел, а неприятеля как и не убывало.

– Хосподи! – крестились солдаты. – Да скольки ж их, окоянных? Уж и рука колоть устала, а они все лезут и лезут!

Уже позднее станет известно, что капудан-паша высадил только за один день на Тенедос более десяти тысяч воинов. Вскоре турки заняли близлежащую гору, с которой им был открыт прямой путь в тыл оборонительных шанцев. Делать нечего, шанцы пришлось оставить и укрыться за крепостными стенами. Отходили так: из крепости внезапно выскочили две роты и ударили в штыки, и, когда многочисленные толпы турок побежали прочь, солдаты, защищавшие шанцы, вместе с пушками и всеми припасами беспрепятственно вступили по мосту через крепостной ров в крепость. Скрипя ржавыми петлями, затворились за последним солдатом тяжелые дубовые ворота. Мост, к сожалению, не поднимался, а взорвать его уже не было времени.

Все, теперь весь остров за исключением цитадели был в руках турок. Так началось знаменитое тенедосское сидение.

– За стенами недельку продержимся, а там, глядишь, и флот подойдет! Сенявин нас в беде не оставит! – говорил Подейский своим вымотанным офицерам.

Те были такого же мнения:

– За крепость зубами держаться станем! Здесь или ляжем костьми, или победим!

Посоветовавшись с Подейским, капитан-лейтенант Додт поставил свой бриг ближе к берегу у самой крепости.

– Теперь вы наш плавучий форт! – пожал руку моряку полковник.

– Теперь вы наш сухопутный линкор! – пожал руку армейцу капитан-лейтенант.

– Отныне побеждать иль погибать будем уже вместе! – решили оба.

С «Богоявленска» уже закончили перевозку на берег орудий тыльного борта и части команды, для усиления обороны фронтальной стены.

Из хроники обороны Тенедоса: «Лишь только успели затворить ворота, турки со всех сторон выбежали на площадь и бросились на мост; залп картечью не уменьшил их запальчивости, задние теснили передних, и когда площадь покрылась убитыми и ранеными, тогда отступили, заняли высоты, предместье и открыли по крепости сильный ружейный огонь со всех сторон. К вечеру получили они с кораблей 3 большие пушки, 9-ти пудовую мортиру, разные припасы и штурмовые лестницы. Неприятель, зная слабость крепости, и полагая иметь к ней легкий доступ, тотчас, по пробитии вечерней зари, отважно пошел на штурм. Но люди, несшие лестницы, были убиты; другие, подбегая ко рву и не видя там лестниц, обращались назад, но теснимые задними, отважно стояли под картечным огнем и в темноте и беспорядке были жертвою своей опрометчивости. После знатной потери, каковые бывают при неудачных штурмах, оставили нас до утра в покое».

Спустя некоторое время турецкий флот повторил свою атаку на Тенедос. Сеид-Али знал слабость приморских стен Тенедоса, а потому решил нанести на этот раз удар со стороны моря. К крепости он двинул весь свой линейный флот. Опасность того, что огромные линкоры сядут на мель или столкнутся от тесноты, была велика, но капудан-паша рисковал. Тенедос должен был пасть во что бы то ни стало! Предстояла бомбардировка, и какая!

Вновь заговорили пушки. К самому берегу подошли плоскодонные канонерские лодки и начали щедро поливать берега картечью. Линейные корабли метали начиненные порохом бомбы. Вот вспыхнул пожар на стоящем в дальнем углу «Гекторе», его было загасили, но новая бомба и новый пожар. Спустя несколько минут бриг полыхал уже огромным костром. Стоящему на крепостной стене Володе Броневскому оставалось только молча страдать, созерцая, как бесцельно и напрасно гибнет в пламени его первое судно, которым он так и не успел по-настоящему покомандовать. Но предаваться печалям времени особо не было. Со стороны ворот зашевелилось и десантное воинство. Турки медленно подступали к стенам, готовясь к решающему броску на стены. С моря все ближе подходили канонерские лодки, незаменимые при действиях на мелководье и при осадах приморских крепостей. Едва канонерки выдвинулись к гавани, Додт вновь призвал к себе старика Сарычева:

– Федырыч, понимаю, что прошу невозможного, но надо обязательно утопить одну из лодок! Утопим одну, все отвяжутся!

Раненый унтер ласково погладил свою пушку:

– Она постарается!

Жаркий июльский день еще только начинался. Канонерские лодки уверенно гребли к берегу, и черные жерла кулеврин чернели с их бортов. Вначале лодки накрыла крепостная артиллерия, но отогнать настырных не удалось, они упрямо лезли вперед. И тогда в дело вступил «Богоявленск». Сарычев (и это снова исторический факт!) с двух выстрелов утопил головную канонерку. Сотоварищи его не хуже расправились со второй, третья, лишившись мачты, успела спрятаться за мыс.

Во время очередной бомбардировки разорвавшейся рядом бомбой тяжело контузило Володю Броневского. Все произошло мгновенно. Перед глазами вспыхнул огонь, и тупой удар взрывной волны швырнул офицера в сторону. Оглушенного лейтенанта подняли с земли подбежавшие матросы. Отнесли в лазарет. Измученный нескончаемым потоком раненых, врач-хиосец Бартоломей Болиако, наскоро осмотрев Броневского, констатировал:

– Контузия в голову и правый бок! Обычное дело!

Володя приоткрыл глаза:

– Разламывается голова!

– Естес-но, господин офицер! При контузии головные боли – обычное дело!

Он повернулся к санитару:

– Отвар ивовой коры и сон! Кто у нас следующий!

Вскоре после этого в лазарет зашли солдаты, молча положили лейтенанта на носилки, понесли.

– Куда несете? – поинтересовался Болиако.

– Господин полковник велел отнести господина лейтенанта в свой дом. Там ему будет покойней!

– Хорошо! – согласился врач. – При контузии главное – покой, а микстуру я буду ему присылать! Обычное дело!

Страшные головные боли не утихали двое суток. Потом вроде бы несколько поутихли, а может, Володя и сам притерпелся. Слышал, однако, еще очень плохо, и в ушах стоял нескончаемый звон. Капитан-лейтенант Додт прислал сотоварищу кое-какие вещи, так как все вещи и одежда Броневского сгорели на «Гекторе». На третьи сутки Володя был уже на крепостных стенах, как и прежде, руководя артиллерией.

Из хроники обороны Тенедоса: «В 5 часов утра корабль и фрегат турецкие, лавируя близь крепости, производили по оной беспрестанную пальбу; два, стоявшие на якоре, также открыли жестокий огонь; все ж прочие корабли и фрегаты приближались; но в 8 часов турки вдруг прекратили пальбу, с торопливостью отдалились от крепости и весь флот их немедленно выступил под паруса.

– Что это с ними? – прокричал на ухо своему контуженному соседу Подейский. – Может, очередного султана придушили?

– Да нет, здесь, кажется, дело будет посерьезней! – подал полковнику зрительную трубу Броневский. – Посмотрите внимательней на горизонт слева!

Подейский взял трубу, долго смотрел, но так ничего и не увидел.

– Море, да над морем облака низкие!

– То не облака, то паруса! Это Дмитрий Николаевич совершил свой маневр окружения турецкого флота и теперь погонит их от Дарданелл к горе Афонской, где и перебьет!

– Господи, да неужто! Ну-ка, дай-ка мне еще раз трубу глянуть!

В туманной утренней дымке теперь уже более четко поступали белые пятна парусов русских линкоров. Капудан-паше было уже не до Тенедосской цитадели, впору было думать о собственном спасении. Рассматривая приближающийся флот, Володя неосторожно высунулся из-за крепостного зубца. Расплата последовала мгновенно. Турецкий стрелок, засевший среди развалин форштадта, не промахнулся. Пуля пробила насквозь левое плечо, раздробив кости и вывернув наизнанку сухожилия. Лейтенант молча опустился в лужу собственной крови. Подейский мгновенно оценил ситуацию.

– В лазарет! Скорее! – велел он.

Картина, которую увидел Подейский, взобравшись на вал, сразу же улучшила его настроение.

Неприятельские корабли торопливо бежали на зюйд, забыв про свой брошенный на Тенедосе десант. Наши их преследовали. Впереди у обоих флотов была решающая встреча у Афонской горы, которая и вынесет окончательный вердикт: кому из них владеть Эгейским морем!..С верков крепости неслось вдогонку убегавшему неприятельскому флоту дружное русское «ура»!

Из хроники обороны Тенедоса: «После двухдневной беспрестанной пальбы в крепости оставалось мало пороху, картечи и других снарядов; артиллеристы почти все были переранены, и потому можно представить себе радость всего гарнизона, когда флот наш показался, идущий на всех парусах от Имброса к Тенедосу, и сие-то самое было причиной столь поспешного отступления неприятельской эскадры…»

Проходя мимо крепости, Сенявин передал на «Венусе» и «Шпицбергене» самое необходимое. Много пороха и ядер дать, однако, не смогли. Эскадра готовилась дать генеральное сражение, а потому на вес был каждый фунт пороха. Почти одновременно шлюп, два капера и несколько вооруженных пушками баркасов напали на турецкую гребную флотилию, стоящую под анатолийским берегом. Атака была более чем успешной: две лодки взяты в плен, несколько сожжены и потоплены, остальные бежали. Отныне турки лишились возможности переправлять войска на Тенедос. Правда, их и так на острове было более чем достаточно.

Из воспоминаний Владимира Броневского: «В одной со мной комнате помещены были из лучших семейств раненые женщины, в том числе Мария, дочь нашего консула Хальяно. Прекрасная и 17-ти лет, она была ранена хотя легко, но таким образом, что ее должно было обнажать до половины пояса. Лицо, шея и грудь ее были ушиблены штукатуркой, упавшей с потолка, который разбит был ядрами. Девица сия, страдавшая более от стыда, нежели от боли, привыкла, наконец, к моему присутствию, почитала долгом помогать доктору при моей перевязке и во время осады не отходила от меня ни на минуту. Когда наша эскадра, обошед остров Имброс, прибыла к Тенедосу, двоюродный брат мой А.В. Левшин, узнав, что я тяжело ранен, выпросил позволение у капитана и отправился на шлюпке к крепости. Надлежало плыть под перекрестным огнем, под тучею пуль и картечей. Шлюпку пробило ядром, однако же люди остались без вреда и посещение брата сколько удивило меня, столько принесло и удовольствия; но не желая, чтобы он и впредь подвергал себя и людей такой опасности, я просил его не приезжать в другой раз. Едва он уехал, бомба разрушила ту половину дома, в которой я лежал. По счастию, ниша, где стояла моя постель, удержала остатки упавшего на него потолка, и между многими ранеными и убитыми один только я остался в доме невредим».

После разрушения своего дома комендант распорядился сносить всех раненых в пороховой погреб.

– Безопаснее места у нас ныне более и нет! – рассудил он трезво.

Завидев Броневского, которого вели под руки два санитара, Подейский поспешил к нему:

– Видать, любит тебя, флотский, твой ангел-хранитель, коль дважды от смерти сберег!

Раненых и увечных укладывали прямо меж бочек пороховых. Они тому не противились:

– Ежели и сюды бомба залетит, то хоть мучиться не будем! В един миг все на небесах окажемся!

* * *

…Едва корабли Сенявина скрылись за горизонтом, турки сразу же дерзнули повторить штурм. Но первые выстрелы пушек привели их в известную робость. Смельчаки пали под выстрелами на месте, остальные разбежались.

Из воспоминаний Владимира Броневского: «Бомбардирование Тенедоса, крепости, не имеющей ни казематов и никаких погребов, где бы, по крайней мере, можно положить раненых, было ужаснейшим нашим бедствием. При каждом падении бомбы вопли женщин, кричавших: “Панагея! Панагея” (“Богородица! Богородица!”), давали знать о новых жертвах. Одна 9-ти пудовая бомба разрушила половину комендантского дома. В нижнем этаже, где разорвало бомбу, одна несчастная женщина лишилась вдруг мужа, брата, двух взрослых детей и грудного ребенка, который лежал возле ног ее; словом, она осталась совершенною сиротою без подпоры и утешения. Пораженную столь великою потерею, сколько ни старались привести ее в чувство, но она не могла говорить, не могла и плакать; унылым взором смотрела на всех, как бы не понимая, что вокруг нее делается; равнодушие ко всему показывало признаки сумасшествия; когда же священник пришел отдать последний долг, она начала молиться усердно, просила дать ей святое причастие, потом с тем же равнодушием собранные раздробленные части убитых облобызала без отвращения, простилась с ними как бы с некой радостию и сама своими руками опустила тела в море (куда во избежание заразительного воздуха бросали убитых). По совершении столь плачевного обряда, она заплакала, начала говорить и скоро снова впала в оцепенение. Страдания ее недолго продолжались. На другой день, укрывшись от наблюдения своих родных, она бросилась в море…»

Заняв остров, турки ворвались в стоящий на отшибе монастырь. Через одного позарившегося на деньги грека они прознали, что совсем недавно русские захоронили здесь одного из своих капитанов. Предатель показал и могилу. Турки вырыли гроб и выбросили из него тело. То были останки несчастного капитан-командора Игнатьева. Навстречу глумителям, пытаясь остановить святотатство, бросился было местный монах, но тут же пал, распластанный сразу несколькими ятаганами. Тело Игнатьева, а заодно и убитого монаха закидали хворостом и сожгли. Уходя, турки зарубили и грека-предателя, справедливо рассудив, что, изменив своим единоверцам, новым хозяевам он изменит и подавно…

Минуло еще три дня. Меж скал Тенедоса, не переставая, били пушки. Над разбитыми брустверами цитадели по-прежнему реял закопченный и рваный Андреевский флаг. А на близлежащих горных вершинах трепетали на ветру кровавые флаги Али… Будто кто-то свыше тряхнул гигантский калейдоскоп судеб и все переменилось. Теперь вместо еще недавно сидевших в крепости турок там держался русский гарнизон, а осаждали крепость уже турки. Впрочем, удивляться здесь ничему не следует, на войне счастье и удача зачастую переменчивы и соседствуют рядом.

Положение осажденных несколько облегчали оставленные Сенявиным у крепости фрегат «Венус», шлюп «Шпицберген», да два капера. Стоило туркам зазеваться и подойти близко к берегу, как на них немедленно обрушивалась картечь. Обязанность взаимодействия крепости и судов была возложена на Петра Додта. Соорудив на приморской стене сигнальную мачту, капитан-лейтенант все время держал в курсе дела Развозова, прося у него, в случае необходимости, помочь артиллерийским огнем. Поддержка судов позволила перетащить пушки с приморской стены на сухопутную, усилив оборону последних.

А затем и турки изменили свою тактику. Отказавшись от бесполезных и кровопролитных штурмов, они начали каждодневные многочасовые бомбардировки крепости, благо и ядер, и пороха успели навезти на остров в количестве предостаточном. Положение турок облегчало крайне неудачное местоположение цитадели, что была выстроена в низине между трех гор, которые турки, разумеется, сразу же и заняли.

– Встретил бы того умника, который здесь крепость соорудил, вмиг бы голову оторвал! – ругался Подейский, глядючи, как десятками падают сверху в крепость ядра, разрушая и убивая.

– В те времена древние пушек не было, а стрелы с гор сюда не долетали! – вступился за строителей крепости Гедеонов.

– В таком сурьезном деле, как фортификационное, думать всегда надо наперед! – оставил за собой последнее слово полковник. – Коль ставишь крепость, то ставь навечно! А тут одно слово – западня!

В словах его была известная доля истины. Цитадель не только простреливалась вдоль и поперек, но не имела ни казематов, ни погребов, ни помещений, где люди могли себя чувствовать хоть в какой-то безопасности, а потому ядра, картечь и пули наносили большой урон.

Но совсем уж худо стало, когда турки стали бросать в крепость здоровенные 9-пудовые бомбы, начиненные порохом. Падая, бомбы разрывались с оглушительным грохотом, убивая и калеча всех вокруг. Наши отстреливались, но нечасто, потому как берегли порох.

Из воспоминаний Владимира Броневского: «Турки с первого дня отрезали воду, и чрезвычайный в оной недостаток при палящем зное делал нужду в оной тем чувствительнее, что вопль женщин и детей и беспрестанное служение священников напоминал опасность и положение наше делал отчаянным; но все сие не могло поколебать твердости солдат, оказавших себя истинными героями. Албанцы и жители тенедосские им соревновали. Видя растерзанные члены детей и жен своих, видя домы свои, объятые пламенем, они обрекали себя на смерть, с редким мужеством искали ее на валах и не хотели слышать о сдаче, которую турки два раза предлагали. Чем больше мы чувствовали притеснения от неприятеля, чем ближе стояли к гибели, тем с большею твердостию 12 дней кряду в беспрерывном огне и бессменно работали на батареях, тем охотнее и отважнее заступали места убитых и раненых, и все, что неприятелю удавалось разрушить днем, ночью исправно было починяемо. Старые солдаты признавались, что во всю их службу, даже под начальством Суворова, который любил опасности, не случалось им быть в столь бедственном состоянии».

Прошла неделя, началась другая… К концу подходило продовольствие. Если поначалу варили на всех баранью похлебку и пекли лепешки, то теперь довольствовались сухарной кашицей, да и той кашевары давали на дне манерки. Но хуже всего было иное. В крепости уже почти не было воды. В одну из двух оставшихся цистерн попало ядро и пробило большую дыру. Пока заделывали, почти вся вода ушла в землю. Люди ели мокрую землю… У последней цистерны выставили вооруженный караул. Несколько раз от «Венуса» и «Шпицбергена» к крепости прорывались под огнем баркасы с бочками, но эта была капля в море… Подейский очередной раз уменьшил дневную порцию воды. Каждому стали давать лишь по чарке, что было более чем мало. Теперь люди умирали не столько от ядер и пуль, как от измождения. Первыми начали умирать дети, потом женщины. Офицеры и солдаты, не в силах видеть такое, отдавали им свои порции. Вместо этого клали себе в рот свинцовые пули, так легче было переносить нестерпимую жажду. Узнав об этом, Подейский велел пить всем свои чарки сразу же по выдаче. За ослушание грозил арестом. Но в первый же вечер Броневский увидел, как полковник, посетив лазарет, сам отдал свою чарку мальчишке-гречонку. Заметив лейтенанта, комендант смутился.

– Мне сегодня что-то пить не хочется! – пробурчал и резко развернувшись на каблуках, ушел.

Солдаты и матросы, греки и албанцы – все держались молодцами. Едва всходило солнце, шли на стены перестреливаться с турками. Те тоже несли немалые потери. Офицеры метались всюду, командуя и ободряя. Подейский забыл, когда толком и спал: днем у пушек, ночью на заделке проломов. Когда чувствовал, что силы на исходе, поднимался на вал.

– Е-мое! – кричал туркам, стоя на куртине и грозил туркам своим жилистым кулаком. – Столько лет в крепости сиднем сидели, не могли ни погребов пороховых вырыть, ни казематов сделать! Страдай теперича из-за вашей лени!

Мимо жужжали пули. Полковник от них отмахивался:

– Кыш, проклятущие! Поищите дружка, где подале!

Затем Подейский самолично наводил пушку, и, когда очередное ядро с тоскливым подвыванием отправлялось прямо в цель, радовался как ребенок:

– Ну что, отведали русской репы, то ли еще будет!

После этого и силы вроде как прибавлялись.

В один из дней у ворот крепости появился парламентер грек. Размахивая белым флагом, он прокричал, что паша предлагает коменданту выгодные условия сдачи крепости.

– Жди ответа! – велели ему.

Пока парламентер переминался с ноги на ногу, на стене появился один из стрелков греческого легиона и узнал в парламентере своего брата. Начался разговор, сразу перешедший с расспросов о родных и близких на взаимные упреки.

Парламентер оправдывался, ссылаясь на бедность и обстоятельства.

– Смотри, как Бог награждает правое дело! – кричал со стены защитник Тенедоса. – Мы были бедны, а теперь я получаю хорошее жалованье и даже сам могу помочь тебе деньгами, а что ты получишь от своих турок, кроме хорошего пинка?

– Мы оба служим в силу стечения судьбы!

– Нисколько! Я служу православному государю, а ты врагам Бога и церкви! Я защищаю свое Отечество, а ты помогаешь его угнетать! Мы теперь враги, и может статься, что твоя рука лишит меня жизни или я нанесу тебе смерть. Посуди сам, какое покаяние может очистить твою душу? Церковь будет проклинать тебя, а за меня будет молить! Тебе нет надежды в будущем, а я твердо уповаю на милосердие моего Бога!

Разговор братьев был прерван появлением Подейского.

– Передай своему Кыдым-Углу, что он ошибается, думая, что имеет право предложить мне капитуляцию! Напротив, я надеюсь, что скоро сам паша будет просить об этом!

Расставшись, оба брата получили разрешение коменданта на следующий день снова встретиться и поговорить. Паша, узнав о родственных связях своего парламентера, эту встречу тоже одобрил, имея в том свой корыстный интерес. Когда братья начали разговор на второй день, то посланец турок начал кричать, что паша обещает каждому из греков за сдачу крепости по пятьсот пиастров, сумму весьма немалую! Тенедосским жителям, сверх того, он дает слово отстроить дома и заплатить все убытки!

– Ты больше не брат мне, а враг мой кровный! Убирайся прочь и больше не приходи! Если мы теперь и встретимся, то только на поле битвы! Я буду ждать этой встречи! – прокричал в ответ защитник крепости и удалился.

Историк пишет: «В пылком усердии преданности своей к России, греки снова и торжественно клялись пролить за русских последнюю каплю крови. Сим случаем пробудилась ненависть их к туркам. Они с яростью приступили было к дому, где содержались пленные, но караульный офицер, поставив солдат пред окнами, остановил тем ожесточенных».

История сохранила нам имена храбрых греческих воинов защитников Тенедоса. Жан Миканиото во время боев с турками за шанцы в рукопашном бою захватил турецкое знамя. После этого он сумел сжечь кофейный дом, стоящий под самым левым фасом крепости, откуда турки очень вредили нашим артиллеристам ружейным огнем. Миканиото, переодевшись в турецкое платье, ночью прокрался к дому и, облив его горючим составом, зажег, после чего под выстрелами спрыгнул в крепостной ров и вернулся обратно. Другой грек, Мишель Крутица из Смирны, спасшийся с взятого турками капера в одной рубашке, нисколько от этого не унывал, а сражался на наиболее опасных участках обороны. Не раз и не два под яростным огнем турецких пушек ездил он на стоящие в море наши корабли с донесениями. Во время пожара «Гектора» Крутица с нашими матросами сумел отвести уже полыхающий бриг от стоящего рядом «Богоявленска», чем и спас последний.

Однако положение осажденных с каждым часом все больше ухудшалось. Турки по-прежнему заваливали крепость градом ядер, наши могли отвечать лишь малым. Как ни странно, последнее слово в этих пушечных дуэлях оставалось почти всегда за ними. Точные залпы крепостных пушек принуждали турок прекращать пальбу. На верхней площадке самой высокой из башен комендант посадил самого глазастого из своих солдат. Инструктировал кратко:

– Сиди и жди Сенявина! Как увидишь, беги прытью ко мне и ори во все горло!

– А ежели не придет? – усомнился было глазастый.

– Типун тебе на язык, дурень! – аж сплюнул от злости майор. – Митрий Николаич ни за что нас, сердешных, в беде не бросит и турку на съеденье не выдаст! Мое слово верное – придет! Нам бы еще хоть чуток продержаться!

– Нам бы еще хоть чуток продержаться! – говорил Подейский теперь всем и каждому, тыча пальцем в башню. – Там у меня уже и смотрельщик сидит, а потому приободритесь и ждите, скоро кричать станет!

На душе же командира Козловского полка было муторно. Волновала судьба острова, беспокоило и отсутствие известий от Сенявина. Как там дела у флотских? Настигли ли турок? Удалось ли их одолеть?

На офицерском совете было решено с последней кружкой воды выходить с артиллерией из крепости и искать смерти в поле.

Позднее один из очевидцев этой беспримерной обороны вспоминал: «Чем больше чувствовали они притеснения от неприятеля, чем опаснее становилось положение их, тем с большею деятельностью и твердостью работали на батареях, тем охотнее и отважнее заступали места убитых и раненых».

А непрерывная бомбардировка шла уже двенадцатый день… По ночам турки непременно спали, три раза в день делали перерыв на намаз, а в остальное время палили из пушек. Наши отвечали тем, что собирали по дворам ядра турецкие и отправляли их обратно. Но порох уже кончался. Все то и дело поглядывали на башню, не закричит ли майорский смотрельщик. Но тот упорно молчал.

– Слышите? Слышите? – внезапно закричало сразу несколько голосов.

Все прислушались. Откуда-то издалека доносился низкий протяжный гул, от которого задрожали несколько чудом уцелевших оконных стекол. Одновременно, пораженные неведомым гулом, смолкли и турецкие батареи.

– Что это? Неужели землетрясение? – с испугом вопрошали друг друга люди.

Подейский перекрестился:

– Это идет морская битва, которая и решит нашу участь!

Эхо далекого сражения продолжалось почти в течение целого дня. Затем все смолкло. Некоторое время обе противные стороны молчали, словно раздумывая над тем, что же происходит сейчас в сотне верст от одинокого острова, чья сила взяла перевес и чьи флаги скоро появятся перед Тенедосом. Затем раздался первый выстрел, следом еще и еще, и вскоре бомбардировка продолжилась с еще большим ожесточением. Бомбы с ядрами посыпались как из рога изобилия, собирая себе все новую обильную жертву. Однако и турки, осаждая крепость, понимали, что сами являются заложниками обстоятельств, так как не в силах самостоятельно покинуть остров. В конечном счете участь как первых, так и вторых должен был решить исход сражения между флотами. Победит Сеид-Али – и Тенедос непременно падет, победит Сенявин – и осаждавшие сами будут обречены.

Наши тоже не сидели сложа руки, а отбивались из последних сил. Уже после освобождения офицеры эскадры будут приезжать на героический «Богоявленск», как на экскурсию, поглядеть на чудо, доселе никем еще не виданное! От многочисленных выстрелов и неизбежных при этом откатов и накатов корабельных пушек палуба под ними протерлась, и в досках образовались глубочайшие борозды.

Минуло еще два тяжелых и кровавых дня, когда около полудня 26 июня к неизъяснимой радости гарнизона вдалеке показался корабль «Скорый», а за ним и вся остальная российская эскадра. Громкое «ура!» и сильная пальба дали знать туркам, что флот их разбит, а в доказательство этого на тенедосский рейд был приведен плененный корабль турецкого адмирала.

Завидя нашу подходящую эскадру, турки немедленно прекратили бомбардировку. Теперь судьба битвы за Тенедос была уже предрешена, и предпринимать что-либо не имело никакого смысла. Теперь впору было думать лишь о собственной участи. Переговоры о сдаче в плен не были слишком продолжительны. В турецком лагере поднялся шум, там спорили, сдаваться или нет, но затем шум утих – турки смирились со своей участью, послав к Сенявину парламентера.

Когда же с «Твердого» к берегу подошла шлюпка под белым флагом и на прибрежные камни соскочил флаг-офицер Сенявина. Двухбунчужный Кыдым-Углу даже не пытался себе что-либо выторговывать. Он молча отдал свой сверкающий сапфирами ятаган. Затем пашу подвели к прибывшему Сенявину.

– Усаживайтесь на суда и убирайтесь с острова! – велел он.

– Куда же нам подаваться? – вытаращил глаза двухбунчужный.

– А куда хотите! – пожал плечами российский главнокомандующий. – Это уже ваше дело!

– Да будет Аллах милостив к тебе, милосердный из милосердных! – запричитал паша, согнувшись в поклоне. – Мы исчезнем столь быстро, что ты не успеешь даже моргнуть своим лучезарным оком!

Кыдым-Углу оказался человеком дела, и первым взобрался на палубу стоявшей у причала требаки. Следом, мелко семеня ногами, по шаткому трапу туда же взбежали, кутаясь в чадру, семь его жен во главе с евнухом. Затем длинной вереницей потянулись и янычары. Обычно буйные, на сей раз они были на редкость молчаливы. У трапа стоял наш караул с примкнутыми штыками, за которым теснилась толпа местных жителей, которые зорко высматривали свое добро. Двухбунчужный паша Сенявина не обманул, и спустя несколько часов на острове уже не было ни единого турка.

– Ну вот, – вздохнул с облегчением Сенявин, глядя на отходящие от берега переполненные суда. – Теперь уж можно точно сказать, что сражение за Дарданеллы нами выиграно полностью и бесповоротно! Теперь пора заняться и убиенными!

Из хроники обороны Тенедоса: «Эскадра наша, прибыв к острову Тенедос, остановилась на якоре по каналу. В ночи турки сделали последнее отчаянное покушение на крепость, пустили множество бомб и с криком атаковали ее, но были храбро опрокинуты гарнизоном нашим, которому успели мы уже подать нужную помощь. Наконец, кричали они в крепость, что если наши сдадутся тотчас, то они пощадят русских и перережут одних греков и албанцев; потом согласились помиловать всех, а после предлагали менять хлеб на воду.

Рано поутру все наши корабли, фрегаты и мелкие военные суда начали занимать места свои по сделанному адмиралу расположению, дабы обложить отовсюду остров и содержать оный в тесной блокаде. Между тем Сенявин, имея в предмете освободить как можно скорее остров без дальнего и напрасного пролития крови, сделал предложение турецкому десантному начальнику добровольно оставить остров, обещаясь перевести турецкое войско на азиатский берег с оружием его и багажом. Тотчас приехали к нам на корабль (имеется в виду «Твердый». – В.Ш.) два турецких чиновника для испрошения позволения снестись предварительно с анатолийским сераскиром, в повелении у коего они состоят, но им в том отказано, и они, отъезжая, объявили, что в таком случае будут защищаться до последней капли крови.

К удивлению нашему рано поутру увидели мы на берегу белый флаг. Корсар, бывший ближе всех к острову, подъехал к нему с катером своим и привез к нам второго турецкого начальника Хаджи Юсуф-агу. Чиновник сей был обер-комендантом четырех ближних крепостей в Дарданеллах. Который и объявил согласие их оставить остров на сделанных прежде сего предложениях. Он сказал нам, что для сего происходило у них вчера собрание, на коем половина войск была согласна на сдачу, а другая требовала осады крепости. Но когда представил он им положение их и объявил, что флот их разбит и первый адмирал их находится в плену на российской эскадре, то если удастся им взять крепость, то, не получая подкрепления и провизии, принуждены будут сдаться, и, вероятно, не на столь великодушных и выгодных предложениях, то все убедились в справедливости его предложений. Ввечеру сделаны были приготовления к перевозу турок, что и исполнено было назавтра, несмотря на сильный северный ветер. Турок свезено было до 5000 человек. Потеря их на Тенедосе, сколько по обозрению во время действий, а более по числу на месте зарытых тел, за достоверное положить можно до 800 одними убитыми. Мы же потеряли в крепости при осадах ее и в сражениях 3 офицеров и 52 нижних чинов, убитыми, 6 офицеров и 125 нижних чинов ранеными и около 40 из жителей, искавших спасения в крепости…»

Будучи сродни подвигам в Севастополе, Баязете и Бресте, тенедосская эпопея явила всему миру высокий дух и мужество наших пращуров, отстаивавших интересы Отечества на дальних морских рубежах. Ныне подвиг Тенедосского гарнизона забыт. А жаль!

Едва крепость освободилась от осады, офицеры Козловского полка позаботились, чтобы перенесли Володю Броневского из порохового погреба в один из сохранившихся домов. Забежавший гренадер принес лейтенанту узелок с самыми необходимыми вещами и записку. Броневский развернул ее и прочитал: «Услышав, что вы лишились вашего имущества и тяжело ранены, зная притом, что вы не согласитесь принять посылаемые при сем вещи, я лучше желаю, чтобы вы меня не знали, нежели не приняли того, что для вас необходимо, а мне излишно. Не ищите меня, труд ваш будет напрасен, довольно я ваш друг и ничего больше не желаю, как вашего выздоровления…»

– Кто тебе это передал? – спросил лейтенант гренадера.

– Не могу знать! – пожал тот плечами. – Передали со шлюпки от флота. Сказали, что для вас!

Впоследствии Броневский потратил немало времени и сил, чтобы разыскать своего неизвестного благодетеля, но так ничего и не узнал о нем. Что ж, так, наверное, и должно быть: настоящее добро не нуждается в ответной благодарности…

Спустя какой-то час Броневский был уже на борту «Венуса». Насекин самолично помог лекарю перевязать рану друга, сам поил его лекарствами. «Он был счастливее меня, имев случай опытом доказать свое ко мне расположение… Ходил за мною как брат, как отец», – скажет впоследствии о своем друге Броневский.

Развозов только на минуту спустился вниз на кубрик к Володе, чтобы поприветствовать того с прибытием на родной фрегат. «Венус» готовился вступить под паруса. По приказу главнокомандующего он должен был спешить на Корфу, чтобы отвезти раненых и доставить туда пленного адмирала Бекир-бея, а также лейтенанта Розенберга и фельдъегеря Федорова, отправляемых в Петербург с донесением об афонской победе.

– О ранении твоем уже извещен адмирал. Он же велел передать тебе свои самые теплые пожелания скорейшего выздоровления. Подвиг твой на Тенедосе не будет забыт, и в рапорте своем на высочайшее имя главнокомандующий испрашивает тебе орден! – сказал капитан-лейтенант, пожимая слабую руку раненого.

* * *

Бекир-бея и капитана плененного корабля со свитой привезли на фрегат буквально за несколько минут до отхода. До этого времени турецкий адмирал квартировал на «Твердом» в сенявинской каюте и, как он сам говорил, что «за короткое время столь привязался к Сенявину, что при прощании они расстались искренними друзьями».

В тот же день на эскадре прощались с погибшими. Корабли приспустили все флаги. На «Рафаиле» хоронили своего храброго командира. Лукина, как и всех других, решено было, помятуя о судьбе несчастного Игнатьева, погребать в море. На корабль съехались офицеры со всей эскадры, прибыл главнокомандующий. Команды выстроились по «общему сбору».

Вот как описывает это печальное для всех событие лейтенант Павел Панафидин: «Наконец настала горестная минута расстаться нам с почтенным нашим капитаном. Со всеми почестями, должными начальнику корабля, опустили его в воду, под голову человек его положил большую пуховую подушку, тягости в ногах было мало, и тело его стало вертикально, так что место его головы, впрочем, закрытой, осталось на поверхности воды. Вся команда в голос закричала, что “батюшка Дмитрий Александрович и мертвый не хочет нас оставлять”. Простой сей случай так нас поразил, что все мы плакали, пока намокшая подушка перестала его держать на поверхности воды. Он от нас скрылся навсегда. Мир тебе, почтенный, храбрый начальник. Я знал твое доброе, благородное сердце и во все время службы моей не был обижен несправедливостью! Тебе много приписывали неправды, твой откровенный характер был для тебя вреден, и твоя богатырская сила ужасала тех, которые тебя не знали…»

Поодаль от остальных стоял, украдкой вытирая слезы платком, контр-адмирал Грейг. Давно ли они вместе с Лукиным провожали в последний путь погибшего при Дарданеллах Игнатьева, и вот теперь пришла его очередь прощаться и с Лукиным.

После погребения командира «Рафаила» офицеры разъехались по своим кораблям. Печальная церемония прощания с павшими продолжилась уже по всей эскадре.

Погибшие со вчерашнего вечера рядами лежали в новом платье на шканцах. Корабельные батюшки всю ночь читали над ними «Псалтырь». Поутру, загодя, у бортов поставили козлы с досками. В присутствии командиров и всех офицеров священники отслужили панихиду. Печально пели хоры корабельных певчих. Затем друзья и товарищи простились с павшими. Целовали в холодные лбы:

– Прости, Митюха, что теперича жив остался! Когда-нибудь да свидимся!

Затем покойников зашили в парусину. Последний стежок, по старинному морскому обычаю, делали через нос. К ногам привязали по ядру. В молчании перенесли саваны на доски, последние наклонили за борт и мертвые тела одно за другим с легким всплеском навсегда исчезли в пучине.

Вечером офицеры «Рафаила», собравшись в кают-компании, поминали своего командира. Говорили мало. Каждому вспоминалось и думалось о своем.

– Послушайте, господа! – взял слово Павел Панафидин. – Неизвестно отчего, но над всем нашим отрядом словно висит некое проклятье. Вначале разбился корвет «Флора» и вся его команда попала в плен к туркам, затем при Дарданеллах пал капитан-командор Игнатьев, несчастья которого не прекратились даже с его смертью, и вот, наконец, наш храбрый командир! Отчего же сие может быть?

– То нам, смертным, неведомо! – покачал головой лейтенант Макаров. – На все воля Божья! Помянем лучше еще раз нашего Дмитрия Александровича! Пусть дно морское будет ему пухом!

Находившийся с Сенявиным на «Твердом» дипломатический агент Поццо-ди-Борго уже вовсю за глаза критиковал в кают-компании главнокомандующего за то, что тот отказался от преследования турецкого флота и не добил его.

– Я удивляюсь, что у вашего адмирала нет элементарной логики и понятия о военном искусстве! Он не понимает совершенно простых вещей, да еще и не прислушивается к советам умного человека!

Офицеры поначалу отмалчивались, не желая связываться, но затем все же не выдержали.

– У нашего Дмитрия Николаевича есть главное – любовь к Отечеству и забота о жизни человеческой, то есть все то, чего видимо, нет у вашей милости! А если вы хотите сатисфакции, то любой из нас готов драться с вами на дуэли хоть сегодня!

Поццо-ди-Борго требовать сатисфакции не стал, а, мрачно дожевав свою котлету, убрался в свою каюту. Там он написал пространное письмо на имя императора, где со знанием дела покритиковал Сенявина за упущенные возможности, а заодно попросил для себя за свершенные в бою при Афонской горе подвиги… Георгиевский крест!

В тот же день отправил подробный рапорт в столицу и Сенявин. И он просил о наградах. Просил немало – пять сотен солдатских крестов. Просил не для себя, для других.

В кают-компаниях офицеры читали вслух героические оды:

Все встали в строй, текут, текут, предводит их победа:

Бежит из града в град поклонник Магомеда.

Уж стонет в их руках окованный ага…

Красуйся, славою Россия вознесенна!

Изумлеваясь, зрит на мощь твою Вселенна.

Не Бельт един тебе и Каспий платит дань, –

Тебе Средьземный Понт колена преклоняет;

Тя равно возвышает пред солнцем мир и брань…

Над кораблями Средиземноморской эскадры все еще трепетали приспущенные в знак траура флаги. Погребение павших – как послесловие сражения, его неизбежный и печальный «постфактум». Вспугнув чаек, грянул прощальный салют. Минута, и вновь взметнулись вверх Андреевские стяги. Российские моряки были полны решимости продолжить битву за Дарданеллы.

В те дни великий Державин писал на победы в водах Эгейских:

Единый час, одно мгновенье

Удобны царства поразить,

Одно стихиев дуновенье

Гигантов в прах преобратить;

Их ищут места – и не знают,

В пыли героев попирают!

Героев? Нет! – но их дела

Из мрака и веков блистают;

Нетленна память, похвала

И из развалин вылетают;

Как холмы гробы их цветут!

Глава десятая. Отряд командора Баратынского

Покидая Адриатику, Сенявин оставил капитан-командору Баратынскому для удержания господства в Адриатическом море три линейных корабля, пару фрегатов и десяток малых судов. Разумеется, что для серьезной эскадры это была не сила, но в сложившейся обстановке для господства у берегов Далмации вполне достаточно.

Капитан-командору вменялось, как и прежде, блокировать Рагузу и Далмацию, занимая четыре наиважнейших поста: в канале Каламото, при островах Курцало и Брацо и мысе Често, пресекая всякое сообщение материка с островами.

Верный сенявинским принципам войны, капитан-командор, так же, оставив на Корфу лишь тыловые конторы и магазины, большую часть своих сил перевел в Курцало, как можно ближе к ключевым пунктам борьбы. Сразу занервничал сидящей в Рагузе французский генерал Мармон. Сам же Баратынский с линейными кораблями расположился в гостеприимном Бако-ди-Каттаро.

Узнав об уходе главных сил Сенявина к Дарданеллам, Мармон решился на диверсию. Под покровом ночи он высадил две тысячи солдат на Брацо, имея целью затем захватить и Курцало. Однако из диверсии ничего путного не получилось. Французы сожгли несколько обывательских домов и бежали, едва до них дошел слух, что к острову подойдут российские корабли. Больше Мармон уже ничего не предпринимал. Дело в том, что Наполеон, узнав об уходе Сенявина из Адриатики, тотчас распорядился перебросить часть тамошних французских войск на европейский театр военных действий, где у него тогда был на счету каждый солдат. Мармон пытался было возражать, но сразу же был одернут и поставлен на место. Вскоре несколько французских полков двинулись из Рагузы в Италию через австрийский Литораль. С оставшимися войсками Мармон занял уже чисто оборонительную позицию.

По всей Адриатике пронесся слух, что, уходя, французы передадут всю Далмацию австрийцам. К тому времени имперские войска держали три тысячи солдат напротив острова Жупано в тайной надежде прибрать этот важный остров себе. Но Жупано денно и нощно сторожили российские суда, и австрийцам там ничего не светило. Впрочем, еще пять тысяч солдат они держали на всякий случай севернее в Фиуме, чтобы в случае изменения обстановки иметь под рукой реальную боевую силу. Время шло, но ничего для австрийцев не изменялось. Повздыхав, Вена отдала приказ убирать войска из Жупано в Триест. Так совершенно бескровно Баратынский завоевал еще одну важную позицию в Адриатике. А в Катторо со всех сторон Далмации шли и шли ходоки, прося помощи против французских бесчинств и заверяя, что они не примут на своей земле никого, кроме россиян. Один из таких ходоков рассказал капитан-командору Баратынскому, что французы якобы начали перевозку своих пушек из Спалатры в Зару. Это значило, что дела Наполеона в Европе не слишком хороши, и он стягивает к себе все, что только возможно. Проверить рассказ ходока был послан фрегат «Автроил».

Капитан-лейтенант Бизюкин при попутном ветре спустился вдоль берега и, подойдя к береговым укреплениям, принялся их осматривать. На берегу царило полное безмолвие. Когда же «Автроил» приблизился к Спалатро, внезапно стих ветер и фрегат снесло течением под самый берег. Береговые батареи сразу же окутались дымом. Над головами стоящих на палубе пронеслось сразу несколько ядер. Одновременно из гавани под веслами выскочили две канонерские лодки и дерзко атаковали фрегат.

– Правый борт, залп! – скомандовал Бизюкин.

Российские комендоры целили точно, и огонь батарей сразу ослаб. Еще несколько залпов, и поубавилось удали у французских канонерок. Теперь они маневрировали в отдалении, не решаясь сойтись с огрызающимся фрегатом вплотную. Стреляли французы тоже неважно, и большая часть их ядер уходила в «молоко». Неравная артиллерийская дуэль продолжалась более полутора часов, пока снова не задул ветер и «Автроил» смог отойти мористее. Едва фрегат наполнил паруса ветром, обе канонерки немедленно кинулись в гавань. Осмотр судна после боя показал, что убитых не было, двое матросов были ранены отлетевшей щепой, но не слишком сильно. Перебитые паруса и снасти починили в течение дня. Что касается французов, то, по донесениям лазутчиков, «Автроилу» удалось полностью разбить одну из батарей и значительно повредить другую.

А в самом Катторо вовсю интриговал статский советник Санковский. После убытия Сенявина он начал игнорировать Баратынского, стремясь показать черногорцам и бокезцам, что отныне в их пределах самый главный представитель России именно он. Все это было бы ничего, если бы консул, ни с кем не посоветовавшись, не решил начать собственной войны с турками. Подговорив приглашенных герцеговинских старшин готовить войска, он предъявил Баратынскому письмо министра иностранных дел Будберга, где одну из обтекаемых фраз можно было понять как пожелание выступления в Далмации против турок.

И Баратынский, и начальствующий сухопутными войсками полковник Книпер были против этой затеи, помня наставления Сенявина сохранять до последней крайности мир с пограничными турками. Но Сенявин был далеко, а Санковский с письмом своего министра – рядом.

– У меня есть указание главнокомандующего никаких нападений не производить, а все имеемые силы употребить на удержание Катторо! – выговаривал капитан-командор строптивому консулу.

– У меня есть на это указание моего министра! – не унимался тот. – Ежели ж вы будете упорствовать, то я соберу совет всех старейшин!

На общий совет в Катторо съехалось много старшин и сам митрополит Негош. Черногорцы, герцеговинцы и бокезцы, в отличие от наших, желали войны. А потому совет, несмотря на все возражения Баратынского с Книпером, принял решение большинством голосов на турок нападать! На себя Санковский возложил обязанность обеспечения войск провиантом.

– С паршивой овцы хоть шерсти клок! – высказался Баратынский Книперу после совета.

– Что касается клока шерсти, то пока это тоже только обещания! – заметил полковник провидчески.

2 апреля отряд регулярных войск в сотню человек под началом подполковника Забелина выступил из Ризано к селению Никшич, что находилось уже в приграничье. Со стороны Черной Горы Петр Негош повел туда же своих юнаков. Одновременно отряд бокезцев занял местечко Зубцов, еще один их отряд начал отвлекающий поход на Рагузу. С двумя линейными кораблями подошел к Рагузе и Баратынский, чтоб обстрелами заставить французов сидеть и не вылезать из крепости.

Как и следовало ожидать, наскоро организованная экспедиция не принесла никакой пользы. Началось с того, что черногорцы, едва добравшись до Герцеговины, тотчас принялись грабить всех подряд, а награбив, самовольно уходили с добычей домой. Герцеговинцы, может быть, с бесчинствами своих соседей еще смирились, но когда черногорцы начали забирать фамильное оружие, они возмутились и, запершись в крепости Никшич, приготовились к войне сразу против всех. Подполковник Забелин пытался образумить черногорцев, но у него ничего из этого не вышло.

– Таков закон войны, кто побеждает, тот и грабит! – говорили ему усачи в бараньих шапках со всей искренностью. – Чего им на нас обижаться, когда смогут прийти к нам, то пусть и нас грабят!

Против столь убийственной логики доводов у Забелина не было.

Подойдя к Никшичу со своими солдатами, подполковник решил обложить его со всех сторон и готовиться к штурму. Но здесь снова проявил себя Санковский, который так и не доставил обещанного провианта. Трое суток простояли голодные солдаты и черногорцы под Никшичем. На четвертые сутки черногорцы кинули свои длинные ружья на плечи и пошагали на Черную Гору. Все попытки митрополита Негоша образумить своих юнаков успеха не имели.

– Дай нам хлеба, и мы пройдем полмира! – отвечали ему голодные воины. – Не можешь накормить сам, тогда отпусти к нашим женам. Они-то уж нас накормят!

К этому времени подтянули войска к Никшичу и турки. Едва черногорцы потянулись в родные пределы, как были атакованы конницей, а потом и пехотой. Начался затяжной бой. Черногорцы под началом своего митрополита сумели отбиться от турок и с небольшой потерей уйти домой. Вслед за ними пришлось отойти и подполковнику Забелину.

Некоторые успехи, впрочем, все же были. Так, отряд подполковника Радуловича совместно с бокезцами разогнал несколько турецких байраков, забрав при этом их знамена и бунчуки с конскими хвостами.

– Срамота! – плевались наши солдаты. – Туркам хоругвию поцеловать, что кобылу под хвостом!

Бокезцы дрались в том бою на редкость хорошо и вели себя достойно. Но этот частный успех совершенно ничего не мог изменить, и экспедицию пришлось отменить, вернув все войска обратно.

– Слава Богу, что еще так легко отделались! – высказывал Баратынскому свои мысли Книпер, еще не отдышавшись от долгого марша. – Могло быть и многим хуже!

– Где же наш воинственный консул, что-то нигде его не видно? – поинтересовался Баратынский.

– Наверное, готовит какую-то новую пакость! – пожал плечами Книпер.

К сожалению, все обстояло именно так. Избегая морского и сухопутного начальников, Санковский продолжал плести только одному ему ведомые сети интриг. Вскоре, подстрекаемые консулом, герцеговинские старшины снова начали просить о помощи в новом походе на турок. На сей раз в том им было отказано. Санковский снова собрал общий совет, но на этот раз Баратынский с Книпером дали ему на совете настоящий бой, доказав, что от местного ополчения, кроме головной боли, помощи ожидать не приходится, а регулярных сил едва хватает, чтобы прикрыть Каттаро.

Относительно специфики поведения черногорцев сохранилась такая оценка одного из участников событий в Далмации тех лет: «Оценивая должную справедливость храбрости славян, усердную их преданность к России, небесполезно, однако ж, иметь и осторожность, именно ту, чтобы никак не полагаться на многочисленность их и на обещания, которые хоть искренны, но по образу их войны не могут быть ими выполнены по следующим причинам: славяне никогда не предпринимают дальнего похода и более недели, много десяти дней, в поле не остаются. Дав сражение, победив неприятеля, предав огню селения, тотчас с добычей они возвращаются домой. С регулярными войсками, особенно нашими, мужеством их можно воспользоваться, но только на одно сражение, ибо после оного каждый из них, имея нужду в провизии, или по хозяйственным заботам, возвращается домой, редкий кто согласится следовать за армией далее 50 верст от своего селения».

Война с турками была приостановлена, но война с французами по-прежнему продолжалась. В прибрежных селениях, находящихся под властью Мармона, шли непрерывные сходки-сборы, где мужчины клялись положить головы за свержение французского ига. На одной из таких тайных сходок было условлено о единовременном восстании против французов от Спалатро до Наренто.

Но обстановка в занятой французами части Далмации накалялась с каждым днем. Почти полное прекращение торговли, с которой жила большая часть населения побережья, тягостные налоги, бесконечные конскрипции, повсеместно введенные французами, возмущали уже не только местных славян. Кроме этого начались и репрессии против тех, кто хоть словом обмолвился о любви к русским. Здесь уж пощады и снисхождения не было!

В начале мая тайно собрались в одной из харчевен старейшины оккупированных французами областей и городов. Посоветовавшись, решили единогласно: хватит терпеть! От Спалатры до Наренто все были готовы подняться против притеснителей. Условились выступить все разом. Послали старейшины своих посланцев и к Баратынскому.

– Мы просим помощи и уверяем вас в искреннем желании нашего народа соединиться, наконец, на веки вечные с нашей великой матерью Россией! – сказали посланцы, прибыв.

Баратынский призадумался. Чем он мог реально помочь повстанцам? С уходом Сенявина сил и средств у него самого было, кот наплакал.

– Хорошо! – кивнул он ходокам. – Помощь будет, хотя сил у меня не так уж много. При этом выступление должно быть всеобщим и дружным. Я ж должен знать о его дне заранее, чтобы успеть тоже изготовиться!

– Все будет нами сделано именно так! – заверили его посланцы, убывая с радостными известиями обратно.

Увы, на деле все вышло совсем не так, как хотел Баратынский и как планировали старейшины славянских родов. Баратынский, однако, был человеком долга и слово свое сдержал. Едва отъехали посланники, как он, не теряя времени, тотчас посадил на транспорты все, что у него было под рукой – шесть мушкетерских рот, и переправил их на Курцало, поближе к месту предстоящего восстания. Сам с линейными кораблями перешел туда же.

– Теперь будем ждать сигнала! – объявил капитан-командор своим офицерам. – Мы уже готовы!

На третий день стоянки к Курцало подошла рыбачья фелюка. Приехавший на ней иеромонах Спиридоний известил Баратынского, что восстание началось и по всей Далмации уже вовсю идут бои.

– Вот те раз! – даже подскочил со своего кресла капитан-командор. – Как же так? А все наши договоренности? А единство действий?

– Гнев людской не подвластен никаким планам! Что случилось, то случилось! – развел руками иеромонах.

Из дальнейшего рассказа Спиридония выяснилось, что все произошло неожиданно. Курьер Мармона, посланный из Зары в Спалатро, остановившись поужинать в придорожном шинке деревеньки Пилице, напился и стал буянить, избивая хозяина, якобы за плохое обслуживание и негодное вино. Тот, не стерпев, схватил кухонный нож и убил обидчика. Узнав о случившемся, Мармон немедленно прислал в деревню карательный отряд. Французы без всяких разговоров повесили хозяина шинка, а сам шинок, разграбив, сожгли. Затем, перепившись, солдаты вошли в раж и расстреляли еще с десяток попавшихся им на глаза крестьян и спалили всю деревню.

Вот тогда-то и ударил набат! Начали в Полице, а потом пошло-поехало по всему побережью. Поднялись и стар и мал. Мелкие отряды французов окружались и безжалостно истреблялись. Пленных не было.

– Мы давно уже решили сами умереть за свободу, поэтому и пощады от нас не будет никому! – говорили повстанцы, рубя головы пойманным французам.

Огнем разом полыхнула вся Далмация. Однако у восставших не было единого вождя, как не было и единого плана. Все это быстро понял многоопытный Мармон. Стянув все свои силы в единый кулак, он двинулся по городам и весям, убивая и усмиряя. Очевидец тех страшных событий пишет: «Славяне, решившись умереть, никому не давали пощады. Но как некоторые округи не были готовы, другие не согласились еще в мерах, то деятельный генерал Мармонт успел собрать войска в большие крепости, потом выступил из оных с мечом мщения, расстреливая попавших в плен и предавая селения огню. Патриоты нападали день и ночь, не думали хранить жизнь и имущество. Ни гибель многих из них, ни тактика, ни ожесточение французов не приводили их в уныние. Пожары и кровопролитие были ужасны».

А Баратынского все, как назло, удерживал у Курцало штормовой противный ветер.

– Ох, некстати, некстати! – сокрушался капитан-командор.

Едва же ветер немного стих и переменился, как Баратынский поспешил на помощь повстанцам. Держа свой брейд-вымпел на фрегате «Автроил», он подошел к Полице.

Старшины деревни взывали к помощи.

– Мы с вами! – приободрил их Баратынский.

Обрадованные повстанцы тотчас атаковали расположившихся на пепелище деревни французов и быстро выбили их. С моря «Автроил» с бригами «Александр» и «Летун» разгоняли неприятеля ядрами. Затем в берег уткнулись шлюпки с егерями. Казалось, что дело пошло понемногу на лад. Баратынский, однако, был хмур. Он понимал, что Мармон наверняка сделает ответный ход. Счет времени шел лишь на какие-то часы.

– Отводите свои силы к берегу под защиту моих пушек! – посоветовал он предводителям далматинцев. – Сейчас французы навалятся на вас всею силой!

Не прошло и трех часов, как началось! Взбешенный появлением русских, Мармон подтянул к Полице весь свой корпус. Баратынский прикинул соотношение сил: против его пяти неполных рот Мармон двинул несколько тысяч. Несколько французских атак отбили корабельными пушками. Невзирая на многочисленные мели, наши суда подходили к самому урезу воды и засыпали мармоновские колонны картечью и шрапнелью. Французы откатывались, а затем снова и снова шли вперед. Ясно было, что Мармон, невзирая на потери, намерен любой ценой расправиться с полицкими повстанцами. В этом был свой резон. Если восстание началось именно в Полице, то именно здесь оно и должно быть потоплено в крови! Спустя некоторое время из-за прибрежных холмов заговорили и пушки. Французы подтягивали понемногу и артиллерию.

Баратынский занервничал:

– Пушечная дуэль нам ни к чему! Надо уходить! Но для начала зададим Мармону на орехи!

Отход к шлюпкам дался тоже нелегко. Историк пишет: «Хотя неприятель, рассыпавшись в каменьях, вознамерился препятствовать возвращению, но, поражаемый ядрами и картечью с близь поставленных судов и вооруженных баркасов, скоро отступил с видимой потерею».

Заставив на время замолчать артиллерию Мармона, наши сняли с берега егерей и повстанцев и, дав на прощание несколько хороших залпов, отошли мористее. Французы палили вдогон из ружей. Пули вжикали над головами, дырявя паруса и отбивая щепу от мачт.

– Вот уж вредное племя! – ярились старые боцмана, на все это глядучи. – Нравится драться – деритесь, но зачем корабли-то портить!

Вскоре к Баратынскому присоединился линкор «Москва» с парой транспортов, переполненных повстанцами. Отряд медленно двинулся на юг вдоль берега. А по берегу за ними старались угнаться французские полки. Русский человек отходчив, а потому матросы с жалостью глядели на бредущих по каменистым тропам в жару бедолаг:

– И куды бегуть, сердешныя, неужто не поймут, что корабликов-то наших им не в жисть не поймать!

Впрочем, иногда суда палили из пушек по французам, и те прятались за холмами, а затем снова бежали следом, боясь десантной высадки.

Но пеший, как известно, корабельному не товарищ, а потому Баратынский, опередив французов, отбил у них под самым носом крепостицу Алмис. Крепостицу захватили на рассвете без единого выстрела. На передовой шлюпке поразведать, что и как, к Алмису отправился мичман Фаддей Тизенгаузен. Матросов своих он оставил на берегу.

– Нечего внимание зря привлекать! – сказал.

К крепостной стене пошел с одним матросом. Подошли. Глянули, а ворота нараспашку.

– Зайдем, коль приглашают? – спросил мичман матроса.

– Отчего же не заглянуть, когда дверь отворена! – отозвался тот.

Вошли. Кругом ни души. Прошли к комендантскому дому. Оттуда навстречу заспанный французский лейтенант, на ходу цепляющий к поясу саблю. За ним следом два десятка солдат гарнизона с ружьями наперевес. Момент был критический. Но Тизенгаузен не растерялся. Не дав французскому офицеру опомниться, он подскочил к тому и выхватил еще не пристегнутую саблю.

– Капитуляция принята! – гаркнул опешившим солдатам. – Бросайте ружья!

Те не заставили повторять мичмана дважды.

– Отметьте, что я был готов вступить в этот неравный бой! – попросил французский офицер Тизенгаузена, когда немного пришел в себя от происшедшего.

– Всенепременно! – заверил его мичман.

А в крепостные ворота уже входили егеря майора Лазовицкого.

– Приступить к осмотру сей фортеции и описи припасов! – приказал майор.

– Дело привышное! – смеялись солдаты. – Не впервой!

Впрочем, удерживать крепостицу особой надобности не было. Едва шлюпками свезли припасы и несколько пушек, другие заклепали, забрали пленных, как на ближайшем косогоре показались французские колонны.

– Опоздали, родимые! Видать, подустали крепко и запыхались! – посочувствовали наши.

Из воспоминаний современника: «30 мая неприятель занял высоты, окружающие крепость, поставил в удобном месте два орудия и напал на оную крепость решительно. Бриг “Летун”, канонерские лодки и вооруженные баркасы, вошед в устье реки, на берегу коей стояла крепость, во весь день производили стрельбу, войска наши со свойственным мужеством уничтожили все предприятия превосходного в силах неприятеля, который ввечеру еще получил помощь в 2000 состоящую. Майор Лазовицкий, командовавший отрядом, будучи со всех сторон окружен, получил повеление ночью оставить крепость, счастливо обманул бдительность французов и с потерею одного убитого и двух раненых возвратился на суда. Неприятель приметил движение наше только на рассвете, бросился к берегу, но, быв встречен картечным огнем, с видимым уроном отступил».

Следующее столкновение произошло у городка Макарска, название которого матросы тут же переделали в знакомый им Макарьев. Там противники долго перестреливались из пушек, а ночами шлюпки забирали с берега пленных французов, которых пригоняли туда далматинцы.

У Тучены отряд снова поддержал огнем повстанцев, а затем высадил им в помощь егерей. Бой длился в течение дня. Французы все время стремились отрезать наших от моря, но из этого ничего не вышло. В сумерках бой наконец стих, и егеря вернулись на свои суда. В Тученах Баратынский забрал на борт больше тысячи повстанцев и местных жителей.

– Больше брать уже нельзя! – говорили ему командиры. – В трюмах не продыхнуть, да и на палубах яблоку негде упасть! Не дай Бог, шквал, сразу оверкиль сделаем!

– Лучше всем вместе смерть принять, чем своих в беде бросить! – отвечал капитан-командор. – Иль мы не православные?

Несмотря на героическое сопротивление далматинцев и помощь Баратынского, восстание постепенно стало стихать. Мармон, понимая, что расстрелами ничего не добиться, стал раскидывать прокламации, где обещал забыть все прошлые обиды. Отряды патриотов начали понемногу возвращаться в города, самые непримиримые решили, однако, остаться с русскими до конца и отправились на Корфу.

– Главные драки еще впереди! – успокаивали себя длинноусые юнаки, вступая на корфиотскую землю. – Все еще только начинается!

Как стало известно позднее, восстание все же принесло известную пользу. Дело в том, что Мармон, оказывается, уже вовсю готовил вторжение в Сербию, о котором теперь пришлось навсегда забыть. Кроме этого, получив хороший урок, отныне он стал вести себя с местным населением более снисходительно.

Затем Мармон попытался было подойти к Катторо, но, увидев стоящие под берегом российские корабли с открытыми портами, счел за лучшее не искушать судьбу.

Остаток июля 1807 года прошел на Адриатике в относительном спокойствии и томительном ожидании известий о делах Сенявина и развития событий на сухопутных фронтах Европы. Новостей ждал в Наполи-ди-Катторо Баратынский, ждал их в Старой Рагузе и Мармон. По Далмации вовсю ходили тревожащие французов слухи о неком десятитысячном русском десанте, который якобы Сенявин собирается перебросить каким-то образом из Севастополя в Далмацию.

– Но ведь это невозможно, по чисто географическим соображениям! – в который уже раз недоумевали французские штабные офицеры. – Ведь Дарданеллы в руках турок, а за турками следит наш Себастиани!

– О чем вы говорите, – вздыхал тяжко Мармон. – Их Сенявин настолько продувная бестия, что проскочит эти проливы, даже не замочив пяток! Наберемся терпения и будем ждать победных реляций нашего императора. Судьбы Далмации и Дарданелл решаются сейчас не в средиземных водах, а на полях Пруссии и Польши!

Глава одиннадцатая. Позор Тильзита

Между тем на севере Европы происходили события драматические. 15 июня 1807 года Наполеон разгромил при Фридланде русскую армию Беннигсена. Император Александр, получив это известие, приказал начать переговоры о мире.

Переговоры происходили на берегу Немана, в городке Тильзите. Русская армия стояла на другом берегу. Оба императора встретились на плоту, поставленном посредине реки, и около часу беседовали с глазу на глаз в крытом павильоне.

Согласно заключенному договору, Россия и Франция обязались помогать друг другу во всякой наступательной и оборонительной войне, где только это потребуется обстоятельствами. Англия оставалась изолированной. Россия признала все завоевания Наполеона. Помимо всего прочего Россия обязалась очистить от своего флота и войск воды и берега Адриатики, не препятствовать Наполеону в установлении контроля над Ионическими островами. Все труды вице-адмирала Сенявина и его соратников были перечеркнуты одним росчерком пера…

Наполеона Тильзитский мир вознес на вершину могущества, а императора Александра поставил в тяжелое положение. Чувство обиды в столичных кругах было велико.

Тильзит!.. при звуке сем обидном

Теперь не побледнеет росс…

Так писал спустя годы Александр Пушкин.

Именно в момент заключения Тильзитского мира Александру I пришло известие о блестящей победе при Афонской горе эскадры вице-адмирала Сенявина. Восторженный историк Карамзин прислал в Тильзит письмо: «Сенявин, по причине достохвальных своих поступков и уважения своей нации, которое он успел заслужить, почитаемый как ученик адмирала Мордвинова, гоним за оное».

Историки считают, что тайную злость и зависть на своего удачливого флотоводца император затаил именно тогда. Историк Н. Каллистов пишет: «По человечеству, Александр Первый завидовал Сенявину тогда, когда сам будучи во многом виноват в неудачах, сопровождавших в эту войну нашу армию, только и слышал от Сенявина, что об успехах флота. Тут Аустерлиц… уязвленное военное честолюбие, неизбежность новых поражений, тяжкие думы о будущем, полное крушение планов войны, разгром под Фридландом, а Сенявин так и сыпет донесениями: “Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу… разбил, захватил, занял, взял в плен, уничтожил, истребил…” Этим резким контрастом в настроениях, которые Александр Первый воспринимал тогда от горячо любимой им неудачливой армии и нелюбимого победоносного флота, и создавалось, и питалось чувство зависти к Сенявину».

На такую отрицательную черту в характере императора, как зависть к своим подчиненным, указывали многие подчиненные. Но и это не всё! В своих воспоминаниях его современник С.А. Тучков писал, что император предпочитает «терпеть урон от беспрекословного повиновения, нежели выгоды от решительности. Правило сие он распространил и на главнокомандующих». Что же до Сенявина, то он-то как раз и отличался решительностью прямо вызывающей!

Однако пока Александру I было не до сведения счетов со своим счастливым «соперником» по славе. Сейчас ему предстояла встреча с Россией, оглушенной от позора Тильзита. Александр готовился к тому, что подписанный им договор не будет воспринят с радостью. Но то, что произошло после возвращения императора, было просто неописуемо! Первым человеком, кто дал оплеуху Александру в присутствии всего двора, была его мать Мария Федоровна. Когда сын-император подошел к ней, здороваясь, она отстранилась от него.

– Мне неприятно целовать друга Бонапарта! – сказала мать-императрица более чем холодно и демонстративно. Александр остался стоять посреди залы, оплеванный и растоптанный. Присутствовавший при этом граф Семен Воронцов, циник и острослов, съязвил по этому поводу:

– Подписавши мир в Тильзите, в Петербург совершили въезд на ослах!

Граф Петр Толстой, человек прямой и честный, напомнил императору:

– Берегитесь, государь, а не то кончите, как ваш отец!

На имя императора в Петербург шли анонимные письма, где Александра обзывали слугой и прихвостнем кровожадного тирана. Письма сваливали грудами с возов и, не читая, жгли.

Осенью 1807 года шведский посол граф Стединг доносил в Стокгольм с нескрываемой тревогой: «Говорят о том, что вся мужская линия царствующего дома должна быть отстранена, а так как императрица-мать и императрица Елизавета не обладают соответствующими данными, то на престол хотят возвести великую княжну Екатерину». Видя и чувствуя все это, Александр I стал нелюдим и весьма подозрителен. Он разогнал с постов всех своих бывших друзей юности. Их место заняли более умудренные опытом и сединами мужи.

Своим послом в Париж Александр направил графа Петра Толстого. Боевой генерал, честный и храбрый, он ненавидел Наполеона, как только можно ненавидеть самого заклятого врага. Почему российский император назначил на столь деликатную должность столь одиозную фигуру, было загадкой для французов. Если строптивый генерал должен был показать Наполеону, что с Россией шутки плохи, то он показал это в избытке. Еще по отьезде из Санкт-Петербурга в ноги Толстому упала, голося, жена:

– Ой, сокол мой, Петруша, не езди к этому извергу рода человеческого! Не губи свою душу! Пожалей меня с детьми да внуками малыми!

– Ах, Катюша, – целовал жену екатерининский ветеран. – Не вальсировать до Парижу еду, а воевать! Как же мне, старому солдату, от чести такой отказываться. За спиной-то не только ты с детишками, а вся Россеюшка стоит!

«Враг человечества» встретил Толстого в Фонтенебло на редкость приветливо, лучше, чем брата родного. Взяв генерала под руку, Наполеон говорил ему, что дни в Тильзите он считает самыми лучшими в своей жизни, а русский народ он просто обожает. Толстой на слова эти, не таясь, кривился и молчал. Российского посла император разместил в роскошном особняке, выкупив тот у своего шурина Мюрата за миллион франков. Почти каждый день Наполеон с Жозефиной зазывал генерала к себе домой. Но Толстой в гости принципиально старался не хаживать, а при разговорах с Наполеоном ни разу не смягчил своего скорбного выражения лица.

– Этот солдафон всего дичится! Ну и удружил мне мой брат Александр с послом! – не выдержав толстовского демарша, поделился с женой Наполеон.

– Думаю, русский царь прислал к нам Толстого со значением! – здраво рассудила Жозефина.

Если во время своего пребывания в Париже Толстой что-то и делал, то только то, что вредило русско-французским отношениям.

– Чем скорее Бонапартий меня из Парижу вышибет, тем лучше! – заявлял он своим сотрудникам. – Город Париж-то и вправду хорош, но приехать сюда хотел бы я верхом на коне со своими солдатушками!

Вице-адмирала Сенявина граф Толстой в письмах, как мог, подбадривал. На все наскоки и интриги Талейрана лишь пожимал плечами:

– Адмирал от меня далеко, и ему виднее, что и как делать!

Когда ж наконец Петербург решился заменить несговорчивого Толстого, то, отъезжая из Тюильри, Толстой, получив напоследок очередное послание Сенявина, довольно потирал руки:

– Славно их Митрий Николач отделывает, под первое число! Знай наших!

Уезжая в Петербург, Толстой впервые позволил себе прилюдно улыбнуться. Об улыбке посла немедленно доложили императору.

– Это неспроста! – покачал головой Наполеон. – Если Толстой заулыбался, значит, где-то русские подложили нам хорошую собаку. И я знаю где – на Средиземном море!

* * *

Вице-адмирал Сенявин тоже не сидел сложа руки, а пытался вести переговоры с капудан-пашой. Но тот все отмалчивался. Осторожность капудан-паши объяснялась тем, что Сеид-Али побаивался проявлять инициативу: кто знает, что на уме у нового султана? Впрочем, вскоре реис-эфенди на лощеной бумаге написал пером из бамбуковой трости письмо, в котором уведомил Сенявина, что им получено известие от главнокомандующего Молдавской армией генерала Милорадовича с еще одним предложением о перемирии, которое ныне и рассматривается. Под письмом был затейливый шифр министра, щедро обсыпанный золотым песком. Полученное послание вселяло некоторую уверенность в благополучном исходе переговоров.

Чтобы подвинуть к таковому и своего оппонента, Сенявин отправил к капудан-паше статского советника Фонтона, бывшего до начала войны драгоманом нашей миссии в Константинополе и хорошо знавшего многих из турецких вельмож. Вместе с ним был отправлен, как представитель эскадры, и Павел Свиньин. Задача дипломатам была поставлена следующая: сделать предложение Сеид-Али о мире, а если будет возможность, то добраться до Константинополя и договориться о поездке туда Поццо-ди-Борго.

На греческом корсаре подняли латанный латинский парус, поверх которого на мачте воздели белый переговорный флаг, и переговорщики поспешили в Дарданеллы. По пути Фонтон со Свиньиным вглядывались в берега, стараясь разглядеть белый флаг, ибо только увидев его, имели право причаливать. Флага нигде не было. Только черные жерла прибрежных крепостей безмолвно сопровождали утлое корсарское суденышко. Наконец на азиатском берегу разглядели долгожданный флаг. Фонтон приказал капитану править на него. Видавший виды грек, убавив паруса, начал медленно подходить к крепости, делая все, чтобы в случае вероломства турок успеть уйти в море. Крепость, однако, молчала. Спустили шлюпку. Фонтон и Свиньин, перекрестясь, забрались в нее. Гребцы погребли к кучке людей, явно поджидавших российских парламентеров. Впоследствии Павел Свиньин вспоминал об этом мгновении: «Скажу признательно, я почувствовал нечто необыкновенное – радость при первом шаге моем на землю Азии, которую доселе видел только в отдаленности, и страх, войдя в середину вооруженных варваров – диких эфиопов, свирепых арнаутов и жестоких арапов, коим неизвестны права чести и закона».

Парламентеров повели для переговоров под шелковицу.

– Это добрый знак! – шепнул Свиньину многоопытный Фонтон.

У дерева прибывших встетили два местных чиновника и пригласили в крепость. Впереди парламентеров шли несколько чаушей, позади два десятка янычар с обнаженными саблями. Столь сильное охранение оказалось весьма кстати. Едва Фонтон со Свиньиным подошли к крепости, как навстречу к ним кинулись толпы разьяренных людей с единым для всех воплем:

– Гяур! Гяур! Собака!

Мужчины потрясали кулаками, женщины и дети лезли, чтобы ударить, укусить, ущипнуть, поцарапать. Янычары пинками разгоняли особо ретивых. У ворот парламентерам завязали глаза.

– Что там у турок такого необыкновенного, что нам нельзя увидеть? – язвительно шепнул Свиньин своему спутнику.

Тот в ответ шикнул:

– Молчи!

Чауши молча дали в руки прибывшим концы своих посохов и так ввели российских парламентеров во внутренний двор. Глаза развязали только в какой-то комнате. Оглядевшись, Свиньин увидел перед собой весьма богато одетого турка. То был главный секретарь капудан-паши – личность в турецком флоте весьма значительная и равная по рангу нашему флаг-капитану. Секретарь приветливо, как старому знакомому, кивнул Фонтону. Свиньин удостоился более сдержанного приветствия. После традиционных восточных любезностей и похвал в адрес друг друга секретарь пригласил парламентеров сесть на широкий парчовый диван. Подали кофе в маленьких фарфоровых чашках, сладости и чистую воду в золотых ковшах. Хозяин хлопнул в ладоши. Мгновенно явились мальчишки с раскуренными трубками, и вместе с ними два здоровенных арнаута с полотенцами в руках. Подойдя к сидевшим гостям, арнауты без всякой излишней щепетильности утерли им полотенцами губы. Свиньин было дернулся от этакой бестактности, но Фонтон поддел его локтем в бок:

– Таков здешний обычай!

Арнауты тем временем, забрав у мальчишек трубки, столь же энергично сунули чубуки последних в рты гостям и молча вышли вон. Переговоры начались. Фонтон от имени российского главнокомандующего изложил предложения о мире, о желании посетить Консттантинополь и необходимости посешения турецкой столицы полномочным послом Поццо-ди-Борго. Секретарь слущал внимательно и качал белым тюрбаном. Когда Фонтон закончил речь, секретарь отвечал ему так:

– Мы все хотим мира и молимся за него Аллаху, но в свете последних перемен в столице капудан-паша не имеет ныне былого веса в диване, а потому не может говорить о мире и тем более пропустить парламентеров в Константинополь. Младший флагман Бекир-бей избежал палача лишь потому, что попал в плен! Кроме этого у нас говорят, что Кадым-углу получил от Сенявина взятку в 75 тысяч пиастров за то, что прекратил осаду Тенедоса! Ныне он уже держит ответ перед султаном, и за жизнь его я не поставил бы и одного медяка!

– Но это полная неправда! – подал голос Свиньин. – Все было совсем не так!

– О том, как было на самом деле, знает только Аллах, а султан, как известно, есть его наместник на земле! – не вынимая изо рта трубки, молвил хозяин.

– Но ведь наша победа должна доказать вам, что с Россией лучше дружить, чем воевать! – попытался вернуть разговор к переговорам осторожный Фонтон.

Секретать капудан-паши кивнул и вновь затянулся трубкой:

– Эту истину понимаем вы и я, но султан сейчас весьма раздражен против вас французами и грозится в скором времени выслать против вас тридцать кораблей и тридцать тысяч янычар на Тенедос!

С этми словами секретарь капудан-паши передал Фонтону письмо от своего начальника, сказав при этом вполне доверительно:

– Изложенное здесь уже известно в Константинополе, и послужило наряду с раной оправданием моему господину за все ужасные последствия последнего сражения с вами!

На этом разговор был исчерпан. Посланникам вновь завязали глаза и отвели к шлюпке.

– Я хорошо знаю нашего сегодняшнего хозяина по прежней своей службе в Константинополе! – сказал Свиньину Фонтон, когда шлюпка отвалила от берега и направилась к поджидавшему ее в отдалении каперскому судну. – Раньше он был унтер-офицером Стуцци в австрийском Штетеровском полку, а потом, проворовавшись, бежал к туркам!

– Не может быть! – воскликнул пораженный Свиньин.

– Это почему же! – усмехнулся Фонтон. – В Высокой Порте бывают превращения и почище этого! Нынешний главный врач султанского сераля, к примеру, бывший беглый одесский коновал, и ничего, все им весьма довольны!

Получив письмо капудан-паши, Сенявин был весьма им удивлен. Письмо это было столь любопытным, что вызвало потом немало разговоров на эскадре. Вот что писал турецкий капудан-паша: «Высочайший, высокопочтеннейший и просвященный адмирал Сенявин Дмитрий! Осведомясь о здоровье Вашего Превосходительства, мы дружески представляем вам, в чем, конечно, вы и сами уверены, что во всякой вере запрещается говорить неправду. Приятель ваш не позволяет себе никакого обмана и не любит того, кто обманывает. Во время сражения вы сделали сигнал к прекращению битвы, выпалив пушку с холостым зарядом! После другим сигналом велели приготовиться вновь к сражению. Три корабля ваши ответствовали, что готовы, но другие объявили, что не в состоянии. Во всех правительствах постановлено и условлено, что после такого сигнала сражение не может начинаться прежде 24 часов, что я знаю, и что ведает также Ваше Превосходительство. Вы сказали моему посланному, что сего не делали, но что я знаю, то знаю. Надеемся, что при получении сего письма, если Богу угодно будет, вы не оставите нас ответом. Впрочем, будьте здоровы. Сеид-Али, алжирский капитан моря».

Письмо капудан-паши офицеры переписывали друг у друга от руки, а потом вечерами читали в кают-кампаниях и смеялись до упаду. Сам же Сенявин велел отвечать Сеиду-Али, что «по европейским установлениям не только необыкновенно, но и непозволительно в пылу сражения просить у неприятеля время для отдохновения и что такого сигнала он никогда не думал делать, ибо такового в российском флоте просто не существует в природе, а кроме того на месте храброго капудан-паши никогда не искал бы оправдания своему поражению с помощью столь странной выдумки». Письмо свое действо возымело. Более о «хитростях сенявинских» турки уже не напоминали.

29 июля капудан-паша и анатолийский сераскир уведомили Сенявина, что в Измаиле подписано перемирие между дунайскими армиями и все военные действия прекращены.

– Слава Богу! – перекрестился Сенявин. – Теперь опять можно будет заняться делами адриатическими и навестить старого знакомца Мормона!

Туркам, однако, было передано, что эскадра не прекратит боевых действий, покуда уполномоченный полковник Поццо-ди-Борго не будет допущен к участию в переговорах с капудан-пашой.

Вскоре у Дарданел появились и англичане. Уж они-то всегда чуяли ветр перемен, а потому теперь спешили поспеть к возможному разделу пирога. Первым прибыл линкор «Кент» с посыльным бригом. «Кент» в британском флоте был кораблем особым. Его капитан Роджерс имел связи в высших кругах Англии, а потому сделал свой корабль своеобразным клубом молодых джентельменов из хороших семей. Предметом его гордости было нахождение на борту двух герцогов, маркиза и трех лордов. Эти молодые люди не слишком затрудняли себя вахтами, зато составляли блестящую свиту честолюбивому капитану.

С «Кента» передали пожелание капитана принять участие в переговорах с турками, а заодно предложение союзников произвести своеобразный обмен: англичане дают нам несколько мелких судов для участия в совместных действиях у пролива, а мы взамен – несколько полков для покорения Северной Африки. Предложение было столь наглое и нечестное, что Сенявин серьезно его и не рассматривал.

– Они нам навязывают демонстрацию своего флага, а в обмен требуют кровь россейскую! Не бывать тому никогда!

В разговоре с союзниками главнокомандующий ограничился вежливыми, но твердыми отговорками.

Впрочем, «Кенту» не повезло. В ходе переговоров капитан британского линкора Роджерс желал продемонстрировать выучку своей команды и, игнорируя местную розу ветров, решил подойти как можно ближе к нашим. Наказание за зазнайство последовало немедленно! Не успели агличане отдать марсели, как налетевшим шквалом на «Кенте» в какое-то мгновение разорвало пополам все паруса и потерявший управление корабль унесло ветром за Тенедос. Несколько часов ушло у самонадеянного капитана, чтобы спасти положение и не попасть на прибрежные камни. Сенявин велел даже отослать ему на помощь несколько мелких судов. Лишь на следующий день потрепанный «Кент» вернулся к нашей эскадре и скромно встал в отдалении на якорь.

Затем начали подходить и другие корабли союзников. Вначале приветственно прогрохотал пушками верхнего дека линкор «Рипалс» с фрегатами: «Активом», «Апполоном» и «Тетисом». Затем появились 100-пушечный «Куин» под флагом контр-адмирала Мартеня и 80-пушеный «Монтегю». Вместе с контр-адмиралом прибыл и британский посол в Вене Артур Поджет, определенный нынче в Лондоне для переговоров с турками. Мартень сверхвежливо приветствовал Сенявина девятью выстрелами, что было для англичан необычно.

– Отвечать равным числом! – велел несколько удивленный Сенявин.

Но англичане на этом не успокоились. Едва «Куин» бросил якорь, как Мартень в сопровождении своих капитанов явился на «Твердый». Такого тоже никогда раньше не бывало!

Обе эскадры расположились рядом. Сразу же начались взаимные визиты. Британские офицеры ездили на шлюпках к нашим, чтобы порасспросить о сражениях с турками, наши наносили ответные визиты. Не обошлось и без застолий. Затем стали возить в гости друг к другу и матросов. И Сенявин, и Мартень желали сдружить личный состав союзных эскадр в преддверии возможных совместных боевых действий.

Русские офицеры, попадая на английские корабли, недоумевали: все свободное пространство там было завалено древними статуями, мраморными барельефами, в трюмах покоились распиленные колонны. Словно и не боевые корабли вовсе, а плавучие антикварные лавки.

– Откуда это и зачем? – наивно вопрошали наши.

– Как зачем? – удивлялись англичане. – Сейчас Античность снова в большой моде, и каждый из этих булыжников хорошо стоит! Но что мы, вот лорд Элгин, так тот целые храмы в Англию вывозит и заработал на этом состояние!

В те дни просвещенные греки, взывая к голосу совести англичан, писали на развалинах древних городов: «Что пощадили неистовые варвары, к чему не смела прикоснуться грязная рука времени – то алчность англичан не уважила. Народы просвещенные, они похищают вашу собственность!»

Над надписями теми сыны Туманного Альбиона искренне смеялись и продолжали растаскивать все, что только попадалось им на глаза.

Несмотря на внешнюю любезность с Сенявиным, Мартень отправил поближе к Дарданеллам пару фрегатов. От фрегатов сразу же зашмыгали к берегу шлюпки под переговорными флагами. Это не укрылось от наблюдательного Сенявина. Он немедленно вызвал к себе Грейга:

– Мартень пытается вести собственную игру. Поведение наших друзей становится весьма неприличным! Придвинься-ка к ним поближе, да погляди, что там и как!

– Все исполню как должно, Дмитрий Николаевич! – вежливо ответил контр-адмирал Грейг, англичанин по рождению и русский по сердцу.

Взяв «Сильный», «Селафаил» со «Шпицбергеном», он, словно ненароком, перешел ближе к передовым английским фрегатам. Вскоре Грейг оповестил главнокомандующего:

– Посланцы английские к берегу ездят, да с кислыми лицами возвращаются. Турки их к себе не подпускают!

– Ну и хорошо! – кивнул на это Сенявин. – Будем надеяться, что ничего у сих ходоков и не выйдет! Нечего за нашей спиной сепарат-визиты делать!

Так обе эскадры и стояли друг против друга, внешне вполне дружелюбные, а на деле настороженные.

29 июля к стоящим на якорях эскадрам подошел на 100-пушечном «Оссиане» командующий английским Средиземноморским флотом вице-адмирал Коллингвуд. С ним – 80-пушечные «Мальта» и «Канопус». От имени российского командующего поздравлять героя Трафальгара с прибытием ездил флаг-капитан Малеев. После этого Коллингвуд нанес свой визит Сенявину. У парадного трапа гостя встречал сам командующий. Палили пушки, а взвод морских пехотинцев держал ружья «на караул».

Коллингвуд оказался сухощавым стариком с выцветшими от морской соли глазами. Офицеры смотрели на трафальгарского героя с уважением. О Коллингвуде в британском флоте ходило много сплетен; говорили, к примеру, что за последние сорок лет он пробыл на суше не более двух месяцев, а потому никогда не был не то что женат, но и вообще давным-давно позабыл, как эти самые женщины выглядят.

Обменявшись рукопожатием, старые знакомые спустились в флагманский салон. Перво-наперво подняли тост за морской союз двух держав.

– Я прибыл сюда, чтобы силою своего флота повлиять на переговоры и заставить турок заключить мир, невзирая на происки французов! – сказал Коллингвуд, по достоинству оценив качество русской водки.

– Это кстати! – одобрил его Сенявин. – Вместе мы вполне можем заставить султана стать миролюбивым!

Коллингвуд помолчал, а затем, махнув рукой, сказал:

– Мы с вами, адмирал, не политики, а моряки. Потому я хочу быть честным, насколько это вообще возможно среди союзников. Мой офицер только что вернулся от капудан-паши. Тот даже не пустил его на свой корабль. Турки ничего не говорили о сражении, но, судя по всему, очень на вас за него рассержены!

– Было бы нелепо, если бы они радовались! – хмыкнул Сенявин.

– Кроме того турки говорят, что французы уже стоят в двух переходах от Петербурга!

– Врут, поганцы! – мотнул головой российский вице-адмирал и разлил по второй. – Если бы таковое случилось, немедленно бы началась совсем иная война – ОТЕЧЕСТВЕННАЯ, от которой французам уже не было бы спасения!

– Я хотел бы просить у вас пару линейных кораблей, чтобы подойти ближе к Дарданеллам и поглядеть, как лучше атаковать спрятавшийся в проливе турецкий флот! – несколько витиевато изложил свою просьбу Коллингвуд.

– Почему бы и нет! – улыбнулся Сенявин. – Я всегда охотно готов помочь общему делу! Мой младший флагман контр-адмирал Грейг будет вам сопутствовать!

Из хроники боевых действий: «1-го августа обе эскадры снялись, лавировали вместе и стали на якорь у острова Имброс. Турки столько озабочены были сим движением, что на другой день на всех их кораблях подняты были белые флаги, а эскадра в осторожность перешла во внутрь пролива и стала ближе к крепостям. Авангард соединенных флотов, под командой контр-адмирала Грейга, стоял перед входом в Дарданеллы. Английский посол вел переговоры. Турки сообщали нам неприятные вести о военных действиях на севере. Ветер постоянно дул из пролива, и, к сожалению, ничего предпринять было невозможно. Соревнование на обоих флотах было столь велико и уверенность на мужество и решительность обоих адмиралов столь неограниченны, что не было сомнения в успехе всякого предприятия, но обстоятельства вдруг и совсем неожиданно переменились…»

В те дни на Средиземноморской эскадре с тревогой следили за событиями на прусских и дунайских полях. И если известия об успехах Михельсона радовали, то Пултуск и Прейсиш-Эйлау, слухи о десятках тысяч убитых рождали всевозможные домыслы и разговоры, однако то, что случилось дальше, не мог предугадать никто.

– Когда же кончатся сии кровопролития? Когда насытится кровью этот корсиканец? – спрашивали в те дни друг друга многие и не находили ответа.

Все жили новостями. Придет новый английский фрегат или бриг, значит, будут новости. С пришедшего брига «Спайдер» (что означало «паук») соообщили, что в море якобы прорвалась сквозь британские дозоры Тулонская эскадра французов и ищет случая, чтобы сразиться именно с русскими, что варварийские пираты «смущены» блокадой Константинополя и также желают мщения, что Наполеон взял Данциг, что в Париже не могут набрать 40 тысяч конскрипции, что англичане высадили 25 тысяч отборнейшего войска в Померанию, а в Вене пойман важный французский шпион.

– Все это, конечно, весьма интересно! – кивал Сенявин, слушая все эти сплетни. – Но что же, в конце концов, происходит ныне на полях прусских? Сейчас для нас важно, прежде всего, это!

Вскоре Сенявину передали пакет из императорской Ставки. Когда вице-адмирал сломал сургучные вензелевые печати, изумлению его не было предела. В первое мгновение подумалось: а не ошиблись ли в чем-то, отсылая послание? Но нет, все, наоборот, было продумано на редкость тщательно и хладнокровно. Дело в том, что в пакете помимо прочего была переписка Александра I с Наполеоном, причем без каких-либо коментариев к ней. Впрочем, из писем все было ясно и так. «Я отправил генерала Савиньи к вашему императорскому величеству, – писал Наполеон, – чтобы поздравить вас с прибытием в армию, поручаю ему изъявить вашему императорскому величеству совершенное мое почтение и желание найти случай, который мог бы удовлетворить вас, сколь лестно для меня приобресть вашу дружбу. Примите оные, ваше величество, с тою благостию, которой вы отличаетесь, и почтите меня одним из тех, которые более всего желают быть угодными. Затем прошу бога, да сохранит он ваше императорское величество под своим покровом. Наполеон».

Александр I отвечал на признания в любви и дружбе еще более братски: «Главе французского народа. Я получил с особой признательностью письмо, которое генерал Савиньи вручил мне, и поспешаю изьявить вам совершенную мою благодарность. Я не имею другого желания, как видеть мир Европы, восстановленный на честных и справедливых правилах. Притом желаю иметь случай быть вам лично угодным. Примите в том уверение, равномерно, как и в отличном моем к вам уважении. Александр».

– После столь яростных лобзаний можно ожидать чего угодно! – тягостно вздохнул Сенявин. – Хотя уже вполне ясно, что ничего хорошего нас не ожидает!

С посланием он ознакомил Алексея Грейга. Тот, прочтя бумаги, поднял недоуменно глаза:

– Но ведь с момента отправки письма прошло почти два месяца, возможно, что за столь долгое время кое-что уже и переменилось!

– Если и переменилось, то только к худшему! – в своих прогнозах Сенявин иллюзий не строил. – Будем, однако, придерживаться старого правила: получивши послание, не торопись оное исполнять, а жди следующего! Будем и теперь делать вид, что из полученной оказии мы ничего не уразумели, и будем воевать далее, а там, что Бог даст!

Но Бог на этот раз явно отвернулся от русских моряков. 12 августа на корвете «Херсон» барон Шепинг доставил на имя главнокомандующего копии акта о перемирии с французами и конкретные параграфы секретного трактата, касавшиеся нашего флота на Средиземном море. Там значилось: «Статья первая. Российские войска сдадут французским войскам землю, известную под именем Каттаро. Статья вторая. Семь островов (Ионических) поступят в полную собственность и обладание его величества императора Наполеона».

От России параграфы были подписанны князем Куракиным и князем Лобановым-Ростовским, от Франции – князем Шарлем-Морисом Талейраном.

Доподлинно известно, что, получив злополучные параграфы, Сенявин заперся у себя в каюте и целый день оттуда не выходил. Что происходило в это время в душе флотоводца, о чем думал он, остается только догадываться. Время героических средиземноморских походов парусного русского флота подошло к своему драматическому завершению.

Плоды морских побед были напрочь перечеркнуты кровавыми поражениями на сухопутье. На произвол судьбы оставлялись и верные союзники России греки. О них император Александр думал как раз меньше всего. Отныне Корфу и иным Ионическим островам предстояло навсегда отказаться от дарованного им россиянами самоуправления.

Судьба славян Адриатики была еще туманней. Единственно, что им оставалось, так это только надеяться на третью статью договора, гласившую: «Его величество император французов, король италийский соглашается ни прямо, ни косвенно не подвергать взысканиям и не преследовать никого из подданых Блистательной Порты, и в особенности черногорцев, за какое бы то ни было участие во враждебных действиях против французских войск, лишь бы отныне они жили мирно».

Но Наполеон с секретными статьями договора был далеко, а разъяренные неудачами французские солдаты во главе с Мармоном – близко. Что из этого последует, было совершенно очевидно… Верный своему обыкновению, Александр I не выслал Сенявину никаких конкретных инструкций. В послании о новых задачах было сказано так: «Не находя возможным снабдить вас теперь по сему предмету точными и обстоятельными наставлениями, я уверен совершенно, что во всех случаях будете вы руководствоваться теми же правилами благоразумия и мужества, коих вы уже дали столько опыта…»

Теперь оставалось только гадать, что делать дальше: оставаться ли в Эгейском море или уходить в Адриатику, а если не туда, то куда? Как отныне относиться к французам – как к врагам или уже как к союзникам? Как относиться к англичанам – как к союзникам, или уже как к врагам?

В кают-компаниях уже вовсю цитировали невесть как дошедшую фразу, сказанную императором Александром Наполеону относительно его ненависти к англичанам во время их интимного совещания на плоту посреди Немана.

Естественно, состоялось и обьяснение с Коллингвудом. Английский вице-адмирал был удручен не менее российского.

– Я изъявляю свое искреннее прискорбие о такой неожиданной перемене и выражаю уверенность, что нам не придется встретиться врагами! – сказал Коллингвуд.

– Я тоже надеюсь! – отвечал Сенявин.

– Черт бы побрал этих политиков! – грохнул кулаком по столу английский вице-адмирал. – Как ваших, так и наших!

Коллингвуд обещал передавать сенявинское предписание российским судам, которые могли по уходе нашего флота прибыть к Тенедосу.

Союзники расставались с явным сожалением. Англичане оставались у Имброса. Однако теперь их перспективы на успех в проливе были призрачными. Команды, столпившись на палубах, молча смотрели на уходящие корабли.

Время показало, что Сенявин решил расстаться с недавними союзниками как нельзя кстати. Буквально через неделю британское Адмиралтейство переслало Коллингвуду приказание любой ценой задержать при себе российскую эскадру, несмотря на еще существующий мир между двумя державами.

Итак, выбрав якоря, российская эскадра покидала Дарданеллы. На сей раз уже навсегда.

Из записок историка российского флота Н. Каллистова: «Действия… Сенявина и его архипелагской эскадры, бесспорно, относятся к лучшим страницам в истории нашего флота. Не потеряв сам ни одного судна, адмирал вывел из строя у неприятеля (Дарданелльское и Афонское сражение) 6 кораблей и 5 фрегатов и остальным судам нанес настолько тяжелые повреждения, что до самого конца войны, до 1812 года, турецкий флот уже не мог подняться на прежнюю высоту, и это соответственно отзывалось на нашем положении в Черном море. Сранение с Дуквуртом еще более возвышает заслуги Сенявина: не считая нужным рисковать, когда в этом не было особой нужды, Сенявин в тех же Дарданеллах, где при ретираде жестоко пострадал английский адмирал, сумел броситься в погоню за турками и, дав им хороший урок, вовремя остановился и благополучно вывел эскадру из обстрела батарей. В Афонском сражении, где так блестяще проявились высокие качества личного состава эскадры – искусство маневрирования, понимание своего адмирала с полуслова, меткая стрельба и пр., все это тем более ценно, что самая эскадра была, в известном смысле, сборная: она состояла из кораблей собственно сенявинской эскадры (пришедших из Кронштадта с Сенявиным) и эскадры Грейга и, наполовину, из эскадры Игнатьева, только в начале 1807 года пришедшей из Балтики. Конечно, адмирал много потрудился над обучением всех этих кораблей; но кратковременность пребывания 5 игнатьевских кораблей под флагом Сенявина позволяет отнести достоинства его эскадры не только лично к нему, но и вообще к качествам тогдашнего личного состава флота. В этом смысле архипелажская экспедиция – лишнее свидетельство тому, что пренебрежение к флоту императора Александра не могло основываться на оценке личного состава. Тяжелый удар морским силам, голодовку в Константинополе, бунты янычар и черни и падение султана Селима Третьего – вот что принес Турции Сенявин».

Глава двенадцатая. Непобежденные

Головокружительный поворот внешней российской политики не мог быстро отложиться в головах офицеров Средиземноморской эскадры, а потому в своем кругу возмущенная молодежь в те дни отзывалась о происшедшем, слов особо не выбирая. Более старшие и осторожные, полностью разделяя мнение мичманской братии, делали вид, что ничего крамольного в речах этих не слышат. При этом и тем и другим было абсолютно ясно, что отныне вместо достаточно слабых на море французов эскадра по мановению ока получала самого грозного и сильного противника, которого только можно было вообразить, – британский флот. Война с Англией, правда, еще не была объявлена, но в том, что она непременно скоро будет, не сомневался никто. Кроме этого отныне российская эскадра оказывалась полностью отрезанной не только от Черного моря, но и от Балтики. Как и сколько можно было не только сражаться, а, вообще, продержаться в таких условиях, не мог себе представить никто. Теперь гибели нашей эскадры желали все: давние враги турки и давние друзья австрийцы, вчерашние союзники англичане и нынешние союзники французы.

Оставалась, правда, робкая надежда на перемирие Петербурга с Константинополем, которое решило бы вопрос перехода кораблей в Севастополь, но серьезно рассчитывать на это не приходилось.

– Сие есть только плод ваших воспаленных фантазий! – говорили седые капитаны своим нетерпеливым подчиненным. – Турка, он и есть турка! Султан был бы последним идиотом, если бы согласился на наш проход! А потому он скорей сам себя удавит, а не пропустит!

Так оно и случилось. Рейс-эфенди переслал Сенявину бумагу о перемирии, подписанную тайным советником Лошкаревым. В бумаге требовалось передать туркам Тенедос и прекратить всякие военные действия с турецким флотом. Относительно возможного прохода эскадры через Проливы там было сказано, что такой проход, возможно, будет разрешен только судам, приписанным к Черноморскому флоту, да и то после отдельных переговоров с Петербургом. Как сложится судьба основной (Балтийской) части эскадры, не знал никто.

Теперь о политических поворотах заговорили уже и в орудийных деках. Матросы рассуждали при этом весьма здраво и уж никак не хуже своих начальников:

– Замирились мы давеча с хранцузом, а теперь и с турком, а обои нами так недобиты и остались! Что из всего ентого будет? А будет лишь одно: новая драка!

Из исторической хроники: «После осады Тенедоса, турки в предместье его не оставили ни одного годного дома; одни разорили, другие выжгли, даже порубили фруктовые деревья и истребили большую часть виноградников. По сей причине жители разъехались по другим островам, где нет турок. Некоторые вступили в верноподданичество и отправились на Корфу в ожидании удобного случая для переезда в Россию. Как не было надобности удерживать крепость и дабы быть более свободным в действиях против неприятеля, главнокомандующий разместил гарнизон по кораблям, пушки и снаряды отправил на “Ярославе” и “Седель-Бахри” в Корфу. И Тенедос 24-го июля был взорван на воздух».

Покидая Тенедос, наши взорвали на нем все, что только было возможно. Вместо крепости они оставили туркам дымящиеся руины. Это было, безусловно, нарушением всех мирных договоренностей, но Сенявин оставался самим собой и в этом. Таким был конец героической и драматической тенедосской эпопеи.

Уже перед самым отходом к Сенявину прибыли сразу два курьера: один через Триест и Катторо, второй через Неаполь и Отранто. Оба привезли одно и то же распоряжение императора Александра: немедленно оставить Архипелаг, передать Катторо и Ионическую республику французам, а затем, собрав все силы, за исключением черноморцев, следовать в Кронштадт. Судам, приписанным к Черноморскому флоту, готовиться к переходу в Севастополь.

– Курс на Корфу! – объявил капитанам Сенявин и спустился к себе в каюту. За время всего перехода он так ни разу и не поднялся на шканцы.

Из хроники боевых действий: «Вследствие сей высочайшей воли, эскадра 25-го августа оставила Тенедос, 27-го прибыла в Идро, откуда для забрания призов принадлежащих флоту и для окончания других дел, контр-адмирал Грейг с тремя кораблями, послан в Специо, а адмирал с остальными шестью 28-го августа вышел с Идро и на пути, взяв на корабли бывший на Цериго маленький наш гарнизон, прибыл в Корфу 4-го сентября. Шлюп “Шпицберген” также по пути послан был от флота для забрания гарнизона с Санта-Мавры».

* * *

На Корфу за все время Дарданелльского похода эскадры не было ничего беспокойного. Оставленный старшим морским начальником капитан 1-го ранга Лелли большей частью занимался расширением адмиралтейства и приготовлением припасов. Лелли состоял по старшинству первым из капитанов 1-го ранга, а потому и был в свое время определен Сенявиным в самостоятельное командование. Опыта старому морскому волку было не занимать, а потому на Корфу управлялся он весьма успешно.

Впрочем, один раз поволноваться ему все же пришлось. В один из дней греческие лазутчики сообщили тревожную весть, что турки якобы готовят в Патрасе десантные войска для нападения на остров Санта-Мавра, входивший в состав Республики Семи Островов и поэтому находившийся в ведении Лелли. К Патрасу немедленно был отправлен линейный корабль «Азия» с фрегатом «Легкий» и корсарским судном «Ахилл» под общим началом доблестного капитана 1-го ранга Белли. Подойдя к Патрасу (месту славной победы российского флота в 1774 году), Белли бомбардировал турецкую крепость, а посланный в порт фрегат «Легкий» сбил тамошнюю сильную батарею. Затем Белли загнал в ближайший залив флотиию янинского правителя, показав на деле, кто истинный хозяин Адриатики. Удачные действия и само присутствие наших судов заставили турок отказаться от задуманого десанта и разоружить стоявшие в гавани транспортные суда. Исполнив приказанное, отряд Белли без потерь вернулся на Корфу.

Первым радостную весть о победе над турками при святой Афонской горе доставил на Корфу «Венус». Горестное известие о мире с Наполеоном пришло туда гораздо позднее. А потому фрегатских офицеров и матросов встречали на острове как героев. Тем более, что на фрегате был привезен и плененный адмирал Бекир-Бей. Победу над турками, однако, особо не праздновали, по острову уже ползли зловещие слухи о поражениях в войне с французами на главном театре военных действий в Северной Европе. Володю Броневского привезли на остров уже в бессознательном состоянии. Рана на плече оказалась куда тяжелее, чем предполагалось первоначально, к тому же фрегатский лекарь оказался не слишком опытным, чтобы лечить столь серьезные ранения. Лекарь снова настаивал, чтобы отнять руку по самое плечо, но лейтенант наотрез отказался:

– Если суждено жить, то буду жить с двумя, если помирать, то лягу в землю тоже с двумя!

Позднее Володя, вспоминая то страшное плавание, будет говорить:

– Токмо любовь к жизни и заботы друзей моих не отверзли тогда мне двери гроба!

В целом плавание было весьма необычным, в силу присутствия на фрегате турецкого адмирала. Так, во время стоянки «Венуса» у острова Тино местный ага, узнав, что на борту русского судна находится столь важный вельможа, тотчас прислал к фрегату несколько лодок с провизией, а затем прибыл и сам, чтобы засвидетельствовать почтение бывшему начальнику.

В свободное время Бекир-бей любил сиживать в кают-компании и, попивая кофе, рассказывать через переводчика свободным от вахты офицерам о своей жизни. Сам турецкий адмирал начинал карьеру как удачливый корсар, затем был пашой в Египте, после чего уже и был определен в адмиралы. Нашим офицерам он понравился своим остроумием и несомненным умом.

Когда лейтенант Насекин поинтересовался у Бекир-бея, почему это на турецких кораблях вместо обычных носовых фигур помещены позолоченные львы, тот, вздохнув, ответил:

– Потому, что у добрых мусульман львиные сердца! Жаль только, что при этом у них ослиные головы!

– Хорошо ли ходит ваш корабль? – поинтересовался Развозов.

– Если бы хорошо ходил, то не оказался бы сейчас среди неприятелей! – развел руками Бекир-бей.

За островом Тино «Венус» разминулись с английским фрегатом. С того прокричали, что везут депеши к вице-адмиралу Сенявину и расспросили, где находится российская эскадра. Пройдя проливом между островами Тино и Андро, «Венус» встретился уже с двумя английскими линейными кораблями и бригом. На одном из них, стопушечном, держал флаг контр-адмирал Мартен. Контр-адмирал поздравил Развозова с разбитием турок при Афоне и со своей стороны сообщил о поражении французов при Гейльсберге и Гутштатте. С «Венуса» благодарить контр-адмирала за поздравление ездил лейтенант Розенберг. Обратно он привез интересную новость: британский парламент направил в распоряжение вице-адмирала Сенявина семь линейных кораблей, а кроме этого и сам Коллингвуд со своими двадцатью двумя кораблями уже готов в любое время подкрепить россиян мощью огня. Новость была тем удивительна, что до этого времени никогда в истории англичане не направляли свои боевые корабли в подчинение к иностранцам.

– Хороша ложка, да после обеда подарена! – ухмыльнулся Развозов, рассказ Розенберга выслушав. – Турки теперь из Дарданелл уж ни за что не вылезут!

Имея тихие переменные ветры, 18 июля «Венус» прибыл на Корфу, салютуя крепости и флагу пушками верхнего дека.

По прибытии пленного адмирала сразу же поместили в дом главнокомандующего. Сенявин был предупредителен даже в этом!

Насекин же немедленно снял для раненого Володи Броневского квартиру и, не теряя драгоценного времени, отыскал прославленного врача Корузо. Тот не заставил себя ждать. Осмотрев пациента, посетовал:

– Рана весьма запущена, да кость раздобленна на множество осколков, которые уже гнить начали. Вот-вот гангрена начнется! Немедленно на стол!

В течение двух дней Корузо сделал лейтенанту восемнадцать операций, найдя и вытащив двадцать три обломка раздробленной ядром кости, чем спас Володе не только руку, но и жизнь.

А затем Броневского ждало еще одно радостное событие. На Корфу с попутным судном приехала его Маша. Как и откуда узнала девушка о том, что с ее любимым случилось несчастье, так и осталось загадкой. А впрочем, какая здесь загадка: любящее сердце все знает и так! С этого момента дела Броневского пошли на поправку. Вскоре он мог сидеть в подушках, а затем и вставать. Спустя неделю после операции он уже выходил на улицу, поддерживаемый своей верной спутницей. Вместе ходили они на набережную встречать прибывшие корабли Сенявина. Едва флагман главнокомандующего бросил якорь, как с мачты стоявшего у крепости транспортного корабля «Михаил» сполз плавучий брейд-вымпел Лелли. Бывший старший морской начальник сдал свои права и обязанности.

Перво-наперво главнокомандующий отправил в Каттаро бриг «Бонасорт» с приказом к Баратынскому, «дабы он с вверенным ему отрядом судов поспешил возвратиться на Корфу». Пилюлю оставления Каттаро император Александр подсластил Баратынскому присвоением капитан-командорского чина. Одновременно был произведен в капитан-командоры и капитан 1-го ранга Салтанов. Затем Сенявин принял у себя Лелли и графа Моцениго. Заслушал обоих по корфиотским делам.

– Сами видите, Дмитрий Николаевич, что похвастаться особо нечем! – закончив доклад, развел руками Лелли. – Все славные деяния были у вас! Мы ж только занимались привычной рутиной!

Вице-адмирал хмыкнул:

– Неправда то! На войне всякая рутина, достойно исполненная, ведет к общей победе! Вы сберегли для эскадры Корфу, а это сегодня главное!

– Дела морского начальника я уже сдал, а потому готов к новому назначению! – сказал Лелли. – Понимаю, что особых вакансий нет, а потому любую должность приму с радостью!

– Вакансий у меня и вправду негусто! – почесал подбородок Сенявин. – Не желаете ли принять плененный «Седель-Бахр»? Корабль, конечно, запущенный турками и разбитый нами, но в целом неплох.

– Командовать трофеем – всегда большая честь! – кивнул седой головой Лелли. – Я согласен!

– Ну и ладно! – улыбнулся вице-адмирал.

Вспомнил Сенявин и о раненом лейтенанте Броневском, спросил, как и что с ним.

– Знаю, что приплыл с «Венусом», – наморщил лоб Лелли. – Знаю, что лечится!

– А сам разговаривал?

– Не успел! – несколько стушевался каперанг. – Все недосуг было!

– Это не есть хорошо! – назидательно поднял к верху указательный палец главнокомандующий. – Внимание к людям всегда быть должно, а к страдающим – вдвойне!

И Сенявин немедленно прислал адъютанта справиться о здоровье раненого лейтенанта.

– Главнокомандующий спрашивает, когда мог бы навестить вас, – поинтересовался адъютант, найдя квартиру Броневского.

– Зачем же! – вскочил с кровати Володя. – Я и сам могу навестить его высокопревосходительство! На ногах я уже стою твердо!

Из воспоминаний Владимира Броневского: «Обрадованный столь лестным снисхождением главнокомандующего, я отправился с адъютантом на корабль “Твердый”. Адмирал был на шканцах, когда ему доложили о моем приезде, он с таким добродушным участием спросил о состоянии ран моих, с такой ласкою похвалил службу мою и, взяв за руку, ввел в свою каюту, что я, будучи изумлен таким приемом, не знал, как благодарить. Но с чем сравнить можно удивление мое, когда Дмитрий Николаевич, посадив меня в своем кабинете, сказал: “Я узнал, что вы имеете нужду и для того хотел видеть вас, чтобы спросить, чем могу помочь вам?” Я просил заплатить доктору за труды. Дмитрий Николаевич, позвав флаг-капитана Малеева, приказал выдать мне 100 червоных, сверх того за лекарство и квартиру было особенно заплачено, а доктор Корузо, ничего не ожидавший, получил бриллиантовый перстень в 2000 рублей и, как он подал просьбу о принятии его в службу и верноподданство, то на другой же день был назначен главным доктором при 15-й дивизии с жалованьем по месту… Такими средствами Дмитрий Николаевич приобрел любовь от своих подчиненных, и сия любовь, нелегко приобретаемая, вопреки превратности случаев, сохранит ему уважение, которое заслужил он делами добрыми и заслугами знаменитыми. Внимание к подчиненным, всегда готовая от него им помощь, свойство души чувствительной, никогда не истребятся из памяти всех имевших честь и счастие служить под его началом».

* * *

С прибытием эскадры на Корфу началось самое печальное: эвакуация российских гарнизонов из Далмации. Посланные Сенявиным суда перевозили наши десантные батальоны из Бокко-ди-Каттаро в Венецию и Триест, откуда они уже пешим маршем уходили в Россию. Особенно тягостным было оставление самого Корфу. Наши войска еще не покинули остров, как туда уже прибыла первая партия французов во главе с генералом Кордано. Английские крейсеры успели воспользоваться ситуацией и потопили при переправе несколько французских лодок, взяв пленных и дивизионную казну. Кордано этому не опечалился:

– Вдвое больше денег я завтра же вытрясу с корфиотских каналий!

Французские солдаты были оборванны, как нищие, но у каждого в петлице красовалась трехцветная розетка в цвет республиканского флага. Встреча новых союзников была не слишком приветливой. И если матросы и солдаты выясняли отношения со вчерашними врагами в основном кулаками, то офицеры поступали в полном соответствии с дворянским кодексом чести. Вечерами окрестности Керкиры содрогались от пистолетных выстрелов – то мичманы и лейтенанты становились к барьеру с новоявленными друзьями. Удивительно, но убитых среди наших не было! Зато французские генералы хватались за голову, когда по утрам получали рапорты о новых и новых трупах.

– Мы принимаем у вас все без всяких актов! – махали они руками Сенявину. – Только остановите своих дуэлянтов и уплывайте как можно скорее!

В ответ вице-адмирал пожимал плечами:

– Я не могу вмешиваться в вопросы офицерской чести, к тому же и сам, в случае оскорбления, непременно послал бы вызов и вам!

Чтобы не давать повода к лишним скандалам, Сенявин ограничил съезд как офицеров, так и матросов на берег.

Тревожные новости о все ухудшающихся отношениях с Англией тоже радости не прибавляли.

Армейцы готовились к перевозке в Италию. Соединившись в Падуе, все шесть пехотных полков должны были следовать оттуда своим ходом в Россию. Для перевозки солдат нужны были суда. Французы в приобретении таковых препятствовали изо всех сил. Почему? Наверное, из вредности! В конце концов Сенявин все же приобрел полтора десятка видавших виды посудин, заплатив за них втридорога.

Греки, давно привыкшие к русским морякам, с ужасом смотрели на уходящие корабли, понимая, что добра от новых владетелей острова ждать не приходится. Особенно удивительным и неожиданным для всех был плач албанцев. Когда-то, еще при занятии Корфу Ушаковым, они встретили русских весьма враждебно. Ныне же, пройдя вместе плечом к плечу не один бой, они не хотели расставаться. Многие из них к этому времени приняли православие и уже не мыслили своей жизни без России.

– Не уходите! – говорили албанцы матросам. – Оставайтесь, вместе как-нибудь отобьемся! Вместе не страшно!

– Да мы и не боимся! – отвечали, вздыхая, наши. – Просто велено нам царем-батюшкой в Отечество свое возвертаться! Не будь его воля, то мы бы с легкою душой и дальше с вами оставались!

Из воспоминаний очевидца: «Нельзя описать того уныния, которым корфиоты поражены были. Горесть изображена была на всех лицах. Прекращение торговли, угнетение от военного правления, страх от контрибуций побуждали каждого заблаговременно оплакивать свои несчастия. Богатые люди, купцы, капиталисты, англичане и кто только мог, поспешно перебирались на Мальту и Сицилию, последние убежища, от ига французов свободные».

Прибыл на Корфу назначенный губернатором Семи Островов генерал Цезарь Бертье (племянник знаменитого наполеоновского маршала). В первый же день Бертье взял три контрибуции: первую для содержания своего двора, вторую – на пропитание солдат и третью – просто так, на всякий случай. Отныне жители острова должны были обеспечить каждого французского солдата фунтом мяса, двумя фунтами хлеба, бутылкой вина, дровами и свечами, периной и одеялом. Помимо этого Корфу должен был выплатить Франции 80 тысяч талеров, сумму по тем временам астрономическую.

– Как же так! – горевали корфиоты. – Русские за восемь лет с нас не то что копейки не взяли, но еще и из своего кармана золото пересыпали, а здесь в один день по миру нищими пустили!

– Это еще только начало! – хохотал Бертье, прибыль подсчитывая. – Готовьтесь к худшему!

Наши сдавали французам под охрану арсеналы и магазины, верфи и батареи. Отношения были натянуто-холодными. И Сенявин и Бертье личных встреч по этой причине избегали, обмениваясь письмами и записками. Греческое население встретило вернувшихся французов откровенно враждебно, и если дело не доходило до партизанской войны, то только потому, что Сенявин просил местных старшин не лить напрасно православную кровь. Впрочем, и французы, у которых еще жива была память о первой оккупации Корфу, и о том, как корфиоты поддерживали эскадру адмирала Ушакова, особых иллюзий насчет греков не питали, а держались настороженно.

Сенявину в те дни приходилось нелегко. Не теряя времени, он послал в Каттаро распоряжение капитан-командору Баратынскому собрать все балтийские суда и следовать прямо в Кронштадт, не заходя, по возможности, ни в какие порты, а особенно в английские. Командору Салтанову, собрав все суда черноморские в особую дивизию, велено было идти в Севастополь. К Черноморской дивизии были причислены бриг «Феникс» и катер «Стрела», которые из-за своей тихоходности не могли следовать за основной эскадрой.

За время боевых действий все перемешались и с людьми. Теперь балтийцев срочно отзывали на свои корабли, а черноморцев – на свои. Возвращались обратно офицеры и матросы, плававшие на каперах и призовых судах. Сами же суда передавались прежним хозяевам или продавались с торгов. Одновременно, как могли, ремонтировали корабли эскадры.

Особенно много забот было с трофейным «Седель-Бахри». Старик Лелли, уж на что опытный, и тот за голову хватался! Перво-наперво наскоро сформировали команду из матросов фрегата «Арминий», брига «Феникс» и канонерских лодок. Офицеры и матросы все уже повидали и воду и огонь. С ними забот было немного, многим хуже было с самим кораблем.

Мачты бывшего турецкого линкора были разбиты ядрами так, что плыть с ними вокруг Европы было смерти подобно. Но на Корфу не было более запасных мачт. Выход нашел Лелли. Мачты сняли с уже не пригодного к службе старого «Михаила». С него же взяли весь такелаж, паруса и водные бочки. Самому Лелли было велено, чинясь, дожидаться подхода из Адриатики отряда Баратынского и идти с ним. Если с ремонтом не успеет, то следовать одному на Балтику или присоединяться к черноморцам, по обстоятельствам.

Относительно береговых припасов Сенявин велел так: «Судам нашей эскадры запастись всеми таковыми материалами и вещами, для дальнего похода потребными, которые есть на лицо в здешних магазинах, или купить в здешнем городе; провизии же принять столько, сколько возможно будет поместить на кораблях. Для пополнения же комплекта пороха принять оный из сухопутных артиллерийских магазинов, равно как и прочие припасы.

Помимо массы дел, связанных с эвакуацией, приходилось вице-адмиралу решать и иные вопросы. Нескончаемым потоком шли греки, прося защиты от французских солдат. Чтобы хоть как-то обезопасить горожан, вице-адмирал выслал в город вооруженные караулы, велев арестовывать мародеров. Грабежи и насилие сразу прекратились.

Из воспоминаний очевидца: «Не видно было ни малейшей подчиненности, солдаты и офицеры вместе ходили по лавкам и трактирам, везде безобразничали. Греков били без пощады. Таковые поступки их производили на нас отвращение, а для жителей были причиной оказывать нам явное предпочтение. Бертье напрасно жаловался на нашу с ним холодность… Почти каждый день происходили ссоры и поединки, дошло даже до того, что ни один содержатель кофейного дома и трактира не хотел принимать французов. Бертье, дабы привесть в ужас честных граждан и чтоб не смели они не только хвалить русских, ниже плакать о собственных бедствиях, набрал шпионов… В день именин Наполеона Бертье, окруженный блестящим своим штабом, вошел в церковь Святого Спиридония с музыкантами и барабанщиками. Однако ж, заметя удивление, написанное на наших лицах, догадался, приказал музыкантам выйти, а гренадерам снять шапки. Ввечеру с примкнутыми штыками ходили по домам, чтобы принудить хозяев иллюминировать оные, только кое-где горели плошки, да и те мальчишки потихоньку гасили. В театре не было ни одного из почтенных граждан. Переодетые солдаты, посаженные в ложах, во все горло кричали: “Vive Napoleon!” Напротив того день тезоименитства нашего императора был днем самого блистательного торжества. С утра все церкви были наполнены народом, во весь день продолжался колокольный звон, театр был полон зрителями; когда же зажигалась иллюминация, город и корабли казались горящими, на всяком доме и лавке выставлены были прозрачные картины и надписи, беспрестанно на улицах раздавалось: “Да здравствует АЛЕКСАНДР! Да здравствуют русские!..”»

По занятии Корфу Бертье сразу разогнал местный сенат и предложил местным чиновникам поступить к себе на службу, но те как один отказались, как их ни уговаривали. И только тогда, когда генерал дал публичную клятву, что никогда не будет делать ничего против русских, греки согласились служить.

Всех пленных турок переправили на албанский берег и отпустили на свободу. Турки поначалу думали, что их везут топить, но, когда поняли, в чем дело, веселились и клялись в вечной дружбе к московитам. Бекир-бей, однако, возвращаться на родину отказался.

– Едва я ступлю на турецкую землю, как в тот же миг буду обезглавлен. Султан никогда не простит мне сданного вам корабля!

– Что же вы намерены делать? – спросил Сенявин своего главного пленника.

– Я остаюсь на Корфу и буду жить как частное лицо!

22 августа над Старой и Новой крепостями были подняты французские флаги. В течение десяти суток и матросы и офицеры трудились не покладая рук. Первыми были отправлены нанятыми транспортами в Италию армейские части. Их перевозку прикрывали черноморцы: на «Азии» – доблестный капитан 1-го ранга Белли и на бриге «Александр» – храбрый лейтенант Скаловский.

– С такой охраной не пропадем! – со знанием дела говорили солдаты, по трапам на суда поднимаясь. – С такими орлами хоть снова в драку!

Перед отплытием на квартиру к Броневскому зашли полковник Подейский, майор Гедеонов и лейтенант Додт. Маша быстро накрыла скромный стол: хлеб, сыр, оливки и вино. Вспомнили тенедосское сидение, помянули павших, погрустили о настоящих обстоятельствах, помечтали о будущей встрече в России. Додт сообщил, что получил разрешение у Сенявина на отъезд в Херсон сухопутным путем.

– Так будет быстрее! – сказал он.

– А куда тебе так торопиться? – невольно вырвалось у Володи.

– Бонапарт уже терзает пределы моей милой Дании, и я хочу успеть принять участие в ее защите! – ответил храбрый командир «Богоявленска».

Уходя, офицеры пожелали Володе скорого выздоровления. Сам Броневский, хотя до конца не оправившийся, решил вернуться на «Венус» и возвращаться на Родину на родном фрегате.

Из воспоминаний лейтенанта Броневского: «…Прощание жителей города с нашими солдатами, искреннее свидетельство народной к нам любви, никакое перо описать не может. Когда войска остановились у церкви Святого Спиридония для принятия благословления в путь, духовенство от всех церквей в черном облачении вышло с крестами и святой водою. Протопоп, подав хлеб и соль генералу Назимову, начал речь, но зарыдал, залился слезами и не мог продолжать. Ударили в барабаны, войска тронулись и пошли к пристани. Не только улицы, площадь, но все окна, крыши домов покрыты были народом… С балконов сыпались на солдат цветы, иногда печальное молчание прерывалось гласом признательности и благодарности. У пристани, когда солдаты садились на гребные суда, просили не забывать друг друга, обнимались и плакали. Я в первый раз увидел и поверил, что корфиоты имели причину любить русских, они подлинно без нас остались сиротами. Можно сказать, что корфиоты и катарцы были любимыми чадами России, которых мы покоили, берегли и ласкали, не требуя от них никакого пожертвования…»

Другой очевидец пишет, что видел, как плакал Сенявин: «…И слезы покрыли гордые ланиты его».

Прибыл из Архипелага с тремя кораблями Грейг, и теперь все было готово к отплытию. Бертье просил для себя прощальной салютации. Однако корабли российской эскадры покидали Корфу без салюта своим новым союзникам.

11 сентября при тихом ветре десять кораблей и три фрегата снялись с якорей и взяли курс на Гибралтар. К вечеру ветер значительно усилился, и пришлось хорошо поштормовать.

Глава тринадцатая. В штормах

Свежий глаз, как известно, замечает многое из того, что нам по привычке кажется само собой разумеющимся. Вот, к примеру, интересные записи, сделанные Павлом Свиньиным во время плавания по Средиземному морю: «Никогда так не поражает странность некоторых кораблей наших, как при ответах капитанов, когда опрашиваемы они бывают часовыми ночью: на вопрос “Кто идет?” – капитан должен назвать имя своего корабля – и потому как странно слышать, что идет “Святая Елена”, “Зачатие Святой Анны” и проч. Нынешний манер давать названия кораблям – “Мощного”, “Сильного”, “Твердого”, “Легкого”, есть, конечно, самый приличный и правильный».

А эскадру Сенявина уже вовсю гнало ветрами к Гибралтару. Главнокомандующий торопился проскочить мимо Англии в Россию. Пока вчерашние друзья политики из Петербурга и Лондона только еще начинали осознавать, что отныне они становятся врагами, можно было воспользоваться нерешимостью одних и осторожностью других. Средиземное море пересекли без особых происшествий. Тревогу Сенявина, правда, вызывало то, что несколько его кораблей оказались рассеянными по всему Средиземноморью, и собрать в единый кулак их не удалось. Но ожидание, которое грозило затянуться еще на пару месяцев, сводило на нет и так не слишком большие шансы добраться до Балтики. А потому из двух зол пришлось выбирать меньшее.

Спустя несколько суток корабельная жизнь, как и всегда, вошла в свое обычное русло. Хлопанье парусов на ветру прерывали только голоса вахтенных лейтенантов, да отклики урядников.

Растянувшись в длинную кильватерную колонну, корабли то появлялись, то исчезали в волнах. Впереди эскадры, как и всегда, неутомимый трудяга «Венус». Развозов, несмотря на настойчивые просьбы Броневского, освободил последнего от несения вахты, и лейтенант проводил теперь время за своими записями и книгами.

Старый изношенный корпус фрегата так отчаянно трещал при ударах волн, что, казалось, он сейчас вот-вот рассыпется. Ветер, то и дело менявшийся на противный, постепенно становился все сильней, и каждая новая миля давалась с немалым трудом.

Внезапно среди ночного моря громыхнула холостая пушка. То бедолага «Уриил» уведомил своих собратьев, что терпит бедствие. Еще час – и новая пушка. На этот раз палил уже «Селафаил», у которого ветром переломило грота-рей. Главнокомандующий велел обоим держаться в линии до рассвета. К утру ветер несколько утих, и Сенявин велел эскадре ложиться в дрейф, «Селафаилу» при этом исправлять повреждения, а «Уриилу» – подойти для переговоров. Несмотря на все еще сильное волнение, Сенявин на маленьком ялике перебрался на терпящий бедствие корабль. Вместе с ним – Алексей Грейг и Данила Малеев. У шторм-трапа его встречал расстроенный капитан 2-го ранга Быченский.

– Что у вас, докладывайте! – протянул вице-адмирал руку командиру «Уриила».

– Держащие палубу бимсы треснули, того и гляди снесет палубу волной! – мрачно доложил капитан 2-го ранга.

– Пойдемте, глянем!

Осмотр верхнего дека оставил впечатление самое удручающее. Многие из держащих палубу бимсов треснули, другие просто прогнили до такой степени, что с них сыпалась труха. Было совершенно ясно, что оставлять «Уриил» хотя бы еще на несколько дней в штормовом море – смерти подобно.

Время не ждало, а потому Сенявин принял решение тут же:

– Возвращайтесь на Корфу, там сгружайте артиллерию на корабли Баратынского и чинитесь. Когда исправитесь, действуйте по обстоятельствам: догоняйте нас вместе с Баратынским или идите с Сорокиным в Черное море. Желаю удачи!

Тяжело развернувшись, бедолага «Уриил» покинул эскадру. Еще долго его паруса были видны в туманной дали, пока, в конце концов, не исчезли.

Из воспоминаний мичмана Григория Мельникова: «В 4-м часу пополудни мы с своим кораблем, спустившись с ветра, поплыли в предписанный нам путь и направили курс свой к северо-востоку, прочие же суда наши, при главнокомандующем оставшиеся, для следования также в предпринятый им путь, снявшись с дрейфа по причине противного им ветра, начали лавировать к западу. Это разлучение наше с эскадрой причинило всем нам немалую горесть, во-первых, потому, что по причине долговременного соединенного с нею плавания, как капитан, так и все офицеры сделали между собой большую свычку, соединясь узами дружества и приязни, во-вторых, что мы расстались с таким начальником, который своими добродетелями, сколько умел привязать к себе всех его подчиненных, что у каждого из нас имя его неизгладимо осталось в памяти, да сверх сего, по причине долговременного пребывания нашего вне своего Отечества, общим было желанием поспешнее возвратиться в оное. Но так как уже наступило позднее время, почему мы и отчаивались по исправлении повреждений корабля нашего, в нынешнем году успеть возвратиться в Балтику, но, однако, все случилось к лучшему, ибо мы впоследствии времени узнали, что вице-адмирал Сенявин, плавая с эскадрой в Атлантическом море, выдержал жестокий и продолжительный шторм, от которого во многих кораблях его эскадры последовали важные повреждения, следовательно, при таковом случае мы с своим кораблем, по причине расслабленных уже его членов, неминуемо должны были бы погибнуть».

Плавание же эскадры продолжалось, и к 24 сентября она была уже рядом с Сицилией. Миновали мыс Пассаро. Мимо проплывали луга и горы, селения и монастыри. Из-за того, что ветер начал заходить к северу, Сенявин решил, не теряя времени, отойти от африканских берегов и прорваться сквозь пролив между Сицилией и Эгатскими островами.

– Может, лучше дождаться утра? – с опаской спросил его Малеев, помятуя о многочисленных подводных скалах пролива.

– Сейчас дорог каждый час! – отрицательно покачал головой Сенявин. – Подать мне карту и компас. Рассчитывать курс эскадры буду самолично! Вы же передайте приказ сомкнуть кильватерную колонну и внимательно следить за сигналами!

– Есть!

В течение всей пасмурной ночи эскадра шла при противном ветре и почти на ощупь. Лишь с восходом солнца все вздохнули с облегчением: пролив был позади, справа белели домики сицилийского городка Транани, с левой – многочисленные маленькие островки. С флагманского «Твердого» сигнализировали неудовольствие отставшему шлюпу «Шпицберген». От берега к эскадре спешили многочисленные лодки, с которых местные ныряльщики предлагали нашим морякам развесистые гроздья кораллов.

– Что рога у черта подводного! – плевались матросы и не покупали.

– Какая красота, будто дерева из сада Посейдона! – восхищались офицеры и покупали.

На траверзе Сардинии Сенявин вызвал к себе на борт капитан-лейтенанта Развозова.

– Вам, как всегда, дела самые ответственные! – сказал при встрече. – Так что придется опять потрудиться для общего блага!

– Нам, фрегатским, не привыкать! – откликнулся командир «Венуса».

– Тогда о деле!

Сенявин подвел капитан-лейтенанта к раскатанной на столе салона карте.

– Ставьте все возможные паруса и гоните что есть мочи в Гибралтар. Кровь из носу, но мне надо знать наше настоящее положение с англичанами. Что ждет эскадру в Гибралтаре – пышки или пушки! Если мы уже в состоянии войны с Англией, то поворачивайте обратно, если еще мир, ждите меня там!

– Все ясно! – мотнул головой Развозов. – И не сомневайтесь, слетаем, что на крыльях!

– Тогда с Богом! – Сенявин перекрестил своего офицера. – Отправляться немедля!

Из дневника В. Броневского: «Поставив все паруса, мы скоро ушли из вида эскадры. 4-го октября, ночью встретились мы с английским фрегатом “Юралиес”, блокировавшим Карфаген. Он почел нас за испанцев и был готов напасть на нас; но как мы успели прежде его подойти к нему под корму и также были готовы к бою, спросили в одно слово: “Какой нации фрегат? Друг или недруг?” То капитаны наши успели в сие время хорошенько осмотреться. Спускаясь под корму английского фрегата, мы проходили его так близко, что задели его и сломали у себя бом-утлегарь. Английский лейтенант приезжал к нам за новостями и с новостями. Ни те ни другие не очень были приятны. 4-го октября пришли мы в Гибралтар».

Командование британской военно-морской базы внешне приняло Развозова весьма вежливо. В приватной беседе подтвердили, что война между Англией и Россией еще не объявлена, хотя и ходят слухи о неизбежности этого печального для всех акта. Говорили, что английский флот, якобы без всякого объявления войны, напал и сжег Копенгаген, и теперь англичане не знают, что им делать с двумя десятками датских линкоров; говорили, что Наполеон уже захватил Мадрид и теперь зарится на Лиссабон. По всем этим причинам продукты и иные припасы англичане продавали крайне неохотно, безбожно завышая и так весьма немалые цены.

Вечерами в кают-компании «Венуса» шли настоящие словесные баталии. Обсуждали сложившуюся ситуацию. И снова предоставим слово Владимиру Броневскому: «Хотя мы и могли надеяться, что война для сбережения столь важной части нашей морской силы не будет объявлена прежде весны, но пропустят ли нас англичане в Россию и захотят ли уважить флаг верных и всегдашних своих союзников? Судя по прежним неискренним поступкам, весьма было сомнительно. Сия новость крайне нас опечалила, и в сем положении дел в столь позднее время года, когда оставалось не более четырех недель до закрытия навигации в Балтийском море, мы почти не могли иметь надежды возвратиться в Отечество».

Сделав все необходимое, «Венус» вышел в море. Там было безопаснее дожидаться подхода главных сил. Ночь была пасмурной, остовый ветер довольно свеж. Наконец, на вечернем горизонте показалась длинная вереница огней. Вахтенный офицер вызвал наверх командира. Развозов приложил к глазу зрительную трубу. С минуту молча рассматривал. Затем с облегчением произнес:

– Кажется, наши! Зажечь фальшфеер!

Спустя несколько мгновений на палубе фрегата вспыхнули несколько неугасимых факелов, видных в море на добрые двадцать миль.

Вскоре подобные факелы появились и на идущих навстречу кораблях.

– Наши! Наши! – обрадовались все.

Вскоре Развозов уже докладывал Сенявину политическую ситуацию.

– Времени у нас, судя по всему, почти не осталось, но приказ есть приказ, и мы будем прорываться на Балтику, даже если там уже нас встретит лед! – констатировал главнокомандующий.

Эскадра быстро шла вперед, чему способствовал сильный попутный ветер. Дай Бог, может, все еще и образуется!

* * *

Гибралтар остался позади. К радости Сенявина, стоявшая там британская эскадра даже не попыталась задержать наши корабли. Это открывало перспективы на успешный прорыв.

Залив Бискайский, как известно, во все времена был местом гибельным. Здесь лег на дно от бурь и ветров не один флот. Нелегко пришлось и нашим. Эскадра попала в столь сильный и затяжной шторм, которого не знали даже видавшие виды морские волки. Сильный северный шквал заставлял взять все рифы и лавировать. Рядом то и дело возникали черные воронки смерчей, которые уже не успевали разбивать ядрами. Бьющие в борта громады валов кренили корабли так, что те палубами черпали океан. На мачтах хлестали ветром клочья марселей. Снизу тащили новые паруса, поднимали их, предварительно беря все рифы. Марсовые, раскачиваясь над кипящей бездной, резали разорванные ошметки полотнищ, крепили новые. Расшатанный корабельный набор скрипел неимоверно. Из прогнивших пазов вода хлестала фонтанами. Мачты ломались, как спички. Цепные помпы уже не успевали ее откачивать из трюмов. Под ногами матросов замелькали крысы – верный признак того, что дело приняло по-настоящему плохой оборот. Команды переодевались в первый срок. Первые десять суток эскадра боролась с ветром и волнами на высоте знаменитого мыса Сан-Винцент, то подходя, то удаляясь от берега. Затем постепенно шторм начал отгонять российские корабли все ниже и ниже.

Сам главнокомандующий, молчаливый и сосредоточенный, все время стоял на шканцах флагманского «Твердого», намертво вцепившись руками в перила ограждения. То и дело вице-адмирал с тревогой оглядывает горизонт, выискивая среди бушующей стихии мачты своих кораблей. Пока все целы, но тревога не покидает ни на минуту.

– И за что ж нам болтанка этакая, Дмитрий Николаевич! – хрипло кричал ему, пытаясь перекрыть вой ветра, командир «Твердого». – Мало ли вынесли за все эти годы, так напоследок еще и в бурю угодили!

– За грехи даются людям бури, Данила Иванович! – передернул плечами Сенявин. – Но эта явно не по адресу попала! Не мы в бегстве нонешнем виновны!

– Так в столичных кабинетах бурь-то не бывает! – снова хрипел Малеев голосом, от крика непрерывного сорванным.

– Это уж точно! – соглашался главнокомандующий.

В этот момент огромная волна буквально кладет «Твердый» на бок, и вице-адмирала с капитаном обдает с головы до ног водой.

– Вот черт! – отплевывался Малеев. – Опять насквозь мокрый, а у меня ревматизм застарелый!

Сенявин не отзывался. Он снова и снова осматривал горизонт: все ли целы? Пока вроде бы все, но тревога не убывает. Главнокомандующий, как никто иной, знал, что корабли страшно изношены многолетним плаванием. Выдержат ли они теперь столь яростный разгул стихии?

В промежутках между валами оба наскоро хлебали обжигающий чай пополам с коньяком, чтоб приободриться и хоть немного согреться.

В надежде удержаться на достигнутой широте Сенявин решил отойти подальше в океан, чтобы избавиться от сильного противного течения. Но это помогало мало. Вскоре на «Рафаиле» пушкой объявили, что у них повреждена бизань-мачта и корабль более не может держаться в штормовом море. Паруса и снасти рвало у всех беспрестанно, то и дело под напором ветра ломало, как спички, реи и стеньги. Когда отдыхали и чем питались люди, было непонятно. Все это продолжалось не день, не два, а целых двадцать семь суток!

Из воспоминаний Владимира Броневского: «Заключенный в каюте, находящейся в подводной части фрегата (на кубрике), будучи в висячей моей постели зашнурован, несколько дней оставаясь без перевязки, раны мои, еще не закрывшиеся, расстроили здоровье и воображению моему представлялись одни бедствия. Не имея возможности заняться должностью, которая избавила бы меня от печальных мечтаний, я каждый час посылал справляться, где мы находимся, и при слабом свете тусклого фонаря смотрел на разложенную предо мной карту. Скуку мою разделяли или лучше увеличивали лекарь и другой офицер, также не занятый должностью. Они не могли сносить грозного зрелища бурного моря и в каждом колебании фрегата видели отверстый гроб. Крик работающих матросов, хлопанье парусов, скрип всех членов приводили их в отчаяние. Страх одного из них увеличивался до того, что на нашу беду, какой-либо камень или остров возникнет со дна моря, и мы в темную ночь на нем погибнем. Другой боялся кита и думал, что сие животное столь сильно, что может проломить и даже опрокинуть фрегат. Товарищи мои, будучи праздными и бесполезными свидетелями средств и усилий, употребляемых для выгодного направления фрегата, не понимая, что вокруг них делается, видя во всем беду, были не иное что, как самые жалкие страдающие существа. Сомневаясь во всем, заботясь о том, что не подлежало их власти и знанию, они ежеминутно трепетали от страха умереть здоровыми. Зависимость их от воли тех, которые не имели досуга толковать им причину каждого движения, конечно в сие время была для них весьма прискорбна».

Только 26 октября ветер начал несколько стихать и показалось солнце. В полдень на «Твердом» определили обсервованное место.

– Широта 39 градусов 27 минут, расстояние от мыса Финистерра 154 версты! – доложился Малееву штурман.

– Карту! – велел тот и, убедившись, что обсервованное место нанесено, поспешил с докладом к главнокомандующему. 26 октября был днем великомученика Димитрия и, следовательно, днем ангела Сенявина. Именно 26 октября Петербург объявил о разрыве отношений с Англией и начале боевых действий…

А пока командир «Твердого», доложив Сенявину обстановку, поздравил его с праздником, извинившись, что не смог одарить достойным подарком.

В ответ Сенявин лишь руками замахал:

– О чем ты говоришь, Данила Иванович, до подарков ли сейчас! Лучший подарок – это прекращение бури да попутный ветер! Большего мне и не надо! А наш день ангела отпразднуем, как до землицы доберемся!

Ветер к тому времени уже действительно поменялся на попутный. И теперь корабли, делая по восемнадцать верст в час, наверстывали расстояние, упущенное за месяц штормов.

Сидя за картой, Сенявин с Малеевым обдумывали, что делать дальше.

– Скорее всего, пока мы штормовали, война с англичанами уже началась, и соваться в Канал нам никак нельзя! – рассуждал флаг-капитан.

Главнокомандующий был с ним согласен:

– В Канале нас давно уже ждут крейсерские эскадры, от коих нам будет уже не отбиться.

– Что же в таком случае делать? – поднял глаза от карты Малеев.

– Будем держаться как можно дальше от европейских берегов. Попробуем обойти Англию с западной и северной стороны, а затем добраться до Норвегии и зазимовать в одном из ее портов!

– Рискованно! Выдержат ли корабли столь трудный переход?

– В том-то и вопрос! Но иного выхода я не вижу!

В дверь салона постучали.

– Войдите! – бросил Сенявин.

Вошел старший офицер капитан-лейтенант Андреянов:

– Ваше превосходительство! Ртуть в барометре необыкновенным образом понижается! Я уже распорядился, чтобы на фордевинде нести только рифленые марсели!

Главнокомандующий с Малеевым тревожно переглянулись.

– Отдохнули малость, а теперь, видно, снова пришла пора кувыркаться! – вздохнул Малеев.

Сенявин промолчал и, взяв шляпу, поспешил на шканцы. Он еще не успел взойти по трапу, как небо померкло, сгустившиеся тучи опустились, казалось, к самому морю.

– Сделать сигнал распространить линию, тщательно следить за сигналами флагмана и приготовиться к буре! – приказал Сенявин.

Минул еще какой-то час, и началось! Солнце исчезло, и наступила непроницаемая тьма. Одновременно вместо свежего зюйдового ветра ударил свирепый вестовый шквал. Море от дикого противодействия двух ветров в одно мгновение вскипело, и белизна огромных валов была единственным светом, который хоть как-то давал возможность оценивать обстановку. Еще мгновение, и в клочья разорвало паруса, где их не успели зарифить.

Из дневника плывшего на «Твердом» Павла Свиньина: «Нашла туча, заревел шторм с севера и смял прежний ветр. Порывы его были столь ужасны, скоропостижны и неожиданны, что эскадра наша была в большой опасности. Я случился на шканцах; силою бури забило меня под пушку, так что долго не мог я выкорабкаться; ветер не пускал меня встать на ноги, какая тревога на корабле! Все в движении, все суетятся. К рулю приставлено двойное число людей, самых сильнейших и искуснейших. Матросы бегают по вантам крепить паруса, офицеры командуют в рупора, корабль то падает в пропасть, то возносится на гору. Страшно смотреть, как бедные матросы в сие время цепляются по канатам одними ногами, ибо руки их заняты делом. Нельзя без трепета видеть, как реи с ними вместе одним концом падают в море, а другим достигают небес, как ветр выдергивает из их рук паруса и разрывает на мелкие части…»

Вначале один, затем второй удар волн внезапно положили «Венус» на бок. Развозов несколько замешкался и не успел развернуть фрегат носом по волне. Все, что не было закреплено, с грохотом полетело в угол каюты. Несмотря на все еще не утихающую боль в плече и перевязанную руку, лейтенант Броневский тотчас выбрался из своего гамака и поднялся по трапу на палубу. Было ясно, что начинается новый шторм, и Володя хотел увидеть буйство стихии своими глазами. На палубу ему пришлось уже выползать на карачках. «Венус» к этому времени, идя в полный бакштаг, лежал на борту, чертя реями по гребням вздыбленных волн. Старый фрегат не плыл, а буквально летел среди буйства океана. Лаг лопнул еще на четырнадцати узлах, и теперь скорость была уже за двадцать пять верст в час! Океан кипел в белой пене. Шторм встречали в бейдевинд под марселями в четыре рифа.

– По марсам!

Крестясь, поползли, как муравьи, по звенящим вантам матросы. На страшной высоте среди ревущего ветра выбрали тяжелые полотнища парусов. На самом верху лихие брамсельные, те, кому и сам черт не брат! Боцмана охрипли от крика и ругани:

– Марсовые вниз!

Спустились. Отдышались. Огляделись. Вроде бы все живы. И за то спасибо!

Уцепившись что было силы здоровой рукой за планширь, Володя не имел никакой возможности спрятаться от потока летящих в его лицо брызг. Теперь оставалось только оставаться на месте и ждать, когда судно хотя бы чуть-чуть выровняется. Первый же шаг в сторону грозил сбросить лейтенанта в воду.

– Корабль по курсу! – раздался сверху истошный крик впередсмотрящего.

– Руль влево! – без задержки отрепетовал вахтенный офицер.

Натужно заскрипел штур-тросами штурвал, на котором сейчас висел с десяток матросов. Прямо по курсу из темноты стремительно вырастала громада линкоровского корпуса. «Венус» все еще мчался на него. Дистанция сокращалась. Володя невольно вжал голову в плечи. Еще несколько секунд, и случится страшное, после чего надеяться на спасение будет уже невозможно. В этот момент старик «Венус», дрожа всем своим деревянным телом, начал медленно, а затем все быстрее и быстрее поворачивать. Линейный корабль, а это оказался «Твердый», прошел почти впритирку к флагману. На «Твердом» горело несколько фальшфееров, и было видно, как из орудийных стволов вырывается пламя. Звука выстрелов, однако, слышно не было. Пушечные раскаты тонули в раскатах штормовых.

Со шканцев линейного корабля надрывно кричал в рупор Малеев. В ответ ему что-то не менее энергично пытался возвестить Развозов.

Очередной водный вал подхватил линкор и тут же вознес на свой гребень. С оказавшегося внизу «Венуса» казалось, что вознесенный к небу «Твердый» вот-вот упадет на них сверху. Еще мгновение, и все поменялось: теперь на вершине гребня был «Венус», а далеко внизу, словно в далекой бездне едва виден «Твердый». Гигантские качели швыряли вверх и вниз корабли. К всеобщему облегчению, «Твердый» и «Венус» вскоре разнесло в разные стороны.

– Спустить нижние стаксели! – кричали со шканцев фрегата.

Мимо лейтенанта промчалось на карачках несколько матросов, бежать в рост было бы равносильно самоубийству. Броневский оглянулся. Спускать им было, собственно говоря, уже нечего. От стакселей осталось лишь несколько хлестающих по ветру клочьев.

Теперь «Венус» от большого хода зарывался в волны по верхнюю палубу, черпая воду попеременно обоими бортами. Нижние пушечные порты, как и подветренные руслени, давно находились под водой.

– Переборки отошли от палуб! Палубы проседают! Вода прибывает в трюм! Помпы не справляются! – неслись одно за одним страшные известия.

Широко расставив ноги, на шканцах возвышался внешне невозмутимый Развозов:

– Тимермана и плотников укреплять переборки! Подпирать палубы аварийными брусьями! Всех свободных от вахты пассажиров к помпам!

К ночи ветер еще больше усилился. Небо вспыхнуло молниями, но даже теперь за ревом ветра не было слышно даже грома. Где-то вдали внезапно вспыхнул костер. Это молния поразила мачту одного из линейных кораблей. Володя невольно поежился. Не дай бог испытать такое!

Улучив момент, когда фрегат переваливался с одного борта на другой, Броневский с помощью случайно оказавшегося рядом матроса добрался до люка и буквально свалился в свое тесное обиталище.

– Неужели уже тонем? – враз спросили качавшиеся в своих подвесных койках лекарь с офицером-армейцем, голосами самыми страдальческими.

– Пока что нет! – сквозь зубы ответил Володя.

Слетая вниз по трапу, он сильно ударил раненое плечо, и боль сейчас была нетерпимой.

– Неужели все-таки в скалу врезались? – подал еще раз голос лекарь.

– А может, в кита? – выглянул из своего гамака армеец.

Подгадав, когда подвесная койка придет в состояние равновесия, Володя кое-как запрыгнул в нее. Более сил не было даже для ответа своим спутникам. Гамак раскачивался в такт качке, выписывая немыслимые кренделя. Чтобы не вылететь, пришлось зашнуроваться. Затем был почти мгновенный провал в тревожный и тяжелый сон. Шум бури и треск корпуса заглушали натужные стоны лекаря с армейцем. Обоих мучительно выворачивало наружу зеленой желчью. Но Володя ничего этого уже не видел и не слышал.

Уже позднее Броневский напишет об этом так: «Смерть во всех видах своих грозила нам или потоплением или сожжением; загоревшийся корабль скоро в темноте исчез, и судьба его угрожала нам подобной участью. Ужасное борение стихий привело нас в то положение, когда уже нет надежды на спасение, фрегат заливало волнами, людей отбило от работ и все в смертельном страхе, напрягая последние отчаяные усилия, ожидали неминуемой погибели. Но Бог и в гневе своем покрыл нас щитом своего милосердия. Ужасный дождь погасил молнии, смягчил ветер так, что в одиннадцатом часу мы могли уже править фрегатом под нижними стакселями. Если бы буря, или лучше ураган сей продлился до света, то вся эскадра непременно должна была погибнуть».

На рассвете 27 октября с салингов «Твердого» среди пенных валов не было усмотрено ни одной мачты. На шканцах Сенявин и Малеев совещались, где искать разбросанные по океану корабли. Прикинули, что, скорее всего, все должны быть под ветром. Затем «Твердый» спустился на фордевинд и уже через какой-то час встретился со «Скорым», после чего вдалеке были усмотрены еще два линкора, а вскоре и «Венус». Теперь недоставало лишь «Рафаила» и «Елены». Тревога за их судьбу заставила изрядно поволноваться всех: от главнокомандующего до самого молодого мальчишки-юнги. Каждый из кораблей, подходя к Сенявину, докладывал ему о понесенных повреждениях. «Ярослав» дал знать, что не может больше держаться в море, и просил «добро» идти в ближайший порт самостоятельно. «Селафаил», несмотря на то, что ветер несколько стих, показал сигналом, что имеет сильную течь до 26 дюймов в час. «Ретвизан» уведомил о том, что у него поврежден руль, и он почти не управляется. «Сильный» потерял грот-рей, да и прочие корабли имели не менее серьезные последствия. Не обошлось и без людских потерь. Два матроса были убиты молнией, еще один, не удержавшись, сорвался с мачты и навсегда исчез в штормовом океане. Погиб и армейский офицер, находившейся на одном из кораблей в качестве начальника солдатской команды. Погиб до обидного нелепо. Его при резком крене выбросило с койки и ударило виском об угол стола. Ветеран суворовских походов в Италии и Альпах, без единой царапины прошедший всю средиземноморскую кампанию, а нашел смерть… в собственной койке. Что это было: роковая случайность или перст судьбы?

В эти часы «Рафаил» с «Еленой», отнесенные далеко в сторону, отчаянно боролись с разбушевавшейся стихией.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «В 8 часов пополудни мы были в опасности сойтись с адмиральским кораблем: передний парус от сильного ветра изорвало и корабль бросило влево с такой стремительностью, что руль, положенный на борт и фор-марсель, зарифленный, едва остановил корабль. Корабль был так близко, что, несмотря на ужасно темную ночь, можно было хорошо видеть весь корабль. Я подымал фок-марсель и был для примера людей на бушприте. Сознаюсь, что никогда не чувствовал ужаснее своего положения: один удар – и два корабля и сколько бы людей с достойным адмиралом были жертвою моря. Долго не могли привести корабль на настоящий румб.

В 10 часов ветер точно с такою же силой переменился. В 11 часов уже не было ни одного паруса: все рвало и даже штормовые стакселя не могли быть поставлены. Корабль от спорного волнения бросало ужасною силой во все стороны. Не было места на корабле, куда бы ни лилась вода, так что в моей каюте на кубрике я не нашел где бы повесить свою койку. Едва только успел найти место не слишком мокрое, как в это время вижу с фонарем бегущего шкипера:

– Куда ты, Ефремыч?

– В констапельскую!

– Что там сделалось?

– Оторвало порты и несколько обшивных досок и корабль при качке черпает воду!

Можешь судить, как слова шкипера были ужасны: они произнесены как будто вестником гибели! Но что же было делать, как не отдаться в милосердие Божие! Он неисчерпаем в своих милостях и, скрепя сердце, с молитвою в душе, я лег в койку, чтоб собрать силы для вахты в 4 часа; сон не смыкал глаз. Это было в 2 часа 27-го октября. Три обшивочные доски прорвали болты, которыми были прижаты к кораблю; вода лилась рекою в корабль; к довершению всего, корабль сделал перелом до такой степени, что транец лег на румпель. Румпелем нельзя было править, должно было по необходимости потесать транец, чем мы невольно расслабляли скрепление, а чтоб облегчить корму, то надобно спустить в трюм или бросить несколько пушек; но при ужасной качке того и другого сделать было нельзя и от того корабль более и более ломался. Все помпы были в действии и едва могли отливать воду. Искусный тимерман и деятельный шкипер успели к 4 часам притянуть веревками обшивочные доски и пустоту набить паклею; течь не уменьшилась, но, по крайней мере, вода не лилась рекой. С рассветом ветер несколько стал тише, – мы могли поставить штормовые стаксели; валы были так ужасны, что корабли едва могли друг друга видеть и то на короткое время. К счастью, флот был весь цел и погибшего ни одного не было корабля, но чрезвычайно рассеян. Подле нас ближайший корабль был “Елена”. После консилиума всех офицеров, не находя возможности держаться еще в море, мы известили адмирала о своем бедствии и просили позволения идти для спасения в ближайший порт. Кораблю “Елене” сделали сигнал, чтоб он нас не оставлял. Адмирал за ужасным волнением не видал нашего сигнала, и беспрерывные пушечные выстрелы не доходили до него, адмирала, в шуме сего необыкновенного урагана. К счастью, корабль “Елена” слышал наши выстрелы и последовал за нами в Лиссабон, как ближайшее место, находившееся тогда в 300 верстах. Первым нашим делом было спустить несколько кормовых пушек в трюм и тем облегчить кормовую часть корабля. Попутный ветер и очень стихший позволял нам сделать сию работу довольно скоро… Через три дня возвратился весь флот; он выдержал еще один крепкий ветер, от которого бы наш корабль, вероятно, утонул».

Ситуация для российской эскадры складывалась самая критическая. В такое положение наши моряки никогда еще не попадали: совершенно запутанная политическая обстановка и отсутствие каких бы ни было известий, едва державшиеся на плаву посреди штормового океана корабли, отсутствие береговых баз. Наконец, неизбежная перспектива генерального боя при прорыве к балтийским берегам, куда, впрочем, тоже дойти было невозможно, ибо Финский залив вот-вот покроет льдом. Казалось, весь мир встал против них! Что делать? Как поступить, чтобы спасти и людей и корабли для России? Ответа на эти вопросы не было ни у кого…

Гораздо позднее, когда русским морякам станет известна вся обстановка тех дней, они поймут, что безумство стихии уберегло их от еще более страшной участи. Многодневная океанская буря спасла для России лучшую часть ее флота! Согласно отчетам лордов британского Адмиралтейства, в октябре 1808 года в Плимуте уже стояла особая эскадра, готовая к уничтожению сенявинских кораблей: четырнадцать линейных кораблей под флагом старого знакомца Сиднея Смита. Ему вменялось дождаться, когда Сенявин минует английскую эскадру, блокирующую Брест, после чего совместными силами окружить и уничтожить русских. Если бы не второй шторм, начавшийся 26-го числа, то российские корабли, идя с попутным ветром, неминуемо оказались бы в расставленных сетях и вынуждены были бы выдержать бой сразу с двумя десятками линкоров Брестской блокадной эскадры. Даже в случае победы в этом неравном сражении Сенявина тотчас неизбежно ждало еще одно, на этот раз уже с эскадрой Смита. В итоге российским морякам оставалось бы только одно – умереть с честью, не посрамив своего Отечества и Андреевского флага. Но, как говорится, велик русский Бог, и путь, им начертанный, неисповедим!

Глава четырнадцатая. Лиссабонская западня

Сенявин мрачно смотрел на свою избитую стихией эскадру. Корабли словно вышли из страшного боя. Идти с ними в английский Канал значило подвергнуться неизбежной встрече с превосходящим противником. Было очевидно и то, что окружной путь вокруг Англии к Норвегии эскадра в таком состоянии тоже не выдержит. Еще один шторм, и все будет кончено. Обратный путь в Средиземное море тоже заказан бастионами Гибралтара. Да и что там ждало русских моряков: Корфу и Далмация уже сданы французам, которые были бы не прочь прибрать к рукам еще и вернувшуюся российскую эскадру!

Сенявин молчал. В отдалении напряженно молчали и офицеры «Твердого», ожидая решения главнокомандующего, которое должно было решить их судьбу.

– Поднять сигнал: «Спуститься от ветра и взять курс на Лиссабон!» – объявил Сенявин. – Это единственное, что остается в нынешних бедственных обстоятельствах!

Медленно, проседая в разводьях волн, российские корабли один за другм разворачивали форштевни к Пиренейскому полуострову.

Меняя курс к берегам нейтральной Португалии, Сенявин надеялся переждать там период штормов, привести в маломальский порядок эскадру, дождаться отставших, а заодно и узнать последние новости европейской политики, ибо как знать, что могло измениться в ней за время пребывания в море! Ну а далее будет видно, что и как делать. Сейчас главным было хотя бы в целости довести эскадру до ближайшего нейтрального порта.

Из хроники плавания: «28 октября ветер стихнул, но при великой пасмурности дул с той же стороны.

29-го в полдень, идучи впереди флота, с фрегата “Венус” увидели берег и дали знать о том адмиралу. К вечеру открылся Лиссабонский Рок (северный мыс около устья реки Тахо. – В.Ш.), всю ночь под зарифленными марселями эскадра лавировала перед входом в Тахо.

30-го октября, несмотря на крепкий ветер и сильное волнение, по сигналу приехали лоцмана, и в восемь часов адмирал ввел эскадру в реку…»

Ну вот, наконец, и устье реки Тахо, крепость Сан-Жулиан, впереди Лиссабон. Позади сорокасуточное штормовое море. Город и порт встретили прибывшие корабли мелким моросящим дождем и густым туманом. Один за другим корабли втягивались в устье Тахо. Моряки удивленно переглядывались: впервые за столько времени их не швыряло из стороны в сторону, а корабельные корпуса не скрипели. Глаза мореходов, отвыкшие от вида земли, отдыхали на аккуратных белых домиках под красною черепицей, на густых темно-зеленых шапках пробковых дубов, на островерхих костелах. В небе плыл нескончаемый перезвон маленьких колокольцев.

– Вот он, рай Господень! – крестились изможденные моряки. – Может, и отдохновимся здесь хотя бы малость!

На траверзе крепости Белем были брошены в воду якоря. Невдалеке стояли два потрепанных линкора. Когда присмотрелись, радости всех не было границ: то были «Рафаил» с «Еленой».

Горожане, стоявшие небольшими кучками на берегу, глядели настороженно. Над старой крепостью и фортами не было видно никаких флагов.

– Кажется, попали мы из огня да в полымя! – мрачно переговаривались на палубах. – Тут нам почище всякой бури станется!

– Не каркай! – одергивали не в меру рассудительных более осторожные. – Может, еще и обойдется!

На «Твердый» с докладами прибыли командиры «Рафаила» и «Елены» братья Быченские. Капитан-лейтенант Быченский-второй доложил, что у него от молнии сгорела бизань-мачта, обшивные доски в корме отошли до такой степени, что корабль непрерывно черпал кормой тонны воды, а верхняя палуба и вовсе переломилась. Чтобы спасти «Рафаил» от гибели, пришлось спустить в трюм все орудия верхнего дека и наскоро прибивать гвоздями обшивные доски к винтранцу. Только этим и уцелели. «Елена», оказавшаяся поблизости от «Рафаила», пошла с ним, чтобы в случае беды снять с гибнущего корабля хоть часть людей.

– Хорошо! – кивнул, выслушав командиров, Сенявин. – Приводитесь в порядок и составьте мне подробный реестр необходимых ремонтных работ!

Не успели убыть братья Быченский-первый и Быченский-второй, а на «Твердый» уже прибыл таможенник и объявил русским морякам шестидневный карантин. Однако кошель с червонцами, извлеченный Сенявиным из кармана, тут же снял все вопросы.

Володя Броневский в своем потрепаном дневнике уже торопливо записывал первые впечатления от португальской столицы: «Устье Тахо стесняется двумя отмелями, Кашопо и Бужея называемыми. Оные образуют два фарватера: малый находится между крепостью Сан-Жулиан и Кашопо, большой между Кашопо и Бужия. На последней построена цитадель, защищающая вход. Обходя Сан-Жулиан, надо держаться правого, а подходя к Белем, левого берега. Правильные приливы и отливы, переменяющиеся через шесть часов, делают Лиссабонский порт, имеющий глубины от 10 до 25 сажен, грунт везде ил, одним из безопаснейших и лучших портов в мире. Прилив и отлив способствуют во всякое время входить и выходить из реки, они же доставляют удобность так называемым шестичасовым докам, в коих корабль во время отлива может быть исправлен весьма с малой издержкой. В сем одном отношении и самый Константинополь не может сравниться с Лиссабоном. При виде столь величественной реки, которая от устья до города на расстоянии 13 верст представляет залив, шириной от 4 до 6 верст, наполненный линейными кораблями и множеством различных форм купеческих судов, нельзя не пожалеть, что наша Нева, при всей своей красоте, не имеет таких удобств, как Тахо. Правый берег реки представляет вид очаровательный. На оном видно две крепости, множество батарей, домиков, садов, длинный амфитеатр великолепных зданий представлется взору, и Лиссабон есть одна из столиц европейских, которая может похвалиться удобством и красотою местоположения».

Пока лейтенант с «Венуса» дотошно описывал увиденное, главнокомандующий с нетерпением ждал приезда российского посла. Тот, впрочем, долго себя ждать не заставил.

Посол Дубачевский внес некоторую ясность о происходящих на берегу делах. Главномандующий принял посла несколько сухо и по-деловому. Время и обстоятельства не располагали к улыбкам.

– Как обстоит дело с карантином? – спросил Дубачевский.

– Все сделано! Местный комиссар прислушивается лишь к звону золота, и я уважил его тонкий слух!

Оба не стали спускаться в каюту, а повели разговор прямо на шканцах. Дубачевский выглядел подавленно. Как оказалось, эскадра Сенявина, волею судьбы, завернула в португальскую столицу в преддверии захвата ее французами.

Посредником между собой и послом Сенявин определил Свиньина.

– Ты, Павлуша, и дипломат и моряк уже опытный, а потому будешь теперь состоять при посольстве, но блюсти интересы флота! – сказал Сенявин, провожая Свиньина вместе с Дубачевским на берег.

Несмотря на недолгое время общения, посол успел посвятить Сенявина в последние происходящие в Португалии события. А их было немало! Дело в том, что пока россияне кувыркались в волнах Атлантики, неутомимый в делах завоеваний Наполеон обрушил свой очередной удар по маленькой Португалии. Еще с началом французской революции регент Португальский и Бразильский принц дон Иоанн-Мария-Иосиф-Людовик поддержал интервенцию против Парижа, хотя в том и не слишком усердствуя. Португалия немного повоевала против Франции, за что отдала последней Гвиану. Затем немного повоевала и с Испанией, за что безропотно отдала ей пограничную крепость Оливенца. Навоевавшись, таким образом, вдоволь, принц заключил в 1801 году Бадосский мир, надеясь переждать в своем глухом углу пожар европейской войны. Не удалось! Наполеон вспомнил и о Португалии, припомнив ей былые обиды. Принц Иоанн пытался было откупиться от Наполеона пятью миллионами крузадов. Император деньги взял, но свои полки не остановил. Несмотря на стойкость маленькой португальской армии под началом графа Шаумбурга, французы быстро разметали немногочисленные португальские батальоны и, несмотря на робкие попытки принца-регента заключить мир, двинулись бодрым маршем на Лиссабон. В отчаянной попытке спасти зашатавшийся трон, принц-регент даже срочно разорвал все отношения с Англией и объявил себя другом Франции. Этим он только все окончательно испортил. Наполеон сразу же во всеуслышание объявил, что теперь ему приходится спасать союзный Лиссабон от англичан. Французы, не сбавляя шага, маршировали по пиренейским дорогам. Англичане, смертельно обидевшись на вероломного принца, всерьез пообещали прибрать к рукам Бразилию. В отчаянии регент снова бросился на колени перед королем Георгом, и тот милостиво простил перебежчика, однако велел впредь слушаться бесприкословно. Загнанный в угол принц-регент обещал отныне исполнять все, что ему укажут.

Впрочем, принц-регент дожидаться французских генералов не собирался. Погрузив на свой флот (7 кораблей, 3 фрегата и 4 брига) безумную мать королеву Марию-Франциску-Изабеллу, многочисленную семью, казну и не менее многочисленных фавориток, Иоанн готовился бежать в неблизкую Бразилию.

Теперь дон Иоанн ждал лишь подхода эскадры Сиднея Смита, которая должна была охранять уходящий в Бразилию караван. Народ принц ободрял листовками: «Каждый португалец, будь воином! Долой окупантов! Да здравствует принц-регент!»

Листовки клеили на стенах домов. Горожане плевались на них и срывали:

– Иоанн только за себя, но мы-то за всю Португалию! Будь проклят трусливый Брабантский дом!

Толпы людей просили выдать им ружья из королевских арсеналов, чтобы с оружием в руках защищать свое отечество. Оружие никто не выдал, кричащих разогнала полиция, а у арсенала выставили усиленный караул.

– Пусть достанется французам, чем черни! Лучше самая тяжелая окупация, чем самая легкая революция! – рассуждал Иоанн, наблюдая, как казначей опечатывает гербовыми печатями его денежные сундуки.

Появление российской эскадры вызвало в Лиссабоне всеобщее брожение умов. Французские шпионы, которые уже во множестве шныряли по португальской столице, тут же пустили слух, что русские моряки, как союзники Парижа, теперь ни за что не выпустят принца в Бразилию, а в случае нападения английского флота на Лиссабон будут с ним сражаться. В свою очередь шпионы короля английского твердили обывателям обратное: русские – старые друзья англичан, и, как только французы вступят в Лиссабон, Сенявин начнет палить в них из всех пушек. Вконец сбитый с толку слухами и сплетнями Иоанн пригласил к себе во дворце главнокомандующего российской эскадрой.

К этому времени Сенявин успел уже нанести визит вежливости командующему португальским флотом. Удивил флагманский корабль, который, судя по стародавней архитектуре, был свидетелем не одной эпохи.

– Вы преувеличиваете! – не согласился португальский адмирал. – Мой флагман еще не очень стар, ему всего лишь пятьдесят шесть лет!

– Не может быть! – невольно вырвалось у российского вице-адмирала, выросшего на российских правилах, что предельный возраст корабля не может превышать десяти – двенадцати лет.

– Свои корабли мы строим в Бразилии из особо крепких сортов дерева, которые предварительно высушиваем не менее полувека! – с удовольствием раскрыл секрет корабельного долголетия португалец.

– Что ж, может, когда-нибудь и мы начнем строить столь прочно! – вздохнул российский вице-адмирал.

Приняв приглашение, Сенявин ждать себя не заставил и немедленно отправился во дворец. До центральной городской площади Prasado Comercio ехал в нанятой на набережной коляске.

Давненько он не был в Лиссабоне, годов, наверное, с двадцать пять… Здесь юный мичман Сенявин впервые почувствовал себя настоящим моряком, здесь встретил он и свою первую любовь… Господи, как много воды утекло с тех давних лет, многое изменилось в мире, только сам Лиссабон остался почти неизменным! Те же многочисленные толпы горожан с особенными, почти оливковыми лицами, в неизменных треугольных шляпах и плащах, мавры и негры, креолы и мулаты, индийцы и индейцы. Кажется, что в здешних пределах собрался весь белый свет! Те же грязные улицы, по которым выбрасываемые из окон нечистоты стекают с потоками дождя в реку, дома, покрытые изразцами, словно печи. То там, то здесь еще видны следы страшного землетрясения 1755 года, почти стершего с земли этот огромный город. В многочисленных лавках толпы народа. Это английские купцы сбывали за бесценок свои товары, чтобы успеть закрыть все дела и бежать из города до прихода французов.

Вот, наконец, и центральная площадь со статуей короля Иосифа I, отца нынешнего принца. У церкви Святого Рока множество повозок. В них торопливо укладывали корзины с золотом, серебром и самоцветами – все то, что было накоплено Брабантским домом за столетия властвования. Теперь все сокровища будут отправлены за океан. Против церкви мрачное готическое здание с окнами-бойницами и железными решетками – это дом инквизиции, самого мрачного наследия Средневековья. Сколько жизней было загублено там, сколько страшных тайн хранит это последнее обиталище инквизиторов! Рядом с инквизицией – королевский дворец Нессесидадос, выполнявший, по старой португальской традции, одновременно и функции монастыря… Во дворце-монастыре царил полный раскардаш, суета и беготня. Придворные и монахи сновали во все стороны, что-то куда-то тащили, то ли спасали, то ли воровали.

Иоанн встретил Сенявина прямо в дверях своего кабинета, уже в дорожном костюме. Вид у португальского принца был самый затравленный. Рядом с саквояжем с секретными бумагами маялся министр иностранных дел граф Араужо, не знающий еще, возьмет его принц с собой или оставит улаживать отношения с французами. Поздоровавшись, Иоанн просительно уставился в глаза Сенявину в ожидании своей судьбы.

Слова последнего о том, что он вовсе не собирается помогать ни французам, ни англичанам, а зашел в Лиссабон с единственной целью – починить свои разбитые штормом корабли, вызвали у Иоанна вздох облегчения.

– И вы не будете палить из пушек по городу? – не веря еще услышанному, вопросил он Сенявина.

– Ни в коем случае! – твердо уверил тот собеседника.

– И вы не будете припятствовать моему отплытию в Бразилию?

– Плывите, ваше королевское высочество, куда пожелаете! Какое мне до этого дело!

– Слышите, граф, мы можем свободно плыть в пределы Южного Креста! – радостно повернулся к своему министру Иоанн.

От радости у министра захватило дух. Слова принца означали, что его все же берут в Бразилию, а не оставляют на расправу Наполеону.

– С вами, ваше королевское высочество, хоть на край земли! – воскликнул он с радостью, и слезы счастья брызнули из его глаз.

– Как же я могу отблагодарить вас за ваше благородство? – обратился Иоанн к Сенявину.

– Мне нужно привести в порядок свои корабли!

– О, только и всего! В этом я вам с удовольствием помогу! Берите, что хотите, ведь скоро французы захватят все! Кроме этого я пришлю к вам лучшего корабельного мастера.

С разрешения принца-регента российским морякам была дана возможность воспользоваться всеми запасами лиссабонского Адмиралтейства. Понимая, что вступившие в португальскую столицу французы сразу же приберут Адмиралтейство к своим рукам, Сенявин велел приступать к перевозке припасов немедленно. Прибыл к вице-адмиралу и королевский корабельный мастер Оливьер. Осмотрев корабли эскадры, он нашел, что «Ярослав» и «Рафаил» исправить возможности не представляется и к дальнейшей службе оба более не годны. Известие это сильно всех опечалило. В тот день много говорили о том, что потерявший своего славного командира «Рафаил» словно не желает возвращаться без него на Родину…

Спустя несколько часов из устья Тахо потянулись в океан первые суда португальского каравана. В связи с бегством правительства и воцарившейся полной анархией ни о каком организованном сопротивлении французам речи более не шло.

Единственно, что ныне волновало Париж, так это возможное нападение на город с моря англичан, но с появлением русских кораблей эта опасность значительно уменьшалась. Отсюда и радость французов, увидевших на мачтах, стоящих в порту кораблей, флаги своего нового союзника. Понятна стала и настороженность горожан. В памяти людей была еще весьма свежа безжалостная бомбардировка Копенгагена Нельсоном, а тут еще эти русские, которые неизвестно с кем теперь дружат и с кем воюют!

Народ просил оружия, но оружия никому не дали. Вместо этого на площадях читали прощальное возвание принца: «Разлучаясь с Отечеством, прошу моих подданых с терпением и с покорностью сносить постигший их жребий. Всякое усилие к сопротивлению было бы напрасным пролитием крови. Удержите, верные мои подданые, справедливое ваше негодование против сильного врага, победившего могущественнейшие народы… Прощаясь с вами, любезные и верные мои подданые, я не теряю надежды опять с вами увидеться».

17 ноября 1807 года в девять часов утра королева Мария-Франциска-Изабелла, принц-регент Иоанн, все многочисленное королевское семейство прибыли на флот. Выжившая из ума королева радостно хлопала в ладоши и смеялась, ей казалось, что она находится в своем дворце. Остальные выглядели подавлено. Кареты ехали в порт мимо толп лиссабонцев, провожавших своих правителей полным молчанием. Отъезд правящей фамилии охранял кавалерийский полк, солдаты и офицеры которого гордо гарцевали по улицам на… мулах.

На пристани принц Иоанн «с великим умилением» попрощался с остающимися чиновниками и слезно просил их при вступлении французов хранить тишину и безропотность. Затем распустил по домам не поместившихся на судах кавалеристов и, благословясь у архиепископа, отправился на флагманский корабль. Множество купеческих судов, боясь отстать от каравана, спешно рубили канаты и спешили следом за принцем в море. Несмотря на уверения Сенявина в лояльности, Иоанн до самого последнего момента до конца не верил в то, что союзный французам русский вице-адмирал не захватит его в плен. Но вот линейный корабль принца миновал безмолвную российскую эскадру. По его палубе пронесся вздох облегчения: русские сдержали свое слово! Как показали последующие события, именно этот поступок Сенявина дал ему в дальнейшем большие козыри в общении с англичанами…

Из воспоминаний очевидца: «Весь день португальские купеческие суда, набитые народом, выходили из реки, на лодках переезжали целые семейства, в надежде быть принятыми на свои или на английские корабли. Теснота на военных судах и транспортах не позволяла принимать более людей. Смятение и отчаяние тех, кои должны были возвратиться в руки французов, были неописуемы. Лиссабонская чернь намерением сопротивляться вступлению неприятеля угрожала новою бедою, внушения начальства едва могли удержать волнение народа. Многие семейства, от ожидаемого бунта, искали убежища на кораблях, оставшихся в Тахо. К умножению ужаса в самый тот день к вечеру поднялась жестокая буря, угнавшая в океан бегствующий флот; неисправность, дурное состояние многих кораблей заставляло опасаться горестнейших потерь».

– Как сами понимаете, обстановка все более тревожная и неопределенная, а потому вам бы лучше здесь долго не задерживаться! – сказал Сенявину посол Дубачевский, вернувшись с проводов принца.

– Мне бы только налиться свежей водой и починиться! – задумчиво произнес вице-адмирал. – Что же касается сроков пребывания, то, скорее всего, нам придется здесь зимовать. Балтика уже замерзла, а в норвежские порты англичане нас не пропустят. Был шанс проскочить, но шторм помешал!

– Здесь вам тоже будет нелегко! – ответствовал посол. – В городе полный хаос и безвластие!

– Но ведь кого-то принц должен вместо себя оставить?

– В том-то и дело, что никого! Впрочем, новая власть в Лиссабоне, видимо, скоро будет! Слышите?

Сенявин прислушался. Где-то в отдалении изредко ухали пушки. Это местное ополчение пыталось сдержать подходящий к столице авангард генерала Жюно.

– Ну коль французы идут к нам со стороны берега, то скоро надо будет ждать и англичан с моря! – задумчиво покачал головой Сенявин.

Не имея никаких сведений, как российский кабинет оценивает захват Португалии, до той поры бывшей с нами в союзе, Сенявин с Дубачевским условились считать пока Лиссабон нейтральным портом, оградив этим корабли от посягательств французов, а заодно и англичан.

– Позвольте признать, Дмитрий Николаевич, что впреди вас ждут нелегкие дела! – заметил, как бы между прочим, посол. – Ведь вам предстоит соразмерить свои силы и ум так, чтобы завоевать доверие генерала Жюно, попутно сохранить мир с португальцами и при всем этом еще не оскорбить англичан! Воистину это будет посложнее, чем пройти между Сциллой и Харибдой!

– Попробуем! – ответил главнокомандующий. – Где наша не пропадала! Авось и выдюжим!

– Кстати! – заметил посол Сенявину. – Ваш Свиньин оказался очень дельным чиновником и сейчас весьма помогает мне в делах. Я же хочу рекомендовать вам своего помощника барона Засса. Особенно отмечаю его скрупулезность в делах финансовых и банковских. Он готов состоять при флоте и блюсти интересы российской дипломатии!

Барон оказался моложавым и почтительным. Поклон главнокомандующему отвесил столь проникновенно, что почти коснулся лбом палубы.

– Откуда вы родом? – спросил Сенявин, внимательно за поклоном наблюдая.

– Наш род относится к остзейскому дворянству, а родоначальник, будучи рыцарем ордена Тевтонского, отличился при Грюнвальде.

– Он одержал там победу? – поднял бровь вице-адмирал.

– О, нет! Его затоптали конями гусары Ягайло!

– Что ж, род ваш и впрямь почтенный! – согласился Сенявин. – А потому помимо вопросов политических прошу вас вникнуть в наши денежные дела, которые сейчас, увы, весьма далеки от совершенства!

– С премногим нашим удовольствием! – вновь гимнастически согнулся в поясе Засс. – Останетесь довольны!

Уже прощаясь, Сенявин попросил посла сколь возможно помочь ему со снабжением.

В ответ Дубачевский лишь развел руками:

– Воду постараюсь для вас как-нибудь достать, первую наливную баржу обещаю добыть уже завтра, а вот чиниться вам придется только своими силами!

– Как-нибудь справимся! Мы люди привычные! – вздохнул Сенявин и, прощаясь, крепко пожал послу руку.

В коридоре адмиральского салона подле часового уже с полчаса мялся капитан-лейтенант Кондратий Андреянов, только что назначенный командиром «Венуса» вместо серьезно заболевшего Развозова.

– Как состояние фрегата? – поздоровавшись, спросил капитан-лейтенанта Сенявин.

– Серьезных повреждений нет, а мелкие исправляем, ваше превосходительство! – доложил тот.

– Когда готовы будете к выходу в море?

– Когда нальемся водой!

– Завтра посол обещает добыть наливную баржу. Она твоя!

– К вечеру буду готов вступить под паруса! – секунду подумав, сказал Андреянов. – А куда плыть?

– Пойдешь в Средиземное море, найдешь отряд Баратынского и передашь, чтобы шел как можно скорее в Лиссабон. Всех, кого по пути встретишь, тоже направляй сюда! Заодно завернешь в Палермо и передашь пакет тамошнему нашему министру Татищеву. Что касается Баратынского, то искать его начинай с Корфу, если там уже нет, все равно подскажут, куда поплыл! Англичан обходи стороной, ну а если нападут, то не посрами чести флага!

– Не извольте сомневаться, ваше превосходительство, в любом случае поступлено будет по-русски!

Андреянов засунул в нагрудный карман мундира засургученный пакет.

– До свидания, Кондратий Иванович! Желаю удачи, и храни тебя Господь!

Несмотря на безвластие, в Лиссабоне театры работали, как и прежде. Чтобы дать людям прийти в себя от перенесенных тягот, главнокомандующий разрешил офицерам съезд на берег, а матросам велел выдать по внеочередной чарке и освободить на вечер от корабельных работ. Чтобы местные разбойники не напали на возвращавшихся, в порт был загодя отправлен сильный караул. К полуночи стали подходить шлюпки с офицерами. Истосковавшиеся по свежим впечатлениям, они жарко обменивались мнениями об увиденном и услышанном:

– Как жаль, что, не дождавшись нас, уехала в Лондон несравненная Каталани! Да и то, кто же устоит против 12 тысяч гиней! (Певица Анжелика Каталани, славившаяся на всю Европу своим высоким сопрано и посещавшая Россию. Умерла в 1845 году в возрасте 65 лет. – В.Ш.)

– О чем вы, господа! Заметьте: у примадонны Буссини будто колокольчик в горле! Боже, как она делает свое стакатто!

– Колокольчик и впрямь хорош, но зато сама Буссини столь толста, что загораживает собой всю сцену!

– Зато Колдерини, наоборот, худа до слез, как еще на ногах держится! При этом говорят, состоит в любовницах директора театра.

– И как можно позариться на эту сухую треску? Вот если бы Буссини поделилась своей статьею с Калдерини, то от сего действа выиграли бы обе!

– Для глаз, конечно, но не для слуха!

– Господа, а как вам тенор Трамессони! Как он пел арию Саула, еще почище нашего петербургского Воробьева! А эти его переходы от рассудка в бешенство вообще посто поразительны! (Яков Воробьев (1767–1809) – известный петербургский оперный певец. – В.Ш.)

– Говорят, что здешний виолончелист Дельфино был в квартете у нашего святлейшего князя Потемкина и даже имеет от него пенсион! Да что мы об этом старике, как вам танцовщица Анжелика? И хорошенькая, и украшает своими па весь балет!

– Да! – согласились на это раз все. – Анжелика и впрямь хороша чертовка, особенно когда ножками в воздухе кренделя выделывает!

На том до своих кораблей и добрались…

* * *

Посол Дубачевский слово сдержал. Утром следующего дня к «Венусу» подошла водоналивная баржа. С фрегата ловко перебросили на нее ватер-шланги и принялись качать помпами, заполняя пустые бочки в трюме. Припадая к обрезам, матросы пили свежую воду и нахваливали:

– Родниковая водица, видать, ну и хороша, слаще вина!

Андреянов вызвал к себе Броневского:

– Уходим в Средиземное море собирать отставших. Сколько и где будем шататься, неизвестно. Думаю, тебе лучше остаться при эскадре: рана серьезна, а уход здесь будет куда лучше!

– Ни в коем случае! – обиделся лейтенант на слова такие. – Чувствую я себя гораздо лучше, да и лекарь наш вполне способен делать перевязки. Я свой фрегат не покину! В родном дому и раны быстрее заживают!

– Ну как знаешь! – кивнул капитан-лейтенант. – Я буду только рад!

Едва налились водой, сыграли аврал и сразу же под марселями двинулись на выход из реки. Мимо «Венуса» все еще медленно тянулись в океан последние суда многочисленного португальского каравана. На подходе к Лиссабону его ждали англичане, чтобы отконвоировать от берегов Европы на безопасное расстояние.

Из дневника Владимира Броневского: «…При тихом ветре снялись мы с якоря; течением навалило нас на корабль “Ретвизан”, однако ж, разошлись с ним без всякого вреда. Никогда с такою неохотою не оставляли мы флота, как теперь; какое-то тайное предчувствие приводило каждого в скуку, и мы думали, что надолго разлучаемся с товарищами».

На выходе в Атлантику сразу нос к носу столкнулись с эскадрой контр-адмирала Смита, поджидавшую для конвоирования португальский караван. От английской эскадры отделился шлюп и поспешил на пересечку российскому фрегату.

– Куда и зачем направляетесь? – прокричали со шканцев шлюпа, когда оба судна сошлись на голосовую связь.

Андреянов скрывать цель своего вояжа не счел нужным:

– Иду в Средиземное море искать отставшие корабли!

– Наш командующий интересуется, как здоровье адмирала Сенявина!

– Спасибо, хорошо!

– Желаем вам доброго пути!

– И вам того же!

Не теряя времени (кто знает, что у этих англичан нынче на уме!), поставили все возможные паруса и при попутном умеренном ветре поспешили в повеленный путь. Берег вскоре исчез, и теперь взору мореплавателей представала лишь вода и небо, озаряемое иногда далекими зарницами.

Спустя сутки на траверзе мыса Сант-Винцент встретили шлюп «Шпицберген», который отстал от главных сил только из-за того, что не успел вовремя лечь на нужный галс. Теперь шлюп пытался изо всех сил догнать своих. Известие, что эскадра стоит в Лиссабоне, командир «Шпицбергена» Качалов встретил с явным облегчением, ведь, разминись с «Венусом», ему пришлось бы в одиночку побиваться к берегам Скандинавии.

– Завтра встретимся со своими! – объявил Качалов офицерам и команде.

– Ну, слава Богу! – обрадовались те. – Видать, все наши напасти уже позади!

Вскоре оба судна разошлись. Одно спешило навстречу эскадре, другое, наоборот, в противоположную сторону.

Увы, встретится с эскадрой «Шпицбергену» так и не удастся. Пределы Отечества его команда не увидит еще долгих пять лет. Не менее серьезные испытания ждали и уходящий в Средиземное море «Венус».

* * *

Проводив взглядом идущий к устью Тахо «Венус», Сенявин спустился к себе и подергал за шнурок висящего над столом звонка. Немедленно в проеме двери появилась голова рассыльного.

– Зови ко мне колежского секретаря Заса! – велел.

Тот явился.

– Николай Иваныч! Сколь в нашей казне еще деньжат осталось, по вашим подсчетам? – спросил, когда Зас, войдя, поклонился.

– Так что кот наплакал, Дмитрий Николаич! – развел тот руками. – И тыщи рублев не наберется!

– Понятно, – помрачнев, задумался Сенявин. – Перекладывай все мои наличные в казну!

– Этим дело не поправить! – тяжко вздохнул Зас. – Это все одно, что слону дробина!

– Пусть хоть каплей, да прибавится! – махнул ему рукой вице-адмирал. – Все равно перекладывай!

Помимо этого с его разрешения интенданты продали местным барахольщикам рубахи, обувь и платье погибших офицеров, которые везли домой для передачи наследникам. Это дало еще несколько сотен рублей.

Прознав про отсутствие денег, офицеры, а за ними следом и матросы просили Сенявина разрешить и им сложить свои накопления в общую кассу. После некоторых сомнений командующий разрешил. Иного выхода у него все равно не оставалось. Это были, прежде всего, призовые деньги, полученные за захват неприятельских судов и традиционно считавшиеся во всем мире святая святых добычей моряков.

Капитанам судов он велел передать командам от него слова такие: «За помощь спасибо, все до последней полушки пойдет только на общее дело. Когда же вернемся в Отечество, то все будет каждому возвращено. В том порукой честное слово и честь вашего командующего». Ах, если бы только мог тогда знать Дмитрий Николаевич, чего будет стоить ему это адмиральское слово!

Однако офицеры и матросы передачей своих денег в эскадренную кассу не ограничились! Бывая по делам в городе, они выменивали на припасенные им для родных подарки у солдат португальского гарнизона порох, который затем всеми правдыми и неправдами переправляли на свои корабли. Благо, что в гарнизоне царила полная анархия, и в желающих обменять казенный порох недостатка не было. Так эскадра готовилась к возможным скорым боям.

Впрочем, жизнь есть жизнь, а потому при нахождении в городе наши моряки, конечно же, не отказывали себе в общении с женским полом. Местные дамы, несмотря на всю свою показную набожность, везде и всегда искали знакомств с российскими офицерами, которые были в их глазах единственными настоящими мужчинами, сохранившими достоинство и честь в настоящих бедственных обстоятельствах. Одни, более смелые, катались для этого в пышных робах на ослах по набережной. Черные невольницы-служанки, следуя рядом, держали над головами своих хозяек разноцветные зонтики. При встрече с нашими офицерами дамы, без всякого стеснения, сразу же бросали весьма красноречивые и многообещающие взгляды. Устоять от такого приглашения к знакомству было просто невозможно! Иные, более скромные, приветствовали наших моряков со своих балконов. Стоило только кому-то остановиться и, сняв шляпу, ответить прекрасной сеньоре поклоном, как из дверей тотчас выходил слуга и приглашал поклонившегося к уже накрытому столу.

Матросам больше всего нравились негритянки. Толстые и непритязательные чернокожие красавицы с курчавыми шерстяными волосами, лоснящимися лицами и отвислыми губами покорили не одно матросское сердце.

Особенно нравилось всем, что негритянки носили в носах огромные кольца.

– Вот ведь страсть у них откуда! – делились впечатлениями наши, из городского отпуска на корабли возвратившись. – Что у нас дома быки с кольцами в ноздре завсегда яростны бывают, что эфиепки тутошние от тех колец тоже страсть имеют неуемную!

– Как возвернемся, то я своей крале непременно кольцо в носу повешу для страсти эфиепской!

– Будет тебе тогда страсть россейская, да все скалкой по башке, где ж видано, что б наши бабы кольца бычьи в ноздрю себе втыкали!

– А жаль, – вздыхали мечтатели. – Коды еще культура здешняя у нас приживется!

Как и предполагал российский главнокомандующий, англичане ждать себя долго не заставили. О своем прибытии к португальскому побережью они известили Сенявина весьма своеобразно, не пропустив в Лиссабон отставший от эскадры шлюп «Шпицберген». Да, здесь уже не было доброжелательного лорда Коллингвуда. Командующим британскими морскими силами в Атлантике был не сговорчивый и подозрительный вице-адмирал Коттон, а потому и на морском направлении будущее вырисовывалось в самых мрачных тонах.

20 ноября французская армия появилась в окрестностях Лиссабона, однако, опасаясь возмущения горожан, вступила в город спустя два дня. Заняв город, французы подняли на крепостях и в местном Адмиралтействе трехцветные флаги. На улицах зачитали декрет командующего армией генерала Жюно, что Брабантский дом низложен и отныне властителем Потугалии является император Наполеон. Несмотря на то, что Лиссабон был занят без всякого сопротивления, с ним было поступлено как с завоеванным городом. Перво-наперво французы отобрали в казну все английские товары, затем наложили контрибуцию и принялись, по своему обычаю, разорять и грабить обывателей.

1 декабря 1807 года в Лиссабон под звуки «Марсельезы» торжественно въехал сам Жюно. В тот день бывший солдат революции стал герцогом д’Абрантесом. Наполеон на титулы и звания победителям никогда не скупился!

С российских кораблей тревожно глядели, как французы быстро и со знанием дела устанавливают береговые батареи. Черные пушечные жерла тотчас брали под прицел Андреевские флаги.

Не принесла успокоения и первая встреча Сенявина с Жюно. Новоиспеченный герцог д’Абрантес принял российского вице-адмирала в королевском дворце, где разместился его штаб. Коляску с российским командующим Жюно вышел встречать на порадное крыльцо дворца самолично. Генерал был столь толст, что его затянутая в лосины фигура смотрелась весьма комично. Разговор поначалу был вежливым, но осторожным. Жюно щедро угощал Сенявина кроваво-красным шабли, а тонеф-дю-пап традиционно подавался с острым сыром. Затем подали закуски: рыбу, колбасы и паштеты. К закуске сменили вино, и теперь на столе появилось анжуйское красное, которое традиционно было принято подавать с гусиным паштетом. Следом за закуской принесли обед: говяжий бульон, картофельное потафе с гренками, жареную дичь, отварную телятину в сметане и говяжий язык в томате. Под новую перемену в бокалы было налито терпкое белое бургундское пасс-ту-грен и красное божоле. Лакеи метались, как тени, и одна смена блюд следовала за другой. Аппетит у Жюно был под стать его фигуре.

– Мы в походе! – делано разводил руками генерал. – А потому у нас все скромно!

Французский командующий хвастался своими недавними подвигами. Сенявин в основном молча слушал, лишь кивая головой в ответ. Бесшумно появившийся адъютант что-то прошептал генералу на ухо. Жюно, заулыбавшись, кивнул. Адьютант исчез, а генерал обратился к Сенявину:

– Мой друг! Не будете ли вы против, если нашу мужскую компанию дополнит моя хорошая приятельница мадемаузель Фуа, только что приехавшая из Парижа?

– Почту за честь! – Сенявин склонил голову в знак своего согласия.

В конце концов, присутствие дамы было для него даже кстати. В присутствии своей «хорошей приятельницы» Жюно вряд ли станет вести серьезные разговоры, а, как истинный француз, будет больше внимания уделять светской беседе. Почти сразу же в комнату влетела и мадемаузеель Фуа. Она и впрямь была ослепительно хороша: стройненькая и элегантная, с большими серыми глазами и, возможно, несколько нервным лицом. Завидев Жюно, она без всяких церемоний бросилась к нему на шею, а генерал, извинительно кося глаза на Сенявина, нежно облобызал ее в румяную щечку.

– Что поделать! – сказал он вице-адмиралу, усаживаясь рядом со своей пассией на диване. – В мире есть нечто, что всегда выше нас!

– За очаровательную мадемаузель Фуа! – поднял свой бокал Сенявин. – Будем надеятся, что с ее прибытием французский корпус обрел свою богиню победы!

От восторга от услышанного мадемаузель Фуа захлопала в ладоши:

– У нашего Бонапарта в Италии богиней победы была его несравненная Жозефина, а в Португалии у моего Жюно буду я!

Сам Жюно довольно улыбался. Пока все для него складывалось хорошо: за окном виднелась поверженная столица Португалии, а рядом благоухала духами любимая и желанная женщина.

Подали десерт: пирог-саварен со сливками, фрукты и новомодное пирожное «наполеон» с клубничным вареньем. Под десерт предложено было белое шато-бордо. Все это надо было запивать шоколадным муссом и заедать льежским мороженым. Некоторое время разговор шел не о чем. Сенявин рассказывал смешные истории из своей бурной молодости. Мадемаузель Фуа очаровательно хохотала, демонстрируя белые маленькие зубки. Жюно восседал с самодовольным видом доброго хозяина. Затем мадемаузель Фуа, извинившись, покинула мужчин, сославшись на то, что ей надо отдохнуть с дороги. Едва за ней закрылась дверь, как Жюно, придвинув к российскому адмиралу поближе розетку с вареньем, решил приступить к главному, ради чего, собственно, он и пригласил российского командующего в гости.

– Не напасть ли нам с вами на англичан вместе? – интересовался у вице-адмирала толстяк, приканчивая очередной кусок «наполеона», как бы между делом. – Против нас двоих им не устоять!

– А сколько кораблей у адмирала Коттона? – поинтересовался Сенявин, желая, прежде всего, выяснить для себя расклад военных сил.

– По моим данным, десяток линейных кораблей и пять-шесть фрегатов! – тут же разъяснил ему герцог д’Абрантес.

– Против такой силы мне будет тяжело сражаться! – покачал головой Сенявин. – Мои корабли, как вы сами уже знаете, изрядно побиты штормами, да и команды нуждаются в отдыхе!

– Это не беда! – рассмеялся Жюно. – Сегодня же я нагоню к вам этих прохвостов португальцев, и они быстро исправят все повреждения, а за то время, пока они будут стучать топорами, пусть ваши мотросы и отдохнут!

Бесшумно появившиеся из-за спин лакеи поставили кофе.

– Знаете, адмирал, – потянулся за чашкой Жюно, – я люблю только египетский! Распробовал его еще во время нашего похода к пирамидам. Французский кофе излишне пресен, а турецкий слишком прост! Знаете ли вы, чем отличается настоящий египетский кофе от прочих?

Сенявин молча пожал плечами.

– Египетский кипятят трижды и трижды сливают пену! Это поистине самый божественный из всех напитков! Прошу вас отведать!

Сенявин с интересом разглядывал Жюно. О генерале в то время ходили разговоры как о не слишком толковом военачальнике и не слишком умном человеке. Всей своей карьерой генерал якобы был обязан тому, что некогда учился вместе с будущим императором в одной офицерской школе. Как бы то ни было, но в вопросах гастрономии герцог д’Абрантес был явно знатоком.

Вице-адмирал отхлебнул из фарфоровой чашки. Кофе и вправду был хорош. Жюно же меж тем продолжал свой монолог:

– Наша совместная победа над англичанами по-настоящему скрепит союз двух императоров! Это будет началом конца Британии! Сколько времени вам, адмирал, потребуется для того, чтобы приготовиться к предстоящей драке? День? Два?

Сенявин поставил на стол недопитый кофе.

– Не день и не два! – сказал он, твердо глядя Жюно прямо в глаза. – На самом деле все обстоит гораздо серьезней, чем вы можете себе представить. Так что только время покажет, что и как у нас получится! Теперь же позвольте отблагодарить вас за столь изысканный стол и интересную беседу! В свою очередь буду иметь честь видеть вас, генерал, гостем на моем флагмане! Мое почтение и до скорой встречи!

– О, я тоже рад буду видеть вас у себя! – поднялся с софы, громыхнув саблей, Жюно. – Я, адмирал, всегда к вашим услугам! И не сомневаюсь, что скоро нас с вами ждут большие торжества по случаю общих побед!

На пристани Сенявин не торопясь раскурил трубку. Затем легко спрыгнул в ждавшую его шлюпку. Гребцы привычным движением закинули за плечи шейные галстуки и разом налегли на весла. Глядя на быстро удалявшийся берег, вице-адмирал курил и думал. А думать было над чем! Посол Дубачевский уже передал Сенявину очередное послание Александра I, в котором царь однозначно приказывал во всех действиях полностью сообразовываться с волей и желаниями французского императора. Кроме этой прискорбной бумаги Сенявин имел на руках и копию октябрьской декларации о разрыве дипломатических отношений России с Англией, а ведь разрыв – это уже война. Что же делать, чтобы не попасть между английскими и французскими жерновами, не принести в жертву сиюминутной политической синекуре тысячи вверенных ему жизней? Ведь если он сейчас наотрез откажется исполнить высочайшее повеление, немедленно последует смена главнокомандующего. Его самого отдадут под суд, новый же вынужден будет повести корабли в бой, где будет непременно разгромлен. Если исполнять все как велено, то снова будет разгром. Для Сенявина оставался один-единственный выход: как можно дольше тянуть под разными предлогами время, ни в коем случае не поддерживая при этом ни одного из противников, и надеяться на то, что рано или поздно, но политическая ситуация все же изменится к лучшему.

В безрадостных раздумьях Сенявин провел остаток дня и всю ночь. Единственное, что несколько обнадеживало, так это то, что Александр, несмотря на Тильзитский договор, не слишком торопился воевать с Англией. Союз с Наполеоном был для него вынужденным и подневольным, а потому он вряд ли мог быть долгим и прочным. А потому следовало запастись терпением и ждать. В ту ночь Сенявин отписал императору Александру письмо: «Из некоторых слов, сказанных им (Жюно. – В.Ш.) на сем свидании, мог я однако ж приметить, что французское правительство стараться будет не упустить случая, который представляет пребывание здесь эскадры в. и. величества, для умножения сомнений английского правительства насчет намерений вашего импер. величества, и многие из находящихся здесь французских молодых офицеров явно отзываются, что будут определены на эскадре, мне вверенной, на место состоящих на оной офицеров из природных англичан». Сенявин настоятельно просил высылки ему инструкций. Но, как всегда, их так и не дождался, а потому был вынужден уже в который раз действовать на свой страх и риск.

Доставить письмо в Петербург было велено Павлу Свиньину. Морское путешествие молодого дипломата подошло к концу. Из записок Свиньина: «Из Лиссабона до Мадрида считается 99 лиг (около 550 верст). Курьеры расстояние сие обыкновенно ездят в трое суток. Во-первых, я выучил наизусть и записал на бумажку нужные в дороге вопросы и слова по-португальски и испански, во-вторых, сделал расчет станциям и издержкам, сколько за что платить; весь багаж мой должен был уместиться в небольшой чемоданчик, который будет класться на лошадь за провожатым моим, а передо мною будет другой чемодан с депешами и письмами, сверх сумки для важнейших бумаг, которую надену себе на грудь. По счастью, достал пару хороших пистолетов и славную турецкую саблю… В 9 часов, расписавшись в принятии денег, получив от адмирала дальнейшие наставления к дополнению донесений, поблагодарил его за все ко мне милости, поручив себя в продолжение оных и простясь с добрыми товарищами, отправился в Лиссабон к поверенному в делах, дабы, взяв от него депеши и пашпорт – пуститься в предназначенный мне путь…»

Путь от Лиссабона до Мадрида Свиньин проскакал за три дня. На российской границе он, прослезившись, вручил целковый первому стражнику-казаку:

– Выпей, братец, за мое здоровье!

В Петербург Свиньин прискакал в шесть утра и сразу направился к морскому министру Чичагову. Тот, еще совершавший утренний моцион, был весьма удивлен столь ранним посетителем, но узнав, что это курьер от Сенявина, принял незамедлительно. Впоследствии Свиньин вспоминал: «Адмирал (Чичагов. – В.Ш.) занялся со мной больше часу; после чего отправил меня при записке к Государю Императору».

Когда Александр I узнал от сенявинского посланца все, что его интересовало, спросил:

– Скажи мне, Свиньин, какое твое самое заветное желание?

– Мечтаю, ваше величество, окончить курс в Академии художеств!

Император покачал головой:

– Весьма необычно для успешного дипломата! Ну да что с тобой поделаешь, учись!

Наградой Свиньину за выполнение сенявинского поручения, как и в целом за участие в Средиземноморском походе, стал Владимирский крест 4-го класса с бантом (то есть боевой!). Свою дипломную работу в Академии художеств Павел Свиньин посвятил Итальянскому походу Суворова.

На этом мы расстаемся с Павлом Свиньиным, морская часть жизни которого была уже позади, а впереди начиналась не менее интересная – литературная!

Тем временем офицеры эскадры организовали самый настоящий заговор против своего главнокомандующего. Предоставим слово участнику этого события мичману Павлу Панафидину: «Офицеры сожалели и дали бал адмиралу, как виновнику нашего здесь общего уважения и любви жителей. Адмирал совершенно не был извещен о бале. 12 января в прелестный вечер на корабле “Твердом” был бал; приглашено было множество дам из города, весь штаб генерала Жюно и испанские офицеры, которые были со своими полками в составе французского корпуса. Шканцы превратились в огромную залу; так искусно была сделана драпировка флагами, что дамы не могли представить, что они на корабле. Кругом корабля, через бак, была крытая освещенная аллея из лавровых деревьев, а на деревьях – апельсины. Адмиральская каюта обделана боксетом. Ужин в кают-компании был раскошный. Танцы кончились в 6 часов утра, и все были довольны и веселы, но офицеры всего довольнее, что адмирал принял это с признательностью».

К сказанному можно прибавить, что делали бал офицеры на свои кровные (и последние!) деньги, а желали не столько порадовать Сенявина, сколько помочь ему в трудных переговорах с Жюно. В последнем они тоже приуспели. Мадам Фуа была так очарованна русскими моряками, что ее уводили с «Твердого» едва ни силой.

– Какие премилые люди эти русские морячки! – твердила она своему возлюбленному, забираясь под утро в карету. – Ты непременно должен помогать им во всем!

– Хорошо! – теребил ее за мочку уха Жюно. – Я пришлю им в подарок лихтер с провизией!

– Пусть это будет мой подарок! – капризно поджала губки Фуа.

– Пусть! Пусть! – слабо махнул рукой генерал, которому после бессонной ночи ужасно хотелось спать.

Со дня бала на «Твердом» отношение французов к нашим улучшилось, причем не только между главнокомандующими, но и на бытовом уровне. Если раньше союзные офицеры, завидя друг друга, загодя переходили на противоположные стороны улицы, чтобы лишний раз не встречаться, то теперь вежливо раскланивались между собой.

Прошло немного времени, и от Жюно поступило указание убрать с российских кораблей всех офицеров-англичан. Требование было, честно говоря, вполне правомерным: как могут английские подданые воевать со своими согражданами? К требованию генерала была приложена и записка нашего посла в Париже, этот шаг одобряющая. Не исполнить сего указания Сенявин просто не мог.

По приглашению главнокомандующего на борт «Твердого» прибыл младший флагман Грейг. Сенявин показал ему бумаги. Контр-адмирал, прочитав, взгрустнул.

– Такие вот дела, Александр Самуилович, придется тебе возвращаться в Петербург посуху!

– Обидно! Как обидно! – только и нашелся что сказать Грейг.

Спустя несколько дней контр-адмирал с командиром «Мощного» Вильямом Кровве и еще двумя офицерами-англичанами выправили себе проездные паспорта во французской комендатуре и отправились в неблизкий путь в Россию. В дороге простудится и тяжело заболеет Кровве. В Кенигсберге капитан 1-го ранга сляжет окончательно и умрет. Похоронив боевого товарища, остальные продолжат свой путь и прибудут в Кронштадт.

Алексея Грейга будут ждать несколько лет вынужденной и обидной отставки, а затем возвращение на флот и еще долгая служба.

В первых числах мая курьер из Петербурга привез в Лиссабон монаршие награды за победы над турками. Сенявин получил орден Александра Невского, вторую по значению награду империи! Командиры кораблей надели на мундиры Анну 2-й степени, а прочие офицеры – Анну степени 3-й. Командам раздали солдатские кресты. Награждение вызвало несколько радости и не менее печали. Награжденные, поздравляя один другого, говорили:

– Утешительно, конечо, возвратиться на Родину и к родным, показав, что недаром были за границей.

Ответа на этот вопрос не знал никто.

Глава пятнадцатая. Не друзья, не враги

Сидя в кормовом салоне флагманского 80-пушечного «Гиберни», вице-адмирал Коттон с тоской смотрел в застекленное кормовое окно. Стекло было мокро от водной пыли, а море сплошь покрыто белыми барашками. Это значило, что волнение никак не ниже трех-четырех баллов. Корабль медленно раскачивался и в такт ему позвякивал графин в штормовом гнезде. На душе у Коттона было муторно. Уже четвертый год он не вылезал из Средиземноморья, и, хотя за это время прошел весьма большой путь от командира линейного корабля до младшего флагмана эскадры, накопленная за годы усталость давала себя знать. К тому же что-то значительно реже стала писать жена. Уж не подыскала ли ему более подходящую замену? Кто знает, что на уме у сороколетней женщины, когда она забыла, когда в последний раз видела своего мужа? Много переживаний доставляла и дочь, ставшая за эти годы уже совсем невестой. Удастся ли подыскать ей хорошую партию?

С верхней вахты доложили, что на горизонте показался парус. Скорее всего, это посыльный корвет, направленный к нему от Коллингвуда с каким-то письмом. Матрос-буфетчик, постучавшись, вошел в каюту и молча подал обед. Привычно засунув за ворот крахмальную солфетку, а вторую бросив на колени, Коттон налил себе стакан хорошего ямайского рома. Вице-адмирал любил именно ямайский, который отличался от более популярного кубинского тем, что при его варке в котлы бросали ананасы, придававшие напитку ни с чем не сравнимый аромат и вкус. Мичманские годы Коттон провел в плаваниях по вест-индийским морям и в роме разбирался отменно. После выпитого настроение несколько улучшилось. В конце концов, жена уже не так молода, чтобы пускаться в рискованные приключения, а дочь все же не так выросла, чтобы ее завтра отдавать замуж. Все со временем образуется и решится само собой!

– Корвет «Авангард» просит «добро» стать на бакштов! Имеет пакет от командующего! – вновь доложили сверху через рассыльного.

– Хорошо! – кивнул Коттон. – Пусть становится, а пакет немедленно доставить мне!

Спустя полчаса в дверь каюты постучали. Получив разрешение, через комингс переступил молоденький мичман. Коттон глянул на него и тут же поймал себя на мысли, что рассматривает его как потенциального жениха для дочери. Тут же мысленно обругав себя за такую глупость, вице-адмирал протянул руку.

– Вам пакет, сэр! – подал ему запечатанный конверт мичман.

Взяв его, Коттон еще раз поднял глаза на мичмана:

– Как здоровье лорда Коллингвуда и все ли нормально на главной эскадре?

– Здоровье лорда, как всегда, отменно, а на эскадре пока без происшествий!

– Тогда постучим по дереву! – кивнул Коттон и костяшками пальцев звучно затарабанил по столу.

Мичман, подойдя к переборке, проделал то же самое. Стучание по дереву, как залог сбережения от всяческих бед, было старой английской традицией, и нарушать ее не было позволено никому. Затем мичман, как и положено, удалился, а контр-адмирал разрезал ножем конверт и углубился в чтение письма командующего британскими морскими силами на Средиземном море. Коллингвуд требовал от своего помощника принять все меры к тому, чтобы Сенявин не выступил на стороне французов. Удержание русского командующего в лояльности к британскому флоту он считал победой никак не меньшей, чем Трафальгар. Помимо всего этого Коттону предписывалось установить жесткую блокаду Лиссабона, прервав всякое с ним сообщение. Если же Сенявин станет упорствовать, а затем и вовсе попытается силой прорваться в открытое море, то Коттону надлежало принять бой и драться с русскими до полного их истребления. Далее командующий обещал подкрепить сторожевую эскадру нескольким кораблями и прислать транспорта с провиантом. В конце письма Коллингвуд, однако, подчеркивал, что мир и дружбу с русскими следует все же пытаться сохранить по возможности до последней крайности, ибо в этом состоит залог успеха завтрашней большой политики.

– Как читаешь, вроде все понятно! А когда задумаешься, не понятно ни черта! – выругался вполголоса Коттон, складывая письмо.

За окном быстро темнело. На шканцах свистели боцманские дудки, вызывая наверх новую вахту. Кончался еще один день в море. Сколько их уже было? Сколько их еще будет?

Следующим утром от борта британского флагмана отвалила старая рыбачья фелюга. В числе нескольких рыбаков в ней находился и лейтенант Брэквуд, немного говоривший по-французски и португальски, что могло бы помочь избежать неприятностей в случае столкновения с солдатами Жюно. Коттон возложил на лейтенанта весьма опасную, но важную задачу: проникнуть в лиссабонскую гавань и встретиться с русским адмиралом. Переодетый в рыбацкое платье, Брэквуд имел при себе письмо, которое должен был немедленно уничтожить в случае опасности. Оружия Коттон взять ему не разрешил, ибо какое оружие может быть у простого рыбака?

Брэквуду повезло. На входе в гавань фелюгу никто не задержал и не проверял. Дежурившие на брандвахтенном судне французы лишь окликнули:

– Кто такие?

– Рыбаки! – прокричали с фелюги.

– Если рыбаки, то поделитесь рыбой! – раздалось в ответ.

Подойдя к брандвахте, матросы с фелюги перебросили французам корзину рыбы. Сам Брэквуд при этом стоял на руле.

– Приятного аппетита, господа французы! – прокричал он, отводя свое судно на прежний курс.

– Заглядывайте почаще! – посмеялись солдаты.

В гавани лейтенант опытным глазом без труда определил флагманский корабль Сенявина. Едва подошел к нему под борт, сразу окрик:

– Кто такие? Чего надо?

– Лейтенант королевского флота Брэквуд к его высокородию адмиралу Сенявину с письмом! – на ломаном русском прокричал заученную фразу англичанин.

Караульный матрос подбежал к вахтенному офицеру:

– Так что опять какой-то ахвицер от Напливона приплыл, ваш скородь!

Разобравшись, в чем дело, офицер немедленно доложил о прибытии парламентера капитану, а тот командующему. Сенявин отреагировал на известие лаконично:

– Зови!

Представившись по всей форме, Блэквуд передал Сенявину письмо Коттона. В письме вице-адмирал передавал приветы от лорда Коллингвуда, заверял в своих самых дружеских намерениях, восторгался боевыми делами русского главнокомандующего, а в завершение приглашал к себе для переговоров его представителей. Большего в одном письме написать было просто невозможно. Коттон предлагал начать диалог, и отказаться от этого предложения в сложившейся ситуации было бы неразумно.

Поблагодарив Блэквуда за проявленную смелость, Сенявин попросил его подождать своего решения в обществе Данила Малеева и, покуда тот угощал гостя бутылкой португальского вина, вызвал к себе колежского советника Засса, как хорошо знающего английский язык и весьма опытного в переговорных делах.

– Вот что, Николай Иваныч! – сказал Сенявин, едва Засс переступил порог его каюты. – Придется тебе идти к англичанам на переговоры с их командующим. С собой никаких бумаг, все только на словах. Перехватят французы: знать ничего не знаем! При переговорах побольше слушать и поменьше говорить! Ни от чего не отказываться, но ничего и не обещать!

– Не волнуйтесь, Дмитрий Николаевич, все обстряпаем в лучшем виде! – заверил вице-адмирала Засс.

Вместе с Зассом Сенявин отправил, на всякий случай, и своего флаг-капитана. Втроем – Блэквуд, Малеев и Засс – спрыгнули в качавшуюся под бортом фелюгу. Заскрипел изношенный корпус, захлюпал над головой дырявый парус. Фелюга двинулась обратно в море. С брандвахты «рыбакам» приветливо помахали руками французы.

Коттон, наплевав на все церемонии и сгорая от нетерпения, самолично встречал гостей у трапа.

– Прошу в салон! – пригласил он их широким жестом.

Там гостей уже ждал накрытый стол. Малеев с Зассом невольно сглотнули слюну – подобная роскошь давно отсутствовала на русских кораблях. Вестовые наполнили бокалы рубиновым кьянти.

– Мой первый тост за российского императора Александра! – первым поднял бокал Коттон.

Засс с Малеевым невольно переглянулись. Начало многообещающее! Мгновение, и бокалы вновь наполнены. Теперь слово за нашей стороной. Из-за стола встал Засс:

– За короля Георга!

Коттон выпил кьянти залпом, промокнул губы салфеткой, сказал:

– Как славно пить за английского монарха в обществе русских моряков!

За обедом о делах не говорили, обменивались общими разговорами. Затем подали кофе и табак. Только тогда Коттон перешел к главной теме.

– Прежде всего, я хотел бы уведомить адмирала Сенявина в своих самых добрых и дружеских намерениях. При этом я осведомлен о всех тех притеснениях, которые испытывает ваш командующий со стороны Жюно. И вам и нам абсолютно ясно, что ваш сегодняшний альянс с Наполеоном – не что иное, как временная мирная передышка после неудач в Восточной Пруссии. И эта передышка уже заканчивается! Уже сейчас идут переговоры между Петербургом и Лондоном относительно судьбы захваченной вами у шведов Финляндии. Мир между нашими державами будет вот-вот подписан, и мы, моряки, должны первыми протянуть друг другу руку дружбы! Я выражаю уверенность, что адмирал Сенявин того же мнения и готов к переговорам!

– Да, его высокородие вице-адмирал Сенявин придерживается такой же точки зрения и открыт к общению. Однако вы должны понимать те трудности, с которыми он сейчас сталкивается в лице французов, а потому быть терпеливы и осторожны, чтобы не вспугнуть Жюно! По этой причине адмирал Сенявин ничего конкретного пока обещать вам не может!

– Да, разумеется, я все прекрасно понимаю! – кивнул Коттон, лицо его было предельно серьезно. – Главное, что у наших сторон есть желание быть вместе!

На том и откланялись. Блэквуд доставил российских парламентеров обратно на «Твердый». На входе в гавань опять пришлось передавать рыбу французам. В сумерках уже трудно было определить колличество рыбаков на фелюге, так что все обошлось и на этот раз.

Выслушав доклад об итогах поездки, Сенявин немедленно сел за письмо к императору: «Я не следовал никогда таковым и подобным извещениям, а всегда, не переменяя поведения моего, руководствовался только высочайшими вашими, августейший монарх, инструкциями, а потому оставил английского адмирала без ответа».

Запечатывая письмо расплавленным сургучом, он сказал самому себе:

– Посмотрим, какова будет реакция Петербурга, а затем уже будем действовать наверняка! Время для этого, по крайней мере, у меня еще есть!

Вдалеке оглушительно громыхало – то французские канониры опробовали пушки португальских фортов.

* * *

А в Париже Наполеон уже имел весьма конкретные цели относительно использования Средиземноморской российской эскадры. Перво-наперво он повелел снабжать всеми видами довольствия оставшиеся в Бокко-ди-Катторо наши сухопутные войска. Кроме того коменданты Кадикса, Тулона и Антверпена получили письменное указание оказывать всемерную помощь заходящим туда русским кораблям.

– Я буду ждать известей о приходе адмирала Сенявина в Кадикс! – диктовал французский император своему секретарю, расхаживая взад-вперед по кабинету. – Именно там я начну формирование нового франко-русско-испанского флота для окончательного уничтожения британского господства на море!

Виды на российского главнокомандующего Наполеон имел серьезные. Именно Сенявина он планировал поставить во главе объедененного союзного флота, ибо собственным флотоводцам после Трафальгара не доверял. Однако для начала российского вице-адмирала следовало еще подчинить, и Наполеон решает получить эскадру в дар из рук самого Александра.

– У русского царя еще не прошла дрожь в коленках после Тильзита, и он не посмеет отказать мне в столь ничтожной просьбе! – заявил французский император маршалу Бертье.

Мало кто знал, что в это время император Франции затевал поистине грандиозную операцию по уничтожению ненавистной ему Англии. Местом сражения по его плану должен был стать весь мир! Сегодня невозможно себе представить, как бы выглядела ныне карта мира, если бы Наполеону удалось претворить хоть часть того плана в жизнь. Так что же планировал император Франции?

Перво-наперво, предполагалось создание двух мощных стотысячных армий в Италии и Далмации. Обе они совместно с российскими войсками должны были нанести свой сокрушительный удар по Турции. На растерзание Высокой Порты Наполеон отводил всего лишь пару месяцев. Взяв Константинополь и захватив Малую Азию, он планировал совершить марш-бросок к Евфрату, а затем вся мощь союзных армий должна была обрушиться на Индию. Одновременно русская Кавказская армия должна была ударить на соединение с главными силами из Закавказья. Черноморский флот высаживал десант в Трапезонде, а Каспийская флотилия – в Астрабаде. Во взаимодействии с армией должны были действовать и объединенные флоты союзников в Атлантике. Они должны были отвлечь на себя морские армады англичан. Один из таких флотов предполагалось сформировать в Лориенте, а второй – в Тулоне. Первому флоту предназначалось прорваться вокруг Африки к Индии и высадить на ее побережье восемнадцатитысячный десантный корпус. Второй, наиболее сильный, Тулонский флот должен был состоять из французских, русских, итальянских, испанских и португальских кораблей. Завоевав господство на Средиземном море, он должен был высадить большую десантную армию в Египте, Алжире, Тунисе и Сицилии. После таких ударов Англия уже не смогла бы никогда оправиться. Судьба ее как великой державы была бы предопределена. России за помощь и участие в его коалиции Наполеон обещал Константинополь и всю европейскую часть Турции, включая Болгарию, а также все валахские княжества. Однако, заманивая императора Александра миражом Константинополя, на самом деле делиться с ним Наполеон не собирался.

– Константинополь – это город, который самим провидением призван быть столицей мира, а потому владеть в конце концов им буду только я! – говорил он в кругу своих маршалов. – Пусть Черное море станет «русским озером», но Средиземное я делаю «озером французским»!

Маршалы согласно кивали головами, но в глазах многих читалось известное сомнение.

В отношении тактического использования своего флота, а также русской Средиземноморской эскадры, Наполеон рассуждал так: «Пусть во всех гаванях деятельно возводятся укрепления, обучают людей, стоят корабли, формируют команды матросов; пусть неприятельские эскадры, которым поручено наблюдать за нашими берегами и блокировать наши рейды, почувствуют, что выставленные против них силы вырастают и готовятся к делу. В продолжение лета наши эскадры и флотилии должны быть готовы вскую минуту сняться с якорей; они будут переходить из одной гавани в другую, «заведут игру в барры» с неприятельскими эскадрами и не дадут Англии передохнуть и загоняют ее до изнеможения. При приближении решительной минуты выступят на сцену диверсии; возобновленное наступление наших войск на Севере в Сканию задержит внимание англичан на Балтийском море; в Флиссинге будет стоять флот, в Булони флотилия, опирающаяся на лагерь; тот и другой будут стоять по направлению к Британским островам. В Кадиксе, где уже находятся корабли Сенявина, будут собраны эскадры судов, и повсюду будут происходить вылазки, маневры, демонстрации и такая путаница в операциях, что враг не будет знать, не предназначается ли все это для десанта у его берегов».

Жизнь и развитие событий перечеркнули грандиозные планы Наполеона. Что же касается Сенявина, то он никогда так и не попадет в назначенный ему Кадикс.

Не столь прост оказался и император Александр. Втайне от Наполеона он давно уже вел собственную тонкую игру. Увы, в этой игре морякам Сенявина была уготована участь заложников.

Самому Александру I о сенявинской эскадре Наполеон писал так: «Эскадра адмирала Сенявина прибыла в Лиссабон. К счастью, мои войска уже должны там теперь находиться. Было бы хорошо, если бы ваше величество уполномочили графа Толстого иметь власть над этой эскадрой и над ее войсками, чтобы в случае возможности можно было бы пустить их в ход, не ожидая прямых указаний из Петербурга. Я думаю также, что эта непосредственная власть посла вашего величества имела бы хорошее воздействие в том отношении, что положила бы конец недоверию, которое иногда проявляют командиры к чувствам Франции».

Российский император в ответном послании своего явного согласия на затеваемую Наполеоном интригу не выразил, хотя и не отказал напрямую в просимом. Каждый из них двоих вел свою тонкую игру. Однако петля вокруг Средиземноморской эскадры тем временем затягивалась с каждым днем все туже и туже.

А в Петербурге глава росийской внешней политики граф Румянцев и наполеоновский посол Коленкур уже обсуждали предполагаемый раздел мира. Коленкур – на полном серьезе, Румянцев – больше для отвода глаз, чтобы не злить понапрасну победителей. Сын знаменитого фельдмаршала, он сражался на политическом поприще столь же отважно, как и его отец на поле брани. Начиная разговор с Коленкуром, Румянцев знал наверняка, что идти в Индию император Александр совершенно не собирался. Но даже несмотря на это, переговоры шли непросто. От обсуждения фантастических планов покорения Индии разговор быстро перешел в практическую плоскость, и, естественно, в центре его тотчас стали Дарданеллы. Румянцев, как и предполагалось, оговаривал Черноморские проливы России.

Коленкур: Ключ от Черного и от Мраморного моря! Это слишком много для одного государства. Иметь и один из них было бы для вас очень хорошо. Мне кажется, можно было бы предложить, чтобы у каждого из нас был свой ключ!

Румянцев: Один пролив без другого – это ничто! Наше географическое положение и обладание Черным морем, не говоря уже о наших политических интересах, требуют, чтобы мы владели Константинополем. Вы далеко от Константинополя, да и кроме того у вас будут настолько хорошие владения, что вы не будете иметь повода нам завидовать!

Коленкур: Что подразумеваете вы под этим, граф?

Румянцев: Например, то, что кроме Мореи и Архипелага вы можете взять Албанию… Эта страна даст вам драгоценные средства для вашего флота! Кроме того, вы можете приобрести еще Египет, даже Сирию, если это вам нравится!

Коленкур: Доли неравны! Константинополь один стоит всего, что вы предлагаете нам в Европе! Вы не щедры сегодня, граф!

Румянцев: Вы больше получите! Что такое Константинополь и все окружающее его, когда не будет турок?

Коленкур: Сознаюсь, Константинополь пугает меня. Проснуться императором Константинополя – какое чудное пробуждение! От вашей границы до него сотни миль, а это ведь уже целая империя! Причем имеющая выгоднейшее стратегическое положение сразу в двух частях света!

Румянцев: Этого требуют как наше географическое положение, так и интересы нашей торговли! Ваше географические положение требует нечто другое!

Коленкур: В моей голове не укладывается возможность приобретения Константинополя! Но если это допустить, сознаюсь, я не соглашусь на приобретение и Дарданелл тем же государством!

Румянцев: Кому ж вы отдадите «кошачий язык» (так граф именовал Дарданеллы за форму Галлиполийского полуострова)?

Коленкур: Я возьму их для Франции!

Румянцев: Для чего? Какая вам выгода так близко подходить к нам?

Коленкур: Уступка вам Константинополя должна принести и нам огромные выгоды! Ни вся Азия, ни Египет с Сирией и Алжиром не сравнимы с Дарданеллами и Константинополем! Я вижу один лишь верный путь: если Константинополь достанется вам, то Дарданеллы непременно должны отойти нам!

Румянцев: Я передам суть нашей беседы императору.

Когда Александр узнал о позиции французов относительно Черноморских проливов, он окончательно потерял интерес ко всем затеям Наполеона.

– Таскать каштаны из огня для генерала Бонапарта мы не будем никогда! – сказал он Румянцеву.

Напрасно ждал Коленкур реакции российского императора на свои предложения, более к разговору о Константинополе и Дарданеллах с французами Александр не возвращался уже никогда.

* * *

За время русско-французских переговоров обстановка вокруг эскадры Сенявина еще более обострилась. Очередное письмо императора Александра повергло главнокомандующего в настоящее смятение. И было от чего!

«Признавая полезным для благоуспешности общего дела и для нанесения вящего вреда неприятелю предоставить находящиеся вне России морские силы наши распоряжению его величества императора французов, – писал русский царь, – я повелеваю вам, согласно сему, учредить все действия и движения вверенной начальству вашему эскадры, чиня неукоснительно точнейше исполнения по всем предписаниям, какие от его величества императора Наполеона посылаемы вам будут».

Отныне российская эскадра полностью отдавалась на растерзание вчерашним врагам. Корабли Сенявина теперь не просто мешали Александру, но и раздражали. Куда спокойней было бы, если бы они не существовали вообще! Ну а в том, что французы не станут жалеть ни русских кораблей, ни русских моряков, можно было не сомневаться! Умение Наполеона воевать чужой кровью было всем очень хорошо известно.

По приказу Наполеона Жюно отослал в Париж список всех русских судов с самым подробным указанием их состояния, вооружения и численности команд. Не теряя времени, Париж распускал и слухи о скором совместном выступлении с русскими на море. В европейских столицах воцарилось тревожное ожидание: удастся ли Наполеону пристегнуть к себе российский флот или нет. От этого шага зависел сейчас расклад всех политических сил.

Вскоре последовало и первое распоряжение Наполеона об усилении сенявинской эскадры стоящим в лиссабонском Адмиралтействе линейным кораблем и фрегатом.

– У меня нет людей для их команд! – тут же парировал Сенявин.

Жюно тут же переслал ответ российского главнокомандующего в Париж. Оттуда пришло разъясение: для команд забрать людей со стоящего в испанском порту Виго «Шпицбергена» и дополнить экипажи изловленными в портах португальскими и испанскими моряками. Кто будет противиться, хватать силой!

– Этого нам еще не хватало! – морщился Сенявин, читая наполеоновские прожекты. – Едва мы захватим хоть одно португальское судно, как сразу перестанем быть нейтралами!

Ответ созрел мгновенно:

– Подчиненной вам эскадре следует находиться в немедленной готовности дать отпор англичанам, а потому сейчас необходимо чинить по очереди все имеемые корабли. Когда же будет починен последний, тогда и можно будет приступить к вооружению португальских судов.

Таковое решение, как ни странно, впечатление на Париж произвело, и там на некоторое время замолчали.

Из хроники событий на эскадре: «15 мая в 5-м часу пополудни на адмиральском корабле “Твердый” от молнии загорелась грот-мачта; огонь столь далеко распространился внутрь, что не было возможности утушить его. Адмирал приказал срубить мачту, и, когда новая была изготовлена, то ее поставили, оснастили корабль и привели из адмиралтейства на свое место в линию, не более как в 4 часа, за что капитану и офицерам сигналом объявлена благодарность, а матросам приказано дать по чарке вина».

А толстый Жюно, уже официально возведенный в ранг португальского генерал-губернатора, зазывал Сенявина в гости, теперь уже на правах старого приятеля.

– Чего стесняется! Пусть сегодня же вечером приезжает ко мне со своими капитанами, будет хорошая пирушка! – передавал он свои пожелания с адьютантом. – К тому же к мадемаузель Фуа приехали славные компаньонки! Будет весело всем!

Адьютант возвращался, докладывая:

– Господин адмирал не может прибыть по причине желудочных колик!

– От того и колики, что жует у себя одну солонину! – смеялся Жюно. – Что поделать, будем веселиться без русских! А адмиралу передайте, что я обьязательно выпью за его здоровье!

Несколько раз Сенявину удавалось под разными предлогами увиливать от назойливых приглашений Жюно. Однако бесконечно это продолжаться не могло, а потому периодически вице-адмирал все же вынужден был появляться в губернаторском дворце, пить там за здоровье друзей-императоров, слушать якобинские песни и пальбу холостыми зарядами в день рождения Наполеона и годовщины его побед.

Но вскоре Жюно стало не до шумных пирушек. В начале 1808 года разгорелся костер народной войны в Испании. Восставшие арестовали командующего оккупационным корпусом генерала Кенеля со всем его штабом, избрали правительство – Юнту и обьявили о мире с Англией и начале отечественной войны с французами. Французский корпус в Португалии оказался начисто отрезанным от Парижа. Прервалась связь с Петербургом и у Сенявина, вместе с тем исчезла даже призрачная надежда получить деньги на содержание эскадры. Отныне приходилось экономить уже абсолютно на всем. Жюно тем временем обезоружил всех бывших в его корпусе испанцев и запер их на баржах, стоящих посреди Тахо.

По всей Испании в то время уже шла ожесточенная борьба. Французы то и дело разбивали повстанцев, но последние снова и снова собирались в отряды и, нападая, искали смерти в бою. Бывало, что в течение месяца один и тот же городок приходилось штурмовать по несколько раз. Голод и утомление уносили у французов больше людей, чем бои. Хуже было раненым и отставшим, которых испанцы немилосердно добивали, сжигали живьем на кострах, вешали и травили ядами. В ответ французы сжигали целые города и расстреливали всех попавшихся к ним в руки от мала до велика.

Пример испанцев возбудил боевой дух и у дотоле дремавших португальцев. Пожар восстания перекинулся и в этот самый отдаленный угол Пиренеев. Центром восстания в Португалии стал городок Опорто. Для его усмирения Жюно выслал отряд генерала Куазона. После нескольких ожесточенных, но безрезультатных сражений, боясь быть окруженным в горах, генерал вернулся в Лиссабон ни с чем.

А партизанская война разгаралась все больше. Французы теперь не рисковали лишний раз ездить по дорогам, а предпочитали отсиживаться в крупных городах, окружившись пушками. Каждую ночь к побережью подходили английские суда, с которых повстанцам сгружали оружие и порох. Лондон наметил Португалию как плацдарм очередной схватки с Наполеоном, а потому следом за бочонками с порохом сюда стали проникать уже целые отряды английских солдат. И хотя французы через многочисленных осведомителей прекрасно знали о происходящем, помешать этому никак не могли. Жюно, правда, несколько раз писал слезные письма своему бывшему однокашнику, но Наполеон ответил молчанием. Императора Франции волновали сейчас военные приготовления Австрии и испанские повстанцы, а потому в Португалию им не было дополнительно прислано ни одного полка. Когда же письма друга офицерской юности императору надоели совершенно, он велел передать Жюно на словах:

– У него под самым боком стоит мощная русская эскадра! Пусть использует ее и бросает в бой против англичан! Я препоручаю эскадру ему! Пусть действует!

Наполеон требовал от герцога д’Абрантеса активных действий.

– Используй русскую силу! – твердил он ему в каждом своем послании.

Встретившись с Александром в Эрфурте, Наполеон стремился теперь наглядно подемонстрировать всем своим врагам крепость и нерушимость нового союза. Французский император, разумеется, не столько уж нуждался в нескольких потрепанных русских линкорах, ему нужен был сам факт начала совместной борьбы против англичан.

– Легко сказать: препоручаю тебе эскадру! А как мне ее заполучить! – вздыхал Жюно, выслушав переданные ему слова Наполеона. – Этот хитрый лис Сенявин всегда вывернется, но останется при своем!

Герцог д’Абрантес обратился с глупой прокламацией к жителям страны, где смешал в одну кучу увещевания и угрозы. Над этой прокламацией португальцы на улицах своих городов днем хохотали, а ночами точили по домам длинные и тонкие кинжалы-стилеты, чтобы сподручней было резать французские патрули.

Исполняя волю своего императора, Жюно день ото дня усиливал нажим на Сенявина. Но тот стоял на своем и упрямо отказывался выходить из лиссабонской гавани навстречу англичанам и отдавать матросов для участия в карательных экспедициях в дальних деревнях. Одновременно, чтобы хоть как-то обезопасить себя от столичного неудовольствия, вице-адмирал отослал в Париж письмо послу Толстому, где подробнейше описал плохое состояние своей эскадры, прямо говоря о невозможности ее выхода в море.

Политическая ситуация в Европе, как и предполагал Сенявин, за несколько месяцев серьезно изменилась. Теперь Наполеон уже не столь сильно желал обьедененного флота. Ныне его более всего интересовала ситуация в Адриатике, где после ухода русских снова начало усиливаться австрийское влияние. Именно поэтому французский император теперь хотел, прежде всего, завладеть всеми русскими судами, которые еще оставались там. Для начала он предложил Сенявину поменяться фрегатами: русским отдавалась стоящая в Лиссабоне пара старых португальских, а французам передавались остававшиеся в Адриатике наши. Сенявин вежливо отклонил это предложение. Тогда Наполеон зантересовался плененным при Дарданеллах «Седель-Бахри». Сенявин отклонил и это предложение: не французы его в бою захватывали, не им и владеть! Наполеон сделал вид, что не понял упрямства русского флотоводца, и продолжил свой торг дальше. «Я ничего не имею против того, что русский адмирал не захотел моего корабля. Может быть, он предпочтет фрегат. Тогда у него будет достаточно команды, чтобы вооружить его, не ослабляя свои экипажи». Что было делать Сенявину? И тогда он нагло потребовал взамен турецкого линкора сразу два французских линейных корабля, в надежде, что такой столь уж явно невыгодный обмен Наполеона не устроит. Но Сенявин ошибся! Наполеон, наоборот, весьма обрадовался встречному предложению и предложил отдать даже не два, а… три своих линкора! Пришлось отказываться от обмена вообще. Такое упорство разозлило французского императора. Он нажаловался на несговорчивость Сенявина в Петербург, но более уже к идее обмена не возвращался.

– Ваш адмирал – редкий негодяй! – сказал он, встретив на очередном рауте посла Толстого.

– Увы, ваше величество, иных пока не имеем, потому приходится довольствоваться таковыми! – ответил тот дипломатично.

Меж тем усилил давление и герцог д’Абрантес. 16 июня он посетил флагманский «Твердый». Сытно отобедав в адмиральском салоне (для чего Сенявину пришлось собрать остатки более-менее свежих продуктов со всей эскадры), Жюно вдруг сделал круглые глаза и заговорил срывающимся шепотом:

– Мой друг, я прибыл сюда, чтобы предупредить вас о грозящей опасности! Через своих шпионов я достоверно узнал, что англичане решили истребить ваш доблестный флот прямо в гавани. Но действавать они намереваются как всегда подло. Сберегая свои корабли, они высадят десант на южный берег реки Тахо, соединятся там с местными бандами, подождут испанцев и уже все вместе выставят батареи, чтобы их огнем сжечь ваши суда!

– Да что вы говорите! Вот уж новость, так новость!

Сенявин сделал большое усилие, чтобы не рассмеяться. Уловка недалекого Жюно была более чем очевидна. Генерал-губернатор решил под видом самообороны вытащить русских моряков с кораблей и втянуть их в свои сухопутные дела.

– Что же мне теперь делать? – притворно ужаснулся вице-адмирал.

– Ничего особенного, мой друг, вам делать не надо, я все сделаю за вас сам! – делано отмахнулся Жюно. – Вы только высадите на берег и предоставите в мое распоряжение своих морских солдат!

– Как это благородно с вашей стороны, генерал! – стараясь казаться искренним, воскликнул Сенявин. – Как это учтиво!

– Так мы договорились? – с надеждой в голосе спросил Жюно.

– Считайте, что почти да, но… мне надо подумать!

Проводив генерал-губернатора до парадного трапа, Сенявин вечером от души посмеялся в кругу своих капитанов над простоватостью французского генерала. Наивный толстяк Жюно пытался обмануть Сенявина, видавшего такие виды, которые генералу и не снились.

Разумеется, что никаких солдат от Сенявина герцог д’Абрантес так и не дождался. Зато в Петербург с «Твердого» ушла срочная секретная депеша: «Перед сим посещением дюка за несколько дней имел я верное сведение, что Гишпания сделалась явным неприятелем Франции, и оружие гишпанское имело уже верх в нескольких случаях, между тем северные провинции Португалии начали уклоняться от власти французов… и самое настоятельное требование дюка, чтобы усилить его солдатами, удостоверяли меня в слабом положении войск французских в Португалии. Я, будучи в таком затруднительном положении, рассуждал: если принять мне сторону французов и тем оказать себя явно участвующим в неприязненных мерах противу португальцев, англичан и гишпанцев, не останется для меня никакого средства спасти эскадру вашего императорского величества от власти сих союзных народов…»

Прождав безрезультатно несколько дней, Жюно снова заявился к Сенявину.

– Пусть приезжает! – не возражал против визита Сенявин. – На «Твердом» мы будем стоять твердо!

На этот раз Жюно был куда менее любезен, чем во время предыдущих встреч. Генерал-губернатор вновь клянчил солдат, а вице-адмирал, как и прежде, отнекивался под различными предлогами.

– Испанцы бунтуют, и я вынужден разоружить все подчиненные мне испанские полки! – рассказывал Жюно Сенявину. – При этом мне приходится сохранять тишину в Португалии, что по малочисленности моего корпуса не так-то просто! Кроме этого в море непрерывно усиливаются англичане!

– О том я тоже некоторые сведения имею! – нейтрально отреагировал Сенявин.

– Вам, адмирал, давно пора выйти в море и показать англичанам свою русскую удаль! – горячо убеждал герцог д’Абрантес Сенявина. – Я твердо уверен в вашей победе! А я уж устрою вам достойную встречу и отпишу в Петербург самый восторженный отзыв!

В ответ российский главнокомандующий понимающе кивал, но когда Жюно закончил свою речь, лишь развел руками: дескать, и хотел бы, да не могу, силы не те.

– Атакуйте англичан, пока они слабы, и покажите этим недоноскам, что есть в мире моряки и получше их! – все напирал и напирал Жюно.

– Возможно, что мне и удастся потопить несколько дозорных фрегатов, но когда они подтянут к Лиссабону все свои линейные силы, то перевес будет на их стороне, и перевес подавляющий!

– Но ведь вы обязаны Петербургом подчиняться Наполеону! – выложил Жюно свой главный козырь.

– Я бы и делал это с преогромным удовольствием, если бы не плохое состояние моих кораблей! – тотчас парировал его Сенявин. – К тому же я считаю, что на сегодня лучшая моя помощь вам, генерал, будет заключаться как раз в том, чтобы самим фактом своего существования сковывать действия наших врагов, как на море, так и на суше!

Жюно морщился. Он понимал, что хитрый Сенявин опять обводит его вокруг пальца, но речь вице-адмирала была столь аргументированна, что возразить на нее что-либо было трудно. Взаимные прения продолжались более трех часов и завершились полным поражением французской стороны, которой пришлось ни с чем убираться восвояси. Оставшись один, Дмитрий Николаевич обмакнул в чернила перо и записал в своем дневнике: «…Пополудни дюк прекратил разговор и, откланявшись, предлагал мне денег для надобности по эскадре, хотя об оных никогда я речи не имел…»

А на следующий день Жюно совершил и вовсе непростительную ошибку – ничтоже сумяшеся, он прислал Сенявину… свой приказ! В приказе говорилось ни много ни мало, а о том, чтобы немедленно высадить русский десант на левом берегу реки Тахо, а затем вступить в бой с повстанцами и англичанами. Сенявин, прочитав бумагу, вернул ее адьютанту генерала:

– Письмо чрезвычайно любопытно и познавательно, так что отдайте его обратно и передайте господину генерал-губернатору на словах, что я и хотел бы помочь, но не могу! Я уполномочен своим императором воевать только с англичанами, а не с португальцами!

– Но ведь вы не хотите воевать и с англичанами! – не выдержав, воскликнул генеральский адьютант.

– Увы, мой друг! – похлопал его по плечу Сенявин. – Воевать с англичанами я, возможно, и имею желание, но не имею возможности!

Едва адьютант передал Жюно категорический отказ Сенявина от какой бы то ни было помощи, тот в ярости отписал русскому флотоводцу гневное письмо: «Господин адмирал! Так как положение, в котором я нахожусь, делается день ото дня все затруднительнее, то я считаю своим делом и делом своей чести узнать положительно ваши намерения, и могу ли я надеяться получить от вас какую-либо помощь. Это – мой долг, так как император, мой повелитель, считает, что значительная эскадра, которую русский император предоставил в его распоряжение, непременно обязана в таких критических обстоятельствах всеми средствами помогать его сухопутной армии так же, как сухопутная армия должна помогать эскадре… И это дело моей чести, так как если исход сражения не будет для меня благоприятен, то к моим силам прибавятся, естественно, те, которые предложит союзная эскадра, имеющая девять кораблей…»

Свой ответ русский главнокомандующий передал на словах:

– В море я не выйду ни при каких обстоятельствах! Высаживать десант тоже не намерен!

– Могу ли я передать его высочеству причину отказа? – не без сарказма поинтересовался адьютант Жюно.

– Разумеется! – Сенявин пожал плечами. – Мои матросы не знают по-португальски, а потому не смогут объясниться с местными жителями!

– Кроме этого они у вас, как я понимаю, не слишком-то сильны и в английском! – скривился посланец герцога.

– Да, мой друг, вы правы! – развел руками Сенявин. – Но мы в самое ближайшее время начнем учить с ними языки – это я обещаю генералу твердо!

– Завтра католический праздник Тела Христова, и его высочество приглашает вас принять участие в празднествах!

– С чего это вдруг якобинцы празднуют католические торжества? – искренне удивился вице-адмирал.

– То высокая политика! – гордо ответил герцогский адьютант.

– Однако мы, да будет вам известно, люди православные и гуляем посему на своих праздниках! Увы, но я должен отказаться от приглашения моего друга Жюно. Принесите мои искренние извинения!

На следующий день в Лиссабоне отмечали один из самых почитаемых католиками праздников. Так уж получилось, что, будучи в городском отпуске, невольным свидетелем случившихся событий стал мичман Павел Панафидин, слово которому мы и предоставим: «Мы, несколько офицеров, приглашены были к одному швейцарцу, женатому на англичанке и принявшему все обычии жизни англичан. Дом его был в той части города, где проходила процессия сего торжества… С балкона сего дома мы могли покойно видеть всю процессию. Французские войска цепью поставлены были по улицам. Площади заняты были кавалерией и артиллерией. Из всех окон домов опущены были богатые ковры и разные материи… День был тихий и ясный. Шествие началось по два человека монахов разных орденов, которых в Лиссабоне множество. После сего – дворянство в рыцарских одеждах, в шляпах с перьями; за ними шло важнейшее духовенство. Архиепископ Лиссабонский нес в богатом ковчеге Тело Христово под великолепным балдахином. Шествие заключалось генералом Жюно, всеми знатнейшими португальцами и французскими генералами. Музыка, поставленная в разных местах, играла марш. Все солдаты и жители становились на колени во время прохождения сей процессии… Процессия прошла по одной длинной улице, и в народе заметно было какое-то небольшое волнение. Это приписали шалости, обыкновенно бывающей в таком народном сборище, и все остались спокойными. Между тем, мы завтракали по-английски, выпили несколько рюмок каркавеллы (белый португальский портвейн. – В.Ш.) за здоровье хозяина, за благо каждой нации, за мир, за торговлю, за русских офицеров в Лиссабоне – и так много выдуманных тостов угостительным хозяином, что графин беспрестанно ездил по чисто выполированному столу. Выпить было необходимо, но не требовалось полной рюмки, достаточно хотя несколько капель. Этим правом мы пользовались и кончили завтрак в полном здравии. Поблагодаря угостительного швейцарца, мы хотели видеть поближе процессию и смешались с народом. Еда мы выбрали себе место, как какой-то крик в народе, беготня мимо солдат, не позволяющих им войти в середину… Улица, по которой шло шествие, показала, что есть какое-нибудь намерение. В одну минуту французы построились поперек улицы взводами; мы сим воспользовались и вошли в их шеренги; ружья были устремлены в окошки, – и один выстрел из окна произвел бы ужасную стрельбу. Кавалерия французская пустилась по улицам разгонять народ. Артиллерия приняла грозный вид на площадях, и орудия их были устремлены против толпы народной. Меры были так хорошо взяты, что народ тот же час рассеялся, – и мы преблагополучно возвратились на корабли. Это показывало, что агенты английские уже действуют в народе, но что еще слабость партии английской не дала им воспользоваться сим народным сборищем; но хотя и слабо, однако же изображало народную мысль, что им тягостна французская власть».

На следующий день на улицах Лиссабона зарокотали полковые барабаны. То Жюно повел своих солдат навстречу английскому экспедиционному корпусу, что неожиданно для всех высадился у местечка Мафра. Во главе корпуса – опытный вояка и бывший губернатор Гибралтара генерал Далремпль. Помошником при нем – молодой и дерзкий генерал Велгель (будущий герцог Веллингтон).

На штыках французов качались сочные окорока, за ранцами болтались куры и сапоги. Солдаты шли босиком, распевая воинственную «Марсельезу». Среди шагающих ехала карета, из окошка которой выглядывала мадемаузель Фуа. «Богиня победы» желала вдохновлять своего любимого и ободрять его солдат. Но солдатам, судя по всему, не было никакого дела до «богини». На нее никто не обращал никакого внимания.

– Куда это они подались? – спросил Сенявин прибывшего с берега офицера.

– Маршируют в Торрес-Ведрес, драться с англичанами, ваше превосходительство! – доложился тот.

– Думаю, что развязки осталось ждать недолго! – рассеянно сказал вице-адмирал и спустился в каюту.

Спустя четыре дня у местечка Ролейя, средь альпийских пастбищ и горных круч, грянул бой, завершившийся поражением французов. Последние были отброшены, но желания драться все же не потеряли. А потому спустя четыре дня грянул новый бой при Велейро. На этот раз боевые колонны французов были рассеяны стремительной атакой авангарда генерала Велгеля, когда же ударили главные силы Далремпля, французы покатились вспять.

Потеряв в бесплодных атаках четыре тысячи солдат, Жюно на сей раз бежал. Остатки французской армии вернулись в Лиссабон. Они по-прежнему были босы, но «Марсельезы» уже не пели. Следом по пятам ломились раззадоренные удачей полки англичан.

Озлобленные французы буянили в городе, круша и грабя все подряд. Над Лиссабоном стояли столбы пожаров. В городе началось восстание местного населения, давить которое у Жюно уже не было ни сил, ни времени. От греха подальше Сенявин снял с причалов даже караулы. Команды спали прямо у пушек, а орудийные порты держали открытыми. Лично повидаться с Сенявиным Жюно не пожелал. Сенявин же ездить к разбитому союзнику, в свою очередь, не имел никакого желания. Ближе к вечеру на «Твердый» прибыл дивизионный генерал Келлерман, тот самый, кто в свое время лихой кавалерийской атакой добыл Наполеону победу и славу при Маренго. Теперь храбрый Келлерман был небрит и хмур.

– Генерал Жюно уведомляет, что мы собираемся подписать перемирие с англичанами! – сказал он. – Что касается вас, то в силу того, что вы столь упорно уклонялись от своих союзнических объязанностей, мы вынуждены теперь оставить вас собственной судьбе!

– Поживем, увидим! – кивнул в ответ Сенявин. – В конце концов, у каждого из нас на самом деле своя судьба!

– Может быть, что-нибудь передать герцогу? – спросил Келлерман.

– Только мои искренние соболезнования! – развел руками Сенявин. – Впрочем, если тоько это сейчас ему поможет!

Расставание с генералом было без печали.

Спустя день герцог д’Абрантес начал погрузку своих солдат на пришедшие в Лиссабон английские транспорты. Согласно условиям капитуляции, англичане отпускали неудачника Жюно со всем его воинством на все четыре стороны. Это была хорошая пощечина Наполеону! Французы грузились на суда с шумом и гамом, утаскивая с собой все, что только было возможно, от пуховых перин до истошно визжащих свиней. Вот к причалу подкатила карета в окружении нескольких конных гусар. Из нее вышла бледная женщина с большими и печальными глазами. То была богиня победы Жюно – мадемаузель Фуа. Отныне ей надеятся было особенно не на что. Честолюбивым мечтам о замужестве с любимцем императора, а может быть даже с будущим маршалом, навсегда пришел конец. Опальный Жюно отныне был не нужен никому, даже ей…

Российские моряки взирали на разворачивающеея на их глазах действо не без интереса.

– Глянь-ка, Иваныч, сколь вон тот щуплый с собой тянет, самого-то почти и не видать!

– А там, Петрович, ковры волокут, и для чего им столько?

– Известно куды – продавать станут!

– Ну и разбойный народ, и куда их ахвицера глядят!

– А вон, Иваныч, и их ахвицер оклад церковный тянет! Тяжело, видать, аж ноги у бедолаги заплетаются!

– А ты, Петрович, как думал, воровать тоже работа не из легких!

По мере загрузки транспорты, не задерживаясь, выходили в море. На последнем из них покинул Лиссабон унылый Жюно. Звезда герцога д’Абрантеса закатывалась отныне навсегда, и вожделенный маршальский жезл становился недосягаем.

Несмотря на всю напряженность в отношениях с Жюно в последние дни, Сенявин сумел вставить в акт капитуляции статью под нумером семь: «Нейтралитет Лиссабонского порта для российского порта должен быть признан, то есть, когда английская армия или флот займет город и порт, то российский флот не должен быть обеспокоен в продолжение своего пребывания в сей гавани, ниже остановлен, когда бы оный пожелал ее оставить, ниже последован, когда бы оный вышел в море до окончания 48-часового срока, по положению общего морского закона, принятого воюющими народами».

Проводив равнодушным взглядом караван скорбных французов, Сенявин сел писать свое последнее письмо Наполеону. Выразив в нем самое горячее сочувствие по поводу настоящего поражения, он посетовал на то, что император так и не удосужился выслать ему вовремя исчерпывающих инструкций, которые бы позволили русским морякам помочь бедолаге Жюно.

– Каков мерзавец! Каков прохвост и интриган! – даже не дочитав, отбросил бумагу Наполеон. – Но пусть теперь о Сенявине болит голова у англичан! Посмотрим, как он будет выкручиваться на этот раз!

С уходом из Лиссабона французов ситуация для Сенявина и в самом деле изменилась далеко не в лучшую сторону. Если французы были какие-никакие, но все же союзники, то как сложатся отношения с англичанами, которые являлись противником, пока сказать не мог никто. Вице-адмирал совещался со своими капитанами.

– Главное сейчас – это то, чтобы англичане не объявили нас своей военной добычей! – говорил он.

– А разве у нас есть еще шанс не стать военнопленными? – с сомнением вопросил командир «Ретвизана» капитан 2-го ранга Ртищев. – Ведь мы все-таки находимся с Англией в состоянии войны!

– Формально все так и есть, – повернулся к нему Сенявин. – Однако мы с англичанами драться никогда не собирались, как, впрочем, и они с нами! По крайней мере, пока! А потому будем бороться всеми способами!

Едва французы покинули город и порт, к Сенявину прибыл посланец вице-адмирала Коттона. Дело в том, что Коттон на радостях победы над Жюно, почти не глядя, подписал капитуляцию, отослал ее текст Сенявину и лишь затем, прочитав, схватился за голову…

– Мой адмирал не утверждает седьмой статьи капитуляции! – заявил английский офицер.

– Это еще почему?

– Он не может признать лиссабонский порт нейтральным ни в старом его состоянии, при французах, ни теперь, после их ухода!

– Как можно не утверждать документа, когда под ним уже стоит подпись вашего командующего! Так джентльмены не поступают!

Для пущей убедительности Сенявин помахал перед лицом английского офицера бумагой, где значилась жирная подпись Коттона, скрепленная ко всему еще и его личной печатью.

Англичане вступали в пустой Лиссабон крадучись, почти тайком. Пока солдаты занимали оставленные форты, в устье Тахо вошла и британская эскадра. Пятнадцать линкоров и десять фрегатов разом бросили становые якоря против российских кораблей. В полном молчании обе стороны навели друг на друга пушки. Англичане ждали, что предпримут русские, но русские упорно ничего не предпринимали, ожидая, в свою очередь, какой шаг сделают англичане.

Из воспоминаний о тех тревожных днях: «…Когда эскадра наша была окружена с моря и сухого пути чрезмерно превосходящими силами, адмирал, призвав капитанов кораблей, требовал мнения, что в таком крайнем случае предпринять должно. Капитаны кораблей по общему согласию объявили адмиралу, что они согласны следовать всякому его постановлению. Дмитрий Николаевич, поблагодарив за лестную доверенность, отвечал капитанам: “Я предложу английскому адмиралу договор; но как в обстоятельствах, в каких мы находимся, невероятно, чтобы какое-либо соглашение, кроме безусловной сдачи, могло быть принято для спасения чести нашей, я не вижу другого еще пути, как сражаться по всей возможности!”»

Готовясь к почти неизбежному сражению, Сенявин, используя отмели, сумел расположить эскадру таким образом, что каждый из приближающихся английских кораблей неминуемо попадал под перекрестный огонь двух, а то и трех наших кораблей. Было очевидно, что, несмотря на огромный перевес в силах (Коттон имел на тот момент: 15 линкоров, 11 фрегатов, 5 шлюпов и более 200 вооруженных транспортов), победа достанется англичанам немалой кровью.

Из хроники событий на эскадре: «Офицеры и служители, одушевленные мужеством, не думали об опасности, с некоторым торжеством готовились к смерти, не спускали глаз с неприятельских кораблей и ждали первого выстрела. В продолжение переговоров каждый, мучимый неизвестностью, горел нетерпением сразиться и при малейшем движении в неприятельском флоте восклицал: “Англичане снимаются! Идут, наконец, слава Богу!”»

Спустя несколько часов первым терпение лопнуло у Коттона. Вице-адмирал оставил флагманский «Гиберни» и прибыл к Сенявину на «Твердый». Российский главнокомандующий встречал английского у парадного правого трапа.

– Я рад вас видеть в полном здравии! – горячо жал руку Сенявину Коттон. – Хотя вы, по-моему, хотели более горячей встречи!

Британский вице-адмирал кивнул на готовые к бою орудия и прислугу подле них.

– Я тоже весьма рад встрече! Но еще более рад тому, что мы пока не стреляем друг в друга, хотя порты на ваших кораблях, по-моему, тоже отдраены! – изобразил улыбку Сенявин и жестом пригласил гостя следовать в салон.

Не давая Коттону возможности проявить инициативу в разговоре, Сенявин сразу же взял ее в свои руки.

– Настоящее десятимесячное нахождение в Лиссабоне и категорические отказы во всяческой помощи Жюно есть лучшее доказательство нашей лояльности Англии! – сказал он.

– Я понимаю, господин адмирал, что вам хотелось бы получить статус нейтралов! – кивнул в ответ Коттон.

– Естественно! – согласился с ним Сенявин. – И я вовсе не делаю из своих пожеланий секрета! Тем более, что для этого у меня есть все юридические основания!

– Это какие же? – насторожился Коттон.

– После ухода Жюно Лиссабон вновь считается под португальской короной. Мы же, как известно, с Португалией не воюем, из чего и следует, что мы находимся в нейтральном порту!

– Так-то оно так, но что на все это скажет Лондон? – после затянувшегося молчания мрачно произнес Коттон.

В голосе вице-адмирала чувствовалась неуверенность.

– Думаю, что в Лондоне не хуже нашего понимают нежелательность сражения между нами, а потому ваши действия в этом направлении непременно должны быть одобрены!

Коттон опять долго молчал, затем сказал, вставая:

– Я пока не склонен считать Лиссабон нейтральным. По крайней мере до тех пор, пока не получу на сей счет указаний! Честь имею!

– Честь имею, господин адмирал! – встал, провожая своего гостя, со своего кресла Сенявин.

Проводив Коттона, Сенявин долго стоял на палубе и придирчиво рассматривал британские корабли. Впереди было еще немало трудностей, пока же он был уверен в одном: в ближайшее время атаки со стороны Коттона не будет.

Матросы на появление англичан отреагировали по-своему.

– То хранцузы с туркой, теперича английцы! Кажись, со всем миром в кулаки деремся, и конца этой напасти не видать!

Им вторили и в кают-компаниях:

– Ежели домой Господь сподобит вернуться, наберу шампанского, и к цыганам, да чтобы песни со слезой, да танцы с бубнами! Потом уж к матушке в деревню к березкам, да на пироги домашние! Дожить бы лишь до дня светлого!

Обмен письмами и взаимными визитами между двумя командующими теперь происходил каждый день. Тем временем на российской эскадре опять стала остро ощущаться нехватка продовольствия. Суточные порции пришлось еще раз значительно урезать.

А Коттон, получив очередную инструкцию из Адмиралтейства, усиленно прощупывал своего «визави»:

– Ну а если мне все же придется предложить вам полную капитуляцию?

– Тогда я буду драться до последнего матроса, после чего взорву свои корабли!

– Надеюсь, до этого все же не дойдет! – поспешил закончить столь опасный разговор британский командующий.

В конце концов Коттон, взвесив все «за» и «против», решил, что договориться по-хорошему с решительным русским адмиралом будет куда полезней, чем взаимоистребляющий бой на кинжальной дистанции. Разумеется, британский командующий был далек от сантиментов.

– Конечно, мы размолотим русских в мелкую щепу! На нашей стороне трехкратный перевес! Но и у самих морда будет в крови, а потому лучше решить дело миром! – говорил он своему младшему флагману Чарльзу Тайлеру.

Тайлер был того же мнения:

– Плохой мир всегда лучше хорошей драки! Тем более кто знает, не станут ли русские завтра опять нашими друзьями!

Следующий шаг навстречу Сенявину британский командующий сделал сам, пригласив вице-адмирала на «Гиберни».

– Не будем понапрасну жечь фитили! – сказал он, пожимая руку. – Лучше задраим пушечные порты и подпишем конвенцию!

– Что касается меня, то я только за! – ответил рукопожатием Сенявин.

С его души упал камень. Конвенция – это не капитуляция, конвенция – это договор равных! Здесь же, за столом, не откладывая дело в долгий ящик, адмиралы набросали черновик будущего договора. В нем значилось, что русская эскадра не считается плененной, она отправляется в Англию, где и будет находится до момента завершения боевых действия между воюющими державами, после чего в полном составе возвращается на родину. Позднее подобное действие назовут интернированием. Но Сенявин, не удовлетворившись достигнутым, пошел дальше. По его настоянию Коттон внес в договор пункт, согласно которому наши офицеры и матросы могли, оставя на хранение британской стороне свои суда, возвратиться в Россию, не давая при этом клятвы, что не будут более воевать против английской короны. Желая как можно скорее завершить дела с Сенявиным, Коттон пошел и на это.

Тем временем, получивши известия, что русские не собираются драться с англичанами за Лиссабон, а наоборот, о чем-то активно договариваются, заволновался Наполеон.

– Если сегодня снюхиваются адмиралы, то завтра начнут снюхиваться и их монархи! – как всегда, цинично констатировал он сложившуюся ситуацию.

Тогда же Наполеон дал указание начать в печати публикацию фальшивых материалов, порочащих как Сенявина, так и его британского оппонента Коттона. Чтобы придать фальшивке вес, император не пожалел даже своего бывшего сотоварища Жюно. Газеты писали: «Они (англичане) отказались обойтись с адмиралом Сенявиным так хорошо, как этого требовал Жюно, больше во имя щепетильной чести, чем по велению долга, так как этот адмирал, который мог бы спасти общее дело, помогая французам, погубил его, отказавшись это сделать, и не заслуживал нисколько, чтобы из-за него были затруднены переговоры. Тем не менее Жюно потребовал, чтобы русский адмирал получил свободу удалиться в северные моря со своим флотом, и Жюно грозил предать все огню и крови и отдать Лиссабон наполовину разрушенным, если (англичане) не уступят в том, чего он требовал».

Правды во всем написанном не было ни слова, но в этом ли беда, ведь для того фальшивки и сочиняются! К большому неудовольствию Наполеона, его пасквилю ни в Петербурге, ни в Лондоне внимания никто не придал. Французский император откровенно сокрушался:

– Вода ушла в песок, так никого и не напоив!

* * *

Перед самым выходом в море к «Твердому» подошла лодка. В ней сидели двое: один бережно сжимал в руках виолончель, другой – скрипичный футляр.

– Кто вы и что вам надо? – окликнули его со шканцев.

– Я виолончелист Дельфино. Когда-то я играл в оркестре у светлейшего князя Потемкина и долго жил в России! – отозвался один из сидевших в лодке. – Возьмите меня с собой. Я очень скучаю по России, и лучше нее для меня страны нет!

– Для нас тоже! – согласились со шканцев. – Кто еще с вами?

– Мой давний друг скрипач Ронко, он тоже любит Россию!

На концах бережно подняли виолончель, потом помогли взобраться по шторм-трапу самим музыкантам.

– Пассажиры мне не нужны! – сказал музыкантам капитан 1-го ранга Малеев. – Будете играть в корабельном оркестре!

– Еще как будем! – обрадовались Дельфино и Ранко.

12 сентября 1808 года российская эскадра оставила за кормой порядком осточертевший всем Лиссабон. Орудуя параллельными линейками, штурмана прокладывали курс на Англию. Матросы заметно повеселели, ведь земля английская, ни в пример португальской, к России ближе!

Петр Панафидин записал в этот день в своем дневнике: «Наше положение было критическое, нам предстояла славная и бесполезная для Отечества смерть. Сенявин своим решительным отзывом, что он погибнет под стенами Лиссабона, убедил баронета Коттона заключить конвенцию… Все войска на кораблях должны возвратиться в Россию без всякого условия насчет нашей службы, сохраняя все почести и с флагами… Итак, мы оставляем Лиссабон под своими флагами, точно как в мирное время. Не хвала ли Сенявину, умевшему вывести нас с такою славою из бедственного нашего положения?»

Но покинули Лиссабон далеко не все. За долгие месяцы стоянки в устье Тахо основательно износились корпуса «Рафаила» и «Ярослава». Их пришлось оставить для починки с условием, что в скором времени они догонят основные силы. Коттон клялся честью британца и джентльмена, что исполнит свое обещание. Увы, словам джентльмена можно верить далеко не всегда. Ни «Рафаил», ни «Ярослав» никогда более не увидят российских берегов…

Глава шестнадцатая. Портсмутское сидение

Попутный ветер вовсю надувал холстину парусов. Российская эскадра ходко шла вперед, взрывая форштевнями кораблей свинцовые воды Атлантики. Хлестко полоскались над головой Андреевские флаги. Сенявин распорядился, чтобы поднять самые новые! Рядом с эскадрой российской неотступно следовала эскадра английская. Так, приглядывая друг за другом, и плыли. Вице-адмирал Коттон, довольный, что дело с Сенявиным столь успешно разрешилось, самолично принял на себя обязанности младшего флагмана, уступив русскому главнокомандующему роль старшего, по причине его старшинства производства в чин. Позади у российских моряков остались две войны, теперь они оказались на третьей – английской, и путь их лежал в самое сердце неприятельского флота!

27 сентября российские корабли уже были в Портсмуте. Увидев развевающиеся боевые флаги, лорды Адмиралтейства пришли в неописуемый ужас. Подобного в истории британской короны еще никогда не было! В главной базе английского флота находилась во всеоружии эскадра противника и, что самое поразительное, находилась на самых законных основаниях! Несчастному Коттону немедленно устроили хорошую головомойку.

– Почему ты не подписал седьмую статью? – набросились на него коллеги-адмиралы. – Пусть бы русские получили просимые ими сорок восемь часов для ухода из нейтрального порта! Но что бы они делали потом? Ты мог бы и сам броситься за ними в погоню. Впереди их, кроме этого, ждал наш флот в Канале и крейсирующий в Немецком море, и, даже если бы Сенявин прорвался через Скагеррак, то там его уже ждали бы наша Балтийская эскадра и союзный шведский флот! Ты упустил верную добычу и дал провести себя, как последний мичман!

– Зачем ты подписал эту дурацкую конвенцию, которая теперь связывает всех нас по рукам и ногам? – хмуро вопросили лорды, когда вице-адмирала доставили пред их светлые очи.

– Я не мог рассматривать Сенявина как врага! – оправдывался Коттон. – Я думал о завтрашнем дне большой политики!

– Идиот! – сказали ему лорды вполне по-дружески. – Теперь-то уж тебе не надо думать ни о чем, даже о собственной карьере!

– Но я хотел, как лучше! – взмолился Коттон, понимая, что с его службой уже покончено навсегда. – Что я мог еще сделать?

Его уже никто не слушал. Лорды повернулись к нему спиной.

– Вообще-то, честно говоря, ничего страшного не произошло! – делились впечатлениями лорды, расходясь. – По крайней мере, теперь у нас есть чем подразнить обманутого Бонни и обласкать царя Александра! Что ни делается, а все к лучшему! Публика пусть же пошумит в свое удовольствие!

Вечером, уставши от переживаний, Коттон по-черному напился со своим младшим флагманом Тайлером.

– Как мне надоела эта проклятая политика! – пьяно жаловался он своему собутыльнику. – Почему всегда, когда я вижу рядом дипломата, я обязательно чую носом запах дерьма?

– Мы уже закончили прием продуктов и сейчас доливаемся водой! – приободрил своего шефа невозмутимый Тайлер. – Поутру можно будет выходить в море!

– Да, да, конечно! – нетвердо кивал ему головой Коттон. – Как можно быстрее вон из этой клоаки! Пусть они теперь сами разбираются с этими русскими!

Впрочем, пострадал не один Коттон. Куда больше досталось английскому командующему в Португалии генералу Далримплю, за то, что не пленил, а отпустил во Францию войска Жюно. Далримпля просто-напросто отдали под суд, а вместо него назначили генерала Велеслея (будущего герцога Веллингтона), который, собственно, больше всех и интриговал против своего начальника. Что касается Коттона, то его оставили в прежней должности: кто знает, как сложатся отношения с Россией в ближайшее время?

Поняв, что от него пока отстали, Коттон поспешил сбежать от скандала подальше в море. Утром на выходящем из гавани «Гиберни» подняли прощальный сигнал Сенявину: «Желаю удачного плавания». В ответ на «Твердом» взлетели в небо флаги: «Вам желаю того же. Благодарю за помощь».

Коттона снимут с должности спустя несколько месяцев, когда страсти вокруг «лиссабонского дела» несколько улягутся и вице-адмирала потихоньку упрячут на малозначащую береговую должность. Вместо него командующим Атлантической эскадрой будет назначен вице-адмирал Берклей по прозвищу «старый лис».

У нас же есть уникальная возможность пролистать английские газеты тех дней, чтобы ощутить всю атмосферу «лиссабонского скандала».

«Чрезвычайная газета»: «Известия о победах, одержанных сэром Артуром Велеслеем, приняты были народом с восторгом, но при получении известия о взятии на сбережение российской эскадры неудовольствие публики неописуемо! Потеря сражения через измену не произвела бы столько толков, столько уничтожительных рассуждений ныне…»

«Нэвэл хроникл»: «Что опорожнение Португалии есть предмет великой важности, этого никто отрицать не может. Однако, принятие российского флота под сохранение для безусловного возвращения по заключении мира есть событие более чем удивительное. Пропровождение его за наш счет и содержание у себя русских офицеров и матросов, чтобы они впоследствии могли действовать против нашего храброго и благородного союзника шведского короля, – это дело неслыханное, и вся военная история не имеет подобного примера».

«Гэзет»: «…Если бы адмирал Коттон признал и утвердил седьмую статью капитуляции, то российский флот не мог бы ускользнуть из наших рук».

Из речи лорда-мэра Лондона в палате лордов: «…Коттон, желая отличиться в искусстве переговоров перед известным и прославившимся в дипломатических тонкостях российским адмиралом, отвергнул помянутую седьмую статью и подписал морской договор, через который унижена национальная честь, и я смею утверждать, что если бы седьмая статья была Коттоном исполнена, то мы бы, безусловно, выиграли несравненно больше, чем через его Лиссабонский договор!»

Из письма мичмана Павла Панафидина: «Английский народ в Портсмуте едва не взбунтовался, увидевши незначительный русский флот, входящий на рейд главного порта Англии вместе с англичанами, каждый под своим флагом. Монтегю, известный адмирал и начальник порта, просил вице-адмирала (Сенявина. – В.Ш.) не поднимать кормовых флагов, и все английские суда, бывшие тогда в Портсмуте, поутру не подняли своих флагов. Вице-адмиральский флаг на брам-стеньге и вымпела корабельные развевались на своих местах. На другой день нашего пребывания в Портсмуте английский морской министр известил, что для короля английского, хотя и сумасшедшего, для которого все равно, где бы и чей флаг ни развевался, неприятно видеть неприятельский флот в его порте под своими флагами, и, чтобы не нарушать конвенцию, предлагали адмиралам и капитанам взять свои флаги, съехать на берег до отправления в Россию и оставить корабли на сбережении англичан. На это вице-адмирал обьявил в своем приказе, что он не находит надобности оставлять корабли прежде возвращения в Россию…»

В эти дни набережная Портсмута стала местом настоящего паломничества. Прослышав о том, что в гавани во всеоружии стоит эскадра противника под всеми боевыми флагами, в Портсмут хлынули толпы зевак. Газеты пестрели заголовками: «Русские в сердце Англии», «Адмирал Монтегю сдал Портсмут без единого выстрела», «Сенявин диктует свои условия», «Сегодня Портсмут – завтра Лондон!» Над Адмиралтейством теперь не издевались только что самые ленивые. На улицах развешивали карикатуры: огромный и толстый русский адмирал в папахе и валенках расшвыривал ногами накрытые столы и разгонял во все стороны маленьких и щуплых лордов Адмиралтейства. На цепи у русского адмирала ревел здоровущий медведь. Надпись под карикатурой гласила: «Приглашенный на ленч остался до ужина!» Тори обрушили шквал критики на вигов. Те отчаянно огрызались в ответ. Впереди реально замаячил правительственный кризис. Надо было что-то срочно предпринимать, и командир порта адмирал Монтегю получил строжайшее указание: исправить положение!

– Легко сказать – исправить! – втихую ругался Монтегю, читая предписанные ему бумаги. – Мне что, на абордаж русских брать? Безмозглый Коттон заварил эту похлебку, а мне теперь ее расхлебывать!

Однако делать нечего, приказ есть приказ! Пригласив к себе Сенявина, Монтегю потребовал, чтобы русские команды незамедлительно съехали на берег, а на кораблях спустили боевые флаги. За окном уже вовсю гремели барабаны и маршировали стянутые в порт морские пехотинцы. Командир порта протянул российскому главнокомандующему ноту короля Георга: «Адмирал Коттон, по заключении первых двух статей Лиссабонского договора, не имел права подписывать две последующие дополнительные статьи. Его британское величество не признает двух этих статей и не может позволить, чтобы в его гавани развевался неприятельский флаг. Поэтому российской эскадре следует спустить свои флаги. И вместо них, до отъезда в Россию, который последует в ближайшее время, никаких больше не поднимать. Ваше превосходительство приглашаетесь приехать в Лондон, капитаны же ваши имеют разрешение сойти на берег или жить на кораблях до возвращения в Россию. От имени короля подписано лордом Мальграв».

Сенявин сцепил руки с такой силой, что хрустнули костяшки пальцев. Он понимал, что лишний раз раздражать англичан не следует, но в то же время надо было и поставить их на место:

– Передайте лорду Мальграву, что, во-первых, я никогда не сомневался, в том, что подписанный мной договор не имеет никаких полномочий от английского правительства. Во-вторых, я свято выполнил все предписанные мне условия, и теперь все дальнейшее исполнение договора будет зависеть только от вашего министерства. В-третьих, я не позволю не уважать свой флаг, а потому считаю невозможным ехать в Лондон, равно как и моим капитанам не нахожу приличным жить на берегу!

– Меня сейчас более всего интересует вопрос с флагами! – подал голос приунывший Монтегю. – Готовы ли вы их спустить?

– Нет! – сказал он после некоторого раздумья. – Спускать флаги среди дня, как того желали бы вы, я не позволю! Мы можем спустить их лишь обычным порядком вечером с заходом солнца и уже не поднимать на следующий день, как эскадра, которая закончила свою морскую кампанию. Но демонстративного спуска не будет никогда, как никогда мы не допустим, чтобы вы подняли над нашими кораблями свои флаги! Кораблей своих мы покидать тоже не намерены! Если же вы попытаетесь взять нас силой, мы будем драться, а в случае последней крайности взорвемся!

– А как же конвенция? – вставил Монтегю. – Там насчет взрываний ни сказано ничего!

– Насчет флагов тоже! Кроме этого напомню, что я подписывал конвенцию, но не капитуляцию! – тут же парировал Сенявин.

– Я готов на ваши условия! – поспешил согласиться Монтегю. – И мы больше не будем настаивать на поднятии своих флагов. Пусть ваша эскадра стоит вообще без флагов!

Вернувшись на «Твердый», Сенявин собрал у себя капитанов.

– Ситуация самая паршивая! – констатировал он. – Совершенно ясно, что англичане настроены весьма свирепо, но наше упорство должно показать им, что мы себя пленниками не считаем и считать не намерены! Будем сопротивляться сколь возможно!

Один из очевидцев тех событий впоследствии вспоминал: «Англичане так были огорчены видеть наш флот в первом их порту под своими флагами, что сказали насчет этого, что ежели флот русский будет иметь свою историю, то в заглавии поместить: ЛИССАБОНСКАЯ КОНВЕНЦИЯ. И мог ли адмирал Коттон выиграть переговорами с известным в сем деле вице-адмиралом Сенявиным, который умел своими переговорами сохранить Бокко-ди-Каттарскую провинцию от французов и австрийцев?»

В те дни офицерская молодежь рассуждала о том, что надо попытаться в одну из ночей вырваться в море и прокрасться в один из французских портов.

– До Бреста, может быть, доберемся, а там видно будет! – говорили они.

– Сие маловероятно! – качали головами старшие. – Да и что толку добраться до французов: хрен редьки не слаще!

– Тогда хоть шороху в английском флоте понаделаем! – не унимались дерзкие.

– Тревоги мы здесь и так понаделали столько, что надолго хватит, а вот людей понапрасну гробить – огромный грех!

– Так что же нам тогда делать, когда товарищи наши на Балтике воюют со шведами, а на Черном море с турками?

– Терпеть, беречь силы и… ждать! Наши главные войны еще впереди! – поставили точку в споре многоопытные лейтенанты.

История с флагами завершилась, в конце концов, как и требовал Сенявин. В очередной день с закатом солнца Андреевские флаги спустили, а на следущее утро с зарей уже не подняли. Вместе с флагами Сенявин велел спустить и вымпела. Это значило, что эскадра завершила морскую кампанию и флаги спущены в полном соответствии с уставом Петра Великого, а не под нажимом английской стороны. Таким образом, данная акция не наносила какого-либо унижения нашей стороне.

Из воспоминаний очевидцев: «Настояние Монтегю подало повод жителям Портсмута ожидать, что Сенявин будет принужден спустить свой флаг, как то делают военнопленные, сдавшиеся с присвоением военных почестей. Но когда сего не последовало, журналисты всеми силами напали на Коттона и отдали справедливость Сенявину. Карикатуры, ходившие в публике, все были в похвалу последнего, несколько дней имя Сенявина переходило из уст в уста, множество любопытных желали увидеть его, и видевшие от доброго сердца поздравляли и радовались его торжеству. Кто знает характер англичан, тот не удивится, что Сенявин в общем мнении заслужил такое уважение. Если бы Дмитрий Николаевич согласился ехать в Лондон во время продолжавшегося восторга, то весьма вероятно, что народ встретил бы его рукоплесканием, криками и понес бы на руках. Во время первого разрыва с Англией в 1801 году Нельсон прибыл со флотом в Ревель, когда открыты были переговоры о мире, в чаянии отличного приема, он просил позволения приехать в Петербург, – Сенявин по той же причине отказался видеть Лондон. Какое самонадеяние и какая скромность видна в характерах двух адмиралов!»

Глава семнадцатая. Залпы над Балтикой

История войны 1807–1812 годов между Англией и Россией и поныне полна недомолвок и умолчаний. Основоположник российского международного права профессор Мартенсон в своем капитальном труде «Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами» относительно той войны говорил: «Война, объявленная Россиею Англии в 1808 году, существенным образом отличается от всех войн, когда-либо происходивших: она отличалась полным отсутствием военных действий… Русские коммерческие суда, правда, подвергались в эту войну задержанию и конфискации со стороны английских каперов. Однако случаев такого захвата было весьма мало. Никаких других военных действий между русскими и английскими войсками или флотами не происходило».

Уважаемый профессор покривил душой – на самом деле все было иначе. Были и сражения, щедро лилась и кровь.

Все началось с того, что сразу же после Тильзита король Швеции вернул императору Александру «за ненадобностью» ранее даденный ему орден Андрея Первозванного. Это было не просто оскорбление – это была пощечина, прозвучавшая на всю Европу!

Эхо пощечины долетело и до Парижа. Позиция Стокгольма, не признающего континентальную блокаду и поддерживающего Лондон, давно раздражала Наполеона.

– Такие поступки смываются кровью! – как бы между прочим заявил послу Толстому французский император на одном из приемов. – Мне кажется, что в Швеции ваша армия могла бы оживить свои несколько поникшие лавры!

Мнение Наполеона немедленно было передано Александру.

– Что ж, – согласился тот. – После Тильзита нам и вправду нужна победа, хотя бы для того, чтобы успокоить общество. Кроме того, давно пора поставить точку и в вопросе с Финляндией. Близость шведских границ к столице империи слишком небезопасна!

С выступлением против Швеции надо было торопиться и по иным причинам. Как стало известно, Стокгольм и Лондон уже заключили против России секретный договор, согласно которому Англия должна была перебросить на защиту Финляндии экспедиционный корпус генерала Мура, караван с которым уже покинул берега Туманного Альбиона.

В феврале 1808 года русская армия под началом генерала Буксгевдена вступила в Финляндию, где встретила весьма слабое сопротивление. К весне было занято уже почти все побережье Ботнического залива и Аландские острова. Тогда же пал главный морской форпост шведов в Финляндии Свеаборг, где победителям достались восемь десятков гребных судов.

К сожалению, не удалось избежать и поражений. Так, направленный на Аландские острова небольшой десант был вскоре пленен высаженным вслед за ним шведским корпусом.

Не сидели сложа руки и французы. Посол Коленкур настойчиво внушал императору Александру:

– Ваше величество! На правах вашего доброго союзника советовал бы вам, пока не поздно, прибрать к рукам остров Готланд! Посудите сами, сколь много выгод вы с того будете иметь: остров сторожит все Балтийское море, и, займи вы его, английскому флоту здесь уже негде будет развернуться, а кроме того для своего флота вы приобретаете прекрасную незамерзающую передовую базу, которая сторожит все проливы! К тому же на острове нет никаких войск, как перезрелый плод, он сам упадет в ваши руки, остается только тряхнуть!

И Александр «тряхнул». Едва закрылась дверь за искусителем Коленкуром, он вызвал к себе Чичагова:

– Ваше мнение о десанте на Готланд?

Чичагов пытался уклониться от ответа:

– Предприятие сие весьма в нынешних обстоятельствах рискованное, ибо наш флот в Кронштадте еще скован льдом и не сможет явиться скоро к готландским берегам!

– Неужели мои министры лишены всякого мужества! – громко высказался император и велел готовить экспедицию немедленно.

Не дожидаясь вскрытия Финского залива, уже в апреле из Либавы на девяти зафрактованных судах на Готланд были переброшены полторы тысячи солдат. Высадившись, они без боя заняли главный город острова Висби. Однако едва об этом стало известно в Стокгольме, как к острову была направлена эскадра контр-адмирала Целестрема с десантом в пять тысяч человек. Российский Балтийский флот, все еще зажатый в тисках ледовых полей, был бессилен что-либо предпринять в ответ. На головы русского десанта обрушилась шведская артиллерия, затем высадились войска. Спустя несколько дней остатки либавцев сдались на капитуляцию. Узнав о готландской неудаче, Александр обвинил во всем того же Чичагова.

– Вы меня все больше разочаровываете! – желчно заявил он министру при встрече.

С этой минуты отставка Чичагова была уже делом предрешенным.

Но вот льды в Финском заливе растаяли и Балтийский флот вырвался в море. Наши желали боя, но море было пусто. Захватить удалось лишь дозорный зазевавшийся фрегат да несколько транспортов. Помня былые уроки, шведы заблаговременно укрылись в своих портах. Они ждали прихода союзников-англичан, чтобы уже сообща обрушиться на русских.

А российский гребной флот упорно продвигался тем временем вместе с армией вдоль финского побережья. Навстречу ему спешили гребные эскадры шведов. Противники столкнулись лоб в лоб у мыса Гангут – на месте славной петровской победы. Против 14 наших галер под началом контр-адмирала Мясоедова у шведов было 23 во главе с известным знатоком финских шхер адмиралом Гиельстиерном.

Перед боем Мясоедов на шлюпке обошел суда своей флотилии.

– Ребята! В этих водах рождалась русская морская слава! – вдохновенно говорил он выстроенным на палубах матросам. – Будем же достойны подвига пращуров! Не посрамим сегодня чести российских моряков!

Команды отвечали ему дружным «ура».

Адмирал Гиельстиерн атаковал, но был отбит на всех пунктах и отошел с немалым уроном. Спустя несколько дней шведы получили подкрепление, а потому Гиельстиерн вновь решил испытать удачу. На сей раз соотношение сил было таковым: 26 против 58! И вновь шведы были отброшены от русской позиции в восьми милях от Або. Обе неудачи Гиельстиерн не считал решающими. Он ждал новых подкреплений, чтобы нанести русской гребной эскадре генеральное поражение и отбросить ее в пределы Санкт-Петербурга.

Но и наши не сидели сложа руки. Мясоедов вызвал к себе отрядного командира капитана 1-го ранга Гейдена, голландца на руссской службе. Развернул перед ним карту финских шхер.

– Вот остров Кимито! – ткнул в нее прокуренным пальцем. – Шведы сторожат нас со стороны залива, при этом между островом и матерым берегом есть фарватер. Он весьма узок и набит камнями, но пройти можно! Двигайся по внутренней опушке шхер, и выйдете в тыл шведам. Я же с главными силами встану у Юнгфер-зунда на внешней опушке шхер. Первый твой залп – сигнал к общей атаке!

– Есть! – коротко кивнул Гейден и тут же, взяв рупор, крикнул на свои суда: – Весла на воду!

Очисткой пролива от камней, которыми тот был завален еще в стародавние петровские времена, и разборкой завалов руководил недавний герой Тенедоса капитан-лейтенант Додт.

Храбрый датчанин так и не успел доехать до своей родины. Началась война со Швецией, и храбрец немедленно решил драться с давними врагами своего Отечества вместе с балтийцами.

Голландец Гейден и датчанин Додт вели русских моряков в бой против шведов. Честь им за то и хвала!

Но вот каменные завалы разобраны, галеры протиснулись в узкую щель фарватера, и вскоре пролив остался позади. Вырвавшись на простор, галеры Гейдена неожиданно ударили в тыл шведской гребной флотилии. Против них развернулся арьергард контр-адмирала Раялина. Четыре часа неумолчно гремели пушки. Галеры кидались на абордаж и на разгоне били друг друга форштевнями, ломая борты и сминая гребцов. Уже упал на палубу ничком раненый Гейден и его место заступил Додт, а шведы все еще не уступали. Но вот пламя взрыва разнесло в куски очередную неприятельскую канонерку, и нервы врага не выдержали. Шведы дрогнули, а потом и побежали. Над шхерами гремело неумолчное русское «ура».

– Ну как, господин капитан-лейтенант, мы деремся? – прокричал с проходящей мимо галеры мичман Сухотин. – Не хуже ли средиземноморских?

– Не хуже! Не хуже! – помахал рукой ему Додт.

Шведы бежали к островку Сандо, где снова встали в оборонительную позицию, прикрывшись отмелями и подводными скалами. Сковырнуть их оттуда было нелегко, но сделать это было надо.

Не давая опомниться врагу, Додт атаковал шведов у Сандо. Ни сильная позиция, ни численное преосходство не смогли удержать воинского пыла наших моряков. Шведы были разгромленны и бежали. Среди гранитных скал догорали чадящими кострами брошенные командами суда. Победа у Сандо разорвала шведскую флотилию надвое. Часть шведов осталась в нашем тылу и искала теперь спасения у Юнгфер-зунда, остальные бежали вдоль берега на запад, и перед галерами Додта теперь был свободный путь до самого Або.

Остатки неприятеля у Юнгфер-зунда добивал со своими судами командир новообразованного резервного отряда капитан 2-го ранга Новокшенов. Это яростное сражение вошло в историю как битва при Рилаксе. Понимая, что уходить им некуда, шведы дрались отчаянно. Начав бой на артиллерийской дистанции, противники вскоре сошлись вплотную, и начался абордажный бой, кровавый и беспощадный. Подвергшиеся таранному удару тонули тут же со всеми командами. Спасшихся почти не было. На пять погибших наших судов было столько же шведских.

На галеру мичмана Сухотина навалилось сразу три шведских канонерки. Ведя своих матросов в контратаку, мичман получил пулю в живот. Упав, пополз к капитанской рубке. Неприятельские солдаты, перебив команду галеры, кинулись за ним.

– Там сигнальная книга! Ее надо захватить во что бы то ни стало! – кричал их офицер, размахивая саблей.

Пинком распахнул дверь в рубку. Но было поздно. Истекающий кровью мичман уже бросал секретный свод сигналов в мешке со свинчаткой в окно. Плеск падающего мешка совпал с выстрелом. Это разъяренный швед добил Сухотина из пистолета. Спустя четверть часа сухотинская галера была в свою очередь взята на абордаж нашими и отбита. Именно поэтому потомкам и стал известен подвиг отважного мичмана.

Из хроники Русско-шведской войны 1808–1809 годов: «Сражение при Рилаксе стоило резервному отряду 3 офицеров и 80 нижних чинов убитыми и 98 ранеными; суда были сильно повреждены. Шведы, в свою очередь, потеряли 3 канонерские лодки и 2 баркаса, потопленные со всеми людьми».

Результатом этого боя стало полное освобождение прибрежного пути для бесперебойного снабжения нашей наступающий армии транспортными судами.

Оставшиеся шведские суда сосредоточились уже за Або, у скалистого островка Судсало.

– Не будем давать врагу передышки! – объявил контр-адмирал Мясоедов и велел командиру своего авангарда капитану 1-го ранга Селиванову хорошенько «прощупать противника».

Результатом «прощупывания» стал новый тяжелый бой, когда на вышедшие для рекогносцировки три десятка наших судов внезапно из-за острова набросилось пять десятков неприятельских. Но и здесь шведы просчитались. Опытный вояка, Селиванов сразу увидел, что противник, поторопившись, допустил непростительную ошибку: шведы начали бой, не успев миновать узкости. В этой-то узкости между гранитными скалами Селиванов их и зажал их в тиски. Этот бой длился без малого восемь часов, после чего шведы вновь бежали. Наши потеряли две затонувшие канонерки, с которых, впрочем, успели снять и людей, и флаги. Неприятель оставил на прибрежных отмелях гораздо больше: десять судов и почти три сотни людей.

Спустя две недели там же, у Судсало, Мясоедов вновь атаковал противника и вновь добился победы. Оттянувшись дальше на запад, шведы больше о нападениях и не помышляли. Теперь им впору было прятаться самим.

Корабельный флот в море в тот год вывел старейший из адмиралов России Ханыков, принявший свое боевое крещение еще в достопамятном Чесменском сражении. Перед отплытием Чичагов вручил ему следующую инструкцию: «… Стараться истребить шведские морские силы или овладеть ими прежде соединения их с англичанми, очистить финляндские шхеры от неприятельских судов и содействовать сухопутным войскам недопущением высадки неприятельского десанта». В довершение всего старого адмирала подчинили еще и командующему финляндской армией графу Буксгевдену, который тут же велел Ханыкову искать и сразиться с английскими эскадрами.

Адмирал был таким приказанием поражен.

– У меня девять старых кораблей да шесть дырявых фрегатов! Команда сплошь рекруты, а вся лучшая часть флота накрепко заперта в Лиссабоне! Куда я с этим барахлом против английских эскадр! Умереть, мы, конечное дело, умрем, но будет ли от этого какая польза? Здесь одно из двух: либо наша непроходимая дремучесть, либо и того хуже – предательство!

В те дни Чичагов писал маркизу де Траверсе: «Ханыков, которого отправляют с жалкими остатками нашего несчастного флота с тем, чтобы он нанес решительный удар шведскому…» Послание более чем красноречивое и говорящее о том, что морской министр был уже, по существу, отстранен от дел и все приказания Ханыкову отдавались, минуя его, людьми, в деле морском мало что смыслившими.

Буксгевден панически боялся прибытия английского экспедиционого корпуса, который должен был помочь шведам остановить русские войска в Финляндии. Для того, чтобы обезопасить себя от нового противника, он готов был бросить остатки Балтийского флота хоть в пекло. Однако общая политическая ситуация к этому времени серьезно изменилась. Быстрое завоевание Финляндии свело на нет все планы Стокгольма и Лондона. И англичане почли за лучшее перебросить десантный корпус Мура в Португалию против войск Жюно.

Пока Ханыков (опять же по приказу Буксгевдена) охранял приморский фланг его армии, в Балтийское море вступила английская эскадра и соединилась со шведами. На подходе к Балтике была еще одна.

В начале июня 1808 года произошло первое боевое столкновение между бывшими союзниками. Из взятого нашими войсками Свеаборга в разведку были направлены корвет «Шарлотт» с тендером «Опыт». Неподалеку от Гангута они обнаружили английские корабли. После этого «Шарлотт» осталась сторожить противника, а «Опыт» поспешил в Свеаборг, чтобы сообщить о появлении британского флота у наших берегов. Передав сообщение, командир тендера лейтенант Невельской получил приказание вновь выйти в море, чтобы вернуть в базу дозорный корвет, ибо нахождение последнего вблизи значительных сил противника становилось опасным. Командир «Шарлотта» к этому времени убедился в том и сам, а потому корвет, не дожидаясь приказа сверху, успел укрыться от неприятеля в Балтийском Порту (ныне город Палдиски в Эстонии). Не найдя «Шарлотт», Невельской из-за сильной пасмурности внезапно оказался нос к носу с английским фрегатом «Сальстет».

Из воспоминаний отставного генерал-майора Баранова, бывшего в этом бою на «Опыте» гардемарином: «Утром 11 июня, выйдя из Свеаборга при тихом переменном ветре, ясном небе и пасмурности по горизонту, мы увидели через несколько часов трехмачтовое судно, близь того места, где должны были найти корвет “Шарлотт”. Пасмурность лишила нас возможности отличить неприятельский фрегат большого ранга от своего корвета, бывшего прежде французским приватиром и купленного нами за его отличные качества… Припоминая опытность капитана и верность его морского взгляда, не смею утверждать, вполне ли умышленно мы приближались к ждавшему нас противнику; но когда нельзя было сомневаться, что это не корвет “Шарлотт”, а сильный неприятельский фрегат, то, сделав опознательный сигнал и не получив на него ответа, мы, по приказанию командира, положив сигнальные флаги и книги в ящики, наполненные песком, бросили их за борт и приготовились к бою. Спустя несколько времени неприятельский фрегат, сблизясь с нами, сделал пушечный выстрел и поднял английский флаг. Мы же медлили поднятием своего флага, и эти минуты были самыми тягостными! Фрегат повторил еще холостой выстрел и вслед за тем послал нам выстрел с ядром. На это приветствие командир приказал тотчс ответить тем же и поднять наш флаг. С тендера раздался выстрел 12-фунтовой коронады, на ноке гафеля развился русский военный флаг; томительное ожидание кончилось!.. Все ожило, все встрепенулось; каждый старался употребить все свои силы и способности на поражение неприятеля, хотя бой был далеко не равен…»

Даже с первого взгляда было ясно, что расклад сил далеко не в пользу маленького «Опыта». Против сорока четырех тяжелых орудий «Сальстета» у Невельского было всего полтора десятка мелких пушек. Против четырехсот матросов «Сальстета», на «Опыте» не было и пятидесяти. У Невельского даже не было подчиненных офицеров. Вместо них двое мальчишек-гардемаринов, бывших в плавании практикантами на офицерских должностях.

С фрегата сигналом потребовали немедленной сдачи. Уверенные в удачном захвате посыльного судна, англичане сгрудились на палубе. Размахивая руками, они торопили:

– Давай, давай, Ванюш-ша! Езжай к нам, будешь кушать вкусный потаж, будешь пить горячий грог!

– Нам и без вашего грога неплохо живется! – огрызались наши, порты орудийные открывая. – Сейчас будет вам и грог, и какава с чаем!

Лейтенант Невельской выбрал бой.

– Жизни свои мы сохраним вряд ли, зато честь – наверняка! – сказал он мальчишкам-гардемаринам. – Готовы ли вы к славной смерти?

– Мы-то готовы! – отвечали те. – Только маменек жалко, больно уж по нам убиваться будут!

Над посыльным суденышком дерзко взлетел ввысь красный стеньговый флаг. Маленький тендер бросал вызов своему грозному противнику. Даже без зрительной трубы было видно, как врассыпную бросились к орудиям английские матросы. Палуба «Сальстета» в мгновение опустела.

Первым открыл огонь «Сальстет». Минуту спустя ответил и «Опыт». Неравный поединок начался. Малый ветер не уносил дыма, и вскоре противники только по вспышкам выстрелов определяли местонахождение противника.

Из воспоминаний участника боя Баранова: «Будучи гардемарином на тендере и в самом начале первой моей компании, я солгал бы, если бы стал рассказывать о всех направлениях и переменах курса; знаю только, что мы изменяли его нередко. Ветер был тих и переменялся очень часто. Догнал ли нас фрегат, или мы подошли к нему, также не могу сказать утвердительно; но твердо помню, что мы сблизились, – и фрегатские ядра стали перелетать чрез наш тендер, повреждая его рангоут. Впоследствии и наши ядра стали долетать до фрегата. Мы не скупились на выстрелы, и бой сделался жарким! Но ветер стих; тендер имел большие повреждения в корпусе и вооружении, и потому командир приказал прекратить стрельбы и выкинуть весла. Как теперь вижу артиллерийского бомбардира, просившего позволения наложить фитиль на коронаду, говоря, что она уже наведена на фрегат; позволение дано, выстрел раздался; но в то же мгновение неприятельское ядро раздробило ногу храброму артиллеристу гораздо выше колена. Упав, он на руках и остальной ноге дополз до фор-люка, спустился на кубрик и, не доверяя операции лекарскому ученику, неопытному мальчику, сам отрезал висевшую на жилах свою раздробленную ногу…

Действие веслами во время штиля и маловетрия дало тендеру ход до 41/2 узлов. Фрегат, лежащий с нами борт о борт, стал отставать и, очутившись у нас за кормой, приводил лагом, палил залпами и, наконец, ядра его не стали долетать до нас. Нарген был близок. Мы спешили на Ревельский рейд, а впоследствии даже к ближайшему берегу. Уже мечтали мы, с каким восторгом будем рассказывать о нашем деле товарищам, а те из нас, которые были свободны от дела, собравшись у гака-борта, прокричали с командою троекратное “ура”, махнувши шляпами отставшему от нас неприятельскому фрегату. Но радость наша была слишком преждевременна! Впереди тендера появилась черная туча, мгновенно налетел шквал и изстреленные паруса разлетелись на части. Тендер сильно накренило; подветренные паруса “забуровали”; иные сломались, другие надобно было перерубить, чтобы не отнимали ходу и не препятствовали править рулем. Из 14 коронад многие были подбиты; снасти и реи избиты; тендер расстрелян; люди изнурены до крайности 4-часовым действием. Фрегат, убрав бом-брамсели и брамсели, грот и фок, подошел к нам менее, нежели на ружейный выстрел, спустился под корму, дал два залпа из шканечных и баковых орудий, разбил штурвал, убил и изувечил несколько человек из команды, лег в дрейф близь правого нашего траверза и потребовал немедленной сдачи…»

К этому времени на «Опыте» уже оставалась целой единственная пушка, а в живых не более десятка человек. Самому Невельскому ядром отшибло нижнюю челюсть. Он упал, но затем, опершись рукой о палубу и замотав голову окровавленным шарфом, продолжил, как мог, командовать боем. Разговаривать Невельской уже не мог, ибо рот превратился в одну сплошную рану. «Приготовиться прорубить днище!» – написал он свинцовым карандашом на клочке бумаги боцману.

Тот понимающе кивнул и, вооружившись топором, спустился в трюм.

Несколько раз ядрами сшибало кормовой флаг, а потому Невельской велел прибить его гвоздями. Но вот после очередного фрегатского залпа отшибло ствол последней пушки.

Из воспоминаний участника боя отставного генерал-майора Баранова: «Подошедшие офицеры представили ему (Невельскому. – В.Ш.), что дальнейшее упорство с нашей стороны без всякой пользы, повлечет за собой неминуемую гибель остальных людей, которые храбростию своею и бесприкословным исполнением воли командира вполне заслуживают, чтоб была спасена жизнь их. Действительно, все убеждало в бесполезности и даже невозможности дальнейшего сопотивления; тем более, что жестокая рана лишала нашего капитана возможности непосредственно участвовать в деле. Исполнив до последний минуты все, что требовал долг чести, решено было сказать фрегату, что мы прекращаем действие… Горька подобная минута! Мы сознавали, что исполнили долг свой, а между тем по лицам нашим, закопченным дымом пороха, катились слезы глубокой грусти! Нам велено было спустить флаг. Но флаг, у которого сигнальный фал перебило еще в первую перестрелку, привязан был наглухо к ноку гафеля, оставшемуся на одном дирик-фале, потому что гордель также была перебита (грот, расстрелянный ядрами и картечью, разорван был пополам нашедшим шквалом). Мы отвечали, что флага нельзя спустить; тогда потребовали, чтоб мы разостлали английский флаг по борту, что и было исполнено в 11-м часу вечера».

Впрочем, существует мнение, что Невельской преднамеренно отказался спускать Андреевский флаг и не поднял английский. Это означало, что тендер официально так и не был сдан, а захвачен с боя.

К разбитому и беспомощному «Опыту» от борта «Сальстета» уже спешили шлюпки с абордажной партией. Когда они вступили на тендер, их взгляду предстала страшная картина: вся палуба была завалена мертвыми телами. Среди павших находились несколько раненых, готовых отбиваться тесаками и отпорными крюками. У матросов не оставалось даже пуль! Впереди всех, широко расставив ноги, стоял лейтенант Невельской. С оторванной челюстью и свисающим вниз языком он был ужасен. Скрестив руки на груди, командир «Опыта» молча смотрел на своего противника.

Офицер абордажной партии демонстративно бросил саблю в ножны:

– Мы, англичане, умеем ценить истинную доблесть, а потому прошу быть вас на борту нашего фрегата не пленниками, а гостями!

Жестом Невельской показал, что иного выхода у него попросту не было.

Когда раненых «опытовцев» перетаскивали на «Сальстет», те успели разглядеть десятки мертвых тел, уложенных рядами на шканцах, рваный такелаж, разбитые пушки и развороченные ядрами борта.

– Хороши гости! – мрачно пошутил кто-то. – Не без гостинцев пришли к хозяевам!

Из воспоминаний отставного генерал-майора Баранова: «Нельзя не вспомнить о редком бесстрашии и хладнокровии особенно отличившихся в этом деле: товарища моего по корпусу, бывшего тоже гардемарином на тендере, а ныне отставного флота капитана 1-го ранга Сухонина; штурманского помошника унтер-офицерского чина, впоследствии умершего на службе корпуса флотских штурманов капитаном, Халезова; и старшего нашего артиллериста, бывшего унтер-офицером, а ныне начальника морской артиллерии в Ревеле, полковника Федотова – старавшихся, все до сего усердно ими хранимое, бросать за борт и портить, чтоб не досталось неприятелю. Посланные с английского фрегата шлюпки с офицерами, вооруженными солдатами и матросами, у всех нас, кроме капитана, отобрали оружие; капитану же присланный с фрегата лейтенант объявил, что он не считает себя вправе взять саблю от такого храброго офицера и что только один капитан его фрегата может получить ее. Первыми были перевезены командир и раненые, а потом уже остальная команда».

Историческая хроника гласит, что героическая и отчаянная защита «Опыта» внушила англичанам столь сильное уважение к команде тендера, что все оставшиеся в живых во главе с Невельским были почти сразу освобождены от плена и переправлены на берег. При этом Невельской оказался на высоте и здесь! Он наотрез отказался давать капитану «Сальстета» Баттосу за себя и за своих подчиненных расписку о дальнейшем неучастии в боевых действиях. Англичане повозмущались, но возиться с остатками перераненной команды у капитана Баттоса охоты не было никакой. Раненых хватало и своих! А потому спустя несколько дней команда «Опыта» была высажена на берег у Либавы.

Что касается «Опыта», то вконец разбитый тендер англичане передали своим союзникам-шведам.

Любопытно, что, узнав о подвиге «Опыта», император Александр распорядился никогда более не назначать Невельского ни к кому в подчинение, а предоставлять ему, по излечении, только самостоятельное командование кораблями. Попадание его в плен велено было не считать препятствием к получению Георгиевского креста. Офицеры «Опыта» за совершенный подвиг получили годовой оклад жалованья, а гардемаринам от «монарших щедрот» было выдано по сто рублей ассигнациями. Что касается матросов, то им было убавлено по несколько лет службы, и они были определены служить в загородные дворцы и на придворные яхты.

Дерзкое поведение маленького тендера наглядно показало всем, что легких побед у англичан на Балтике не будет, зато крови может пролиться немало.

Главные же силы противников встретились неподалеку от Балтийского Порта на рассвете 14 августа. Старый линейный корабль «Всеволод», шедший концевым в эскадре Ханыкова, отстал от главных сил и был атакован английскими линкорами «Центавр» и «Импекэйбл». В течение часа «Всеволод» изо всех сил отбивался от превосходящего противника. Услышав выстрелы и поняв, что это ведет бой отставший «Всеволод», Ханыков немедленно развернул эскадру на контр-курс и устремился на помощь попавшему в беду кораблю. Завидя приближение русской эскадры, англичане почли за лучшее убраться. Поставив паруса, они отошли мористее к главным силам объединенной англо-шведской эскадры.

Адмирал Ханыков приказал командирам кораблей готовиться к генеральному бою. Одновременно он начал отход к Балтийскому Порту, расчитывая принять сражение, заманив противика под огонь своих береговых батарей.

Избитый ядрами «Всеволод» тащил на буксире фрегат «Поллукс». В одиннадцать часов дня внезапно оборвался буксир, и поврежденный «Всеволод», не имея возможности двигаться самостоятельно, был вынужден бросить якорь у мыса острова Рогге, в шести милях от Балтийского Порта. На помощь «Всеволоду» Ханыков немедленно выслал все бывшие у него шлюпки и гребные суда. К четырем часам пополудни «Всеволод» уже буксировался общими усилиями и должен был вот-вот миновать каменистый мыс. В это время одинокий линкор нагнал британский линейный корабль «Центавр». Картечным огнем он разгоняет шлюпки и бросается в атаку на неуправляемый «Всеволод». Командир «Всеволода» собрал офицерский совет, который решил защищаться до последней крайности, а затем выбросить корабль на ближайшую мель и сжечь.

Но положение почти сразу же сделалось крайним, так как российский линкор не слушался руля и англичане грозили зайти ему в корму. А потому «Всеволод» был приткнут к мели, обратив борт в сторону моря. «Центавр», пытаясь сманеврировать рядом с русским кораблем, в свою очередь, приткнулся носом к отмели совсем рядом с «Всеволодом». Лишенные возможности двигаться, оба корабля начали яростную пушечную и ружейную перестрелку. Неоднократно то с одного, то с другого линкора посылались для захвата противника отряды, и тогда на каменистой отмели вспыхивали яростные рукопашные схватки. Силы противников были примерно равными, и перевеса не мог добиться никто. Было очевидным, что победа достанется в конечном счете тому, к кому первому прибудет помощь. Первыми подошел к месту поединка английский «Импекэйбл» и продольными запами стал громить наш и без того сильно разбитый корабль. К этому времени на «Всеволоде» только убитых было уже за три сотни! Не желая сдаваться в плен, оставшиеся в живых матросы и офицеры бросались в воду и устремлялись к острову. Когда на борт «Всеволода» высадились английские абордажные партии, там оставалось два десятка человек, занятых уничтожением документов, прорубанием днища и заклепыванием пушек. Среди них был и будущий первооткрыватель Антарктиды, герой Наварина и знаменитый флотоводец, а тогда еще мичман Михаил Лазарев, только что вернувшийся со стажировки… в английском флоте. Тот бой со своими недавними соратниками и друзьями был для мичмана первым и закончился пленом, но разве это умаляет храбрость офицера?

Попытка англичан снять «Всеволод» с мели успеха не имела, кроме этого через прорубленное днище линкор быстро наполнялся водой. А со стороны Балтийского Порта уже спешила к месту боя русская эскадра. Не дожидаясь развязки, англичане почли за лучшее сжечь останки «Всеволода», а самим отойти подальше в море.

Дореволюционный историк отечественного флота лейтенант Н.Д. Каллистов (в годы Первой мировой войны командовал эсминцем на Черноморском флоте и в 1918 году был расстрелян матросами-анархистами на Малаховом кургане в Севастополе) так писал об этом прискорбном случае в истории нашего флота: «Потеря корабля “Всеволод” была одной из причин отдачи адмирала Ханыкова под суд, приговоривший его к разжалованию в матросы, на что высочайшей конфирмации не последовало, а было повелено предать весь суд над Ханыковым забвению “во уважение прежней его службы”. Что касается “Всеволода”, то Ханыков в этом был вовсе не так виноват. Для оказания помощи “Всеволоду” из Балтийского Порта пытались выйти корабль и некоторые фрегаты, но противное маловетрие не позволило им этого сделать. Сам “Всеволод”, наконец, – это старый, уже тимберованный корабль, очень тихоходный и неповоротливый, а его команду в громадном большинстве составляли только что прибывшие ратники, еще не успевшие даже снять свои ополченческие кафтаны. И если “Всеволод” в таком виде и с таким личным составом был послан не только в море, но и для военных действий, то сделано это было только потому, что все лучшее из Балтийского флота – и корабли и личный состав находились в это время в распоряжении императора Наполеона (имеется в виду период пребывания эскадры Сенявина в Лиссабоне. – В.Ш.)».

Зимой 1809 года корпуса генералов Багратиона и Барклая де Толли по льду стремительно перешли Ботнический залив и нанесли внезапный удар в сердце Швеции. Именно тогда Европа услышала о предводителе российского авангарда полковнике Кульневе, храбрейшем из благородных и благороднейшем из храбрых! С этого времени судьба войны была уже предрешена.

В кампанию этого года шведский флот вообще не показывался в море; что касается англичан, то столкновения с ними носили случайный характер и поисходили исключительно у берегов Финляндии, куда англичане время от времени наведывались.

В июне у Гангута англичане попытались высадить десант с двух линейных кораблей, но последний был тут же сброшен в море ротой Псковского полка. Преследуя английские баркасы, наши гребные суда потопили несколько из них со всеми людьми.

Спустя несколько дней четыре вооруженных английских баркаса столкнулись у Паркаллауда с тремя нашими канонерками. Столкновение закончилось потоплением двух баркасов и бегством третьего. Чтобы загладить эту явную неудачу, англичане отправили к Паркаллауду два линейных корабля и два фрегата. С них спустили свыше двух десятков вооруженных баркасов и катеров. Пройдя шхерами, англичане атаковали стоявшие на якоре суда гребной флотилии. Бой был жесток. Противнику удалось захватить на абордаж четыре вспомогательных судна-иола и две лодки, нам – утопить пятнадцать баркасов и катеров.

10 июля английский линкор пытался подстеречь отряд наших транспортов, доставлявших грузы для армии. Но из этого ничего не получилось. Едва линкор открыл огонь, как немедленно был с тыла атакован отрядом канонерских лодок. Потеряв фор и крюйс-брам-стеньги, он едва успел бежать в море от абордажа.

Последним значительным делом стал бой на аспенском рейде. Тогда на отряд мичмана Коробки (4 канонерские лодки, 2 бота, 2 кухонных судна) напали два десятка английских вооруженных баркасов со стоявших мористее двух линкоров и трех фрегатов. Одной из канонерских лодок удалось прорваться, и она благополучно добралась в Свеаборг, остальные суда (почти не имевшие вооружения) были в течение трех часов непрерывного боя взяты на абордаж. Вторую канонерку удалось захватить только тогда, когда из 44 человек ее команды уже не было в живых ни одного. Сам Коробка продолжал драться саблей, имея уже две тяжелые раны. В плен его взяли в бессознательном состоянии.

На кухонных судах, которые вообще не имели ничего, кроме суповых котлов, повара отбивались от наседавших англичан разделочными ножами и защищались крышками от кастрюль. Мужество, с которым дрался отряд Коробки, вызвало восхищение англичан. «Русские, – говорит об этом деле английский историк, – сражались с величайшей храбростью».

Сами победители боя на аспенском рейде впоследствии старались о нем не вспоминать. Известие о рукопашной с поварами на кухонных судах быстро стало достоянием всего английского флота и породило множество анекдотов о «доблести» нападавших, пытавшихся с боем добраться до котлов с кашей.

После этого дела англичане и вовсе ушли от российских берегов. И то, кому хочется стать посмешищем своих же товарищей! Действия английского флота сами собой сошли на нет. Да и Лондон, разочаровавшись в Стокгольме, явно махнул на него рукой.

Брошенная на произвол судьбы союзниками-англичанами, Швеция быстро запросила пощады. Вскоре в Фридрихсгамне был заключен мир, согласно которому Россия получала Финляндию с Аландскими островами и часть Ботнии. Не упустил своего и вездесущий Наполеон, тут же включивший Стокгольм в систему своей континентальной блокады против Лондона. Так закончилась последняя из многочисленных русско-шведских войн. Но война с Англией еще продолжалась. Однако, утратив возможность базирования в шведских портах, британские эскадры покинули балтийские воды, так и не стяжав там никакой славы.

Глава восемнадцатая. Впереди Россия!

А эскадра Сенявина по-прежнему находилась в Портсмуте. После принудительного вывода сенявинских кораблей из кампании с них свезли на берег весь имевшийся порох. Затем сдали в портсмутские магазины паруса и артиллерию. Ближе к зиме эскадра перешла к острову Уайту, что в дальнем конце Портсмута, где стала фертоингом на двух якорях. Наконец-то прибыли из Лиссабона остатки команд «Рафаила» и «Ярослава». Дел хватало. Необходимо было кормить людей, лечить больных, улаживать сотни постоянно возникающих проблем. Все приходилось делать с большим трудом, всякий раз преодолевая самые немыслимые препятствия.

Из письма Павла Панафидина: «Портсмут. 1808, ноября 25-го. Какими ничтожными вещами английское правительство оскорбляло нас своею недоверчивостью! Сначала требовало сдачи пороха, потом, из предосторожности от крепкого ветра, требовали спустить стеньги и реи. Наконец 15-го октября отвели особенное место на Модерн-банке, между городами Гаспортом, где гошпиталь, и маленьким городком Райтом, на острове Уайте. Мы стали в две линии в фертоинг, разоружились совершенно и свезли даже артиллерию в магазины. Один остров Уайт, называемый садом Англии, был для нас свободен. В Портсмут, кому необходимо надобно было ехать по службе, должен быть в полном мундире и известен начальнику города, что для нас было неприятно, и мы все предпочли остров Уайт…»

Чтобы скрасить досуг, офицеры организовали свой театр. Сразу же нашлись таланты. Мичман Лазарев-Станищев[1] играл злодеев, мичман Павел Абатуров[2] – героев-любовников. Хуже было с актрисами, но нашли выход и здесь. Дам, как правило, играл гардемарин барон Левендаль[3], да так удачно, что не посвященные в закулисные тонкости зрители, глядя на загримированного гардемарина, толкали в бок соседей:

– Кто эта милая девушка, которая так хорошо говорит и поет по-русски?

– Еще бы! – отвечали им. – Ведь эта милашка блестяще закончила Морской корпус и успела отличиться в Афонском бою!

– Не может быть! – смеялись дотошные зрители. – Представьте нас ей после представления, уж не откажите в такой любезности!

– Пожалуйста! – пожимали плечами посвященные. – Только потом не разочаруйтесь!

– Ах, что вы, что вы!

После спектакля просителя подводили к «барышне». Знающие, чем сейчас закончится разговор, уже собирались вокруг. Пытающийся познакомиться представлялся под скрытые ухмылки окружавших.

– Барон Карл Левендаль, состою младшим адъютантом при главнокомандующем! Чем могу быть полезен? Но, по-моему, мы с вами уже давно знакомы, не так ли? – лихо представлялся огорошенному искателю приключений актер-гардемарин.

– О, неужели это вы, барон? – сразу же тушевался любитель женского пола. – Извините меня, ради бога, какой пассаж!

– Пассаж не пассаж, а бутылку поставить должон! – брали тут же его в круг друзья-приятели.

Вторую скрипку представлял лейтенант Гриша Платер с «Твердого», а на браче наяривал во все тяжкие командир «Селафаила» капитан 1-го ранга Петр Рожнов! Успех оркестр имел ошеломляющий. Рожнов, как старший, оглашал план гастролей:

– Сегодня играем на «Елене», завтра на «Твердом», а послезавтра на «Сильном»!

В один из ненастных дней английский фрегат при свежем ветре стал на мель у острова Уайта. Был прилив, и жизнь судна и людей исчислялась минутами. С фрегата запросили сигналами помощи из Портсмута, но было очевидно, что она не поспеет. И все же помощь пришла. С «Твердого», несмотря на большой накат, спустили шлюпки, кликнули охотников и рванули в круговерть прибрежной волны. Получилось! Удалось спасти не только людей, но и фрегат. От имени британской стороны Сенявина благодарил адмирал Кари, только что назначенный на должность начальника Портсмутского порта, вместо ушедшего в отставку Монтегю.

– Я хочу выразить вам признательность от имени правительства! – начал Кари свою речь. – А вас, господин вице-адмирал, Англия почитает своим другом!

– Хорошо же вы обращаетесь со своими друзьями, если держите их под запором и не отпускаете на родину! – покачал головой Сенявин.

Кари предпочел сделать вид, что плохо слышит.

– Чем мы можем отблагодарить русских моряков за ваше великодушие? – поинтересовался он.

– Не пакостить! – было ему ответом.

– Я рад, что вам приятна забота наших министров! – заявил Кари.

Проводив его, Сенявин, пожал плечами:

– То ли и вправду от старости оглох, то ли, наоборот, слишком мудр, чтобы слышать!

В последних числах 1808 года умер от запущенной и продолжительной чахотки командир «Твердого» и одновременно флаг-капитан главнокомандующего Данила Иванович Малеев. Последние свои дни он провел в госпитале городка Райта. Врачи отнеслись к русскому офицеру с предельным вниманием, но ничего поделать со смертельно больным уже не могли. В последний путь заслуженного моряка провожал Сенявин и все офицеры. Хоронили на городском кладбище, что на острове Уайт. Салюта не было. Англичане выдать ружья нашим морякам отказались, а своего караула не прислали, говоря, что это по их закону не положено.

– Ну и ладно! – отмахнулся от них Сенявин. – Покойный и так орудийного грома при жизни наслушался немало! Главное, что пришли проводить его в путь последний все соратники и друзья!

И первым бросил в могилу сырой ком английской земли.

– Хорошая могила Даниле нашему досталась! – сказал, поднимая поминальную чарку, капитан 1-го ранга Петр Рожнов. – У самого моря, ведь он так любил его!

Из дневника мичмана Павла Панафидина во время пребывания в Портсмуте: «1809, Января 24-го. Третий раз встречаем новый год за границею и никогда не проводили время скучнее нынешнего 1809 года в Англии. Однообразие, бездеятельная жизнь может ли нравиться для тех, кто привык к трудам? Зимовать на корабле в таком климате, как Англия, было очень неприятно: по ночам недостаточно было шинели, а теплого платья ни у кого не было. Очень часто выпадал снег на непродолжительное время и нам напоминал об Отечестве, в котором бы многие из нас наслаждались счастием быть в отпуске в кругу милых родных, а здесь видишь совершенное равнодушие, и то еще отравлено словом “неприятеля”…

1809, февраля 26-го. Близь полгода, как мы в неприятельской земле и кроме желания быть скорее в своем Отечестве и служить ему с пользою, мы здесь не похожи на врагов, а более на друзей. Содержание нам доставляется исправно. Наше хорошее вообще положение заслужило у англичан уважение. Наш удивительный начальник (Сенявин. – В.Ш.) сумел снискать уважение и неприятелей; что же мы должны чувствовать, находясь под командой столько времени и в таких разных обстоятельствах, и всегда выходили с честью и с уважением к себе!..

1809, марта 20-го. С наступлением хорошего времени стали чаще посещать остров Уайт. Видели, как в январе месяце пахали плугом пашни, видели, как садили деревья по дорогам, которыми делали пркрасный проспект… Ходили пить молоко к богатым фермерам… Слушали часто на флейте – любимом инструменте англичан – жигу, удивлялись, как более получаса плясал какой-нибудь сын фермера эту однообразную пляску, быструю в движениях ног. Играли на прекрасных лугах и любовались с обсерватории в парке госпожи Шут открытым видом всего рейда… Один раз мы были приглашены пить чай… в Англии это не безделица, а особенно для неприятельских офицеров. Все офицеры обязаны искреннею благодарностью сей почтенной даме, не лишающей нас позволения гулять в ее парке…

Апреля 25-го. Лето для нас сделалось тем приятнее, что главное – теплее и ночью; на вахте уже не надобно надевать сюртука и шинели. Уайт ожил от приезжающих пользоваться морским купанием. Желающий купаться садится в крытую будку на двух колесах с дверцею сзади будки; дверцы, из которых висит лестница, закрываются парусиновым зонтиком; на лошади ввозят в глубину, чтобы можно было плавать, будку подпирают под оглобли двумя палками и таким образом остается будка в море до тех пор, пока поднимется зонтик – знак, что купанье кончилось: на лошади ее вывозят на брег. Во время купания по всему берегу палатки точно представляют изображение лагеря. Между множеством приезжавших купаться был и лорд Спенсер – один из богатейших лордов Англии. Его доходы, переведенные на наш курс, равнялись нашему графу Шереметеву. Но какая разница в пышности! Всегда видели четырехместную карету, запряженную в две лошади, при всем семействе было 3 женщины и 3 человека мужчин. Какое различие с нашими богачами! У нас бы был полк людей, эскадрон лошадей и какие бы являлись прихоти для проведения скучного времени в купаньях… Верно бы явились балы, обеды и вечера…

1809, мая 20-го. Какая была радость! В первых числах мая назначили нам суда, и мы уже стали перебираться! Нашей роте достался хорошенький бриг, – но вдруг все переменилось: суда у нас отобрали для десанта на остров Валхерен…»

Шло время, а напряженность между двумя сторонами не только не прекращалась, а, напротив, все больше возрастала. Портовые власти, видя упорство Сенявина в каждом спорном вопросе и не имея возможности что-то предпринять в силу все той же конвенции, стали теперь мелко пакостить вице-адмиралу во всем, где только могли. Назначенный посредником в переговорах и ответственным за пребывание российской эскадры в Портсмуте контр-адмирал Маккензи на все вопросы твердил одно и то же, что ему было велено:

– Не знаю, не знаю! Разберусь, разберусь!

Однако разбираться контр-адмирал упорно не торопился. Особенно занервничал же он тогда, когда Сенявин поставил ребром вопрос о возвращении команд в Россию.

– Мы не имеем возможности сейчас переправить вас на родину! – отнекивался Маккензи.

– Почему? – напирал Сенявин.

– Находящийся с вами в войне шведский флот может остановить наши суда с вашими матросами и требовать от нас передачи их в плен!

– Если нас будут перевозить на боевых судах, то никто вас и пальцем не тронет! – усмехнулся российский вице-адмирал. – Это все глупые отговорки! Так что передайте их высочествам лордам, что я требую соблюдение подписанного параграфа и отправки на родину!

– Но почему вас надо перевозить именно в Кронштадт, когда имеется тыловой Архангельск? – как мог, отбивался Маккензи.

– Если вы готовы начать перевозку немедленно, то я согласен и на Архангельск! – неожиданно для него согласился Сенявин.

– Мы рассматриваем этот вопрос, но пока нам не подходит время года!

– Чем же вам плоха весна? – искренне удивился вице-адмирал. – Неужели вы намерены ждать зиму?

– На этот вопрос я отвечать не уполномочен! – быстро свернул неприятный для него разговор Маккензи и направился прочь.

Однако Сенявин, заступив ему дорогу, потребовал с англичанина квитанций за отобранные у него порох, пушки и паруса, отдельно гербовые расписки за украденные «Рафаил» и «Ярослав». Охая и ахая, Маккензи требуемое предоставил.

В переписке и переговорах прошел март, за ним апрель, а потом и май. За это время англичане еще раз урезали и без того скудный продовольственный паек. Все больше и больше становилось больных и немочных, все больше русских могил появлялось на местном морском кладбище.

В очередной раз, вернувшись из бесплодной поездки к портовому начальству, Сенявин потребовал к себе вестового:

– Иван! Подай кофею!

– Так что нету кофею, ваше превосходительство! – отвечал тот весело.

– Тогда тащи чай!

– Да и чаю у нас уже второй день, как нетути! – браво отрапортовал верный Иван. – Все выпили-с!

– Ну хоть кипятку давай, да поесть чего-нибудь!

– Водица, слава богу, у нас пока в достатке! А вот с едой хуже будет. От обеда вчерашнего лишь сухарики имеются!

– Тащи сухари!

Пожевав размоченных в воде сухарей, вице-адмирал взял в руки перо. Он писал: «…Число русских людей, умерших здесь, настолько, что его нельзя и сравнить с числом умерших за все время нынешних моих кампаний».

Уже в июне Сенявин, не выдержав нескончаемых проволочек, отписал первому лорду Мэлгрэву резкое письмо, в котором открыто назвал его лжецом и потребовал немедленной отправки домой. Мэлгрэв разобиделся.

– У его величества есть все основания отвергнуть и не утвердить ряд невыгодных нам параграфов из подписанной Коттоном конвенции! – заявил он, проконсультировавшись с министром иностранных дел.

В бесплодных попытках вырваться на родину прошло все лето, а за ним и осень. Наши жили дружно, хотя и однообразно. В город, да и в кабаки портовые, никто не ходил. Для гулянок не было ни денег, ни настроения. К тому же и отношение к нашим морякам было, не в пример прошлому, холодным. Теперь зачастую при обращении с нашими хозяин лавки делал презрительную мину и поворачивался к покупателям спиной, выражая, таким образом, свое презрение. Как это было не похоже на ту обстановку, которая окружала здесь наших моряков всего три года назад!

Лишь к зиме 1809 года англичане наконец-то решили исполнить свое обещание и переправить команды сенявинской эскадры в Россию, однако не в Кронштадт, как того требовал российский вице-адмирал, а в дальний Архангельск. Когда все вроде бы было уже решено, вдруг выяснилось, что у англичан нет под рукой транспортов, которые якобы были все заняты в десантных операциях против французов.

– Да ради бога! – развел руками Сенявин. – Мы готовы вернуться и на своих!

– Нет! Нет! – всполошились британские адмиралы. – Ваши корабли находятся в депозите вплоть до заключения мира между нашими державами!

Перво-наперво они переписали и приняли по описи все наши корабли с имуществом на долговременное хранение, затем понагнали в Портсмут торговых судов. Приготовление к перевозке были уже в самом разгаре, когда внезапно все было приостановлено.

– Почему? – ярился Сенявин. – По какому такому праву?

– Это пока наша очень большая тайна! – делали круглые глаза англичане.

Однако, как показывает история, слишком большие тайны долго оставаться таковыми не могут. А потому вскоре стал известен и английский секрет. Дело в том, что транспорты срочно понадобились для затеваемой в это время высадки британских войск в Голландии. Этой операцией англичане пытались отвлечь часть французских сил, обрушившихся в это время на Австрию. Но Сенявина уже не удовлетворяли никакие объяснения. В Петербург он писал императору Александру: «Последствие дела сего ясно изобличает, что предлог сей напрасный, и весьма вероятно, что приостановлены мы были для промедления летнего времени…»

К слову сказать, десант в Голландию все же был вскоре высажен. Для этого было собрано двадцать линейных кораблей и несколько сотен транспортов. На берег высадился 40-тысячный корпус, который быстро овладел большим болотом и стоящим на нем городком Флиссингеном. На том все и кончилось. Спустя какую-то неделю корпус уже лежал вповалку от местной лихорадки, а еще неделю спустя англичане позорно бежали при первом натиске французов, оставив после себя огромное кладбище умерших от заразных болезней. Вся экспедиция завершилась столь сокрушительным разгромом, что надолго отбила охоту у сынов Туманного Альбиона встречаться в пехотном бою с Великой армией Австрии, в поддержку которой и затевалось все предприятие. Этот десант принес больше вреда, чем пользы.

Постоянные придирки и нескончаемые задержки вконец расшатали нервы не только российского командующего, но всех офицеров с матросами. А потому не было ничего удивительного в том, что когда в Портсмуте стало известно о печальной участи голландского десанта, наши злорадствовали не таясь:

– Не тянут английцы противу Наполивона! Не могуть, кишка тонка!

– Чтобы десанты затевать, голову иметь надобно! То ли дело мы в Катторо и на Тенедосе выделывали, любо дорого вспомнить! Хоть бы у нас поспрошали, что да как!

Уже хорошо известный нам Петр Панафидин, со свойственной всей молодежи категоричностью в суждениях, писал в своей обтрепанной тетради: «…Англичане очень странно поступали со своими союзниками: везде видна была цель собственной выгоды, – но, к счастью, нигде им не удалось. Во время войны нашей в Пруссии они могли бы сделать десант в Восточную Пруссию, еще прежде – в Ганновер, и, может быть, не допустили бы Аустерлицкого сражения; но они пустились в Южную Америку, потом, когда им надобно было действовать вместе с нами в Дарданеллах, они пустились в Египет, где их, подобно как в Флиссингене, отпотчевали преисправно… Англичане говорили нам, что мы друзья, что они явятся там и там, но вышло, что они явились туда, где их были выгоды, но происшествия доказали, что все дела оканчивались дурно, где только был эгоизм. Несчастная экспедиция отомстила им за предосудительный поступок с нами…»

Но вот, наконец, все же настал день и пришел час, когда англичанам пришлось исполнить обещанное! Началась подготовка к отправке на родину. Из Лондона Сенявина известили, что император Александр весьма недоволен его действиями и изволит гневаться на то, что эскадра оказалась в английском плену.

– Неужели было бы лучше, если бы эскадра оказалась на дне! – только и вздохнул Сенявин. – Но на все, как говорится, воля Божья!

Кроме известия о царском гневе через посольство наконец-то передали некоторую сумму для карманных расходов офицерам и матросам.

Именно тогда командиры кораблей, посовещавшись между собой, решили преподнести своему командующему подарок – серебряную вазу. Мнение командиров принято было остальными офицерами радостно и единодушно. Кое-как наскребли денег, многие отдавали последнее. Придумали рисунок и украшения к подарку, сочинили торжественную речь. Подготовку к вручению подарка решено было держать в тайне. Для изготовления вазы, через находившегося в Лондоне полковника Векселя, наняли лучших ювелиров. Те, поглядев эскиз будущего подарка, сошлись в том, что ваза должна получиться намного лучше, чем ваза, некогда подаренная английскими капитанами лорду Нельсону. Однако работа по изготовлению подарка затянулась, и вскоре стало ясно, что изготовить до отъезда в Россию вазу не удастся. Командиры снова совещались и порешили чествования главнокомандующего не отменять!

1 июня, к немалому удивлению Сенявина, без его приказа на «Твердый» начали съезжаться офицерские депутаты со всей эскадры.

– Что происходит? – недовольно поинтересовался вице-адмирал у них.

– Потерпите немного, Дмитрий Николаевич, узнаете! – улыбнулись те в ответ.

– Черт знает что! – пожал плечами Сенявин. – Я узнаю обо всем последним, вот что значит долгое безделье!

Между тем шлюпки подходили к борту флагмана одна за другой. И все больше офицеров в парадных мундирах собиралось на его палубе.

Глядя на полные таинственности лица своих соратников, Сенявин не мог сдержать улыбки:

– Не иначе как заговор!

– Помилуй Бог! – перекрестился капитан 1-го ранга Митьков, на долю которого выпала нелегкая доля подготовки главнокомандующего к предстоящему мероприятию. – У нас всех сегодня только праздник!

– И что празднуем?

– Вас, Дмитрий Николаевич!

– ?!!

Вперед остальных тем временем уже вышли каперанги Рожнов и Шельтинг. Митьков достал бумагу:

«Ваше превосходительство! В продолжение четырехлетнего главного начальства над нами, во всех случаях показали нам доброе свое управление. Как искусный воин, будучи неоднократно в сражении с неприятелями, заставили нас, как сотрудников своих, всегда торжествовать победу. Как добрый отец семейства, вы имели о нас попечение – и мы не знали нужды, а заботу и труды почитали забавою; вы оное видите на радостных лицах наших. Вы своим примером и наставлением, ободряя за добро и умеренно наказуя за вины, исправили наши нравы и отогнали пороки, сопряженные с молодостью. В том порукою наше поведение. Будучи в стесненных по несчастию обстоятельствах, вы отвратили нас от всяких недостатков… Теперь приближается время возвращения нашего в любезное Отечество, по прибытии куда окончится и наше столь продолжительное плавание; а может быть, что по необходимости должны будем лишиться и вашего над нами начальства. Следовательно, остается нам только возблагодарить за все ваши благодеяния, но чем? Прославим ли вас нашею похвалою? Мы знаем, что прямо достойный человек похвал удаляется; он любит похвалу заслуживать, а не слушать. Изъявить ли вам наше почтение, нашу любовь? Но они давно уже обитают в сердцах наших, вам то известно, да и кто в том усомниться может! Потщимся ли уверить вас в своем повиновении и преданности? Вы видели их на деле!

Когда народ непросвещенный, не имеющий других прав, кроме войны; другой над собой власти, кроме духовной, – и тот народ (черногорцы) добровольно вам повиновался, почитал вас и любил: так нам ли с ними равняться?.. Мы хотим соорудить такой памятник, в котором бы ваши и наши потомки могли видеть и вспоминать незабвенное добро, вами содеянное. Мы также хотим, чтобы вам равные видели в сем памятнике достойный пример доброго управления; мы даже и того хотим, чтобы наш всемилостивейший Государь, узнав нашу к вам приверженность, мог видеть, сколь должна быть велика наша к нему благодарность за поставление над нами столь достойного начальника; и, наконец, сами вы, смотря на оный, не без удовольствия вспоминать будете о тысячах приверженных к вам сердец».

Автор просит прощения у своего читателя за столь пространную цитату, но задумайтесь: кто еще из отечественных военноначальников удостаивался столь искренней благодарности своих подчиненных, постаравшихся не только отблагодарить своего флотовождя за все его труды, но и вручивших свой подарок, как образец признания великих заслуг своего адмирала, не столько для себя, сколько для потомков. Помимо этого офицеры этим поступком пытались сменить гнев на милость императора Александра по отношению к Сенявину. Поверьте, такое признание подчиненных, такой подарок и такой поступок стоят очень многого!

После зачтения приветствия вице-адмиралу был поднесен красочный рисунок вазы. Не ожидавший ничего подобного Сенявин, наверное, впервые за долгие годы кампании был растерян.

– Почтенные мои товарищи! Ваш подарок и добрые слова – это слишком много! Они умиляют меня до глубины души! Я не имею слов… Но могу ли я принять столь неоценимый подарок! – только и мог сказать главнокомандующий.

– Можете! Можете! – закричали разом все.

Сенявин развел руками:

– Ваш подарок будет самым большим моим сокровищем!

– Ура! – раздалось на палубе «Твердого».

Вперед выступил капитан 1-го ранга Рожнов:

– Теперь прошу ваше превосходительство и господ офицеров откушать чем бог послал!

– Вы уже и столы накрыли? Когда успели? – искренне удивился вице-адмирал.

– Успели! – ухмыльнулся Рожнов.

– Тогда я в вашем распоряжении! – обреченно вздохнул Сенявин.

В считаные минуты стоявшие наготове матросы внесли на шканцы столы, расставили приборы, сверху натянули флаги расцвечивания.

– Прошу всех за столы! – объявил Рожнов.

Только расселись, певчие под орестр пропели специально сочиненный по данному случаю акростих:

Се! Кто присутствием желанный,

Един всех веселит сердца?

Начальник, славою венчанный,

Являет нам собой Отца.

Врагов России победитель,

И счастья нашего творец,

Надежда всех и покровитель,

Муж незабвенный для сердец!

Спустя четыре дня вице-адмирал в знак признательности дал своим офицерам ответный бал и ужин. По сути, это было прощание соратников Средиземноморской кампании. Соберутся ли они когда-нибудь еще вместе?

– Гулять, так гулять напоследок! – решили наши. – Пущай англичане полюбуются, что мы и в стесненных обстоятельствах бодрости духа не теряем!

Праздник продолжался всю ночь.

«Корабль “Твердый” представлял в сие время нечто необыкновенное. Освященный фонарями, он казался огромным огненным столбом, возникающим из моря. Шканцы обращены были в великолепный зал, убранный зеленью, вазами цветов, картинами и разноцветными флагами. Кают-компания и верхняя палуба до грот-мачты составляли две залы, с таким же вкусом убранные. Буфет был особенным образом устроен. Бочки рому, лимонаду, портеру, портвейну и других вин висели на цепях. Бахус, увенчанный виноградными листьями, через кран наливая бокалы, потчевал гостей. В нижней палубе констапельская была превращена в театр. Таким образом, корабль превращен был в трехэтажный дом, в котором ничто не походило на корабль. Кроме англичанок украшали бал и россиянки, прибывшие из Лондона для отплытия в Отечество вместе с экипажами. Угощение было истинно русское: удовольствие хозяина, ловкость, внимание его ко всем разливали в общество непритворное веселие. Все были счастливы, танцевали, резвились до свету. Хоры певчих, русская и цыганская пляски разнообразили занятие, и гости, особенно англичане, признавались, что они ничего подобного сему не видели».

В последних числах июля 1809 года в Портсмуте вновь появились транспорты. Теперь уже они были готовы к рейсу в российские пределы. Команда за командой начали погрузку. К трапам неуклюжих судов потянулись длинные вереницы матросов с обшарпанными рундучками за плечами. Офицеры переправляли саквояжи со шканечными журналами и отчетными бумагами. Из Лондона привезли большой ящик с чучелом африканского льва для Петербургского морского музеума, купленным еще в мирное время и несколько лет прождавшим попутной оказии. Невесть откуда понабежали гражданские пассажиры: жены дипломатов, возвращающиеся от мужей, коммивояжеры и прочие. Верные гостеприимству, офицеры отдали гостям (и в первую очередь дамам) лучшие помещения, сами перебрались в импровизированные, где расположились вповалку на нарах, матросы же плотно заселили дышащие гнилью и сыростью трюма. Но жалоб и недовольства не было, все горели желанием как можно скорее очутиться дома.

Офицеры с «Твердого» попали на трехмачтовый транспорт «Сара». Встретивший их капитан был крив, свой глаз он когда-то потерял в пьяной драке. До обеда он еще держался на ногах, а потом упал лицом в палубу.

– Не беда! – философски отметили наши. – Капитан пьян, но есть еще помощник!

Появился помощник, но от него разило вином еще почище, чем от капитана.

Из воспоминаний участника перехода: «Наш шкипер есть величайший поклонник Бахуса и на боксуме потерял правый глаз; он мало занимался кораблем. Его первый штурман спился до белой горячки; ему представлялась его мать, его жена с детьми, упрекающая, что он своим поведением потерял капитанское свое место на одном из кораблей. И в эту беснующую минуту приехали наши дамы; их испуг был ужасен: каково было жить и плыть с сумасшедшим человеком! Мы их удостоверили, что будем сами заниматься службою и что этот пьяница не явится другой раз наверх. Штаб-лекарь Шкларевич налепил ему мушек, обрил голову и привел в хорошее, как должно, положение. Другой раз сей несчастный проломил себе голову; Шкларевич его вылечил; наконец незадолго до прихода в Ригу, переломал себе ногу; доктор справил ему ногу, связал в лубки…»

Последним на палубу последнего из отходивших судов фрегата «Чемпион» ступил сам Сенявин. В нагрудном кармане он спрятал самое ценное – расписки за сданные к порту семь линейных кораблей и фрегат. В расписках черным по белому значилось, что суда не пленены, а лишь сданы в порт на время войны с обязательным последующим возвращением российской стороне.

– Прощевай, Портсмут-городок! – дружно плевались наши матросы за борт. – Век бы тебя боле не видывать, да и не слышать тож! Пропади ты пропадом, сторона постылая англицкая!

– Веселей смотри, ребята! – подбадривали их офицеры. – Чай, домой едем в Россею-матушку!

– И то дело, – крестились матросы. – Кажись, и впрямь отмучились!

Длинный караван из двух десятков судов медленно потянулся из гавани. Впереди наших моряков еще ждали шторма в Северном и Балтийском морях, но на это уже внимания не обращали. Впереди ждала Родина!

5 августа транспорта оставили за кормой не слишком гостеприимный английский берег. На следующий день прошли Дувр. В Диле и Ярмуте налились водой. 18 августа караван был уже в Каттегате. Куда-то запропастился транспорт «Сара» с капитаном-циклопом, но вскоре объявился и он. Погода плаванию вполне благоприятствовала, однако сразу пройти проливы за противным ветром не смогли. Стали на якорь между островами Ангольтом и Эсселем. Бельты проходили при тихом ветре. У острова Ромсо встретили еще один огромный английский торговый конвой в две с половиной сотни судов. Конвой сопровождали боевые корабли. Державший флаг на фрегате «Тартар» английский контр-адмирал Диксон, ответственный за проливную зону, выразил Сенявину свое почтение. Проводив в Балтийское море забитые товарами суда (поднявшие при этом прусские флаги), английские фрегаты остались ждать транспорты, идущие из Балтики. Несмотря на все строгости установленной Наполеоном континентальной блокады, англичане, как и прежде, вовсю заваливали Европу своими товарами. И никакие угрозы, никакие таможни ничего с этим поделать не могли, ибо море было по-прежнему в руках Лондона!

4 сентября караван с российскими моряками вошел в Балтийское море. Все сразу повеселели. Прошли остров Борнхольм. Матросы вовсю пели песню о Борнхольме, а офицеры вспоминали книжку Карамзина. Теперь все то и дело лазили на салинг, поглядеть, не открылась ли земля отеческая.

7 сентября показался берег Курляндии – западного края великой империи. Ее появление было встречено на всех судах дружным «ура»!

Вечером 9 сентября первые суда конвоя наконец-то прибыли в Ригу. Отечество встретило своих сыновей, однако, не слишком приветливо. Никто их не ждал, никому они не были нужны. Первую ночь и офицеры, и матросы провели на улице под проливным дождем, очень немногим удалось устроиться спать на лавках в трактирах. Квартиры выделили лишь на следующий день. Затем за дело взялась таможня. Чиновники таможенные были неумолимы:

– Все английское к ввозу в государство наше запрещено, а потому выкладывайте!

– Что же тогда можно при себе оставлять?

– Только то, что россейское, а остальное в огонь!

– Это еще почему?

– Мы подписали континентальную блокаду Англии и обязаны соблюдать ее неукоснительно!

– Так у нас, кроме собственной особы чисто русской, почитай, все заграничное, даже платье! Что же теперь?

– В огонь!

– Ах ты, морда чухонская! – не выдерживали моряки такого иезуитства. – Ишь, рожу отьел, пока мы за Россеюшку кровь свою в морях проливали!

Дело дошло до столкновения. Видя это, таможенники кликнули вооруженную стражу. Но моряков было все равно больше. Положение спас подьехавший командир 3-й пехотной дивизии, что охраняла берег Балтийского моря для поддержания колониальной системы, генерал Петр Коновницын[4].

– В чем дело? – поинтересовался генерал.

Ему разъяснили.

– Все оставить как есть и паспорт на вьезд в страну выправить всем немедля! – велел Коновницын. – Россия от богажа моряцкого не обеднеет, а Англия не разбогатеет!

9 сентября 1809 года береговые батареи Риги известили город о прибытии основного каравана. Испуганные чайки кружили над волнами.

Едва бросили якоря, сразу начали свозить команды на берег. Некоторые матросы выпрыгивали из баркасов, не дожидаясь, когда те подойдут к берегу, благо, что было мелко. Падая на колени, люди истово целовали землю, плакали:

– Вот она-то, землица россейская! Вот она-то, отчина родная!

Здесь же прибывшие чиновники морского министерства спешно зачитывали приказы о расформировании корабельных экипажей.

– Куда нас теперь? – спрашивали офицеры и матросы.

– Куды надо, туды и пошлють! – грозно отвечали чиновники, в списках своих что-то черкая. – Пока вы там бока свои на югах грели, у нас здесь дела сурьезные происходили, а потому государь-батюшка изволит на всех вас и адмирала вашего серчать. Потому на ордена и медальки не больно рассчитывайте! Молите Бога, чтобы вас не наказали!

– Да не грели мы бока свои, а честью и правдой воевали с врагами Отечества, и не за медальки, а токмо за славу российскую! – отвечали им герои Афона и Дарданелл, слезы обиды глотая. – Почто же нам немилость такая?

– А кто его знает! – пожимали плечами чиновники.

Хотел было Сенявин подать рапорт «по команде» о награждении отличившихся, но у него даже бумаг не приняли.

– По вашим делам уже расследование назначено, а вы, ваше превосходительство, с наградными листами лезете!

Офицеров и матросов быстро раскассировали по береговым экипажам, а главнокомандующего взяла в оборот прокуратура. Первым делом опечатали все казенные бумаги. Затем начались допросы по обстоятельствам пребывания в Лиссабоне и Портсмуте. Прочитали документы. В одном нашли неточность, в другом – двусмысленность, в третьем – описку. По каждому несоответствию сразу же начиналось отдельное следствие. Вместе с Сенявиным всюду таскали и заведовавшего последнее время финансами эскадры Засса.

– Уж куда на войне мне было проще, чем на допросах прокурорских! – в сердцах говорил Сенявин в кругу своих офицеров.

Наконец прокуратура несколько угомонилась, ибо больших нарушений так и не обнаружилось. Теперь расследование начали столь же быстро свертывать, как прежде и начинали.

– Давайте все же разберемся с деньгами до конца, раз уж взялись за это дело! – перешел в наступление Сенявин. – Вот мой расчет призовых сумм моим подчиненным за трофеи, в боях взятых, причитающиеся!

Но пробить чиновничью оборону было не так-то просто.

– На сей счет мы никаких указаний сверху не имеем! – отвечали они дружно. – Желаете обогатиться, пишите бумагу на государя. Мы же люди маленькие, прикажут – выдадим!

– Не обогатиться, а получить положенное нам еще по закону петровскому! Вот уж воистину племя крапивное и неистребимое! – ярился вице-адмирал, груды бумаг за день исписывая. – Как бы не утонуть мне в их море чернильном!

Единственным светлым пятном явилось в те дни вручение памятной вазы, которую все же успели доделать и привезти из Лондона вслед Сенявину. Собравшиеся офицеры преподнесли свой дар Сенявину прямо на крыльце рижского порта.

Серебряная ваза была исполнена в древней этрусской форме, имела золотые накладки в виде якорей и лавровых ветвей. На крышке восседал двуглавый орел, цепко державший в когтях турецкую луну. Выгравированная надпись гласила: «В память победы, одержанной Российскою эскадрой над турецким флотом у острова Лемноса в Архипелаге 1807 года июня 19-го дня». Вместо ручек – извивающиеся морские змеи. Головами змеи поддерживали золотую ленту с начертанной надписью: «Поднесена Его Превосходительству г. Вице-адмиралу и Кавалеру Дмитрию Николаевичу Сенявину Российскими офицерами, на эскадре под его начальством находившимся, во избавление своего к нему усердия, любви и благодарности. 1809 года».

Слушая добрые слова и держа в руках увесистый подарок, Сенявин не стесняясь плакал.

– Спасибо, мои друзья! Спасибо! – шептал он. – Вы не ошиблись в своем начальнике, и я никогда не покину вас! Вы одарили меня самой высокой из наград – своей любовью, но чем могу отплатить вам я? Только тем, что до конца своих дней буду добиваться справедливости и стараться облегчить жребий каждого из вас!

Этой клятве, данной на крыльце рижского порта, Сенявин останется верен до конца своей жизни, как бы драматически, а порой и трагически она ни складывалась.

Историк флота пишет, подводя итог всей многолетней Средиземноморской кампании, об этом событии так: «Сим кончилась сия достопамятная для Российского флота кампания. В продолжение четырехлетних трудов не одним бурям океана противоборствуя, не одним опасностям военным подверженные, но паче стечениям политических обстоятельств неблагоприятствуемые, российские мореплаватели, наконец, благополучно возвратились в свои гавани. Сохранение столь значительного числа храбрых, опытных матрозов, во всяком случае, для России весьма важно. Сенявин исхитрил, так сказать, вверенные ему морские силы из среды неприятелей тайных и явных, с честию и славою возвратил их Государю и Отечеству».

Итак, тысячи истосковавшихся по Родине моряков уже сходят по шатким трапам на берег. Они уже дома!

1996–2016 гг.

Москва – Севастополь

Краткий словарь военно-морских терминов, встречающихся в книге

абордаж – рукопашный бой при сближении противоборствующих кораблей вплотную

аврал – работа на корабле, выполняемая всей командой

Адмиралтейств-коллегия – высший коллегиальный руководящий орган российского флота (совет флагманов) в XVIII веке

Адмиралтейств-совет – совещательный орган военно-морского управления в России с начала XIX века; был подчинен морскому министру

балясина – деревянная ступенька штормтрапа

баргоут (бархоут) – пояса окружной обшивки у ватерлинии корабля; они всегда делаются несколько толще, чем остальная обшивка, для более медленного изнашивания

бак – носовая часть верхней палубы

бакштов – толстый канат, вытравливаемый за корму корабля для привязывания шлюпок во время стоянки корабля

бизань-мачта – третья от носа мачта корабля

бимс – балка поперечного набора корабля, поддерживающая настил палубы

бегучий такелаж – все подвижные снасти, служащие для постановки и уборки парусов, подъема и спуска частей рангоута

боканцы – деревянные балки-выстрелы, выступавшие за борт в носовой части парусных судов

брамсель – третий снизу четырехугольный парус; поднимается на брам-стеньге над марсом

брасы – снасти бегучего такелажа, служащие для постановки парусов под определенным углом к ветру

бригрот – парус, поднимаемый на грота-реи, когда нет постоянного грота

бридель – якорная цепь, прикрепленная коренным концом к рейдовой или швартовой бочке

бушприт – горизонтальное или наклоненное рангоутное дерево, выступающее вперед с носа судна

ванты – снасти стоячего такелажа, поддерживающие мачту или стеньги с бортов судна

ватервейс – водопроток на палубе вдоль бортов корабля

ватер-шлаги – водяные шланги

верп – вспомогательный якорь

галионджи – матросы на турецких кораблях эпохи парусного флота

галс – курс корабля относительно ветра; если ветер дует в левый борт, говорят, что корабль идет левым галсом, если в правый – то правым

галфвинд – курс парусного корабля, при котором его диаметральная плоскость составляет с направлением ветра угол в 90 градусов

гальюн – свес в носовой части парусного корабля, на котором устанавливалось носовое украшение

гардемарин – учащийся выпускного курса Морского корпуса

грот-мачта – вторая от носа мачта

дагликс – левый становой якорь

диплот – лот, отличающийся большой массой груза и длиной лотлиня; используется для измерения больших глубин

дифферент – наклон корабля в продольной плоскости

дрейф – боковое смещение, снос корабля с намеченного курса под воздействием ветра и течения; лечь в дрейф – так расположить паруса, чтобы одни двигали корабль вперед, а другие назад, вследствие чего корабль оставался бы приблизительно на одном месте

дубель-шлюпка – небольшой парусно-гребной корабль второй половины XVIII века, предназначенный для действий у берега

интрепель – топор, предназначенный для абордажного боя, с обухом в форме четырехгранного заостренного зуба, загнутого назад

каттенс-помпы – ручные водоотливные помпы

капудан-паша – главнокомандующий турецким флотом

карлингс – подпалубная балка продольного направления, поддерживающая палубу

картушка – главная составная часть магнитного компаса, указывающая стороны света

килевание – ремонт бортов парусного корабля на плаву, путем поочередного накренивания его до появления киля из-под воды

кирлангич – небольшое судно со смешанным парусным вооружением на Средиземном и Черном морях в XVIII–XIX веках; по боевой силе было равно бригу или небольшому фрегату

кливер – косой треугольный парус, ставящийся впереди фок-мачты

констапель – первый офицерский чин морских артиллеристов

констапельская – кормовая каюта на средней палубе парусного корабля, где хранились артиллерийские припасы

крамбол – деревянная балка, выступающая за борт и жестко соединенная с баком; предназначалась для крепления якоря на ходу

крюйсель – прямой парус на бизань-мачте

лавировать – продвигаться на парусном корабле против ветра к цели переменными курсами по ломанной линии

лоцбот – небольшое парусно-гребное судно, выполняющее задачи лоцманской службы

марс – первая снизу деревянная площадка на мачте. Использовалась как наблюдательный пост

марсель – второй снизу на мачте парус, ставящийся между марса-реем и нижним реем; на фок-мачте – фор-марсель, на грот-мачте – грот-марсель

обсервация – определение истинного места корабля в море по береговым ориентирам или небесным светилам

плехт – самый большой из становых якорей, висел в носовой части по правому борту

принайтовать – т. е. привязать

рангоут – все деревянные и металлические части, служащие для постановки, несения, растягивания парусов, подъема тяжестей, сигнализации; к рангоуту относятся мачты, стеньги, реи, бушприт

рея – горизонтальное рангоутное дерево, подвешенное за середину к мачте или стеньге и служащее для привязывания к нему парусов

рифы – поперечный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его площадь. При усилении ветра берут рифы (подбирают парус), при ослаблении ветра рифы отдают

ростры – место на корабле, где устанавливаются крупные шлюпки и хранятся запасные части рангоута

румпель – балка, соединяющая руль с штур-тросами

рында – судовой колокол

салинг – площадка в виде рамы, состоящий из продольных и поперечных брусьев для соединения стеньги с продолжающей ее в высоту брам-стеньгой

склянки – песочные часы, которыми отсчитывалось время на парусных кораблях

снасти – веревки и тросы, служащие на корабле для постановки и уборки парусов, постановки рангоута и т. д.

стаксель – косой парус треугольной формы; стаксель впереди фок-мачты называется фока-стаксель и фок-стенга-стаксель, впереди грот-мачты – грот-стеньга-стаксель, впереди бизань-мачты – крюйс-стеньга-стаксель

стеньга – рангоутное дерево, служащее продолжением мачты и идущее вверх от нее. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте стеньгам присваиваются дополнительные наименования: на фок-мачте – фор-стеньга, на грот-мачте – грот-стеньга, на бизань-мачте – крюйс-стеньга

счисление – графическое изображение пути корабля на карте, производимое для того, чтобы в каждый данный момент времени знать место корабля при плавании и ориентироваться по карте в окружающей обстановке

табанить – грести в обратную сторону для дачи шлюпке заднего хода или ее разворота

такелаж – все снасти, цепи, канаты на корабле; такелаж разделяется на стоячий и бегучий;

стоячий такелаж (ванты, штаги и т. д.) поддерживает рангоутные деревья

тибембировка – ремонт парусного корабля, включающий в себя полную или частичную замену деревянной обшивки

траверз – направление, перпендикулярное курсу корабля

утлегарь – рангоутное дерево, являющееся продолжением бушприта и связанное с ним при помощи эзель-гофта

фальшборт – ограждение верхней палубы корабля

фальшфеер – тонкая бумажная гильза, наполненная пиротехническим составом, имеющим свойство гореть ярким белым пламенем; применяется для подачи ночных сигналов

флагман – адмирал, командующий соединением кораблей, или корабль, на котором прибывает данный адмирал

фок – самый нижний парус на фок-мачте

фок-мачта – передняя мачта на корабле

фордевинд – курс по ветру, дующему прямо в корму идущего корабля

форштевень – особо прочная часть корпуса корабля, которым заканчивается набор корабля в носу

цейтвахтер – чиновник морской артиллерии, имевший в своем ведении оружие и боеприпасы

шканцы – палуба в кормовой части корабля от грот– до бизань-мачты, откуда осуществлялось управление вахтой и командование парусным кораблем

шкафут – боковые переходные мостики, соединявшие палубу бака со шканцами

шкоты – снасть бегучего такелажа, заложенная за нижний угол паруса, служащая для растягивания и удержания парусов в нужном положении; шкоты принимают название паруса, за который они заложены, например: марсель-шкоты, грот-шкоты, фока-шкоты и т. д.

шторм-трап – наружный трап в виде веревочной лестницы

штур-трос – трос, соединяющий штурвальное колесо с румпелем

шпирон – таран в носовой части корабля

шпринг – способ постановки на якорь, позволяющий поставить диаметральную плоскость корабля под любым углом к линии ветра или течения

шхив (шкив) – колесо с желобом на ободе, вращающееся на оси между щетками блока

шхеры – извилистые заливы в северной части Финского залива

ют – кормовая часть верхней палубы

Иллюстрации

Наполеон Бонапарт

Художник Ж.-О.-Д. Энгр

Александр I

Художник С.С. Щукин

Атака лейб-гвардии конного полка на французских кирасир в сражении под Фридландом

Художник В. Мазуровский

План сражения под Фридландом

Адмирал Д.Н. Сенявин

Неизвестный художник

Контр-адмирал А.С. Грейг

Художник В.И. Бриоски

Султан Селим III.

Неизвестный художник

План Дарданелльского пролива и береговых укреплений

Вице-адмирал Дж.-Т. Дукворт

Художник У. Бичи

Флагманский корабль Дж.-Т. Дукворта «Роял Джордж»

Русский линейный корабль начала XIX в

Художник К. Эккерсберг

Вид на остров и крепость Тенедос

Гравюра XVIII в.

Гора Афон

Современный вид

Капитан-командор И.А. Баратынский, командовавший российскими морскими силами в Адриатике в 1807 году

Художник В.Л. Боровиковский

Корабельное орудие начала XIX в.

Старинная турецкая миниатюра, изображающая линейный корабль Османского флота

Турецкое орудие с Дарданелльских укреплений, стрелявшее мраморными ядрами

Афонское сражение 19 июня 1807 года

Художник А.П. Боголюбов

Эпизод Афонского сражения

Художник А.П. Боголюбов

Старинный план Афонского сражения

План схема Афонского сражения

Турецкие янычары

Неизвестный художник

Мустафа IV

Неизвестный художник

Встреча императора Александра I и Наполеона на Немане около Тильзита 25 июня 1807 года

Неизвестный художник

Встреча Наполеона и Александра I на Немане около Тильзина 25 июня 1807 года

Художник А. Рём

Сноски

1

Лазарев-Станищев Павел Акимович – мичман с 1804 года, участник Дарданелльского и Афонского сражений. В 1812 году вышел в отставку капитан-лейтенантом.

2

Абатуров Павел Петрович – мичман с 1804 года, участник Дарданелльского и Афонского сражений. Вышел в отставку в 1816 году капитан-лейтенантом.

3

Левендаль Карл Николаевич – кадет Морского корпуса, с апреля 1806 года гардемарин. На корабле «Твердый» участвовал в Дарданелльском и Афонском сражениях. В апреле 1809 года произведен в мичманы. Уволен в отставку в 1838 году капитаном 1-го ранга.

4

Петр Петрович Коновницын (1764–1822) – генерал от инфатерии, граф, герой войны 1812 года.

Content

Владимир Шигин
Афонское сражение. Адмирал Сенявин против турецкого султана

К читателю

Глава первая. Россия принимает вызов

Глава вторая. Диверсия адмирала Дукворта

Глава третья. Штурм Тенедоса

Глава четвертая. На крейсерах

Глава пятая. Битва при Дарданеллах

Глава шестая. Константинопольский переворот

Глава седьмая. Блокада

Глава восьмая. Афонский погром

Глава девятая. Тенедос. Стоять до последнего!

Глава десятая. Отряд командора Баратынского

Глава одиннадцатая. Позор Тильзита

Глава двенадцатая. Непобежденные

Глава тринадцатая. В штормах

Глава четырнадцатая. Лиссабонская западня

Глава пятнадцатая. Не друзья, не враги

Глава шестнадцатая. Портсмутское сидение

Глава семнадцатая. Залпы над Балтикой

Глава восемнадцатая. Впереди Россия!

Краткий словарь военно-морских терминов, встречающихся в книге

Иллюстрации

Сноски