Образование, воспитание, наука в культуре эпохи Возрождения

Составитель О. Кудрявцев

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М.В. ЛОМОНОСОВА

ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

НАУЧНЫЙ СОВЕТ «ИСТОРИЯ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ»

КОМИССИЯ ПО КУЛЬТУРЕ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Эпохи. Средние века. Исследования

Культура Возрождения

В оформлении обложки использованы:

На лицевой стороне – Массимилиано Сфорца во время занятий. Миниатюра из манускрипта Giovanni Battista Lorenzi. Liber Iesus. Archivio Storico Civico e Biblioteca Trivulziana del Castello Sforzesco. MSS. Triv. 2167. f. 13v

На обороте – Ганс Гольбейн Младший. Портрет Эразма Роттердамского. 1528. Париж, Лувр

EDUCATION, FORMATION AND SCIENCE IN THE RENAISSANCE CULTURE

Рецензенты:

доктор исторических наук Ю.П. Зарецкий

кандидат исторических наук Т.Д. Стецюра

доктор искусствоведения А.А. Карев

This book incorporates materials of two conferences held by Commission of the Renaissance Culture and Scientific Council of the Russian Academy of Science in 2019–2020. The articles of noted Russian experts of the history of Renaissance culture that are put together in this book examine characteristic features of Renaissance education, pedagogics, and its attitude to the ancient and medieval tradition. Some articles are dedicated to the idea of humanistic formation in its theoretical aspects and in practice of educational institution of this period. Another principal concern of this book is Renaissance Scientific knowledge and new achievements in the natural and exact sciences. The Appendix of this book is supplied with a first time published Russian translation of some documents concerning science and pedagogical theory of the Renaissance.

This book is intended for all interested in the Renaissance or world culture.

© Коллектив авторов, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Предисловие

Научные свершения и открытия Возрождения, перемены и достижения в области образования и воспитания привлекали внимание исследователей с самого начала изучения культуры этой эпохи. Строго говоря, в них видели и находили характерные черты ее своеобразия, исторически уникальный, неповторимый лик. Ибо невозможно ее представить, игнорируя гелиоцентрическую систему, разработанную Коперником, новые географические открытия, кардинальные перемены в космо– и картографии, обращение к традиционной античной учености и становление опытно-экспериментального знания, возникновение академий, или ученых сообществ нового типа, а также публичных библиотек, музеев, кунсткамер, демонстрирующих выдающиеся произведения искусства и диковинные явления природы. Взрастившая всю ренессансную культуру вера в достоинство человека, его исключительное положение во Вселенной отразилась и в идеологии нового научного движения, декларировавшей всемогущество человека, вооруженного основанным на опыте знанием, его безграничные возможности извлекать пользу из наличных вещей и объектов, преобразовывать, совершенствовать, эстетически оформлять окружающую его природную и социальную среду, а также себя самого, свой духовный и физический облик. Соответственно этим идеалам ренессансным гуманизмом формулировались воспитательные и образовательные задачи, проектировались и создавались новые и подвергались преобразованию традиционные учебно-воспитательные учреждения, нацеленные на то, чтобы культивировать всесовершенство человека, поощрять безграничность его творческих устремлений, развивать способность к постижению глубинных основ миропорядка, физического, социального, духовного.

В мировой историографии проделана большая работа по комплексному изучению и монографическому освещению важнейших памятников, явлений и тенденций научного развития в эпоху Возрождения. Стоит упомянуть классические труды таких исследователей, как П. Дюгем, Л. Ольшки, Л. Торндайк, А. Койре, В. П. Зубов, А. Э. Штекли, И. Д. Рожанский. Фундаментальные исследования обобщающего характера с публикацией большого документального материала посвящены исследованию ренессансной этико-педагогической мысли и школы, ранним формам научных сообществ и образовательных заведений нового типа; из числа многих прочих нужно выделить публикации М. С. Корелина, К. Чарлтона, Э. Гарэна, М. Боуэна, Г. Мюллера, Н. В. Ревякиной.

Судьбы науки и образования ренессансной эпохи освещались и обсуждались в многочисленных докладах и сообщениях на представительных междисциплинарных конференциях, проведенных в Москве в 2019 и 2020 гг. комиссией по культуре Возрождения научного совета РАН «История мировой культуры». Основные итоги научных дискуссий, развернувшихся на этих форумах, содержатся в статьях, которые собраны в публикуемом сборнике и которые, хочется верить, внесут свой вклад в дальнейшее изучение затронутых в них проблем.

О. Ф. Кудрявцев

Гуманистические принципы образования и воспитания

И. А. Краснова

Воспитание гражданина коммунального общества Флоренции XIV–XV вв.: роль улицы и семьи

Сознание молодых флорентийцев подвергалось целенаправленному воздействию прежде всего на городских площадях и улицах. Они росли в городе, отличающемся насыщенной постоянным политическим напряжением атмосферой. Почти два столетия предвыборная лихорадка не спадала во Флоренции, где значительное количество граждан имело права избирать и быть избранными в структуры коммунального управления; каждые 3–5 лет обновлялись избирательные списки, нескончаемо шло обсуждение кандидатур на должности и голосование за них в разных коллегиях, каждые два месяца в полномочия вступал новый состав приората – основной правящей коллегии (синьории). Средоточием общественной жизни являлась площадь Синьории, где постоянно пребывал народ, ожидая известий о результатах голосования за новые постановления и законы, о проскрипционных списках, перечнях имен осужденных и высланных, объявленных мятежниками или, наоборот, получивших помилование.

Юноши рано втягивались в общественную жизнь: с 15 лет они становились членами своего гонфалона[1], вносились в списки отряда ополчения, вставали в ряды публичных шествий и процессий, привлекались к праздничным действам и ритуалам. На них возлагались определенные полицейские обязанности по несению ночного дозора, охране порядка, противопожарной службе. Им поручалось устраивать праздничные иллюминации, участвовать в джострах и турнирах, вменялось в обязанность доносить обо всех подозрительных сборищах, слухах и речах, которые могли быть признаками заговора против существующего режима.

Флорентийские мальчики и подростки учились гордиться своим отечеством, активно участвуя в обрядах праздничного поведения и массовых действах, выражающих образы коммунальной идентичности и социального единства по случаю различных дат года, знаменательных в литургическом или политическом плане. Тогда все граждане коммуны должны были составить «совокупное социальное тело, светское и церковное, направляющееся, чтобы принести оммаж святым покровителям в часовнях и церквях, названных в их честь»[2]. Всеобщая процессия как блестящий гражданский ритуал являлась главной составляющей праздника, поэтому она должна была превосходить великолепием и репрезентативной мощью другие манифестации горожан: выставки образцовых ремесленных изделий, угощения, состязания палио[3], мистерии и балы, демонстрирующие богатство, красоту, могущество и справедливость города на Арно, воплощаемые образами свободы и народоправства. Порядок этих гражданских шествий, нацеленных на утверждение превосходства и монолитности республики, отразился в коммунальном законодательстве 1321–1325 гг.[4], в котором четко устанавливалось место каждого корпуса представителей церкви и мирян во время следования по застланным голубым штофом улицам для подношения даров и пожертвований во время главных коммунальных праздников – дня покровителя города св. Иоанна Крестителя – 24 июня и дня основания Флоренции, который отмечался 8 октября. Дети, как участники и наблюдатели, ощущали себя не только неотъемлемой частью коммунального социума как единого целого, они постигали и незыблемость его устройства, воплощенного в заданной иерархической схеме организации шествия. В сознании запечатлевался определенный политический, институциональный и социальный порядок, воплощаемый в построении шествия. Молодые граждане привыкали гордиться своим городом, ибо роскошь и великолепие процессии являлись авторепрезентацией, адресованной послам или чужеземным гостям[5].

Указанные законы предусматривали участие детей и юношей в колоннах – «богато и нарядно одетых мальчиков». О том же свидетельствовал хронист Горо Дати, подробно описавший торжества в день Сан-Джованни: «И по порядку – первый, второй и далее последовательно шествуют один гонфалон за другим, и каждый включает всех своих граждан, пара за парой, наиболее старые и достойные идут впереди, и за ними следуют все вплоть до юношей, и мальчиков в вышитых одеждах, покрытых тафтой…»[6].

В статутах также фиксировалось участие молодых в подготовке праздников, для чего специально создавались церемониальные бригады из 100 человек в белых одеждах, выбираемые за несколько недель до празднования, которые устраивали не только обряды прославления коммуны, но и позорящие жесты презрения к вражескому городу или правителю, с которым велась война. Горо Дати отмечал роль молодых граждан в подготовке к торжествам: «Весь город занят в это время …юноши и девушки обременены этими тяготами… вплоть до кануна дня святого Джованни, затем дня святого Дзанобио, дня Вознесения, дня Святого Духа, дня Святой Троицы, дня Тела Христова, они не перестают делать все то, что демонстрирует радость и веселье души: танцы, игра на инструментах и песни, пиры и джостры и другие дозволенные развлечения»[7]. Здесь перечислены литургические праздники, но коммунальная консолидация манифестировалась также в торжествах в честь выигранных битв и завоевания городов, например Ареццо в 1384‑м, Пизы в 1406-м, прекращений междоусобной борьбы. В праздниках по случаю побед и завоеваний повышалась роль агональных форм праздничного поведения, прежде всего воинских состязаний – турниров и джостр.

В ноябре 1384 г. во Флоренции с великим размахом праздновали взятие Ареццо. После объявления о событии, которое громко зачитал несколько раз канцлер Колюччо Салютати, зазвонили все колокола и началась джостра. Молодые люди из знатных и именитых семейств образовали три многочисленных отряда, которым предстояло сразиться между собой. Во главе одного отряда, «одетого в желтые драпы с переливчатым солнцем на груди», стоял юный Ринальдо ди Мазо дельи Альбицци. Второй отряд «в одеяниях из желтых и красных драпов» возглавил Микеле ди Ванни Кастеллани; предводителями третьего отряда, «разодетого в бледно-голубые драпы», стали юноши из семейства Альберти. «Они бились и ломали копья до вечера, когда весь город озарила пышная иллюминация». Религиозные мероприятия и процессии в этом случае могли проводиться после игр[8]. Горо Дати фиксировал участие мальчиков во всех ритуалах праздника: они давали сигнал к началу палио, состояли при повозках, которые везли тяжелые полотнища для награждения победителей[9]. Разумеется, описываемые джостры и турниры, составляя неотъемлемую часть празднества в честь победы, выражавшего общекоммунальное гражданское единство, в то же время содержали в себе и элемент семейно-родовой идентичности.

Независимо от агональной или зрелищной формы праздничных действ, они были призваны конструировать гражданскую идентичность. Реальное превосходство коммуны внушалось представителям подрастающего поколения посредством дискриминирующих ритуалов, которым подвергались депутации от подвластных Флоренции городов и местечек, являвшихся на главный патрональный праздник в честь св. Иоанна Крестителя. Их подчиненное положение демонстрировалось особым обрядом жертвоприношений патрону господствующего города от коммун-сателлитов и всех графов контадо[10]. Молодые люди в обрядах жертвоприношений приобретали понимание главенствующей роли синьории как органа власти, поскольку приношения от делегаций покоренных земель сначала возлагались к ногам приоров и гонфалоньера справедливости, и лишь потом – на алтарь Иоанна Крестителя. Также преподносились пожертвования от ассоциаций чужеземных рабочих – ткачей из Фландрии и Брабанта[11] и осужденных преступников, которых выпускали из тюрем для участия в торжественной церемонии[12], что символизировало милосердие и беспристрастность правосудия коммуны.

Статуты 1454 г. реформировали процедуру празднования дня Сан-Джованни и других литургических дней в связи с повышением роли религиозных братств в городском обществе и настояниями архиепископа Антонина Флорентийского, стремящегося отделить от религиозных ритуалов пышные театрализованные зрелища повозок – передвижных платформ, на которых демонстрировались своего рода живые картины из деревянных, восковых и человеческих фигур. Законы фиксировали еще более широкое участие детей в представлениях повозок: «Сначала двигался Крест Святой Марии со всеми мальчиками-клириками сзади и с шестью певчими; затем компании Якопо-стригальщика и Нофри-башмачника с 30 мальчиками, одетыми в белое, подобно ангелам; затем сцена св. Михаила Архангела… и делалось представление битвы ангелов, когда Люцифер был со своими ангелами зла сброшен с небес; затем компании сера Антонио и Пьеро ди Мариано с 30 мальчиками, одетыми в белое, как ангелы»[13].

В качестве наиболее убедительного примера участия юных граждан в публичных акциях следует обратиться к событиям 1375–1378 гг., когда Флоренция вела войну с Папским Престолом, занимаемым Григорием XI (1370–1378). Поводом к войне стал категорический запрет, объявленный «с ангельской любовью к ближнему» папским легатом в Болонье на экспорт зерна в земли голодающей Флоренции, пережившей недород в конце 1374 г.[14] В 1376 г. Флоренция была подвергнута интердикту. Горожане питали уверенность, что они находятся под непосредственным покровительством небесных сил, а Господь Бог и Дева Мария на их стороне[15]. Многие хронисты и авторы дневников, описывая войну Флоренции с Папским Престолом, фиксировали, если использовать терминологию историков-антропологов, «психодрамы», посредством которых манифестировалась правота Флоренции, подвергнутой интердикту, перед Богом, и утверждалось, что граждане более святы и благочестивы, чем сам римский понтифик. Наиболее рельефная картина охватившего горожан религиозно-патриотического энтузиазма создана еще одним современником событий, хронистом Маркьонне ди Коппо Стефани: «Казалось, будто покаянию предались все горожане, ибо… делались большие затраты для пожертвований воска и других необходимых вещей, что являлось великим деянием; каждый день устраивались процессии с реликвиями и пением под музыку, в которых участвовал весь народ; и в каждой компании было много бичующихся, и среди них даже десятилетние дети; а когда устроили генеральную процессию, то в ней было более 5000 флагеллантов, а 20 000 человек следовали в этой процессии; а чтобы созерцать жертвоприношение Тела Христова вне [храмов], набожные католики собирались к церквям на проповеди, молитвы и трапезы были в таком количестве, в каком никогда не ходили к мессе, когда она вменялась в обязанность»[16]. Последняя деталь особенно важна, поскольку ею хронист маркирует некоторый элемент агрессивности охватившего городское общество религиозного порыва, в котором проявлялся патриотический дух граждан, в обычное время занятых делами и пренебрегающих церковными службами, на что часто сетовали флорентийские проповедники. Эти настроения передавались и другими анонимными авторами, отмечающими во всех ритуалах участие десятилетних детей[17].

Стефани и анонимные авторы фиксировали также спонтанный процесс объединения в религиозные братства и создания монастырей: «Мужчины, юноши и мальчики объединялись в “компании послушаний, метельщиков и хвалителей… ради почитания Господа нашего”», «создавали маленькие конвенты, где проводили время в трапезах и молитвах, а спали на соломе и на голой земле… множество молодых и богатых людей не стеснялись унизиться, отправляясь просить для бедных персон, которые обратились…»[18]. Отказ синьории от соблюдения интердикта в октябре 1377 г. тоже сопровождался массовыми проявлениями религиозных и покаянных настроений, пронизанных коммунальным патриотизмом[19]. По городу выступали поэты с публичными декламациями патриотического содержания, которые по памяти привел анонимный автор в своем дневнике: «И флорентийцы с правдивой душой, / От Господа владеющие познанием всякого времени, / Побуждали петь мессы за мир, / А священники, монахи и миряне проходили в процессиях, / Вознося благодарность Господу, который все творит, / За то, что Он дал, с великой набожностью»[20].

При непосредственной занятости в публичных ритуалах юные граждане участвовали в перформативных действиях, связанных с концептом свободы. Автор анонимного дневника упоминал: «Сегодня, 21 ноября 1376 г., была провозглашена во Флоренции, во имя Господа, джостра в честь одной девушки, которую звали Мадонна Свобода: согласно обычаю, рыцари будут состязаться за ее любовь. Победители, как мне сказали… получат красивое копье и гирлянду Мадонны Свободы, в честь народа, города Флоренции и партии гвельфов»[21]. Все известия о победах над войсками церкви или новых восстаниях против нее тоже сопровождались публичными действами: их «…читали с большим торжеством на трибуне нашим горожанам, / В присутствии наших синьоров и коллегий. Да будет так. / И каждый день зеленая ветвь / Приходила во Флоренцию, вызывая радость; / И всякий пребывал в удовольствии и веселье / По причине своего спасения, а не поражения других; / И Палаццо синьоров приоров было окружено оливами и почестями»[22]. Патриотические установки особенно актуализировались в ходе внешнеполитических событий последней четверти XIV в. – уже упомянутой войне с Папским Престолом и войне с Миланским герцогством (1390–1402). Коммуна позиционировалась в них как оплот не только тосканской, но и общеитальянской свободы, с восторгом описывались празднества «на фоне развевающихся красных стягов с девизом Libertas в честь прекрасной Девы Мадонны Свободы, в честь народа, города Флоренции и партии гвельфов»[23].

Круг уже используемых источников позволяет утверждать, что значительную роль в воспитании патриотизма и гражданского духа играли широко распространенные в повседневной жизни города апологетические сочинения в виде хроник и жизнеописаний выдающихся граждан. В качестве примера, как яркий образец прославления Флоренции, можно привести «Историю» Горо Дати, составленную им в 1407–1408 гг. по свежим следам после войны с миланским правителем Джан Галеаццо Висконти[24]. Дати писал с поучительной целью, объявляя об этом в преамбуле к своей «истории самой долгой и величайшей войны в Италии между тираном Ломбардии, герцогом Милана, и великолепной коммуной Флоренцией…»[25]. Труд был написан в виде наставления Дати своему сыну, в распространенной форме диалога, при которой основное содержание хроники представлялось как ответы на вопросы того, кто желал познаний. Этот нарратив, по сути, не являлся историей, поскольку отсутствовала погодная запись событий, главная цель автора заключалась не в объективной и достоверной передаче происходящего, а в прославлении Флорентийской коммуны и доказательствах преимуществ ее республиканского порядка перед тираническим режимом, персонифицированным в образе герцога Джан Галеаццо Висконти[26]. Хронист писал: «Теперь начала коммуна Флоренция протягивать руки к великим делам; теперь известны флорентийцы духом, нетерпимым к тирану, теперь следуют они прекрасным порядкам… и великолепным деяниям»[27]. Он утверждал, что из патриотических чувств прижимистые и ловко умеющие уходить от фискальных обязанностей флорентийцы соглашались ради победы вносить значительные средства на войну с Джан Галеаццо: «Отвечу тебе: любовь к отечеству побуждала делать это охотно и стремление сохранить их свободу; ибо они оценивали, что если потеряют свою свободу и пойдут под синьора, то утратят все… а также ради добрых установлений, которые имелись у них»[28]. Дати восхвалял своих сограждан и видел их превосходство над другими народами Италии в предпринимательской энергии: «Имеется у них великое желание видеть и приобретать; ибо тот не есть купец, кто не ищет по миру, не видит людей чужих наций, не возвращается в свое отечество с нажитым, он не имеет никакой славы; и этой любовью воспламеняются души их… и все вместе они создают сообщество… известных и богатых людей, которым не было равных в мире… флорентийцам присущи добродетели, потому что они творят дела милосердия, являют любовь к ближнему и к бедным и праведность в почитании Церквей Божьих более, чем в других нациях…»[29].

Начиная со второй половины XIV в. в круг чтения флорентийцев начали входить жизнеописания видных политиков, составленные светскими людьми. Их писали с целью представить образцы совершенной гражданской жизни и служения государству. Уже Филиппо Виллани наряду с портретами интеллектуалов стремился увековечить и образы выдающихся государственных мужей: графа Гвидо Гверры, нотария Брунетто Латини, Никколо Аччайуоли, ставшего канцлером неаполитанской короны[30]. Расцвет этого жанра пришелся на XV в., давший целую галерею жизнеописаний государственных мужей Флоренции. Здесь стоит отметить несколько биографий Филиппо Сколари, ставшего придворным, полководцем и близким советником императора Сигизмунда[31], видного представителя флорентийской олигархии Бартоломео Валори[32]; комментарии к жизнеописаниям флорентийцев, вся заслуга которых состояла в безукоризненно честном и добросовестном исполнении коммунальных должностей, вышедшие из-под пера Веспасиано да Бистиччи[33]. О том, насколько популярны были такие биографии, может свидетельствовать семейная книга Донато Аччайуоли, составленная в первой половине XVI в., куда он приказал скопировать «Жизнеописание мессера Филиппо Сколари», составленное Якопо ди Поджо Браччолини на латыни и переведенное Бастиано Фортини, «Жизнеописание Пьеро ди Джино Каппони», написанное кавалером Винченцо Аччайуоли; «Жизнеописание Никколо ди Пьетро Каппони», гонфалоньера справедливости, автором которого являлся Лоренцо Сеньи[34].

В городской повседневности роль семьи в воспитании гражданской идентичности и коммунального патриотизма была исключительно велика. В XIII в. во Флоренции преобладали традиции консортерии – семейного клана, объединенного неразделенной собственностью на землю и другие объекты недвижимости, политическим и юридическим протекторатом над определенной территорией и имущественными интересами[35]. Во главе этой семьи-рода стояли избранные капитаны фамилии и особые должностные лица, которые управляли кланом по внутрисемейным кодексам частного права, опираясь на собственную автономную стражу (masnada) – воинский отряд, состоящий из младших членов консортерии, вассалов и клиентов, находящихся в разных степенях зависимости от этой фамилии[36]. Консортерии являлись не только «сообществами башен знати», широко распространялись и в пополанской среде[37], внутри этих родовых ассоциаций трансформировались семейные ценности, тесно связанные с внутриклановой юрисдикцией, предусматривающей свершение правосудия по принципам родовой вражды[38]. Глава клана имел права юрисдикции над младшими членами фамилии, в частности, сыновьями и внуками. Дети получали право самостоятельного распоряжения долей своего имущества и сами несли судебную ответственность за свои поступки только после официального акта эмансипации, распространившегося с XIV в. и совершаемого их отцами или опекунами[39].

Родовые файды и вендетты были обычным явлением в условиях многообразия судебных и внесудебных форм, которое отличало итальянские города-коммуны. Морально-дидактические трактаты XIII в. содержали наставления в том, как следует выражать ненависть и вершить месть. В частности, можно привести труд Боно Джамбони[40], в котором он помещал месть (vendetta) в ряд естественных добродетелей, а не пороков: «На пути вендетты приобретается истинная справедливость между врагами… Если один враг захочет оскорбить другого, тот, кого он пожелал оскорбить, может защищаться по велению природы (естественно) и нанести обиду врагу своему, и ему с ним разрешается поступить путем насилия или ответного оскорбления. И когда обиженный защищается и объявляет вендетту, это и есть то правосудие, которое один враг против другого может использовать; и используя его… он не имеет никакой вины, потому что вендетта призывает на этот путь»[41]. Дидактический трактат другого автора XIII в. – Филиппо Чеффи – учил правилам практики мести: «… как должно говорить и склонять друзей сделать вендетту» и «как должно им отвечать»[42]. Думается, что эти сведения о восприятии вендетты в XIII – начале XIV в. окажутся полезными, учитывая неразделимость партийных противоречий и родовой вражды в городских коммунах. Моралист XIV в. Паоло да Чертальдо причислил вендетту к великим удовольствиям человека: «Первое удовольствие – исполнить свою вендетту: горько быть обиженным своим врагом»[43].

Но в семейном воспитании с XIV в. обычаям рода уже противостояла тенденция к формированию у представителей молодого поколения общекоммунальных ценностей: самоидентификации со своим городом, заботы об общем благе, социальной и политической толерантности, что очень заметно в таких источниках, как семейные книги[44]. Эти записи всегда были предназначены определенным адресатам – сыновьям, внукам и более отдаленным потомкам[45]. Это подтверждает традиция чтения семейных книг детям и внукам вслух в некоторых семьях, а те, кто вел книгу, оставляли после своих записей пустые карты для того, чтобы последующие аннотации вносили их потомки[46]. На рубеже XIII–XIV вв. к хозяйственным регистрациям стали добавляться данные об истории рода и семьи с перечислением предков, о которых автор мог собрать сведения. Это положило начало формированию так называемого социально-политического совокупного тела семьи из записей, фиксирующих динамику социально-экономического положения, партийный статус и степень участия членов фамилии в управлении государством. Наряду с фиксацией реальных сведений семейно-родовая память реализовалась с помощью конструирования истории дома[47], часто используя семейные мифы и предания, особенно в той части, которая касалась славного прошлого рода[48].

В информативном ядре, составляющем основное содержание этих источников, наряду с генеалогией, сведениями, относящимися к совокупному физическому телу семьи (беременности, рождения, браки, болезни и смерти), а также к экономическому состоянию фамилии, все большее значение приобретало социально-политическое поле, в рамках которого значительное место отводилось воспитанию коммунального патриотизма и гражданственности[49]. Вплоть до второй трети XV в. в семейных книгах преобладали наставления в том, как стать уважаемым и достойным гражданином коммуны, что определялось, по вполне конкретному признаку – степени участия в коммунальном управлении. При изучении «семейных книг полного титра»[50] складывается впечатление, что проявления личностного начала и саморепрезентации больше связаны с политическими делами и пребыванием на коммунальных постах, нежели с реализацией в профессионально-экономической сфере. Общественная деятельность давала возможность самовыражения и в публичных жестах, и в речах, требовала в ряде случаев отстаивать определенную политическую позицию и открыто демонстрировать гражданскую доблесть. Это понимали теологи и проповедники, тесно связанные с городской средой. Доминиканец Джованни Доминичи, составляя в начале XV в. для вдовы Бартоломеи дельи Альберти свою инструкцию по управлению семьей и воспитанию детей, уделял особое внимание их службе на гражданском поприще: «Видя в детях склонности к государственной деятельности, следи, чтобы они усердно изучали грамматику, историю, право, дабы они не выросли невежественными и обладали бы хорошей памятью… не давай им спать много; следи, чтобы они постоянно упражнялись в добродетели (virtu), поручай обязательно выполнять какие-либо обязанности, поскорее выводя их из сонного детства»[51].

Что могли узнать представители молодого поколения из семейных книг? В них приводились перечни всех коммунальных должностей, особенно старших постов в синьории, занимаемых предками и современниками автора. Такие сведения, обозначающие высокий статус фамилии в коммунальном обществе, как правило, сопровождались комментариями, выражающими гордость, удовлетворение и позитивные эмоции. Судья Донато Веллути указывал потомкам на законные преимущества, которые приносила государственная служба, помимо платы за исполнение должностей и дипломатических миссий: в 1346 г. он «получил большое удовольствие» участвуя в переговорах с Пизой, потому что имелось прекрасное содержание от коммуны. Послам оказали почтение и гостеприимство гвельфские фамилии Пизы, «в доме которых мы проживали на всем готовом, имея все, что бы ни пожелали»[52]. Несмотря на все сложности и опасности, какие дипломатическая служба доставляла Бонаккорсо Питти, она наполняла его гордостью и тщеславием, позволяя на равных разговаривать с германским императором и коронованными особами французского королевского двора, обманывать их в интригах, демонстрировать им собственное превосходство, быть причастным к самым важным событиям европейского масштаба[53]. Горо Дати отметил в своей «Секретной книге» избрание его гонфалоньером компании как большую честь для себя; с особой гордостью он фиксировал получение поста гонфалоньера справедливости в 1428 г. По поводу избрания его на должность приора он заявлял: «Теперь я мог гарантировать других, и мне кажется, что я заслужил большую благодарность и был удовлетворен каждым соглашением и договором»[54].

Признавая как свою слабость «ненасытный аппетит к исполнению должностей», Дати предостерегал сыновей от чрезмерного стремления к коммунальным постам в целях личной выгоды, коррупции, сведения счетов с недругами и прочих злоупотреблений. Стараясь избежать «великих соблазнов», он заключил с Богом своеобразный «контракт на всю дальнейшую жизнь»: «Если Господь предоставит мне должность в коммуне… то я не стану избегать никакого трудного дела, буду исполнять должность так хорошо, как смогу, не впадая в пороки гордыни и самонадеянности, и никому не буду служить по просьбе». Но, видимо, искушение было таково, что купец назначил сам себе очень высокие суммы штрафов: «Если я пойду против этого, то каждый раз я должен осудить самого себя на два золотых флорина и подать их в этом месяце в качестве милостыни»[55]. О силе желания победы над соблазнами от пребывания на постах красноречиво свидетельствует сумма штрафа: установленная Дати милостыня за любые нарушения религиозных предписаний не превышала 20 сольди.

В стереотипных дидактических комментариях деловые люди наставляли потомков честно и ответственно исполнять общественный долг, избегая грехов коррупции, алчности, ярости, гнева и лжи. Паоло да Чертальдо тоже предупреждал своих сыновей, которые окажутся на коммунальной службе, против греха высокомерия и несправедливости: «Если доведется тебе участвовать в гражданских делах… то не позволяй враждебности овладевать тобой, если судишь того, кто нанес тебе обиду. Лучше отомстить ему другим способом, но не в суде… ведь разнесется молва, что вор осужден не за совершенную им кражу, а из-за твоей мести». В пример он приводил назидательную историю о царе Камбизе, приказавшем содрать заживо кожу с неправедного судьи и прикрепить ее к спине его сына, который должен был занять место отца[56]. Он призывал также к традиционной христианской добродетели судьи и правителя – милосердию: «Где можно добиться результата словами, не прибегай к пыткам, а если в них нужда, то применяй их с промежутками и без жестокости; … будь очень осторожен, чтобы о тебе не говорили, что ты любишь насилие»[57]. Аналогичные советы давал и Джованни Морелли, предупреждая о том, что любое злоупотребление, допускаемое при исполнении должности, «много раз обернется против тебя же»[58].

Детей наставляли, что служба коммуне предоставляла шансы для получения кредитов, вспомоществований и компенсаций из казны[59], возможности оказывать покровительство, способствуя удовлетворению прошений или петиций родственников и лиц, от связей с которыми зависело повышение престижа в обществе. Она открывала путь к достижению социального реванша и повышению статуса; давала доступ к прибыльным статьям государственных доходов – откупу налогов и пошлин, выгодным контрактам на поставки войскам и продажу зерна коммуне. Активные функционеры получали пожизненное звание мудрого, то есть постоянного эксперта-советника синьории, получающего жалованье не только из казны, но и от глав торгово-банковских компаний, тоже прибегавших к их компетенции. Донато писал с гордостью: «Правда, мне были предоставлены почести от коммуны очень выгодные, так как стал я по этой причине и благодаря моей ловкости «Мудрым», состоя почти непрерывно в синдиках»[60].

В XIV в. из-за усиливающихся тенденций разделения общества на фракции особую актуальность приобрели заповеди коммунального единства, вступавшие в противоречие с традициями консортерии и обычаями семейного права. Выше речь шла о том, что в XIII в. вендетта считалась скорее добродетелью, нежели пороком. Но ощущение того, что файда разорительна и несовместима с гражданским миром, идет вразрез с сентенцией об удовольствии, получаемом от мести, заметно уже в наставлениях Паоло да Чертальдо, предостерегавшего потомков: «Никогда не вступай в вендетты, ибо они опустошают душу, тело и имущество; если тебя оскорбят, то постарайся победить гордость и обратись к разуму»[61]. Кроме того, он видел трагические последствия невозможности выйти из бесконечно возобновляющихся циклов файды: «Вендеттой ты достигнешь того, что впадешь в грех перед Господом, мудрые люди будут порицать тебя, ты вызовешь еще большую ненависть от врага своего, потому что почти невозможно осуществить вендетту полностью, но лишь в большей или меньшей степени: если отомстишь больше положенного, обидишь врага своего и усугубишь его вражду, а люди скажут о том¸ что плохо поступать столь жестоко; если отплатишь меньше нанесенной тебе обиды, люди скажут: “Было бы лучше, если бы он даже и не пробовал, чем так опозориться”. Так что ты всегда старайся прощать, если хочешь выходить победителем»[62]. В этих случаях Паоло да Чертальдо исходил не только из позиций здравомыслящего горожанина, но следовал убеждениям популярных во Флоренции проповедников, подобным сентенциям Джованни Доминичи: «Научи детей… не наносить обид другим, а нечаянно причинив их, немедленно просить прощения. Если же их обидят… пусть не стремятся мстить другим. Более всего пусть остерегаются вендетт… чтобы не стать рабами оружия, страха, времени и места»[63]. Донато Веллути повествовал о трех случаях вендетты в его семье. Самой длительной – с 1267 по 1295 г. – была кровная вражда со знатной семьей грандов Маннелли, которая завершилась серией убийств и последующим примирением в 1295 г. по настоянию коммунальных структур. От двух последующих вендетт та ветвь семьи, к которой принадлежал Донато Веллути, отказалась[64]. Донато одобрял своего отца за отказ от вендетты с семьей Бериньялли: «Хватит нам Господнего отмщения и Божьей кары, нельзя допускать вендетту, из-за которой прежде добрая и большая семья может оказаться лишенной имущества и персон»[65]. Джино ди Нери Каппони в своих предсмертных записках учил сыновей: «Никогда не затевайте никакой вендетты или большой вражды ни с гражданином, ни с соседним синьором, если это не необходимо для его обуздания»[66]. Учитывая, что все социальные и межпартийные противоречия во Флоренции тесно переплетались с враждой кланов, воспитание миролюбия и терпимости, связанных с отказом от вендетт и изживания файд, способствовало сплоченности городского населения.

Воспитание коммунальной идентичности не исчерпывалось только участием в управлении. Большое значение имел такой атрибут, как внушение потомкам их принадлежности к старинной городской фамилии. С этой целью начиная с XIV в. стремились отнести все далее вглубь времен дату, знаменующую начало истории рода внутри городских стен, поскольку в иерархии социального престижа «новые граждане» неизменно стояли ниже представителей старых городских родов. Новые фамилии со временем старались сконструировать собственные родословные, следуя стереотипной схеме мифологизации истоков рода и сроков его переселения в город. Процесс творения гражданской и коммунальной идентичности характеризовался также тенденцией к укоренению индивида, его семьи и рода в определенной части города, которая присваивалась и объявлялась «нашей» посредством строительства или скупки домов, сооружения церквей и капелл с семейными усыпальницами и гербами, фамильными наименованиями улиц, дорог, ворот, перекрестков.

Но вплоть до середины XV в., когда появились настроения политического абсентеизма, ухода от сферы государственной службы в область гармоничных семейных отношений или интеллектуальных занятий, главным показателем общественного статуса, как явствует из тех же семейных книг, являлась публичная жизнь, сводимая к участию в делах коммуны, к исполнению обязанностей на государственных постах. Постулируемый богатым купцом и банкиром Джованни Ручеллаи принцип отказа от коммунальной деятельности, имел весьма существенную оговорку: «Не советую вам, Пандольфо и Бернардо, искать и желать государственных должностей. Никакое другое дело не ценится ниже и не дает меньшей чести, чем служба коммуне. Я не говорю, что буду недоволен, если ваши имена попадут в сумки и вы будете отмечены, как другие достойные горожане. Но это нужно лишь для того, чтобы правительство не относилось к вам с презрением и чтобы вас ценили и уважали сограждане. Любой другой путь, любой другой вид деятельности – лучше, чем служба государству»[67]. Даже при полном отрицании участия в управлении Ручеллаи настаивает на необходимости признания уважения в обществе, главным доказательством которого остается в его глазах наличие имени в избирательных списках.

Оценки ситуаций, передаваемых семейными книгами, в отличие от биографий и апологетических хроник, были далеки от идеализации: граждане рассказывали о реальных трудностях, с которыми им приходилось сталкиваться на коммунальной службе, сетовали на скудное жалованье или вознаграждение за исполнение дипломатических поручений, выражали недовольство своим социальным статусом, обвиняли коммуну в неблагодарности и недостаточном признании их заслуг. Среди всех противоречий обыденной жизни, которые в них отражались, наиболее распространенным было несоответствие между образом честного «должностного лица» и ролью «доброго купца». Из этого противоречия рождались методичные наставления о том, как урвать от государства ту часть дохода, на которую оно претендует, – целая наука притворства и лжи, как следует укрывать доходы от коммунального фиска, какие петиции надо подавать в синьорию, чтобы снизили квоты обложения, простили или скостили задолженности по уплате налогов, уменьшили сумму очередного государственного займа[68]. Но до середины XV в. проповедь коммунальной идентичности, высшей справедливости республиканского строя и превосходства Флоренции над другими городами-государствами преобладала на страницах семейных книг.

«Заповеди» коммунальной идентичности, образы единства общества, позитивные установки, нацеливающие на публичную деятельность во имя общего блага, утверждения превосходства республиканского строя над любыми формами единоличного правления, наставления в практиках толерантности и миролюбия являлись своего рода ответом на вызовы городской повседневности, чреватой во Флоренции нескончаемой борьбой между социальными слоями, партийными фракциями, клановыми группировками. Город, на улицах которого около 200 лет постоянно воздвигались баррикады, гремел клич «К оружию!», а политические заговоры и попытки переворотов чередовались с репрессиями и изгнаниями, вопреки всему действовал как единый организм, о чем свидетельствовали бесспорные достижения в области экономики и культуры, расширение государственной автономии и успехи территориальной экспансии. Это вряд ли дает основания видеть в общественных ритуалах, апологиях и нормах семейного воспитания только риторические формулы и речевые стереотипы.

А. В. Топорова

Женское воспитание в проповедях Бернардино да Сиена

В проповедях Бернардино да Сиена (1380–1444), проповедника, по праву считающегося реформатором средневековой проповеди, проблема женского воспитания занимает совершенно особое место. Ученик и последователь Бернардино Джакомо делла Марка видит новизну метода своего учителя в переходе от ученой проповеди университетского типа, подчиняющейся строгим правилам и представляющей собой скорее диспут, чем собственно проповедь, к конкретному воспитанию своей аудитории, к разговору о насущных проблемах слушателей; он отмечает четкую ориентацию на широкую аудиторию и умение привлечь ее как самой темой, так и способом ее раскрытия[69]. Забота об аудитории и близость к ней приводят Бернардино к радикальному изменению понимания самой проповеди. Традиционно проповедь представляла собой толкование отрывка из Священного Писания, ее экзегетический характер был определяющим. Бернардино отступает от этого правила. Во вступлении к своему латинскому трактату «О вечном евангелии» (De evangelio aeterno) он предлагает обоснование своего нового метода свободной проповеди, не зависимой от евангельского чтения[70]. Бернардино готов отказаться от толкования Священного Писания и тем самым от богословского подхода к проповеди в пользу доверительного разговора о конкретных проблемах своих слушателей. Францисканское предписание (зафиксированное в Правиле ордена – Regula bullata) говорить о пороках и добродетелях, о наказании и славе, Бернардино умело приспособливает к анализу повседневной жизни внимающей ему аудитории.

Средневековые учителя проповеднического искусства неоднократно подчеркивали, что к каждой категории слушателей следует обращаться по-своему, а проповедь необходимо приспосабливать к обстоятельствам; учет аудитории стал одним из обязательных требований к проповеднику. Было выработано новое понятие сословно ориентированной проповеди – sermo ad status, составлялись специальные сборники «учебных» проповедей, предназначенных для определенных категорий слушателей[71]. Однако в действительности проповедь с точки зрения адресата была или безличной, или ориентированной на мужчин, хотя женщины и составляли большую часть аудитории проповедников. Бернардино да Сиена представляет в этом отношении исключение: он постоянно выделяет женщин в качестве адресата своей проповеди. Его обращения к женщинам в ходе проповеди постоянны, разнообразны и конкретны. Проповедник говорит с ними о том, что касается только их – как женщин, жен, матерей.

Можно выделить несколько аспектов женской темы у Бернардино. Во-первых, проповедник обращается к женщинам в связи с их поведением во время проповеди. Эти обращения носят обыденный, «сиюминутный» характер, в отличие, скажем, от патетических обращений к «возлюбленным согражданам», concittadini diletti. Бернардино призывает своих слушательниц не болтать во время проповеди или не спать, не толкаться, не пролезать вперед, делает замечания по поводу их внешнего вида. Вот лишь некоторые примеры:

O donne, oh che vergogna è egli la vostra, che la mattina, mentre che io dico la messa, voi fate un romore tale, che bene mi pare udire uno monte d’ossa, tanto gridate! L’una dice: Giovanna! L’altra chiama: Caterina! L’altra: Francesca! Oh, la bella divozione che voi avete a udire la messa! Quanto ch’a me, vi pare una confusione, senza niuna divozione e riverenzia. Non considerate voi che quine si celebra il glorioso corpo di Cristo figliuol di Dio, per la salute vostra? Che dovareste stare per modo, che niuna non facesse un zitto. Viene madonna Pigara, e vuol sedere innanzi a madonna Sollecita. Non fate più così. Chi prima giógne, prima macini. Come voi giógnete, ponetevi a sedere, e non ce ne lassate entrare niuna innanzi a voi[72].

О женщины, какой стыд, что по утрам, когда я служу мессу, вы производите такой шум, что мне кажется, что это целая гора костей, так вы кричите! Одна говорит: «Джованна!» Другая зовет: «Катерина!» Третья: «Франческа!» Да, замечательно благочестие, с которым вы слушаете мессу! На мой взгляд, это просто суматоха без какого бы то ни было благочестия и уважения. Разве вы не понимаете, что здесь ради вашего спасения совершается приношение славного тела Сына Божия Христа? Ведь ни одна из вас не должна произносить ни звука. Приходит мадонна Пигара и хочет сесть перед мадонной Соллечитой. Не поступайте так. Кто первый приходит, тому преимущество. Садитесь сразу же, как приходите, и никого не пропускайте вперед.

Особое место занимает в проповедях Бернардино тема места женщины в семье, в доме; и тут женщина если и не равна мужчине в современном представлении, то, во всяком случае, занимает самостоятельную и равноценную мужской позицию: она хозяйка дома, устроительница семейной жизни, хранительница очага:

Che è una casa che non vi sia donna? E’ casa di rovina e di porcineria. La donna è cagione di farti i figlioli, e allevargli, e governargli, e aiutarli nelle infermità. Tutta la fatica de’ figliuoli è della donna. E se infermi tu, ella ti governa con fede, e amore, e carità, e inverso el corpo e in verso l’anima … Ancora ti dico più ch’ella è guardia e massaia della tua roba. Tu stai fuora e guadagni ed ella in casa e conserva la roba. E’ così buono alcuna volta el conservare el guadagnato, che non è el guadagnare. Se tu, marito, guadagni e non ài chi conservi, la casa va male. Non avendo donna, la roba tua va male[73].

Что это за дом без женщины? Одна разруха и свинство. Женщина рожает тебе детей, растит, воспитывает их, выхаживает в болезнях. Весь труд, связанный с детьми, лежит на женщине. А если ты болен, она служит тебе с верностью, любовью, милосердием и в отношении тела, и в отношении души … Еще скажу тебе, что она хранительница и хозяйка твоего добра. Ты находишься вне дома и зарабатываешь, а она в доме и хранит добро. Порой сохранять заработанное столь же хорошо, сколь зарабатывать его. Если ты, муж, зарабатываешь, а у тебя нет никого, кто бы это сохранял, то дом устроен плохо.

В другой проповеди Бернардино еще более подробно расписывает домашние обязанности женщины:

Ella ha cura al granaio; ella il tiene netto, che non vi possa andare niuna bruttura. Ella conserva i coppi dell’olio, ponendo mente: – questo è da lograre, e questo è da serbare. – Ella il governa, sì che non vi possa cadere nulla su, e che non v’entri né cane, né altra bestia. Ella pon mente in ogni modo che ella sa, o può, che eglino non si versino. Ella governa la carne insalata, sì al salarla, e sì poi al conservarla. Ella la spazza e procura: – questa è da vendare, questa è da serbare. – Ella fa filare, e fa poi fare la tela del pannolino. Ella vende la sembola, e de’ denari riscuote la tela. Ella pone mente alle botti del vino; se ella vi trova rotte le cerchia, e se elle versano in niuno luogo. Ella procura a tutta la casa[74].

Она заботится об амбаре; содержит его в чистоте, чтобы ничто плохое туда не попало. Она хранит кувшины с маслом, рассуждая так: это надо использовать, а это сохранить. Она следит за тем, чтобы ничто не попало туда и чтобы до них не добралась ни собака, ни какое другое животное. Насколько она умеет и может, она всячески заботится о том, чтобы масло не пролилось. Она заботится о засоленном мясе, и как солить его, и как хранить. Она его моет и принимает решение: это надо продать, а это сохранить. Она следит, чтобы пряли, а из полотна делали холст. Она продает отруби, а на (вырученные) деньги покупает ткань. Она заботится о бочках с вином; не полопались ли обручи и не проливается ли вино. Обо всем в доме заботится она.

Еще один аспект, анализируемый Бернардино, – это брак. Бернардино рассматривает брак прежде всего в его социальной функции: семья должна быть большой, жена обязана помогать мужу в разветвленном хозяйстве. Хорошая жена должна быть доброй, мудрой, кроткой, исполненной любви, надежды, веры, смирения, чувства справедливости, терпения, как перечисляет Бернардино в своей знаменитой проповеди XIX из сиенского цикла 1427 г. «О том, как муж должен любить жену, а жена мужа»; к тому же она должна быть способной к рождению детей; к такой жене муж испытывает самую нежную любовь и дружбу. Бернардино предостерегает девушек, чтобы они не выходили замуж за тех мужчин, которые больше ценят их имущество, чем их самих. Говоря о радостях брака, Бернардино упоминает не только о «естественном удовольствии», но и об утешении в скорбях и о духовном услаждении. Перед женщиной Бернардино ставит еще одну важную задачу: жена должна удерживать мужа от греха содомии, весьма распространенного в средневековом обществе[75].

Особое внимание Бернардино уделяет женской моде – теме, к которой нередко обращались средневековые – и не только – проповедники. Против следования моде и украшательства себя с помощью искусственных средств писали и говорили многие: Винсент из Бове, Этьен де Бурбон, Джованни Доминичи, Джованни Конверсини да Равенна, Леон Баттиста Альберти. Но так детально и пылко, как Бернардино, этого не делал никто. Похоже, сиенский проповедник неплохо разбирался в современной ему моде. Он подробно перечисляет порочные, с его точки зрения, наряды и прически: платья со шлейфами, длинные рукава, особого рода замысловатые головные уборы, высокие прически, напоминающие башни. Он упрекает женщин в том, что у них сундуки ломятся от нарядов, в то время как бедняки страдают от голода и холода; что забота о сохранении дорогих платьев (тут Бернардино входит в детали: как их стирать, сушить, хранить) отвлекает от памяти о Боге и от своих обязанностей. Он анализирует особенности женской психологии в связи с приобретением нарядов:

…Я вижу, что вы, женщины, так погрязли в суетности, что ваши шлейфы и кокетство представляются мне величайшим недоразумением, которое я когда-либо наблюдал, а также и прочая ваша суетность. Здесь я вижу то же самое, что наблюдал во многих других местах. Но среди прочих виденных мною примеров суетности я нигде не нашел большего, чем здесь, в Сиене. Когда вы облекаетесь в волочащиеся по земле одежды, вы хотите казаться важными женщинами, превосходящими всех остальных. Эти одежды так порочат вас, что я опасаюсь, как бы одним этим вы не навлекли на город большой беды. А она говорит: «Покупка уже сделана, как же теперь быть? Сделанного не исправишь»[76].

Нередко Бернардино обращается к женщинам как к более чутким и восприимчивым к его словам, призывает их быть его помощницами, распространять сказанное им в семье. Он побуждает их приводить на проповеди своих детей, часто именно дочерей. Он ждет помощи женщин в преодолении политических распрей. К ним обращается он в надежде изменить ситуацию в обществе:

О женщины, откуда произошли величайшие убийства, прелюбодеяния и разврат, поджог домов, изгнание, разрубание друг друга на части, воровство? Корнем всех этих зол являются разделения. О женщины, пусть ваша ненависть возгорится против этих двух слов [гвельфы и гибеллины. – А. Т.], как если бы это были бесы. О горе! О, что произошло за эти два года! Сколько бед произошло из-за партий, сколько женщин убито в собственных домах; сколько ранено! Сколько детей погибло в отмщение за вину отцов! <…> Что вы скажете на это, женщины? Более того, я слышал, что есть женщины, настолько ожесточенные партийными разделениями, что они вкладывали в руки своих маленьких сыновей копья, чтобы те совершили убийство в отмщение за партию. Я слышал об одной жестокой женщине, которая, узнав о бегстве женщины из противоположной партии, поспешила к своим людям и сказала: «Такая-то убегает, ее посадил к себе на коня один человек и теперь увозит ее». – Кто-то настиг ее и сказал тому, кто ее вез: «Ссаживай-ка ее, если не хочешь умереть». И когда она очутилась на земле, одна женщина убила другую[77].

Подобное внимание к женской тематике, точнее, стремление воздействовать на женскую часть своей аудитории, воспитательный пафос вполне объяснимы: в XV в. в городской купеческой среде меняется взгляд на женщину и ее роль в семье и обществе. Если прежде в городской и дидактической литературе преобладали ходульные отрицательные высказывания о женщинах, то теперь хулительные мотивы, как правило, схематичные и абстрактные, отступают на второй план, а на первое место выдвигается конкретный анализ роли женщины в обществе. Поэтому неудивительно, что взгляды Бернардино перекликаются с идеями, изложенными в «Книге о семье» Леона Баттисты Альберти. Великий гуманист считал, что женщина должна быть добропорядочной и аккуратной хозяйкой дома (все ставить на место, чтобы нужная вещь всегда была под рукой, но не загромождать дом), в ее руках должны находиться все ключи от дома, покупки же делает муж по списку жены, чем достигается экономия и приобретение продуктов хорошего качества. Сходны также представления Бернардино и Альберти о критериях выбора жены: она должна быть доброго нрава, хорошего поведения, заботливой хозяйкой, должна быть способна рожать и растить детей. Все чаще появляются в литературе примеры женской добродетели. В анонимном итальянском трактате XV в. «Защита женщин» утверждается идея равенства мужской и женской природы. Веспасиано да Бистиччи приводит в «Жизнеописании знаменитых людей XV в.» рассказ о Франческе Аччайуоли, сумевшей уберечь свою семью в трудных обстоятельствах. Об обязанности женщины быть хорошей хозяйкой упоминает и Саккетти (новелла 123). Джованни Доминичи, избегавший, правда, подробного развития этой темы в проповедях, рассматривает ее в трактате «Наставления в семейных делах» (Regola del governo di cura familiare). Показательно, что этот трактат был написан по заказу Бартоломеи дельи Альберти (родственницы гуманиста), которая после смерти мужа захотела самостоятельно воспитывать своих детей вопреки существовавшему обычаю оставлять их на попечение семьи мужа. И Доминичи предлагает ей программу воспитания детей, равно как и ряд советов относительно ее положения и христианской жизни в целом.

Таким образом, выделяя женщин как особую категорию слушателей, обладающую своей спецификой и поэтому требующей определенного подхода, Бернардино да Сиена предлагает конкретный и глубокий анализ женских проблем, не ограничиваясь общими и часто поверхностными суждениями о женщине, продиктованными стереотипами средневекового менталитета. В его творчестве традиционные проповеднические мотивы звучат более конкретно и лично: женщина рассматривается им не только как активная слушательница его проповедей, передающая затем их содержание домашним (в некотором роде его помощница), но и как объект особого внимания с точки зрения христианской жизни. Бернардино останавливается на тех вопросах нравственности, которые возникают именно перед женщиной; он говорит о ее особой роли в семье и обществе, отличной от мужской. Так эпоха диктует свои требования, и даже такие устойчивые литературные жанры, как проповедь, оказываются подвластными ее влиянию.

Т. В. Сонина

«Открытие детства» и детские образы в портретной живописи Возрождения

Примерно с середины ХХ в. в европейской науке широкое распространение получило представление о том, что в эпоху Возрождения впервые в истории человечества детство было оценено как особая, специфическая ступень развития. Это так называемое открытие детства автор теории Ф. Арьес[78] относил к довольно протяженному периоду – с XIV по XVII столетие, иногда отодвигая границу до XIII в.[79] Как мы полагаем, теория неслучайно возникла и развилась в послевоенный период: ее основой стало возросшее благосостояние общества и связанное с ним гипертрофированное увлечение либеральными ценностями. Впрочем, несмотря на успех, данная точка зрения не сделалась господствующей: письменные и материальные источники, как правило, убеждают исследователя, что в любом социуме дети не воспринимаются как маленькие взрослые, только продолжительность этого «невзрослого» состояния разная в разные времена и у разных народов, и это связано с мерой готовности общества вкладывать силы и средства в воспитание детей.

Авторы книг, посвященных истории воспитания и образования, часто обращаются к произведениям живописи как к материалу, позволяющему до некоторой степени проникнуть в отношения внутри социума, поскольку живопись как никакой другой вид изобразительного искусства фиксирует реалии быта. К тому же объектов материальной культуры, связанных с детьми, сохранилось немного, а трактаты по педагогике, проповеди и т. п. документы часто не столько служат свидетельством реального положения дел, сколько являются выражением запросов общества. Чрезвычайно богатый иллюстративный материал, например, использован в уже упомянутой работе Арьеса, но автор, оценивая культуру Европы как преимущественно единую, рассматривал его в хронологическом порядке, почти не выделяя национальных школ.

Естественным образом обращение к культурным традициям одной страны, одного народа влекло за собой и рассмотрение художественного наследия этого народа. Классическим примером такой работы является книга Л. Стоуна, написанная на английском материале[80].

Оценка итальянской живописи с точки зрения отражения в ней семейных и общественных ценностей, утверждать которые и призван процесс воспитания, представляет определенные трудности, связанные прежде всего с многочисленностью детских образов в искусстве Возрождения. Поэтому мы ограничиваем задачи нашей статьи и не рассматриваем, например, эволюцию образа Младенца Христа, изображения ангелов и путти, как это делает, например, Арьес, которого интересует, в частности, изменение с течением времени детского типажа в картинах европейских мастеров. Мы не обращаемся также к изображениям детей в разного рода сценах на исторические, мифологические и религиозные темы, где они часто своим присутствием лишь оживляют композицию, сообщая ей характер жанровости. Эти, по словам Арьеса, «герои маленьких историй»[81], стоят, на наш взгляд, в одном ряду с другими образами и явлениями живой природы, на равных интересными мастерам Возрождения. Это подтверждает многократно цитированная в разных трудах по истории искусства выдержка из сочинения Леона Баттисты Альберти «О живописи»: «То, что в истории доставляет нам наслаждение, проистекает от обилия и разнообразия изображенного… Я скажу, что та история наиболее богата, в которой перемешаны, находясь каждый на своем месте, старики, юноши, мальчики, женщины, девочки, куры, собачки, птички, лошади, скот, постройки, местности и всякого рода подобные вещи. И я буду хвалить всякое изобилие, только бы оно имело отношение к истории»[82].

Впрочем, уже сама многочисленность изображений подобного рода в XV–XVI вв. свидетельствует о бесспорном интересе к ребенку если еще не как к личности, то как к существу, заслуживающему внимания, и появление в XV в. детского портрета – наглядное свидетельство того, «что дети выходят из анонимности»[83].

Объектом нашего интереса являются именно эти, «вышедшие из анонимности» конкретные персонажи. Они нередки в искусстве Ренессанса, но практически никогда не предстают в специфически своей, детской среде, например в школе или играющими друг с другом. В характере исполнения детских портретов нет ничего, что отличало бы их от портретов взрослых: профильные портреты начала XV в.[84] к концу столетия сменяются трехчетвертными с пейзажем (Пинтуриккио. Портрет мальчика. Дрезден, Картинная галерея). Такие портреты давали возможность увидеть глаза, передать выражение лица, и это выражение – именно детского лица – схватывается художниками очень точно. Впрочем, это говорит не о каком-то особенном внимании к детским образам, а лишь указывает на интерес к разнообразным проявлениям человеческой натуры.

Ситуация не меняется и в XVI столетии, когда появляется новый тип портрета – парадный. Так, образ маленькой Бии, внебрачной дочери Козимо Медичи, в портрете работы Бронзино (Флоренция, Уффици) решается полностью в духе изысканного, психологически замкнутого придворного искусства.

Другим примером может послужить Портрет Рануччо Фарнезе Тициана (Вашингтон, Национальная галерея) (см. илл. 1), где изображен 12‑летний мальчик, рыцарь Мальтийского ордена, который через два года станет кардиналом. Картины Бронзино и Тициана различаются особенностями художественных школ – флорентийской и венецианской, индивидуальностью живописной манеры, темпераментом исполнения и уровнем дарования живописцев, но не несут в себе ничего, что можно было бы квалифицировать как признаки специфически детского портрета.

С появлением многофигурных семейных портретов дети естественным образом включаются в них, причем все, даже младенцы. Такого рода портреты больше были распространены на севере Италии (Чезаре Вечеллио. Семейный портрет. Венеция, музей Коррер; Лавиния Фонтана. Семейный портрет. Милан, галерея Брера). В них практически никто не играет самостоятельной роли, эти портреты – демонстрация крепких семейных уз и потомства, которое призвано обеспечить существование и процветание рода. Дети всегда выглядят здесь непосредственными, но даже если шалят, то ведут себя достойно.

Вся эта живопись не оставляет ни малейшей возможности для того, чтобы хоть отчасти понять, как жили эти дети, чему их учили, во что они играли и т. п. Но из этих портретов видно, к чему их готовили. Они не только члены семьи (безусловно любимые), но прежде всего преемники, продолжатели семейных традиций. Они одеты сообразно их статусу и держатся тоже сообразно статусу. Впрочем, живописцы умеют уловить и показать типично детское в их позах, движениях, взглядах. Современного зрителя это часто настраивает на умилительный лад, хотя такая задача вряд ли занимала как художника, так и заказчика. В парадном Портрете Клариче Строцци Тициана (Берлин, Государственные музеи) (см. илл. 2) запечатлена крохотная двухлетняя девочка, но окружающий ее антураж ничем не отличается от тех, какие можно видеть в парадных портретах взрослых: стол, украшенный мраморным рельефом с танцующими путти, соскользнувшая с него бархатная скатерть (или занавес), пейзаж за окном. Собака рядом с девочкой не только домашняя любимица, а вполне серьезный атрибут. Собака очень частый спутник женских образов в портретах XVI в., символ верности. Крошечное дитя пестует свою будущую добродетель.

Общество Возрождения не создавало намеренно «детскую культуру», хотя де-факто она, разумеется, существовала, как и во все времена. В сюжетных композициях XV–XVI столетий дети, как правило, заняты тем же, что и взрослые: они принимают участие в разного рода процессиях, вместе с родителями поклоняются Мадонне. Широко распространены были картины вотивного типа, в которых, по обыкновению, присутствовали все отпрыски (по крайней мере, мужского пола), поскольку речь шла о покровительстве небесных сил всему роду.

Композиции этого типа тоже претерпевают изменения на протяжении почти двух столетий: от фигур донаторов, симметрично стоящих или преклоняющих колена по сторонам трона Богоматери, до свободно решенных динамичных сцен, вроде широко известной картины Веронезе «Семейство Куччина перед Мадонной» (Дрезден, Картинная галерея), или «Мадонны семейства Пезаро» Тициана (Венеция, Фрари). Поведение детей в этих сценах совершенно согласовано с поведением взрослых. Оно может быть вполне условным, как, например, в картине неизвестного последователя Леонардо (возможно, Фернандо де Льяноса) «Семейство Лодовико Моро перед Мадонной» (Милан, галерея Брера) (см. илл. 3), а может выражать душевный порыв, созвучный порыву их взрослых спутников, как в картине Веронезе.

Другую разновидность многофигурных композиций можно назвать представительской. Таковы росписи Гирландайо в капелле Сассетти в Санта-Тринита, где дети Лоренцо Великолепного в сопровождении наставников участвуют в торжестве, проходящем на фоне исторического события: утверждения устава Францисканского ордена папой Гонорием III. По лестнице навстречу Лоренцо Великолепному, Антонио Пуччи и Франческо Сассетти поднимается Полициано с маленькими Джулиано Медичи, будущим герцогом Немурским, Пьеро Медичи, который впоследствии будет изгнан из города, и Джованни, будущим папой Львом Х. За детьми следуют их воспитатели – гуманисты Маттео Франко и Луиджи Пульчи.

Особое место среди работ такого типа занимают росписи Мантеньи в Камере дельи Спози. Здесь в большом групповом портрете изображено все семейство маркизов Гонзага – от главы рода до младших детей. Это произведение заключает в себе настолько богатый и сложный подтекст, что трудно найти что-либо равное ему не только в XV в., но и в живописи последующих столетий. Общий настрой композиции – парадный, но в нем просвечивает теплота семейных отношений. Это настроение возникает благодаря головке девочки с яблоком, прильнувшей к коленям Барбары Бранденбургской. Головка находится почти в центре композиции и буквально «скрепляет» диагонали, ограничивающие фигуры рядом и позади нее.

В другой части росписи Мантеньи представлена сцена встречи маркиза Лодовико с сыном Франческо, первым кардиналом в роду Гонзага. Есть несколько предположений по поводу того, когда и где произошло это событие. Наиболее убедительным кажется свидетельство хроники Андреа Скивенольи, где говорится, что кардинал после лечения на водах в Поретте близ Болоньи направился в Рим, проехав через Мантую, дабы повидать родителей, и был по дороге встречен отцом в местечке Бонденелло.

На встречу выехал весь мужской состав семьи, в том числе маленькие Франческо и Сиджисмондо, внуки Лодовико: будущий маркиз и будущий прелат. Их судьба предопределена самим рождением. Неслучайно Сиджисмондо держится за руку младшего сына маркиза, юного протонотария Лодовико. Таким образом, здесь определенно выделены те члены семьи, которые предназначены править государством, и те, которые призваны служить церкви. Старшие Гонзага обращены друг к другу и расположены так, что образуют своего рода внешний круг, внутри которого находится второй круг, малый, образованный фигурами младших представителей рода. Лаконично и просто Мантенья выражает идею единства рода и идею защиты его будущего.

В середине XV в. появляется и тип станкового портрета, в котором дети показаны вместе с родителями или другими близкими людьми. Такова знаменитая картина Доменико Гирландайо «Дед и внук» (Париж, Лувр) (см. илл. 4). Изображение головки ребенка традиционно профильное, но художник сумел исключительно точно передать выражение его лица и усилил эффект жестом маленькой ручки. Это одно из первых воплощений теплоты человеческих отношений в живописи Ренессанса, не завуалированных представительскими или иными задачами.

Работа Гирландайо интересна еще и тем, что в ней нет четкого указания на социальный статус изображенных. Зритель воспринимает их, как сейчас сказали бы, людьми среднего класса. Впрочем, скорее всего, заказчики были вполне состоятельными. У того же Гирландайо есть похожий по композиционному решению Портрет Франческо Сассетти с сыном Теодоро (Нью-Йорк, Метрополитен-музей). Представитель банка Медичи одет без излишней роскоши, что, в общем, характерно для флорентинцев того времени. В обоих портретах дети показаны в профиль. На наш взгляд, это свидетельствует о подчиненности их положения по отношению к старшим, но в то же время позволяет подчеркнуть эмоциональную связь персонажей.

Противоположный прием, правда вынужденно, использовал Педро Берругете в Портрете Федериго Монтефельтро с сыном Гвидобальдо (Урбино, Национальная галерея Марке). Здесь в профиль изображен отец, погруженный в чтение, и спокойная незыблемость его могучей фигуры – своего рода гарант защищенности малыша-наследника, держащего скипетр. Непосредственного выражения чувств нет, но зритель ощущает объединяющую героев атмосферу, пронизанную теплотой и доверием. По мастерству в передаче внутренних духовных связей этот портрет близок работам Мантеньи.

Та же сдержанность при передаче чувств присутствует и в портретах XVI столетия, даже в тех случаях, когда ребенок изображен с матерью (Бронзино, Портрет Элеоноры Толедской, Флоренция, Уффици; Бордоне, Дама с ребенком, Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж). Это новый тип портрета, на распространенность которого, как мы полагаем, повлиял образ Мадонны с Младенцем Христом. Параллельно существует и другой тип, в котором изображение матери несет в себе черты величия, напоминающие о римских матронах (Пармиджанино, Камилла Гонзага с сыновьями, Мадрид, Прадо).

В лучших работах XVI столетия психологическая характеристика героев настолько совершенна, что сближается с достижениями мастеров следующего века (Веронезе, Портрет графа да Порто с сыном, Флоренция, собрание Контини-Бонакосси [см. илл. 5]).

Итак, внутрисемейные связи, надежды, возлагаемые на потомков, демонстрация значимости семейного клана в социуме и уверенности в ее незыблемости – вот то, чему служит основная масса произведений, в которых присутствуют детские образы. И именно они способствуют интенсивному освоению передачи тонких психологических отношений, что особенно хорошо видно в семейных портретах.

Сфера сугубо детских интересов и занятий проявляется в портретной живописи Италии не ранее середины XVI в. и не столь активно. Такие работы, как «Школа в Тагасте» Беноццо Гоццоли (Сан-Джиминьяно, Сант-Агостино), лишь необходимые иллюстрации, в конкретном случае – к житию Блаженного Августина. Эта колоритная зарисовка процесса получения школьного образования (явно не времен Августина) – прекрасное живописное свидетельство того, как проходило обучение большинства детей среднего класса, героев маленьких историй. Изобразительный материал такого рода не столь изобилен, как трактаты по воспитанию и образованию. Впрочем, на наш взгляд, это вполне объяснимо. Из сочинений гуманистов следует, что они понимали детство как чрезвычайно важный, может быть, самый важный период для формирования целостной и совершенной личности. Поскольку цель воспитания – создать такую личность, интерес сосредоточивается на конечном результате, так же как он сосредоточивается у художника, скульптора, архитектора. Поэтому важны трактаты, разъясняющие способы достижения цели: порядок действий, их смысл, необходимость, все, что приводит к желаемому результату. Подобных трактатов тогда появилось много во всех областях теоретического и прикладного знания. Но изучение, а следовательно, и изображение (запечатление) самого процесса – такая задача перед их создателями вставала редко. Кроме того, собственно процесс может быть отражен в живописи только через жанр (и то не особенно полно), а жанровой живописи в XV в. еще нет. Лишь со второй половины следующего столетия Италия внесла свой вклад в ее развитие. Тогда возникают и сценки, в которых мир детства начинает обретать самостоятельность.

На полотнах Софонисбы Ангишолы изображены ее сестры, играющие в шахматы (см. илл. 6), ее отец с младшими детьми; в групповом портрете детей из неизвестного семейства присутствует собака, которую они держат на руках, и вряд ли она играет символическую роль; и, наконец, совершенно жанрово выглядит знаменитый рисунок с изображением плачущего мальчика, которого рак ухватил за палец, и смеющейся над ним девочки (Неаполь, Каподимонте). Софонисба не имела своих детей, но она выросла в большой и дружной семье, и, похоже, что ее отец, Амилькаре Ангишола, с блеском осуществил на практике рекомендации трактатов по воспитанию и образованию.

Наконец, в XVI в. появляются довольно редкие работы, к числу которых относятся, например, Мальчик с рисунком Карото (Верона, Кастельвеккьо) и Портрет Антониетты Гонзалес Лавинии Фонтана (замок Блуа). Их нельзя выделить в самостоятельную группу детских портретов. Это получившие распространение уже со следующего столетия изображения «курьезов природы», и возраст тут не играет роли. В первом случае мы имеем дело с так называемым синдромом Ангельмана, во втором – с обычным атавизмом.

Естественно, что в большинстве детских портретов XV–XVI вв. изображены отпрыски состоятельных семей, которые в силу происхождения имели возможность получить соответствующее запросам времени образование и занять место в высших слоях общества. Собственно, так было всегда, просто со временем доступное лишь немногим делается распространенным, то, что было расточительным для одного поколения, становится привычным для другого.

Этим, как мы полагаем, объясняется стремление ряда современных авторов представить период детства с эпохи Средневековья и вплоть до XVIII столетия как своего рода кошмар, а Возрождение – начало избавления от него[85].

Разумеется, жизнь детей и их воспитание значительно различались и зависели прежде всего от общественного положения их родителей. Различались и задачи воспитания. Подготовка же была напрямую связана с экономическим уровнем и запросами общества. Идея создания ренессансного uomo universale родилась в недрах общества, накопившего достаточно средств, чтобы осуществить эту идею хотя бы в небольшом объеме. Искусство этого времени, благодаря значительной секуляризации общества, обрело возможности для передачи самых разных форм и явлений жизни, в том числе и мира детства. И судя по тому, как запечатлевались эти явления, мир детства еще не вычленялся из общего жизненного потока, за ним признавалась особость, но так же, как она признается и за любым другим природным или социальным явлением.

Н. В. Ревякина

Гуманисты о приличии детских нравов

Гуманистическое образование и воспитание включают в себя как важную составную часть воспитание достойного поведения, учтивого обхождения, «приличия детских нравов». Это необходимая часть воспитания личности, и каким видят гуманисты это воспитание и, соответственно, эту сторону воспитания личности, было бы интересно выявить.

В Средние века воспитание было сословным, рыцарь воспитывался иначе, чем горожанин или крестьянин, не говоря о детях, которых готовили к духовной карьере. В школьных документах о воспитании, письмах учителей и родителей, коммунальных документах о поведении пишут не часто. Вот один из таких документов от 1372 г. В перечне обязанностей магистра Бартоломео Кальвето, ректора школ в Куорньо, сказано, что учитель «обещал воспитывать вышеназванных школяров в страхе и любви к Богу и в добрых нравах, [чтобы они] были почтительными, послушными, смиренными, честными, чтобы не говорили неподобающих вещей, дурных слов, лжи, особенно в отношении родителей. Также обещал в праздничные дни после мессы и вечерни излагать школярам [труды] некоторых благочестивых и духовных отцов, водить школяров парами в церковь и следить, чтобы они стояли в церкви не двигаясь и вели себя благопристойно и благочестиво, были причесаны и умыты»[86]. Учитель должен был наставлять школяров, чтобы они не играли и не пели по дороге, не бросали камни, не говорили дурных слов, не клялись и не богохульствовали, не поминали дьявола и не делали других неподобающих вещей. Он должен был вместе со школярами участвовать в процессиях, сопровождающих городские праздники.

Как видим, здесь соединяются нравственные, религиозные и социальные задачи, выступающие как понятные детям правила поведения, и цель всего этого – адаптация ребенка к обществу.

В педагогических трактатах гуманистов XV в. речь идет об образовании, нравственном и телесном воспитании; немногочисленные поведенческие рекомендации (в трактате Верджерио, воспоминаниях о Витторино да Фельтре) во многом подчинены нравственному наставлению или связаны с королевским титулом ученика (в педагогической работе Пикколомини). Из итальянских гуманистов, пожалуй, только Веджо обратил на поведение детей серьезное внимание, посвятив этому вопросу из шести книг своего педагогического трактата «О воспитании детей и об их достойных нравах» (написан между 1445–1448 гг.) две книги (5‑ю и часть 6‑й)[87]. Его трактат – это книга, обращенная к родителям и их детям и наставляющая их.

В XVI в. тема поведения детей продолжена Эразмом, написавшим трактат «О приличии детских нравов» (1530)[88]. Эразм читал трактат Веджо, оказавший на него сильное влияние, но полагал, что автор его – Филельфо, однако на итальянских гуманистов Эразм не ссылается. Трактат «Приличие (учтивость) детских нравов» написан для Генриха Бургундского, сына герцога Адольфа Вернанского. Но Эразм адресует его всем детям: он пишет Генриху не потому, что тот нуждается в его наставлениях, но «чтобы младые дети тем охотнее изучали сии правила, что они посвящены преукрашенному счастьем и преисполненному доброй надежды детищу. Понеже сие непосредственное всему юношеству будет побуждением, когда они увидят, что и самих героев дети посвящают себя наукам и вместе с оным текут на одном поприще»[89]. Мысль издать труд для всего юношества Эразм повторит и в конце введения к работе: «если прилично, чтобы всякий человек был хорошо расположен духом, телом, поступками, одеждою, то наипаче нужно детям наблюдать всякую благопристойность и особенно из них благородным»[90]. А благородными Эразм считает «всех тех, которые ум свой просвещают свободными науками. Пусть иные на гербах своих изображали Львов, Орлов, Быков и Леопардов, однако те более имеют истинного благородства, которые вместо оных столько могут иметь у себя знаков, сколько переучили свободных наук»[91].

Тем, кто происходит от благородных родителей, стыдно не соответствовать нравами своему роду, – Эразм здесь следует традиционному мнению о связи благородства рода и морального достоинства, ему присущего. Но в конце работы он высказывает вполне гуманистический взгляд: «А те, кому счастье (фортуна) определила быть простолюдинами (plebei), в низком состоянии или крестьянами (agrestes), тем более стараться должны, чтобы то, чего им не дало счастье, вознаградить изящностью нравов»[92]. «Родителей или отечество никто себе выбрать не может, а разум и хорошие нравы всякий в состоянии приобрести»[93]. У Эразма и вообще у гуманистов XVI в. социальные мотивы, по сравнению с гуманистами XV в., звучат более сильно, они внимательнее присматриваются к социальной ситуации в обществе. Но учитывая неравенство в социальном положении, Эразм дает одинаковые для всех детей рекомендации по воспитанию благопристойного поведения.

Трактаты Веджо и Эразма отделяют свыше 80 лет, что, несомненно, сказывается на их содержании. Гуманизм XV в. еще не освободился от зависимости от древних авторитетов, и Веджо это убедительно демонстрирует: его трактат переполнен ссылками и примерами из античных и раннехристианских авторов, и среди этого изобилия тонкой ниточкой вьется мысль самого гуманиста. Практически он не рассчитан на детское восприятие, хотя Веджо и пытается оживить образами свои конкретные рекомендации. У Эразма все иначе. Его сочинение содержит минимум ссылок на античных и раннехристианских авторов, оно написано ясным и доступным для ребенка языком, наполнен образами, сравнениями и оборотами, понятными для детей. Порой Эразм обращается к живописи (испанским картинам).

В трактатах обоих гуманистов ощущается влияние физиогномики, приписываемой Аристотелю и очень популярной в гуманизме, но ссылок на нее в работах Веджо и Эразма нет. Гуманисты ссылаются и на природу: Веджо говорит, что движение должно быть естественным, пусть природа формирует движение. Эразм: «Что само по природе пристойно, то не может не почесться у всех таковым же». Эразм называет еще и обычаи страны: «Но не у всех равное счастье или достоинство, и не у всех народов почитается одно и то же приличным, так что надо сообразовываться с обычаем, со страной и со временем, которому повиноваться разумные люди повелевают»[94]. Это касается прежде всего одежды – «тела нашего тела», через которую можно узнать расположение души. Но не только. Но и в старинных картинах можно в лицах и глазах видеть расположение души.

Какие же вопросы обсуждают в своих работах гуманисты? Поведение у Веджо неразрывно связано с нравственностью, являясь как бы ее продолжением. Пятая книга, посвященная ему, названа De castitate seu pudicitia. Castitas – нравственная чистота, целомудрие, puducitia – стыдливость, целомудрие, скромность. А потом еще вводится термин verecundia – робость, стыдливость, застенчивость, почтительное отношение, уважение. В 1-й главе пятой книги трактата говорится о чистоте и целомудрии подростков. Во 2-й – о крайне необходимой сдержанности языка для подростков, в 3-й – о том, что должно управлять походкой и жестами, в 4-й – об одежде (плаще), использовании зеркала и благовоний и в какие платья следует облачаться. В шестой книге тема частично продолжена, поскольку в 1-й главе обсуждаются вопросы «о том, что следует избегать многословия и обжорства» и во 2‑й – «насколько должно соблюдать уважение в священных местах». Однако пятой и шестой книгам о пристойном поведении предшествует четвертая книга об отношении к людям – родителям, родственникам, наставникам, товарищам с ясно звучащими там идеями морального воспитания, которые усиливали нравственные мотивы в последующих пятой и шестой книгах трактата.

У Эразма в семи главах трактата, дающего советы и рекомендации по приличному поведению, ясно определен круг вопросов. Они рассматриваются в главах 1. О теле; 2. Об одежде; 3. Об обычаях в церкви; 4. О пирах; 5. О собраниях; 6. Об игре; 7. О спальне (две последние главы очень небольшие по размеру). Самые большие – 1, 4 и 5.

На что ориентируют подростка гуманисты? Веджо пишет: «Все, что делают юноши, они должны делать так, чтобы не было никакого неодобрения (порицания), чтобы это ничей авторитет (nomen) не уменьшало, ничьего права не оскорбляло, не наносило никому ущерба, особенно же они должны соблюдать чистоту тела и любить целомудрие»[95]. Связь нравственных и социальных задач очевидна, как и ориентация на внешнее одобрение. «Пусть юноши хранят незапятнанными и нерушимыми чистоту, ничего нет для этого возраста более достойного и ценного, ничего, что принесет большую похвалу, любовь людей, ничего, что ближе к verecundia и более связано с pudicitia»[96]. И далее идут примеры из античной литературы и Библии, свидетельствующие о высокой оценке этих качеств.

У Эразма внешнее одобрение тоже важно. Хотя знание обхождения Эразм не считает «обширнейшей частью философии», он уверен, что оно «весьма много способствует к снисканию у других любви и к открытию пред очами людей превосходных души своей талантов»[97]. Ориентация на внешнее одобрение, как видим, соединена у Эразма с признанием богатства личности ребенка.

Поскольку поведение детей у Веджо неразрывно связано с нравственностью, первая глава и посвящена чистоте и целомудрию подростков. А далее описывается проявление душевных качеств в языке, жестах, глазах, походке. Веджо пишет о том, как должен держать себя ребенок сообразно принципам нравственности. И далее говорит о языке. Речь должна быть целомудренной: нельзя употреблять непристойных слов, ибо дурные разговоры развращают добрые нравы, как сказал ап. Павел. В бесстыдстве речи обнаруживается жизнь человека – она как бы демонстрирует дурной образ его мыслей. Особенно юноши должны удерживаться от ругани, постыдных и бранных слов, которые обличают рабскую душу по словам Аркесилая[98].

Неприятна привычка говорить резко и грубо, и, напротив, говорить легко, приветливо, культурно очень способствует любви людей. Но не подобает пользоваться шутками более игривыми (распущенными), чем допускает честь.

Надо избегать говорить опрометчиво и необдуманно, следует наложить скрепы на язык, чтобы сдерживать его беспечность. Стена зубов и губ, словно от природы созданная охрана, противостоит разнузданной речи. Мы должны говорить то, что знаем наверняка, или тогда, когда не позволяет промолчать наше достоинство (Исократ). Глупец, промолчав, посчитается мудрым. Когда Солона, который молчал среди наперебой говорящих, спросили, почему он молчит, из‑за недостатка слов или по глупости, он ответил, что никакой глупец молчать не может[99].

Веджо против болтливости: говорить надо, когда потребует дело, время и место. Далее следует целый ряд наставлений: не лгать, что свойственно врагам, не выбалтывать тайн, не злословить, не нашептывать, не быть двуличным. Язык – наше и благо и зло одновременно (Анахарсис), поэтому главное наставление Веджо – научиться его сдерживать, и тогда прослывешь добрым и мудрым и жизнь будет более радостной и спокойной.

У Эразма учтивое обхождение понимается как более независимое и составляет часть воспитания, третью часть «предмета детского наставления» вкупе с благочестием и изучением свободных наук. И начинает Эразм не с языка, а с лица, которое он, в отличие от Веджо, ставит на первый план, рассматривая пристойный вид всех его частей – глаз, бровей, носа, щек, губ, зубов, лица в целом. Взгляд должен быть спокойный, целомудренный, благочинный, демонстрировать кроткий и дружественный дух, а не угрюмый, что бывает признаком свирепости. Взгляд не должен быть неистовым, что бывает доказательством бесстыдства. Нельзя выпучивать глаза, что есть дело безумных, и смотреть с прищуром, что свидетельствует о непостоянстве. «Непристойно прищуривши один глаз смотреть на кого-либо, ибо что сие означает, как не самого себя делать кривым? Таковой поступок уступим мы одноглазым и кузнецам». Брови должны быть «по челу распростерты», не сведены одна с другой, что есть знак угрюмости; не приподняты вверх, что означает гордость; не нависшие над глазами, что есть дело злоумышленников. «Чело должно быть веселое, живое, изображающее мысль саму себя сознающую, и рассудок свободный; не сморщенное, как у стариков, не движущееся, как у ежей, не угрюмое, как у быков». И далее Эразм подробно описывает, как следует чихать, сморкаться (не в шапку или платье), смеяться, кашлять («ежели будет тебя мучить кашель, то берегись, чтобы другому не накашлять в рот»), соблюдать чистоту в зубах, в голове, причесывать волосы[100]. В главе «О собраниях», где речь идет об отношении к людям, Эразм снова возвращается к лицу.

Случайно ли лицо мальчика интересует Эразма в первую очередь и почему лицо? Потому, говорит гуманист, что благорасположенный дух ребенка везде показывается, но по большей части на лице. А у Веджо – именно в языке, на его взгляд, обнаруживается жизнь человека, образ его мыслей; он испытывает влияние слов ап. Павла и античной традиции. Эразм более свободен от влияния авторитетов, на них он мало ссылается. Но, может быть, дело не только в этом, а в более развитом в XVI в. чувстве личности, которое может проявляться в интересе к лицу, портрету?

Далее Веджо рассматривает движение и жесты, за которыми люди, обладающие острым и проницательным умом, могли различать внутреннюю природу людей. Будем так стремиться проявлять жесты и движения, говорит гуманист, чтобы ничего не появилось из того, что заслуженно можно порицать[101]. И здесь главное – ориентация на внешнее одобрение. Все волнения души, проявляющиеся во внешнем облике, не должны обнаруживать нашей нескромности.

Прежде всего надо избегать высокомерия и спеси – чтобы не было надменного лба, с презрением наморщенного носа, грозных глаз. Веджо находит это у могущественных и богатых людей, чья власть и богатство усиливают спесь, и у ученых мужей, высокомерных от своей науки. Но надо избегать и противоположного – низко опущенной головы и глаз, унылых плеч, склоненной в одну сторону головы, надо опасаться, как бы из-за презрения к спеси душа не впала бы в большую спесь, желая прославиться презрением к пороку. Веджо приводит пример с Платоном, который сказал Диогену, что тот, считая себя попирающим высокомерие, раздувается от другой спеси[102]. Но у Веджо перед глазами и современные лицемеры, за смирением он видит спесь, многие надевают на себя маску смирения, но добродетели внутри не имеют. Вспоминается критика лицемеров у Бруни и Поджо Браччолини. Смирение – добродетель только тогда, когда она без притворства, без обмана, имеет благочестивую искренность духа. Наблюдая в жизни высокомерие и спесь аристократии и лицемерное смирение монахов, гуманист Веджо предлагает новый образец поведения.

Жестам у него вообще уделено большое внимание, одновременно с ними рассматривается и выражение лица. Жесты не должны быть грубыми, затрудненными, нервозными, размашистыми, исполненными негодования. Все члены надо сдерживать, чтобы любой жест или движение были бы достойны всяческого одобрения.

Надо остерегаться проявлять излишнюю радость как в мимике, так и в жестах, не стоит бурно подпрыгивать, чтобы не показаться развязным, или выражать смех нескладными и беспорядочными движениями[103]. Смех Веджо вообще осуждает, ссылаясь на Платона, Катона, Пифагора. Но он не приветствует и то, что можно наблюдать у Тиберия, – прямая и откинутая назад голова, нахмуренное лицо и молчаливость – признаки наихудшего человека по Веджо (хотя, замечает он, эти качества оценивают по-разному). Однако достойно упрека, считает гуманист, отводить глаза на манер изнеженных женщин, едва заметно и стыдливо поднимать их, нежно улыбаться, слегка закусывать верхнюю губу, произносить слова, разделяя их интонационными паузами, нежно, старательно вкрадчивым тихим голосом[104].

Особенно надо следить за глазами, они, словно вестники всего, что обдумывается, отражают это вовне. Их не следует ни округлять, ни закатывать, первое – знак легкомыслия и непостоянства, второе – спеси и высокомерия. Их не надо направлять то туда, то сюда, по обычаю безумца, делать угрожающе свирепыми, вперять более пылко, опускать более смиренно или направлять в сторону (не на собеседника), но надо устремлять с приятностью и любовью на тех, с кем говоришь[105].

Также Веджо советует подумать и о губах и голосе, что интересует его гораздо больше. Рот не стоит кривить, губы – нарочито растягивать, язык не должен заплетаться или быть высунут за пределы рта, чтобы в разговоре юноша не плевался и не брызгал слюной, чтобы изо рта не исходил никакой свист, чтобы юноша не отхаркивался нескромно и не зевал, широко открывая рот.

Голос надо умерить, он не должен быть «гортанным», глухим, невнятным или пронзительным и звонким с губ, становиться умышленно более слабым и робким, более грубым или более возвышенным, нельзя произносить слова сквозь зубы или шамкая губами, как говорит Иероним[106].

Веджо обращает внимание на все части тела. Шея не должна быть негнущейся, а плечи горделивые (чванные), и бока должны быть расположены по прямой линии, чтобы не вызывать смех и чтобы тело не качалось в ту и другую сторону наподобие лодки, по словам Цицерона, и чтобы при разговоре жесты не были распущенными и расслабленными, что кажется, будто из них возникает какая-то пляска.

Он вспоминает древнюю науку жестов – хирономию, говоря о руках: прямые, искусные, ловкие руки очень способствуют достоинству. Говоря, не следует ими размахивать, чесать голову пальцами или чаще необходимого использовать их, чтобы сморкаться и ковырять в ушах, не следует прятать руки под одеждой, размахивать ими, потирать их между собой или бить. И ноги требуют разумного управления, они не должны двигаться, когда сидишь, а когда идешь, не должен ступать недостойно (некрасиво) и грубо; ноги как несущая анатомическая структура должны поддерживать верхние члены твердо и надлежащим образом. И гуманист вспоминает Гомера, хвалившего греков за то, что они при ходьбе имели некую достойную осанку, исполненную королевского величия[107]. Но, заметим, он говорит о детях не королей и аристократов, а горожан, и подобные примеры, употребление слова «достойный» применительно ко всем детям, свидетельствуют о желании гуманиста укоренить в них подобный тип поведения.

О походке особый разговор, так как она не менее, чем упомянутое ранее, обнаруживает скрытые внутри душевные качества. Веджо не ссылается здесь на «Физиогномику», он обращается к Клеанфу, который, вслед за учителем Зеноном, говорил, что по внешнему виду каждого можно понять его нравы. Идущий шагом спотыкающимся, небрежным, грузным, тяжело сотрясаясь всем телом, обнаруживает в себе большую беспечность и безрассудство; а те, кто движутся торопливо, порывисто (если не спешат) – неустойчивость и непостоянство. Не одобряют и того, кто идет то быстрее, то медленнее (как пишет Саллюстий о Катилине). Должен сохраняться тот вид походки, как учит Амвросий, в котором есть внушительность авторитета, вес серьезности, след спокойствия. Но Веджо предлагает подражать ряду античных деятелей, которые соединяли с серьезностью, строгостью любезность (учтивость). В целом он считает более всего похвальным середину, «если мы не будем выглядеть изнеженными и расслабленными, суровыми и грубыми»[108]. Эта мысль об умеренности, золотой середине не раз встречается у гуманиста, возможно, она оказала влияние и на Эразма.

В отличие от Веджо, Эразм жестам и походке уделяет гораздо меньше внимания. В отклонениях от прямого положения тела он видит некоторые пороки (леность – запрокидывать голову назад и приподнимать плечи), лицемерие (вытягивать шею в ту или другую сторону), но не только высмеивает их, как Веджо, но замечает, что таковые телодвижения, если их оставить в небрежении, обращаются в природу, обезображивают тело (горб при плохой осанке, кривая шея). А о походке кратко пишет: «…должна быть не медлительна, не скора, из которых первая бывает у нежащихся, а последняя у бешеных, не развальчива, которую осуждает Фабий». Но обсуждает то, как преклоняют колена в разных странах, считая возможным по этой части поступать вольно.

Рассуждения Веджо об одежде сопровождаются множеством примеров, с главной идеей – чистоты и следования середине – избегать грубого и вопиющего небрежения в одежде и чрезмерной изысканности, с отказом от благовоний, но с разрешением скромно и здраво пользоваться зеркалом, как советовал юношам Сократ: если они были красивы, то чтобы краснели, обнаружив у себя какой-то душевный порок, а если безобразны, то чтобы порок тела исправили красотой души.

Для Эразма одежда – «тело нашего тела», и через нее можно узнать расположение души. Эразм против того, чтобы «волочить за собой длинные хвосты», против пышной одежды. «Следовательно, по мере достатка, по степени достоинства, применяясь к стране и к обычаю носить одежду надобно: неразодранную и неизмаранную, притом и не такую, которая бы показывала или роскошь, или пышность, или щегольство». И надо соблюдать опрятность. Чем больше богатства, тем любезнее умеренность. «Надобно делать снисхождение малоимущим в утешении их состояния, дабы оно сносно им казалось»[109].

В отношении трапез у Веджо скорее общие рассуждения, чем наставления отроку. Надобно избегать и скудости, и пышности в еде, пьянства и обжорства. Скромность в еде и умеренность способствуют сохранению здоровья (пример Зенона, прожившего до 88 лет). Трезвость дает здоровье и телу, и душе, и разуму. Равно необходимо и молчание, похвально немногословие на пирах (примеры с молчанием Ксенократа и Зенона).

Иначе этот вопрос обсуждает Эразм. В разделе «О пирах»[110] он обсуждает поведение ребенка за трапезой понятным для ребенка языком: надо мыть руки; обрезать ногти; опорожнять желудок; причесывать волосы; держать руки на столе и не класть их на тарелку; не кривляться на стуле, резать хлеб ножом; пить не более 2–3 раз за обедом и не глотать, как лошадь. Он советует пить воду или вино с водой: вино и пиво расслабляют здоровье детей и развращает их нравы. Охотники до крепкого вина получают в награду «гнилые зубы, бледные щеки, впалые глаза, тупые мысли и, словом сказать, старость безвременную». «Некоторые, не успевши сесть за стол, тотчас же протягивают руки к пище, что делают волки или те, которые не уварившееся еще мясо из горшка таскают и жрут». «Обмакивать пальцы в похлебку есть дело крестьянское, а лучше то, что нравится, вынимать ножом и вилками, брать то, что ближе к тебе. Замаранные пальцы облизывать языком или марать об платье есть также не учтиво, а лучше обтереть их скатертью или салфеткою». «Глотать вдруг целые куски есть свойство аистов или прожор»[111]. При разрезании птицы обрезать со всех сторон то, что тебе нравится, есть дело сластолюбцев. Подавать что-либо другому, съевши наполовину, есть обычай неблагопристойный.

Эразм против стародавнего обычая бросать еду собакам или играть с ними во время обеда, считая это глупостью.

«Глодать зубами кости свойственно собакам, а очищать их ножиком есть дело учтивое»[112]. Соль надо брать ножиком. Облизывать языком тарелку или блюдо, к которому прилипли сахар или что-то сладкое, свойственно кошкам, а не людям. Не надо чавкать наподобие свиней. Неучтиво, поворачивая глаза, смотреть, кто что ест, коситься на сидящих рядом. Смеяться при забавных шутках надо скромно и умеренно. При худых – не улыбаться. Украшает отрока молчание за столом[113].

В размышлениях о том, как вести себя в храме, у обоих гуманистов много от традиции. К образцу благочестивого поведения у Веджо – во время службы обнажить голову, склонить шею, преклонить колени и т. п. – присоединяются запреты, обращенные более всего к подросткам: не ходить по церкви, не разговаривать, не смеяться, не ругаться, не шуметь. Эразм, который уделяет этой теме немного внимания, не вносит ничего нового и осуждает того, кто в церкви «ни шляпы не скинет, ни на колени не встанет».

Отношение к людям Эразм тоже включает в поведенческий кодекс, посвящая этому пятую главу. А Веджо, как уже говорилось, относит эту тему к нравственному воспитанию, и об отношении к родителям (он очень эмоционально пишет о любви к ним), уважении к старикам, почтении к учителям и т. д. и даже об уважении к самому себе он пишет очень подробно в четвертой книге. У Эразма отношение к родителям (об этом говорится очень кратко) выступает как обязанность их почитать. Вспоминается в связи с этим суровая критика и родителей, и учителей в эразмовом трактате «О воспитании». Новый интересный момент у него: «Кто равного или низшего почтить предускорит [поспешит. – Н. Р.], тот посему не будет ниже, но учтивее, а потому и почтения достойнее». Но и постороннего, по Эразму, следует почтить, скинув шляпу, сделав учтивый поклон. И он объясняет отроку почему: «Не должно думать так: что мне нужды, он мне незнакомец? Он мне никакого добра не сделал? Таково почтение не человеку, не его достоинствам воздаваемо бывает, но самому Богу»[114]. Эразм учит детей дружелюбию, уважению к любому человеку, он вводит этот вопрос в тему пристойного поведения и пишет о том, как надо вести себя, общаясь с людьми: глаза устремлять на того, с кем говоришь, они должны изображать приятность и скромность, а не дерзость и наглость; потуплять глаза в землю – признак худой совести. Неприлично менять вид лица: кривить нос, морщить лоб, поднимать брови; рот то сжимать, то разевать, без нужды кашлять, харкать, ковырять в ушах, пожимать плечами. Голос должен быть нежным и умеренным, речь – внятной и плавной[115]. И обращаться нужно соответственно – повторять титул, с кем говоришь, а если он неизвестен, то все ученые – почтенные учителя, священники – честные отцы, монахи – преподобные отцы, а все равные – братцы или друзья, незнакомые мужчины – государи (domini), женщины – государыни. Эразм против божбы и срамных слов – их ребенок не только говорить не должен, но и слушать[116].

А в споре умному отроку лучше уступить, если дело доходит до ссоры. Он не должен хвастаться, хулить чьи-то дела, насмехаться над нравами низкого по рождению (vilis nationis), поносить чью-либо славу, cмеяться над теми, кто имеет природный недостаток (кривой, хромой, косой). Не должен быть любопытным к чужим делам и заглядывать со стороны в чужие письма – все это дело неучтивое[117]. В конце работы Эразм пишет, что главная часть учтивости состоит в том, чтобы никогда не осуждать других за их недостатки и не презирать своих товарищей, если они окажутся в чем-то неучтивыми. Ведь есть много таких, которые грубость своих нравов вознаграждают иными дарованиями[118].

Эразм кратко пишет еще об игре, которую не отклоняет, а советует уступать не умеющим играть и предупреждает, что в игре есть порок (обман, ложь, гнев, гордость) и разумный мальчик должен помнить об этом.

И столь же кратко он говорит о спальне, призывая юнца к целомудрию (не обнажать тело перед другими) и молитве.

Итак, каким же видится пристойное поведение у гуманистов? Прежде всего оно светское, но сохраняющее уважение к религии. В нем очень важна ориентация на внешнее одобрение (уважение и любовь людей), что способствует включению подростка в общество, но предлагаются, в сущности, новые нормы поведения – без сословного акцента с равным ко всем дружелюбием. В размышлениях о пристойном поведении содержится мысль не только об уважении людей, но и о самоуважении, она нечетко сформулирована, но вытекает из приводимых Веджо для подражания примеров и образов из античной и христианской литературы о достойном поведении, а у Эразма – из доступных детскому разумению примеров отрицательного поведения (особенно с животными), толкающих детей поступать правильно и с должным уважением к самому себе.

И хотя в конкретных наставлениях гуманистов много общего, но в расположении материала и в большем интересе к тем или иным вопросам – интерес к лицу у Эразма, интерес к речи и жестам у Веджо – видится определенный смысл. За интересом Эразма, похоже, стоит интерес к личности, Веджо более традиционен и связан со своими источниками – античными и раннехристианскими авторами времен Рима, в культуре которого речь (ораторское искусство) и жесты играли ведущую роль. У Эразма ощутимее социальный аспект, внимание к детям низкого социального статуса, хотя он, надо признать, не явно выражен, ведь Эразм пишет для герцога. У Веджо сословный момент не отчетлив, он посвящает свою работу родителям и детям. В целом же наставления гуманистов относительно детского поведения неразрывно связаны с их гуманистическими взглядами, ведущая роль нравственности в гуманизме XV в. определяет позицию Веджо, более самостоятельная и независимая от нравственного воспитания наука о приличии детских нравов связана с особенностями эразмова гуманизма.

С. А. Захаров

Взгляды Джона Фортескью на образование и воспитание

Джон Фортескью (ок. 1395 – ок. 1480) является одним из ярких представителей английской политико-правовой мысли XV в. Юрист, парламентарий, советник короля и впоследствии канцлер Английского королевства, он на протяжении многих лет был в центре событий и как свидетель, и как непосредственный их участник. Долгая политическая карьера дала ему прекрасный материал для написания ряда трактатов, в которых отразились своеобразие и противоречивость эпохи. Работы Фортескью многогранны и затрагивают не только проблемы государства и права, но также и вопросы образования и воспитания.

Его жизненный путь достаточно интересен. Не будучи наследником отцовского состояния (оно перешло к старшему брату Генриху, который позже отдал часть наследства Джону), он сумел достичь благополучия и получить ряд важных должностей при дворе (в их числе пост канцлера королевства). Фортескью долгое время был советником короля Генриха VI, активно выступал на стороне Ланкастеров в войне Алой и Белой розы. Он отстаивал интересы династии не только речами в парламенте, но и на поле боя, проявляя мужество воина. Во время изгнания королевы и наследника, канцлер сопровождал их, участвовал в переговорах с шотландским и французским королями. Падение династии Ланкастеров и приход к власти Эдуарда IV напрямую отразилось на Фортескью. Он потерял земли и положение (на какое-то время). В конце своей жизни он выступил в защиту новой династии, Йорков. Переход на сторону противника дал возможность вернуть часть земель. Что это было: предательство в целях сохранения жизни и имущества или же необходимая мера, которая помогла Фортескью написать ряд работ, в которых автор попытался завершить изложение своих мыслей по поводу государственного и общественного устройства? Тем не менее его работы ценны не только из-за оригинальных взглядов автора, они также проливают свет на многие интересные факты из жизни королевства XV в.

Время, в которое жил Фортескью, было не самым простым. Восстание Джека Кеда, гражданская война, частая смена власти – все эти перипетии отразились в его работах. Образ сильного монарха, который прослеживается в его трудах, явно навеян тем непостоянством власти, которое он наблюдал. Уставшее от войны общество мечтало о сильной и крепкой руке. Канцлер все это изложил в трактатах «О похвале законам Англии» и «Об управлении Англией».

Трактат «О похвале законам Англии» – это прежде всего публицистическое произведение, заключающее в себе рассуждение автора о формах монархии, системе права и правового образования в Англии. Трактат написан между 1468–1471 гг. (впервые издан в 1543 г.), во время изгнания Фортескью. Построенный в форме диалога между канцлером (самим Фортескью) и принцем (наследником Ланкастерской династии принцем Эдуардом), он должен был выполнять некие воспитательные функции. Наследнику престола необходимо было показать превосходство английской политической и правовой системы перед всеми континентальными государствами, и в особенности Францией. В связи с этим трактат изобилует сравнениями английского и французского народа. Такой прием необходим был автору, в частности, для того, чтобы показать превосходство смешанной формы монархии (Англия) над абсолютной (Франция). Для описания форм монархии Фортескью вводит специальную терминологию: dominium regale, politicum regale, dominium et politicum regale. Эти понятия встречаются в работах Фомы Аквинского, но термин dominium et politicum regale не использовался средневековыми мыслителями, за исключением Фортескью.

Однако кроме вопросов права и политического устройства, в трактате «О похвале законам Англии» уделяется много места вопросам организации образования юристов, да и сам трактат написан в качестве учебника. По словам К. Арровуда[119], взгляды Фортескью на образование являются частью его теории управления и политических воззрений, с чем нельзя не согласиться.

Второй трактат Об управлении Англией был создан уже в конце жизни Фортескью и адресован Эдуарду IV (1471–1483). В отличие от латинского трактата «О похвале законам Англии» он был написан на английском языке предположительно между 1471 и 1476 гг. Впервые издан в XVIII в. Цель трактата – не только оправдать права Эдуарда IV на престол, но и предложить ему проект реформ. По мнению Фортескью, эти реформы должны были привести к усилению власти короля. Именно в этой части встречается подробное описание личных качеств короля. Если трактат «О похвале законам Англии» был предназначен главным образом для наследника престола, то «Об управление Англией» предназначен для короля (правда, не для того, к которому в былые годы думал обратиться канцлер)[120].

Оба трактата были созданы, что называется, на злобу дня. И те главы, которые посвящены воспитанию подрастающего поколения, хорошо вписывались в общественную мысль XV в. Английское общество было готово воспринимать новые течения в образовании и воспитании, о чем свидетельствует и личная переписка той эпохи (в первую очередь письма Пастонов, из которой видно, что женщины наравне с мужчинами владеют грамотой, учатся вести дела), и большое количество частных библиотек (имеющиеся данные о наличии библиотек в Англии XIV–XV вв. приблизительны, сохранившиеся 80 каталогов представляют около 60 библиотек[121]), и появление литературы о воспитании государя (утверждение, что «король без образования подобен глупцу с мечом в руках; подобен неопытному моряку, который держит штурвал в разгар шторма; подобен судье, который, заседая в суде, выносит ошибочные приговоры», было высказано многими писателями позднего Средневековья). В XV в. английские горожане начинают активно читать и собирать книги. В 20 % завещаний упоминаются книги, что свидетельствует о росте интереса к литературе. Состоятельные семьи, подобные уже упомянутым Пастонам, приглашают переписчиков книг на дом и получают интересующие их копии.

Не вызывает сомнения, что в распоряжении Фортескью была библиотека, однако список цитируемых им авторов невелик. Это свидетельствует о том, что Фортескью использовал цитаты только для подкрепления своих выводов и представлений. Но несмотря на это, взгляды Фортескью на образование государя могли быть навеяны гуманизмом, о чем свидетельствует знакомство с трактатами Поджо Браччолини. Да и сама его теория содержит много точек соприкосновения с этическими и педагогическими теориями Ренессанса. Но на него также влияли современная практика и средневековая теория[122]. Он часто обращается к Фоме Аквинскому, цитирует Аристотеля по трудам средневековых авторов и приводит работы Эгидия Колонна. К. Пламмер считал, что у Фортескью была копия De morali principis institutione («О нравственном наставлении правителя») Винсента из Бове, что тоже повлияло на ход его мыслей.

Упомянутые трактаты Фортескью не раз становились предметом исследований, как отечественных, так и зарубежных историков, которых интересовали взгляды автора на государство и право. В связи с этим в историографии возникли разногласия. Ряд историков считали его сторонником ограниченной, а ряд – абсолютной монархии[123]. Тема политических симпатий Фортескью была доминирующий на протяжении многих лет. Если историков и интересовали параллельные темы, то преимущественно в русле рассуждений о политическом устройстве Англии.

Мы опустим в этой работе взгляды Фортескью на политику и право и попытаемся выделить в его трактатах только те пассажи, которые непосредственно касаются личности государя и его подданных. Стоит отметить, что Фортескью не писал морализаторских трактатов для государя, но тема личности будущего короля и его окружения проходит красной нитью через ряд его произведений. Фортескью не приводит конкретных примеров, показывая на них отрицательные и положительные черты, как это будут делать позднее Томас Мор (на примере Ричарда III) или Фрэнсис Бэкон (на примере Генриха VII), он не называет настоящих имен (кроме библейских героев и исторических личностей), даже в рассуждениях о власти французского короля Фотрескью не упоминает его имени. Его цель – дать государю ряд общих советов, которые помогут ему в управлении государством и исполнение которых будет на пользу его подданным. Сильный и образованный монарх – залог спокойствия для всего государства. Читатель не найдет в работах Фортескью тех качеств государя, которые бы каким-то образом противоречили интересам подданных. Личность короля одновременно и главная и второстепенная тема для канцлера. Это скорее завеса, которая закрывает истинные намерения автора – защита интересов «общин» (commons).

В трактате «О похвале законам Англии» хорошо прослеживается тенденция, характерная для XV в., – воспитание монарха. Канцлер здесь выступает в роли учителя. Вымышленный разговор ведется с принцем, будущим королем. Фортескью неоднократно упоминает словосочетание «будущий король» (rex futurus), тем самым внушая принцу ответственность перед его народом и государством. Эта же тенденция прослеживается и в его последнем трактате «Об управление Англией», адресованном Эдуарду IV: канцлер в общих чертах повторяет все, что было сказано принцу, так и не достигшему власти. Фортескью не говорит о личных качествах государя, понимая, что их невозможно уже воспитать, однако дает необходимые советы для управления государством.

Вслед за своими предшественниками и современниками Фортескью считает доблесть, мудрость, справедливость по отношению к своим подданным и способность защищать их самих и их имущество добродетелями, необходимыми государю[124]. Это неоднократно встречается в его трактатах. Набор личных качеств, которые предложил автор, не является чем-то оригинальным, в политической литературе XIV–XV вв. мы неоднократно встречаем подобную тенденцию. Фортескью еще раз акцентирует внимание на этих прописных истинах, удачно привнеся их в свое учение.

Главной целью трактата «О похвале законам Англии» на первый взгляд было привлечь внимание принца к старательному изучению права. С самых первых строк трактата мы можем увидеть, как канцлер призывает к этому будущего короля. Издревле знание закона было необходимо правителям, считает он, и современный государь тоже должен следовать этому правилу. Изучение законов Фортескью сравнивает с военными упражнениями, в которых преуспел принц: «Ибо обязанность короля – сражаться в битве и справедливо судить людей, как ты можешь прочесть в Первой Книге Царств»[125]. Фортескью приводит пример из Библии, где говорится о том, как Моисей приказывал царям израильским ежедневно читать Второзаконие[126]. Современный государь, считает Фортескью, тоже должен преуспеть в обучении, которое приносит счастье и блаженство[127].

Однако, хотя король и должен преуспеть в обучении, углубляться в него не нужно до такой степени, как это делают профессиональные юристы. Главная задача короля – быть осведомленным во многих делах, но только поверхностно. Об этом неоднократно напоминает Фортескью своему ученику. Наиболее наглядно его взгляды по данному вопросу изложены в главе 8 трактата «О похвале законам Англии». К сожалению, авторского названия глав мы не знаем (названия, которые приведены в изданиях, были добавлены гораздо позже), но содержание говорит само за себя: «Таким образом, государь, тебе нет необходимости постигать все тайны английского права путем долгого изучения, достаточно будет для тебя достигнуть в праве того, чего ты достиг уже в грамматике. И впрямь, совершенства в грамматике, которая вытекает из этимологии, орфографии, просодии и синтаксиса, как из четырех рек, ты полностью не приобрел, но все же ты достаточно изучил ее, чтобы быть заслуженно названным грамматиком. Точно так же ты будешь заслуженно назван и в праве, если ты узнаешь, будучи студентом, принципы и дела права, а равно и его элементы. Ибо нецелесообразно будет для тебя исследовать тонкости права усилием своего разума, они должны быть оставлены твоим судьям и адвокатам, которых в Английском королевстве именуют сержантами закона, а также другим опытным в праве, которых обычно именуют учениками. В сущности, тебе лучше выносить решения через других лиц, чем самому, ибо ни один из английских королей не произносил приговор своими устами, но, тем не менее, все решения королевства принадлежат ему, хотя и даны через других…»[128].

В трактате «Об управлении Англией» Фортескью продолжает формировать образ идеального государя. По его мнению, король должен быть не только образованным человеком с определенным набором личных качеств, но и сильным. Под силой короля он понимает в первую очередь его богатство. «Во-первых, король неизбежно вынужден, если он беден, покрывать свои расходы с помощью займов, и все, что требуется для его королевского достоинства, покупать в долг, причем его кредиторы зарабатывают четвертую или пятую часть того, что он тратит… [Во-вторых. – С. З.] король должен из-за недостатка денег отдавать свои коронные земли…». Самый большой вред, происходящий от бедности короля, – это то, что «он [король. – С. З.] поставлен в необходимость применять совсем необычные средства, чтобы добыть с их помощью деньги; например, налагать денежные штрафы на невинных…»[129]. Эти рассуждения были прелюдией к пространному пассажу о финансах короля.

Для Фортескью образование государя, его сила и богатство не являются всего лишь украшением, а напротив, служат вполне практическим целям. Во многом от личности и положения короля зависит благосостояние подданных, причем не всех, а главным образом commоns, то есть общин. Об общинах в трактатах Фортескью был написано ряд работ[130], в данной же работе мы опустим рассуждения о социальных симпатиях канцлера. Лишь отметим, что его явная нелюбовь к лордам заключается не только в понимании их роли в дестабилизации ситуации в стране, о чем он открыто пишет, но и в положении самого Фортескью, который прошел непростой путь от юриста до канцлера.

Затрагивая тему личности монарха, Фортескью не мог обойти вниманием его советников. Главным из них он считает народ, в согласии с которым король принимает законы. Народ, в его понимании, не абстрактная категория, это – парламентарии, которым делегированы полномочия для решения политических вопросов. По поводу парламентариев Фортескью пишет: «…Необходимые мудрость и благоразумие (этих законов) обеспечиваются тем, что они издаются по совету не одного или какой-нибудь сотни благоразумных людей, но, как некогда в римском сенате, (по совету) более чем трех сотен выборных лиц, что могут точно подтвердить тебе те, кто хорошо знает организацию английского парламента…»[131].

Тема советников короля появляется также в связи с предложенной реформой Королевского совета. В трактате «Об управлении Англией» Фортескью показывает свою неудовлетворенность советом, главным образом из-за того, что в нем заседают крупные лорды. Он считает, что эти люди имеют мало общего с интересами короля и большей частью решают свои проблемы. Новый совет, по его мнению, должен состоять из двенадцати светских и двенадцати духовных лордов, которые, вступая в должность, должны давать клятву. Клятва же служит залогом их порядочности. Кроме этого, советники должны быть людьми молодыми, знающими закон, мудрыми и честными. Этим людям должен быть чужд такой порок, как взяточничество[132].

В связи с этими воззрениями на образ государя и его советников Фортескью демонстрирует свои взгляды на образование и воспитание не только государя, но и его советников и в целом его подданных. Именно он стал первым в Англии человеком, который подробно описал систему образования в Англии того времени. Благодаря его трактату «О похвале законам Англии» мы имеем представление о процедуре получения такого звания, как сержант права (sergeant-at-law)[133]. Звание сержант права, по мнению Фортескью, не менее значимо, чем степень бакалавра и доктора, которые обычно даются в университетах («…степени бакалавра и доктора не присваиваются при изучении английских законов, как это обычно бывает в обоих видах права в университетах. Я хочу, чтобы ты знал, что, хотя степени подобного рода не присваивается во всем в законах Англии, все же они имеют место быть, это не только степень, но и определенное положение, не менее выдающаяся или важная, чем степень доктора, которая именуется степенью сержант права…»)[134]. Данная степень после прохождения определенной процедуры и уплаты взноса вручается лично королем, что подчеркивает автор трактата. Подробное описание степени сержант права дано Фортескью, вероятно, из-за сравнения двух видов образования: университетского и корпоративного (образование в иннах). Таким образом, он ставит образование, полученное в юридических корпорациях, на один уровень с университетским.

Собственно, одной из особенностей взглядов Фортескью на образование было приобщение ученика к знаниям на практике. Он выводил свои идеи об образовании не столько из книг, сколько из непосредственного контакта с современными институтами и практикой. Его работы изобилуют ссылками на образование в иннах, в судебных школах. Он менее книжный человек, чем те, на кого он ссылается. Это представление об образовании не было новым. В то время, как классическое образование предполагало обучение в стенах университета, в жизни же средневековое обучение большей частью проходило «на месте». Дворянство обучалось главным образом при дворе и на поле боя, а купцы и ремесленники получали образование в конторах и лавках. Это же было характерно и для юристов. Если юристы гражданского права получали образования в университетах (Оксфорд со времен короля Стефана был местом изучения римского права), то юристы общего права – в иннах и в самих судах.

Образование не только должно быть тесно связано с практикой, по мнению Фортескью, но и быть доступным. Этому рассуждению автор посвящает целую главу. Он говорит об организации обучения и сетует на то, что далеко не каждый может позволить себе оплатить образование своего сына (Фортескью приводит сумму, которую требуют за год обучения (£ 13. 6s. 8 d.). Поэтому в учебных заведениях подобного рода, пишет Фортескью, встречаются только дети состоятельных людей, для которых образование сводится лишь к поверхностным знанием и украшению[135]. Образование, считает канцлер, должны получать не только богатые, но и все достойные этого, кто имеет определенные способности. Говоря о дороговизне образования, Фортескью упоминает термины pauperes et vulgares[136], смысл которых, к сожалению, не до конца понятен. Какие категории населения он подводит под эти понятия, остается лишь гадать. Он упоминает только о купцах и больше не о ком, кто мог бы как-то подойти под эти определения. Можно предположить, что Фортескью предлагает открыть двери академий для бедных и простых людей. На первый взгляд, это кажется необычным, что дает повод считать это всего лишь завесой истинных взглядов автора, а именно его особых симпатий к малосостоятельному дворянству. К. Арровуд считает, что в данном случае речь идет о явно наигранном демократизме. Однако это крайне спорно. Скорее всего, здесь действительно представлен проект новой системы образования. Понимал ли сам автор нереалистичность этого проекта или нет, к сожалению, сказать невозможно. Но стоит отметить, что подобных малореалистичных предложений будет много в трактате «Об управлении Англией».

Доступность образования должна осуществляться не только возможностью большей части населения обучаться, но и возможностью обучаться на родных языках. Фортескью выступает против преподавания исключительно на латыни в университетах, считая, что в Англии право необходимо изучать на французском, английском и латинском. На французском – потому что Вильгельм Завоеватель был французом и приехавшие вмести с ним нормандцы привезли с собой этот язык и обычаи. Второй язык – собственно английский, который в то время уже стал использоваться гораздо больше, чем в предыдущие столетия, и третий – латинский, на котором издаются статуты и другие юридические документы[137]. Университетское образование, по словам Фортескью, неэффективно вследствие того, что преподавание ведется только на латыни. Кроме того, университеты удалены от Лондона и, соответственно, от двора, средоточия общественной жизни[138].

Говоря об образовании подрастающего поколения, короля или дворянина, Фортескью не мог обойти вниманием отношение к детям и их воспитанию. Однако не все из них вызывают у канцлера симпатии. Он явно отрицательно относится к незаконнорожденным детям. Такой ребенок для него – это порождение греха. Он греховен изначально, как и его родители. Следуя средневековой традиции, Фортескью считает, что такие дети, даже при благополучном отношении к ним, имеют дурной характер и при первой же возможности его проявляют: «…один бастард коварнее шестидесяти девяти законных детей»[139].

Фортескью уделяет внимание и свободе ребенка, рожденного несвободными родителями. Он осуждает и римское и английское право, где речь идет о правах, передаваемых ребенку. Если римское право предполагает передачу зависимого положения по наследству не только по отцовской, но и по материнской линии, то английское ограничивается только передачей прав по мужской линии. Несмотря на то что этот пассаж явно имеет политический подтекст, важно то, что Фортескью подчеркивает положение ребенка. Он пишет, что если у ребенка хотя бы один родитель свободный, то и он должен быть свободен.

Достаточно интересна мысль Фортескью о воспитании несовершеннолетних, оставшихся без опеки родителей. В главах 52–53 трактата «О похвале законам Англии», как бы предваряя свой рассказ о воспитании, он подробно описывает то, что человек не может наследовать положение и состояние по женской линии. Явно, что этот пассаж имел некоторые политические цели, однако важно то, что продолжением его стала мысль Фортескью о воспитании сирот. Эту тему он развивает в связи со сравнением двух видов права (английского и французского [цивильного]). Он пишет, что различие между английским правом и французским заключается, в частности, в том, что во Франции не относятся так трепетно к опеке несовершеннолетних. Фортескью называет это «четвертым отличием, в котором два вида права разнятся[140]». Он пишет: «Гражданские законы вверяют опеку над несовершеннолетними следующему по крови, независимо от того, агнат он или когнат. Так что каждый согласно его степени и порядку в последовательности может получить право на опеку. И мысль этих законов сводится к тому, что ни один из родственников не будет более заботливым и благосклонным для несовершеннолетнего, чем другой»[141]. В отличие от французских законов, считает Фортескью, английские решают этот вопрос совершенно по-иному. Если несовершеннолетний сирота наследует собственность со стороны отца, то он должен быть под опекой родственников по материнской линии. Если же он наследует собственность по материнской линии, то сирота вместе со своим наследством должен перейти под опеку ближайшего родственника по отцовской линии[142]. Причина, по которой вопрос об опеке решается с явным приоритетом для родственников по материнской линии, заключается в том, как считает Фортескью, что родственники по женской линии могут воспользоваться собственностью несовершеннолетнего сироты (дословно: Nam leges ille dicunt quod committere tutelam infantis illi qui est ei proxime successurus est quasi agnum committere lupo ad devorandum)[143]. Все, что было сказано выше, касается наследования собственности. Для Фортескью эта тема не так важна, его главная цель – показать то, как правильно, по его мнению, должен быть воспитан будущий подданный государя. Поэтому он больше внимания уделяет наследованию военной службы (servicium militare). В том случае, если наследство представляет собой не собственность, а службу, то по английским законам, пишет автор, опека (до исполнения 21 года) должна перейти лорду[144]. Он считает, что никто лучше лорда не подготовит будущего воина и подданного, готового честно и самоотвержено служить своему сюзерену[145]. Такими законами, которые не только защищают собственность сироты, но и помогают воспитать достойного гражданина, Фортескью явно восхищается (это видно как из контекста главы 54, так и из главы 55, где устами принца выражено восхищение по поводу совершенных английских законов). Однако еще у исследователей XIX в. этот пассаж вызывал вопросы. Краймс, ссылаясь на Ф. Мейтланда и Ф. Поллока, в комментариях пишет о том, что в римском праве существовала развитая система защиты сирот, а в самой Англии XV в. опека над наследником как собственности, так и службы вверялась ближнему родственнику, который не мог рассчитывать на присвоение земельного наследства (…the guardianship of both the land and the child should go the nearest of those relations who cold have no hope of inheriting the land)[146]. Здесь мы, вероятно, видим все же не описание действительности, а завуалированные мысли автора, которые хорошо вписываются в его главную задачу показать превосходство английского права.

Несмотря на то что в английских законах, по мнению Фортескью, достаточно хорошо прописана защита наследства несовершеннолетних и их воспитания, тем не менее автора не устраивает такое положение дел. Лучшим местом для воспитания он считает не дом родственника (а если речь идет о детях, чьи родители живы, то родительский дом), а специальные королевские дома. Что подразумевает автор трактата под выражением «королевские дома» (domus regie) не совсем понятно. Это могут быть как резиденции короля, при которых воспитывались дети знатных фамилий, либо специальные государственные учреждения. Тем не менее только такие заведения могут, по мнению Фортескью, воспитать верных сынов отечества, настоящих граждан страны, чего нельзя сделать в домашних условиях, где изначально воспитывают нелюбовь к королевской службе: «…Ибо как результат этого [воспитания. – С. З.] сыновья знатных лиц в Англии не выродятся, а наоборот, превзойдут их предков в честности, силе, и благородстве манер, поскольку они будут воспитаны при [более] высоком и благородном дворе, чем дом их родителей, хотя, возможно, сами родители воспитывались в таком же доме. Несмотря на это, родительский дом не будет похож на дом лорда, в котором оба родителя и дети служат. Принцы королевства и другие лорды, держащие непосредственно подле короля, управляемые этим законом, не смогут так легко впасть в похоть или грубость, если в то время как они были молодыми сиротами, они получили заботу в королевских домах. Поэтому я очень хвалю величие и знатность королевских домов, ибо в них высшая академия для знати королевства и школа силы, честности и манер, благодаря которым королевство будут уважать и оно будет процветать, и будет защищено от захватчиков, и станет грозным для врагов и друзей королевства»[147].

Подводя итог, стоит сказать о том, что взгляды Фортескью на образование и воспитание тесно связаны с его взглядами на государство и государя. Его работы, написанные на рубеже эпох, несут в себе как средневековые, так и ренессанские черты. Одним из показателей влияния на него эпохи Возрождения являются не только взгляды на образованного монарха, но и на формирование личности гражданина. Если соотнести взгляды Фортескью на государственное устройство с его взглядами на образование становится понятно, что для Фортескью важным является не только образование короля, но и образование дворянства, которое тоже участвует в управлении Англией, так как король, по мнению Фортескью, не может издавать законы самостоятельно, а только вместе с парламентом. Поэтому от личности парламентариев и советников во многом зависит будущее королевства.

М. В. Пророкова

Роль книгопечатания в женском гуманистическом воспитании в Италии XVI в.

Участие женщин в культуре Италии в качестве ее активных творцов имеет длительную историю, однако на протяжении многих веков лишь единицы добивались известности, оставаясь исключением из правил. Их вклад, пусть порой яркий и заметный, не менял облика культурной жизни в целом. Пожалуй, лишь начиная с эпохи Возрождения и в особенности XV в. можно говорить об участии женщин в культуре как о явлении, приобретающем все большее значение, масштаб и влияние.

Джоан Келли, пытаясь дать оценку положению женщины перио– да Ренессанса, пришла к выводу, что оно, вопреки распространенным представлениям, продолжало лишь непрерывно ухудшаться по мере усиления патриархальных традиций в обществе. Женщина позднего Возрождения, а затем и Нового времени была, таким образом, куда более ограничена различными социальными рамками, чем ее предшественницы в Средние века. А гуманизм, отдавший образование женщин и формирование их взглядов на мир в руки мужчин-гуманистов, сыграл в этом, по мнению Келли, не последнюю роль, лишив женщин возможности формировать хотя бы культуру, отвечавшую их интересам[148]. Однако, как полагают многие исследователи, относительно и Возрождения в целом и XVI столетия, когда произошел, по сути, наивысший взлет гуманистической культуры, а затем начался закат Возрождения и наступление католической реакции, невозможно говорить об однонаправленном, непротиворечивом развитии как взглядов на женщин, так и их реального положения в итальянском обществе. Если в каких-то областях (как, например, в политике и юридических правах) для женщин «очень мало, что изменилось, или изменилось к лучшему»[149], то в других, напротив, они добивались независимости и демонстрировали способность контролировать ситуацию даже в обстоятельствах, показавшихся бы непреодолимыми нашим современницам[150]. И, несомненно, права Маргарет Кинг, утверждающая, что в эпоху Возрождения что-то изменилось в женском восприятии самих себя[151]. Именно это заставило французскую писательницу Кристину Пизанскую, столкнувшуюся с традиционно негативной оценкой ее пола мужчинами, в начале XV в. выступить в его защиту, как позднее это стали делать и многие другие женщины. Именно это вместе с изменившимися традициями в сфере образования, породило женский интерес к книжной учености. Женское образование, постепенно распространявшееся начиная с XV в. все глубже от высших слоев общества к нижестоящим, привело к появлению в культуре уже второй половины этого столетия, а особенно в XVI в. множества известных женских имен: создательниц философских трактатов и поэтесс, певиц и музыкантов, художниц, ораторов.

Однако даже в XV в., когда счет таким дамам идет на десятки и не менее дюжины из них получают большую известность и признание в кругу мужчин-гуманистов, они по-прежнему наделены ореолом исключительности, а взгляды на женщин, их роль, предназначение и возможности меняются очень медленно и трудно даже среди гуманистов. При этом, даже невзирая на сложности в отходе от старых представлений, к XVI в. женщины заявляют о себе как о специфической группе, способной формировать облик современной им литературы и искусства, развивать и обогащать их традиционные жанры и создавать свои, на равных с мужчинами участвовать в дискуссиях на самые значимые темы, определять как в качестве патронов, так и в качестве заинтересованной публики направления дальнейшего развития итальянской культуры.

Немалое влияние на взаимоотношения женщин и гуманистической культуры, их становление как гуманисток оказал взлет книгопечатания, пришедшийся в Италии как раз на XVI столетие и, прямо и косвенно, вызвавший перемену тенденций в литературе.

В XVI в. своего пика достигло развитие принадлежащей авторству мужчин литературы «спора о женщинах», подвергшей переоценке прежние взгляды на «слабый пол». Но Чинквеченто становится беспрецедентным и по числу произведений, создаваемых самими женщинами. При этом важнейшим оказывается, на наш взгляд, даже не число женских работ, впервые позволяющее рассматривать писательниц как отдельную заметную группу в литературном мире, а известность, публичность женщин, посвящающих себя литературному труду, превращение его в предмет гордости. В 1538 г. изданный в Парме сборник стихов Виттории Колонны[152] становится первой работой подобного рода, принадлежащей женщине и опубликованной под ее собственным именем. Это, по сути, кладет начало новой эпохе в литературе. По словам Карло Дионисотти, книга Колонны оказывается подобной горячему углю, упавшему на солому[153], – к концу XVI в. число женщин, публикующих свои произведения, превышает две сотни[154]. Лишь немногие из них добиваются широкой известности и издают свои произведения как отдельные книги со своим именем на обложке. К таковым относятся, например, Виттория Колонна, Лаура Террачина, Туллия Арагонская, Лаура Баттиферра Амманнати, Кьяра Матраини, Гаспара Стампа, Вероника Гамбара, Вероника Франко. Стихи Колонны в XVI в. выходили отдельными изданиями минимум 10 раз[155], произведения Террачины – 20 раз (13 изданий различных сборников стихов, 7 изданий Discorsi, представляющих собой ответ на «Неистового Роланда» Ариосто)[156], и эти женщины добились настоящей славы в литературном мире. Но, кроме этого, огромное количество женских произведений, главным образом стихов, публикуется в многочисленных антологиях, издаваемых прежде всего в Венеции, рядом с авторами-мужчинами. Пиком такого рода публикаций становится выход в свет в 1559 г. в Лукке «женской» антологии[157], включающей работы 53 современных итальянских писательниц и продолжающей, по существу, знаменитую серию антологий венецианского издательства Габриэля Джолито, к тому времени уже открывшему для широкой публики имена многих выдающихся поэтесс.

Если обратиться к факторам, определившим такой подъем женской литературы в этот период, конечно, в первую очередь можно назвать все более широкое распространение женского образования, становившегося доступным не только дочерям аристократических семейств, но и представительницам среднего сословия. Уже в XV в. принадлежавшие к социальной элите женщины могли получать образование, фактически не уступавшее мужскому. Выдающиеся мыслители и деятели искусства, приглашавшиеся ко дворам итальянских правителей, давали уроки не только их сыновьям, но и дочерям. Причем, несмотря на высказывания многих гуманистов в пользу сужения рамок женского образования, ориентированности его на нужды «истинно женских» занятий и способность девушек становиться достойной парой своему образованному мужу, в XVI в. жизнь зачастую требовала от аристократок очень широкого круга знаний и способностей. Как это видно на примере судеб Виттории Колонны, Джулии Гонзага и других женщин высшего сословия, в раздираемой военными конфликтами и политической нестабильностью Италии того периода такие дамы нередко принимали на себя огромную ответственность и властные полномочия, но вместе с тем получали и значительную свободу в выборе занятий и образа жизни. История XVI в. полна примеров женщин, получивших образование и обладавших возможностями, которые определяли их роль в качестве важнейших патронов и меценаток литературы и искусства.

Большинство женщин, внесших свой вклад в культуру XVI в., принадлежало, безусловно, к высшему сословию. Как свидетельствуют списки выдающихся женщин, неоднократно публиковавшиеся в это время (причем включенными в произведения писателей-мужчин), практически все называвшиеся ими дамы были аристократками. Одна из основных ролей женщины в культуре Чинквеченто – роль меценатки – никак не могла исполняться обладательницами другого происхождения. Однако в этот период немало представительниц среднего класса, получивших хорошее образование благодаря гуманистически образованным отцам, также играло заметную роль в культурной жизни. Поэтесса Кьяра Матраини происходила из купеческой семьи, Гаспара Стампа – из семьи обнищавшего дворянина, ставшего ювелиром. Знаменитые Лаура Террачина и Лаура Баттиферри происходили из мелкого дворянства, а Баттиферри к тому же была незаконнорожденной и признана отцом, апостолическим протонотариусом Джованни Антонио Баттиферри, лишь в возрасте двадцати лет. Родившаяся в небогатой венецианской семье Изабелла Канали Андреини не только прославилась как поэтесса и писательница, но и стала первой знаменитой профессиональной актрисой. Можно отметить, что именно их творчество, не будучи столь же рафинированным, как поэзия придворных дам, и ограниченным канонами петраркистской лирики, представляется наиболее интересным, ярким и своеобразным, как с сегодняшней точки зрения, так и, вероятно, с точки зрения читателей XVI в. Книги Террачины, Стампы, куртизанки Туллии Арагонской принадлежали к числу немногих женских произведений, которые многократно переиздавались в тот период и позднее не в составе сборников, а как отдельные книги.

Еще одним существенным фактором в продвижении женщин на литературную арену стало, пожалуй, все большее распространение в XVI в. народного вольгаре как литературного языка. Вытесняя латынь, он в значительной степени снимал барьер, препятствовавший участию в литературной жизни менее образованных представительниц женского пола, в первую очередь в качестве читательской аудитории. В силу этого, а также распространения печатной литературы в Чинквеченто, такая аудитория возросла многократно, оказывая заметное влияние на развитие издательского дела.

Кроме того, по мнению исследовательницы Летиции Паниццы, именно сложность ознакомления с античными произведениями, исчезнувшая с переводом их на вольгаре, и недостаточное знакомство женщин с риторикой и диалектикой чаще всего препятствовали написанию ими трактатов и диалогов по важнейшим гуманистическим проблемам, вплоть до XVI в. делая уделом женщин лишь поэзию, эпистолярный жанр и религиозную литературу – все то, что считалось для них традиционным[158]. В XVI в., особенно ближе к его концу, женщины стали все чаще заявлять о своем интересе к серьезным гуманистическим темам (например, диалоги Туллии Арагонской и Модераты Фонте). В конце XVI–XVII в. можно говорить и об активном их включении в создание дискурса querelle des femmes.

Наконец, решающее значение для беспрецедентного подъема женской литературы имело, по всей видимости, распространение книгопечатания и быстрое развитие издательского дела. Печатные книги, их количество и доступность[159] способствовали росту читательской аудитории, разнообразию тем и жанров, стремлению большого числа писателей получить известность и увековечить себя с помощью издания своих работ. Кроме того, в большинстве итальянских городов и в особенности в Венеции, главном центре книгопечатания, издательское дело долгое время пользовалось значительной свободой и независимостью, подчиняясь прежде всего законам рынка и интересам получения прибыли. Как отмечает американская исследовательница Диана Робин, в отличие от Англии или Франции, где литературное творчество женщин в тот период было ограничено, например, морально-нравственными канонами, не разрешавшими публичного появления женских имен и заставлявшими их писать анонимно, коммерциализованное издательское дело в Италии таких ограничений не имело[160]. Напротив, издатели стремились как к увеличению прибылей за счет привлечения читательниц (и издавая интересную именно им литературу, написанную женщинами или о женщинах), так и старались представить себя сторонниками и защитниками «слабого пола» (в соответствии с традицией «спора о женщинах») с целью чаще всего завоевания расположения могущественных меценаток.

Примечательно, каким было отношение самих итальянских писательниц к своему литературному творчеству в этот период. Они видели в нем свою миссию и способ достижения бессмертия, о чем упоминается, например, во множестве стихотворений того времени (у Камиллы Скарампы, Олимпии Малипьеры, Гаспары Стампы, Лауры Террачины, Лауры Баттиферри Амманнати и др.)[161]. Кроме того, существовало среди них и ясное ощущение связывающих их уз, родства. Многие антологии, включавшие женскую поэзию, демонстрировали цепочки стихов, адресованных женщинами друг другу. Таким образом, женщины в итальянской литературе Чинквеченто не только абстрактно, но и в действительности нередко выступали как единая группа, связанная общими проблемами и интересами, хотя, конечно, почти всегда сохранялся разрыв, обусловленный социальным происхождением.

Помимо возможностей, которые само книгопечатание открывает женщинам в образовании и самореализации, следует, конечно же, говорить и о такой стороне этого взаимодействия, как поддержка женского гуманистического творчества и его популяризация через публикацию многими мужчинами из литературных и издательских кругов.

В период подъема женской литературы в Италии в процесс ее развития были постоянно вовлечены мужчины: поэты, писатели, видные мыслители, издатели и редакторы. Причем это участие было зачастую сопряжено с большим риском и трудностями, требовало противодействия закону, традициям, общественному мнению.

Греческая исследовательница Андроники Диалети пишет о складывании вокруг издательств в середине XVI в. кружков так называемых poligrafi, писателей, происходивших зачастую из низших и средних слоев общества, создававших в числе прочего множество проженских произведений[162]. В отличие от придворной литературы, к которой принадлежало большинство произведений гуманистов, творчество poligrafi не зависело от вкусов дворов и их правителей. Зато, как и в современной книготорговле, оно зависело от покупательского спроса на их книги, и издатели, такие, как уже упоминавшийся Джолито из Венеции, старались привлечь всю возможную публику, в том числе и женщин.

Помимо того, что писатели, посвящая свои работы могущественным женщинам, благодарили своих покровительниц в обширных вступлениях, многие произведения в 40–50‑е гг. снабжались уже упоминавшимися подробными списками значимых для литературы женщин и городов, где они жили. Число женщин, участвовавших в жизни литературных салонов, публиковавших свои произведения или выступавших в качестве меценаток, представлялось, по всей видимости, предметом гордости и достояния тех или иных городов. В «Толковании Джироламо Ручелли сонета глубокоуважаемого синьора маркиза делла Терца к божественной синьоре маркизе дель Васто» (Lettura di Girolamo Ruscelli sopra un sonetto dell’illustriss. signor Marchese della Terza alla divina signora Marchesa del Vasto), изданном в Венеции в 1552 г., Ручелли опубликовал список 259 женщин из 35 итальянских городов. Лодовико Доменики, издавший в 1549 г. свой трактат «Благородство женщин» (La nobiltà delle donne), назвал в нем 195 меценаток из различных областей Италии[163]. Наибольший же интерес в этом контексте представляет диалог Джузеппе Бетусси «Образы храма синьоры Джованны Арагонской» (Le Imagini del tempio…), где наглядно отразилось сотрудничество мужчин и женщин на литературной арене этого периода.

В диалоге одна из его героинь, Истина, предлагает создание храма, где образы (imagini) различных добродетелей (что важно подчеркнуть, традиционно женских) представлялись бы в виде скульптурных изображений самых выдающихся патронесс и поэтесс из разных городов. Рядом с ними должны были помещаться изображения мужчин, выступающих в качестве защитников и помощников этих дам – так называемые conservatori. Приложение к своему диалогу Бетусси снабдил списком из 24 женщин-литераторов и 24 мужчин-conservatori с указанием места их происхождения. Важно отметить, что этот список отражал не виртуальную, а, вероятнее всего, реальную взаимопомощь и общение, связывавшие этих людей. Примерно половина названных Бетусси женщин на момент появления диалога публиковалась или в скором времени должна была быть опубликована в поэтических антологиях Джолито или других издателей: Альда Торелла Луната, Ливия Торниэлла Бонромеа, Оттавия Байярда Беккария, Лаудомия Фортегуэрри Петруччи, Франческа де Бальди, Вирджиния Сальви, Лучия Бертана и др. По предположению Дианы Робин, остальные женщины, чьи имена менее известны, тоже были писательницами или литературными патронами[164]. Все перечисленные мужчины были заметными фигурами в культурной жизни: влиятельные редакторы, как, например, Доменики и Ручелли, публиковавшиеся в антологиях поэты, многие из которых были теснейшим образом связаны с Джолито, представлявшимся одним из главных сторонников женщин в издательском деле (Томазо Поркакки, Эрколе Бентиволио, Альберто Лоллио, Джироламо Муцио и многие другие). Бенедетто Варки, Джироламо Муцио, Алессандро Пикколомини были особенно известны как покровители и помощники многих женщин-писательниц того времени. Подавляющее большинство названных Бетусси мужчин принадлежало к литературным академиям, причем наибольшее число было связано с миланской академией Феничи, пользовавшейся поддержкой Марии д’Арагона, сестры Джованны, в честь которой и был написан диалог.

Надо заметить, что само издательское дело в Италии переживает во второй половине XVI в. непростые времена. Ответом на Реформацию стала деятельность Тридентского церковного собора 1545–1563 гг., давшего начало Контрреформации, и новый подъем инквизиции с 1542 г. Католическая церковь санкционирует издание Индексов запрещенных книг, что наносит особенно тяжелый удар по литературно-издательским кругам в период понтификата Джан Пьетро Карафы, папы Павла IV (1555–1559). Он становится первым, кто ведет борьбу уже не только с «еретической» религиозной, но и вполне светской литературой. Многие поэтические произведения, диалоги, новеллы запрещаются при нем по причине их «непристойности», а не потому, что содержат что-либо, враждебное церкви. Новый Индекс, изданный в 1559 г., в тот же год, что и упомянутая «женская» антология, запрещал к публикации все произведения 550 авторов и еще сотни отдельных работ. В число запрещенных попадали книги Данте, Валлы, Поджо, Макиавелли, Рабле и многих поэтов, к тому моменту регулярно публиковавшихся, например, в антологиях Джолито: Пьетро Аретино, Николо Франко, Бернардино Томитано, Джованни делла Каза[165].

Итальянские издатели весьма неохотно подчинялись Индексам, нередко публикуя книги без необходимого разрешения церкви, и даже шли на открытое противодействие. В январе 1559 г. собрание гильдии книгоиздателей Венеции решило отказаться от публикации индексов и не предоставлять для проверки свои реестры издаваемых произведений. Но уже в марте в Венеции прошло публичное сожжение более 10 тыс. книг (подобные сожжения проводились и в других городах). В апреле церковь наложила на венецианских издателей и книготорговцев экономические санкции, они потеряли доступ к книжному рынку папских земель[166].

Многие произведения авторов-женщин потенциально попадали под запреты церкви и в 50‑е гг. печатались зачастую без ее разрешения (для продажи книги требовалось обозначение con privilegio на ее титульном листе)[167]. Но находились торговцы, готовые нарушать закон, а многие «сомнительные» с точки зрения отношения церкви книги печатались в это время не в самой Венеции, находившейся под пристальным вниманием религиозных властей, а в небольших городах, чьи издательства были тесно связаны с крупными венецианскими издательскими домами («женская» антология, например, была напечатана в Лукке). Находились и другие способы примиряться с политикой церкви. Так, Плинио Пьетрасанта, издавший в 1555 г. антологию Джироламо Ручелли «Храм для божественной синьоры Джованны д’Арагона» (Del tempio alla divina signora donna Giovanna d’Aragona fabricato da tutti i più gentili spiriti, E in tutte le lingue principali del mondo) в честь женщины, явно недружественной папству[168], посвятил эту книгу епископу Тренто кардиналу Кристофоро Мадруццо, считавшемуся противником жесткой репрессивной политики Павла IV[169], и не встретил препятствий к публикации.

Подъем инквизиции сам по себе был угрозой для женщин, вновь воскресив подозрения в ведовстве и заставив многих даже образованных представителей итальянского общества снова рассуждать о греховной природе женщин[170]. В 1580 г. перед судом инквизиции по обвинению в колдовстве предстала куртизанка и известная писательница Вероника Франко, и хотя была освобождена, практически отошла впоследствии от публичной литературной деятельности[171].

Негативные обстоятельства, усложнявшие публикацию женских работ, а также и жизнь женщин-писательниц, вероятно, все же возымели эффект к концу 1560‑х: число женщин, присутствующих на литературной арене, значительно сократилось, как и вообще число светских произведений не только женского, но и мужского авторства. В 1575–1577 гг. чума опустошила Венецию, нанеся, разумеется, удар и по издательскому делу[172]. Однако упадок женской литературы не стал долговременным. Конец XVI в., особенно 90‑е гг., ознаменовались как переизданием старых произведений знаменитых женщин (например, Колонны, Террачины, Андреини), так и появлением новых ярких имен и расцветом женской полемической литературы (работы Модераты Фонте и Лукреции Маринеллы в защиту женщин). Примечательно, что в этот период многие женщины вновь начинают работать под псевдонимами (так, настоящее имя Фонте – Модеста Поццо), чего не было на протяжении почти всего XVI в.

Н. И. Девятайкина

Тема образования в трактате Петрарки «О средствах против превратностей судьбы» и эпиграфах к нему Иохана Пинитиана*

Тема образования обречена на постоянную актуализацию в разные эпохи в силу того, что само образование есть один из главных признаков цивилизации и во многом определяет направление ее развития и состояние общества. При этом исторический опыт имеет здесь особое значение, укажем хотя бы на Болонскую систему.

В отношении обозначенных в названии статьи вопросов грандиозное наследие великого итальянского гуманиста и поэта Петрарки (1304–1374) пока не получило системного осмысления, хотя в целом ренессансное образование и педагогика изучаются очень активно, в том числе российскими исследователями. Достаточно вспомнить многочисленные труды Н. В. Ревякиной и содержательный русско-итальянский сборник статей об образовании XVI в. В статьях сборника Петрарка упоминается лишь мельком, интересующий нас трактат не называется вовсе. В недавней монографии Н. В. Ревякиной и автора данной статьи некоторые диалоги анализируются, но вне связи с Пинитианом[173]. Иными словами, материал трактата, связанный с темой образования и ее интерпретациями немецким автором эпохи Реформации, ждет системного осмысления. Оно важно и потому, что оценки трактата до сих пор противоположны (от признания его как самого средневекового и схоластического сочинения до характеристики как новаторского и прорывного)[174].

Что касается автора эпиграфов, его имя – Пинитиан (1478–1542). В российской науке эта фигура практически неизвестна. Удовлетворительное указание на его эпиграфы сделал в свое время американский ученый и коллекционер, специалист по ренессансным изданиям Уиллард Фиск (1834–1904)[175], затем об этом перестали писать. В современной немецкой литературе в двух-трех справочниках о Пинитиане сообщается как поэте-лауреате и педагоге. Пинитиан в 1511–1512 гг. написал аллегорическую игру-поэму «Добродетель и удовольствие», выпустил два небольших сборника латинских стихов, разработал несколько школьных учебников по латинской грамматике, составил солидный по объему латинско-немецкий словарь, вел переписку с разными деятелями своего времени[176]. Эпиграфы к диалогам Петрарки он написал в начале 1530‑х гг. во всеоружии писательского опыта и латинского красноречия и обстановке реформационных движений в Германии.

Петрарка почти двумя столетиями раньше обратился к трактату «О средствах против превратностей судьбы» («О средствах») тоже в зрелом возрасте и тоже умудренный культурным и общественным опытом. На создание самого большого текста у гуманиста ушло 12 лет (1354–1366 гг.). В результате появились 253 (254) диалога, разделенных на две книги. Разговоры в них ведут аллегорические персонажи: Разум (Ratio) и Радость (Gaudium) в первой книге, Разум же и Скорбь / Печаль (Dolor) во второй. Трактат задумывался, судя по развернутым пояснениям к каждой книге, как «лекарство» для читателя, интересное наставительное, воспитательное чтение. Судьба трактата оказалась завидной. Он первым среди латинских сочинений Петрарки стал переводиться на европейские языки. Неслыханную популярность он приобрел в Германии, где выходил в числе инкунабул (не позже 1474, 1496)[177]. В следующем веке дважды переводился на немецкий язык, издавался несколькими типографскими домами (в Аугсбурге, потом Франкфурте-на-Майне, Берне), увидел только за XVI в. более 10 изданий с предисловиями и стихотворными посвящениями самых знаменитых авторов вроде Себастьяна Бранта, продолжал выходить до середины XVII столетия.

Одно из изданий (1539) открывает линию публикаций трактата не просто в переводе на немецкий, но с эпиграфами на двух языках – немецком и латинском. И здесь мы возвращаемся к Пинитиану. Автором идеи предварения каждого диалога эпиграфом стал его коллега по школе Св. Анны в Аугсбурге, друг, переводчик трактата на немецкий язык Вигилий (Stefan Vigilius, 1465 – после 1540?). Он достаточно хорошо известен как гуманист, интеллектуал, доктор теологии, университетский профессор в Гейдельберге, где прослужил четверть века, писатель, в 1531–1540‑х гг. – как преподаватель языков в Аугсбурге[178].

Вигилий обратился к Иохану Пинитиану с предложением написать эпиграфы. Тот сразу откликнулся. В результате появилось 508 строк эпиграфов (по две строки к каждому из 254 диалогов) в старинных традициях римских эпитафий: первая строка пятистопным ямбом, вторая – четырехстопным. Одновременно Пинитиан создал 4‑строчные эпиграфы на немецком языке. Иными словами, обеспечил поэтическими строфами и оригинал, и перевод. Добавим, что издание, о котором идет речь, украшено ксилографическими иллюстрациями знаменитого «Мастера Петрарки»[179]. Потом трактат начал переиздаваться, открываясь текстами от издателей, в том числе краткими биографиями Петрарки. Появились его «карманные» форматы, по одному из которых (1610) Л. М. Лукьянова и осуществила перевод латинских эпиграфов[180].

В статье предпринята попытка выявить место и характер темы образования в трактате Петрарки, его текстах и подтекстах, в составе ценностных ориентиров времени. Кроме того, казалось важным уяснить представления гуманиста о состоянии современного ему образования, степени его престижности. Наконец, проанализировать эпиграфы Пинитиана к диалогам на темы образования и выявить, как взаимодействуют между собой два текста, созданные в разное время, разных странах, разных исторических контекстах и разными авторами – гуманистом Петраркой и сторонником Реформации Пинитианом.

В центре внимания будут два предисловия и десять диалогов первой и второй книг трактата «О средствах» (I. 25–26, 29, 32, 43, 80–81; II. 7, 40–41), прямо или косвенно связанных с образованием, и столько же эпиграфов к ним. Данные диалоги не исчерпывают темы, она проходит через весь трактат, обозначается в каждом пятом тексте; отбор произведен с учетом рамок статьи и избранных вопросов. Полное рассмотрение потребует еще нескольких публикаций.

Предварим анализ некоторыми краткими замечаниями по поводу места темы в трактате. Его изучение показало, что понятие «образованный» (doctus, иногда eruditus) встречается в диалогах много десятков раз, в позитивных и комплиментарных контекстах, о ком бы ни шла речь: римских принцепсах или рабах, Отцах Церкви или современных правителях, творческих светских людях или христианских святых.

Высокообразованным выглядит и главный участник бесед – Разум. «Ипостаси» Разума в диалогах – большой и специальный вопрос, поэтому перечислим только знаки учености, проступающие в его речах. Перед нами знаток греческой и римской истории образования и учености в лицах и форматах. Разум легко вспоминает при случае, например, в диалоге «О замечательном наставнике» (I. 80), у кого и какие были учителя, чему и как учили, что происходило в платоновской Академии, или в диалоге «О множестве книг» (I. 43), какими были древние библиотеки и сколь великими знатоками оказались их создатели и обладатели. Не меньше эрудиции выказывает Разум в оценке сочинений древних авторов. О его образованности, широком круге чтения многое могут сказать яркие речи в ответ на реплики собеседников-оппонентов. Они свидетельствуют о прекрасно усвоенных уроках римской школы риторики в таких ее представителях, как Цицерон. Развернутые суждения Разума органично включают в себя латинские крылатые выражения и пословицы, обильные стихотворные и прозаические цитаты, гендиадисы и антитезы, сравнения и метафоры, забавные или поучительные вставки-новеллы. В них большое место занимают высказывания Отцов Церкви, фразы из Библии. Их очень украшает богатая и живая россыпь примеров из греческой мифологии и истории, римского прошлого, порою – из средневековой эпохи. Если попытаться указать диалоги, то придется назвать почти все; без таких «примет» едва наберется по пять-десять текстов в каждой из двух книг. Даже простое перечисление этих фактов убеждает, что автор трактата наделяет главного персонажа чертами всесторонне образованной личности. Тем самым «затактно» демонстрирует свое отношение к учености и образованию.

Если собрать воедино все высказывания, как приведенные выше, так и густо представленные в других частях трактата, особенно в предисловиях, то можно вычленить главные составляющие понятия «образованность». Это – ежедневное чтение, потребность в нем, удовольствие от него; потребность в пополнении культурного багажа; эрудиция, в том числе свободное цитирование на память текстов разных писателей и поэтов, оперирование ими, привлечение культурного знания как привычный компонент любого разговора; свобода не только владения материалом, но и выражения своего отношения к ученому (культурному) писательскому мнению; осмысление общего и особенного в позициях авторов, отрицание непререкаемости любого авторитета; отношение к книгам как главному культурному богатству.

Обратимся к двум диалогам – «Об игре в мяч» (I. 25) и «Об игре в кости и камешки» (I. 26). Они интересны для прояснения того, какие поводы в небольших текстах, не связанных с темой образования, находит автор, чтобы высказаться об учености, познаниях. Например, дважды в малом «пространстве» этих диалогов Разум-Петрарка напоминает, что римские принцепсы Август (63 до н. э. – 14 н. э.) и Аврелий (121–180) были самыми образованными (doctissimi) людьми и лучшими носителями власти своего времени[181]. Вторая характеристика (власти) становится словно бы производной от первой (учености). С равным уважением гуманист чуть дальше отзывается об образованности современного ему правителя – французского короля Иоанна Доброго[182]. Кроме этого, в тех же диалогах он рассуждает о платоновских прогулках как о лучшем виде физических занятий, которые добавляют бодрости и помогают усваивать знание; о состязаниях в афинских собраниях, связанных с созданием коротких ярких ученых текстов, и пр.

Образование начинает занимать в глазах Петрарки особое место в составе самых важных человеческих свойств, обогащая их. Как заявляет его Разум в диалоге «Об охотничьих собаках»: ум «без образования и знания» остается «беспомощным»[183]. Иными словами, образование словно бы превращается в антропологический признак. В этической перспективе знание много раз ставится рядом с добродетелью (virtus). Например, в очередном диалоге на темы состязаний сказано так: «…Старайся превзойти других не силами тела, не мужественной осанкой, не мощью, но знаниями и добродетелями»[184].

Петрарке кажутся слишком утилитарными причины получения образования, если они связаны только с материально-телесными нуждами: «Все то, что вы делаете для тела, не является благочестивым; пренебрегая заботой о душе, вы проводите бессонные ночи в заботах о теле: о нем вы печетесь, его желания исполняете, для него изучаете благородные искусства» (I. 29)[185]. Но, как можно понять, это горячее наставительное рассуждение не отменяет самого образования. «Благородные» искусства вполне приветствуются, если служат обогащению души, обретению мудрости.

Со стороны социального статуса, не успехи в состязаниях, не сила или ловкость, а знание рассматривается как несомненный знак превосходства. Поэтому и имеют место высказывания вроде приведенного выше призыва «стараться превзойти других знанием и добродетелями[186]. Образование ставится в один ряд с социально-статусными и юридическими «измерителями». Так, «образованный раб сильнее необразованного господина»[187].

В целом в диалогах трактата обозначается социальная, семейная, личностная, этическая ценность образования, достойная внимания власти и государства. Этим, как и многим другим, Петрарка начинает формирование гуманистического представления о роли образования, его значении в жизни. Образование имеет место и в рассуждениях об идеальных качествах личности. Сами эти качества формируются многими факторами, среди которых – усилия в отношении образования; это одна из составляющих идеала ренессансной личности как образованной.

Выявим, что же считал важным резюмировать Пинитиан в своих эпиграфах, написанных к рассмотренным выше диалогам. Начнем с короткого диалога «Об игре в мяч» (I. 25 De pilae ludo) – того, в котором Петрарка хвалит образованность римских принцепсов и противопоставляет шумным играм греческие философские прогулки. Диалог заключается так: «Безусловно, всякое резкое движение, особенно если оно сопровождается криком, не подобает благородному уму»[188], читай – образованному человеку.

Пинитиан предваряет диалог такими строками:

Тело в игре упражняй, но при том, избегай утомленья.

Здесь, как и в прочих делах, меру всегда соблюдай.

Exerce corpus lusu, non membra fatiga.

Nam cunctis debet rebus inesse modus.

Для автора эпиграфа важной оказывается тема диалога, а не его внутренний пафос, не рекомендации по поводу ученого досуга. Он значительно сужает смысловое поле текста, одновременно вводя в него рекомендацию соблюдения меры, на чем гуманист не акцентировал внимания. Пинитиан идет скорее за рекомендациями гуманистов-педагогов вроде Витторино да Фельтре, которые признавали значение физических упражнений для детей и юношей, добавляя немецкую заботу о мере.

Следующий диалог называется «Об игре в кости и камешки» (I. 26 De ludo aleae et calculorum). Петрарка в нем советует следовать великим людям и брать с них пример в отношении образованности. Он подробно рассказывает об одной из интеллектуальных игр в Афинах, «которой когда-то занимались ученые люди»: каждый предлагал в собрании друзей что-нибудь из ученых сочинений, нечто важное, касающееся добродетели или доброй жизни; потом «эксперты» сравнивали сочинения «соперников», побежденные уплачивали небольшие деньги[189]. Данный диалог также завершается свидетельством уважения к учености и образованию: «эти упражнения взбадривали ум и побуждали к научным занятиям, как победителей, так и побежденных».

Обратимся вновь к Пинитиану и его эпиграфу к данному тексту:

Время в игре проводить, значит, тратить его понапрасну;

Можно, конечно, играть, меру при этом блюдя.

Aliceus exosus pellit lusorius horas;

ludus habet laudem, si moderatus erit.

Эпиграф практически повторяет вторую строку предыдущего, а в первой перелагает наставления немецких педагогов-реформаторов и гуманистов относительно разумного и полезного использования времени. Об умном и исполненном творчества досуге нет ни слова. Вновь все богатство гуманистического диалога втиснуто, если так можно выразиться, в узкие рамки, сведено к теме меры.

Третий эпиграф открывает диалог «Об атлетических состязаниях» (I. 29 De ludo palestrarum). Он перекликается с предшествующими текстами, повторяя вторую строку по поводу необходимости блюсти умеренность-меру.

В беге, прыжках и борьбе состязаться любому похвально,

если ты меру блюсти будешь в занятьях всегда.

Et lucta, et cursu, saltu et certare palestra

haec bene conveniunt, sed moderata viris.

Первая же строка одобряет занятия олимпийскими видами спорта. И ею Пинитиан явно привносит свое понимание, которое разворачивает предыдущие высказывания и вновь перекликается с наставлениями гуманистов-педагогов. У Петрарки главная идея диалога, как всегда, выражается в последних строках: «Старайся превзойти других не силами тела, не мужественной осанкой, не мощью, но знаниями и добродетелями»[190]. А в самом диалоге он критически отзывается о таких «нездоровых» соревнованиях, как борьба, рассматриваемая как «низший» виде состязаний. И это вновь никак не выражено в эпиграфе.

Можно ли найти объяснение такому расхождению, сужению и даже переиначиванию смыслов диалогов Петрарки немецким гуманистом? Некоторые причины попытаемся обозначить. Прежде всего, перед нами в лице Пинитиана не ренессансный гуманист, а учитель грамматической школы Св. Анны. Он, как видно из эпиграфов, не ставит для себя главной задачей «вытаскивание» текстовых и затекстовых этических смыслов диалогов Петрарки, связанных с темой личности и путей ее совершенствования в жизненных практиках. Пинитиану привычны другие практики. Он видит в качестве читателей петрарковских текстов своих учеников, обращает дидактический пыл в наставления школьного порядка. Они не лишены интереса по части признания важности физических упражнений, да и вообще права на отдых. Здесь, как уже отмечалось, его педагогические тезисы перекликаются с идеями итальянских и немецких гуманистов. Но эти тезисы словно бы оставляют в тени то, что было главным для создателя диалогов и насыщало их высокой духовной энергией, что рождалось в полемике с традиционными представлениями и мнениями. Полемический дискурс переплавляется у аугсбургского автора в идею меры, в том числе в отношении физической нагрузки человека.

Выскажем еще одно соображение: Пинитиан актуализирует диалоги, имея в виду достаточно широкого читателя, народившегося вместе с типографским способом тиражирования текстов. Перед его глазами рядом со школярами разных возрастов встает усердное к чтению немецкое бюргерство, состоятельные и почтенные обитатели Аугсбурга, мужчины и женщины делового круга. Не исключено, что для них петрарковские рекомендации ученых прогулок и бесед как варианта самого благородного отдыха могли казаться отвлеченными, далекими от повседневных запросов. «В меру» развлечься игрой после напряженной недели в их «программу» отдыха могло укладываться вполне. Достаточно почитать надписи на знаменитых пивных кружках-сосудах этого времени, созданных из так называемой каменной массы (конец XV–XVI в.), чтобы это стало ясно. Пинитиан принимал во внимание, очевидно, и разделял подобные представления об отдыхе своих сограждан.

Обратимся теперь к прямым текстам на тему школы и образования и посмотрим, каковы на них реакции Пинитиана. Его эпиграфы сразу показывают, что тема образования и учения их автору была очень близка. Нам уже представлялся случай проанализировать сами диалоги[191], поэтому остановимся развернуто именно на эпиграфах. Первый из диалогов называется «О замечательном наставнике» (I. 80 De excellenti praeceptore). Его главные тезисы: можно стать образованным и ученым без всякого наставника, прилагая усилия и стремясь достичь цели; даже самый великий наставник не сможет одолеть лень и нежелание никчемного ученика. Пинитиан и здесь идет своей дорогой.

Если наставник ученый, то стыдно тебе не учиться;

сильно старайся – тогда станешь ученым и ты.

Est pudor a docto te nil didicisse magistro;

quin age te docilem redde peritus eris.

Смыслы диалога Петрарки сводятся автором эпиграфа к двум посылам: нерадение – порицаемое качество ученика, особенно если рядом с ним серьезный учитель; следует стараться усваивать все, что дает учитель, дабы стать таким же образованным, как он. Вторая фраза Пинитиана – наставление, рисующее знание учителя как эталон и планку, к которой ученика может «дотянуть» усердие. Преподаватель грамматики, Пинитиан и в эпиграфе главной выставляет роль учителя, ученик – прежде всего ведомый. Добавим сюда традиционное тяготение немцев к учености, их ментальные установки в отношении честного и упорного труда и усердия во всем, в том числе в одолении школьных премудростей, чтобы и здесь прийти к заключению: Пинитиан продолжает работать эпиграфом на свою аудиторию. Но нельзя не отметить, что очень важный момент не дает разойтись диалогу и эпиграфу: уважение к учености. Оно оказывается схожим у ренессансного автора и его немецкого «референта».

Диалог «О замечательном ученике» (I. 81 De insigni discipulo), идущий вслед за только что рассмотренным, продолжает у Петрарки тему образования, его важности, равно как и вопрос о первостепенном значении собственных усилий ученика. К этому добавляется третья тема – о великом ученике как великой славе для учителя. Приведем эпиграф Пинитиана.

Путь, по которому юность идет, совершенно не ясен;

ум, что сулит нам успех, часто ввергает в порок.

Est iter incertum juvenis, quo protrahat aetas;

ingenium felix ad mala saepe ruit.

Укажем, что Пинитиан с его школьным опытом и практиками в этом двустишии очень отходит от диалога: исчезает тема образования, славы, остается суждение-констатация относительно особенностей взросления юноши и того, что молодой человек с хорошими задатками стоит перед опасностью свернуть с доброй дороги на дурную.

В эпиграфе, если подойти к нему исторически, можно усмотреть тему влияния переходных эпох на молодое поколение, но практически нельзя обнаружить акцента на выдающихся качествах ученика и роли в его развитии талантливого учителя, что было самым существенным для итальянского гуманиста.

В диалогах второй книги Петрарка ставит «обратный» вопрос – о неученом наставнике и о неспособном ученике знатного происхождения. С точки зрения интересующей нас проблемы диалоги зеркалят с рассмотренными текстами первой книги: продолжает развиваться тема важности серьезного образования, собственных усилий ученика, к которым добавляется гуманистическая критика претензий знатных отпрысков на особое место в обществе, высокомерное поведение, в том числе – по отношению к учителю.

К первому из диалогов «О неученом наставнике» (II. 40 De indocto praeceptore) Пинитиан пишет такой эпиграф:

Если случилось, учитель попался тебе неученый,

можешь другого искать, но прилежность и сам прилагай.

Forsan ab indocto si tu docere magistro,

fac alium quaeras, sedulus esto tamen.

Сразу можно заметить, что данное двустишие точнее, чем выше проанализированные, передает смыслы текста Петрарки. Правда, оно значительно смягчает тональность диалога, поскольку выводит за скобки одну из главных тем-выводов диалога (оно вложено в уста главного персонажа Разума, подводящего итоги беседе с Печалью), что можно с успехом достичь любого знания самостоятельно, без наставника. Среди примеров – Августин и Бернар: «И вот, задавая себе вопросы, размышляя, будоража и совершенствуя ум, они постигали то, в чем вы со всеми вашими наставниками едва ли сможете разобраться»[192]. В диалоге так отвечает юному ученику умудренный собеседник; «они» – все, кто сумел выучиться без наставников. Кроме того, Пинитиан обозначает проблему неученого наставника как некий «заштатный» случай, чем тоже смягчает суждения гуманиста, писавшего как раз о частом и типичном, словно бы всеобщем явлении, кстати, подтвержденном фактами его времени.

Пинитиан, собственно, даже не предлагает ученику, как это делает главный автор, бежать от горе-учителя, скорее он рекомендует примириться с ситуацией, являя прилежание. Но вновь и диалог, и эпиграф четко нацеливают на усердие в учении, а значит, на ценность образования.

Наконец, последний из интересующих нас диалогов – «Об ученике неспособном и надменном» (II. 41 De discipulo indocile ac superbo) – Пинитиан «расшифровывает» таким стихом:

Если попался тебе ученик кичливый, но глупый,

будет напрасным твой труд и усилия тщетны.

Instruere indocilem puerum, quicumque laboras,

litus aras et erit gratia nulla tibi.

Здесь немецкий соавтор говорит в один голос с итальянским автором. Диалог Петрарки наполнен сочувствием к учителю, напрасно теряющему время, силы и труд на ученика, который не желает стать образованным человеком. Пинитиан-учитель горько констатирует тот же самый факт. Его слова о труде и усилиях учителя свидетельствуют об уважительном отношении ко всем тем, кто «сеет разумное, доброе, вечное», дает образование.

Данный диалог имеет еще одну важную составляющую, которая связана с темой знатности. Это позволяет понять, на какое место среди статусно-сословных ценностей наши авторы ставят образование. Степень престижности образования представителей любых сословий, отчасти обрисованная в начале статьи, в глазах Петрарки становится еще более понятной из характеристики, данной в предисловии трактата к первой книге. В нем Петрарка рассказывает о персоне, которой посвятил сочинение, о своем сокурснике по Болонскому университету, затем пармском правителе-тиране, политическом изгнаннике знатном синьоре Аццо Корреджо (1303–1362?). Опустим по недостатку места историю его жизни, она в общих чертах известна[193]. Отметим только моменты, связанные с образованием. Петрарка с большой похвалой отзывается о стремлении Аццо общаться с образованными людьми, ежедневно читать книги, заниматься литературой совместно с друзьями и пр. Заметим, речь идет не об интеллектуале, не о писателе или поэте, не о профессоре университета или богослове, рассказ идет о политике и правителе, правда, с университетским образованием, кажется, как у Петрарки, незавершенным. И даже если слова о постоянном чтении скорее похвала и комплимент, чем практика повседневной жизни, сам факт тяготения Аццо к образованным людям и книгам претендует на то, чтобы стать знаком престижа. Ясно, что и университетское образование уже рассматривается как престижное.

И, напротив, необразованный представитель титулованного происхождения, собственно весь слой необразованных знатных лиц, становится объектом критики. Кратко остановимся в этой связи на диалогах и эпиграфах на тему знати и ее отношения к образованию. Два самых ярких текста называются «Об охотничьих псах» (I. 32 De canibus) и «О множестве книг» (I. 43 De librorum copia). Первый из диалогов наполнен иронией и насмешкой. Разум сатирическими красками описывает «мыканье» дворян-охотников по лесам и полям, их пустые беседы по вечерам, а затем в лицо бросает им укор в полной необразованности. Позволю себе привести один развернутый фрагмент:

И неужели это и есть все ваше умение? Это что, та любовь, та благодарность и тот долг, который вы уплачиваете Творцу, кормилице-родине, родителям и друзьям? Вы знаете только ваших ястребов и цапель, кричащих под облаками, немного растерзанной добычи, пот, напряжение и ночные истории о потерянном дне. В этих занятиях вы всегда энергичны и неутомимы, а при занятиях серьезными вещами вы медлительны и бессильны. Для вас слишком объемисты исторические сочинения Ливия, речи Цицерона и – немыслимо представить – священные книги. Невыносимо подумать, что вы, рожденные для иного, живете, проводя время в охоте, если только можно назвать это жизнью?[194]

«Рождение для иного» значит в контекстах Петрарки – для высокого личного, творческого или общественного предназначения. В подтексте прочитывается важнейшая мысль: образование – предназначение человека, определенное Богом. Оно, как отчасти было отмечено, заложено в природе человека; от него самого зависит, будет ли реализовано. Получается, что дворяне в массе своей (автор использует в своей филиппике-речи местоимение множественного числа вы), этому предназначению не соответствуют. Отметим попутно, в списке тех авторов, сочинения которых следует постигнуть в дворянских семьях, рядом названы один из отцов римской истории, один из самых блистательных римских риторов и Священное Писание. Такое близкое культурное соседство бросает позитивно-сакральную тень на светские языческие тексты и высвечивает новизну идейной позиции Петрарки. Отчасти – и некоторые пункты его образовательной программы.

Как же в данном случае реагирует Пинитиан?

Что ты теряешь свободное время, охотясь с собакой?

Нужно, бесспорно, себе радостей лучших искать.

Quid juvat optandum venatu perdere tempus,

quaerere cum possis commodiora tibi.

Как можно понять, Пинитиан словно бы оставляет за охотой право считаться одной из радостей (употребим слово переводчика) дворянина. Мысль Петрарки жестче: охота, которая в глазах других действительно может рассматриваться как возможная и не лишенная приятности форма отдыха от дел, есть главное и бессмысленное в его глазах занятие дворянина. Этот дворянин, а через него все дворянство вновь укоряются автором диалога за забвение призвания человека, которое видится в образовании, чтении, общественно-полезном служении и пр.

Пинитиан доносит идею уклончиво и дипломатично. Не исключено, что это продиктовано временем и активным участием немалой части дворянства в Реформации и переустройстве Германии. В то же время он не может не помнить требований крестьянства, связанных с заповедными лесами и охотами. Потому аккуратно, вне обозначения сословной адресации, формулирует пожелания. При этом гуманистически-антропологические идеи Петрарки о предназначении человека остаются вновь вне зоны его внимания.

Еще более жестко, почти как филиппика, звучит социальная критика Петрарки в диалоге «О множестве книг» (I. 43). Так, Разум с неподдельным негодованием и ужасом рассказывает о некоем знатном лице следующее:

Был недавно не в полях или лесах, но в очень большом, весьма процветающем, при том (что может тебя удивить) итальянском городе не пастух и не пахарь, но муж благородного происхождения, занимающий большое положение среди граждан, который клялся, что он дорого бы заплатил, чтобы в его родном городе не жил ни один ученый и не приезжал бы туда. О, голос каменного сердца![195]

Необразованный крестьянин в пору Петрарки не вызывал большого удивления. А вот знатный муж, да еще и обитатель большого города (Милана), правители которого (Висконти) выказывали себя меценатами наук и искусств, приглашали Петрарку украсить присутствием их город, общественные и придворные праздники, уже воспринимался словно бы персона из варварского века, вне цивилизации. В глазах гуманиста ужасно не только собственное поведение и незнание такого мужа, но последствия для общества. Страшно и то, что столь вопиющий случай не единичен. Чуть дальше, обратившись к книгам, наш автор заключает:

Но что сказать о ваших знатных мужах, которые не только терпимо относятся к гибели книг, но и горячо желают этого? Безусловно, пренебрежение такой прекрасной вещью, как книга, и ненависть к ней в короткое время ввергнут вас в пучину невежества.

Тема невежества, как в данном диалоге, так и во многих других, вызывает очень взволнованные и горячие рассуждения Разума: по сути дела, через критику и порицание отстаивается важность образования и уважения к учености. Поднимает автор и еще две темы: коллекционирование книг как одного из видов престижного украшения жилища и невозможность умом объять необъятное в случае великого множества книг.

Как же реагирует на данный текст Пинитиан?

Множество книг – хорошо для того, кто их с пользой читает.

Множество книг у глупца могут и разум отнять.

Res bona librorum, si quis bene noverit uti,

copia, sed fatuos copia saepe facit.

Немецкий автор подхватывает только последние темы. Собственно, он практически облекает в стихотворный текст одну из фраз Разума, произнесенную в начале диалога: «Одни книги приводят к знанию, другие, которые глотают больше, чем могут переварить, ввергают в безумие»[196].

Очевидно, эпоха книгопечатания начала выводить книги из сферы престижно-украшательской и ориентировать именно на чтение. Да и адресация Пинитиана к широкому читателю, у которого, конечно, не было средств для покупки большого числа дорогих манускриптов, заставляла искать более близкие его пониманию формулы. В частности, о том, что стремление от усердия прочесть все доступное, может обернуться потерей умственного здоровья.

Попытаемся подвести некоторые итоги. Проанализированные диалоги позволяют прийти к заключению, что суждения и рекомендации гуманиста Петрарки об образовании складываются в некую преамбулу к будущей ренессансной программе образования, обозначают ее отправные точки. Они неразрывно связаны с новыми представлениями о человеке, его природе и возможностях. Стержневой идеей становится идея-концепция образования как потребности самой человеческой природы, престижной составляющей личной и общественной жизни; оно стоит выше знатности, если не сказать, что само становится «новой знатностью» новой личности.

Среди путей к образованию и учености на первое место ставятся собственные усилия личности, самообразование в широком смысле этого слова. С похвалы самообразованию-чтению, адресованной Аццо Корреджо, начинается трактат, продолжается в предисловии ко второй книге, чтобы закончиться в последнем диалоге.

Как и во всех иных случаях, Петрарка умело использует для отстаивания позиции арсенал собственного знания, приводя факты и примеры, припоминая поучительные истории, отсылая к греческим и римским авторам. Этому же служат сатирические зарисовки по поводу невежества, буде в нем уличен учитель, ученик или знатный муж.

Обращения ко многим (вы, вам) указывают на социально-значимые болезни в связи с образованием: непонимание частью титулованного общества важности книг для постижения знания, недопустимые модели поведения отпрысков знатных семейств в связи с учителями, присутствие в их сообществе малообразованных лиц, предпочтение «в массах» неинтеллектуальных форм досуга и пр.

Столь обширный материал показывает, что тема образования – одна из смыслообразующих в рассуждениях первого гуманиста о человеке и обществе.

Немецкому автору эпиграфов данную тему оказалось важным наполнить дидактической составляющей, подчеркнуть роль учителя, указать на возможность избрания достойных вариантов досуга, отстоять образование и знание как личную и общественную ценность. Только в последнем он полностью следует Петрарке.

И. А. Журавлёва

Обучение живописи в ренессансной Венеции

Во второй половине XV–XVI в. отмечается небывалый расцвет венецианской школы живописи, о котором написана не одна сотня книг. Однако историография обходит стороной вопрос о том, каким образом тайны ремесла передавались от художника к художнику, порождая особый венецианский стиль. Отдельные сведения о том, как происходило обучение, встречаются в трактатах о живописи, биографиях художников и частично в статуте венецианского цеха художников. В данной статье мы решили собрать эту разрозненную информацию воедино, чтобы представить процесс обучения с момента, когда ученики впервые брали в руки карандаш и до их первых самостоятельных работ.

Из «Жизнеописаний» Вазари и Ридольфи следует, что обычно способности будущих художников проявлялись уже в детстве. Джованни да Удине «с самых малых лет проявил такую склонность к рисованию, что все только диву давались, ибо, занимаясь вместе с отцом охотой и птицеловством, он все свободное время рисовал собак, зайцев, коз и вообще всякого рода животных и птиц, что только под руку попадалось, и делал это так, что всех приводил в изумление»[197]. Паоло Веронезе «небо одарило уникальным талантом в этом искусстве, и с детства он упражнялся в нем не покладая рук»[198]. Его сын Карло Кальяри, «еще ребенком принявшись за рисование, копировал много картин отца и Бассано (стиль которого нравился Паоло) и, находясь в своей деревне близ Тревизо, развлекался, рисуя пастухов, овец, травы и цветы и все радости сельской жизни»[199]. Якопо Тинторетто «еще ребенком рисовал углем и отцовскими красками на стенах, изображая фигуры детей, которые тем не менее обладали неким изяществом»[200]. Якопо Пальма Младший «был еще ребенком обучен рисованию, и в возрасте около 15 лет он скопировал множество прекрасных картин в этом городе, среди которых “Святой Лаврентий” Тициана»[201].

Талантливого отрока обычно отдавали в обучение известному мастеру. Отец Джорджоне, «заметив прилежание сына в рисунке, отвез его в Венецию и устроил его к Джованни Беллини, от которого тот научился законам рисунка и проявил в скором времени свои недюжинные способности к колориту»[202]; Тициан «был отправлен отцом в дом дяди по матери в Венецию, и чтобы развил он свой природный дар, тот устроил его к Джованни Беллини, известнейшему в этом городе художнику…»[203]; родные Якопо Тинторетто «сочли нужным поощрять его естественное влечение и отправили его к Тициану, чтобы, оставаясь в его доме, он вместе с другими юношами старался бы копировать его работы»[204]. Дети Беллини и Тинторетто вырастали в мастерской отца[205].

Согласно положениям статута венецианских художников, глава мастерской должен был вносить имена всех учеников и подмастерьев в цеховые книги и платить за них взносы[206]. Для того, чтобы стимулировать запись учеников, еще в 1291 г. городские власти постановили, что в конфликтах между владельцами мастерских и подмастерьями не будут выслушиваться аргументы мастеров, если те не удосужились внести своих учеников в цеховые книги[207]. Многие художники были родом из небольших окрестных городов, но учились в мастерских венецианских живописцев, что впоследствии облегчало им доступ к ремеслу: «Постановление, принятое нашим собранием о вхождении в скуолу гласит: все те, кто войдут в этот цех, отныне и впредь будут платить вступительный взнос девять малых лир, если они учились в нашем городе, а если же иноземец хочет стать мастером, то пусть платит восемнадцать лир»[208]. К тому же именно в венецианских мастерских можно было перенять стиль, наиболее принятый и популярный в этом городе.

А. Сагредо утверждал, что ни один венецианский цех не мог принимать учеников младше 12 лет[209], однако в статуте венецианских художников не указано, с какого возраста возможно было начинать изучение живописи. В. Ладзарини не находит подобных законов и для других цехов, случаи же, когда обучение начиналось до достижения 12 и даже 10 лет, были нередки[210]. По некоторым сведениям, Тициан начал изучение живописи в возрасте около десяти лет[211], Джованни де Казали поступил в мастерскую Бартоломео Виварини в возрасте 10 лет и должен был в течение следующих десяти лет обучаться «искусству и тайнам живописи»[212] (оба случая относятся ко второй половине XV в.).

Постановлением статута четко определялось, что продолжительность обучения не могла быть менее шести лет. Часто ученики не хотели отбывать весь срок обучения, а стремились оставить своих учителей, познав основы ремесла, поэтому городские власти в 1486 г. запретили заниматься живописью и делать заказы тем художникам, чей срок обучения в мастерской других художников не был завершен: «Решено, что каждый ученик будет закреплен за одним из мастеров, и пока он не завершит период обучения, обозначенный в документах Палаты Справедливости, который не может быть менее шести лет, никакой мастер нашего цеха не может взять его в подмастерье, если он перед этим не завершил срок обучения, который был оговорен»[213].

Основываясь на документах венецианских цехов XIII–XIV вв., Н. П. Соколов пишет, что первый год своего ученичества работник должен был довольствоваться бесплатным пропитанием, однако и мастер, явившись с таким учеником на работу, не мог требовать от работодателя за труд своего ученика более, чем стоило его содержание, или должен был получить для него таковое в натуре. Только в последующие годы ученик мог рассчитывать на некоторое денежное вознаграждение[214]. Возможно, поэтому не все ученики могли себе позволить продолжительное обучение. Так, Якопо Тинторетто ценил работы Андреа Скьявоне за колорит, но считал, что художник, который не стремится рисовать лучше него, достоин наказания – рисунок был слабой стороной Скьявоне. «Его можно было простить, так как ему не хватало навыков, полученных в обучении, ибо отец его был настолько беден и не способен помочь не только сыну, но и себе, что Андреа был вынужден раньше времени зарабатывать себе на хлеб красками»[215].

Но возможно не только финансовые затруднения могли стать причиной, по которой ученики оставляли своих учителей. В «Диалоге о живописи» Паоло Пино представлен идеальный образ художника, включающий также его преподавательское мастерство: «Да будет этот наш художник настолько осведомлен и опытен в каждой части, необходимой для нашего искусства, что будет достоин называться мастером, обладая в совершенстве мастерством, и в качестве такового мог бы прекрасно преподавать другим свое ремесло и навыки. И если случится, что он будет востребован в качестве учителя и познакомится с расположенным к ремеслу и талантливым учеником, он должен принять его и с любовью обучить ремеслу, подражая в том природе, которая не только заботится о сохранении идеального растения самого по себе, но заставляет его производить и питать потомков с тем, чтобы они (взращенные по образу растения) сохранили его вид и принесли тот же плод»[216]. Однако этот идеальный образ не всегда совпадал с реальностью. Во-первых, не все художники «обладали в совершенстве мастерством». Так, Леонардо Корона обучался в мастерской «посредственного художника» (pittore di poco pregio) Рокко да сан Сильвестро, потому что его отец, миниатюрист Микеле Корона, решил, что в мастерской Рокко, изготавливая копии работ хороших мастеров вместе с фламандскими живописцами, Леонардо приобретет хорошую манеру живописи[217]. Во-вторых, не все, даже прославленные художники, могли (или хотели) передать свои знания и умения. Если, к примеру, у Джованни Беллини было много учеников, «так как всех он обучал с любовью»[218], а о Джорджоне говорили, что «он с любовью, хорошо и охотно преподает свое мастерство»[219], то некоторые художники, держали в мастерской не учеников, а исключительно эпигонов и помощников. Ридольфи рассказывает, как Тициан прогнал из своей мастерской юного Якопо Тинторетто, якобы заподозрив, что его талант сможет соперничать с талантом учителя[220]. Вазари пишет, что «хотя многие и состояли в обучении у Тициана, все же не велико число тех, кого по праву можно было назвать его учениками, так как сам он преподавал немного, но каждый из них в большей или меньшей степени научился лишь тому, что он сумел почерпнуть из произведений, созданных Тицианом»[221]. «Тяжело придется тому, что захочет найти имена всех, кто учился на работах знаменитого Тинторетто, потому как не было итальянца или иноземца, который не копировал бы его полотен и не стремился научиться живописи под его началом. Он же терпеть не мог учеников в доме и держал только тех, от которых он мог получить какую-то помощь»[222].

Статут художника не определяет этапы обучения, поэтому их приходится восстанавливать на основе биографий художников и трактатов венецианских теоретиков искусства XVI в. Паоло Пино утверждал, что, обладая природным дарованием, желающие могли начать обучение: «Имея уже суждение, вы научитесь начертаниям, под которыми я подразумеваю очертания, контуры фигур и расположение светотеней на всех предметах, в результате чего вы получите набросок»[223]. Наиболее подробно об обучении рисунку рассказано Карло Ридольфи в его жизнеописаниях Якопо Тинторетто и Паоло Веронезе. По словам Ридольфи, Тинторетто имел привычку говорить, что хорошие краски продаются у Риальто, а хороший рисунок исходит из сокровищницы разума, и чтобы добыть его, нужно много учиться, и поэтому мало кто разбирается в нем и использует его[224]. Не считаясь с расходами, Тинторетто собирал гипсовые копии античных статуй, делал с них множество рисунков, изучал строение человеческого тела и падение света, в то же время беспрестанно копировал произведения Тициана, рисовал людей, чтобы приобрести навык в изображении движений, и строил здания из воска и глины, чтобы наблюдать за игрой света и тени[225]. Ридольфи пишет, что Тинторетто сдирал кожу с трупов, чтобы посмотреть на строение мускулов, но сложно проверить, было ли это правдой или домыслом Ридольфи, основанным на ренессансных легендах о художниках[226]. Паоло Веронезе «в начале своего пути копировал произведения своего учителя Бадиле и гравюры Дюрера, что отразилось в его способе изображать некоторые складки, делая их, однако, с большей легкостью и мастерством. Когда же он повзрослел, он обратился к рисункам Пармиджанино, скопировав многие из них. При помощи рельефов (как всегда это делают лучшие художники) он изучил четкость рисунка, силу мускулов, движения теней и полутеней, образующихся при свете фонаря, которые едва видны в естественном свете. У его наследника хранятся также много голов, рук и гипсовых фигур, скопированных с античных, которыми Паоло часто пользовался (как мы уже рассказали), работая для Совета Десяти и в других местах»[227].

Далее, согласно трактату Паоло Пино, шло приобретение навыков: «надо иметь хорошую манеру рисунка, знать правила рисования на окрашенной бумаге черным и белым мелом, уметь тронуть отмывкой, пройтись пером…»[228], а вершина мастерства – композици – включала, по мнению Пино, все вышесказанное: суждение, начертание и практику[229]. Однако, по-видимому, эта теория, размыто сформулированная Пино, на деле имела более прозаическое воплощение. Обучение мастерству художника состояло по большей части в копировании картин мастера, во время которого ученики перенимали его методы, композицию, стиль. Вазари отмечает, что Тициан, стараясь подражать манере Джорджоне, достиг в этом такого совершенства, что его работы принимали за работы Джорджоне[230]. «В то время Франческо (да Понте. – И. Ж.) делал картины для купцов, получая от этого немалый доход, и эти картины увозили в разные города, ибо везде нравилась его манера; много копий, которые с них делали юноши, проживавшие у него в доме, принимались тогда за оригиналы»[231]. Сам же Тициан, по словам Ридольфи, «…выходя из дома, намеренно оставлял ключи от комнаты, в которой хранил ценные вещи, и как только он уходил, они (ученики. – И. Ж.) принимались копировать лучшие его работы, в то время как один из них караулил. Затем Тициан находил эти полотна, собирал копии, выполненные учениками, и, подправленные им, они как бы становились его работами, и поэтому многие вещи, выполненные учениками, считаются работами мастера»[232]. Если принять рассказ Ридольфи на веру, остается только предположить, что Тициан хотел получить для возможных заказчиков копии своих работ, не акцентируя внимания на работе, выполненную его учениками, для которых это было единственной возможностью прикоснуться к стилю великого мастера.

Некоторые венецианские патриции сознательно хранили в своих коллекциях копии работ известных художников. М. Микиэль пишет, что в доме М. Контарини хранилась выполненная рукой Мантеньи копия с картины «Истории св. Христофора», которую он создал для капеллы Эремитани в Падуе. В том же доме находилась картина Джорджоне, на которой был изображен обнаженный юноша. Копия этой работы, сделанная Джорджоне, была в доме Микиэля[233]. Существовало множество копий работ других художников, которые выполнялись не только в целях изучения приемов мастера, но и для любителей живописи, желающих иметь копию той или иной понравившейся им картины, так часто создавал копии своих картин для клиентов поздний Тициан[234]. Еще раз подчеркивает Ридольфи: «Не завершил бы Тициан столько работ, если бы не помогали ему так в трудах его ученики…»[235].

В мастерских известных венецианских художников учились и трудились художники из других стран. По словам Ридольфи, «не было в Венеции такого иноземца, который, покоренный картинами Тициана, не пожелал бы иметь его наставником. Среди них были Ламберто, прозванный Шварцем, и Эммануэль, немцы, которые приехали из Германии с посредственными навыками, но после обучения в этой школе стали выдающимися художниками и прославили свой край, в особенности Шварц»[236]. Часто иностранцы занимались пейзажами, которые мало привлекали венецианцев. Так, Ламберт Сустрис, живший в Венеции довольно длительное время, писал пейзажи для Тициана и для Тинторетто[237].

Мастера широко использовали труд своих учеников, поэтому очень сложно определить, какую часть работы выполнял учитель. А. Хаузер отмечал: «Некоторые владельцы мастерских больше подрядчики, чем художники, они обычно принимают заказы, чтобы затем передать его подходящему исполнителю»[238]. Гиббонс писал, что знаменитая подпись художника являлась лишь знаком качества его мастерской, а создание картин принимало почти промышленный характер[239]. Косвенным подтверждением этого служат многочисленные подписи работ Джованни Беллини, несвойственные художникам его времени. Многие исследователи утверждают: подпись мастера на картине означала лишь то, что он считает ее достаточно квалифицированно выполненной работой своей мастерской. С этим согласна и В. Э. Маркова, по ее мнению, в подписи, или, иными словами, своеобразном клейме мастерской, нуждались в первую очередь более скромные работы учеников, а не блестящие по исполнению и легкоузнаваемые современниками полотна самого мастера[240].

Копирование работ как метод обучения могло использоваться на первом этапе. Однако, по словам Паоло Пино, помимо рисунка искусство живописи состоит из замысла (inventione) и колорита[241]. Поэтому следующий этап предполагал развитие композиционных навыков. «Что касается второй части, названной замыслом, то под ней подразумевается умение самостоятельно находить poesie и сюжеты; достоинство, которым мало кто из современных художников обладает…»[242]. Именно идеи и замыслы, которые передавались в династиях художников из поколения в поколение, были самым ценным для руководителя мастерской. Некоторые художники пытались создать собрания подобных идей. Наиболее известны сохранившиеся до наших дней «Книги рисунков» Якопо Беллини, одна из которых находится в Лувре (рисунки ок. 1430–1450), вторая в Британском музее (рисунки ок. 1450–1460).

Идея подобного собрания рисунков была и у Якопо Тинторетто: «Думал он о том, чтобы сделать множество рисунков, в которых хотел запечатлеть некоторые свои замыслы, чтобы служили они свидетельством бесчисленного множества работ, выполненных им; но не сумел он осуществить этого, ибо смерть безжалостно пресекает все человеческие начинания»[243]. Джузеппе Сальвиати собирался опубликовать серию своих рисунков, но тяжело заболел и приказал все сжечь, не желая, чтобы другие пользовались его идеями[244].

Некоторые художники неохотно делились своими секретами с учениками: «Когда Бонифацио (де Питати. – И. Ж.) рисовал, он запирался в комнате, а Якопо (Бассано. – И. Ж.) в замочную скважину наблюдал за ним и таким образом перенял манеру его письма и, делая копии с работ последнего, полностью овладел ею, как это видно на некоторых его картинах»[245]. Тинторетто «редко пускал кого-либо (в мастерскую. – И. Ж.), даже друзей, и никогда не позволял смотреть, как он работает, другим художникам, если они не принадлежали его семье»[246]. Ученики же и другие художники, эти invenzioni часто с радостью копировали: «Рассказывают, что Луиджи (Бенфатто. – И. Ж.) обладал такой прекрасной памятью, что точно запоминал замыслы, увиденные у дяди, из-за чего, когда тот оказывался в доме Паоло (Веронезе. – И. Ж.), художник прятал все картины, над которыми работал, чтобы они не были прежде него разглашены племянником»[247].

Следующий этап обучения основывался на изучении колорита, которым была знаменита венецианская школа. «Третья и последняя часть живописи – колорит, что означает сочетание цветов на частях, открытых нашему обозрению, так как нас не касается то, что скрыто от зрения, когда мы находимся в какой-либо точке, предметом же живописи является только видимое»[248]. Как известно, переворот в венецианской живописи был связан и с применением новых материалов и красок. До 1470‑х гг. венецианские художники писали темперой по дереву. На рубеже XV–XVI вв. среди венецианских художников был уже широко распространен холст, грунтованный гипсом и мелом[249]. В XVI в. гипс сменяет темная или красочная масляная краска. Согласно легенде, обычай писать маслом в Венеции ввел Антонелло да Мессина, побывавший там в 1475 г.[250] Хотя, судя по последним исследованиям, уже в 1473–1474 гг., то есть до приезда Антонелло да Мессина, Джованни Беллини использовал в своих работах масляные краски[251].

Письмо маслом быстро утвердилось как в практике венецианских художественных мастерских, так и в теории: «Я считаю, что живопись маслом – это самый лучший и наиболее удобный, разумный и быстрый способ подражания всем вещам, потому как оттенки цветов наиболее полно соответствуют различию красок, и очевидно, что вещи, изображенные маслом, весьма отличаются от всех, написанных по-другому. Кроме того, к изображению можно возвращаться много раз, почему и можно придать ему наибольшее совершенство и лучше сочетать одну краску с другой», – писал Паоло Пино[252].

В самом конце обучения полагалось учиться рисовать с натуры. Тинторетто считал, что к рисованию с натуры можно допускать лишь опытных художников, ибо «в предметах по большей части нет ни изящества, ни хорошей формы»[253]. Считали важным воспроизведение натуры и другие художники. По словам Вазари, Джорджоне «никогда не желал работать над чем-либо иначе, как воспроизводя это с натуры»[254].

Естественно, что при такой организации обучения, основой которого являлось копирование стиля мастера, ученики могли превратиться в слабое его подобие. Так произошло с учениками Джованни Беллини Пьетро Мариа Пенакки[255] и Андреа Превитале, «который старательно подражал мастеру и сделал в его манере много портретов, принимаемых за работы самого Беллини»[256]. Однако из той же школы Джованни Беллини вышел Тициан со своим неповторимым стилем. И если о раннем Тициане Вазари пишет: «Но так как в то время Джан Беллино и другие живописцы этой страны, поскольку они не изучали античности, имели обыкновение часто, вернее всегда, все, что изображали, срисовывать с натуры, причем, однако, в сухой, резкой и вымученной манере, то и Тициан в эту пору усвоил себе те же приемы»[257], то его более позднего «Cвятого Себастьяна» он описывает так: «Фигура кажется отпечатком живого тела, до такой степени она телесна и индивидуальна и все же кажется прекрасной»[258].

В дальнейшем Тициан изменил не только манеру, но и методы работы. Джованни Беллини обычно начинал работу над картиной с того, что делал подготовительный рисунок на традиционной основе из гипса и животного клея, с необычайной тщательностью строя композицию при помощи света и тени – метод, который Паоло Пино назвал «напрасным трудом, поскольку вся картина затем покрывается красками»[259]. Тициан же, по словам Вазари, «искал способ изображения живых и природных вещей при помощи цвета и пятен резкого или мягкого тона, так, как он это видел в природе, не пользуясь предварительным рисунком, ибо он считал непреложным, что писать прямо краской, без всяких подготовительных эскизов на бумаге, есть истинный и лучший способ работы и что это и является истинным рисунком»[260]. Более подробно о методах работы Тициана рассказал Марко Боскини: «Наброски Тициан делал, покрывая холсты таким количеством красочной массы, что она могла служить ложем или фундаментом для того, что он хотел в дальнейшем выразить. Я сам видел такие энергично сделанные подмалевки, сделанные порой одним ярко красным мазком, порой белилами, который служил ему полутоном. Той же кистью, окуная ее то в красную, то в черную, то в желтую краску, он прорабатывал освещенные места. С этим же великим умением, при помощи всего лишь четырех мазков, вызывал он из небытия обещание прекрасной фигуры. Подобного рода наброски настолько пленяли наиболее строгих ценителей, что многие стремились их приобрести, желая проникнуть в тайны живописи. Заложив эти драгоценные основы, он поворачивал свои картины лицом к стене и порой оставлял их в таком положении месяцами, не удостаивая их даже взглядом: а когда же к нему снова приходило желание взяться за кисть, он строго рассматривал их, точно это были его злейшие враги, дабы увидеть в них какие-либо недостатки. <…> Последние исправления он делал прикосновениями пальцев, сглаживая переходы от ярчайших бликов к полутонам и втирая один тон в другой. Иногда тем же пальцем он наносил густую тень в какой-либо угол, чтобы усилить это место, либо же лессировал красным тоном, точно каплями крови, в целях оживления живописной поверхности. Именно так доводил он до полного совершенства свои фигуры. И Пальма мне говорил, что к концу он поистине писал более пальцами, нежели кистью. И если хорошенько подумать, он был прав, работая таким образом, потому как желая подражать действиям Творца, он заметил, что и он, создавая человеческое тело, сделал его из земли руками»[261]. Таким образом, после окончания обучения художники могли довольно сильно изменить свой стиль, как это видно на примере Тициана, манера которого и методы работы разительно отличались от его учителя Джованни Беллини.

Закончив обучение, ученики могли сдать экзамен и получить право на самостоятельную деятельность. Как утверждает А. Сагредо, от экзамена освобождались только дети мастера при условии, что они занимались отцовским ремеслом[262]. В тексте статута нет сведений об условиях перехода учеников в статус мастера. Как полагал Б. Р. Виппер, в Венеции XV в. к диплому мастера предъявлялись особенно высокие требования: для достижения этого статуса требовалось исполнить три работы – написать «Мадонну» масляными красками, «Распятие» в темпере и сделать раскраску какой-либо статуи[263]. Э. Фаваро приводит документ более поздней эпохи, в котором говорится, что для достижения статуса мастера художник должен был написать работу на дереве и выполнить два штандарта[264].

В статуте цеха художников записано, что ученики, прошедшие обучение, не могли работать, не вступив в цех. «И если они захотят выполнять какую-то работу, то, как сказано выше, сначала должны пойти к гастальду и товарищам и попросить разрешения на работу в качестве мастера и заплатить вступительный взнос как мастер, подразумевая, что этот (или же любой другой) человек достаточно опытен, чтобы войти в этот цех, то есть, что он учился на мастера фигур, портьер, сундуков или же росписи скамей, и если докажет, что он способен к этому ремеслу, тогда гастальд и товарищи должны принять его и записать в цеховую книгу, и тогда он может работать сам или открыть мастерскую»[265].

Самостоятельная деятельность, как правило, начиналась после 20 лет. Первая сохранившаяся работа Джованни Беллини «Святой Иероним в пустыне» датируется 1450 г., когда художнику было 15–17 лет[266], но при этом он еще работал в мастерской отца. Леонардо Корона выполнил свою первую работу для церкви Сан Джованни Элемозинарио, когда ему было около 20 лет[267]. Роспись Скуолы дель Санто в Падуе была сделана Тицианом ок. 1505 г., когда художнику было около 25 лет.

Профессиональная деятельность художников часто начиналась с небольших произведений, которые они исполняли для мастерских других художников. Так, Джорджоне «выйдя из школы Беллини, остался на некоторое время в Венеции, рисуя в мастерских художников религиозные картины, изголовья кроватей и уборные, и всякий наслаждался красотами живописи в этих вещах»[268]. Джорджоне украшал также шкафы и сундуки, изображая на них в основном сцены из Овидия, пасторальные сцены с травками, пастушками и различными животными[269]. Подобное же пишет Ридольфи и о Леонардо Корона[270], Иоганне Роттенхаммере[271], Полидоро Венециано[272]. И только когда Джорджоне прославился, ему стали заказывать портреты представители знати: «Когда же стали говорить, что Джорджоне обладает талантом для исполнения значительных работ, тогда написал он много важных персон, среди которых дож Агостино Барбариго, королева Кипра Катерина Корнаро, Консальво Ферранте, называемый старшим капитаном, и другие»[273].

Тинторетто же выбрал иной путь, неодобряемый другими художниками. Чтобы «преодолеть трудности, которые по обыкновению встречаются неизвестным начинающим»[274], он стал предлагать хозяевам палаццо расписать фресками фасады бесплатно, прося только возместить ему расходы на краски, а затем стал предлагать работу на тех же условиях настоятелям церквей, которые, желая сэкономить, соглашались, и так художник получил первые публичные заказы[275].

Художники не всегда переходили к полностью независимой деятельности, даже получив диплом мастера. Некоторые крупные заказы они выполняли совместно с другими мастерами. Источники сохранили свидетельства о многих случаях сотрудничества художников[276]. Так, Тициан вместе с Джорджоне работал над росписью Немецкого подворья, но это не была совместная работа. Каждый работал над своей частью росписи. И когда Тициан написал удивительную по рисунку и колориту Юдифь, многие хвалили Джорджоне и говорили, что это лучшая из его работ. Но Джорджоне, к своему огромному сожалению, отвечал, что Юдифь была выполнена рукой его ученика[277]. В 1507 г. правительство республики заказало несколько картин Джованни Беллини, которому в помощники предоставлялись Витторе Карпаччо, Витторе да Маттео и некий Иероним. Они должны были с возможной тщательностью и быстротой помочь Беллини выполнить указанные полотна, работая «беспрестанно и ежедневно», за что им полагалась определенная плата[278]. В заказе были четко указаны все, кто примет участие в работе (заметим, многие – довольно известные художники), а Джованни Беллини называется не автором, а «ответственным за исполнение работы»[279]. Подобная ситуация возникла, когда живописцу Брадзакко была поручена роспись потолка зала деи Сави. «Понимая, что он один не справится и нуждается в подмоге, он пригласил себе в товарищи Паоло Веронезе и Баттисту Фаринато, поделив между ними и самим собой девять картин маслом, которые для того зала предназначались, а именно четыре овальных по углам, четыре прямоугольных и одну большую овальную в середине, причем эта последняя, кроме еще трех, была поручена Паоло Веронезе, который изобразил там Юпитера, низвергающего молнии на пороки, и другие фигуры. А еще он взял две овальные меньшего размера и одну прямоугольную, две же передал Баттисте»[280]. То есть четко разграничивалось выполнение работы одним мастером и коллективное авторство, что видно также и по «Заметкам» Микиэля, который не раз отмечает, что картина, начатая одним художником, была закончена другим[281].

Итак, большинство художников начинало обучение живописи еще в детстве в мастерских известных живописцев, которые иногда приходились им родственниками. Обучение в мастерских продолжалось не менее шести лет, в течение которых ученики должны были изучить три составляющих живописи: рисунок, замысел и колорит. Ученики изучали стиль мастера, копировали его наиболее удачные произведения и помогали в создании новых работ. Глава мастерской отвечал за выполнение заказов и в некоторых случаях дорабатывал произведения своих учеников. Именно он продумывал композиционные решения работ. После обучения в художественной мастерской ученики могли начать самостоятельную деятельность, которая была возможна лишь при условии вступления художника в цех. Несмотря на обучение в одной мастерской, талантливые художники вырабатывали свой собственный стиль, который проявлялся, когда они переходили к самостоятельной профессиональной деятельности, начинавшейся с небольших работ, не требовавших от заказчика серьезных финансовых затрат. И хотя в то время уже зародилось понимание авторства картины, ценности ее создания именно рукой мастера, случаи сотрудничества между художниками были нередки и общеизвестны.

Л. Е. Торшина

Французский ренессансный художник. Статус, обучение, теория

В 1904 г. в Париже произошло событие, сыгравшее важную роль в истории изучения искусства французского Возрождения: в павильоне Марсан Лувра и в Национальной библиотеке Парижа открылась крупная выставка «Французские примитивы»[282]. На выставке были представлены фактически все произведения изобразительного искусства – живопись, рисунок, скульптура – всего свыше 450 работ, включая эмали и шпалеры, – а также иллюминированные рукописи (ок. 250 номеров) конца XIII–XVI в., собранные более чем за 50 лет XIX столетия усилиями коллекционеров и первых исследователей национального искусства эпохи позднего Средневековья и Возрождения.

Организованная выдающимися учеными и знатоками начала нового столетия выставка подвела итог собиранию полузабытого и рассеянного художественного наследия «варварской эпохи» и стала основой разработки понятия национального французского Возрождения как достаточного самостоятельного и специфического прежде всего в сравнении с итальянским Ренессансом и в определенной мере с европейским Севером.

Одной из главных задач этого нового этапа исследования наряду с выявлением характерных национальных особенностей стиля и смысла произведений французского изобразительного искусства эпохи Возрождения стала задача определения их конкретного авторства. Извлечь из исторической памяти полузабытые или полностью забытые имена французских художников, пополнить немногочисленные и отыскать новые данные их биографии и художественной деятельности, связать их с собранным, нередко анонимным, художественным наследием и выявить, таким образом, объем, характер и значение их творчества в истории французского ренессансного искусства – такова была (и в немалой мере остается) эта непростая задача, которую решали и решают французские и европейские исследователи XX в. и наших дней. Своего Вазари у мастеров французского эпохи Возрождения не было, французские архивы испытали не меньшие потери, чем памятники искусства, во времена революционных потрясения XVIII и XIX вв. И тем не менее уже ко второй половине XX столетия был накоплен фактографический материал, достаточный для того, чтобы из тьмы забвения проступили лица художников, которые по мере соединения полученной фактографии с глубоким изучением оставленного ими художественного наследия все более становились художественными личностями.

Вместе с ними само собой стало складываться некое общее, не до конца ясное представление о французском ренессансном художнике в целом, некая неотчетливо осознаваемая его типология. Ее главным, узловым элементом всегда остается творческий метод художника, применяемая им техника, материалы и технология, а также система художественных приемов – все то, что определяет в значительной мере своеобразие художественного почерка, индивидуальный стиль мастера и является результатом его принадлежности к определенной профессиональной традиции, его ремеслом, результатом его профессионального обучения. Эти вопросы освещаются обычно конкретно, применительно к творчеству изучаемого автора, художника. Обобщений, попыток охарактеризовать в целом систему профессионального обучения и образования французских художников конца XV и XVI в., способствующую появлению художника новой, сравнительно с предшествующим средневековым этапом формации пока еще недостаточно.

Традиционно в своих представлениях о типе французского художника ренессансной эпохи, как, впрочем и о других сторонах и категориях французской ренессансной культуры, исследователи опираются на представления о художнике итальянском. Во многом это вполне правомерно, если учесть ту роль, какую Италия сыграла в судьбе французского Возрождения и те общие закономерности становления общеевропейской ренессансной культуры, которые были выявлены ранее всего и в наиболее полном системном виде именно на основе изучения искусства итальянского Ренессанса. Эти общие закономерности стали важнейшим ориентиром и в определении ренессансного характера французского искусства второй половины XV–XVI в. Но, как писал еще в начале 1970‑х гг. В. Н. Гращенков, «…знаменитая формула “об открытии мира и человека” получает в современных исследованиях более конкретную историческую расшифровку применительно к различным этапам и особенностям национального развития ренессансной культуры… в новом свете рисуется ныне идейная и эстетическая природа того реализма, который восторжествовал в искусстве Возрождения, как итальянского, так и Северного»[283].

Национальный характер культуры и искусства французского Возрождения, его «почвенность»[284], как это назвал тот же В. Н. Гращенков, уже давно прочно аргументированная и доказанная данность. Следовательно, как есть национальный характер французской культуры и французского ренессансного искусства, так есть и исторически сложившийся национальный тип французского ренессансного художника.

Современное состояние научных и исторических знаний, на наш взгляд, дает возможность сделать явственным и осознанным то общее представление о французском художнике ренессансной эпохи, которое, как мы сказали выше, сквозит в конкретных, касающихся отдельных мастеров, материалах и рассуждениях. Со времен первых публикаций середины и второй половины XIX в. и вышеупомянутой выставки 1904 г. историография французского изобразительного искусства эпохи Возрождения пополнилась не только работами атрибутивного характера, в целом решившими проблему идентификации художественного наследия, определения авторства и творческих биографий художников. Появился широкий круг искусствоведческих исследований теоретического характера, поднимающих вопросы французского ренессансного стиля, эстетики, идейного смысла художественных произведений, их исторической и социальной обусловленности. В этом смысле ценный материал дают исследования, посвященные живописному и карандашному портрету – самому «французскому», выросшему из «национальных» корней позднеготического портрета, и одновременно самому ренессансному искусству, наиболее полно отразившему национальный гуманистический идеал и наиболее востребованному обществом. Эти исследования делают весьма внушительной общую картину истории французского Возрождения, которая позволяет ставить вопрос о типологических особенностях французского художника ренессансного времени.

Первой такой особенностью, на наш взгляд, является его высокий социальный статус. Напомним, Франция – первая абсолютная монархия Европы, ее складывание в целом завершилось к середине XV в. и совпало с началом процесса становления гуманистического сознания и ренессансной культуры, процесса, который возглавила именно королевская власть. Королевский двор стал центром формирования ренессансной культуры и искусства, сосредоточив главные творческие силы нации.

Ренессансный художник во Франции – это художник королевского двора. Формирование его социального статуса началось задолго до распространения гуманистических идей во французском обществе, со времен правления Филиппа Красивого (1285–1314), в позднеготическую эпоху. Вместе с возникновением светского меценатства и королевского патронажа над художественной деятельностью при французском королевском дворе возник институт королевских художников – peintre du roi (pictor regis). Такое определение впервые значится в Королевских счетах 1304 г. рядом с именем Эврара Орлеанского[285]. Должность эта поначалу никак не регламентировалась, важен был сам факт принятия художника на королевскую службу, иногда на любую вакантную должность, – тот же Эврар Орлеанский, например, в 1305 г. числился на должности adjutor in artilleria Lupare (артиллерийский помощник в Лувре. – Л. Т.).

Начиная с середины XV в. статус «королевского художника» стремительно поднимается. В регламенте двора для него отводится должность valet du chambre – личный слуга, камердинер короля – должность, которая вводила художника в непосредственное окружение суверена. С течением времени должность камердинера короля вместе с определением «художник короля», приобретает все больший вес и значение. Для Жана Фуке (1415/20–1475/81), создателя и главы первой французской живописной школы – школы Тура, школы Луары – первого великого живописца французского Возрождения, должность «королевского живописца и личного слуги» короля Людовика XI, полученная незадолго до смерти (1481), оказалась не столько должностью, сколько фактом признания его заслуг. Выполняя работу для заказчиков из королевского окружения и для самого короля, Фуке практически всю жизнь работал как городской мастер, член Гильдии живописцев, глава семейной мастерской в родном городе Туре. А для знаменитых мастеров времени наивысшего расцвета французского Возрождения, Жана Клуэ (1480–1541), первого портретиста двора Франциска I и в особенности его сына, знаменитого живописца и рисовальщика Франсуа Клуэ (1520–1572), не получившего, а унаследовавшего эту должность от отца, это уже не просто должность, но звание – titre. Ученик своего отца, он начинал карьеру сразу со службы при дворе. С ремесленными цехами Франсуа Клуэ был связан не как член гильдии живописцев, а как королевский и муниципальный чиновник: с 1551 г. он комиссар Шатле, с 1559-го – руководитель Монетного двора, «…преуспевающий буржуа, связанный и с аристократией, и с ремесленным людом, и с городской буржуазией»[286].

Звание королевского художника и камердинера, как пишет один из первых исследователей французского ренессансного искусства, знаток архивов Леон де Лаборд, возвышало художника над всеми слугами и помещало его в тот разряд королевских служителей, который шел сразу за духовными и военными лицами»[287]. Добавим – возвышало не только над слугами. Это звание поднимало социальный статус королевского художника, ослабляло цеховые связи, зачастую полностью освобождая художника от цеховой зависимости. Искусство отделялось от ремесла. В реестрах и счетах королевского дома в XVI в. появились две разные рубрики: peintres – живописцы и gens de métier – букв. люди ремесла, ремесленники. Звание королевского живописца делало его свободным членом общества, подчиненным и подотчетным только самому высокому заказчику, олицетворявшему нацию, национальную культуру и некий высший смысл художественного творчества.

Отсюда другое важнейшее качество французского ренессансного художника – это художник общенационального масштаба, мастер не локальной, местной, пусть даже блистательной школы, а выразитель общенациональной эстетики и вкуса, один из создателей общенационального стиля.

Отсюда же и особое личностное самоощущение ренессансного художника, то чувство своего человеческого и профессионального достоинства, которое формировалось на почве гуманистических идеалов эпохи и считалось одним из главных элементов типологии художника итальянского. В сознании французского художника оно усиливалось чувством своей особой социальной значимости, и это отражалось в зеркале его искусства. То высокое самосознание, чувство человеческой значительности, которое читается, например, в образах французского ренессансного портрета, всегда в немалой мере есть отзвук собственного, глубоко осознанного достоинства автора – мастера и социально значимой личности. Особенно сильно это выражено, как ни парадоксально, на закате ренессансной эпохи, в смутную годину кризиса ренессансной культуры. Портретист последней трети XVI в. Пьер Дюмустье (ок. 1543–1601) в парном карандашном портрете (Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург) (см. илл. 1) изобразил себя и своего брата со шпагами. А ведь шпага – это привилегия дворянства: «Seuls les nobles peuvent porter l'épée» («Только дворяне могут носить шпагу»). Документов, подтверждающих пожалование кому-нибудь из братьев Дюмустье дворянства, не найдено. Правда, есть разные намеки на особые заслуги и свидетельства действительно привилегированного положения при дворе, прежде всего старшего брата Этьена Дюмустье, – он кажется даже чем-то большим, чем только valet de chambre и королевский художник: в 1578 г. королева-мать жалует Этьену ежегодную ренту в 1330 ливров «…в знак его верности и нашего удовлетворения от его долгой службы… более 18 лет как в нашей свите, так и в свите многих иностранных принцев…»[288]. Чувство своей человеческой и социальной значимости, гордость достигнутым социальным положением окрашивает образ художника в портретах Этьена Дюмустье, исполненных Пьером Дюмустье около 1569 г. (Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург; Кабинет эстампов Национальной библиотеки Франции, Париж) (см. илл. 2). Звучит оно и в надгробной эпитафии художнику: «Здесь покоится Этьен Дюмустье, благородный, редкий, и блистательный в своем искусстве. Он был художником и ординарным камердинером королей Генриха II, Франциска II, Карла IX и Генриха III, и нынешнего короля более 50 лет до конца своих дней, каковой случился в 23 день октября 1603 года в возрасте 63 лет. Молитесь Господу за его душу»[289].

Естественно, художники столь высокого социального статуса должны были обладать не только талантами и профессионализмом, позволяющими добиться успеха, но и соответствующим уровнем общего образования и воспитания. Но какова была система обучения и воспитания французского ренессансного художника – такой информации в собранных с большим трудом фактологических и архивных данных мы почти не находим. Можно только представить себе ее в общих очертаниях, опираясь на источники косвенные. Один главных – сама среда, в которой существовал художник, королевский двор – «рассадник светской цивилизации».

Даже на раннем этапе французского Возрождения, когда художниками короля могли стать только мастера, прошедшие традиционное цеховое обучение, – таким был и Жан Фуке, и Жан Бурдишон, мастер Карла VIII и Анны Бретанской, и Муленский мастер, живописец герцогини Бурбонской, дочери Людовика XI, Анны де Божё, и другие мастера XV – начала XVI в. Художники при дворе неизбежно впитывали витавшие здесь новые идеи и веяния, интеллектуальные, этические и эстетические, которые складывались постепенно в новую культуру, освещенную знаниями, жаждой духовной свободы и жизнелюбием. Показательно в этом отношении существенное стилистическое различие между архаичной живописью Жана Клуэ в первое десятилетие его работы при дворе, типичную для ремесла живописца, прошедшего обучение в старонидерландских мастерских, и его знаменитыми карандашами 1530‑х гг., органично впитавшими в себя новейшие достижения итальянской ренессансной изобразительности и дух интеллектуализма, царивший при дворе Франциска I (см. илл. 3).

Что же касается второго и третьего поколений французских ренессансных художников середины и последней трети XVI в. – зрелой и поздней стадий французского Возрождения, то их формирование, личностное и профессиональное, представляло уже, по сути, единую систему или, по крайней мере, обязательную совокупность светского воспитания, умственного, интеллектуального образования и профессионального обучения в новых традициях ренессансной культуры, утвердившейся при королевском дворе и уже обретавшей общенациональный характер.

Аристократизм, утонченная светскость, которыми французский ренессансный портретист наделяет свои модели независимо от их истинного социального происхождения, – отражение его собственного светского воспитания и чувства принадлежности привилегированному общественному слою, объединенному среди прочего и единым стилем светского поведения. Это результат воспитания ренессансного художника под воздействием культуры ренессансного двора, следствие прямого влияния стиля поведения, вкуса, этических правил аристократического заказчика и патрона, являющего собой прямой пример для подражания.

Интеллектуальность образов французской живописи и графики, сложность и многозначительность реализованных в ней идейных программ, эрудиция художника, в особенности гуманистическая и классическая эрудиция, – результат образования художника в интеллектуальной среде двора и его принадлежности этой среде. Французский ренессансный художник, работая при дворе или связанный своим творчеством с королевским двором, входил в систему интеллектуальной элиты, в среду гуманистической интеллигенции, какую составляли ученые, поэты, издатели и типографы. В этой среде – и усилиями художников тоже – и создавались культура и искусство французского Возрождения.

Наконец, стилистика французского изобразительного искусства, которая выросла на основе переосмысления в духе новой эстетики старинных национальных художественных традиций, восходящих к французской готике, обогащенная, возведенная в ранг классического стиля благодаря творческому усвоению классического опыта итальянского Возрождения, а через него и классического опыта Античности, – все это в значительной мере было результатом новых способов и методов обучения профессии. Отметим важнейшие из них.

Во-первых, это обучение вне цеха. Оно проходит в мастерской, но не в ремесленной мастерской гильдии, а в мастерской королевского живописца, нередко в семейной мастерской. Франсуа Клуэ – ученик отца, Жана Клуэ, и затем сам – учитель своего племянника портретиста Бенжамена Фулона (1555–1612). Жоффруа Дюмустье (ок. 1500–1573), мастер из Руана (см. илл. 4), попадает в 1537 г. в команду живописцев, работающих под руководством итальянца Россо Фьорентино над росписями галереи Франциска в Фонтенбло. Усвоенная Жоффруа, «резкая, взъерошенная манера рыжего флорентинца» – по определению художника и историка Э. Моро-Нелатона[290] – ложится в основу стиля его графических работ. Мастер гравюрной мастерской Фонтенбло, он, в свою очередь становится учителем своих трех сыновей – знаменитых мастеров карандашного портрета – Кома, Этьена и Пьера – передавая им навыки тонального рисунка, которые впоследствии были реализованы по крайней мере одним из них, Пьером, в новом для техники карандашного портрета живописном рисунке.

Во-вторых, это обучение не только ремеслу (освоение материалов, инструментов, техник), как это было преимущественно в средневековом цеховом обучении, но и стилистическим приемам, в том числе и в первую очередь новейшим открытиям итальянского Возрождения – приемам предметно-пространственной организации живописной поверхности, законам монументальной живописи, анатомии, теории движения тела, складок и т. п., завезенным во Францию итальянскими мастерами, приглашенными Франциском I в Фонтенбло.

В-третьих, это обучение предусматривало такое новшество, как приобщение художника к эстетическим понятиям и категориям, прежде всего к новым ренессансным классическим идеалам Античности, к истолкованию новых тем (например, обнаженная натура – тема, внедренная во французскую художественную практику мастерами итальянского Возрождения), новых сюжетно-орнаментальных мотивов, новых техник (например, стукко, искусственный мрамор, новый скульптурный материал, завезенный итальянцами и примененный впервые при декорировании залов королевской резиденции в Фонтенбло).

И, наконец, еще одна важная особенность, отличавшая как обучение французского ренессансного художника, так и его практическую профессиональную деятельность, особенность, которая, следует признать, сближает французского мастера с его итальянскими современниками и, может быть, является прямым результатом их влияния и даже подражания им. Речь идет об опытах теоретизирования, о разработке своего рода практических и учебных одновременно пособий для мастеров изобразительного искусства.

Первые и наиболее значительные из них – это трактаты, посвященные основам рисунка, изданные отцом и сыном Кузенами, мастерами школы Фонтенбло. В 1560 г. была издана «Книга о перспективе» (Le Livre de la Perspective) (см. илл. 5), трактат, написанный известным живописцем Жаном Кузеном Старшим, автором уже тогда ставшей знаменитой аллегорической картины «Ева – prima Pandora», характерного произведения стиля Фонтенбло, построенного на переработке и использовании приемов итальянского маньеризма. В послесловии к трактату отмечалось, что к выходу в свет готовится новое практическое пособие – «Книга о портретировании» (Le Livre de la Pourtraicture). Книга была издана уже после смерти Жана Кузена Старшего его сыном Жаном Кузеном Младшим в 1595 г. с иллюстрациями гравера Давида Леклерка к разделу теоретической анатомии. «Книга о портретировании» – не руководство по портретной живописи, но практическое пособие по рисованию, суммирующее и демонстрирующее приемы и правила рисунка при начертании пространственных планов и перспектив, а главное, при изображении человеческого тела – мужского, женского, детского – в разных ракурсах с учетом пропорций, размеров, измерений.

Появление таких обобщающих практических руководств для художника свидетельствует о попытках создать к концу XVI в. некую новую систему профессионального обучения, отличную от уходящего в прошлое традиционного ремесленного. Навряд ли такой системе суждено было сложиться в конце XVI столетия в условиях глубокого кризиса ренессансной культуры, вызванного гражданскими войнами и политическими конфликтами, надолго остановившими практическую художественную деятельность во Франции. Но эти попытки – еще одна важная грань в образе художника новой формации, каким был французский художник эпохи Возрождения.

Е. А. Ефимова

Традиция использования «образцовых книг» в образовании архитектора Возрождения

Использование «образцовых книг» – сборников рисунков, представляющих варианты иконографических схем, прориси фигур, лиц, атрибутов, элементов архитектурного и скульптурного декора, а также типовых композиционных и конструктивных решений, шаблонов профилей и архитектурных деталей, – хорошо изучено и общеизвестно в средневековой ремесленной художественной практике, в том числе и в практике ремесленного художественного образования[291]. Однако их роль и функции в образовании и практике ренессансных архитекторов никогда, насколько нам известно, не служили предметом специального исследования[292].

Образцовые книги создавались, как правило, несколькими поколениями мастеров, которые постигали основы своего ремесла путем копирования и тщательного штудирования произведений своих предшественников, как реальных памятников, так и их рисунков. Полученные таким образом рисунки-модели служили потом наглядным пособием, референсом мастеру и его ученикам при создании новых произведений, давая им идеи и примеры готовых форм. Они накапливались в течение жизни мастера, составляя его личный архив, который, соединяясь с архивами предшественников, становился затем учебником для молодых учеников и подмастерьев, которые копировали его и дополняли собственными работами. Таким образом, образцовые книги соединяли в себе функции учебного пособия, рабочего справочника, теоретической энциклопедии и каталога готовых шаблонов, пригодных для практического использования.

Классическим примером средневековой архитектурной книги образцов считается альбом[293] французского мастера Виллара д’Оннекура второй четверти XIII в.[294] Небольшая книжечка первоначально включала, по-видимому, около полусотни листов пергамента[295], покрытых рисунками с обеих сторон, с краткими пояснительными надписями на старофранцузском языке (использование народного языка, а не латыни лишний раз подтверждает ее практическое назначение)[296]. При этом важно отметить, что альбом Виллара нельзя назвать записной книжкой в полном смысле этого слова: его рисунки составляют не эскизные наброски, выполненные автором на месте в непосредственном контакте с материалом, а законченные, специально подобранные и композиционно выстроенные изображения, сгруппированные по типам и видам тех строительных и декоративных задач, которые приходится решать мастеру. Таким образом, он представлял собой рисованную книгу, подготовленную в мастерской, – плод осознанного отбора и длительной, кропотливой работы.

Сюжеты рисунков составляют планы и детали реальных архитектурных построек в Воселе, Камбре, Реймсе, Лане, Шартре и Лозанне, которые Виллар имел возможность видеть сам или скопировать с чужих изображений в ходе своих путешествий, а также его собственные проекты. Альбом включает также прикладные геометрические задачи и примеры технических решений при построении архитектурных конструкций, декоративные схемы, военные и строительные машины и механизмы. Большое количество изображений людей и животных, сюжетных сцен заставило некоторых исследователей усомниться в архитектурной профессии Виллара[297]. Однако это лишь кажущееся противоречие, по всей видимости, ремесленная специальность Виллара обозначалась как tailleur des pierres – каменотес, мастер, ответственный за исполнение как скульптурного декора, так и рельефных архитектурных профилей, шаблоны которых можно обнаружить в его альбоме[298]. Интересно, что 250 лет спустя французский архитектор Филибер Делорм описывал в своем трактате способ применения таких шаблонов, – которые он обозначал термином moules[299], – и приводил в качестве примера профиль коринфской базы[300]. Это доказывает, что для строителей эпохи Ренессанса профессия tailleur des pierres не утратила своего значения[301], и традиционные методы не вышли еще из употребления. Античные профили и детали представлялись им в техническом смысле тем же самым, что и профили столбов готического собора.

Еще одна важная особенность – присутствие в альбоме Виллара значительного количества копийных рисунков. К их числу можно отнести не только схемы построения человеческих фигур и животных, которые автор, очевидно, воспроизводит по имевшимся прорисям, но и архитектурные изображения. Х. Ханлозер связал часть архитектурных штудий с продолжателями Виллара, которых он обозначил как «Мастер 2» и «Мастер 3»[302]. Они свидетельствуют о применении книги в качестве учебного пособия в мастерской: копирование рисунков служило методом обучения как строительному мастерству, так и технике рисунка. На последнем листе альбома сохранилась подпись владельца начала XV в.[303], свидетельствующая о том, что альбом Виллара еще более 100 лет служил архитектурной практике.

Если взять книгу Виллара за пример типологии «образцовой книги» и сравнить ее с известными альбомами рисунков эпохи Ренессанса, то можно констатировать наличие среди них большого числа сборников подобного типа. В качестве наглядного примера можно привести один из наиболее известных альбомов архитектурных рисунков – ватиканский кодекс Джулиано да Сангалло[304]. Внешне он имеет мало общего c книгой Виллара. Титульный лист, выполненный в виде античной стелы с полным именем автора, датой и местом начала работы[305], особо крупный формат (520 × 390 мм) дорогого пергамента, а также исключительно высокое качество исполнения рисунков – тщательно отобранных, сгруппированных, выполненных при помощи циркуля и линейки, – все это говорит об особом предназначении книги, по всей видимости, представлявшей собой заказной презентационный манускрипт. И все же в составе этого шедевра можно обнаружить те же виды изображений, что и в скромной carnet Виллара д’Оннекура: изображения реальных построек, отразившие путешествия автора по Италии и за ее пределами; свои и чужие проекты; шаблоны архитектурных профилей, строительные машины и инструменты.

Кардинальное отличие в содержании этих рисунков заключается в значительном влиянии античных памятников. Даже в надписи на титульном листе автор отмечает, что его книга содержит множество рисунков «…misurati e trati dallo antico…», что ясно свидетельствует об изменении сферы его интересов и состава моделей – основным объектом изучения теперь становятся римские древности[306]. Однако традиция использования образцовых книг дает архитектору особую методику работы с античными памятниками: обращение к натуре и исследование реальных руин он свободно сочетает с копированием, повторением рисунков-прототипов, созданных предшественниками. Так, в альбоме Сангалло можно обнаружить изображения Св. Софии Константинопольской, Парфенона и Башни ветров в Афинах, которые сам он никак не мог видеть глазами, а скопировал с рисунков знаменитого путешественника и писателя Чириако д’Анкона[307]. Некоторые изображения памятников Древнего Рима, например, рынка Траяна[308], восходят к анонимной серии фантазийных реконструкций античных монументов, широко распространенной на рубеже XV–XVI вв.[309] А самым ярким доказательством копирования в Кодексе Джулиано может служить неожиданное сочетание двух различных видов Колизея. Один из них[310], парадоксальным образом «исправляющий» овальную форму плана амфитеатра и трактующий ее как правильный круг, опирается на гуманистическую традицию XV в.[311], тогда как второй[312], отличающийся правильностью геометрического представления, детальностью и точностью обмерных данных, несомненно, свидетельствует о натурном обследовании объекта[313]. Таким образом, мы имеет яркое доказательство того, что изучение в натуре и археологически точная фиксация реальных античных памятников сочетаются в альбоме Джулиано да Сангалло с их весьма произвольным представлением, основанным не на знакомстве с памятником in situ, а на воспроизведении существующих графических образцов.

Какие же причины побуждали ренессансных мастеров в поисках античности обращаться не к реальным монументам, а к рисункам своих предшественников? И следует ли видеть в этом только лишь консерватизм сложившихся традиций ремесленного образования, которые заставляли их воспринимать реальность через призму копирования образцовых книг? Очевидно, нет. В некоторых случаях – таких, например, как изображение греческих памятников, – использование чужих образцов легко объясняется физической недоступностью для мастера объектов в натуре. Этот случай, на наш взгляд, может послужить уроком нынешним исследователям. Он напоминает о том, что не следует торопиться отправлять ренессансного мастера в путешествие, обнаружив в его работах следы римских или иных древностей. Их распространение в рисунках образцовых книг, а с середины XVI в. и в виде гравюр, делало доступными античные памятники по всей Европе и давало возможность демонстрировать свои познания даже мастерам, не ведавшим, где эти памятники находятся. В качестве примера можно привести другой рисунок из альбома Джулиано, изображающий римский пейзаж с мостом Фабриция[314]. Этот мотив пользовался особой популярностью и фигурировал в десятках образцовых книг XV–XVI вв. (в частности, в знаменитом Кодексе Эскуриаленсис[315]), а также в серии гравюр Иеронимуса Коха (1551) и в некоторых монументальных памятниках например, на фреске начала 1550‑х гг. в галерее замка Уарон во Франции[316]. Понятно, что при таком изобилии графических источников римский пейзаж никак не может служить доказательством итальянской поездки автора фрески – провинциального французского мастера. Традиция рисунков-образцов в эпоху Ренессанса лишает исследователя возможности приравнивать изображение к историческому документу.

Наглядным примером является также арка Сергиев в Поле (нынешней Пуле) в Далмации, неожиданно обретшая громкую славу среди ренессансных теоретиков. Небольшую вотивную арку I в. до н. э., которая по своему качеству и значению для развития архитектуры никак не могла соперничать с таким римскими шедеврами, как арки Тита, Константина или арка Траяна в Беневенте, приводят в качестве образца признанные мэтры ренессансной теории: С. Серлио[317] и А. Палладио[318], зачастую игнорируя более доступные и лучше сохранившиеся памятники. Как доказал Х. Гюнтер[319], их общим источником послужили архитектурные обмеры Джан Кристофоро Романо, археологические штудии которого стали основанием для множества итальянских рисунков первой половины XVI в., в том числе выполненных мастерской Рафаэля в Риме[320]. Оттуда изображения арки Сергиев попали в архивы С. Серлио, который опубликовал их в 1540 г. в III книге своего трактата и тем обеспечил популярность арке из Полы в архитектурных кругах Европы[321]. При этом ни Серлио, ни Палладио, ни тем более Дюсерсо никогда в Далмации не были и не видели арку, опираясь в своих изображениях на чужой прототип[322].

Однако не только географическая удаленность и физическая недоступность побуждали архитекторов Ренессанса заменять реальные антики их изображениями. Зачастую обращение к графическим образцам было продиктовано плохой сохранностью памятника или необходимостью его реконструкции, когда прототипы, созданные предшественниками, принимались за ориентир. Так, в упомянутых выше рисунках из Кодекса Джулиано, изображающих масштабные и сложные для восприятия древнеримские ансамбли: такие как Колизей или рынок Траяна, – он, возможно, осознанно апеллирует к гуманистической традиции и предлагает их реконструкции (пусть и недостоверные), вероятно, полагая недостаточными для передачи общего впечатления только лишь натурные штудии, фиксирующие их современное руинированное состояние[323].

С другой стороны, даже детальные штудии и конкретные обмеры отнюдь не являются бесспорным свидетельством прямого контакта с объектом и тоже могут представлять собой результат копирования. Обмеры Колизея, которые приводит в своих альбомах Джулиано, повторяются и в других сборниках первой половины XVI в.[324] При этом точное соответствие всех особенностей рисунка, единиц измерения и цифр обмерных данных неопровержимо свидетельствует, что разные авторы не просто имели дело с одним и тем же объектом и в силу этого обнаруживали естественное сходство результатов, но воспроизводили общий прототип. Распространение обмеров античных памятников в копиях рисунков образцовых книг в XVI в. представляло собой общее правило. Архитекторы Ренессанса преследовали при этом вполне конкретные практические цели. Натурные обмеры архитектурных объектов, в особенности такого масштаба как Колизей или термы Каракаллы, представляли в эту эпоху дело чрезвычайно сложное, трудоемкое и опасное, требующее слаженных усилий большой группы людей и существенных материальных затрат. Их было не под силу выполнить в одиночку молодым мастерам, приезжавшим учиться в Рим, и они вынуждены были либо довольствоваться копиями существующих обмеров, добывая их в крупных мастерских, либо объединяться в команды для совместной работы[325]. Результаты такой коллективной работы делились между участниками. Их следы можно обнаружить в обмерах римских терм Палладио, данные которых идентичны двум альбомам рисунков середины XVI в. анонимных (по всей видимости, французских) мастеров из берлинской Библиотеки искусств и венской Альбертины[326]. Таким образом, можно предполагать, что мы имеем дело с плодами совместного труда, который молодой Палладио выполнил в Риме в составе интернациональной команды мастеров.

Отсюда вытекает еще один важный урок для исследователей: при анализе графического материала образцовых книг очень трудно объективно установить связь не только между объектом и изображением, но и отдельных рисунков между собой. Иными словами, даже если рисунок А абсолютно идентичен рисунку В и в точности повторяет все надписи, цифры и графические особенности, это не является доказательством того, что между ними существует прямая связь и что один из них следует рассматривать как оригинал, а другой как копию. Всегда сохраняется гипотетическая возможность существования промежуточного звена между ними – рисунка С, ныне утраченного, который послужил общим прототипом для обоих. Поэтому их взаимосвязи и контакты следует оценивать не как прямые и формальные – воздействия или влияния, а скорее как генетические – принадлежность к одной генетической группе, восходящей к общему образцу.

Практика копирования образцовых книг приводила к сохранению в архитектурно-графической традиции Ренессанса многих архаичных, трансформированных или полностью разрушенных античных памятников. Наглядный и весьма курьезный пример составляет арка Августа в Фано, которая изображена в кодексе Барберини[327] недостоверно. Второй ярус галереи и башни, фигурирующие на рисунке Джулиано, в действительности были разрушены артиллерией Федериго да Монтефельтро в 1463 г., то есть за два года до официально указанной даты начала работы над альбомом. И если можно предположить, что Джулиано да Сангалло еще успел запечатлеть арку до ее частичного разрушения, то это предположение никак нельзя отнести к Антонио да Сангалло Младшему[328], Жан-Жаку Буассару[329] и Джованантонио Дозио[330], которые изображали несуществующие части арки в Фано в середине XVI в. Таким образом, благодаря устойчивой графической традиции утраченные формы арки еще целое столетие продолжали свое существование в ренессансных изображениях[331].

Накапливая свои архивы графических образцов, архитекторы и рисовальщики Ренессанса часто фиксировали античные фрагменты незадолго до их разрушения. Обычно это случалось с отдельными деталями мраморного декора древнеримских построек, которые в XVI в. служили источником качественного материала для вторичной обработки или пережигались на известь. В V книге своего трактата Ф. Делорм приводит карниз, зарисованный им во дворе палаццо Венеция в Риме, сопровождая его следующим рассказом: «…И когда я вновь захотел его увидеть, мне сказали, что он был разбит на куски для того, чтобы пустить его на известь, как это имеют обыкновение делать… в Риме, ибо они не сохраняют никакого мрамора… без всякого уважения к его древности и прекрасной обработке… »[332]. Изображенный им карниз отличается уникальной комбинацией профилей и действительно не встречается более ни в одном из известных ренессансных альбомов, что подтверждает справедливость слов французского мастера. В ренессансных альбомах можно обнаружить детали декора древнего атриума церкви Санти-Кваттро Коронати[333], ставшего жертвой известчиков уже к середине XVI в. А в подписях к рисункам, указывающих местонахождение найденных деталей, часто можно увидеть ссылки на то, что тот или иной фрагмент был предназначен для обтески или известковой печи[334].

Такие рисунки представляли не только археологический интерес. Вспомним, что шаблоны профилей, рисунки архитектурных деталей и орнаментов служили для средневековых строителей формами для их выполнения, и ту же функцию для ренессансных архитекторов выполняли, по свидетельству Делорма, прорисовки отдельных фрагментов античных ордеров. Поэтому они оказались в эпоху Ренессанса наиболее востребованным жанром архитектурной графики, дольше всего сохранявшим традиции образцовых книг. Изображения деталей и архитектурных профилей заполняют целые листы ватиканcкого Кодекса Джулиано да Сангалло и его taccuino senese[335]. Каталоги таких форм можно обнаружить в альбомах конца XV в.: в Zibaldone Буонакорсо Гиберти[336], анонимном сборнике из берлинской Библиотеки искусств, ранее приписываемом Мантенье[337], сборнике из коллекции графа Лейчестера в Холкхем-холле[338], так называемом Кодексе Зичи из Будапешта[339] и Кодексе Клумчанского из Праги[340]. Копии этих рисунков широко распространяются в итальянских альбомах эпохи Высокого Ренессанса – в рисунках мастеров из окружения Браманте и Рафаэля[341]. Самым ярким примером образцовой книги нового типа в первой четверти XVI в. стал Кодекс Конер[342], который представляет собой своеобразную энциклопедию античных профилей, сгруппированных по видам архитектурных элементов и по типам ордеров[343]. Под его влиянием в 1530–1560‑е гг. сформировалась большая группа сборников образцов деталей ордеров и античных орнаментов[344], тиражировавших античные модели в архитектурных мастерских. Следы влияния этих альбомов прослеживаются в профессиональной архитектурной среде разных европейских стран до середины XVII, а в отдельных случаях до XVIII в.[345] Показательно, что во всех этих случаях авторов мало интересует происхождение мотивов, их связь с тем или иным античным памятником, порой им не важны даже точные размеры. Целью является другое: продемонстрировать максимально возможное разнообразие вариантов античных профилей, зафиксировать наиболее выразительные и необычные формы для того, чтобы дать пищу уму и практику руке юного ученика.

С распространением книгопечатания и совершенствованием печатной гравюры функции тиражирования архитектурных образцов переходят к иллюстрациям трактатов и сериям гравюр. Первые такие примеры встречаются в северо-итальянской ксилографии уже на рубеже XV–XVI вв.: в гравюрах Николетто да Модены и Джованни Антонио да Брешии[346]. Некоторые иллюстрации первого итальянского издания Витрувия 1521 г., осуществленного Ч. Чезариано, прямо повторяют рисунки образцовых книг[347]. В 1530–1540‑е гг. образцы деталей ордеров и элементов декора получают распространение в кругу римских граверов, работавших по заказам книготорговца и издателя Антонио Саламанки: Агостино Венециано, Энеа Вико, анонимных монограммистов PS и GA. Последний оставил большую серию гравированных античных деталей, тем более совершенную, что используемая им техника резцовой гравюры предоставляла резчику более виртуозные средства для передачи нюансов архитектурной формы, чем ранняя ксилография[348]. Еще более легким и удобным способом распространения образцов стал офорт, максимально приближавший печатную графику к рисунку. В этой технике во Франции работал Ж. Андруэ Дюсерсо, выпустивший в 1540–1560‑е гг. серии деталей ордеров[349]. Обнаруженные на листах его сборников подписи владельцев – скульпторов и каменотесов конца XVI – начала XVII в.[350] – свидетельствуют о том, что эти серии гравюр длительное время использовались в качестве образцовых книг, передаваясь от одного мастера-резчика другому. Традиция копирования гравюр и создания гравированных увражей для обучения будущих архитекторов надолго пережила эпоху Возрождения – ее отголоски можно заметить в практике архитектурных Академий XVII–XIX вв.

Что же роднит всю эту разнообразную графическую продукцию со средневековым carnet Виллара д’Оннекура? Прежде всего, использование рисунков так же, как и гравюр и иллюстраций трактатов в качестве образцов копирования для обучения молодых мастеров профессиональным навыкам и технике рисунка. Свидетельство этому мы снова находим в трактате Делорма. В 10-й главе VII книги он приводит специальный рисунок бутона аканфа, предназначенный служить образцом юным рисовальщикам, вместе с подробным описанием целей и задач педагогического процесса[351]. Аналогичные рисунки отдельных мотивов, очевидно, выполнявшие ту же роль, можно обнаружить и в других альбомах[352]. Листы многих сборников рисунков сохранили следы прямого механического копирования[353], которое осуществлялось разными способами: на просвет, путем продавливания по контуру металлическим штифтом или прокалывания с последующей проработкой пером и тушью. Полученные копии образцовых рисунков продолжали служить в качестве рабочего справочника готовых форм не только малоизвестным резчикам и каменотесам, но и таким крупным мастерам, как Микеланджело, который оставил альбом копий рисунков кодекса Конер, ныне хранящийся в Каза Буонаротти во Флоренции[354].

Методика обучения молодых мастеров путем копирования рисунков образцовых книг имела важные последствия для ренессансной архитектурной теории и практики. Прежде всего она способствовала широкому распространению знаний об античных памятниках и их прямому внедрению в строительный процесс. Обучение резчиков – tailleur des pierres – на основании образцовых моделей находило непосредственное отражение в их произведениях. При этом свободная циркуляция сборников рисунков и архитектурных гравюр делала античные памятники доступными в любой части Европы, независимо от ее удаленности от крупных ренессансных центров и степени просвещенности мастеров. В качестве примера можно привести Францию, где в середине XVI в. в памятниках Ренессанса можно обнаружить множество прямых повторений деталей римских древностей. Причем их знание обнаруживают не только архитекторы и скульпторы первого ряда, такие как Жан Гужон[355] или Жан Бюллан[356], но и анонимные провинциальные мастера.

Однако распространение и прямое воплощение античных моделей в материале было не единственным следствием сохраняющейся традиции обучения путем копирования образцовых книг. Гораздо более значимым было ее воздействие на умы ренессансных архитекторов, на их восприятие, как самих античных древностей, так и порожденных ими теоретических идей. Многообразие сохранившихся античных фрагментов, в частности, – ордерных форм, – фиксируемое образцовыми книгами, основной задачей которых так же, как и в Средние века, оставалось обучение секретам профессионального мастерства на примере наиболее сложных и «виртуозных» образцов, противоречило строгим нормам складывающейся ренессансной ордерной теории, равно как и ее античному первоисточнику – трактату Витрувия, который писал свой труд в I в., основываясь, как доказали исследования, на утраченных ныне древнегреческих источниках и мало учитывая реалии архитектурной практики своего времени[357]. Тем более его трактат не мог отразить те многочисленные изменения, которые произошли в архитектурной системе в эпоху поздней Античности и Средневековья. Это порождало специфическую проблему «согласования Витрувия и античных памятников», над решением которой бились все ренессансные теоретики ордера, включая Серлио, Виньолу и Палладио.

Однако, вне зависимости от того, как решали эту проблему теоретики, архитекторы-практики имели в своем распоряжении другой источник – образцовые книги, который порождал в них уверенность в свободе использования теоретических норм и допустимости их изменений[358]. Именно эта особенность – творческое использование любых теоретических правил, их гибкость и способность к адаптации соответственно реальной ситуации – отличает архитектурную мысль Возрождения, от последующего ригоризма теоретических требований классицизма и неоклассицизма. Речь в данном случае идет не об отсутствии определенных норм и правил или их недостаточном усвоении в архитектурной практике, а о специфике ренессансного ума, предполагающего многообразие форм воплощения каждой теоретической идеи.

Наглядным доказательством тому становится неоднократно цитированный трактат Филибера Делорма, который не только фиксировал традиционные методы работы средневековых мастеров, но и создавал новые ордерные формы, опираясь не на теоретические построения Витрувия или Серлио, а на модели образцовых книг, зафиксировавшие реальный опыт изучения римских памятников[359], или на собственную фантазию. В 13-й главе VII книги своего трактата с показательным заглавием «Да будет позволено по примеру Древних изобретать и создавать новые ордера колонн…»[360] он предлагает свой французский ордер, созданный не в подражание, а по примеру античных.

Это дает основание сделать важный вывод о роли книг моделей в архитектурном образовании Ренессанса. Парадоксально, но эта консервативная по сути традиция, служила творческим стимулом для развития архитектуры: она освобождала фантазию архитекторов, предлагая ему вместо застылых канонов возможность выбора среди многообразных и равноправных по значению античных моделей. Образцовые книги давали множество вариантов конкретных форм и решений, выбор которых, их сочетание, варьирование или модификация зависели только лишь от творческой воли «ученого и опытного» архитектора – создателя нового на базе старого. Именно поэтому при всем пафосе возрождения Античности Ренессанс далек от стремления к буквальному повторению творений древних и всегда включает их детали в свою новаторскую систему. Когда эта традиция сходит на нет – к концу XVI – началу XVII в., – античность превращается в застылую догму, систематизированную в теоретических трудах, подобных учебнику Виньолы, она утрачивает способность к творческой интерпретации и развитию. Это развитие идет уже совершенно иными путями, что выходит за рамки наших интересов.

И. Е. Андронов

Можно ли воспитать гуманиста? Идейное и профессиональное формирование Матиаса Флация Иллирика

Благодаря господствующим в российской школьной практике консервативным моделям эпоха Возрождения в массовом сознании предстает в виде череды героев, которые с младых ногтей впитывают определенные идеалы и посредством общения между собой обеспечивают прогресс наук и искусств. При ближайшем знакомстве с эпохой, однако, появляются сомнения в предопределенности судеб ведущих интеллектуалов, обеспеченной господствовавшей системой образования и воспитания. Гарантировала ли распространенная в ренессансной Италии образовательная модель формирование личности на стезе гуманизма? Многие примеры подтверждают, казалось бы, верность такого подхода. Тем не менее в целом ряде случаев человек, получивший стандартное для эпохи образование и воспитание, уходит в сторону от этих идеалов в поисках иных нравственных и мировоззренческих ориентиров. В XVI в. крутой поворот в личной судьбе бывает связан с разочарованием в апробированных обществом моделях. Характерным случаем представляется судьба молодого Матиаса Флация (1520–1575) – выдающегося богослова и историка своего времени.

Идентификация этого человека по целому ряду параметров неоднозначна и вызывает дискуссии исследователей. Важнейшей ценностью, передаваемой в результате образования молодому человеку, является набор параметров, согласно которым он позиционирует себя в современном себе обществе и в историческом процессе. Особенно заметно эта дихотомия проявляется у историков, поскольку их ремесло само по себе заставляет задуматься о своем времени и о том, что его с этим временем связывает. Позиционирование себя начинается с социальной, государственной, а позже и с национальной принадлежностью. Помимо заслуг перед лютеранской церковью (Флаций был одним из ближайших соратников, а затем рассматривался как один из преемников самого Мартина Лютера) выходец из Далмации прославился как автор идеи и руководитель авторского коллектива крупнейшего исторического произведения XVI в. – так называемых «Магдебургских центурий» (1559–1574). Тем не менее в справочных изданиях он всегда характеризуется как богослов и почти никогда – как историк.

Большую часть своей жизни Флаций провел в Германии. На немецком языке была опубликована значительная часть его работ; он имел широчайший круг знакомств среди германских ученых, аристократов, представителей администрации и чиновничества. Его переписка с власть предержащими, многочисленные посвятительные обращения показывают его принадлежность прежде всего к германской общественной и интеллектуальной жизни. Тем не менее на бытовом уровне он постоянно воспринимался как чуждый германской жизни элемент. Находясь десятилетиями в различных городах Германии, Флаций имел обыкновение вести себя в быту на итальянский манер, а его иностранный акцент был частым поводом для насмешек, наряду с другими проявлениями его ненемецкости. Неоднократно отмечалась его роль в истории лютеранства, связанная с частичной чуждостью немецкому миру. Как писал современный историк, «он стал признанным представителем тех из нас, уроженцев других частей света, кто почитает Лютера как Отца Церкви, но остается безразличным к глубоким этническим чертам, делающим его столь дорогим для немцев»[361].

В хорватской (югославской) литературе утвердилась концепция Мийо Мирковича, согласно которой Флаций является par excellence великим хорватским гуманистом и лидером хорватского протестантизма[362]. Понятно, что такая концепция была необходима хорватской культуре в эпоху глубокой эмансипации сначала от влияния католической церкви, а затем от унифицирующих факторов пребывания в составе социалистического лагеря и СФРЮ. Несмотря на то что эти факторы канули в прошлое, в сегодняшней практике хорватские ученые продолжают тяготеть к подчеркиванию роли Флация в становлении южнославянской книжной культуры, а также многолетнего позиционирования его в протестантском мире как идейного наследника Лютера, конкурента Меланхтона и ряда деятелей меньшего масштаба. Мы не будем пытаться обсуждать заслуги Флация в деле формирования хорватского национального сознания или роль его деятельности в политической и доктринальной эволюции лютеранства в 1560–1570‑е гг. Однако если исследовать деятельность Флация под углом зрения его роли в развитии историографии, проблема его культурной принадлежности обретает новые оттенки. Прежде всего исторические труды Флация приходятся на 1550‑е и начало 1560‑х гг., время совершенно иной политико-конфессиональной ситуации в Европе. Эти годы пришлись на Тридентский собор, резко стимулировавший контакты между интеллектуалами различных европейских культур. Исторические труды Флация опираются на концепцию единого христианского протеста, не выделяют строгих последователей Лютера среди представителей союзников в борьбе со злоупотреблениями Римской церкви. Далее, работа по написанию «Магдебургских центурий», главного исторического произведения протестантского лагеря в XVI в., велась в общеевропейском масштабе, с охватом источников и проблематики практически всех государств континента. Особую ценность для этого проекта имели не только контакты с конкретными людьми, но и более глубокая связь с национальными интеллектуальными традициями, образовательными системами, национально-религиозными стереотипами. Особенно интересен вопрос об отношении любого крупного интеллектуала этих лет к традициям и практикам Возрождения. Случай Матиаса Флация Иллирика представляет в этой связи особый научный интерес.

Матия Влачич (Флаций – обычная для того времени латинизация его фамилии) родился в 1520 г. в городке Лабине, на полуострове Истрия. Истрия в то время была частью Венецианской республики, благодаря которой была включена в различные экономические и культурные процессы, характерные для гуманистической Италии. Мать мальчика происходила из итальянской дворянской семьи и воспитывала его в строгом религиозном духе[363]. Высказывались мнения о том, что семья матери Флация была итальянской лишь по фамилии – итальянизация имен была довольно распространенным явлением. У Флация была и другая фамилия (Франковиц), которой он время от времени пользовался на протяжении всей жизни, в том числе для официальных документов. Профессор Бристольского университета Эдо Пивцевич считает, что перед нами своего рода прозвище, данное семье – старинный истрианский обычай[364]. Пивцевич не делает из этого никаких выводов: в самом деле, это второе имя могли носить предки Флация по женской линии[365]. Однако не могло ли само это имя означать близость к итальянской культурной среде? Увы, мы не можем сказать определенно.

Отец Матии Андреа Влачич был выходцем из среды разбогатевших плебеев безусловно славянского происхождения. Югославские ученые серьезно исследовали вопрос о расовой принадлежности Матиаса Флация, однако все, чего они достигли, – это предположение, что тот на три четверти был хорватом и на четверть итальянцем[366]. Стремление приблизить такого крупного исторического деятеля, каким является Флаций, к хорватской истории в определенном смысле отделяет его и его свершения от контекстов как общеевропейского космополитического протестантизма, так и итальянского Возрождения. При всей ограниченности и политической ангажированности, такой подход позволяет увидеть реалии за пределами вышеуказанных контекстов, избежать злоупотреблений в их использовании. Таким образом, лишь рассмотрев вопрос об этнической принадлежности Флация Иллирика, мы обнаружили необходимость комплексного подхода, помещения этой личности в разные культурные контексты.

Начальное образование Матия получил от отца и частных учителей, из которых он сам запомнил лишь некоего миланца по имени Франческо Ашерио. По непонятной причине его считают проводником гуманистической культуры на полуострове Истрии[367]. У нас нет никакого повода так говорить, однако не подлежит сомнению, что города полуострова, в том числе Лабин, представляли в хорватской провинции центры латинской и итальянской культуры. Значение их как культурных центров подчеркивалось их торговым и административным значением; такие важные факторы зарождения гуманистической традиции, как крупные библиотеки, аристократические дворы и сплоченный гражданским сознанием слой пополанов, там отсутствовали. Мы точно знаем, что с юности Флаций впитал от своих родственников настроения венецианского патриотизма[368], ненависть к туркам и глубокое религиозное чувство; свидетельств гуманистических интересов, привезенных с Истрии, тоже никаких нет. Мы точно знаем лишь, что до отъезда из Лабина Флаций читал Библию, и только она стимулировала его размышления и предопределила будущие интересы. Скорее всего, занятия с Ашерио базировались именно на чтении Библии, как было заведено в ту эпоху в провинции[369].

В возрасте 16 лет Матия был направлен на учебу в столицу – Венецию, которая была в эти годы средоточием итальянского религиозного свободомыслия и протестных настроений в отношении римской курии. Мальчик был принят в одну из престижных школ в районе площади Святого Марка. Эта школа была основана Альдом Мануцием и готовила, в частности, кадры для знаменитого издательства, специализировавшегося на гуманистической литературе и классиках.

Первые познания в классических дисциплинах Флаций приобрел в этой школе под руководством учителя Эньяцио (Джованни Баттиста ди Чипелли, 1473–1553). Эньяцио пользовался признанием как эрудит, состоял в дружбе или интенсивной переписке с рядом гуманистов первой величины, среди которых Пьетро Бембо и Эразм Роттердамский. Под его руководством молодой Флаций познакомился с некоторыми текстами Аристотеля, не включенными в ранние издания его сочинений (они войдут в базельское издание 1550 г.).

Занятия историей Венеции способствовали определенной склонности Эньяцио к протестантизму, передавшуюся и многим его ученикам. Класс Эньяцио составлял одновременно несколько сотен человек[370]. Историческое творчество Эньяцио еще не получило своего всестороннего исследования, хотя ряд его произведений представлен в некоторых ведущих европейских библиотеках. Среди исследователей церковной историографии XVI в. преобладает невысокое мнение о качестве образования, полученного Флацием в области истории[371]. Даже современный исследователь отзывается о его профессиональных достоинствах довольно скептически, считая при этом свою оценку явно снисходительной[372]. Как мы увидим позднее, Эньяцио был едва ли не единственной нитью, связывающей Флация с гуманистической традицией в историографии по этой причине его произведения следует рассмотреть подробнее.

Некоторые работы Эньяцио, упомянутые в библиографии Фирмена-Дидо[373], обнаружить не удалось, однако найденные в Вольфенбюттеле, Берлине и Флоренции тексты позволяют составить о нем развернутое мнение.

Первое историческое сочинение молодого гуманиста называлось Racemationes[374]. Характерное для гуманистического мировосприятия название буквально означает сбор ягод, оставшихся после сбора основного урожая. Это издание очень напоминает современные сборники научных статей: выступление Эньяцио посвящено бесчисленной череде мелких сюжетов. Как правильно писать по-латыни: Graccus или Gracchus? Уточняются появившиеся ранее в печати переводы с греческого языка отдельных слов, иногда – понимание небольших греческих отрывков. Заметно, что Эньяцио хорошо владеет древнегреческим языком, однако выбранные им для критики объекты часто несложны и никогда не носят концептуального характера. Автор предлагает свою версию расшифровки единожды встречающихся латинских аббревиатур, а иногда просто пересказывает вычитанные у Плиния или малоизвестных греческих авторов забавные или странные факты.

В жанровом отношении этот текст очень напоминает, среди многих других, «Примеры» (или «О славных деяниях и высказываниях») Сабеллико 1507 г. Маркантонио Коччо Сабеллико (1436–1506) собрал компендиум отрывочных сведений из биографий персонажей недавнего прошлого, а также античной мифологии и истории, не проводя между ними различий, не пытаясь их классифицировать. Эти сведения ничего не иллюстрируют, помимо исторической эрудиции автора. Эньяцио высоко ценил Сабеллико (об этом свидетельствует написанное им когда-то предисловие к изданию «Примеров»[375]) и, видимо, сознательно подражал ему. Текст Эньяцио не содержит никаких элементов прогресса в сравнении со славным предшественником. Ряд конкретных остроумных уточнений широко известных сведений не мог сам по себе обеспечить признание, однако критическое отношение к ряду фактов новейшей церковной истории, установка на своего рода регализм (приоритет светской власти над церковной, воспринимаемый как правовой абсолют) определили место этого текста в общем потоке многочисленных сочинений такого жанра в начале XVI в.

Наиболее известный исторический текст Эньяцио – «О происхождении турок» – на деле является частью его более общего сочинения эрудитского характера, сопровождавшего изначально известнейшее издание кратких биографий римских императоров – так называемую Historia augusta. Самая ранняя среди обнаруженных нами публикаций текста Эньяцио относится к 1519 г.[376] Это издание Альда Мануция представило и снабдило своего рода научным аппаратом стержень общеисторической концепции того времени – череду императоров. С начала XVI в. все шире и шире последовательность императоров (в сегодняшних терминах – Рима, Константинополя и Священной Римской империи) воспринималась в обществе как рамочная хронологическая конструкция, в которую вполне можно поместить описание любого исторического события. Historia augusta – известнейший текст, исключительно ценный исторический источник по римским императорам эпохи принципата и особенно солдатских императоров. Каноническим текстом, образцом для подражания служила «Жизнь двенадцати цезарей» Светония; между биографиями Светония и Historia augusta существовал разрыв, заполненный в данной публикации специальной работой Мерулы.

Роль Эньяцио в подготовке данного издания была двоякой. Во-первых, он сопроводил биографии критическими замечаниями эрудитского характера (они помещены в данном издании на л. 362–395). Замечания касались терминологических уточнений, расшифровки малопонятных названий и т. п. В некоторых случаях, однако, Эньяцио дублирует данные позднеантичного текста другими, вещественными источниками, известными в его время. Например, на с. 377v–378r он описывает серебряную урну, надпись на которой уточняет даты жизни знаменитого юриста Папиниана.

Другой стороной участия Эньяцио в подготовке данного издания стало завершение схемы Historia augusta до известных ему пределов всемирной истории – составление списка императоров от Юлия Цезаря до Максимилиана II. Дигрессия «О происхождении турок» – это лишь одна из нескольких дигрессий в составе этого большого перечня; странно, что исследователи не обращают внимания на основное содержание текста Эньяцио. Между тем этот текст доказывает, что череда императоров как хронологический принцип, прежде чем появиться в трудах ранних лютеранских историков, встречалась и в гуманистических исторических сочинениях.

Сочинение Эньяцио «О цезарях» (в тексте книги – «Три книги о римских государях») занимает 127 страниц (л. 297–361). Оно задумано в первую очередь как элемент гуманистической полемики: во введении автор сообщает о Флавио Бьондо как главном оппоненте, говорит, что для опровержения его концепции привлекает новые источники – Зонару, Никиту Хониата и Христодула. Очевидно, Эньяцио бравирует знанием греческого языка, доступом к византийской историографической традиции!

Череда императоров начинается с Юлия Цезаря, «первого, кто подавил свободу родины». Несмотря на периодически высказываемое на страницах книги осуждение тирании, Лестер Либби счел взгляды Эньяцио «скорее традиционными, нежели республиканскими», и связал их с политической борьбой Венеции с «деспотическим Миланом»[377]. Умеренное, не подчеркиваемое, не приближенное к злободневным сюжетам осуждение тирании было данью литературной моде, подражанием Ливию, а также основанной на нем ренессансной традиции. Более подробное рассмотрение взглядов Эньяцио способно существенно уточнить эту точку зрения.

Анализ показывает, что даже сам рассказ о Юлии Цезаре не содержит негативных оценок, кроме первой фразы. Она характеризует Цезаря как «мужа, далеко превосходящего других в искусстве войны и мира, а особенно в умеренности, если бы только он предпочел быть защитником свободы, а не борцом против нее». За Цезарем следует лучший император в истории – Август, «счастье империи которого подчеркивает тот факт, что спаситель наш Христос, свет народов и мира, пожелал родиться в его правление и даровал землям славнейшего государя, обладавшего высшими телесными и духовными достоинствами, и всеблагой и всемогущий покровитель рода людского родился в это же время. И счастье его (правления. – И. А.) было объектом стремления других государей»[378].

Череда императоров выглядела подобно небожителям, смене правителей придавался эпохальный характер, нет недостатка в превосходных степенях прилагательных и наречий. Так, лучшему императору Рима наследовал худший (Тиберий); его злодейство подчеркивалось ужасным знаком – на 18 году его правления «иудеи распяли на кресте спасителя нашего Христа»[379]. Для каждого значимого императора заготовлено нечто, что делает его уникальным, часто – превосходящим всех остальных. Например, если Август – просто «лучший», то Траян – «лучший государь из всех, и первый из пришлых»[380]. Рассказы об императорах античного Рима основаны на Светонии и расхожих штампах и отличаются краткостью. По каждому из императоров – это следует отметить особо – приводится хотя бы одна цифра (как правило, продолжительность правления), иногда упоминается возраст.

Важным композиционным элементом сочинения Эньяцио являются отступления объемом в несколько страниц, освещающие некоторые важные со всемирно-исторической точки зрения, однако посторонние по отношению к череде императоров сведения. На первый взгляд перед нами лишь художественный прием, нарушающий монотонность повествования. По мере чтения книги, однако, становилось ясно, что эти отступления выстраиваются в ряд, своего рода параллельное повествование, приводящее в конце концов к описанию турецкого натиска и его отражения. Борьба с этим натиском была главной проблемой внешней политики Венеции уже не одно столетие; теперь она стала важнейшим элементом европейской внешней политики, едва ли не единственным сплачивающим фактором в атмосфере религиозных и идеологических раздоров.

Первым отступлением Эньяцио стал рассказ «Об империи парфян и персов»[381]. Он сводится к тому, что после череды эпох, именованных по древнейшим правителям этой страны, там возобладали турки. Они завоевали всю Азию и, не удовлетворившись захватами, пошли «сушей и морем» на Европу. Затем галлы (крестоносцы) сумели вернуть Европе Иерусалим, но потом «разногласия среди нас» позволили туркам (иногда называемым татарами) завоевать его обратно. О Магомете или новой религии пока не говорится ни слова.

Линия императоров Западной Римской империи, а с ней и первая книга сочинения Эньяцио, прерывается 410 г.; историк поддерживает общепринятую точку зрения, что после завоеваний готов преемственность императорской власти на Западе была нарушена и полноправными императорами после Гонория оставались лишь восточные. Вторая книга Эньяцио посвящена череде императоров Восточной Римской империи. Начинается вторая эра всемирной истории; любопытно, что при построении этой глобальной схемы, пока еще никак не связанной с историей христианской церкви или веры, из всемирно-исторической концепции вычеркивается период до первого пришествия. Сочинение Эньяцио «Об императорах» имеет объектом не историю императорской власти, или империума, эти проблемы интересуют историка меньше всего. Он придает ряду императоров глобальное историческое значение, а три книги соответственно делят на три части именно всемирную историю. Вторая эпоха оценивается как время упадка, глубокого глобального кризиса. «Следует эпоха, при описании которой я должен сообщить о бедствиях, поразивших весь мир, о печальном конце царств, полном исчезновении империй, очень частых переворотах, чтобы смертные поняли, что нет ничего непостояннее того, к чему мы с такой силой стремимся как к вечному»[382].

После описания правления императора Ираклия (610–641) мы встречаем следующую дигрессию, посвященную происхождению Магомета[383]. Эньяцио собирает все слухи и расхожие сведения о нем, передает легенды – он не ссылается ни на один письменный источник, притом что в описаниях именно второй книги он вводит в оборот новые тексты. О Магомете сообщается, что он был погонщиком верблюдов, при помощи некоего христианского монаха Сергия выступил против христиан и иудеев, «последних обвинив как нечестивцев, казнивших на кресте величайшего из пророков, а нас – как простаков, рассказывающих о Христе небылицы». Он возвел в божественное достоинство себя самого и приступил к военным завоеваниям, обращая в свою веру целые страны в основном силой оружия. «Я не знаю, должен ли я больше всего восхищаться в этом человеке ловкостью его натуры или глупостью тех людей, которые не стали гасить ни нарождающуюся искру, что в те времена сделать было нетрудно, ни расширившийся впоследствии в результате великих событий пожар. Оттуда эта лава залила не только Азию и Африку, но также значительную часть Европы, настолько, что встал вопрос уже о полном уничтожении христианской веры»[384].

Наконец, после описания правления последнего византийского императора, признанного достойным помещения в принятую в книге схему (Константина VI, 776–797), в книгу вставлены еще два отступления – «О Византии» (340r‑341v) и «О происхождении турок» (341v‑345r). Последнее современные историки считают основным историческим трудом Эньяцио, рассматривая его вне контекста всемирно-исторической концепции сочинения в целом. Первое отступление не носит концептуального характера, оно лишь обобщает сведения о том, как сложилась историческая судьба Константинополя, а также дает общую характеристику византийских императоров. В преддверии описания translatio imperii Эньяцио придерживается в целом негативной оценки этих правителей. Если в начале второй книги (после «перехода империума» на Восток в результате варварских завоеваний на Западе) среди византийских правителей еще встречаются в целом положительные персонажи, то по мере своего продвижения во времени историк становится все строже в оценках. Политический мир Византии изображается как неуклонно, драматично скатывающийся в пучину греха и злодеяний. Отступление «О Византии» – квинтэссенция негативной оценки последних императоров Восточной Римской империи.

За преступлением следует наказание. Упадок византийской государственности (воспринимаемой как колоссальный кризис всемирно-исторического значения) привел к возвышению турок – будущей великой опасности для всей европейской цивилизации. Некогда заселявший каспийские берега народ расселился на огромной территории благодаря успешной борьбе сначала против Византии, а затем – против родной автору Венеции. Эньяцио становится тщателен, предлагает сравнительно много дат и всякого рода деталей, особенно при описании событий конца XV в. Как преддверие грядущей европейской катастрофы воспринимает автор захват турками Мессении, Лепанто и Дурреса, датируемый 1497 г. Последним событием, отмеченным в этом отступлении, была передача власти султаном Баязидом (Pazaites) своему сыну Селиму, датированная неверно. К слову, хронологических неточностей в этом отрывке предостаточно. Если история Турции знакома Эньяцио слабо, то византийская, напротив, изучена основательно, с привлечением источников. Это привело к тому, что в данном отрывке (исследователи прошли мимо этого обстоятельства) историк представил нам развитие Турецкой державы глазами византийских императоров, которых он специально изучил и описал на предшествующих страницах своего сочинения. Помимо основного хронологического стержня (череды императоров) во второй книге присутствует и параллельный – динамическое развитие восточного вопроса, представленное в форме непрекращающихся конфликтов Восточной Римской империи с турками.

Третья книга[385], посвященная череде императоров Запада, начинается с констатации: писать становится легче. Дела восточных императоров шли все хуже, в то время как у турок наблюдался непрекращающийся подъем. Это позволяет без излишних пояснений закрыть линию императоров Константинополя и начать новую – императоров Запада. Вводная страница к третьей книге выглядит абсолютно ренессансной по форме и духу, однако она пропитана регалистским духом, более характерным для политической литературы XVII столетия.

Среди всех потерь, которые христианский мир понес в борьбе с турками, Эньяцио особо переживает утрату Греции. Это вполне понятно, если учесть, что историк потратил много сил и времени на овладение греческим языком и обработку источников, в том числе – новых. Эньяцио склонен винить в бедствиях самих государей: «Ведь у Платона превосходно сказано, что каковы государи, таковы примерно и нравы тех, кто им повинуется. Впрочем, какие бы то ни было возможные в дальнейшем жалобы на это, хоть они и необходимы, будут из данных наших книг удалены»[386]. Историк не желает высказываться критически в адрес любого из правителей, от которого может быть проведена прямая линия империума к ныне власть предержащим. Эньяцио избегает рассуждать о Провидении, о божественном в таинстве «переноса империи»: он начинает повествование с Карла Великого и продолжает краткие характеристики вплоть до своего современника Максимилиана I (император в 1508–1519). Красной нитью сквозь историю западных императоров проходят их успехи в завоеваниях. Все новые территориальные приобретения воспринимаются как залог будущих великих побед, надежда на промысел Божий, направленный на возвращение могущества Европы. Это могущество понимается как торжество христианского мира над мусульманским, и здесь у нас есть повод отметить: у Эньяцио нет видимого различия между историей Европы и историей христианства. Карл, подчинив лангобардов и саксов, лишь создал прелюдию к тому, чтобы отбросить сарацинов в Испании, а это уже шаг к восстановлению утраченной в веках блистательной державы великих первых императоров.

Достоинства работы Эньяцио были очевидны. Краткий объем, единый замысел и четкость его соблюдения, понятная и традиционная схема (череда императоров) и одновременно новый источниковый материал – все это обеспечило успех сочинения. Полностью оба выступления Эньяцио из данного тома были перепечатаны в издании, проект которого одобрил сам Эразм Роттердамский[387]. Популярностью пользовалось отступление «О происхождении турок», которое получило самостоятельное существование[388]. Высказывалось даже мнение о том, что этот небольшой текст оказал воздействие на историческое творчество самого Эразма[389].

По воспоминаниям Флация, огромное воздействие на его взгляды оказал духовный климат Венеции в целом, настроения, касавшиеся религиозных практик. В городе сложилось весьма критическое отношение к суевериям церковников – к «плачущим» иконам, монахам, проповедующим тезисы Аристотеля вместо Слова Божьего, распространившемуся среди плебса культу святых, фактически неотличимых в народном сознании от Бога. Венеция была не только одним из мировых центров книгопечатания, она была также важным импортером книжной продукции, поступавшей из-за Альп, в частности, через великие книжные ярмарки Франкфурта и Лейпцига. Римской курией Венеция воспринималась как город, сильно пораженный протестантскими настроениями. Готовилась масштабная операция по вычищению этой «чумы» из города, игравшего для католической церкви особую политическую и геостратегическую роль. Флаций, одно время склонявшийся к вступлению в орден францисканцев, внял рекомендации своего двоюродного дяди Бальдо Лупетино[390]. Тот, занимая крупную должность провинциала ордена и аббата монастыря, отсоветовал молодому родственнику идти этим путем. Падуанский или Болонский университеты слишком резко контролировались Римом; выбора не было – 19‑летний Матия направился в Германию.

Первым городом, в котором Матиас Флаций продолжил занятия классическими дисциплинами, стал Базель, а любимыми предметами – древнееврейский и древнегреческий языки и богословие. Первые учителя, среди которых были друзья и ближайшие последователи Цвингли и Лютера, привили юноше твердые протестантские взгляды. На следующий год молодой студент переехал в Тюбинген, где продолжил свои ученые занятия и существенно расширил круг знакомств среди лидеров протестантизма. Вскоре он перебрался в Виттенберг, где попал под мощное личное влияние Меланхтона. Именно в Виттенберге Флаций начал в 1544 г. свою преподавательскую деятельность. Сотрудничество с Меланхтоном реализовалось, в частности, в создании самого масштабного произведения церковной историографии XVI в. – «Магдебургских центурий».

Итак, мы рассмотрели проблему формирования Флация Иллирика как личности. Несмотря на то что в ближайшие годы после переезда в Германию он продолжал изучать гуманистические дисциплины, его переход в область протестантской теологии был предопределен и вскоре уже полностью определял круг занятий молодого человека. Гуманистические дисциплины сами по себе оказались неспособны привлечь пытливого, отличавшегося высочайшим трудолюбием и острым умом молодого человека. Почему? Как получилось, что Флаций сознательно оставил традиционную для своей родины сферу занятий? Очевидно, приобретенные им в Венеции представления о гуманизме, деятельности издателей и ученых не были для него достаточно привлекательными. Изучив вблизи труды своего венецианского учителя, он обнаружил, что инструментарий признанного мэтра не соответствовал увеличившемуся масштабу задач, встававших перед интеллектуалами в новой религиозной атмосфере. Собрания мелких эрудитских сведений, не охваченные общим глобальным замыслом, единой исторической концепцией, не могли играть в идеологическом диспуте заметной роли. Молодой человек так и не начал ассоциировать себя с ценностями гуманизма и не ощущал своей принадлежности ни к господствовавшей в Италии интеллектуальной традиции, ни к итальянским (венецианским) ценностям в более широком понимании. Это облегчило ему не только нахождение нового рода занятий, но и религиозные поиски и отъезд на чужбину. Гуманистический инструментарий утратил актуальность, когда новые интеллектуалы, следуя закрепившейся в германских университетах традиции, создавали крупные исторические труды на основе глубокого религиозного или политического чувства. Это чувство стимулировало создание объемных, но цельных по композиции, свободных от внутренних противоречий исторических сочинений, строго опиравшихся на рациональную критику источников. Историческое знание поднялось на совершенно новый качественный уровень.

Научное знание эпохи Возрождения

М. А. Юсим

Ренессансное знание и трактат Л. Б. Альберти о занятиях наукой

Прежде всего несколько слов об отношении к знанию и о об изменении этого отношения при переходе от Средних веков к Новому времени.

Ценность знания в человеческом обществе всегда определялась той властью, которую получает его обладатель над окружающими его вещами и косвенным образом через власть над вещами – над людьми. Очевидно, поэтому хранение и передача знаний на ранней стадии развития обществ были сакрализованы, связаны с высшим знанием, принадлежащим хозяевам мира, богам. На этом этапе знание о мире было целостным, мифологизированным, антропоморфизированным, то есть включало в себя представления о сверхъестественном (то, что позднее было так названо, когда природа стала противопоставляться человеку). В древнейших обществах знание подкреплялось и подкрепляло веру в богов, затем появилось единобожие, с точки зрения теории познания представляющее собой смену восприятия мира в виде отдельных вещей абстрактным представлением о едином, общем для всех. Одновременно в античном, еще языческом обществе произошло разделение собственно сакральной и познавательной сферы, появилась философия, своего рода знание как самоцель, удел избранных, но не столько жрецов, сколько ученых.

Христианское общество было наследником античного мира, в том числе и его философии, но для его нужд в Средние века было достаточно той образованности, которая сосредоточивалась в сословии его жрецов, священнослужителей, имевших особый статус именно благодаря их особой функции, той же, что и раньше – общения с богом.

Ренессанс явился эпохой перехода от знания для избранных к знанию для масс (хотя классические гуманисты противопоставляются народной культуре, о чем писал, например, Ф. Де Санктис[391]). Кстати, и Реформация стала тогда же эпохой перехода к демократической церкви, в которой каждому доступно чтение и толкование Писания. Это была эпоха перехода от сакрального знания к десакрализованному – как раз в смысле его доступности для масс, их просвещения, всеобщего образования. Родилась светская наука, не связанная с религией и церковью, независимо от того, что думали ее деятели о вере и о Боге.

Переход к этой эмансипированной науке, связанный с переменами во всех сферах жизни, от промышленности до повседневного быта, не был резким и революционным, при наличии кардинальных расхождений он сохранил множество черт, явно или неявно связанных со старым.

Я бы хотел отметить эту преемственность по трем направлениям.

Во-первых, в сфере отношения к знанию. Вера в его всемогущество, в его особую власть и силу (в отношении к природе и человеку) сохранилась и даже увеличилась в Новое время. Наука уподобилась своего рода религиозному учению, которое способно дать ответ на все вопросы, устроить жизнь наилучшим образом, спасти, в конце концов, человечество, только в земном смысле. У науки появились свои подвижники и мученики. Десакрализация вылилась в своего рода сакрализацию знания.

Во-вторых, в системе организации знания. Некогда папство стояло у истоков университетского движения, участвуя в учреждении Studia generalia, школ, изучающих общие и практические знания, в которых нуждалась и сама церковь. В университетах существовала строгая иерархия наук, от artes liberales – свободных искусств, через философию к теологии, царице всех знаний. Отдельно стояли право, каноническое и гражданское, а также медицина. Мы не видим здесь естественных наук, которые получили бурное развитие в Новое время и заняли главенствующее положение благодаря своим прикладным ответвлениям. Тогда они являлись частью filisofiae naturalis, философии природы. Развитие права в Средние века отвечало потребностям общества и тогдашнего государства, то есть имело вполне практический смысл. Что касается медицины, то она, помимо своей также прикладной и важнейшей стороны, занимает промежуточное положение между естественными и гуманитарно-социальными науками, будучи наукой о человеке, прежде всего как физическом, материальном объекте, существование которого подчинено вполне строгим закономерностям и правилам, поддающимся опытному изучению. В то же время медицина, изучающая живую природу, давала материал для уподобления общества живому организму, с его болезнями, кризисами, ростом и развитием, иерархией частей, лечением и пр. В номенклатуре наук с наступлением Нового времени произошли, пожалуй, наибольшие изменения по сравнению со Средневековьем, абстрактные, отвлеченные науки оказались на втором плане (а те из них, которые имели дело со сверхъестественными явлениями, вообще выпали со временем из этого круга, как астрология, магия и богословие). В переходный период Ренессанса именно свободные искусства выступают на первый план, начиная уже с Петрарки[392].

Третий момент связан со статусом ученого. В Средние века почти все ученые люди, начиная со студентов и заканчивая докторами, имели статус священнослужителей, быть образованным означало быть клириком. В Новое время, когда наука стала обособленной отраслью общественного производства, производством знаний и к ней стали прилагаться требования экономического и рыночного характера, статус ученого сохранил свой в той или иной степени привилегированный характер (в зависимости от страны и положения человека), но ученые стали рассматриваться как слуги общества или государства, а не слуги Бога.

Ренессанс в силу своего двойственного характера и промежуточного положения во всех трех указанных отношениях не порывал резко с прошлым, а вырастал из него как бы естественным образом.

Применительно ко второму моменту, номенклатуре наук, он не заменил божественное рвение (studia divina) человеческим (studia humana), а поставил второе наряду с первым. Можно сказать, что второе отделилось от первого: если раньше человека рассматривали исключительно в соизмерении с Богом, то теперь такие вещи, как этика, история, литература, язык, приобрели самодовлеющее значение. То есть это еще не был поворот к прикладному знанию, вытекающему из изучения и наблюдения за явлениями природы. Знание строилось по-прежнему на чтении авторитетов и текстов, но теперь это были образцовые тексты античной классики и касались они преимущественно человеческих дел в земном мире.

В первом отношении, статуса знания, оно по-прежнему считалось божественным, и, более того, знание стало средоточием высшего и абсолютного блага, синонимом блага вообще. Имелось в виду, конечно, высшее знание о возвышенных предметах, таких как назначение человека, его благое и блаженное состояние, как говорили древние, bene beateque vivendum. Отсюда вытекали темы, связанные с потребностями общей жизни, все, что связано с обществом.

Наконец, в третьем отношении гуманисты и типологически и практически примыкали к средневековым священникам и монахам.

Они очень часто имели церковный сан, позволявший более или менее безбедно существовать за счет бенефициев, то есть доходов с владений или должностей, которые оставались главным источником материальных благ (в их числе был, например, Лоренцо Валла, который разоблачал константинов дар. Критика пороков монахов и церковников была общим местом, но это была критика изнутри, критика злоупотреблений, перегибов). Конечно, многие были и секретарями влиятельных лиц (особенно прелатов) или чиновниками, пытались зарабатывать литературным трудом или другими способами, но наиболее надежными были пожалования с доходных мест.

Типологически описания занятий наукой эпохи Возрождения во многом напоминают идеал, к которому должны были стремиться духовные лица в Средние века. В частности, хотя ученым (litterati) никто не предписывал безбрачия, на практике семья рассматривалась как препятствие к занятиям чистой наукой. Вообще, несмотря на то что герои Возрождения представляются людьми универсальными и открытыми земным радостям, что справедливо, существовали и такие представления, которые сближали культ знания со своего рода аскетизмом. Начиная с Просвещения, складывался образ Ренессанса как эпохи, подготовившей будущих «героев и мучеников» науки, как писали в старых книгах, но не столько в смысле людей, готовых отдать жизнь за истину, – в этом смысле таких людей было больше среди верующих[393]. Гуманисты скорее формировали образ ученого, отталкиваясь, вольно или невольно, от средневекового идеала подвижника, который отказывается от земных благ ради поисков истины, в их случае это были «человеческие науки» и прежде всего словесность, litterae, свод «образованности», особенно светской, и в общем всех наук. Они жертвовали карьерой, удовольствиями, даже семьей ради своей возвышенной страсти. Это напоминает такую же увлеченность ренессансных художников поисками новых средств[394]. Подобный героический образ рисует и биография (автобиография, начало 1440‑х гг.[395]) Леон Баттиста Альберти, который прославился в исторических трудах как одна из универсальных личностей Возрождения, архитектор и гуманист. Занятия науками, ночные бдения подорвали его здоровье настолько, что он должен был прервать их, чтобы восстановить зрение. «Иногда буквы текстов, которыми он так наслаждался, казались ему цветущими и благоухающими почками, и тогда ни сон, ни голод не могли оторвать его от книг; иногда же эти буквы начинали множиться в его глазах, напоминая скорпионов, так что он не мог ничего видеть, а не то что читать»[396]. Подробнее Альберти рассуждал о пути ученого в своем раннем произведении «О достоинствах и недостатках занятий науками» (De commodis litterarum atque incommodis)[397]. Надо сказать, что буквально слово litterae следовало бы перевести на русский как словесность, но в данном случае речь идет как раз о специфике тогдашнего понимания науки (scienza): сегодня оно распространяется и на гуманитарное знание, часто с оговорками, а в эпоху Возрождения litterae также можно было распространить на все отрасли знания, включая и прикладные, и можно убедиться, что и в своем раннем трактате Альберти использует это слово в его широком значении[398]. Следуя по стопам известного исследователя творчества Альберти С. Грейсона, посвятившего этому произведению отдельную статью, нужно сказать несколько слов об особенностях жизненного пути Альберти, которые на первом этапе должны были питать в нем ощущения изгоя. Он, как и его брат Карло, которому посвящен трактат, родился вне официального брака, в изгнании, в Генуе, и хотя они были окружены очевидной любовью и заботой отца, с благоговейных упоминаний о котором Баттиста начинает свои сочинения этого времени (рассматриваемый трактат, а также позднее «Книги о семье»), тот так и не позаботился при жизни их узаконить, и для того чтобы Баттиста в дальнейшем смог стать священником, потребовалась папская диспенсация. Причины этого до конца неясны, хотя можно выказывать различные гипотезы[399]. Отец оставил средства на образование сыновей, так что Баттиста получил степень доктора права и решил посвятить себя словесности, несмотря на некоторое противодействие опекунов, предпочитавших, чтобы он, как и брат, занялся семейным делом, торговлей. Обоснование выбора науки, которое строится почти целиком на противопоставлении житейских выгод и удовольствий высокому призванию ученого (letterato), присутствует и в рассматриваемом трактате.

С одной стороны, это произведение напоминает упражнение на заданную тему, во многом носящее риторический и односторонний характер. Автор показывает невыгодность выбора ученой карьеры для индивида, ее непопулярность и даже в известном смысле бесполезность для общества. В отличие от большинства писателей, говорит Альберти, он по молодости считал занятия науками высшим призванием, дающим знание, славу и почет, но со временем ощутил, что они подорвали его здоровье и лишили всех житейских благ[400]. Отсюда главный тезис трактата: «Я посчитал, что мы должны быть настолько увлечены научными занятиями, чтобы все блага фортуны казались нам ничтожными по сравнению с познанием высочайших вещей и мы довольствовались одной лишь мудростью»[401].

Далее подробно излагаются все тяготы, связанные с выбором учености. Большинство доступных людям наслаждений сделавшему этот выбор противопоказано. Для них требуются богатство и досуг, они развивают качества, чуждые ученому, который корпит над книгами в уединении, посвящая ему все свое время. Он не может тратить его на путешествия, он должен избегать игр и празднеств, пиры и любовные утехи будут отвлекать его от занятий и затуманивать ум, да и сам этот книжный червь мало пригоден для веселого общения. Некоторое удовольствие могут дать разве что отмщение обид (vindicanda iniuria, возможно, это намек на юридическую практику) и успехи в соперничестве с другими учеными, которое тем не менее полно подводных камней. Сама по себе погоня за знанием, казалось бы, внутренне таящая удовольствие поиска, изнуряет силы. (Здесь можно заметить некоторую искусственность такого диалектического построения доказательства, вполне применимого – и применявшегося в том числе и тем же Альберти – к вещам, здесь фигурирующим в качестве наслаждений, в частности, к любовному недугу.) В общем, «замысловатая вещь – ученый человек»[402].

Самый большой раздел трактата посвящен вопросу о том, совместимы ли наука и богатство. Если и встречаются богатые ученые мужи, то источник их богатств – не наука, которой тяга к наживе чужда, ибо «мудрость и добродетель не позволяют ввергать ясный ум в пучину преходящих вещей»[403]. Само длительное обучение требует постоянных и больших расходов со стороны родителей будущих ученых, но навряд ли эти расходы когда-либо окупятся. Если же люди ученых профессий – юристы и врачи богатеют благодаря своим занятиям, то это всегда неправедное богатство. Не зря поговорка гласит: «Кто не нарушает слова, тот не накопит богатств, кто не обманывает, тот не получит барыша» (по-русски – «от трудов праведных» и т. д.). Из 1000 учащихся едва ли 300 доживают до 40, а то и до 30 лет, а из тех 100 без помех и препятствий обучившись, могут теперь извлекать из своей профессии какие-то доходы. Из них 10 способны снискать похвалу, а из тех трое сумеют пережить и вытерпеть все лишения, выпадающие на долю ученых. В конце концов, один удостоится одобрения толпы, но и то самый беспринципный и готовый на все ради успеха!

Далее Альберти противопоставляет профессии нотариуса, юриста и медика, удовлетворяющих нужды тела и направленных на приращение земных благ и богатства, тех, которые питают душу и ум «и устремлены к чему-то высшему, нетленному и вечному»[404]. Понятно, что и здесь о том же: богатеют лишь неправедные, а честные нищенствуют, и вообще носители этих занятий не что иное, как общественные или государственные рабы. «Что же сказать хорошего о наших правоведах, о церковном праве, о гражданских законах? Ведь говорят, что только последние приносят зерно, а все прочие дисциплины и искусства – мякину»[405]. Однако, помимо всего прочего, этот труд тяжел и сопряжен с унижением.

В конце раздела опровергается целесообразность и возможность для ученого разбогатеть, заключив выгодный брак. Здесь автор приводит различные доводы против женитьбы, не пренебрегая и традиционным антифеминизмом: «Ибо женский пол по своей природе глуп, дерзок, сварлив, бесстыден, неугомонен и сумасброден»[406]. Эти мотивы присутствуют и в других произведениях Альберти этого периода, в том числе в «Деифире», в письмах, в переведенном им на вольгаре сочинении Вальтера Мапа[407], и даже в «Книгах о семье», целиком посвященных превознесению этого института. Сам Баттиста, посвятивший себя науке, в соответствии с этими принципами так никогда и не женился и избрал положение клирика.

В пятом разделе трактата Альберти разбирает, наконец, достоинства профессии ученого и начинает с того, что человек превосходит всех животных своим умом, с помощью которого он подчиняет себе и добывает все, что движется на море и на суше, и этот ум, обладающий познанием и рассудком, по природе близок умам небесным[408]. Ученый же превосходит всех прочих людей своей причастностью к божественному знанию, ибо «не последнее свойство божества – различать истинное от ложного, избирать наилучшее и управлять вещами с помощью разума и предвидения»[409].

Ученого, говорит автор, нужно ставить превыше рыцаря и превыше богача, хотя тут же следует монолог последнего, в котором тот возмущается претензиями «образованных». Здесь проскальзывает как будто бы намек и на духовное сословие: «Пусть он занимается врачеванием, какое мне дело? Пусть лечит пьяниц, обжор, расточителей, продает снадобья и яды, возится со всякой мерзостью и грязью, какое мне дело? Пусть изучает божественные тайны, какое мне дело? Пусть оглушает старушек своими воплями, беснуется на кафедрах, как ему угодно, мне какое дело?.. Я, если мне понадобится, куплю за одну монету то, чего он добивается бдением за три дня и три ночи»[410]. Эта часть рассуждения заканчивается популярным по сей день вопросом, обращенным к писателям: «Сколь же велико ваше безумие, если вы не научились прежде всего не нуждаться, если вы не стыдитесь своей бедности и нищеты?»[411] Иначе говоря, если ты такой умный, почему ты такой бедный? Но чернь вообще судит по внешности, предпочитая уважать людей за богатство, пышность и высокие должности, которых ученому также лучше избегать.

Впрочем, ныне к учености обращаются, по словам Альберти, скорее отбросы общества, откуда и упадок наук. «Ведь все свободные науки и искусства, священные институты духа пребывают в рабстве; юриспруденция, знания о божественном, постижение природы и устройство нравов, все прочие достойные и только свободным людям дозволенные учения[412] выставлены на торги (гнусное преступление!)»[413].

Тем не менее Альберти заключает свое сочинение восхвалением наук, которым он посвятил свою жизнь «против воли тех, от помощи и выбора которых зависело его существование» (invitis plerisque, quorum ope et suffragio vitam ducebam). Подлинный ученый в его изображении напоминает средневекового отшельника, и не только образом жизни, но и многими исповедуемыми им ценностями: «Пусть ученые не только познают в своих занятиях силу и причины вещей, но и научатся почитать добродетель и славу, избегать удовольствий, презирать богатство, пренебрегать внешним блеском, не бояться фортуны, стремиться лишь к спокойствию души, добронравию, мудрости, к чему и склоняют достойные искусства»[414]. Впрочем, это во многом и идеал античного мудреца. Древние учили держаться истины и простоты, «каковые суть основания и опора благой и блаженной жизни» (veritatem simplicitatemque teneamus, que due res ad bene beateque vivendum fundamenta atque robur sunt). Далее снова звучат христианские мотивы: «Для нас приятнее, если нас возлюбят наши бедные, а не богачи» (commodius ducere nos amatores nostros pauperes habere quam divites). Альберти противопоставляет «бренную, переменчивую, полную бесполезных трудов, страхов, превратностей» жизнь спокойствию души, добродетели и науке, прибегая к традиционным образам света и тьмы[415]. «Добродетель превосходит все прочее, ибо в ней заложена некая божественная сила, избавляющая нас от всех пороков и заблуждений», что ведет к «блаженнейшей и достойной богов жизни» (beatissimam atque deorum persimilem vitam). Популярный у гуманистов вывод, почти отождествляющий благо и знание: «Достойнейшие люди должны стремиться только к мудрости и добродетели, а избегать и страшиться лишь невежества и пороков» (nihil admodum probatissimis viris preter sapientiam et virtutem persequendum, nihil preter insipientiam et vitium pertimescendum atque refugiendum). Итак, «науки дают высшее наслаждение, они помогают обрести славу и хвалу и несут пользу для потомков и бессмертие» (litteras esse voluptuosissimas, utillimas ad laudem, ad gloriam, atque ad fructum posteritatis et immortalitatis accomodatissimas).

Излишне говорить, что отказ от наслаждений, богатства, даже брака присущи монашескому идеалу. Вообще местами трактат Альберти напоминает проповедь, бичующую несовершенства и пороки земной жизни и привязанных к ее нуждам дисциплин, только на месте служения Богу стоит у него служение науке. Существует ли противоречие между первым и вторым, и замечает ли его автор трактата? Видимо, здесь мы имеем дело с известным отступлением от традиционного религиозного идеала в сторону создания своеобразной религии научного знания, утвердившейся в Новое время.

Э. Гарэн обращал внимание на несовпадение этих двух систем ценностей, иллюстрируемое одним из ранних произведений Альберти, Житием святого Потита (1433)[416]. Автор Жития, по мнению Э. Гарэна, отдает предпочтение земному бытию, в то время как Потит избирает мученическую смерть. Однако при ближайшем рассмотрении аргументы святого не столь уж далеки от тех, которые Альберти использует в своих сочинениях, начиная с того, что Потит демонстрирует «такое красноречие и знание Писания, что кажется сведущим во всем, рассуждая о многочисленных обязанностях детей по отношению к родителям, о милосердии отца к сыновьям, и о религии Христовой»[417]. Призрачный демон, искушающий Потита, апеллирует к тем же житейским благам, которые отвергаются в De commodis: чинам, власти, одобрению толпы, богатству, известности и славе. Две последние цели, кажется, признаны достойными и в трактате о науках, но и там бессмертная слава противопоставлена преходящей и чаще всего незаслуженной популярности. Демон призывает приносить пользу людям и говорит о превосходстве гражданской жизни (civilis vita) над бесплодным одиночеством (ignava solitudo) – довод, действительно характерный для гуманистических сочинений[418]. Но, как было уже показано, Альберти в своем трактате ставит выше одиночество ученого. Что до богатств, то в обоих сочинениях проводится хорошо знакомая нам мысль: «кто же стяжал богатства честным путем»? (Quem mihi dabis… fortunas absque vitio patrasse?). Здесь в Житии следует отступление по поводу людской слепоты, заставляющей жаждать похвалы черни, вполне созвучное De commodis, за исключением, пожалуй, одного пункта: среди тех, кто предпочитает земную известность славе на небесах, названы и «иные, кто изнуряет себя наукой и ночными бдениями» (alii litteris et vigiliis marcescunt). Но и тут, сделав, во‑первых, скидку на риторическую направленность произведения[419], можно вспомнить о призыве Альберти к ученому довольствоваться одной наукой и не искать других наград. Любопытно и другое общее место, извлекаемое из нарисованной демоном картины: он показал, как «богатство и изобилие благ превращает наших высших духовных лиц в зверей» (divitiis et opum copia in belluas nostros supremos clericos verti vidit). Но для этого времени, когда папы соперничали с антипапами и соборами, а пороки курии подвергались постоянной критике, появление подобных дежурных обвинений даже в житии святого неудивительно.

В общем, хотя в Житии Потита устами императора Антонина высказаны обвинения, обличающие христиан (впрочем, спорные) в праздности и враждебности всем полезным занятиям, в том числе и наукам (litteris), они не вступают в резкое противоречие с трактатом De commodis, где подлинный человек науки изображен чуждым всем земным радостям и удовольствиям.

Насколько такая позиция характерна для ренессансного гуманизма, прокладывавшего дорогу науке Нового времени? Первые его представители иногда остро ощущали противоречие между христианским идеалом и мирской суетностью, восхваляли созерцательное одиночество (Петрарка в De vita solitaria, De otio religioso, Secretum; Боккаччо в Corbaccio). Гуманисты Кватроченто, в частности Колюччо Салютати и Кристофоро Ландино, стремятся соединить чистое знание с полезной деятельностью[420], чему пример и разностороннее творчество самого Альберти. В дальнейшем, как отмечает С. Грейсон (обсуждая, вслед за издателем сочинений Альберти в XIX в. Дж. Манчини, чтò изменилось по сравнению с эпохой Ренессанса), пути гуманитарных дисциплин (humanities) и научных (scientific) все более расходились[421]. Но в главном Альберти остается прав: хотя наука стала своего рода религией современного общества, ее идеалы не способны конкурировать с идеалом стяжания и гармония науки и общества пока не достигнута.

Т. В. Сонина

Наука и задачи художественного творчества в Италии XV в.

Корни нашей современной науки, приведшие к великому подъему XVII века, одинаково зиждутся в технике практиков – в гуще жизни – и в учености образованного общества.

В. И. Вернадский

Одним из главных вопросов в исследовании искусства Возрождения и теперь остается вопрос о происхождении, развитии и значении центральной перспективы (ренессансной, линейной, прямой).

Как пишет об этом академик Б. В. Раушенбах, «метод, который предложили в эпоху Возрождения и который назвали “перспективой”, замечателен в том отношении, что он носит объективный характер, что он никак не связан с художественным образом, а основывается только на законах геометрии и одновременно учитывает характер работы человеческого глаза. Это как бы вывело теорию перспективы из области художественного творчества и сделало ее одной из геометрических дисциплин»[422].

В искусствоведческой литературе научное исследование ренессансной перспективы по вполне понятным причинам не нашло развития. Достаточно туманно сообщалось лишь о том, что «внутри или в связи с искусством, в соответствии с его потребностями» развивались научные дисциплины (не уточнялось, какие именно), а итоговая роль перспективы сводилась к тому, что она «оказалась возведенной на уровень природно обоснованного закона формулой европейского образного сознания в сфере живописи (то есть иллюзией на плоскости)»[423].

Нашей задачей не является рассмотрение теоретических вопросов. Мы обращаемся к проблемам сугубо прикладного характера и на примере ряда произведений итальянских мастеров XV в., композиция которых выстроена, по общему признанию, с использованием центральной линейной перспективы (в дальнейшем – ц. л. п.), попробуем показать, насколько перспектива была востребована и каким образом способствовала усилению эмоциональной выразительности и раскрытию содержания произведения.

То, что художники пользовались отдельными приемами перспективных сокращений еще до появления теоретических трудов по этой дисциплине, общеизвестно. Предпосылки новшеств Брунеллески, который, как традиционно считается до сих пор, ввел ц. л. п. в живопись, содержались в работах по теоретической оптике псевдо-Эвклида, Гиппарха, Вителлио[424].

Брунеллески действительно выполнял некие архитектурные эскизы, которые выглядели оптической иллюзией (о чем сообщал Вазари), но он не был теоретиком, следовательно, не мог систематически изложить и научно обосновать результаты своих наблюдений и опытов. Практические приемы Брунеллески, однако, секретом для его современников не были и оказали влияние на его друга Мазаччо.

Произведений Мазаччо сохранилось немного, а таких, в которых представлено достаточно глубокое пространство, всего два: «Чудо со статиром» и «Троица» (см. илл. 1 и 2).

Поскольку в композиции «Чуда со статиром» передана значительная глубина, у современного зрителя не возникает сомнений в том, что она построена с использованием ц. л. п. Для того чтобы убедиться в этом, необходимо найти точку схода линий, которые используются для передачи перспективных сокращений.

С левой стороны композиции предметов, которые позволили бы сделать это, нет. С правой они есть – это ступени и карниз здания. Итак, проводим линии по направлению расположения ступеней. Они сходятся в одной точке, и она оказывается в очень важном месте – на виске Христа. Этой точки достаточно, чтобы определить высоту предполагаемого горизонта: он располагается на уровне глаз персонажей главной группы, более того, линия горизонта фиксируется направленными к центру взглядами стражника и апостола, стоящего с левого края.

По логике вещей линии, ограничивающие карнизы, тоже должны сойтись в найденной нами точке, – в том случае, если мы имеем дело действительно с ц. л. п. Однако эти линии сходятся на кисти руки Христа, отмечая точку, важную в символическом отношении. Такой результат означает, что во фреске нет явной линии горизонта, да она и не нужна. Дело в том, что Мазаччо использует для организации пространства лишь отдельные перспективные приемы. Построения, созданные с их помощью, являются не столько геометрическими, сколько смысловыми: Мазаччо строит «пространство смысла», раскрывая его через композицию, в том числе и с помощью геометрических приемов.

При внимательном рассмотрении фрески становится ясно, что и другие элементы композиции тоже подчиняются общей закономерности: это можно видеть в расположении тех из них, которые не имеют отношения к перспективным сокращениям, но очертаниями повторяют направление линий, идущих к точкам схода. Таково, например, очертание склона горы, ближайшей к городским воротам. Подобные формальные соответствия позволяют придать изображению большее единство в пластическом и эмоциональном планах.

«Чудо со статиром» свидетельствует о высоком мастерстве художника, о свободном владении приемами перспективных сокращений, то есть о безусловном знании им основ ц. л. п., хотя в данном случае она не потребовалась ему в полном объеме, чтобы выразить идею картины. Судя по всему, Мазаччо, как и его предшественники в XIV столетии, мыслил символически, и поэтому перспектива для него не имела самостоятельной ценности: он знал ее как практик, но последовательно применял лишь тогда, когда она служила для раскрытия нужной идеи, как, например, в знаменитой «Троице», которую считают манифестом ренессансного искусства.

Схема перспективного построения «Троицы» проста и давно приводится в качестве примера ренессансного изображения интерьера. Считается, что это первый в живописи Возрождения интерьер, выстроенный по правилам ц. л. п.

В 1962 г. инженер и архитектор П. Санпаолези[425] опубликовал исследование о творчестве Брунеллески, где привел чертежи, с помощью которых представил форму и глубину иллюзорного пространства фрески Мазаччо, показанного с очень низкой точки зрения. Широко известные чертежи Санпаолези призваны убедить зрителя в том, что Мазаччо следовал правилам ц. л. п. Но эти расчеты не могут быть доказательством того, что Мазаччо знал теорию ц. л. п., поскольку они сделаны на основе современных знаний о перспективе, которая, в свою очередь, была детально разработана только французскими учеными XVII и XVIII вв. (Ж. Дезарг и Г. Монж).

В вышедшей в 2003 г. статье Д. Райно (Raynaud D), снабженной серьезной математической аргументацией, доказано, что геометрические построения «Троицы» не следуют точно линейной перспективе[426]. Зададимся простым вопросом: заключается ли главная ценность фрески Мазаччо в том, что в ней, пусть и впервые в итальянской живописи, применена ц. л. п.? Что сделало эту фреску действительно произведением высочайшего художественного уровня?

Достоинство фрески Мазаччо прежде всего состоит в гармонии и упорядоченности ее структуры, чему перспектива способствует, но не только она обусловливает результат. Композиция фрески с Распятием в центре и предстоящими по сторонам традиционна и на первый взгляд не заключает в себе никаких неожиданностей. Поскольку она симметрична, линией, с которой мы начинаем ее анализ, будет вертикаль, разделяющая ее на две равные части. На этой вертикали сходятся в точку все перспективные линии, как и должно быть при прямой перспективе. Эта линия играет и другую, не менее важную роль, но не сама по себе, а во взаимодействии с другими виртуальными линиями, выстраивающими композицию. Для того чтобы их увидеть, необходимо найти важную точку на вертикали, которая позволит начать строить композиционную схему. Такой точкой может быть гвоздь, вбитый в ступни Христа. В том, что мы не ошиблись с выбором, убеждает прямая, проведенная через эту точку перпендикулярно вертикали: она проходит через глаза донаторов.

Расположенные за пределами иллюзорной капеллы донаторы, как было замечено, находятся в пространстве реального, земного мира, они современники художника, его сограждане. Интерьер капеллы с Троицей и предстоящими может рассматриваться как горний мир, в который человек, будучи в пределах своего земного бытия, войти не может, но может соприкоснуться с ним через мистическое озарение, молитву и созерцание.

Поскольку первая важная точка располагается в месте изображения гвоздя, логично предположить, что другие будут размещаться выше и симметрично, в таком случае обозначенные ими границы включат фигуру Христа. При поиске важных композиционных линий, впрочем, необязательно жестко привязываться к каким-либо деталям изображения, поскольку художник никогда не кладет в основу своего произведения математически выверенный чертеж. Линии, проведенные из нижней точки к ладоням Христа, естественно будет расположить так, чтобы они не пересекали ладони, а включали между собой полный размах рук Спасителя. В этом случае обнаруживается, что эти линии проходят через точки соединения верхней плиты капителей и наружного очертания арки. Остается соединить эти точки прямой, чтобы получить равнобедренный (практически равносторонний) треугольник, в который идеально вписывается вся группа Троицы. Треугольник, как известно, символ Троицы, и потому можно предположить, что он неслучайно положен в основу композиции и что при ее разработке он будет повторяться.

Дальнейшее определение структуры композиции может выполняться в разной последовательности, но приводит к одинаковому итогу, поскольку если, как мы предположили, в композиции сохраняется логика смысла, то должна сохраняться и логика ее геометрии.

Архитектурная часть росписи определенно намечает не виртуальную, а вполне конкретную горизонталь – ступень, отделяющую капеллу от места, где находятся донаторы. Проведя эту линию, получим точку ее пересечения с вертикалью у подножия Голгофы и опустим в нее вершину уже полученного треугольника. Результат оказывается не менее располагающим к символике, нежели в предыдущем случае: основание второго перевернутого треугольника пересекает грудь Христа посередине, а внутрь его границ попадают головы и руки предстоящих.

Остается на линии основания этого треугольника построить такой же, но вершиной вверх, чтобы убедиться в великолепной стройности композиции Мазаччо: получившийся ромб включит в себя целиком фигуры Троицы, головы и руки Марии и Иоанна Евангелиста, напоминая о распространенных тогда Распятиях-Сагомата, где по концам перекладины креста в резервах изображались головы предстоящих, иногда с руками и частью торса.

В нижней части композиции действует та же логика организации структуры.

Новые точки на вертикали появляются благодаря тому, что основаниями двух новых перевернутых треугольников служат уже обозначенные нами линии: таким образом, каждый последующий шаг в построении композиционной структуры оправдывается предыдущим. Одна из новых точек оказывается на скелете Адама, другая – у нижнего края саркофага. Проведенные через них линии позволяют замкнуть композиционное поле снизу. Для того чтобы замкнуть его и сверху, необходимо выстроить еще один перевернутый треугольник по уже знакомой схеме. Получившиеся точки позволяют вычертить два композиционных ромба, включающих в себя основные фигуры или их главные части – головы и руки. Остается опустить вертикали по бокам из углов верхнего треугольника, чтобы замкнуть композицию полностью. Но так как полученная структура сложна, для лучшего понимания ее следует упростить (хотя вполне можно развивать и дальше). Убрав все диагональные линии и центральную вертикаль, мы получаем композицию, строго вписанную в прямоугольник, состоящий из трех равных, практически почти квадратных частей.

Это разделение на три зоны может быть рассмотрено как, например, разделение на духовное, душевное и материальное. В два верхних «квадрата» вписывается объем капеллы. Фигуры донаторов совсем не попадают в пределы нижнего «квадрата», поскольку принадлежат земному миру, но они за пределами и центрального «квадрата», в котором оказываются только их сложенные руки – напоминание о том, что только через молитву человек может приобщиться к Богу и получить спасение.

За пределами композиционного прямоугольника остаются все иллюзорно-архитектурные детали росписи: в верхней части это большие пилястры и карниз, внизу – маленькие колонны, все то, что позволяет включить фреску в реальную архитектуру, то есть на фоне гладкой стены создать зрительно объемное обрамление уходящей вглубь капеллы.

Второе упрощение можно представить как прямоугольное поле с вписанным в него треугольником, включающим все фигуры Троицы. Это – исходное ядро композиции. Третьим вариантом упрощения могут быть два накладывающихся друг на друга ромба. В этом случае содержание росписи раскрывается шире – как единство небесного и земного начал. Наконец, четвертый вариант – выделение центрального ромба, объединяющего в себе все сферы: духовного, душевного и материального (дух, душа, плоть).

Общая композиционная структура и перспективная выстроенность изображения, таким образом, оказываются нанизанными на общую вертикальную ось[427]. Но смысл «Троицы», как было видно, раскрывается не столько благодаря перспективе, сколько композиционной логике. Прекрасные сами по себе построения Санпаолези ничего не прибавляют к пониманию «Троицы». Более того, нам неизвестно (и не будет известно), как сам Мазаччо представлял себе пространственную нишу (капеллу) своей композиции. Что же касается организации композиции, которая выявляет конструкцию изображения, то она дает базу именно для понимания смысла религиозного, художественного, общекультурного.

В то же время следует признать, что убеждение в том, что перспектива действительно играет во фреске Мазаччо новую и важную роль, справедливо. Действительно, она помогает выстроить упорядоченное иллюзорное пространство с помощью определенных приемов, и появление этого упорядоченного пространства позволяет по-новому организовать традиционную композицию – целиком, на поверхности и в глубине, соотнося приемы перспективных сокращений с решением картинной плоскости, то есть значительно усложняя ее. Тем самым более действенной становится содержательная сторона традиционной сцены, сочетающей глубину символики с наглядной убедительностью зрительных образов. Единство этих качеств станет самой сильной и самой притягательной стороной искусства Возрождения.

Произведения Мазаччо появились до того, как знание о перспективе получило научную форму и в трудах Альберти была сделана попытка приведения его в систему. Перспективные опыты Мазаччо – еще не система, это лишь совокупность приемов. То, что Мазаччо в начале XV столетия сумел создать произведение, до сих пор вызывающее споры, свидетельствует не о том, что он разбирался в теории перспективы (которая еще не существовала), а лишь о его уникальной одаренности и обостренном восприятии окружающего мира как упорядоченного и организованного единства.

Систематическими знаниями овладевают мастера середины XV в. Прежде всего здесь интересна позиция и личность Паоло Уччелло.

Увлеченный изучением перспективы, он, по свидетельству современников, дни и ночи рисовал предметы в разных ракурсах. «Зачарованность художника проблемами перспективы»[428] стала притчей во языцех, и сам мастер заслужил славу чудака, работа которого была сродни изобретению велосипеда.

Правда, за Уччелло признается попытка «найти другие принципы» перспективных построений[429], но не раскрывается, какие именно, равно как и то, насколько ему это удалось. В то же время исследователи убеждены, что Уччелло изучал именно ц. л. п. Так, Э. Гомбрих пишет, что эта «всепоглощающая страсть» была запечатлена в «Битве при Сан-Романо», где «даже обломки копий разбросаны так, что они направляются к общей точке схода»[430]. Обратимся к анализу этой композиции (см. илл. 3–5).

Прежде всего нетрудно заметить, что все три панели организованы ритмически как единое целое направлением линий, распределением масс и цветовых пятен, а также примерно равной глубиной первого плана. Эта общая организация легко читается. Ее центр – композиционный треугольник в середине средней панели, включающий белого коня и двух упавших лошадей. По сторонам от него по две лошади: у краев картины белой масти, ближе к центру – рыжей. Все это ограничивается кулисами – копьями и деревьями.

Композиции боковых панелей строятся по тому же принципу чередования больших пятен цвета, но направление масс и линий одностороннее – к центру общей композиции. Движение подчеркивается наклоном копий и усложняется фигурами, расположенными поперек первого плана, но так, что они не нарушают общего ритмического замысла. Фигуры центральной панели придвинуты вплотную к краю картины, боковые располагаются на нешироких площадках первого плана. Однако при этой связанности целого каждая панель имеет свою пространственную структуру.

Наиболее архаичной представляется композиция средней панели («Поражение Бернардино делла Карда») (илл. 3), которая, вероятно, была написана раньше других. Плотно заполненный крупными фигурами первый план отделяется от пейзажа еще более плотной массой сражающихся воинов, буквально слитых в некую стену. Вместе с кустами по бокам сцены эта «стена» отграничивает первый план от пейзажа, расчерченного многоугольниками полей таким образом, чтобы создавалось впечатление уходящих вдаль холмов. Впрочем, из-за отсутствия неба почувствовать глубину можно лишь при некотором усилии воображения.

Неглубокий передний план, заполненный до отказа разнообразными формами, воспринимается ориентированным почти вертикально. Поверхность земли видна лишь в нескольких незначительных просветах, и на ней разложены обломки копий: частью параллельно переднему краю картины, частью по направлению в глубину. Именно эти обломки и создают впечатление перспективного решения композиции, и без них видимые фрагменты земли не ощущались бы расположенными горизонтально, а включились бы в общий орнамент «ковровой» композиции.

Впрочем, как показывает схема, обломки копий вовсе не отмечают линий, имеющих общую точку схода. Линии пересекаются в центре композиции в пределах довольно большой треугольной области. Таким образом, здесь не может идти речь о точном следовании правилам ц. л. п., перед нами лишь прием, позволяющий передать глубину.

В связи с этим проясняется и роль копий, лежащих параллельно нижнему краю картинной плоскости: они нужны для того, чтобы усилить это впечатление глубины за счет разбивки первого плана вдоль на три зоны, расположенные одна за другой. В первую, ближайшую к зрителю, включаются три белые лошади и оба лежащих коня; во втором слое находятся две рыжие лошади: более темная масть должна усиливать эффект; в последнем, третьем слое размещается масса сражающихся. Несколько головных уборов в форме тора, расцвеченных в клетку, призваны придать объемность этой компактной массе голов и доспехов. По плотности заполнения поверхности рисунком центральная композиция напоминает средневековые миниатюры; по пластическому решению – рельефы. И лошади, и всадники, и пехотинцы производят «игрушечное» впечатление, на что всегда обращают внимание при описании картины.

Во второй, левой, панели («Атака Никколо да Толентино») (илл. 4), исполненной, по-видимому, после центральной, эта «игрушечность» менее нарочита; живо и естественно выглядят сражающиеся рыцари в правой части картины; появляется и элемент индивидуальности в лицах Никколо и его пажа. Эта композиция решена гораздо свободнее: плотно сбитая группа воинов имеется здесь только в левой части картины возле ее края. Более естественным и глубоким выглядит и дальний план. Горизонтальная поверхность первого плана открывается, на ней показаны разбросанные части доспехов, фигура упавшего убитого рыцаря и обломки копий, которые так же, как и в центральной панели, намечают направление в глубину. И так же, как в предыдущем случае, линии, по которым они расположены, не имеют общей точки схода. Более того, часть из них пересекается в области, лежащей чуть ниже срединной линии картины – примерно на шее центрального коня, а область пересечения другой группы линий располагается далеко за пределами верхнего края картины.

Последняя, третья панель («Атака Микелотто Аттендоли да Котиньола») (илл. 5), выполненная, скорее всего, позже других, значительно отличается от них не только более живым, естественным движением коней и людей и более крупными формами. Другим является самый принцип организации ее композиции. Для того чтобы показать глубину, мастеру уже не требуется расчерчивать первый план копьями. Правда, намеком на направление внутрь служат несколько кустиков травы. Но глубина создается не за счет нарочитых указателей, а благодаря расположению пластических форм относительно друг друга. Особенно хорошо это чувствуется в центральной и правой частях композиции.

Создается ли это впечатление благодаря перспективным сокращениям форм? Только отчасти – в трех изображениях лошадей. Ц.л.п. как система и здесь не применяется художником. Более того, и отдельные приемы прямой перспективы использованы меньше, чем в двух других частях триптиха, но именно тут появляется самый убедительный эффект глубины.

Таким образом, во всех панелях «Битвы при Сан-Романо» использованы только отдельные приемы ц. л. п., что не мешало впоследствии воспринимать это произведение как выполненное целиком на ее основании. Причиной служило композиционное решение с ясно обозначенными линиями схода. Когда панели были вместе, ощущение глубины должно было быть еще сильнее, так как художник применил своеобразный прием от противного: вместо того чтобы открыть глубину в центральной панели, он закрыл в ней первый план, и потому центральная сцена как бы выталкивается на поверхность, приближается к зрителю, и ее значение усиливается за счет большей пространственности боковых композиций. Сама сцена – первый план – во всех трех композициях примерно одинакова по глубине.

Анализ произведения Уччелло объясняет, почему увлечение художника перспективными построениями стало «всепоглощающей страстью». Причина заключалась в том, что перспективные построения позволяют понять, как вокруг нас организован мир. Уччелло, может быть, как никто в его время, видел эту организованность и не только видел, но и знал, что он может ею управлять. Это и вызывало его энтузиазм. По этой же причине оказались востребованы эксперименты в то время, когда, как полагают, уже были сформулированы «правила и законы… изображения природы»[431] и когда Альберти изобрел вуалевую сетку.

Были ли в действительности сформулированы эти законы, и если да, то, насколько была разработана теория перспективы, можно увидеть на примере чертежей № 4 и 5, приведенных во второй «Книге о живописи»[432] Альберти, в «идеальной программе нового искусства»[433]. На чертеже № 4 показана схема схода на линии горизонта параллельных линий на горизонтальной поверхности. На чертеже № 5 показана также горизонтальная поверхность, расчерченная на квадраты, и две фигуры в форме параллелепипедов, размещенные у ее левого края. По правилу ц. л. п. группы параллельных линий в этих построениях должны сойтись в своих точках, лежащих на линии горизонта.

В первом случае (чертеж № 4) точка схода одной группы параллелей определена. Вторая группа параллелей – диагонали квадратов, расчерчивающих горизонтальную плоскость. При их продлении выясняется, что они пересекаются в разных точках на разном расстоянии от линии горизонта.

В чертеже № 5 диагонали требуется провести, и, как показывает проверка, точка схода этой группы линий не лежит на линии горизонта. Это можно объяснить либо тем, что чертежи выполнены недостаточно тщательно, но тогда не может быть и речи о научной точности книги; либо тем, что для Альберти было важно, чтобы его читатели просто усвоили принципы нового изображения пространства. Как пишет он сам в заключении к первой книге, «я здесь изложил только самые первые наметки искусства, и я потому называю их наметками, что они должны служить начальной основой хорошей живописи для малообразованных живописцев»[434]. То есть Альберти и не преследовал цели обучать кого-либо научной перспективе.

Непосредственно перенесенная на практику теория не всегда давала желаемый результат, более того, скоро стало ясно, что и точно следуя правилам ц. л. п. нельзя адекватно отразить на плоскости объемный мир. И если это утверждение было еще сомнительным в середине столетия, а неудачи можно было отнести на счет неразработанности самой теории, а следовательно, и практики, на нее опирающейся (значит, надо было искать и экспериментировать), то к концу века все это стало очевидным. (В ХХ в. это было математически доказано академиком Б. В. Раушенбахом.)

В 1484–1487 гг. появился первый настоящий учебник по живописной перспективе, написанный Пьеро делла Франческа – De prospettiva pingendi. Пьеро счастливо соединял в себе дарования живописца и математика, но даже среди его произведений найдется немного таких, в которых он последовательно использовал приемы ц. л. п. Среди них «Бичевание Христа» и «Мадонна Монтефельтро». При ближайшем рассмотрении выясняется, впрочем, что и в них перспективные сокращения служат не только для создания эффекта глубины, но вступают во взаимодействие с композиционным устройством картины в целом. Достаточно наглядно это раскрывается при анализе «Мадонны Монтефельтро» (см. илл. 6).

При изображении пространственного построения с помощью ц. л. п. наиболее важное значение имеет выбор точки схода пересекающихся линий, которая не только определяет высоту горизонта, но и позволяет тем или иным способом расставить наиболее важные смысловые акценты. Именно это мы видели у Мазаччо.

В композиции Пьеро точка схода располагается практически по центру композиции и приходится на левый глаз Мадонны. Организованное таким образом пространство ниши выглядит неглубоким, и, чтобы усилить пространственность, художник вводит вверху с обеих сторон изображения профилированных карнизов, данных в сокращении. Горизонт находится на уровне глаз стоящих святых (то есть соотнесен с позицией зрителя). Ангелы помещены в глубине апсиды, и потому для них линия горизонта располагается чуть выше границы их волос. В целом композиция выглядит уравновешенной и несложной, но она безупречно упорядочена.

Увидеть структурную организацию фигур можно, опираясь на несколько направляющих линий, отмеченных художником: посох Иоанна Крестителя, меч и жезл Федериго да Монтефельтро. Подобные детали в работах ренессансного мастера никогда не занимают случайного положения. Построенная с их помощью схема, как и в «Троице», акцентирует наиболее важные в семантическом отношении части: сложенные руки Богоматери, спящего младенца, положение рук Федериго. Казалось бы, все эти детали зритель видит и без предложенной схемы, но замечает он их именно потому, что они находятся во взаимосвязи друг с другом, четко выстроенной и организованной. В данном случае схема лишь выявляет эту взаимосвязь, для создания которой художник, разумеется, не делал никакого чертежа, имея «циркуль в глазу».

Таким образом, взаимодействие элементов ц. л. п. и линий, определяющих внутренние формально-содержательные связи, усиливает семантическую глубину полотна Пьеро. В этом он является истинным продолжателем Мазаччо. Однако то, что для Мазаччо было приемом, для Пьеро становится системой. Всякая система ограничивает возможности среднего дарования (коим Пьеро, к счастью, не являлся), и недаром Л. Ольшки отмечал, что «методическая и законченная теория Пьеро являлась для художника скорее помехой, нежели стимулом или регулированием его творческой фантазии»[435].

Именно поэтому и творческие поиски Леонардо да Винчи в области живописи лежат в основном вне проблем перспективных построений, хотя, казалось бы, интерес к ним он должен был получить в мастерской Верроккьо, поскольку как раз в те годы, когда он там учился, художники усердно занимались проблемами перспективы[436].

Несколько определений перспективы, которые дает Леонардо и которые записаны в «Трактате о живописи», относятся не столько к перспективе, сколько к оптике. Например: «Перспектива – это разумное, подтверждаемое опытом, доказательство того, что все вещи доставляют глазу свои собственные изображения посредством пирамидальных линий»[437].

Леонардо больше интересовала воздушная и тональная перспектива, однако в своей «Тайной вечере» (см. илл. 7) он дает «классический пример перспективного построения интерьера»[438], включая в него фигурную композицию таким образом, что «формальная точка схода ложится… на изображение головы Иисуса, которая является не только геометрическим центром, но и смысловым центром изображения»[439]. Собственно, тут и заканчивается роль перспективного построения «Тайной вечери» в плане его включенности в смысловой, содержательный аспект произведения. При этом поверхность фрески Леонардо рассматривает как своего рода невидимое стекло (что, собственно, и подразумевается при использовании ц. л. п.) и всемерно подчеркивает это: вдоль этого стекла поставлен стол, вплотную к нему придвинутый, и ни одна деталь не выходит за его пределы в пространство зрителя, хотя иллюзионистические приемы в живописи того времени уже были освоены.

Это лишний раз подчеркивает, что Леонардо рассматривал свою композицию как «вид за окном» («за стеклом») и строил ее точно по правилам ц. л. п. Именно точное следование ей при безупречном исполнении и восхищало современников.

Впрочем, размещение персонажей в «коробке» пространственного построения решено Леонардо лишь на первом плане. Задача объединения дальнего плана и первого художником не была решена (хотя эту задачу он ставил, судя по эскизам к «Поклонению волхвов»), что видно в тех произведениях, где фигурирует открытый пейзаж, например, в «Святой Анне». В «Мадонне в скалах» пещера может рассматриваться как природный интерьер. Показательно, что при всем восхищении, которое вызвала «Тайная вечеря» в среде художников, много ее копировавших, волны подражаний не последовало.

Как замечает Б. В. Раушенбах, «когда в эпоху Возрождения родилась система научной перспективы, казалось бы, некая непогрешимая система, основанная на очевидных правилах геометрии и не менее очевидных свойствах глаза, то можно было ожидать, что она будет немедленно подхвачена всеми художниками. Но ничего похожего не произошло. Даже творцы этой системы нередко отклонялись от ее правил»[440]. Конечно, художник, как далее пишет Раушенбах, вовсе не обязан строго следовать какой-либо научной системе перспективы, поскольку «его задачи много шире протокольно точной передачи пространства и заполняющих его предметов. Однако при искусствоведческом анализе художественного произведения полезно понимать, к какому из возможных вариантов научной системы перспективы ближе художник, почему он интуитивно приближается к этому, а не какому-либо другому, столь же научно обоснованному способу изображения»[441].

Как известно, достижения науки никогда напрямую не используются искусством. В свою очередь, достижения искусства не являются почвой для развития науки, хотя некоторые потребности искусства изредка стимулируют развитие научных дисциплин. Так произошло с ц. л. п., но и она оказалась невостребованной искусством как целое. Художественная практика отсекла весь сложный теоретический аппарат, без которого могла прекрасно обойтись, и те измерения, которые не способствовали существенным искажениям в зрительном восприятии целого. Но когда художник отклоняется в силу разных соображений от строгих правил, он перестает действовать в рамках научной системы и его перспектива становится набором перспективных приемов[442], что нисколько не умаляет результата, достигнутого с их помощью. Более того, именно эти отклонения и способствуют превращению геометрически правильного изображения в художественно насыщенный образ. Рассмотренные выше примеры наглядно продемонстрировали, как ренессансные мастера, согласовывая перспективное построение с ритмической и смысловой организацией композиции, выделяли в ней особо значащие части, внутренние связи между которыми помогала установить перспектива.

О. Г. Махо

Armae et litterae. Место науки в интарсиях студиоло Федерико да Монтефельтро в Урбино и Губбио

Студиоло князя эпохи Возрождения является своего рода автопрезентацией, и к студиоло Федерико да Монтефельтро в Урбино и Губбио это относится едва ли не более, чем к какому-нибудь другому из известных нам[443]. Программа оформления обоих помещений представляет собой развернутую характеристику герцога, предполагает создание его образа, конечно, не лишенного определенной доли идеализации. Однако где как не в кабинете человек не просто является самим собой, но и стремится к тому, чтобы быть таким, каким он хочет. Одним из девизов Федерико был Armae et litterae[444], перефразированное Fortitudo et sapientia[445] древних, и представляется весьма важным рассмотреть, как же они соотносятся в той интерпретации идеального образа герцога, которую представляют его студиоло.

Эстетическое звучание декора обоих этих помещений кажется в высшей степени полифоническим. Там используются различные виды искусства: панно в технике интарсии на стенах, живопись в верхнем ярусе над ними, окрашенный резной кессонированный потолок. Все они содержательно наполнены, а не только изобразительно активны, в случае панно интарсий даже сверхактивны в своем поразительном натурализме[446], а кроме того, и многослойны в своей содержательности. В ней есть и прямое буквальное значение, и эмблематическое, и аллегорическое, которое, в свою очередь, тоже является многозначным. При всей важности гармонии цельного ансамбля можно признать, что ведущая роль в нем, вероятно, принадлежит интарсиям, и на них представляется существенным остановиться главным образом.

В отношении авторства проекта ансамбля интарсий студиоло существовали и существуют разные мнения. Общепризнано несомненное влияние Боттичелли на характер интерпретации урбинских добродетелей. Высочайший уровень технического мастерства разработки и выполнения композиций панно делает несомненным флорентийское происхождение исполнителей. На сегодняшний день весьма убедительным можно считать предположение, что автором сочинения натюрмортных композиций мог являться Франческо ди Джорджо Мартини. Что же до исполнения самих панно, то в них видится различие стиля: в Урбино это все же продукция мастерской Баччо Понтелли и его брата Пьеро[447], а не Джулиано и Бенедетто да Майано[448], которые создавали панно для Губбио[449].

Входящий в студиоло урбинского Палаццо Дукале человек попадает в очень маленькое по размерам помещение (3,60 × 3,35 м) и оказывается окружен шкафами с открытыми и закрытыми дверцами, под ними расположены откидные скамьи, на которых, как и в шкафах, лежит множество разнообразных предметов[450]. Пространство настолько мало, что почти нет возможности перемещаться внутри него, фактически точка зрения, с которой воспринимается вся декорация, оказывается фиксированной. Вместе с тем, то минимальное движение, которое все-таки совершает попадающий в студиоло человек, оказывается запрограммированным (см. илл. 1). Если это посетитель, входящий из парадной части дворца[451], то есть не сам хозяин, а гость, на прочтение которым программы рассчитано воздействие оформления, то перед ним в первую очередь оказывается северная стена кабинета. Однако и сама структура помещения (входная дверь расположена в углу, и входящий, делая пару шагов, двигается вдоль стены слева от себя, небольшое же пространство студиоло остается справа), и то, что единственный источник света находится слева, на западной стене, заставляет повернуться вправо и обратить свой взгляд на восточную стену – именно она является главной в интарсиированном декоре.

В отличие от других стен, ровных (северная и южная) или почти ровных (западная) и более мелко расчлененных композициями интарсий, восточная стена, самая длинная в помещении, имеет выступ в средней части и разделена только на три зоны, – таким образом, ее членение оказывается не просто иллюзорным, но и физическим (см. илл. 2–3). Композиции основной зоны этой стены крупнее по размерам других, что тоже обращает на них особое внимание. На левом панно за распахнутыми занавесками представлено внутреннее пространство шкафа, заполненного предметами вооружения. Некоторые части доспеха выглядят аккуратно подвешенными, другие же кажутся снятыми и положенными в некоторой спешке: одна шпора, например, лежит в шкафу, другая же – на скамье перед ним. Все эти предметы, несомненно, являются знаками военной доблести хозяина кабинета, непременными спутниками его воинской деятельности. Представляется при этом, что здесь они показаны так, что создается впечатление, будто Федерико, вернувшись в свою резиденцию, стремился освободиться от них побыстрее. Если в большинстве случаев на других стенах в средней зоне интарсий представлены откидные скамьи, то здесь скамья – крышка кассапанки, и пространство нижней зоны зрительно оказывается несколько более плотно заполненным, чем в других случаях.

В правой же части восточной стены представлено пространство кажущееся гораздо более обширным левого. Если там между обрамляющими шкаф пилястрами были еще драпировки, а над скамьей – цоколь, украшенный лавровыми ветвями, символизирующими военную славу, то здесь сразу за пилястрами от уровня скамьи открывается угол небольшой комнаты. Две ее стены, которые мы видим, совершенно лишены какого бы то ни было декора, каждая из них прорезана полуциркульным окном. Стены опоясывают неширокие скамьи, приподнятые на невысокую ступеньку; на одной из скамей в рабочем беспорядке видны три книги. В углу комнаты, придвинутый к скамьям, стоит изящных пропорций круглый стол на восьмиугольном основании. На его столешнице – три книги и песочные часы, а в центре стола укреплен четырехгранный пюпитр, на видимых сторонах которого находятся еще три книги с драгоценными накладками и застежками на переплетах. Вверху пюпитра размещена остроумной конструкции лампа, позволяющая освещать при чтении книгу, находящуюся на любой стороне пюпитра. В вершину пюпитра в центре вставлен стержень, который венчает шар. На нем стоит фигурка Амура, держащего шнур с подвешенным к нему фонарем. Шнур же перекинут через небольшой ворот на горизонтальном стержне, который можно поворачивать в любую сторону. Появление здесь Амура может быть интерпретировано как аллегория любви к науке. На фризе этой комнаты читается фрагмент надписи «CUS.MONTEFELTRIUS.DUX.URBINI.MONTISF.», которая почти буквально соответствует надписи на фризе самого студиоло – «FEDERICUS MONTEFELTRUS / DUX URBINI MONTIS / FERITRI AC / DURANTIS COMES SER / ENISSIMI REGIS SICILIE CAPITANEUS GENERALIS SANCTEQUE ROMANE ECCLESIE GONFALONERIUS MCCCCLXXVI»[452], являющейся развернутым титулованием хозяина. Комната эта, соединяющая в себе аскетизм самого помещения и изощренную элегантность предметов для научных занятий, и есть собственно кабинет Федерико-гуманиста. Она принципиально отличается своей простотой от обладающего среди прочих и репрезентативной функцией студиоло Федерико-правителя.

В центральной части восточной стены между пилястрами открывается самая далекая перспектива – за лоджией, ограниченной величавой тройной аркадой, вызывающей определенные ассоциации с триумфальной аркой, виден обширный светлый пейзаж с водоемом в середине, в водах которого отражаются холмы и город, окруженный стенами с башнями. Дальше простираются поля и горы, на которых стоят небольшие крепости с оборонительными башнями. Напротив, на западной стене, есть дверь, через которую можно выйти на лоджию, откуда открывается панорамный вид на окрестности Урбино. Возникает некоторая перекличка реального и иллюзорного пейзажей, хотя в композиции интарсии нет прямого соответствия реальному виду. Если холмы и горы, поля и рощи окружают город, то водоем делает композицию панно образом идеальным, добавляя иллюзорному миру полноту совершенства. На переднем плане, на фоне сияющих светлых крупных мраморных плит, которыми вымощен пол лоджии, контрастно выделяются белка, достающая ядро ореха, и корзина с плодами – гранатами, яблоками и грушами. Белка символизирует правителя, который благодаря своей мудрости, рожденной гуманистическими занятиями (ниша справа), и военному искусству (ниша слева), способен защитить свое государство и привести его к процветанию. Именно на благоденствие и процветание указывает полная плодов корзина рядом. Эта композиция является центральной во всем ансамбле панно, что, кроме аллегорического содержания, подчеркнуто и формально-эстетически. Здесь наиболее ясно читается центральная ось перспективного построения, которую определяет четко выделенная линия между плитами вымостки, зрительно продолжающаяся осью средней арки.

На первый взгляд образ правителя строится на равновесии военного искусства и гуманистической мудрости, но мы уже обратили внимание на то, что пространство оружейного шкафа гораздо теснее, чем пространство иллюзорного кабинета. Можно заметить, что белка повернулась именно в его сторону. Но это далеко не все: в той части студиоло, где представлено изображение кабинета, находится единственная действительно откидывающаяся скамья и опускающийся пюпитр, то есть только эта часть помещения несет реальную функциональную нагрузку.

Кроме того, на северной стене, в углу рядом с оружейным шкафом, находится изображение самого Федерико да Монтефельтро (см. илл. 4). Изображение расположено так, что оно повернуто спиной к предметам вооружения, словно скинувшим доспехи и переоблачившимся в светскую одежду. Кажется, что герцог здесь воплощает тот тип особого, духовного, общения с великими мудрецами, которое имело в ренессансной культуре традицию, восходящую к Петрарке[453], а позже едва ли не наиболее близко к тому, что мы видим здесь, в урбинском студиоло, было описано Никколо Маккиавелли в его знаменитом письме к Франческо Веттори от 10 декабря 1513 г., где он говорит о дне, заполненном суетными хлопотами, а затем завершает свое повествование: «С наступлением вечера я возвращаюсь домой и вхожу в свой кабинет, у порога сбрасываю будничное платье, полное грязи и сора, и облачаюсь в царственные и величавые одежды; и, надлежащим образом переодетый, вхожу в античные дворцы к античным людям. Там, с любовью ими принятый, я вкушаю ту пищу, которая единственно моя и для которой я рожден: там я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о разумных основаниях их действий, и они мне приветливо отвечают. И я не чувствую на протяжении четырех часов никакой скуки; я забываю все печали, не боюсь бедности, и меня не приводит в смятение смерть; я целиком переношусь к ним»[454]. Присутствие в верхней части стен портретов государей, ученых, поэтов[455], диалог с которыми был несомненно важен для Федерико, развивает этот образ интимного интеллектуального общения, особенно в силу присутствия среди изображенных любимого и почитаемого учителя Витторино да Фельтре и политических соратников – пап Пия II и Сикста IV, а также кардинала Виссариона.

Фигура герцога представлена в интарсии в полный рост в своего рода тоге гуманиста, на его груди – цепь, а чуть ниже фибула, на которой читается надпись DECORUM, – обе они связаны с орденом горностая, которым урбинский правитель был отмечен в 1474 г. королем Неаполя Фердинандом Арагонским. По обыкновению (после ранения на турнире 1450 г., лишившего его правого глаза), лицо Федерико представлено в профиль, что подчеркивает его суровую выразительность. Правой рукой он приподнимает широкие складки своей одежды, а левой держит копье, опустив его острие в землю в знак мира и одновременно господства. Герцог несколько театрально предстает на темном фоне в неглубоком пространстве, которое открывается взгляду благодаря распахивающимся драпировкам, подобным драпировкам шкафа с оружием по соседству. Это панно в оформлении студиоло стоит в одном ряду с изображениями трех христианских добродетелей, и образ Федерико совершенно определенно сближается с ними, хотя композиционно это сближение не абсолютно: Вера, Надежда и Милосердие представлены в открытых нишах с раковинообразным или полуциркульным завершением. В портретном изображении, как и в композициях восточной стены, присутствует взаимодействие образов жизни деятельной воина и политика и жизни созерцательной человека гуманистического круга, покровителя ученых и любителя искусств. При этом снова можно отметить, что и здесь читается некоторое предпочтение идеала vita contemplativa. Такая концепция усиливается и тем, как представлены в интарсиях еще присутствующие предметы вооружения, кроме уже упомянутых. В нижней части северной стены – это отставленный меч, прислоненный к поднятой скамье, а напротив, на южной стене, – булава. В символическом отношении оба эти предмета являются воплощением силы и власти, но меч, вместе с тем, является воплощением мудрости, а меч острием вниз – правосудия. В следующей за секцией с мечом секции интарсий, на крюке, прикрепленном к верхней полке шкафа, на изящном витом шнуре с кисточкой висит кинжал, судя по совершенно аналогичному оформлению рукояти, составляющий пару мечу, а в аллегорическом смысле воплощающий еще одну добродетель – умеренность. Этим исчерпывается военная тематика в интарсиях студиоло, впрочем, отделенные некоторым расстоянием от оружейного шкафа меч с кинжалом и булава являют собой прежде всего, символы доблести государя, а не воина, особенно если иметь в виду, что представленный меч – это парадное оружие, дарованное Федерико да Монтефельтро папой.

Что же касается изображений, связанных с наукой, то они гораздо более многочисленны. Если воспринимать книги в качестве знака ученых занятий (хотя среди томов, представленных в студиоло, есть и Гомер, и Вергилий, и музыкальные фолианты), то они заполняют полки всех четырех шкафов южной стены, они есть в одном из двух панно с предметами на южной стене, а также в трех из шести (включая створки двери) – западной стены. То есть, не считая те части стен, где представлены фигуры, книги присутствуют на трех четвертях из панно этих трех стен, лежат на скамье у восточной стены, а в еще одном шкафу на западной стене есть исписанный лист, вероятно, пергамена. Наконец, книги видны в низком шкафу под центральной композицией восточной стены. Особенно много книг в шкафах у северной стены, с которой начинает оглядывать студиоло вошедший в него из парадной части дворца посетитель. Некоторые из них опознаются: кроме уже упомянутых томов Вергилия и Гомера, это Библия и труды Дунса Скотта, а также Цицерон и Сенека, то есть определенно преобладает интерес к античным авторам. Любопытно, что открытые книги, в которых достаточно ясно читается написанное, – это музыкальные рукописи, современные Федерико да Монтефельтро, но они несколько уводят нас в сторону от темы науки, будучи скорее связаны с многочисленными и изысканными музыкальными инструментами, которые представлены в студиоло.

В шкафу у южной стены книги соседствуют с научными инструментами (см. илл. 5). На верхней полке над книгами подвешены астрономические инструменты – астролябия и армиллярная сфера. На нижней полке того же шкафа изображена восьмигранная чернильница с пером и ножичком для его заточки, на которой читается FEDE[456], то есть определяется ее несомненная принадлежность хозяину кабинета. Впрочем, это может быть прочитано и как указание на верность как добродетель, равно и в общем смысле, и в смысле верности ученым занятиям. Рядом – опирающийся на книги маццоккьо[457], изображение которого было предметом особой гордости для рисовальщиков и мастеров интарсий, стремившихся продемонстрировать свою геометрическую ловкость, и висящая рядом на гвоздике доска для арифметических вычислений. В качестве своего рода инструментов могут, вероятно, быть восприняты и часы, которые представлены в студиоло и клепсидрами – в изображении кабинета и в одном из шкафов северной стены, и механическими с гирями – на створке двери западной стены. Часы представляют собой прибор, измеряющий время, но несомненно воплощают и идею краткости отмеренного человеку срока, скоротечности жизни перед лицом вечной мудрости и совершенства.

Переходя от прямого натуралистического восприятия предметов изображения в интарсиях к их аллегорической интерпретации, следует отметить, что в них присутствует множество различных тем, которые вряд ли могут быть сведены к однолинейной программе. Имея в виду интересующую нас в данном случае проблематику, среди предметов в шкафах и на скамьях с уверенностью можно найти атрибуты четырех из свободных искусств тривиума и квадривиума: сосуд с двумя ручками на западной стене как атрибут Грамматики, доска с отверстиями на южной стене как атрибут Арифметики, армиллярная сфера полкой выше – Астрономии, оргáн в соседнем шкафу – Музыки. Менее уверенно можно связать с образом Риторики попугаев и часы на створках двери в северо-западном углу студиоло, а с образом Геометрии – маццоккьо, изображение которого представляет собой сложнейшую геометрическую задачу. Прямое же указание на Диалектику найти еще сложнее, впрочем, с нею можно связать образ книги.

Если от средневековой системы наук продвинуться глубже к античности и обратиться к образам покровительствующих им муз, то и здесь есть некоторое, но неполное присутствие их атрибутов: с Уранией можно связать сферу, с Эвтерпой – флейты, с Терпсихорой – лиру да браччо, с Эрато – тамбурин, а с Полигимнией – оргáн. Атрибутами Каллиопы являются книга и письменные принадлежности; в студиоло это не просто книги, а произведения эпической поэзии, поэмы Гомера и Вергилия. Клио представляет свиток пергамена – можно считать его присутствующим в шкафу на северной стене, особенно если иметь в виду латинскую надпись VIRTUTIBUS ITUR AD ASTRA[458] на нем и соседство знака ордена подвязки и парадного кинжала. С образами Талии и Мельпомены связаны маски или, как и с некоторыми другими музами, музыкальные инструменты, ребек и рог. Однако если отсутствие масок очевидно, то присутствие музыкальных инструментов, как струнных, так и духовых, может указывать на аллегорическое присутствие и этих муз. С одной стороны, музам было специально посвящено другое помещение в Урбинском дворце – святилище муз, где были их изображения, выполненные Джованни Санти и Тимотео Вити, (ныне – во Флоренции, Палаццо Корсини), с другой же – здесь, в студиоло, в шкафу у западной стены (то есть напротив стены с главной композицией) стоит открытый музыкальный фолиант, где читается канцона во славу хозяина дома Bella gerit musasque colit Federicus omnium maximus Italiorum Dux foris atque domi[459]. Канцона эта возвращает нас к главной теме программы студиоло – гармоническому взаимодействию жизни деятельной и созерцательной.

Однако сделанные наблюдения приводят к мысли, что если в идеальном образе Федерико да Монтефельтро этот баланс стремился к равновесию, то в интарсиях и в студиоло в целом, вероятно, можно говорить о некотором превалировании ученой деятельности. Что до студиоло в целом, то расположенные в верхней части стен над поясом интарсий изображения великих мужей еще более усиливают этот акцент. Особенность состава серии в том, что в ней отсутствуют в других случаях непременные и важные героические персонажи, максимальная активность деятельности среди представленных персонажей принадлежит правителям, законодателям, папам, то есть и здесь подчеркнута активность скорее интеллектуальная. Таким образом, между войной и наукой некоторый приоритет отдается второмй.

Вслед за урбинским Федерико да Монтефельтро устраивает студиоло и в своей резиденции в Губбио (1479–1482), не столь официальной, но связанной с личными обстоятельствами, которые делали этот город, место и его собственного рождения, и рождения его долгожданного наследника Гвидобальдо, очень важным для герцога. В отличие от урбинских, находящихся in citu, эугубинские интарсии после некоторых перипетий в своей судьбе оказались в коллекции Метрополитен-музея в Нью-Йорке[460] (см. илл. 6–8). В этом декоративном ансамбле, который нередко называют почти повторением первого, интересующая нас тема тоже звучит. Однако если в урбинском дворце в оформлении студиоло явно доминировала весьма сложная философская программа, то в Губбио кажется, что главной задачей авторов интарсий было выразить особое пристрастие хозяина кабинета к математике и перспективе. Именно абсолютная точность иллюзионистической системы интарсиированного декора представляется едва ли не главным моментом его программы. Оформление студиоло становится несколько более цельным в формальном отношении, но несколько более камерным по своей сути, притом что студиоло в Губбио немного больше урбинского по размеру (5,13 × 3,81 м).

Входящий в этот студиоло человек оказывается в помещении с двумя короткими стенами (одна из которых к тому же прорезана глубокой дверной нишей) и стеной с оконной нишей напротив длинной стены, которая акцентирует на себе внимание как главная. Это впечатление усиливается тем, что длинная стена оказывается наиболее хорошо освещенной. Кроме того, весьма строгая линейная перспектива, создающая абсолютную иллюзию трехмерности изображенных, как и в Урбино, шкафов и скамей, определяет позицию взаимодействующего со всей этой системой зрителя в условном, учитывая неправильную форму помещения, центре. Едва ли не главным ориентиром для глаза становится в первую очередь маццокьо, лежащий в середине скамьи, представленной у длинной стены. Он сделан, по существу, центральным узлом всей системы построения линейной перспективы этой стены. Такое его место и положение, в отличие от совершенно аналогичного предмета, стоящего в одном из шкафов в Урбино, недвусмысленно указывает на ведущую роль геометрии и перспективы в эугубинском студиоло. Кроме того, в интарсиях в Губбио более последовательно и тщательно проработаны тени, усиливающие эффект обманки.

Во всех шкафах длинной стены, как и короткой, не прорезанной дверью, представлены книги. К сожалению, неоднократные не слишком удачные старые реставрации не позволяют видеть некоторые детали, о существовании которых известно, но они оказались утраченными, – например, тексты, читавшиеся прежде на страницах. Книги в Губбио изображены открытыми и закрытыми, располагающимися, как и другие предметы, более свободно, чем в Урбино, что опять же подчеркивает перспективную глубину шкафов. В центральном шкафу, кроме того, можно увидеть висящими письменные принадлежности – деревянный пенал, украшенный в технике интарсии, и небольшую, вероятно, металлическую чернильницу. В кабинете Федерико, страстного любителя рукописных книг, их особое место можно считать закономерным.

Точность и детальность воспроизведения инструментов в интарсиях Губбио, как и урбинских, создает впечатление, что образцом для них служили предметы, принадлежащие герцогу. В одном из шкафов на крючке висит латунная армиллярная сфера с ручкой из слоновой кости или дерева. Небольшой глобус точно воспроизводит геоцентрическую систему Птолемея, он имеет сетку, представляющую небесные координаты: арктический и антарктический круги, экватор, меридианы и широкое наклонное кольцо эклиптики. У этой армиллярной сферы отсутствуют тропики и на кольце эклиптики нет изображений знаков зодиака, в отличие от той, что представлена в урбинском студиоло – с двумя кольцами тропиков и эклиптикой с иным наклоном, возможно воспроизводящей другой инструмент коллекции герцога. Как и в урбинской интарсии, в Губбио с армиллярной сферой соседствует квадрант, который использовался как для астрономических измерений, так и для тех, что необходимы были в военном деле.

В другом шкафу, изображенном на панно стены, расположенной по правую руку от главной, длинной, рядом с лирой да браччо, циркулем и клепсидрой на крюк подвешен металлический угломер с отвесом. Все эти предметы указывают на измерение и пропорции. Угломер с отвесом применялся строителями и архитекторами, а в военном деле – для расчета расстояния. Циркуль использовался для измерения расстояния на бумаге и для определения масштаба, в то время как клепсидра служила для измерения времени, цитра же намекает на теорию гармонических пропорций в музыке.

Предметы, связанные с ученой деятельностью, есть и на панно, расположенном слева в оконном проеме (если стоять лицом к главной стене). Однако это особая группа предметов, адресующая нас к новой эпохе – правлению Гвидобальдо, отчего этот кабинет иногда называют студиоло Гвидобальдо да Монтефельтро. К моменту смерти Федерико в сентябре 1482 г. работы по оформлению эугубинского студиоло не были завершены. На раме круглого стального зеркала между языками пламени, бывшими одной из эмблем Федерико, читаются золотые буквы G˖BA˖LDO˖DX, указывающие на титул, унаследованный Гвидобальдо после смерти отца. В нижней части шкафа здесь представлены чернильница в форме кубка на восьмигранном основании с перочинным ножом и гусиным пером, а также тяжелая раскрытая книга, которая, кажется, ждет своего владельца. Странно, что высокий пюпитр поставлен на скамью, а не на пол, – это создает необычное впечатление. Кажется, что читавший книгу человек недавно отошел, что чтение было неожиданно прервано, о чем может говорить и подвешенный к пюпитру чехол с увеличительным стеклом. Кроме того, в пюпитр вложен свиток, а сбоку на гвозде висит ключ.

Лежащая на большом пюпитре раскрытая книга – рукопись «Энеиды» Вергилия, текст которой хорошо читается благодаря яркому свету из окна. Пассаж из поэмы является аллюзией на гибель Федерико да Монтефельтро на войне. В X книге описывается сражение между Турном, свирепым вождем рутулов, и молодым аркадцем Паллантом, сражавшимся на стороне троянцев. В этом кровавом столкновении Паллант был убит по предсказанию Зевса:

Каждому свой положен предел. Безвозвратно и кратко

Время жизни людской. Но умножить деяньями славу —

В этом доблести долг[461].

Можно предполагать, что панно оконного проема должны были быть выполнены в последнюю очередь. Это наиболее скромное место в студиоло, куда был внедрен намек на Гвидобальдо – законного наследника, но очень юным, одиннадцатилетним, вынужденного занять отцовское место. Рисунку этого панно, весьма вероятно заказанного Оттавиано дельи Убальдини, свойственны определенная композиционная оригинальность и даже, как кажется, несколько драматическое звучание, связанные с Франческо ди Джорджо, продолжавшим руководить работами в палаццо в Губбио.

Если проследить в Губбио важное для урбинского студиоло соотношение ARMAE ET LITTERAE, то военные атрибуты, за исключением кинжала, подобного, но не точно такого, как в Урбино висит неподалеку от меча, находятся здесь только в одной части студиоло. Это панно расположено справа за спиной стоящего лицом к главной стене, то есть в этом случае совершенно определенно они поставлены на второстепенное место, хотя здесь представлено парадное оружие. На скамье помещен герцогский меч Федерико, пожалованный ему папой, который мы видели и в урбинских интарсиях, только здесь он изображен без ножен, а головка его эфеса оказалась утрачена во время старой реставрации. Выше, в полуоткрытом шкафу находятся еще пять предметов парадного вооружения. На нижней полке представлены: пара поножей, латная перчатка с подвижными пальцами, золоченые шпоры со звездочками и палица. Все они напоминают предметы вооружения из урбинского студиоло. Вместе с тем знаменитый шлем с забралом Федерико заменен в Губбио на импозантный парадный круглый шлем с сияющим солнцем в верхней части, от которого нисходят золоченые языки пламени. Венчает шлем расположенный в самом центре и выступающий в качестве его гребня орел Монтефельтро с поднятыми крыльями, стоящий на одной лапе и держащий в когтях другой геральдический щит. Этот шлем, покрытый венецианской тканью, с отверстием для лица в форме буквы Т – типичный итальянский шлем all’antica, бытовавший между 1440 и 1480 гг. Его украшают отдельно отлитый борт, золоченый или посеребренный, украшенный эмалью и драгоценными камнями, и тончайшим образом промоделированный орел, тоже из позолоченного или посеребренного металла. Это делает шлем очень напоминающим тот, что был заказан флорентийской синьорией Антонио Поллайоло, чтобы быть презентованным Федерико да Монтефельтро в честь победы при Вольтерре[462]. Таким образом, можно отметить, что присутствующее в интарсиях студиоло в Губбио оружие связано более с представительской, нежели с полководческой деятельностью.

В верхней части стен студиоло в Губбио располагались живописные композиции, где коленопреклоненными перед свободными искусствами были представлены владетельные князья, в их числе и сам Федерико да Монтефельтро и, вероятно, юный Гвидобальдо[463]. Однако тема свободных искусств присутствует в Губбио не только в живописи – совершенно очевидно в аллегорической форме она читается и в интарсиях. Причем как геометрическая перспектива, так и набор аллегорий, равно языческих и христианских, видятся здесь более строгими.

В интарсиях эугубинского студиоло можно найти полную систему неоплатонического постижения и понимания универсума. С областью чувственного постижения мира связаны музы – все они присутствуют в студиоло, представленные своими атрибутами: книга и перо Калиопы, арфа Эрато, свиток Клио, армиллярная сфера Урании, оргáн Полигимнии, двойная флейта Эвтерпы, лира да браччо Терпсихоры, рог Мельпомены и ребек Талии. Следующий уровень – сфера рационального знания, представленная свободными искусствами тривиума и квадривиума: сосуд с двумя ручками олицетворяет Грамматику, попугай в клетке – Риторику, ключ – Диалектику, маццоккьо и угломер с отвесом – Геометрию, коробка с зернами для счета – Арифметику, музыкальные инструменты и ключ в форме буквы «τ» для натягивания струн – Музыку и армиллярная сфера – Астрономию. Наконец, высший уровень, область морали, выражают главные добродетели: Справедливость олицетворяет меч, вынутый из ножен, Умеренность – кинжал в ножнах, Силу – булава, а Чистоту – зеркало. Кроме того, несомненны неоднократные указания на бег времени и краткость срока, отмеренного человеку: это и песочные часы, и свеча в подсвечнике, и фрагмент из «Энеиды», который, учитывая гибель Федерико, безвременно ушедшего из жизни до завершения оформления студиоло, выглядит и его духовным завещанием, и эпитафией ему. Посмертное окончание работ в Губбио, наложило дополнительный мемориальный отпечаток на то, как прочитывается его программа. Кажется, что она приобретает дополнительную строгость и сдержанность.

Оба студиоло Федерико да Монтефельтро демонстрируют удивительное соответствие программы и ее технического воплощения. В Урбино возникало ощущение прямо в нашем присутствии рождающегося образа, который обладал энергией динамики, развивался на наших глазах, был небезупречен, как все живое, хоть и устремлен к идеалу. В Губбио же кажется, что полная гармония достигнута, но сделано это ценой утраты жизни – ради абсолютной пропорциональности и иллюзорности из интарсии не просто изгнаны одушевленные персонажи, но натюрмортные композиции обретают абсолютную статичность. Если в урбинском студиоло между vita activa и vita contemplativa был некоторый баланс и в противоборстве с небольшим превосходством побеждала вторая, то в Губбио жизнь созерцательная доминирует совершенно определенно.

Декор каждого из студиоло Федерико да Монтефельтро – не просто утонченное и изощренное произведение высокого мастерства. Ремесленное искусство делается в эпоху Возрождения из низкого высоким, создание совершенных геометрических форм теперь – искусство государей. В интарсиях студиоло возникает мир иллюзорной реальности, подчиненной идеальной гармонии, созданный по воле герцога. Вместе с тем само занятие интарсией в эпоху Возрождения воспринималось как ученое искусство, занятие в первую очередь перспективой, то есть геометрией, наукой[464], и именно той наукой, которая была особенно близка урбинскому государю как профессиональному воину. Причем наполненной наукой не только в смысле математической точности построения, но и в смысле достижения высокой философской гармонии пропорций. В этом отношении можно сказать, что сама природа заполняющей студиоло интарсии говорит о господствующем в интерьере духе науки.

О. Л. Акопян

Против Плиния: Никколо´ Леоничено и ренессансная медицина в поисках авторитета

Желание ученого заниматься наиболее влиятельными фигурами или самыми оригинальными текстами определенной исторической эпохи вполне понятно и не нуждается в специальном пояснении. Однако это понятное стремление нередко приводит к тому, что достижения тех, кто находится в стороне от новых течений или за спиной их ярких представителей, остаются вне поля зрения исследователей. Нечто подобное произошло с Никколó Леоничено, в свое время считавшимся одним из ведущих авторитетов в медицине, ныне же о его деятельности большинство специалистов по культуре Ренессанса знает лишь по следующему фрагменту: «Не стоит пренебрегать мнением по этому вопросу нашего Никколó Леоничено. Замечательно осведомленный как в математике, так и во всех свободных искусствах, он считает пророчествующую астрологию настолько пустой, что даже те, кто о ней пишет, особенно самые образованные из них, не могут верить в то, что сами написали. Действительно, [Леоничено] говорит, что эти удивительные мужи работали днем и ночью, проводя расчеты движений и массы звезд, что делает астрономию математической; но они не получали никакой выгоды от правителей, для которых совершенно не важна была величина [небесных] тел или скорость, с которой те передвигались по небу. Увидев это, они, будучи обделены земным, обратились к небесному и придумали великолепный обман, с помощью которого завладели душами правителей и сделали их любителями своего занятия». Это цитата из «Рассуждений против прорицательной астрологии» Джованни Пико делла Мирандолы[465]. Пожалуй, это одна из классических ситуаций, когда об идеях мыслителя, как нам сейчас кажется, второго плана мы узнаем от его более знаменитого коллеги. Кроме этой цитаты, специальные исследования о творчестве Леоничено можно пересчитать по пальцам одной руки[466], а его основные сочинения до сих пор ждут современных критических изданий, что с известной долей условности позволяет причислить его к «маргиналам» интеллектуальной культуры Возрождения. Но было бы большим заблуждением думать, что таковым Леоничено считали его современники.

Никколо Леоничено родился в 1426 г. неподалеку от Виченцы в родовитой семье и, судя по официальным документам, прожил без малого 100 лет – он скончался в Ферраре в 1524 г.[467] Уже в юности он увлекся гуманистической ученостью и поступил в школу достаточно известного гуманиста Оньибене деи Бонизоли, который, в свою очередь, был учеником знаменитого Витторино из Фельтре. После преодоления первой ступени образования Никколо в течение нескольких лет обучался в Падуе, где затем получил место преподавателя и работал до 1464 г., когда перебрался в Феррару. Хорошо известно, что до переезда в Феррару он совершил путешествие в Нидерланды и Англию, где, возможно, был впечатлен широко распространившимся на Севере движением devotio moderna. Правда, в известных на данный момент источниках найти что-то конкретное об этом предположительном влиянии не представляется возможным, не больше информации обнаруживается и в текстах самого Леоничено. После 1464 г. Леоничено не только преподавал в университете Феррары, но и работал при дворе герцогов д’Эсте, где помимо выполнения своих непосредственных профессиональных функций придворного медика активно занимался гуманистическими штудиями. Увлечение филологией впоследствии сблизило Леоничено с флорентийскими мыслителями, прежде всего с Анджело Полициано и Джованни Пико делла Мирандолой, а также с крупнейшим венецианским гуманистом и по совместительству патриархом Аквилеи Эрмолао Барбаро. Леоничено проявил превосходное владение греческим и латинским языками при работе над переводами «Войны против готов» Прокопия Кесарийского, «Римской истории» Диона Кассия и ряда других исторических трудов античности. Тем не менее основным полем работы Леоничено оставалась медицина, где он с таким же успехом применял свои навыки гуманиста.

Медицина конца XV – первой половины XVI в., до того как Везалий опубликовал в 1543 г. свой великий труд «О строении человеческого тела», находилась на некотором распутьи[468]. С одной стороны, в ней по-прежнему доминировали средневековые черты. В главных европейских университетах существовали медицинские факультеты, где основными «учебниками» оставались труды, в большинстве своем переведенные на латынь в «великую эпоху переводов» XI–XIII вв. В их числе были «Канон» Авиценны и другие сочинения, созданные восточными авторами. Среди греческих авторитетов особое положение продолжал занимать Гален[469]. При этом основу его наследия составляли трактаты, переведенные еще в Средние века. Несмотря на широкое распространение гуманистического движения, переводы Бургундиона Пизанского и Герарда Кремонского по-прежнему были в ходу, а ренессансные гуманисты в течение долгого времени не проявляли видимой заинтересованности в пересмотре сложившихся ранее норм.

Не лучше обстояло дело с медицинскими трактатами, написанными ведущими гуманистами второй половины XV в. Наиболее ярким примером следует считать Марсилио Фичино и его относительно ранний медицинский трактат «Руководство против чумы», который восходит к весьма давней традиции и принадлежит к специальному жанру медицинской литературы XIV в., возникшему на фоне жутких эпидемий середины столетия[470]. Несколько по-иному следует воспринимать более известный труд Фичино – знаменитые «Три книги о жизни». Очевидно, что в этот период Фичино испытал большое влияние Плотина, чьи «Эннеады» он как раз закончил переводить, и некоторых иных философов-неоплатоников. Вместе с тем в ряде положений практической медицины, которая, среди прочего, основывается на привлечении магических импульсов, Фичино наследует средневековой традиции. Так, в третьей части трактата, получившей название «О стяжании жизни с небес», он призывает применять для лечения различных болезней талисманную магию, которая отнюдь не была нова. В XIII в. о ней писал таинственный автор «Зерцала астрономии», вслед за которым эта тема поднималась в целом ряде трактатов XIII–XIV вв.[471]

В XV в. считалось, что первоклассное медицинское образование можно было получить в Париже, Монпелье, Болонье или Падуе. Медицинская специализация этих университетов сложилась еще в Средние века, и они быстро вытеснили с ведущих позиций впавший в кризис медицинский центр в Салерно. Уже к XV в. несомненной доминантой в медицинской науке стала Падуя, которая привлекала все больше талантливых молодых людей. Именно Падуя стала alma mater Леоничено, и здесь он впоследствии впервые познал радость преподавания, хотя его представления о медицине, ее основах и методах сложились независимо от этого университета. Таким образом, необходимо помнить, что Леоничено был теснейшим образом связан с университетской культурой эпохи Возрождения и благодаря своему авторитету способствовал возникновению новых тенденций в медицинском образовании, которые наметились уже в конце XV в.

Одним из главных факторов, определивших изменения, которые произошли в медицине, было знакомство со вновь открытой медицинской литературой. К концу XV в. сложилось своеобразное движение, которое, вслед за Хиро Хираи, можно назвать «медицинским гуманизмом»[472]. Подобные медики-гуманисты, которые были либо близки к университетским кругам, либо попросту преподавали, считали необходимым пересмотреть сложившуюся традицию преподавания, ориентируясь на вновь открытые тексты, нередко противоречившие средневековым источникам. Заметим, что зачастую «медицинские гуманисты» не были лично знакомы друг с другом, но их, несомненно, объединяло общее стремление найти новые подходы к преподаванию своего предмета. Желание отказаться от латинских авторитетов в угоду греческим было свойственно не только медицине, но и другим областям знания; пожалуй, наиболее ярко это проявилось в творчестве Джироламо Кардано, который настаивал на необходимости пересмотреть основы не только медицины, но и, например, астрологии[473]. В ряду представителей этого движения Леоничено занимал одно из первых мест как хронологически, так и по существу. Основным его вкладом в развитие «медицинского гуманизма» стал трактат «Об ошибках в медицине Плиния и многих других медиков»[474].

Леоничено начал работать над этим сочинением в 1492 г. «Об ошибках» состоит из четырех глав-книг, каждая из которых посвящена другому корреспонденту. Это позволяет сказать с уверенностью, что Леоничено каждую книгу писал по отдельности, а не весь текст целиком. В пользу этого говорит и тот факт, что, по всей видимости, корреспонденты Леоничено по-разному реагировали на его нападки на Плиния. Первая книга «Об ошибках» обращена к Анджело Полициано, вторая – к Эрмолао Барбаро, третья и четвертая – к двум малоизвестным медикам из Лукки. В двух первых случаях желание Леоничено обратиться к Полициано и Барбаро понятно: призывая к себе на помощь двух выдающихся знатоков изящной словесности Италии того времени, Леоничено заявляет, что Плиний и его последователи допустили множество ошибок в толковании греческих и латинских научных терминов. Неудивительно, что, обращаясь к ним, Леоничено ориентируется на гуманистическую критику текста. Правда, реакция Полициано стала для Леоничено неожиданностью. Нам хорошо известно, что Полициано не принял во внимание доводы Леоничено и отверг критику в адрес Плиния[475]. Это, видимо, вынудило Леоничено посвятить вторую книгу Барбаро. Для этого у него были веские основания: в 1492 г. патриарх Аквилеи опубликовал в Риме трактат «Исправления Плиния» (Castigationes Plinianae), который был посвящен только что избранному папе Александру VI[476]. В своем труде Барбаро утверждал, что ему удалось обнаружить около пяти тысяч ошибок в тексте Плиния, за бóльшую часть которых, по его мнению, ответственны позднейшие переписчики и комментаторы «Естественной истории», значительно изменившие смысл слов Плиния. Надо сказать, что «Исправления Плиния», которые быстро приобрели популярность, отражают интерес Барбаро к текстологическому анализу медицинских трактатов: в 1516 г. посмертно был опубликован трактат Барбаро об исправлении перевода Диоскорида. Желание представить своему читателю аутентичные тексты, лишенные филологических и, следовательно, фактических ошибок, роднит Барбаро с «медицинскими гуманистами», в частности с Леоничено. Правда, в своей критике наследия Плиния последний пошел дальше влиятельного венецианского гуманиста. Леоничено постарался доказать, что вина за многочисленные неточности при описании явлений природы лежит не на последователях Плиния, а на нем самом. Неудивительно, что весьма радикальный подход Леоничено не нашел поддержки Барбаро. Уже в третьей книге «Об ошибках» Леоничено указывает своему корреспонденту, медику Джироламо Меноккио, об errores Hermolai на обвинения, оставшиеся уже без ответа Барбаро из-за его смерти в 1493 г.

История создания и основной посыл трактата Леоничено говорит о том, что нам не стоит воспринимать «Об ошибках» исключительно как медицинский текст. Леоничено не ограничился указаниями на методы, которыми следует лечить больных, но поставил важный, лежащий в рамках гуманистических штудий вопрос о выборе истинных авторитетов. Поэтому он обращается к текстуальному анализу разнообразных естественно-научных сочинений прошлого, среди которых мы встречаем не только Плиния, но и Аристотеля, Теофраста и многих других.

Сам исследовательский подход Леоничено характеризует центральную проблему, с которой столкнулись гуманисты на рубеже XV и XVI вв. По верному замечанию исследователей, в среде гуманистов в это время произошло разделение на «латинистов» и «грецистов»[477]. Первые считали, что медицинские и естественно-научные тексты, известные им на латыни, по-прежнему заслуживают доверия. В число авторов этих трактатов «латинисты» включали не только оригинальные труды античных или средневековых ученых, но и переводную литературу, прежде всего Авиценну. «Грецисты» же, напротив, настаивали на необходимости более внимательного изучения греческих рукописей. В медицине, по их мнению, высшим авторитетом следует считать не Авиценну, а Галена. Не будем забывать, что Леоничено был не просто сторонником «греческой» медицины, но незадолго до своей смерти перевел и издал собрание сочинений Галена. Этот общекультурный контекст заставляет воспринимать полемику вокруг «Естественной истории» Плиния как спор об авторитетах, который усилился благодаря обретению новых, ранее неизвестных источников. Учитывая, что Леоничено и прочие участники диспута имели теснейшие связи с университетами, этот вопрос оказывается связанным с путями развития медицинского образования в эпоху Возрождения.

То, как Леоничено работает с текстом Плиния, весьма характерно для ренессансных сочинений подобного рода. Прежде всего, ввиду того, что Леоничено не имел цельного первоначального плана трактата и писал его урывками, «Об ошибках» производит противоречивое впечатление: с одной стороны, автор целеустремленно движется к решению своей основной задачи, с другой – слишком стремительно перескакивает с одного интересующего его вопроса на другой, как будто не слишком заботясь о четкой последовательности и убедительности своих аргументов. Кроме того, нельзя забывать, что на формирование весьма рыхлой структуры трактата повлияла форма обращения к тому или иному адресату. Так, первые две книги в бóльшей степени характеризуются гуманистическими доводами против Плиния, в то время как в третьей и четвертой частях Леоничено занимает вопрос о медицинских противоречиях в трудах римского писателя и его последователей. Трактат открывается тем, что Леоничено указывает на грубую, с его точки зрения, ошибку Плиния в астрономии. По мнению Леоничено, Плиний считал, что Земля меньше Луны. В качестве опровержения ренессансный ученый ссылается на Птолемея и последующую астрономическую традицию, которая утверждает прямо противоположное[478]. Но, несмотря на подобное «астрономическое» начало трактата, эта сторона проблемы не получает никакого дальнейшего продолжения. Леоничено выделяет два основных направления в своей критике Плиния и его последователей: значительная группа вопросов посвящена растениям, которые можно использовать в неких медицинских целях; второй вектор включает в себя анализ целебных свойств разнообразных животных, в первую очередь змей и млекопитающих.

С самого начала первой книги Леоничено дает ясно понять, что Плинию и его последователям, главным из которых он считает Авиценну, он противопоставляет трех греческих врачей: Галена, Диоскорида[479] и Павла из Эгины, византийского врача VII в., автора внушительного медицинского пособия[480]. Критика Леоничено строится таким образом, что на любое, с его точки зрения, заблуждение Плиния, повторенное впоследствии Авиценной или другими средневековыми, «латинскими», медиками, Леоничено находит опровержение в трудах этих трех влиятельных греческих врачей. Поскольку первая книга «Об ошибках» обращена к Анджело Полициано, Леоничено не ограничивается медициной; его занимает перевод отдельных названий растений, преимущественно с греческого и изредка с арабского на латынь, который неверен и тем самым мешает верно использовать их медицинские свойства. В связи с этим можно привести два показательных примера. Первый касается цикория. По мнению Леоничено, название этого полезного растения было неверно передано нерадивыми переводчиками с греческого и тем самым ложно соотнесено с другими видами растений, которые, по Диоскориду, имели иные медицинские свойства[481]. Не менее любопытный пример, который приводит Леоничено, касается целебной травы буквицы: так, ее название herba betonica в результате ошибочной интерпретации было перепутано с британской травой (herba britanica)[482]. Первая книга трактата Леоничено изобилует подобными, обычно весьма краткими указаниями на фрагменты «Естественной истории», где Плиний, по мнению феррарца, допустил ошибки в интерпретации оригинальных терминов. По мнению Леоничено, путаница такого рода негативным образом сказалась на том, как следует использовать целебные свойства тех или иных растений. Однако гуманистический посыл, с которым Леоничено, как к сведущему арбитру, обратился к Анджело Полициано, не был положительно воспринят, что в конце концов определило структуру и особенности следующей части трактата «Об ошибках».

Кроме репутации любителя изящной словесности Барбаро был широко известен как комментатор и переводчик разных текстов Аристотеля. Более того, он был знаком с известным гуманистом Феодором Газой. После того как турки завоевали родные ему Салоники, Газа приехал в Италию, где оставался до конца своих дней, преподавал греческий язык и переводил на латынь Аристотеля и его комментаторов. Газа тяготел к аристотелевой философии и всячески боролся с критическими выпадами против Стагирита, которые исходили от Плифона и его последователей. Для того чтобы западный читатель лучше познакомился с наследием Аристотеля, Газа перевел несколько текстов Стагирита, а заодно труды Александра Афродисийского и Теофраста. Именно против «Истории растений» последнего в трактате «Об ошибках Плиния» резко выступил Леоничено.

Надо сказать, что Леоничено не ставил перед собой задачи опровергнуть положения самого Теофраста. Его цель – показать, что Феодор Газа неверно перевел на латынь множество названий растений, тем самым внеся путаницу в медицину, эти данные использующую. Таким образом, Леоничено остается в рамках своей концепции, ориентированной на греческие источники, и указывает прежде всего на необходимость «очищения» настоящего медицинского знания от искажений. Правда, для критики перевода Феодора феррарец не совсем верно выбрал адресата. Хотя Барбаро мог сыграть роль третейского судьи в полемике о греческих терминах и их латинской транскрипции, Леоничено не учел того факта, что патриарх Аквилеи с симпатией относился к Феодору Газе. Когда византийский гуманист скончался, Барбаро написал папе Сиксту IV, что «все мы потеряли великого переводчика и комментатора, который превосходил всех латинян»[483]. Стоит ли удивляться тому, что во второй раз критика Леоничено не была услышана и поддержана его корреспондентом?

Примеры, которые приводит Леоничено в этой книге, пересекаются с содержанием предыдущей. Так, по мнению феррарца, при переводе слова ἄπιον возникла путаница между двумя малопохожими друг на друга растениями – редькой и грушей[484]. В другом фрагменте Леоничено упоминает, что такое растение, как золототысячник, совершенно безвредно и, более того, обладает поразительными целебными свойствами: человек, съевший корень золототысячника, может продлить свою жизнь на целых десять лет[485]. В то же время в переводе Феодора Газы эта информация будто бы искажена, а растение признано опасным и даже ядовитым.

Отсутствие поддержки со стороны Анджело Полициано и Эрмолао Барбаро вынудило Леоничено изменить свою стратегию. В последних книгах, посвященных не столь известным лицам, он получил возможность сконцентрироваться исключительно на медицинских вопросах, уже не слишком претендуя на признание в среде гуманистов. Это определило темы, которые поднял Леоничено в других частях трактата. Так, он указывает на пользу отдельных трав или приводит новые доводы против воззрений Плиния и «латинских» медиков относительно пользы ядов. Надо сказать, что последняя тема занимала Леоничено в течение долгого времени, ей он даже посвятил специальное сочинение «О гадюках и прочих змеях», которое по иронии судьбы было адресовано Лукреции Борджиа[486]. В этом небольшом тексте феррарец анализирует медицинские свойства разных ядов, зачастую выступая против Авиценны, подвергавшему их сомнению. При этом заочный спор с Авиценной и его адептами не лишен интересных казусов. Так, отдельные главы своего сочинения Леоничено посвятил доказательству того, что тарантулов не стоит считать рептилиями[487]. Не менее показателен другой пример, когда Леоничено опровергает мнение Плиния о том, что киноварь – это кровь дракона, которая может быть чрезвычайно полезна для больных[488]. Наконец, при рассмотрении некоторых животных Леоничено далеко не всегда бывает «каноничен» и верен греческой культуре. В отдельных фрагментах он не боится усомниться в характеристиках животных, которые встречаются у Аристотеля: например, он выступает против точки зрения Стагирита о свойствах зрения, признавая при этом величие автора[489]. «Сомнения» Леоничено, отдельные пробелы и ошибки в зоологических трудах Аристотеля не могут поколебать авторитет греческого философа и его комментаторов, прежде всего Теофраста. Объекты критики феррарца – Плиний, и те, кто в своих медицинских и естественно-научных измышлениях опирались на «Естественную историю» и Авиценну; их в своем трактате Леоничено презрительно называет «варварами» и «язычниками». Присовокупив к этому перечню ложных, по его мнению, авторитетов «плохого» переводчика Феодора Газу, Леоничено с разной степенью успешности стремится доказать превосходство аутентичной греческой медицины и очищенной от ложных интерпретаций античной философии, во главе которой для Леоничено стоял Стагирит.

Разумеется, далеко не все коллеги Леоничено согласились с ним. Кроме того, что он не нашел никакой поддержки у Анджело Полициано и Эрмолао Барбаро, против него почти сразу после публикации первой части «Об ошибках» выступил крупный гуманист Пандольфо Колленуччо, который не признал ошибки Плиния в области медицины. Колленуччо призвал не отказываться от изучения всего спектра возможных источников, как греческих, так и латинских, что, по его мнению, должно способствовать расширению медицинского знания[490]. Один из крупнейших аристотеликов эпохи Возрождения Якопо Дзабарелла выступил резко против Галена, отдельные положения которого он раскритиковал в своем трактате «О методах»[491]. Напротив, позицию своего учителя поддержали именитые ученики Леоничено, в первую очередь, Антонио Муза Брасавола и Джованни Баттиста Монте, не только достигшие выдающихся успехов в практической медицине, но и преподававшие Галена и Гиппократа, ими переведенных и прокомментированных, в университетах Феррары и Падуи соотвественно. Наконец, важный вклад в разрешение проблемы авторитетов в медицине внес Джироламо Кардано, ориентировавшийся на греческие тексты. Таким образом, несложно понять, что на протяжении всей первой половины XVI в. спор «грецистов» и «латинистов» не утихал. Точку в этой полемике смог поставить только Везалий, который по иронии судьбы был учеником Джованни Баттисты Монте.

Н. В. Хрякова

Военные изобретения Леонардо да Винчи в Милане и трактат Катона Сакко «Семидеус»

Среди титанов эпохи Возрождения Ф. Энгельс называет и Леонардо да Винчи, который был, по его словам, «…не только великим художником, но и великим математиком, механиком и инженером, которому обязаны важными открытиями самые разнообразные отрасли физики»[492].

Предметом нашего интереса в данной статье является именно деятельность Леонардо в качестве военного инженера во время его первого пребывания в Миланском герцогстве.

В 1498 г. Леонардо, покинув Флоренцию, отправляется в Милан: официальным поводом поездки является вручение Лодовико Моро подарка от Лоренцо Великолепного – серебряной лиры, драгоценного музыкального инструмента в форме лошадиного черепа[493]. Но на самом деле его отъезд был вызван множеством других причин.

Во-первых, Лоренцо Медичи мало интересовался работами Леонардо. Любимыми художниками при дворе были Сандро Боттичелли и Филиппино Липпи.

Во-вторых, отношения Леонардо с отцом оставляли желать лучшего, да и многие из окружающих смотрели на него с нескрываемой враждебностью (так как Леонардо, судя по всему, был весьма горд, независим и самоуверен).

Во Флоренции у Леонардо не было хороших условий для работы, поэтому он нуждался в богатом и щедром покровителе, чтобы осуществить свои замыслы, разрешить многие занимавшие его в то время задачи.

Вполне естественно, что взор его обратился к Милану, одному из крупнейших итальянских городов, где с 1479 г. правил Лодовико Сфорца по прозванию Моро (Мавр), который славился на всю Италию как щедрый покровитель наук и искусств. Он был умен и понимал, как важно опередить других властителей именно в технике. Поэтому Лодовико высоко ценил ученых и инженеров, так как время было грозное, и нужно было быть готовым ко всяким неожиданностям.

С 1483 г. Милан, находившийся в союзе с Феррарой, вел войну с Венецией. К тому же сам Лодовико лишь недавно захватил власть и принимал всяческие меры к ее укреплению. Его брат, Галеаццо Мариа Сфорца, в 1476 г. был убит в церкви тремя юношами из аристократических семей Милана, сделавших одну из попыток борьбы с укрепляющейся тиранией. Но убийство одного правителя не избавило Милан от самой тирании. После смерти Галеаццо наследником остался его сын, которому было тогда только 7 лет. И вот после трехлетнего правления вдовы убитого герцога, Боны Савойской, Лодовико удалось стать опекуном своего малолетнего племянника. Но так считалось только официально, а на самом деле хитрый, ловкий и беспринципный Лодовико вел себя как полноправный государь и всеми мерами пытался показать, что лучшего государя, чем он, и быть не может.

Таким образом, не живопись в данный момент интересовала Лодовико. Направление Моро было чрезвычайно практическое. Да и сам Леонардо после своих последних неудач в области живописи, очевидно, не желал выступать преимущественно как художник. В соответствии с этим и пишет Леонардо письмо к герцогу, предлагая ему свои услуги главным образом в качестве военного инженера. Девять пунктов его письма посвящены военным изобретениям.

«Так как я, светлейший государь, – пишет Леонардо, – уже достаточно видел и изучал произведения всех тех, которые считают себя мастерами и изобретателями военных орудий, и (убедился в том), что замысел и действие этих орудий ничем не отличаются от обычно применяемых всеми, я хотел бы, чтобы без ущерба для кого бы то ни было Ваша Светлость выслушала меня, причем я открываю ей свои секреты и предлагаю на ее усмотрение в удобное время оправдать на опыте все то, что частично и вкратце ниже изложено»[494].

Далее идет перечисление секретов, которыми владеет Леонардо: «…знаю способ делать чрезвычайно легкие и легко переносимые мосты, пригодные для преследования врагов», «а также и для бегства от них», – на всякий случай предусмотрительно добавляет автор письма. Он пишет о «безопасных и предохраненных от огня… легко поднимаемых и опускаемых мостах», а также о способах «сжигать и разрушать мосты противника».

Затем говорится о том, как спустить воду изо рвов и как сделать множество мостов, щитов, лестниц и других приспособлений в случае осады, как разрушать укрепления, недоступные для артиллерии и «прокапывать тайные изогнутые ходы без всякого шума, даже если бы пришлось проходить подо рвами или под рекой».

Леонардо описывает различные виды пушек – бомбард, «удобнейших и легких в перевозке», из которых можно «метать камни наподобие града» и дымом которых можно «нагонять великий ужас на врага с большим для него уроном и смятением».

Он говорит о том, что сумеет сконструировать «крытые колесницы», за которыми может идти пехота, бомбарды, мортиры и огнеметные приборы, не похожие на обычные, а также разные катапульты и стрелометы.

«…Вообще, – заключает Леонардо, – в соответствии с каждым данным случаем могу сконструировать бесконечное множество разных приспособлений для нападения и защиты»[495].

Сказав еще в 9‑м пункте своего письма о способах веления войны на море, Леонардо в последнем, 10‑м пункте говорит и о своем знании как архитектора, скульптора и живописца: «В мирное время я надеюсь выдержать сравнение со всяким в архитектуре, в постройке зданий, как общественных, так и частных, и в проведении воды из одного места в другое. Также я берусь в скульптуре, в мраморе, бронзе или глине, как и в живописи, выполнить все, что возможно, не хуже всякого желающего померяться со мной. Можно будет также выполнить бронзового “Коня”, что принесет бессмертную славу и вечный почет счастливой памяти синьора Вашего отца и славному роду Сфорца».

А затем в самых последних строках своего письма Леонардо бросает вызов всякому, кто посмел бы усомниться в его способностях: «Если какая-нибудь из вышеизложенных вещей покажется кому-нибудь невозможной, я готов показать ее на опыте в Вашем парке или в любом другом месте по выбору Вашей Светлости, которой я всеподданнейше себя препоручаю»[496].

А. К. Дживелегов считал, что Леонардо написал письмо к герцогу, уже находясь в Милане около года, будучи отправленным туда Лоренцо по просьбе Лодовико для исполнения в бронзе памятника Франческо Сфорца. Ученый сделал этот вывод исходя из того, что о памятнике говорится вскользь как о хорошо знакомом деле. Леонардо просто не замечали первое время при дворе. А когда он сам увидел, что «…Лодовико больше всего интересуют военные дела и, в частности, техника войны»[497], то решил напомнить о себе письмом, в котором описывал главным образом свои способности как военного инженера.

Интересно отметить, что выдающийся английский ученый ХХ в. Кеннет Кларк в своей монографии пишет, что упоминание в конце письма Леонардо о его способности работать и над памятником еще «…не служит доказательством, что его пригласила для этого комиссия и что именно это было главным мотивом его поездки в Милан»[498].

Мы склоняемся к мнению А. К. Дживелегова о том, что письмо герцогу Леонардо написал, скорее всего, уже спустя год после пребывания в Милане. Доказательством этого вывода ученого может служить трактат Катона Сакко «Семидеус (“Полубог”). Третья книга о военном искусстве» (1438 г.). Рукопись этого сочинения хранится в Санкт-Петербурге, в Российской национальной библиотеке[499]. Оно было создано для миланского герцога Филиппо Мария Висконти и предназначалась для того, чтобы вдохновить его на крестовый поход против турок. Трактат изобилует описаниями и рисунками различных видов вооружения, а также военных машин.

Из письма Леонардо следует, что он был знаком с содержанием рукописи о военном искусстве, которая в то время находилась в библиотеке герцогов Милана. Например, в трактате К. Сакко на л. 103 изображено наведение моста из заполненных воздухом бурдюков, а на л. 106 об. – поджог моста при помощи брандера.

На л. 59 и л. 69 рукописи «Семидеус» изображено орудие quadrum из ста бомбард и кулеврин. Здесь же дано его описание: «Но кто хочет учинить смертоносную войну, пусть выставит 10 наисильнейших человек между четырьмя колесами, встроенными в колесницу, так что одно в первом углу, другое позади, а остальные по бокам, чтобы они ее могли бы толкать, ведя встроенные в колесницу четыре бруса с сотнею кулеврин или бомбард, как (их) называют»[500].

На рисунке Леонардо из Британского музея в Лондоне изображены те же четыре колеса, только в повозке, которая приводится в движение не людьми (как в рукописи К. Сакко), а шестеренчатым механизмом. Кроме того, если в трактате 1438 г. орудие quadrum открыто, то Леонардо закрывает его сверху крышей (что делает его похожим на танк)[501].

В письме Леонардо пишет о каменных разрывных снарядах, выпускаемых из бомбард. На л. 89 рукописи о военном искусстве К. Сакко находится рисунок такой бомбарды. Описание автора «Семидеуса» гласит: «…Если тот круглый камень, который мечут бомбарды, будет внутри пустой и понесет в себе порох (тоже с зажженным фитилем), то он сразу же принесет с собой пожар»[502].

Леонардо пишет и о способах ведения войны на море, а об этом также говорится в трактате К. Сакко.

Мы уже высказывали предположение о том, что Леонардо да Винчи был знаком с трактатом Катона Сакко и видел его рисунки[503] в связи с Кодексом Хаммера, где великий художник пишет о возможности пробуравливать отверстие в днище корабля, чтобы потопить его вместе с людьми (Хаммер, 15а, левая сторона)[504]. На л. 99 рукописи «Семидеус» изображен пловец на берегу, который собирается нырять. За поясом у него сверло, которым можно просверлить дно вражеского корабля.

Итак, сравнение военных изобретений из письма Леонардо да Винчи к герцогу Милана Лодовико Моро с описанием некоторых образцов военной техники в трактате К. Сакко «Семидеус» (1438) приводит к выводу о том, что Леонардо да Винчи, несомненно, знал содержание третьей части трактата о военном искусстве миланского гуманиста, что и позволило ему в письме предложить свои услуги главным образом в качестве военного инженера.

Все вышеизложенное, на наш взгляд, также служит доказательством мнения А. К. Дживелегова о том, что Леонардо, скорее всего, писал письмо уже после пребывания в Милане около года.

Кроме того, приведенные факты свидетельствуют о том, что Леонардо да Винчи не только заимствовал достижения своих предшественников, но и многие из них усовершенствовал.

Н. В. Ревякина

Природа в понимании мыслителей Возрождения

Понятие «природа» очень часто встречается в гуманистической, философской и научной литературе Возрождения. У истоков Возрождения стояло понимание природы как «дочери Бога», в финале природа становится объектом научного исследования. Интересно посмотреть на место разных течений мысли Возрождения (гуманизма, неоплатонизма, натурфилософии и науки) в этой эволюции, в этом общем движении к новой науке. В условиях господства религиозного мировоззрения важно выявить соотношение понятия природы с другим – с понятием Бога.

В раннем гуманизме природа рассматривалась как «дочь Бога», создавшего мир по собственной воле. У Петрарки природа сама по себе лишена греха, не природа, а грех заставляет скорбеть и жаловаться. Природа очень мягка и добра к людям. И потому не следует ничего бояться, что идет от необходимости природы, бояться и ненавидеть естественное не следует – испытывать голод и жажду, спать и бодрствовать, трудиться, стареть и умирать, все это естественно, и это надо принимать как неизбежное[505]. В гуманизме после Петрарки и в первой половине XV в. природа также понималась как творение Бога, «дочь Бога» или «святейшая мать» и как таковая наделялась подчас божественными свойствами: мудрейшая, предусмотрительная, служительница всемогущего Бога, создательница всего сущего. Перенося на природу свойства Бога, гуманисты порой говорили о сознательной, целенаправленной деятельности природы в отношении человека, ее доброте. Мысли о природе как совершенной и доброй вели к пересмотру традиционных представлений о человеке, его греховной природе, первородном грехе.

Очень важным в понимании гуманистической трактовки природы было обращение к античному наследию – Эпикура, стоиков, Аристотеля, Цицерона и др., оно вносило в трактовку природы новые моменты. Так, в трактате Валлы «Об истинном и ложном благе» в речи эпикурейца природа называется богом, говорится о провидении природы и ее доброте. В речи же стоика в том же трактате природа выступает как злая мачеха, насылающая на людей бедствия. А в трактате Манетти «О достоинстве и превосходстве человека» за эмоциональными высказываниями автора относительно красоты всего созданного явно стоит Цицерон, на трактаты которого гуманист ссылается.

Обращение к античному наследию обогащало взгляд гуманистов на природу, расшатывало традиционные представления в ее отношении. Природа обретала бóльшую самостоятельность, обращаясь к ней, Бога часто не упоминали.

Природа для гуманистов – это весь окружающий мир, неодушевленный и одушевленный (растения, животные, человек с его телесными свойствами). Душа же с ее качествами – умом, волей, бессмертием, как правило, выделялась из природы, хотя некоторые гуманисты (Валла) предлагали иной взгляд на душу, находя ее и у животных и выделяя человеческую душу только через бессмертие, оставляя другие ее свойства естественному рассмотрению[506]. Телесное устройство человека – от природы, оно отличается совершенством, красотой и целесообразностью (Манетти). От природы в человеке и задатки, склонность к той или иной деятельности, особенности характера, знание чего широко использовалось в педагогике Возрождения (П. П. Верджерио, М. Веджо). У некоторых гуманистов природой объяснялось и поведение людей (эпикурейская этика Валлы и позже в XVI в. в «Утопии» Т. Мора).

При оценке природы в целом как совершенной и доброй она воспринималась гуманистами по-разному. Можно выделить эстетико-утилитарный взгляд (Валла, К. Раймонди), в основе которого лежат идеи Эпикура. Если все создано для блага человека, то все это надо использовать, наслаждаясь этими благами – радушием полей и виноградников, красотой человеческого тела, величественными строениями, живописью и музыкой, пищей и вином, создателем веселья и учителем радости[507]. В этих ощущениях многообразие восприятия мира, чувство полноты жизни, наслаждение которой придает празднично-радостную окраску самой жизни, становится главным ее законом, служа самосохранению. Человек здесь – не деятель и не творец, он человек, проявляющий свои естественные стремления, с радостью и благодарностью воспринимающий мир, живущий в гармонии с самим собой, с природой и другими людьми.

Другое отношение к природе, связанное с ее освоением и преобразованием, можно найти у Манетти, у которого сохранялся и эстетический взгляд на природу, но главное в другом – в творческом освоении мира: человек выступает у него как продолжатель дела Бога, который «после первоначального и еще незаконченного творения мира» все довел до совершенства, сделав мир и его красоты «значительно более прекрасными и превосходными и с гораздо большим вкусом отделанными»[508], «украсив равнины, острова, берега пашнями и городами».

Если у Манетти границ творческого освоения мира, его преобразовательной деятельности не поставлено, то гуманист и ученый Л.Б. Альберти ввел серьезные ограничения. Цель жизни человека имеет у него сугубо земную ориентацию – человек поставлен в мире, чтобы «использовать вещи» (то есть пользоваться всем созданным) и использовать «разумно и соразмерно», быть добродетельным и стать счастливым, – такой человек будет угоден Богу[509]. Разумный характер деятельности (об этом Альберти говорит о трактате «Об архитектуре») сопряжен с обязательным учетом законов природы, с подражанием природе, «лучшему мастеру форм». Выход за рамки природы приносит человеку вред, и потому всякое стремление человека исправлять и переделывать природу, знать все ее секреты ставится им под вопрос. Законы природы надо уважать, и всякая человеческая самодеятельность, отход от установленного природой порядка – это величайшая ошибка, грех, преступление. Природа, уверен Альберти, все равно сумеет одолеть и победить то, что ей противостоит. В своих работах («Мом», «Теодженио», трактат «Об архитектуре») он приводит примеры неразумных действий людей: Инд, разрезанный на 460 каналов так обмелел, что его можно было переходить вброд; строения, предпринятые в нарушении законов природы (порт Клавдия под Остией и порт Адриана у Террацины), привели к тому, что входы в бухты были засыпаны песком; осушения полей в Лариссе и Фессалии сделали местность такой холодной, что перестали выживать масличные деревья. Предупреждения ученого и гуманиста Альберти – редкое явление в гуманизме XV в., и сейчас они воспринимаются особенно остро.

Можно выделить еще одно направление – ученое или философское. Гуманисты, связанные с университетом (Ф. Бероальдо, Г. Марцио, А. Урчео (Кодро), Дж. Гарцони), проявлявшие интерес к естествознанию и испытывавшие на себе влияние Аристотеля (в основном его работ по натурфилософии), а также гуманисты конца XV в. (Дж. Понтано) воспринимают, следуя Аристотелю, способ рассматривать вещи в их естественном свете; в природе признается закономерность, законам природы подчиняется все, в том числе и человек. Один из законов состоит в том, что все имеет свои границы, свой конец – и земля, и моря, и тело человека, все включено в круговорот природы, все определяет твердо установленный порядок вещей.

Природа у этих гуманистов называется «матерью», «мудрейшей искусницей», но порой она и «мачеха». О разрушительных силах природы (молниях, землетрясениях, ветрах) пишет Понтано в «Метеорах». Он даже предсказывает конец Земли вместе с живущими на ней людьми, животными и творениями ума и рук человека. Но эта гибель включена в закон природы, ибо все рожденное имеет свой конец. А закон природы отражает божественный фатум[510].

Признание гуманистами в природе все большей самостоятельности и законов отнюдь не означало ее полной оторванности от Бога. Идеи пантеизма (природа-бог) или деизма (природа развивается по собственным законам) гуманисты по-настоящему не развивали. Их работы построены на традиционной онтологии.

Только во флорентийском неоплатонизме произошли важные изменения – был сделан новый шаг в понимании природы. Гуманизм вышел за рамки этики, интересовавшей его прежде всего, и занялся вопросами онтологии. Гуманисты отходили от традиционного креационизма с его дуалистическим противопоставлением мира и Бога и с помощью Платона и неоплатоников преодолевали дуализм двух начал. Во всем земном, в природе, в человеке они видели божественное начало. Свидетельством этому у Марсилио Фичино является бессмертие человека, универсальность его природы, безграничность возможностей и творческий характер деятельности, вплоть до подражания природе. Человек у Фичино располагает такой же властью, что и божественная природа, подражает всем ее созданиям, творит все, что и сама природа, как бы вступая с ней в соревнование, осваивает и преобразовывает природу, подчиняет животных и ставит себе на службу[511].

Флорентийские неоплатоники подняли вопрос и о познании природы, но для освоения ее тайн, говорят они, человек вступает также в контакт с разными духовными силами. Неоплатоники видят мир как упорядоченный организм, где все взаимосвязано и одушевлено, и для обнаружения этих связей и воздействия на них с помощью заклинаний, амулетов, талисманов служит магия (как черная, основанная на власти демонов, так и белая – божественная) в качестве способа воздействия на природу, дающий ему возможность проникнуть в ее тайны[512].

Признавая освоение и преобразование природы, гуманисты XV в. не имели метода ее познания, освоения и использования. Поэтому их слова о высоких возможностях человека в отношении природы оказывались подчас декларативными. Попытки поставить вопрос о познании природы в неоплатонизме приводили к представлениям о магии.

Шаг в философском осмыслении природы у флорентийских неоплатоников продолжен и углублен в натурфилософии, давшей истолкование природы в духе деизма или пантеизма. Бог в учениях натурфилософов или не противостоит природе и материи и находится в самой природе как деятельное начало (Дж. Бруно), или признаваемый как творец, выносится за скобки природы, и природа признается автономной (Б. Телезио). Занимаясь гносеологией, натурфилософы по-разному представляли путь познания природы. Но при всем различии гносеологии Телезио, А. Дони, Т. Кампанеллы (сенсуализм, ощущение как основа познания) и Бруно (чувственный опыт, к которому подключается воображение, рассудок, интеллект, ум) главным остается у всех познание природы, обнаружение скрытых в ней возможностей, овладение ее тайнами. Но на достижение этой главной цели влияли как общие представления натурфилософов о природе одушевленной, пронизанной мировым духом, так и слабое развитие знаний о ней, недостаточное ее изучение, признание в ней фантастических связей между явлениями (симпатии и антипатии и др.). Поэтому, по словам А. Х. Горфункеля, единственной доступной формой учения о практической цели и ценности знания оказывалась магия[513]. У Бруно благодаря всеобщей одушевленности, пронизывающей всю природу, магия устанавливает связь между «душой мира», или высшим активным началом, заложенным в самой природе, и индивидуальными предметами и явлениями. Несмотря на сохранение слова «магия», некоторые натурфилософы приближаются к рациональному пониманию практической цели познания природы. Но о методе научного познания природы говорить еще рано.

Вопрос о методе был поставлен только в науке. Но у ученых XV в. М. Савонаролы, Дж. Манфреди, Дж. Гарцони, которые были врачами и астрологами, хорошими практиками, в теоретическом осмыслении сохраняются традиционные представления, основанные на положениях древней и средневековой медицины (учение о жидкостях (humores) и об элементах (или стихиях) воде, земле, огне и воздухе) и их субстанциальных качествах, соотношении субстанциальных качеств и жидкостей и их взаимодействии с соответствующими качествами окружающей среды). С их помощью объясняется человек и все происходящее. Так что метод остается традиционным.

Радикально отходил от средневекового метода Леонардо да Винчи. Природа для него – главный источник знаний, а главный метод – непосредственное наблюдение природы и опыт. Все, что не опирается на непосредственное изучение природы, не вызывало у него доверия. Отсюда его критика тех, кто «одним воображением хотели посредствовать между природой и людьми». Он выступал против некромантов и «заклинателей духов», алхимиков и тех, кто верит в магию. В то же время он был скептически настроен в отношении умозрения, книжной учености. «Все наше познание начинается с ощущений»[514], – говорил он. Но практика, опыт должны основываться на общих правилах, сознательных обобщениях (отсюда его высказывание: «Наука – полководец, практика – солдаты»[515]), нельзя действовать вслепую. Опыт необходим, потому что неизвестны причины, разумные основания явлений. Опыт помогает понять природные закономерности, а в их существовании Леонардо не сомневался. Но чтобы вывести общий закон, надо провести испытания два, три раза и посмотреть, дают ли они одинаковые результаты.

Слово «природа» у Леонардо употребляется очень часто. Но универсального определения у него нет. Он говорит о природе как силе творящей, это как бы живой организм, обладающий творческой мощью, она «создает», «снабжает», «предупреждает», «помещает», «придает», и он относится к ней с великим почтением. Природа по необходимости придает органам жизненно важным и деятельным надлежащую и необходимую форму и местоположение: «Ты видел, с каким тщанием природа расположила нервы, артерии и вены в пальцах по бокам, а не посредине, дабы при работе как-нибудь не укололись и не порезались они»[516]. «Природа, стремясь и находя радость творить и производить формы, зная, что в этом рост ее земной материи, гораздо охотнее и быстрее творит, чем время разрушает»[517]. И она неистощима в разнообразии – среди деревьев одной и той же природы нет ни одного похожего.

Необходимость – наставница природы, и узда, вечный закон. Нет действий в природе без причины: «О, дивная изумляющая необходимость, ты понуждаешь своими законами все действия быть кратчайшим путем причастными причин своих»[518]. «Природа не нарушает закон», «она понуждается разумом своего закона, который живет внутри нее»[519].

Природа для Леонардо прекрасна, богата, многообразна, она описана глазами художника, эстетически. Но, как ученый, он воспринимал ее в живых и ярких образах, во всей ее чувственной конкретности и многообразии.

Отношение природы к Богу у Леонардо неясно, иногда он говорит «к природе или к Богу», или «О, дивная справедливость твоя, первый двигатель, ты не захотел ни одну силу лишить строя и свойств необходимых ее действий!»[520]. «Творец не делает ничего лишнего или недостаточного»[521]. И с другой стороны: «В ее [природы] изобретениях нет ничего недостаточного и излишнего»[522]. «Если мы согласны, что наш мир вечен…»[523]. В своих опытах, их описаниях и общих рассуждениях Леонардо имел дело исключительно с естественным. Даже душу он пытался осмыслить естественно (душа матери в матке образует очертания человека и пробуждает душу ребенка), однако, признавая в душе и бессмертную часть, предоставлял определение ее уму «братьев, отцов народных»[524].

Примером огромного интереса Леонардо к природе является его Лейчестерский кодекс, хранившийся в Англии (теперь Хаммеровский). Приобретя кодекс, А. Хаммер показал его в некоторых ведущих музеях мира, в том числе и в Москве в Музее изобразительных искусств.

В XVII в. кодекс носил название «О природе, давлении и движении воды». Возможно, ученый собирался написать книгу о воде, на листе страницы рукописи (15 verso) он обозначает «Разделы книги о воде»: книга 1 о воде как таковой, книга 2 о море, книга 3 о подземных реках, книга 4 о реках, книга 5 о природе глубины, книга 6 о преградах, книга 7 о гравии, книга 8 о поверхности воды, книга 9 о предметах, перемещаемых в нее, книга 10 об исправлении рек, книга 11 о водоемах, книга 12 о каналах, книга 13 о машинах, приводимых в движение водой, книга 14 о подъеме воды, Книга 15 о материи, уносимой водой[525]. Но Леонардо не осуществил своего плана.

Хотя главный интерес у Леонардо в этом кодексе к воде, но в нем содержатся его рассуждения по вопросам света и тени, по гидродинамике, астрономии, механике, географии, геологии и палеонтологии. Кодекс представляет собой разрозненные заметки на указанные темы. Любопытны размышления ученого о Луне, наличии там воды, лунный свет он рассматривает как отражение солнечного от волн на водной поверхности Луны. Он обсуждает геологическое образование Земли и ее океанов. Отвергает мысль, что находимые на вершинах раковины были оставлены там потопом, объясняет это постепенным поднятием уровня морского дна, что сопровождалось оттоком воды Средиземного моря через Гибралтар. Выдвигает гипотезу, что подземные русла, питаемые из глубин океана, лежат в основе образования рек, обсуждает отлив и прилив воды в реках и океанах, природу морского дна. Говорит об осушении болот, канализации и шлюзовых воротах, мерах безопасности при плавании, в частности, о трубке акваланга. Но не описывает свой способ пребывания под водой «по причине злонамеренной природы людей, которые могли бы использовать это в качестве средства разрушения под морской поверхностью, пробуравливая отверстие в днище корабля и потопления его вместе с людьми»[526].

Из наблюдений в области физической географии любопытно заключение Леонардо, что со временем поднятие морского дна приведет к исчезновению Средиземного моря, оно превратится в большую реку, в которую будут впадать другие реки и все они будут течь в океан[527].

Интерес Леонардо к природе, разумеется, не исчерпывался водой. Любопытен его взгляд на Солнце, самое большое и могущественное, по мысли ученого, тело во Вселенной, свет которого освещает все небесные тела. «Все души от него происходят, – пишет он, – ибо тепло, находящееся в живых существах, происходит от душ, и нет никакой иной теплоты и света во Вселенной»[528]. Земля, считает Леонардо, обладает растительной душой[529].

Ученого интересовали зоология, ботаника, минералогия, анатомия. Достаточно вспомнить его наблюдения над концентрическими слоями деревьев, позволяющими определить возраст, эксперименты с движением соков растений, изучение того, как образуется перегной, наблюдения за полетом птиц, изучение звука, который производит летающая муха (ртом или крыльями).

Огромный интерес он проявлял к человеку, который для Леонардо часть природы, и именно так он его рассматривает в своих заметках на тему анатомии и физиологии. Человек – «лучшее орудие природы»[530], «существо превосходное». При всем совершенстве человеческого ума, с помощью которого делаются разные изобретения, природные изобретения более прекрасны и более верны. Могущество человека по отношению к природе ограничивается его неспособностью производить первичные, «простейшие предметы», творимые природой. Но он из этих простейших творит бесконечное (число) сложных. «Там, где природа кончает создавать свои виды, там человек начинает из всего созданного природой создавать при помощи той же природы бесконечные виды»[531].

В отличие от гуманистов ученый не возносил человека до звезд, не слагал ему гимны, хотя и признавал в людях талант и творческие способности, достойные почета. Но он был ученый, и трезвый ум позволял ему увидеть реального человека и его роль на земле и увидеть отнюдь не благостную картину состояния человеческой жизни и самого человека. Как у Альберти, у него был зорче взгляд на человека и его возможности и нетерпимее отношение к его отрицательным качествам и дурным действиям. Он находил в человеке жестокость, алчность, безжалостность, высокомерие, и в отношении человека к природе видел проявления этих качеств. Его предсказания о мореплавании, металлах, орудиях войны – обо всем, что у иных мыслителей Возрождения является знаком прогресса наук и ремесел, звучат трагически; человек здесь показан губителем самого себя. Даже загадки Леонардо наполнены мрачными образами. И то, что придумывались именно такие образы для обозначения человеческих достижений, ставит под сомнение их положительный смысл: «Мертвые выйдут из-под земли и своими грозными движениями сживут со света бесчисленные человеческие создания» (железо, извлеченное из-под земли, и оружие из него изготавливаемое)[532]. «Выйдет из недр некто, кто ужасающими криками оглушит стоящих поблизости и дыханием своим принесет смерть людям и разрушение городам и замкам»[533]. Кажется, Леонардо уже провидит трагические последствия прогресса человечества.

Работы Леонардо станут известными с XVIII в., так что сложно говорить о его влиянии на развитие науки Возрождения. Но в XVI в. уже целый ряд исследователей обращался к наблюдению и опыту, так что развитие научного метода становилось требованием времени.

На первый план в XVI в. вышла космология. Наблюдение солнечных и лунных затмений, прохождения планет вблизи Земли были известны и в Средние века. В эпоху Возрождения, когда стали доступны работы древних ученых, у университетских магистров (прежде всего Падуи), появились первые сомнения в системе Птолемея, принятой Средневековьем. В соответствии с этой системой, Земля шарообразна, она неподвижна и находится в центре небесного свода; небосвод имеет сферическую форму и вращается как твердая сфера вокруг Земли, делая один оборот за сутки; планеты (в их числе Солнце и Луна) тоже вращаются вокруг Земли[534].

С опровержением многовековой геоцентрической системы выступил Н. Коперник (1473–1543), польский ученый, получивший образование в Краковском, Болонском и Падуанском университетах, где он изучал древние языки и познакомился с новыми астрономическими наблюдениями. Главное «новшество» Коперника состояло в том, что он ввел в науку принцип относительного восприятия движений. Не всякое кажущееся, видимое движение, говорил он, действительно, и не всякое действительное движение заметно. Такой подход привел его в его знаменитом трактате «О вращении небесных сфер» (1543) к ряду важнейших для астрономии выводов гелиоцентрического характера. Открытый только в 1877 г., Малый комментарий, написанный Коперником до 1515 г., кратко излагает основные идеи ученого: центр Земли не является центром мира, но только центром тяготения и центром лунной орбиты; все сферы движутся вокруг Солнца; Земля вращается в суточном движении вокруг своих полюсов; все замеченные у Солнца движения свойственны не ему, но принадлежат Земле, которая вращается вокруг Солнца[535].

Отказавшись от геоцентризма и приняв гелиоцентрический взгляд на строение Солнечной системы, Коперник создал новую картину мира. Его идеи оказали сильное влияние на развитие естествознания и прежде всего астрономии, математики и механики. С ними связаны научные открытия Кеплера, Галилея, Ньютона и в философии – Дж. Бруно, провозгласившего идеи бесконечности Вселенной и множественности миров.

Церковь не сразу поняла опасность открытия Коперника. Только в 1646 г. инквизиция осудила его учение и запретила его работы. В книге «О вращении небесных сфер», печатный экземпляр которой Коперник получил, по преданию, в день смерти, было предисловие, написанное Осиандером, редактором, скептически относившимся ко всем астрономическим теориям. Гелиоцентрическая система преподносилась им как некий способ расчета движений небесных светил, имеющий такое же право на существование, как и геоцентрическая система. Точка зрения Коперника была иной. И его собственное предисловие было опубликовано только в 1854 г.[536]

Интенсивное развитие наук о природе связано в XVI в. и с Великими географическими открытиями. Эпоха Великих географических открытий способствовала развитию зоологии, ботаники, антропологии, астрономии. После плаваний Христофора Колумба (1451–1506), Васко де Гамы (1460–1524), Фернанда Магеллана (1480–1521) шарообразность Земли была доказана практикой. Было подтверждено и существование неизвестных обитаемых миров. Открытие новых земель с новым растительным и животным миром, новыми людьми побуждало заняться природой этих земель и обостряло интерес к природе своих земель. Появился новый вид научного исследования – научная экспедиция. Природу Восточного Средиземноморья описал французский натуралист Пьер Белон в 1546–1548 гг. Нидерландский врач и ботаник Карл Клузий опубликовал описание редких растений в Испании (1576), позже – Австрии и Паннонии, Западной Словакии (1583). С XVI в. начинается изучение природы Америки. Томас Харриот в 1585–1586 гг. описал природу Северной Каролины[537].

В некоторых университетах Италии (в Болонье, Ферраре) появляются кафедры ботаники, которая в XVI в. превращается в независимую и процветающую науку[538]. Открываются первые ботанические сады (в 30‑е гг. в Северной Италии; в Цюрихе ботанический сад был основан швейцарским естествоиспытателем и врачом Конрадом Гесснером [1516–1565]) и зоологические музеи, составляются гербарии. В 1542 г. немецкий врач и ботаник Леонард Фукс изготовил гербарий, который был снабжен описаниями и рисунками растений. Французский естествоиспытатель и художник Бернар Палисси опубликовал опыты питания растений (1563). Первая система растительного мира, основанная на различии растений по способу питания, росту и размножению, предложена итальянским врачом и естествоиспытателем Андреа Чезальпино (1583)[539].

Были достигнуты успехи и в зоологии. Болонский натуралист Улиссе Альдрованди (1522–1605) в своих путешествиях наблюдал за природой, собирал коллекции. Он оставил книги о животных – птицах, рыбах, парнокопытных, ископаемых животных, окаменелостях, китах, составившие как бы части большой энциклопедии. В книгах привлек много собственных наблюдений, особенно в эмбриологии. Но у него есть сведения о животном мире, почерпнутые, видимо, из средневековых бестиариев, рассказов о животных, драконах, монстрах со множеством голов, русалках и т. п. Гесснер написал четыре тома «Истории животных, где впервые дал классификации основных видов животных» (четвероногие, земноводные, птицы, рыбы, змеи). Он занимался еще минералогией, палеонтологией, описанием горячих источников.

Наибольшие результаты имела медицина, со времен Средневековья включавшая в себя разные ветви знания. Достижения медицины того времени (в единстве с естествознанием в целом) изложил в книге «Естественные составные части медицины» Ж. Френель. Одним из наиболее ярких представителей медицины был Андреас Везалий (1514–1564), естествоиспытатель и врач[540]. Расцвет его деятельности относится ко времени его работы в Падуанском университете, где были сильны традиции в преподавании анатомии и где Везалий получил возможность широко заниматься анатомией (ему передавались тела казненных преступников). На основе богатого опыта в 1538 г. вышли его анатомические таблицы, часть рисунков (печень с кровеносными сосудами, венозная и артериальная системы, половые органы) выполнена им самим, остальные – художником. Это было одно из первых изданий анатомических таблиц для студентов. Главная работа Везалия, трактат «О строении человеческого тела», вышла в 1543 г. в Базеле. В этом большом семитомном издании были описаны все органы и системы человеческого организма; в нем не только содержались более точные данные, касающиеся отдельных органов, костей, мышц, нервов, но и представлена их анатомическая структура, а строение отдельных органов связано с их функцией. Иллюстрации к работе были сделаны в Венеции под непосредственным наблюдением автора.

Преподавая в Падуе анатомию, Везалий отошел от традиций Галена. Обычно вскрытия проводились для иллюстрации тезисов Галена и Авиценны, и осуществлял их препаратор, а лектор лишь объяснял студентам увиденное. Везалий начал проводить вскрытия на лекциях сам, без помощи ассистента, в результате анатомический материал постигался не через призму текстов Галена, а непосредственно, визуально. Постепенно по мере большего изучения анатомии Везалий стал замечать ошибки у Галена. Так, проведя сравнение скелета человека и обезьяны, он обнаружил, что многие описания Галена относятся к скелету обезьян, Гален не вскрывал людей, это было запрещено по религиозным соображениям. Разрабатывая методику проведения анатомических вскрытий, Везалий утверждал, что врач обязан проводить вскрытие сам и он не должен делать выводов на основании только одного вскрытия, так как возможны аномалии.

Работа Везалия дала сильный толчок развитию анатомии, строительству анатомических театров. Она была и стимулом к изучению человеческого тела. Итальянский врач Габриэль Фаллопио (1523–1562) изучал костную систему, женские половые органы, утробное развитие, способствовал возникновению эмбриологии. Его имя используется в анатомической терминологии (фаллопиевы трубы). Делались первые попытки понять принципы функционирования живых организмов, крови в организме. С именем испанского врача и теолога Сервета (1509/1511–1553) связывают открытие малого круга кровообращения.

Биологические науки породили наибольшее беспокойство церкви: практически все ученые, проводившие исследования такого рода, либо подозревались в ереси (Кардано, Альдрованди), либо были вынуждены совершать очистительные паломничества (Везалий), либо были казнены (Сервет).

Итак, в исследовании природы идет интенсивное накопление знаний, торжествует эмпирический метод; ученые не занимаются построением теорий, они дают исчерпывающие описания, и различия касаются лишь методов и порядка описания: если один описывает животных по алфавиту, то другой вводит определенную систематизацию, объединяя животных в различные классы.

Но такой способ изучения природы требовал философского осмысления, что и было сделано Бэконом (в сочинениях «О достоинстве и умножении наук», «Новый органон» и в научно-технической утопии «Новая Атлантида»), ставшим творцом индуктивной методологии. Бэкон понимал, что новым изобретениям и открытиям его времени не может способствовать методологически отсталая схоластика. Науку надо вооружить новым методом. И с помощью критики Бэкон освобождает разум из пут схоластики и вырабатывает свой метод познания.

Он утверждает, что научное знание должно проистекать из целенаправленного организованного опыта, эксперимента: «Самое лучшее из всех доказательств есть опыт, если только он коренится в эксперименте»[541]. Ученый не должен превращаться в простого собирателя фактов, он обрабатывает данные опыта посредством анализа и обобщений, и это служит основой для новых опытов.

Отношения человека и природы Бэкон понимал в категориях познания природы и господства над ней. В основе познания лежит опыт, то есть тщательное, кропотливое изучение природы с тем, чтобы открыть ее законы и господствовать над ней. Но в своих действиях человек должен соблюдать законы природы: «Ибо человек, слуга и истолкователь природы, столько совершает и понимает, сколько охватил в порядке природы делом или размышлением: и свыше этого он не знает и не может. Никакие силы не могут разорвать или раздробить цепь причин; и природа побеждается только подчинением ей»[542]. И здесь человеку помогает наука. «Благодаря науке ум человеческий возвышается до небес». «Наука же не знает пресыщения, а знает лишь непрерывное чередование достижения цели и стремления к новому»[543].

В естествознании Бэкона главная идея – связь теории и практики. Она выходит из сферы науки и распространяется на общество, давая человеку власть над природой. Господство рода людского во Вселенной (regnum hominis) опирается на искусства (ремесла) и науку, на союз труда и разума: «Два человеческих стремления – к знанию и могуществу – поистине совпадают в одном и том же, и неудача в практике более всего происходит из незнания причин»[544]. В господстве человека над природой особенно велика роль искусств, именно они, а не земля, климат, телесные особенности людей влияют на жизнь людей. Особенно велика роль механических изобретений, они и искусства отличают цивилизованные области Европы от варварских стран.

О развитии человечества Бэкон многократно говорил в своих работах. Это и открытия, и научные и производственные достижения. Если греки «знали только малую часть стран и областей мира», то «в наше время становятся известными многие части Нового Света и отдаленные части Старого Света. И до бесконечности разрослась груда опытов»[545]. Из достижений он называет искусство книгопечатания, применение пороха и «мореходной иглы», изменившие «облик и состояние всего мира» – в деле просвещения, в делах военных и в мореплавании[546]. Символическим образом прогресса у Бэкона в его работе «О мудрости древних» является бег с зажженными факелами – игры в честь Прометея, «он содержит в себе напоминание (и весьма разумное) о том, что совершенствования науки надо ждать не от способностей или проворства какого-нибудь одного человека, а от последовательной деятельности многих поколений, сменяющих друг друга»[547].

Таким образом, в эпоху Возрождения восприятие природы проходит длительный путь от трактовки ее как «дочери Бога» до автономного рассмотрения и понимания как объекта научного исследования. На этом пути мыслители разных течений (гуманисты, неоплатоники, натурфилософы, ученые) вносят свой вклад в это понимание. Эстетическое, утилитарное, творчески преобразовательное отношение к природе в гуманизме дополняются признанием законов природы и требованием их уважать; неоплатоники, предлагая новый взгляд на природу, продолжают и развивают мысли предшественников об освоении и преобразовании природы, а также ставят вопрос о познании природы, проникновении в ее тайны. Та же мысль о познании природы вместе с новой ее трактовкой становится главной задачей натурфилософов, которые, занимаясь гносеологией, пытаются разработать способы познания природы и определить практическую цель познания, которая выступает у них, как и у неоплатоников, в форме магии. Только у ученых идет изучение природы путем наблюдения и опыта, ими осуществляется количественное накопление знаний о природе, что приводит в дальнейшем к теоретическому ее осмыслению и выработке индуктивного метода (у Ф. Бэкона), к соединению идеи познания природы с практическим использованием этих знаний.

О. Ф. Кудрявцев

«Не могу надивиться бесстыдству наших географов»: античная география под судом ренессансного землеведения

В 1517 г. в Кракове вышел из печати «Трактат о двух Сарматиях, Азиатской и Европейской, и о находящемся в них» (Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana et Europiana et de contentis in eis) польского космографа и историка Матвея Меховского[548]. Движимый в духе времени амбициозным желанием открыть миру северные страны и народы, Матвей Меховский подверг критике ряд уходящих корнями в глубокую древность представлений о них. Но особенно часто и резко на страницах своего труда он выступал против широко принятого в античной и средневековой науке убеждения о том, что «в тех северных областях находятся известнейшие в мире горы Аланские, Рифейские и Гиперборейские, а из них вытекают не менее славные реки, описанные и воспетые космографами и поэтами: Танаис, Борисфен Большой и Малый и величайшая из рек Волга». И вот оказывается, что «все это далеко от истины», и он обещает, «основываясь на опыте (всеобщем учителе)» (experientia docente, quae est magistra dicibilium), «это опровергнуть и отвергнуть». Однако о каком именно опыте идет речь, ни в этом месте, ни в других он не говорит. Далее, правда, он как будто намекает на собственное очевидство: «Мы знаем и своими глазами видим (Scimus quidem et visu cognoscimus), что вышеупомянутые три реки (действительно крупные), Борисфен [= Днепр], Танаис [= Дон] и Волга, начинаются и текут из Московии, а Малый Борисфен, называемый у Аристотеля Гипанисом, или иначе Малым Борисфеном, берет начало в Верхней Руссии, а затем впадает в Большой Борисфен, соединяясь с ним. Что там нет гор, называемых Гиперборейскими, Рифейскими и Аланскими, – это мы точнее точного знаем и видим (certo certius scimus et videmus), как и то, что вышесказанные реки возникли и имеют истоки на равнине»[549].

Однако эта ссылка на собственное очевидство ничего не стоит. Матвей Меховский никогда не бывал в московских пределах[550], тем более в отдаленных северных краях, за ними расположенных, поэтому он не мог сам наблюдать ни истоки великих рек Восточной Европы, ни убедиться в отсутствии там Рифейских, Гиперборейских и иных гор, с которых они могли начинаться. По мнению С. А. Аннинского, в своих новаторских суждениях о физической географии Восточной Европы Матвей Меховский мог опираться на «рассказы поляков и вообще иностранцев, бывавших там, русских приезжих или эмигрантов, бежавших в Литву и Польшу, русских пленных в Польше»[551]; иными словами, использовать их личный опыт, их свидетельства. И действительно, по заявлению главного оппонента Матвея Меховского императорского посла в Москву Франческо да Колло, во время их очной встречи в Петрокове (1519) в присутствии короля Сигизмунда I польский ученый будто бы утверждал, что сведениями об истоках Дона в Рязанском княжестве он обязан «нескольким пленникам-московитам»[552]. Проблема, однако, в том, что и сам да Колло, доказывая неправоту Матвея Меховского и беря под защиту древних географов, тоже ссылался на собственный опыт и на свидетельства обитателей Московии.

Похоже, на мысль подвергнуть решительной ревизии основанную на положениях древних географов физическую карту Восточной Европы навели Матвея Меховского не какие-то частные и случайные сообщения людей, далеких от науки, а что-то иное, обладающее в его глазах большим авторитетом. А таковыми могли быть прежде всего наблюдения и суждения людей его круга, тех, кто посвятил себя ученой деятельности.

В середине 80‑х гг. XV в., задолго до того, как приступить к наделавшему много шума в ученом мире «Трактату о двух Сарматиях», Матвей Меховский продолжал свое образование в Риме, где в то время читал лекции, посвященные комментированию античных классиков, прославленный гуманист Юлий Помпоний Лет, незадолго перед тем, в 1479–1480 гг., совершивший свой «скифский вояж», или путешествие по Юго-Западной Руси.

В описании Восточной Европы Помпоний Лет демонстрирует хорошее знание античной географии. Он то и дело ссылается на древних писателей, однако далеко не всегда для того, чтобы их авторитетом подтвердить свою информацию, ибо часто, если даже не чаще, их слова он опровергает или корректирует собственными данными. О безусловном и беспрекословном – а тем более восторженном – восприятии всего, что создано древними, у этого гуманиста, сделавшего больше многих других в области изучения и комментирования античных классиков и разработки римской археологии, нет и намека. Вот его безапелляционный приговор далеким предшественникам, сообщавшим о скифской зиме: «В описании Скифии Плиний и Птолемей весьма лживы (mendacissimi), особенно Птолемей. Никто не пишет о Скифии точнее Геродота, который утверждает, что воздух там полон перьями, то есть почти всегда – снежинками»[553], – сказано в лекциях по Валерию Флакку. Однако оказывается, и Геродот ненадежен; ибо, как сказано Помпонием Летом в лекциях по Вергилию, греческий историк заблуждался, утверждая, что река Гипанис [= Южный Буг] доходит до Черного моря, тогда как она, по убеждению гуманиста, впрочем, неверному, впадает в Борисфен [= Днепр][554].

Не менее критически он оценивает информацию своего любимого античного поэта Вергилия. Поэт ошибается, когда говорит о колесах зимних скифских повозок, каковые колес не имеют, ибо, будучи оббиты железом, они не могли бы передвигаться зимой; такая повозка зовется «сани» и пригодна для езды по льду без колес[555]. Неправда, будто вино там зимой замерзает: в этом Вергилий преувеличивает. Неправда и то, что скот погибает на морозе: его держат в стойлах взаперти. Столько еще неточностей нашел Помпоний Лет у Вергилия. Впрочем, в одном случае Вергилий все-таки прав, замечая, что зимой скифы облачаются в меха[556].

Опираясь на собственный опыт, отвергает Помпоний Лет авторитет Аристотеля и Плиния как знатоков животного мира. Ибо, вопреки их мнению, гуманист утверждает, что castor и fiber – это не один и тот же бобр, но два совершенно разных животных по размерам и внешнему облику и поэтому категорически не согласен с Плинием, настаивавшем на их тождестве, а равно и с Аристотелем[557]. Не полностью надежен и Цезарь, предупреждает гуманист; в лекциях по Валерию Флакку, сообщая об уграх, он замечает: «В летнее время около солнцестояния и сразу после него у них (угров. – О. К.) постоянный день; то же, о чем пишет Цезарь, истинно лишь отчасти, ибо, сам не наблюдая, он считает, что около зимнего солнцестояния у них постоянная ночь»[558].

Есть у Помпония Лета и неакцентированная полемика с древними по восточноевропейским географическим реалиям, которая позже, во втором десятилетии XVI в., по инициативе Матвея Меховского возобновится уже другим поколением гуманистов. Почему ей не придал остроты Помпоний Лет, нимало не смущавшийся, где считал нужным, поправлять или опровергать положения античной космографии, сказать невозможно. Дважды, в лекциях по Валерию Флакку и по Вергилию, он говорил, что Танаис [= Дон] «начинается из болота» (Tanais oritur ex palude), равно как и Борисфен [= Днепр][559]. А это значит, что ученые древности – Аристотель, Лукан, Плиний Старший, Помпоний Мела, Солин, Птолемей, а также следовавшие за ними ренессансные землеописатели, как, в частности, Филиппо Буонаккорси (известный под гуманистическим псевдонимом Каллимах Римский, или Эспериенте), участник, кстати заметить, академических собраний Помпония Лета, – ошибались, указывая на некие Рифейские горы, расположенные «за крайней Скифией», как на место, откуда берут начало великие реки Восточной Европы[560].

Впрочем, на этот счет в сходном с Помпонием Летом духе несколько раньше его, еще в 50‑е гг. XV в., сообщал, опираясь на показания очевидца, в своей «Космографии» Пий II. Ее содержание должно было быть хорошо известно главе Римской академии Помпонию Лету. Истоки Танаиса, полагает Птолемей, «берут начало в Рифейский горах, которые гораздо южнее Гиперборейских, – сказано в “Космографии” Пия II. И далее: – Мы слышали, как некий человек родом из Вероны, через Польшу и Литву достигший истоков Танаиса и исследовавший весь север этого Варварского мира (et omnem illam Barbariae borealem perscrutatum), утверждал, что болото, из которого рождается Танаис, не особенно большой величины (non admodum magnam)»[561]. Эти же известия о происхождении Танаиса Помпоний Лет, по-видимому, мог узнать от своих флорентийских знакомых. В комментариях к Вергилию (1487 г.) Кристофоро Ландино, гуманист и участник флорентийской Платоновской академии[562], рассказывал, что в его время он видел во Флоренции людей, живущих у истоков Танаиса; и в его присутствии «врач Павел тщательно их обо всем расспрашивал»[563].

Скорее всего подобный опрос свидетелей и личные наблюдения Помпония Лета больше всего повлияли на содержание рассказанного им о Восточной Европе. Этногеографическое описание гуманистом Восточной Европы, или, по его определению – Скифии, сделанное в лекциях 80–90‑е гг. XV в., дает ряд убедительных примеров острокритического восприятия информации древних авторов и предпочтения ей данных, полученных из опыта – личного или людей, достойных доверия. Выкладки античных космографов отвергаются резко и порой задиристо; чего стоит обвинение Плиния и Птолемея в лживости, означающее их полную дискредитацию в качестве ученых. Но верно и то, что Помпоний Лет не порывает связей с античной наукой и пытается организовать восприятие новой действительности в выработанных той представлениях. В частности, для него еще актуальны такие понятия, среди прочих, как Скифия и скифы, он стремится через них осмыслить этногеографические реалии Восточной Европы своего времени, объемля общим именем скифов самые разные народы от Причерноморья до Крайнего Севера, совершенно различные по образу жизни – оседлые и кочевые, – происхождению, языку и культуре. Даже выдуманные древними географами Рифейские горы, которые потеряли всякий смысл, когда он показал, что не в них берут свои истоки великие реки Восточной Европы, Помпоний Лет, тем не менее, сохранил, найдя им место на востоке региона и фактически отождествив с Уральским хребтом, вытянутым в совершенно ином направлении.

Похоже, В. Забугин слишком категоричен, полагая, что память о «скифской поездке» Помпония Лета «не выходила из тесного круга учеников-академиков», то есть участников его римского ученого товарищества. Действительно, о лекциях и заметках гуманиста, содержащих сведения о ней, не знали многие из тех, кто вслед за ним сообщал о Руси Западу – от Альберта Кампенского до Герберштейна[564]. Ведь только комментарии Помпония Лета к Вергилию вышли из печати в Брешии в 1487 и 1490 гг.[565], толкования же к другим древним авторам так и остались пылиться в архивах, пока В. Забугин не извлек отрывки из них на свет. И тем не менее не стоит недооценивать возможное влияние сообщений Помпония Лета на повышение осведомленности латинского Запада о восточных землях Европы, Скифии. Данные о ней, сообщаемые гуманистом по всяким поводам в университетских лекциях, записывались многими его слушателями, среди которых вполне мог быть и Матвей Меховский, и потом, что нередко случалось, передавались самым разным лицам или ученым кружками устно или посредством конспектов, сохранявшихся, как правило, из поколения в поколение. И небезосновательно будет предположить, что существует преемственная связь между заметками Помпония Лета о водоемах и горах Восточной Европы, в частности, об истоках рек, текущих в Черное море, и о расположении так называемых Рифейских гор, с одной стороны, и тем решительным пересмотром физической географии этого региона, который начался с сочинения Матвея Меховского в конце первой четверти XVI в. – с другой.

Возникает, правда, законный вопрос, почему польский автор не называет своих предшественников, которые еще в XV в., в сущности, предвосхитили его открытие, равно как и предопределили его отношение к античному наследию в этом вопросе. Вполне возможно и скорее всего, главную роль сыграло желание Матвея Меховского закрепить за собой одним приоритет; и сделать это было тем более легко, что в его время, в первые десятилетия XVI в., наблюдения Помпония Лета о географии и природе Восточной Европы, так и не опубликованные, были известны немногим. Не упоминать же о Пие II, замечание которого об истоках Дона неоднократно публиковалось в его «Космографии», имелись другие основания. Для Матвея Меховского и всего польского ученого мира этот папа был в полном смысле слова persona non grata, ибо он, по словам Матвея Меховского, «много ложного написал о Литве и Польше», а заодно и о правившем в них семействе[566].

Нужно, впрочем, признать, что в решении затронутой проблемы Матвей Меховский сделал по сравнению со своими предшественниками еще один и весьма существенный шаг вперед. Те доказывали, что великие реки Восточной Европы начинаются на равнине, а не в горах, однако наличие в данном регионе Рифейских и Гиперборейских гор они не отрицали, хотя к мысли об этом фактически подводили. Вот ее-то, эту мысль, Матвей Меховский и сформулировал в вызывающе резкой форме: «…Три величайшие реки, Днепр, Двина и Волга, …вытекают из лесистой и болотистой равнины, а не из Гиперборейский и не из Рифейских гор, да и вовсе не из гор, которых там нет. Только из-за старой выдумки греков (figmento olim Graecorum) стали говорить о горах, будто бы там существующих…»[567] Таким образом, отвергнув основные положения античной географии Восточной Европы как недостоверные, Матвей Меховский завершил пересмотр ее физического аспекта, начатый его предшественниками в середине и второй половине XV в.

Публикация «Трактата о двух Сарматиях» в 1517 г. вызвала в ученом мире Европы немалый интерес. Немецкий гуманист Ульрих фон Гуттен в послании к Виллибальду Пиркгеймеру, датированном 25 октября 1518 г., сообщал о встрече с Сигизмундом Герберштейном, который недавно вернулся из посольства к московскому государю, и тот ему подтвердил правоту автора трактата о Сарматиях, отрицавшего реальность Рифейских и Гиперборейских гор[568]. Как это ни странно, но в защиту древних против Матвея Меховского выступил человек, подобно Герберштейну, лично посетивший Московию. Франческо да Колло[569], в 1518–1519 гг. посол императора Максимилиана I к великому князю Московскому Василию III, имел, помимо прочего прямое задание своего государя «исследовать истину», то есть проверить на месте утверждения «современного краковского автора (курсив мой. – О. К.) (moderno autore cracoviense)[570], как называл императорский посол польского космографа, намекая на его приверженность новому знанию. И принялся он за дело «со всею тщательностью, устанавливая истину в Москве и в других местах, от людей, знающих эти места». И вот «все сии люди утверждали» прямо противоположное тому, что писал Матвей Меховский. Говорили они, будто Танаис [= Дон] берет начало на горе Югорской, самой высокой среди гор Рифейских, будто другие прославленные реки – Борисфен [= Днепр], Волга, Двина (подразумевалась Западная Двина) – имеют истоки в этих же горах[571].

Впрочем, серьезный скандал, который могли породить «свидетельства» да Колло, не случился, ибо его труд, изданный только в 1603 г. в итальянском переводе, был доступен малому числу его современников, да и те, по-видимому, не придавали значения начатой было в ученом мире полемике вокруг Рифейских и Гиперборейских гор, если не потрудились записки да Колло напечатать; стоит заметить, что император Максимилиан I, человек, небезразличный к ученым изысканиям, нагрузивший да Колло комиссией разобраться с физической географией Восточной Европы, умер в январе 1519 г. прежде возвращения своего посла, научный отчет которого, похоже, поэтому остался при дворе невостребованным.

За короткое время после первой публикации книги Матвея Меховского высказанный им взгляд на географию Восточной Европы стал преобладающим, если не общепринятым. Его положительное и даже восторженное восприятие мы находим в близких по времени сочинениях о Московии европейских авторов. Одним из наиболее горячих приверженцев Матвея Меховского заявил себя в написанном между 1523 и 1525 гг. (изданном, правда, только в 1543 г.) трактате «О Московии» голландский богослов и полемист, находившийся в тот момент при папском дворе в Риме, Альберт Кампенский. «Вся страна москов [то есть московитов] весьма равнинна и лесиста, – сказано в трактате, – и орошается повсюду множеством больших рек». Описав течение наиболее крупных из них – Днепра, Двины [Западной], Дона и Волги, – Альберт Кампенский далее делает выпад против античной географии, в очень резких словах обвиняя ее в бессовестной лжи: «Все эти реки рождаются в местах равнинных, болотистых и лесистых, – суммирует он свои наблюдения, – не в тех легендарных Рифейских и Гиперборейских горах, которые произвела на свет лживая Греция (mendax Graecia), а не природа, нигде не виданных; ибо во всех владениях Московии не найти даже пригорка, разве что на берегах Северного, или Скифского, океана, где обитают югры, карелы, башкиры и черемисы. – И далее он прямо противопоставляет новое опытное знание описаниям древних: – Вот почему не могу надивиться бесстыдству наших географов (impudentiam Geographorum nostrorum), без зазрения совести рассказывающих невероятные вещи о Рифейских и Гиперборейских горах, в которых, по их уверению, берут начало выше названные реки. Мы не найдем также более ничего истинного почти во всем том, что наиболее авторитетные из них сообщали о двух Сарматиях и обо всей этой северной стороне нашего мира, если их описания сопоставить (что мы пытались сделать) с [сообщениями] о путешествиях людей нашего времени (курсив мой. – О. К.)»[572]. К путешественникам он, обманутый некоторыми двусмысленными заявлениями Матвея Меховского, мог отнести этого описателя Восточной Европы.

Другим сторонником и популяризатором Матвея Меховского тогда же выступил авторитетнейший итальянский гуманист Павел Йовий. В своем посвященном Московии труде «О посольстве Василия, великого князя Московского, к папе Клименту VII», созданном и опубликованном в 1525 г. в Риме, он последовательно доказывал, что великие реки Восточной Европы берут начало в огромных болотах, которые «имеют в достаточной степени неиссякаемый источник влаги», а не в каких-то больших горных массивах. Уже в развернутом заглавии своей работы Павел Йовий, желая подчеркнуть ее научную актуальность, привлекает внимание образованного читателя обещанием указать «заблуждение (error) Страбона, Птолемея и других, писавших о географии, там, где они упоминают про Рифейские горы, которые, как положительно известно, в настоящее время нигде не существуют»[573]. Ссылаясь в тексте сочинения на данные путешественников (впрочем, не названных), он замечает, что «большинство из занимающихся древней космографией (в его время. – О. К.) признает совершенно баснословными Рифейские и Гиперборейские горы, столько раз прославляемые древними»[574]. А ведь именно их ученые античности, начиная с Аристотеля, считали местом рождения указанных рек. Впрочем, Павел Йовий допускает, что Гиперборейскими могли слыть в древности горы, за которыми жили северные народности югры и вогулы[575], иными словами, Уральские горы. Проблема, однако, в том, что они вытянуты с севера на юг, тогда как Рифейские и Гиперборейские хребты должны были бы большей частью простираться с запада на восток и находиться гораздо западнее реальных Уральских гор, дабы в них могли иметь истоки великие реки Восточной Европы.

Все эти споры с древними авторами в области космографии – сколь важными ни были бы сами по себе – являются лишь частными выражениями общих процессов как переоценки ценностей, в частности, значения античного научного наследия, так и утверждения мыслителями Ренессанса собственного интеллектуального превосходства в сравнении с древностью. Неслучайно мы встречаем с их стороны – и нередко – резкие, доходящие до прямых оскорблений выпады в ее адрес. Подобные настроения, свидетельствующие о необыкновенно возросшем самосознании ренессансной культуры на зрелом этапе ее развития, не только вырабатывались как кумулятивный результат новых открытий и свершений, но и, в свою очередь, их предвосхищали и стимулировали. За несколько лет до знаменитой публикации Матвея Меховского, в 1512 г., Джованни-Франческо Пико делла Мирандола, племянник прославленного Джованни Пико и очень влиятельный мыслитель, скажет в послании к Пьетро Бембо: «Дарования скорее умножаются… чем убывают; ведь многое, что относится к познанию вещей и что не ведала ученая древность, стало известно в наш век и в те [века], которые ему предшествовали (курсив мой. – О. К.)»[576]. В качестве одной из иллюстраций этой мысли будут рассматриваться и географические «открытия» в Восточной Европе Матвея Меховского, вдохновившись которыми, в числе прочего, Ульрих фон Гуттен восклицал: «О век! О ученость! Радостно жить, а не коснеть в бездействии, Виллибальд! Да здравствуют науки, да процветают дарования. Ты же, варварство, забери свои цепи и убирайся прочь!»[577]

М. А. Юсим

Итальянские переводы Библии и проблема доступности знания в эпоху Ренессанса – Реформации – Контрреформации

Можно наметить два основных подхода к вопросу о доступности знания. – Первый: всякое знание благо и распространение знаний равнозначно просвещению общества и отдельного человека. Второй: есть знания, полезные, доступные и предназначенные только для посвященных (специалистов, профессионалов), их неконтролируемое распространение может быть вредно и даже опасно. И та и другая точки зрения могут иметь свои основания (если говорить не только о вере, но и, например, о медицине, той естественной науке о человеке, которая наиболее близка гуманитарным дисциплинам. То есть допустимо ли самолечение, вредно ли оно, нужно ли полностью доверяться врачам, или врачу, или нет, и т. п.).

Христианство возникло как «благая весть» (в переводе на современный научный жаргон можно было бы сказать «полезная информация», хотя это не одно и то же) в основном на почве этнического вероучения евреев. Библия – священная книга, рассказывающая о том, как нужно жить, и об истории взаимоотношений избранного народа израильтян с Богом. Христианское учение выработалось в эллинизированной среде, в эпоху формирования Римской империи, и это, вероятно, сделало его над– или сверхэтнической идеологией. Евангелия писались, возможно, на арамейском, во всяком случае, их греческие тексты были своего рода переводом еврейских реалий на общедоступный язык-посредник, не говоря уже о переводе Библии (Пятикнижия) с древнееврейского на греческий, известном как перевод семидесяти толковников. Таким образом, Священное Писание уже в период закладывания идеологических основ христианства формировалось как корпус разноязычных текстов, что предполагало переводы и взаимодействие между ними. Это, разумеется, не исчерпывает вопроса о доступности провозглашаемых новым учением истин, но, во всяком случае, евангельская проповедь была обращена ко всем, и даже в первую очередь к непосвященным, неслучайно она вызывала неприятие фарисеев и книжников.

В Средние века говорить об общедоступности Писания не приходится ввиду общей безграмотности и малограмотности населения, в значительной мере даже духовенства. Лишь к началу XIII в. в Западной Европе возникла настоятельная потребность в подготовке ученых кадров, прежде всего для церкви и в том числе для борьбы с ересями, которые были не чем иным, как (наряду с прочим) попытками самостоятельного толкования Евангелия и его заветов.

Вообще почти вся духовная история Европы до этого момента была историей выработки правильного или догматического знания о божественном, то есть историей признания одних положений правильными, других еретическими на основании ряда текстов, в которых однозначного толкования этих положений не содержалось. Параллельно шел процесс евангелизации, или приведения народов к новой вере, который, впрочем, трудно обозначить как процесс распространения знания, это скорее распространение ряда заданных или навязываемых правил. Языком римской образованности, на котором с начала Средних веков Писание было наиболее доступно западным людям, – латынью, владела лишь небольшая часть общества, в основном духовенство. Перевод в этот период способствовал лишь обособлению церквей, как произошло с православием в славянских странах, а также на Кавказе, в Эфиопии. Для «широких масс населения», не только простонародья, но и благородного сословия и зажиточных слоев, Писание и вообще образованность были труднодоступны, уже в силу языкового барьера, но также и вследствие того, что церковь (как институт) стала посредником между верующими и Богом, получила своего рода монополию на общение с ним. Таким образом, существовало противоречие между декларируемой потребностью евангельской проповеди «благой вести» и религиозного просвещения, с одной стороны, и тем сокровенным характером, который фактически приобрело «Откровение» в связи с формированием культа, института церкви с его самостоятельными интересами и чрезвычайными общественными претензиями – с другой.

Демократические, условно говоря, и универсалистские (общедоступность, идея равенства, наднациональность) тенденции, заложенные в евангельском учении, всегда открывали возможность «демократизации» проповедуемого им знания. В Италии, которая была центром католического мира, такие возможности стали реализовываться с началом ускорения общественной динамики, связанной с ростом городов, развитием торговли, возрождением муниципальной жизни, приходящимся также на XII–XIII вв. Наряду с образованием нищенствующих орденов, основанием университетов, формированием среди мирян религиозных братств вырос интерес и к подлинному, изначальному слову Божию и стали появляться переводы священных текстов на народный язык.

Именно потому, что образованность в Средние века была уделом относительно ограниченного круга лиц, эта эпоха была опять же относительно терпимой к чтению и распространению различных авторов. Запреты касались именно текстов духовной и религиозной тематики, начиная с осуждения сочинения Порфирия «Против христиан»[578] и декрета «О приемлемых и неприемлемых книгах», приписываемого папе Геласию I (492–496). Неправильные книги было принято сжигать.

Поместный Тулузский собор в 1229 г., исходя из потребностей борьбы с ересями, ограничил использование Библии в переводе на народный язык: канон XIV гласит: «Также мы запрещаем мирянам владеть книгами Ветхого и Нового Завета, за исключением случая, если некто из благочестия пожелает иметь Псалтырь и бревиарий церковных служб, или часов пресвятой Марии. Однако мы строжайше запрещаем иметь народные переводы вышеуказанных книг»[579]. В 1234 г. на встрече епископов с королем Яковом (Хайме) I Арагонским в Таррагоне, призванной упорядочить деятельность инквизиции, были запрещены книги на «романском» языке, в том числе и духовным лицам[580]. Эти книги, под угрозой обвинения в ереси, следовало передавать епископу для сожжения. Переводы на народные языки угрожали монопольной точке зрения церкви, поскольку порождали возможность тех или иных произвольных толкований священных книг[581].

В Италии, цитадели католического мира, такие запреты в этот период неизвестны. Здесь с XIII в. существовали переводы отдельных книг Библии на народный язык, сделанные по тексту латинской Вульгаты (особый случай представляют еврейские переводы с еврейского оригинала на диалекты итальянских евреев, записанные еврейскими буквами; такие тексты сохранились в значительном количестве и вопрос об их отношении к итальянским переводам является дискуссионным)[582]. Народные религиозные движения и эсхатологический милленаризм способствовали обращению к древним пророчествам, что выразилось в распространении переводов псалмов и отрывков из Евангелия[583]. Сохранились сведения, что известный агиограф, генуэзский епископ Яков Ворагинский (итал. Якопо да Варацце) в начале XIV в. перевел на народный язык весь текст Священного Писания. Председатель Федерации евангельских церквей в Италии Доменико Мазелли утверждает, что древнейшим переводом библейской книги на народный итальянский (тосканский) язык является Песнь Песней из Ватиканской рукописи 7733 XIII в., содержащей также некоторые новозаветные тексты[584]. Библейские эпизоды присутствуют в «Божественной комедии» Данте, который перевел также покаянные псалмы.

Мазелли связывает с чтением Библии, с одной стороны, народные движения XIV в. (чомпи, лолларды в Англии), с другой – ранний гуманизм и францисканскую Оксфордскую школу, учения Виклефа и Гуса, переводивших Библию.

В Италии XIII–XIV вв. было немало образованных людей, не принадлежавших к духовенству и пользовавшихся народным языком, уже имевшим свою довольно богатую литературу.

Известны итальянские рукописные переводы отрывков из Библии XV в.[585] Первое печатное итальянское издание Библии появилось в 1471 г. в Венеции[586], автором перевода был монах ордена камальдулов Николó Малерми или Малерби, основывавшийся на предыдущих рукописных версиях и на латинском тексте. Это издание известно как августовская Библия, в отличие от октябрьской, изданной в том же году также в Венеции и называемой еще Библия Йенсона по имени предполагаемого типографа. Этот анонимный перевод основывался на тосканских источниках XIV в. Библия Малерми до 1494 г. выдержала 10 переизданий[587]. Таким образом, до начала Реформации грамотные итальянцы имели доступ и к каноническому тексту латинской Вульгаты и к его переводам. Возникновение протестантизма сопровождалось как появлением новых переводов, так и ужесточением позиции католической церкви по отношению к чтению Библии мирянами.

Обозначить различие позиций в нашем контексте доступности знания можно с помощью современных идеологических понятий, хотя это будет очень упрощенное и грубое объяснение. Протестантизм выступал как бы за демократию – условный термин, уже употребленный выше – за право самостоятельного чтения Священного Писания и даже суждения о нем, в то время как контрреформационный католицизм остановился на «тоталитарном» варианте, то есть высказался в пользу предельного контроля за состоянием умов паствы. Демократическая тенденция, как мы знаем, в дальнейшем все же возобладала, хотя у всех были, разумеется, свои исторические и прочие резоны.

Итак, в начале XVI в., в эпоху расцвета гуманистической филологии, переводы Библии на народный язык и ее издание продолжились[588]. В 1530 г. вышел перевод Нового Завета Антонио Бручоли (Венеция), за которым в 1532 г. последовали книги Ветхого Завета[589]. Он основывался, вероятно, на новых латинских переводах Нового Завета – Эразма Роттердамского (1516) и Библии – Санте Паньини (1527). Текст Бручоли был переработан в 1536 г. доминиканцем Дзаккериа да Фиренце и в 1538 г. еще одним доминиканским монахом Санти Мармокино[590]. В 1551 г. вышел другой перевод Нового Завета с греческого языка, выполненный бенедиктинцем Массимо Теофило (Фьорентино). В 1552 г. – переработка Бручоли Филиппо Рустичи[591]. В Женеве, прибежище протестантов, в 1555 г. вышло итало-французское издание Нового Завета, в котором итальянский текст основывался на переработанном переводе Бручоли. Публикатором был проповедник-кальвинист Джован Луиджи Паскале, в 1560 г. казненный в Риме по приговору инквизиции[592].

Уже в 1546 г. в декретах Тридентского собора содержались запреты на анонимные издания и произвольные толкования священных книг, за которые предписывалось отлучение от церкви, штрафы и другие наказания. «Желая покончить с безрассудным обычаем, когда слова и выражения Священного Писания искажаются и приспосабливаются к обозначению мирских, грубых, баснословных, пустых понятий, лести, клеветы, суеверий, нечестивых и дьявольских заклинаний, гаданий, ворожбы, порочащих памфлетов, собор приказывает и повелевает… епископам наказывать всех извратителей и осквернителей слова Божьего по усмотрению и по праву самих этих епископов»[593].

В 1558 г., в результате деятельности Тридентского собора, появился Индекс запрещенных книг Павла IV (издан в 1559 г.), в котором содержалось запрещение издавать, читать и иметь итальянские переводы Библии без разрешения инквизиции[594] (это был единственный Индекс, подготовленный собственно конгрегацией римской инквизиции). Чтение полностью запрещалось женщинам и лицам, не знающим латинского языка[595]. Новая «тридентинская» редакция, несколько смягченная, вышла в 1564 г., она запрещала чтение переводных священных текстов без письменного разрешения местного епископа, инквизитора или папы. В Индекс вошли 45 переводов Библии на современные языки, не одобренные церковью. Критерием разрешения служило наличие примечаний, одобренных церковными инстанциями, и тот факт, что перевод был сделан с латинского текста Вульгаты, а не с еврейского или греческого[596]. Что касается изданий на других языках, то одобренные церковью переводы появлялись: английский перевод – Дуэ-Реймсское издание (1582 г. Новый Завет, в 1610 г. полное); немецкий перевод Дитенбергера 1530 г. с переизданиями; голландский – дореформенный и 1545 г. Николаса ван Винга, Петера де Корта и Годварта Стриде. В XVI в. было осуществлено параллельное издание Ветхого Завета на латинском, еврейском и греческом языках в составе Комплутенской Библии Полиглота.

После обнародования Индекса издания в Италии прекратились[597], и несмотря на периодические пересмотры списков запрещенных книг[598], единственным новым переводом Библии в XVII в. стала публикация протестанта, представителя колонии беженцев из Лукки Джованни Диодати 1607 г. в Женеве[599]. Диодати (1576–1649) был преподавателем еврейского языка в Женевском университете, и он выполнил свой перевод с еврейского и греческого оригиналов. В 1641 г. он выпустил второе издание, дополненное стихотворными переводами псалмов. Перевод Диодати, удачный в литературном отношении, имел многочисленные переиздания, в том числе современные нам.

В 1631 г. папа Урбан VII приказал всем владельцам запрещенных изданий Библии сдать их для сожжения под угрозой осуждения со стороны инквизиции. Следующий перевод католической Библии был осуществлен только в 1769–1781 гг. флорентийским архиепископом Антонио Мартини, но и он подвергался запретам.

Дж. Гаравалья провел количественное исследование итальянских библейских текстов с 1471 по 1799 г., сохранившихся в более чем 1100 библиотеках Италии и 400 зарубежных[600]. До 1569 г. в Италии было осуществлено 44 полных издания Библии, 32 отдельных издания Нового Завета; затем цифры резко снижаются вплоть до 70‑х гг. XVIII в.[601] Подобная картина наблюдается в отношении изданий отдельных частей Священного Писания: до 1570 г. около 350 изданий, в том числе 89 лекционариев (отрывков из Евангелия, читаемых во время литургии, греч. – перикоп, речь идет о переводах на народный язык, облегчающих понимание церковной службы). С 1570 по 1700 г. вышло примерно 200 изданий, в том числе более 100 лекционариев, которые были очень популярны. Общий вывод, к которому склоняется данный автор, заключается в том, что «применительно к переводам Библии Италия постепенно, хотя и медленно, отдаляется от остальной Европы, и попытки римской курии и епископской иерархии помешать чтению Писания в цельном виде были успешными»[602].

Итак, в эпоху кризиса действия католической церкви в Италии были направлены не на либерализацию доступа к источникам религиозной традиции, а на усиление контроля над ним, что применительно к переводам Библии означало почти полный их запрет. Результаты и обоснованность этой политики могут оцениваться по-разному, но сегодня бросаются в глаза ее издержки. Любопытно, что на отсутствие итальянской Библии в итальянской культурной традиции сетует кардинал Джузеппе Бетори, в 2001–2008 г. генеральный секретарь итальянской епископской конференции: «Итальянской культуре присущ недостаток, связанный с отсутствием в нашей истории перевода Библии, который пользовался бы культурным и церковным авторитетом. …Возможно, такое отсутствие Библии в итальянском переводе, который был бы “официально” признан в культурном отношении, привело к разрыву с богословской мыслью и с верой в самом широком смысле, часто наблюдавшемуся в нашей стране. …Будем надеяться, что конфликты из-за гегемонистских притязаний остались в прошлом»[603]. Это выступление было связано с изданием нового итальянского перевода Библии для литургических целей. Ему вторит в этой же связи автор журнала «Rivista Liturgica» А. Меллони: «Священное Писание стало “деликатным” предметом, задевающим римско-католическую чувствительность, и в Италии это привело к удалению от этого кладезя богословского, поэтического, образного наследия в процессе формирования национальной культуры, языка, искусства, которое – именно поэтому – чем более “религиозно”, тем оно свободнее в использовании любых библейских аллюзий для воплощения самых дерзких эстетических замыслов»[604]. Очевидно, что если эти замечания справедливы, то они все же могут быть таковыми лишь в отношении итальянской культуры начиная с XVIII в., может быть, даже его второй половины или конца, поскольку трудно отрицать присутствие и влияние Библии на эту культуру как минимум до эпохи барокко включительно. Корни и причины устойчивости позиций католицизма в Италии не в последнюю очередь связаны, на мой взгляд, с тем, что он стал национальной религией страны, и в этом отношении она не нуждалась в дополнительном обособлении от остальной Европы в эпоху Реформы. Напротив, церковь делала попытки, и небезуспешные, сохранить свое универсальное влияние[605].

Тем не менее Италия не могла остаться в стороне от общеевропейского процесса обмирщения культуры и десакрализации знания, в ходе которого конфессиональный монополизм сменился верой в науку, в животворную силу всеобщего образования. На место религиозной догмы наука ставит (в идеале) принцип постоянного сомнения и свободы высказывания. Ренессанс приблизился к разумным границам этого сомнения и этой свободы, так что протестантизм был своеобразной реакцией и на Ренессанс, реакцией, опирающейся на идею предопределения. Предопределение – это условная граница человеческой способности к самоопределению и изменению. На практике, однако, в XVI в. были открыты шлюзы для преобразования мира, для создания искусственного мира, в котором человек, как теперь выясняется, чувствует себя не очень уютно. Республика ученых скорее остается государством в государстве полуобразованных потребителей отдаленных результатов ее производственной деятельности.

В заключение один пример того, как современники на рубеже XVI–XVII вв. относились к обрисованной выше проблеме знания и что они говорили о ситуации с переводами Священной книги. Сатирик Траяно Боккалини в своих «Парнасских известиях» изображает как раз будни «Республики словесности», возглавляемой Аполлоном: поэты, писатели и ученые обсуждают новые и старые события, вызывают на суд «провинившихся» авторов. В одном из эпизодов обсуждается вопрос о религиозной терпимости, которая порождает в государстве смуты. Турецкая монархия выступает на суде против народного просвещения и, в частности, против доступности Писания «невеждам»: «Знайте, – говорит она, – что я искоренила в своих провинциях все науки и благородную словесность лишь для того, чтобы мои подданные жили в той простоте, которая крайне нужна для моей религии… и строго запретила переводить Алкоран, написанный на арабском, на народный турецкий язык, выучившись на дурном примере некоторых христианских царств, какой вред приносят переводы Библии на народные языки. Когда священная книга становится доступной невеждам, судя по тем государствам, куда проникло это злоупотребление, бабенки самого низкого происхождения больше времени проводят в спорах о религии, чем за прялкой»[606]. Здесь Боккалини прямо воспроизводит слова противников чтения Библии для народа, звучавшие в дискуссиях того времени: «Не дело мирян, неучей, ремесленников и бабенок досконально рассуждать о предметах нашей веры и говорить учительным тоном»[607].

Еще прозрачнее политическая подоплека запретов на просвещение и науку показана в продолжении «Парнасских известий», «Пробном камне политики», где великое княжество Московское утверждает, что народы суть паства государей, а «книги превращают простодушных овец в злобных волков»[608].

Сегодня вопрос о доступности знания и просвещении кажется решенным в пользу открытости того и другого для всех, во всяком случае, никто впрямую не предлагает держать народ в темноте, как пародируемые у Боккалини персонажи. Тем не менее дистанция между массовой и «элитарной» культурой сохраняется, и те начатки грамотности, которые являются теперь общеобязательными (к ним прибавляется и владение средствами электронной коммуникации), неплохо служат поддержанию современного общества в управляемом состоянии.

Т. М. Руяткина

Место медицины в иерархии наук и системе взглядов английских гуманистов XVI в.

Расцвет гуманистической культуры, наступивший в Англии на рубеже XV–XVI вв. и проявившийся в основном в деятельности знаменитого оксфордского кружка, означал развитие прежде всего, а в некоторых случаях практически исключительно, гуманитарного знания. На первый план выходили идеи наилучшего социального и политического устройства государства (будь то «Утопия» Томаса Мора или вполне реальные картины Томаса Старки и Томаса Элиота) и педагогические системы, которые должны были обеспечить достойное воспитание правившего слоя, дабы его представители могли реализовать предложенные схемы управления.

Все сколько-нибудь заметные педагогические трактаты и образовательные практики конца XV – первых двух третей XVI в. понимали всестороннее развитие личности как изучение преимущественно гуманитарных наук, а также нравственное, эстетическое и физическое воспитание. Это в большей или меньшей степени справедливо для учебных заведений, в которых впервые в Англии стали распространяться знания гуманистической направленности, таких как: Магдален-колледж (Модлин-колледж), возглавлявшийся Джоном Клеймондом и числивший в своих учениках видных английских деятелей культуры эпохи Возрождения: Реджинальда Поля, Уильяма Латимера, Томаса Уолси, Томаса Тиндала, Джона Колета, Уильяма Лили, а также колледжи Тела Христова, Святого Джона и т. д.[609] И в дальнейшем гуманитарная направленность была характерна как для вполне официального образования школы Святого Павла в Лондоне[610], так и для совершенно неформального образовательного кружка в доме Томаса Мора[611]. Программы гуманитарного обучения разбирались в педагогических трактатах эпохи[612] и предусматривались для индивидуального воспитания знатных особ, наследников престола и монархов[613]. Видимо, позиционирование и пропаганда всесторонне развитой и гармоничной личности как некоего гуманистического идеала эпохи не предполагало включения в него знания точных и естественных наук.

Ситуация начала меняться лишь в последней трети XVI в. В школе известного педагога Ричарда Малкастера уделялось внимание изучению математики[614]. Другой педагог, Уильям Кемп, в 1592 г. перевел с латинского книги французского философа-гуманиста Рамуса (Раме) «Искусство арифметики во всех числах и дробях»[615]. В «Руководстве по английской орфографии для начальных школ» Фрэнсиса Клемента, помимо основ чтения и письма внимание уделялось и арифметике[616]. Джон Брайнсли, педагог, живший на рубеже XVI–XVII вв. и пропагандировавший занятия детей большими группами (классами), описал обучение арифметике[617]. Убеждая изучать математику, эти авторы придерживались традиционной для своего времени аргументации, указывая на ученых, которые могли написать толстые и серьезные труды, но не могли сосчитать, сколько там глав[618]. Отчасти такие предпочтения у авторов конца века были вызваны спецификой аудитории, которой адресованы книги: купцам и ремесленникам (а не государям и придворным, как в сочинениях и практике гуманистов первых двух третей столетия), коим больше требовалось не абстрактное гуманитарное знание, а практические навыки, которые давало изучение арифметики.

Ну, и конечно, блестящим свидетельством «разворота» к опытному естественно-научному знанию стали труды Фрэнсиса Бэкона. В своем сочинении «Великое восстановление наук» он провозгласил целью человеческого знания научно-технический прогресс. Да и его социальная утопия «Новая Атлантида» разительно отличалась от «Утопии» Томаса Мора. Путь к гармоничному обществу он видел не столько в социальных преобразованиях, сколько во внедрении в жизнь научных достижений.

Все сказанное о распространении в ренессансной Англии точных и естественных наук, однако, не относится к медицине, которая была объектом внимания английских гуманистов. Возрождая античное отношение к сущности человека, где одинаково важно уметь и читать, и плавать, где тело также достойно внимания и заботы, как и душа, гуманистическое знание просто не могло не встретиться с медициной.

Уже в начале XVI в. в знаменитом оксфордском кружке гуманистов, объединявшем Уильяма Гросина, Уильяма Латимера. Джона Колета, Томаса Мора, приехавшего в Англию Эразма Роттердамского, появился и свой доктор медицины Томас Линакр[619]. Эту степень он получил во время итальянского путешествия. Линакр постигал науки в Падуе, учился в Виченце у прославленного врача и ученого-гуманиста Никколо Леоничено (1428–1524)[620], а также осваивал греческий во Флоренции вместе с сыновьями Лоренцо Великолепного.

Именно Леоничено, вероятно, подал Линакру пример изучения и перевода трудов древних авторов. Итальянский врач-гуманист известен как пионер в переводе греческих и арабских медицинских текстов на латынь и автор первого (или одного из первых) научного сочинения о сифилисе[621]. Одним из главных его трудов была также критика «Естественной истории» Плиния Старшего, содержавшая, помимо прочего, вопросы анатомии, описание лекарств разного происхождения и т. д.[622] И хотя творчество Лeоничено выходит за рамки рассматриваемых в данной статье вопросов, несколько слов об этой его работе сказать, как представляется, необходимо. Леоничено отметил ряд ошибок и неточностей в медицинской части труда Плиния, при этом проведя параллель с аналогичными ошибками средневековых арабских медиков. Это вызвало бурную реакцию со стороны Анджело Полициано и Пандольфо Колленуччо, считавших недопустимым сравнение древних авторов, чей авторитет несомненен, с опусами средневековых «варварских» арабских врачей и полагавших, что ошибки Плиния кроются исключительно в плохом переводе[623]. Лeоничено в своей критике также указывал на неточности перевода, но настаивал и на просчетах и заблуждениях самого Плиния. Для исключения ошибок арабских переводчиков он предлагал обращаться к самим греческим текстам. Но по-настоящему новым в его интерпретации было предложение не полагаться только на тексты, а сравнивать почерпнутые оттуда знания со сведениями, добытыми опытным путем. Конечно, было бы слишком упрощенным и прямолинейным выводить из этих рассуждений Леоничено через учебу у него Линакра будущую направленность английской естественно-научной мысли и как итог гимн опыту, пропетый Бэконом. Однако можно предполагать, что это влияние сыграло и не последнюю роль. Во всяком случае, интерес Линакра к греческому и его медицинская практика явно имели отправной точкой учебу у Леоничено.

Впрочем, по возвращении в Англию Линакр не сразу занялся медицинской деятельностью. Сначала он стал наставником наследника престола принца Артура, увлеченно занимался филологическими штудиями: преподавал греческий членам оксфордского кружка, в том числе Томасу Мору и Эразму, написал учебник латинской грамматики для лондонской школы Святого Павла и даже поссорился по этому поводу с Колетом, которому учебник не понравился как слишком трудный.

Собственно медицинскую карьеру он начал тоже как преподаватель. Получив в Оксфорде подтверждение своей падуанской степени, он стал здесь читать публичные лекции по медицине. После восшествия на престол Генриха VIII Линакр стал его личным врачом. Кроме короля он числил в своих пациентах многих знаменитых людей своего времени: кардинала Томаса Уолси, архиепископа Уильяма Уорэма, епископа Джона Фокса, гуманистов Колета, Мора, Эразма Роттердамского и имел как врач большой авторитет. Видимо, под влиянием лечившего их доктора король и парламент обратили внимание на организацию медицины в Лондоне, издав в 1511 г. акт, предполагавший аттестацию и лицензирование всех врачей в Лондоне и его округе в семь миль[624]. В 1518 г. при содействии Линакра вблизи собора Святого Петра была основана Королевская коллегия медиков (College of Physicians). Отныне именно она выдавала лицензии врачам и аптекарям, контролировала их деятельность и карала нерадивых и неквалифицированных медиков. Коллегия имела богатую библиотеку, состоявшую, по-видимому, в значительной мере из книг, принадлежавших самому Линакру. В частности, здесь хранилось около 130 книг греческих, римских, арабских врачей, изданных до 1502 г. К сожалению, оригиналы книг были уничтожены пожаром 1666 г.[625] Оставаясь до конца жизни президентом коллегии, в 1523 г. Линакр был назначен также учителем и врачом принцессы Марии. Незадолго до смерти он задумал ввести стипендии из личных средств для преподавателей медицины в Оксфорде и Кембридже, и такие стипендии были учреждены в оксфордском Мертон-колледже и кембриджском Колледже Святого Джона[626]. В последнем линакровская стипендия существует до сих пор, а в Оксфорде в 1856 г. была возрождена линакровская кафедра анатомии. В 1962 г. был открыт существующий поныне колледж Линакра[627]. Таким образом, практическая деятельность Линакра как врача и организатора медицинского образования и врачебной практики в Лондоне, несомненно, заметна и оставила свой след в истории.

Каких-либо теоретических трудов на медицинские темы Линакр, вероятно, не писал. Он возрождал интерес к классической медицине и переводил с греческого на латынь знаменитого врача Галена. Интерес к Галену не был открытием эпохи Возрождения. Его труды начали читать арабы[628]. С XI в. стали появляться переводы с арабского на латынь[629]. А начиная с XIII в. Галлен считался непререкаемым авторитетом в европейских университетах, и его труды наряду с «Каноном врачебной науки» Ибн-Сины были главными учебниками. Доходило до того, что если при вскрытии практически обнаруживалось несоответствие с описаниями Галена, то ответ искали все равно у него, не доверяя собственному опыту. Увиденное принимали за аномалию или считали заблуждением, а если эта аномалия была постоянна, ее приписывали перерождению человеческого рода, изменению строения тела человека со времен Галена[630].

Линакр, следуя примеру своих итальянских учителей, обращался непосредственно к греческому тексту, делая таким образом его доступным для широких слоев ученого люда, как правило, владевшего латынью, но не знавшего греческого. Переводами Линакра восхищался Эразм Роттердамский, полагавший, что в переложении английского гуманиста Гален звучит даже лучше, чем в оригинале. Известно также, что Линакр переводил немногие медицинские выкладки Аристотеля, но эти переводы не сохранились.

Интерес Линакра к медицине передался и младшему поколению гуманистов, живших и творивших во второй трети XVI в. Бывавший в доме Томаса Мора и почитавший оксфордцев как своих учителей Томас Элиот, известный в основном как автор политических и педагогических трактатов, перенял эстафету внимания и к вопросам медицины. Достоверно неизвестно, как долго и как именно он изучал медицину с Линакром. Об этом есть лишь краткое сообщение самого Элиота в предисловии к трактату «Замок здоровья»[631]. Неизвестно также, изучал ли Элиот медицину где-нибудь после этого (исследователи его творчества полагают это возможным)[632]. Так или иначе, кульминацией его интереса к медицине стал трактат «Замок здоровья». И если сегодняшнему исследователю Элиот известен прежде всего как автор политико-педагогического сочинения «Правитель», то наибольшей популярностью у современников пользовался именно его медицинский трактат. Он был опубликован впервые около 1536 (1534?) г., затем в 1539 г., дважды в 1541, в 1544, 1549, 1559, 1560, 1561 – всего до 1610 г. по меньшей мере 15 раз, в то время как тоже достаточно популярный «Правитель» только восемь[633]. Основная идея «Замка здоровья» была очень характерна для рассуждений гуманистов: разумный человек должен заботиться о здоровье своего тела так же, как и о здоровье своего духа. Именно поэтому книга предназначалась не врачам, а носила популяризаторский характер, была своеобразным руководством по ведению здорового образа жизни, что сам Элиот специально отмечал во введении[634]. В этом он не был пионером. Линакр, переводя Галена, подчеркивал, что делает этого для того, чтобы любой желающий, а не только врачи мог ознакомиться с трудами великого медика. Другое дело, что Линакр считал общедоступным труд, написанный на латыни, а с точки зрения Элиота, общедоступно то, что написано по-английски, но это уже вопрос об изменениях роли английского языка, который выходит за рамки рассматриваемой здесь проблемы. Идею распространения медицинских знаний поддерживали и другие гуманисты. Эразм Роттердамский, переводя медицинские сочинения Плутарха, тоже замечал, что его усилия направлены на то, чтобы эти строки читали не только врачи. Популярные пособия по гигиене писали и многие итальянские гуманисты[635]. И хотя Элиот не первый, кто стремился к популяризации медицинских знаний, он был атакован врачами, обвинившими его в невежестве, считавшими недопустимым такое вторжение в их сферу и уж тем более написание книги по медицине на английском языке, в коем, впрочем, скорее всего, и крылись истоки негодования. Хотя заметим, что «Замок здоровья» не был первой санитарно-просветительской публикацией на английском языке. В 1528 г. Томас Пэйнелл опубликовал английский перевод известной средневековой дидактической поэмы Schola Salernitana: Regimen sanitatis Salerni[636]. Но, видимо, перевод считался более допустимым, нежели написание медицинского труда по-английски.

Сам Элиот видел две цели своей работы: изложение в популярной форме и на английском языке медицинских теорий Древней Греции и Древнего Рима, что вполне отражало гуманистический дух в принципе, и непосредственное предназначение как руководства для поправки пошатнувшегося здоровья его друга и покровителя Томаса Кромвеля. «Греки писали по-гречески, римляне на латыни и Авиценна по-арабски», – говорил гуманист в защиту использования родного языка. Кстати, любопытно заметить, что посвящение Кромвелю исчезло из издания 1541 г., вышедшего после казни Кромвеля[637]. Даже в медицинском трактате Элиот был верен себе и своему пониманию чести и предназначения образованного человека – шел на сделку с совестью в отношении друзей во имя сохранения верности королю[638].

В основу трактата «Замок здоровья» положена классическая для того времени гуморальная (от лат. humor – влага, сок) теория. Ее изложение и понимание Элиотом в основном находилось в рамках традиционной античной трактовки, когда на медицину огромное влияние оказала философия. История появления и суть гуморального подхода таковы. Философ Эмпедокл полагал, что Вселенная создана из четырех основных элементов – земли, воздуха, огня и воды и что все известные вещества представляют собой различные сочетания этих элементов. Четырем элементам соответствуют четыре качества: теплое и влажное (воздух), холодное и сухое (земля), теплое и сухое (огонь) и холодное и влажное (вода). Гиппократ перенес эти представления на человеческий организм, в котором, по его мнению, эти элементы принимают форму четырех жидкостей, или «соков» организма: крови, черной желчи, желтой желчи и слизи (флегмы). Эти «соки», по Гиппократу, составляют основу человеческого тела и могут служить причиной болезни либо здоровья, в зависимости от их соотношения, избытка или недостатка. Оставленное Гиппократом наследие позволило Галену, личному врачу императора Марка Аврелия, сформулировать учение о четырех типах темпераментов и увязать их с теорией «телесных соков» Гиппократа, чтобы можно было объяснить индивидуальные различия в поведении людей. Так, с точки зрения Галена, у сангвиников больше всего крови (sanguinis), у меланхоликов – черной желчи (melanos chole), у холериков – желтой желчи (chole), а у флегматиков – слизи (phlegma). Надо отметить, что понятие о темпераменте в те времена существенно отличалось от теперешнего. Психологические характеристики темперамента, которые составляют суть современных представлений об этом, у древних врачей почти отсутствовали. В основном эти характеристики касались организма и отдельных органов. Например, Гален говорил о темпераменте отдельных частей тела: сердца, печени, мозга и т. д.[639] Так или иначе, название типов темпераментов сохранилось в психологии до настоящего времени, а учение Гиппократа – Галена получило название гуморальной теории темпераментов. И сколь бы наивными ни казались сегодня рассуждения античных авторов, надо подчеркнуть, что Гиппократ и Гален первыми поняли психосоматичное единство индивида, то есть единство души и тела. И сегодня психосоматическое направление в медицине изучает влияние психологических факторов на возникновение соматических (телесных) болезней и исследует связи между характеристиками личности, стилями поведения и различными заболеваниями.

Надо полагать, что эти представления о единстве и взаимозависимости душевого и телесного были наиболее привлекательным моментом для гуманистов. И Томас Элиот составил в своем трактате таблицу, полностью находящуюся в рамках данных представлений:

Далее он разместил ряд таблиц, показывающих зависимость между темпераментом, отдельных органов, в галеновском понимании, и состоянием других. Например, если мозг холодный и сухой (меланхолический), то как при этом работают сердце, желудок, вены и пр. Если желудок теплый и влажный (холерический), то как это отражается на мозге, печени, сердце. Так же и по другим органам[640].

Важнейшей частью трактата были рекомендации по диетам для различных темпераментов[641]. В выборе еды, по мнению Элиота, человек руководствуется шестью вещами: составом, качеством, количеством, вкусовыми привычками, временем и установленным порядком. Еда должна быть полезна для зубов, глаз, органов слуха, сердца, печени, легких и желудка[642]. Количество еды зависит от ее состава, комплекции человека и рода его занятий. Работающий человек должен есть много мяса, предпочтительно птицы. Элиот перечислил 20 видов домашней птицы и дичи. Описаны также свойства рыбы, яиц, масла и сыра. Но человек должен нагулять аппетит, переедание Элиот находил предосудительным[643]. Он различал также то, кому (например, холерикам) нужна горячая пища (мясо), а кому холодная (огурцы, дыни, арбузы). Хотя в целом к необходимости употребления фруктов автор трактата относился скептически, полагая, что это пища примитивных людей[644]. И в то же время он описал 21 наименование фруктов, включая орехи и оливы, расписав, как их готовить, кому и когда это следует есть, в каких случаях это помогает сохранить здоровье. Далее гуманист охарактеризовал достоинства и недостатки 30 видов овощей, особенно восхваляя полезные качества листьев салата[645]. В качестве питья Элиот предложил природную воду, но хвалил и вино для взрослого населения[646]. Обычаи, касавшиеся еды, следовало соотнести с правильной диетой. Например, он призывал англичан обязательно завтракать, в то время как на континенте это не считалось необходимым. Питание должно различаться по сезонам, а также зависеть от возраста человека, ибо с годами соотношение «соков» организма меняется[647].

Физические упражнения – предмет особого интереса у Элиота. Эту тему он поднимал отнюдь не только в своем медицинском трактате, но и в посвященном этико-политическим и педагогическим проблемам «Правителе». В повышенном внимании к физическим упражнениям можно усмотреть и преемственность со средневековым рыцарским воспитанием, и этико-политические воззрения гуманистов: пользу государству может принести только физически крепкий человек и хороший воин. Однако и чисто медицинский интерес присутствует не только в «Замке здоровья», но просматривается и в педагогических трактатах. Эта попытка обосновать все свои рассуждения с точки зрения физиологии, а не только ренессансной философии заметно отличает взгляды Элиота на физическое воспитание от аналогичных высказываний итальянцев, в частности Кастильоне, чьи сочинения послужили одним из важнейших источников для английского гуманиста[648].

Так, английский гуманист полагал, что для будущего ребенка важно, здорова ли была его мать, не было ли среди родственников уродств, серьезных болезней[649]. Рассуждая о воспитании, Элиот настаивал на тщательном выборе кормилицы, правильном здоровом уходе за младенцем[650]. Разбирая пользу тех или иных упражнений для воспитанника, всякий раз говорил не только об использовании приобретенных навыков в его дальнейшей жизни, но и о сохранении и приумножении с их помощью здоровья[651]. Физические упражнения, по мнению автора «Правителя», делают человека более красивым, гармонично сложенным[652]. Поэтому надо выбирать виды упражнений, максимально этому способствующие, например, стрельбу из лука, которая хороша, конечно, прежде всего, как дань английской истории, ибо лучники всегда прославляли свою страну, но также и чисто с физиологической точки зрения как правильная тренировка для тела[653]. Элиот советовал родителям и учителям по вопросам физического воспитания обращаться к таким авторитетам, как Гален и Линакр[654].

Внимание к физическим упражнениям не только из-за их необходимости для становления личности, но и как полезным для здоровья характерно и для последователей Элиота, английских педагогов Роджера Эшема и Ричарда Малкастера.

Возвращаясь к «Замку здоровья», следует отметить, что физические упражнения здесь рассмотрены исключительно как часть медицинских рекомендаций. По мнению Элиота, они укрепляют тело и благоприятствуют нормальной работе кишечника, предотвращая запоры. Заниматься он рекомендовал после того, как принятая пища переварится, и незадолго до новой трапезы[655]. Сами упражнения довольно необычного свойства и, в нашем понимании, лишь вторая их часть может называться собственно физическими упражнениями. Элиот предложил растирания (fricasies), жестикуляцию (gestation) и упражнения для голоса (vociferation). Первое он рекомендовал после утреннего туалета, тщательно описав, какие части тела следует растирать, а какие не надо трогать (например, желудок). По сути, в нашем понимании, это скорее массаж, чем физические упражнения. Особенность второй группы упражнений состояла в том, что тело, или корпус, должны были оставаться неподвижными, а двигаться должны голова, шея, руки, ноги. Такие движения особенно рекомендованы страдающим от паралича, желчнокаменной болезни и подагры. Ну, а третья часть это то ли пение, то ли выкрикивания – что-то среднее между занятиями хористов во время распевки и уроками драматических актеров, вырабатывающих дикцию, артикуляцию и пр.[656]

Следующую книгу трактата Элиот начал с перечисления девяти возможных путей физического очищения человека: воздержание (вероятно, имеется в виду, что в этом случае то, от чего надо очиститься, просто не попадает в организм), рвота, очищение кишечника путем принятия слабительного или клизмы, кровопускание, через надрезы (вероятно, вскрытие нарыва), потение, мочеиспускание, сплевывание, кровотечения из носа или при геморрое. Человеческий дух же находит выход через гнев, скорбь или радость. Далее он рассуждал о связи душевного и физического состояния и рекомендовал диеты для разных темпераментов[657]. Элиот считал своей заслугой выявление и описание смешанных темпераментов, чего нет у античных авторитетов, бывших его опорой.

Отдельная глава посвящена симптомам болезней, характерных для разных сезонов и в разном возрасте, а также возможным диагнозам. При этом использованы не только данные Галена, но многие сочинения о болезнях, написанные в Средние века и эпоху Возрождения с XI по XVI в.[658] Сам Элиот осознавал свою недостаточную компетентность в этих уже сугубо медицинских вопросах. Он подчеркивал, что обыватель должен разбираться в симптомах, особенно различать цвет и качества мочи, чтобы сообщить врачу, но не должен сам ставить диагноз[659]. Таким образом он обратил внимание на то, что не пытался отобрать у врачей их функции и вторгнуться в их сферу, а лишь давал советы по ведению здорового образа жизни и оставлял профессиональному медику грамотное описание своего недуга. Обширные пояснения по этому поводу даны также в предисловии к изданию 1541 г., что неслучайно – к этому времени с момента первого издания накопились претензии к сочинителю со стороны профессионалов.

Элиот – добросовестный автор, он сам перечислял свои источники (медицинские и философские) и сам отправлял к ним тех читателей, которые хотели бы получить более точные и подробные знания. Это Гиппократ, Сократ, Платон, Плиний, Гален, Корнелий Цельс[660], Актуарий (Johannes Actuarius)[661], Павел из Эгины (Paulus Aegineta),[662] Диоскорид (Dioscorides)[663], греческий врач римского императора Юлиана Орибасий (Oribasius)[664], Александр Тралльский[665], Аэций из Амиды (Aetius)[666], арабский переводчик греческих медиков Хунайн ибн Исхак (Hunayn ibn Ishaq или Joannitius)[667], Авиценна, Аверроэс, Исаак (Isakе)[668], Али Абас (Halyabbas)[669], Разес (Rasis)[670]. Автор «Замка здоровья» даже пояснял, какие именно идеи или тексты он позаимствовал у того или иного автора, а иногда прямо цитировал их: Гиппократа – 11 раз, Галена – 27 раз. Такая щепетильность тем интересней, что в своем трактате «Правитель» Элиот не давал себе труда указывать источники идей и даже прямых заимствований, как не ссылались в дальнейшем и на него самого, что исследователи называли «платой за неоригинальность»[671]. В чем причина таких разных подходов? Возможно, Элиот не считал себя профессиональным врачом и настоящим знатоком медицины, почтительно склоняясь перед авторитетами, и в то же время считал себя достаточно компетентным, чтобы писать на политические, этические, лингвистические и педагогические темы. Похоже также на то, что перечислением знаменитых медиков он как бы защищал себя от нападок, дескать, можно не доверять ему, Томасу Элиоту, но нельзя не доверять Гиппократу, Галену и другим корифеям.

Но настоящий расцвет естественно-научного знания, в том числе и медицины, как уже отмечалось, пришелся на последнюю треть XVI и последующий век. Во многом это было вызвано неким разочарованием в гуманистических идеях, появившимся неверием в возможность гармонии человека и общества и, как следствие, поворотом от этической проблематики к естественно-научной. Этот процесс не был специфически английским, а в большей или меньшей степени затронул все европейские страны. В плане развития именно медицинских знаний центральным местом становится отход от галенизма.

Выдающихся успехов достиг английский медик, основоположник физиологии и эмбриологии Уильям Гарвей (1578–1657). Свое медицинское образование в Королевском колледже Кембриджа он начал традиционно с изучения трудов Гиппократа, Галена и других древних авторов. Однако и здесь уже были уроки некоего практического опыта: хотя не хватало трупов и инструментов, Королевскому колледжу было разрешено проводить два раза в год вскрытия тел казненных преступников[672]. Но в полной мере практику опытного постижения медицины он получил в Падуанском университете, Медицинская школа которого была в то время на вершине славы. Анатомические исследования процветали здесь благодаря знаменитому итальянскому анатому и хирургу Джироламо Фабрицио д'Аквапенденте[673], ставшему учителем Гарвея.

Основываясь на достижениях своих предшественников Галена, Везалия[674], Коломбо[675], Фабрицио Гарвей математически рассчитал и экспериментально обосновал теорию кровообращения, согласно которой кровь возвращается к сердцу по малому и большому кругам. По мнению Гарвея, на периферии кровь переходила из артерий в вены через поры тканей, так как при жизни Гарвея в физиологии еще не применяли микроскоп и он не мог увидеть капилляров[676]. Свои взгляды он изложил в фундаментальном сочинении «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» (Exercitatio anatomica de motu cordis et sangvinis in animalibus, 1628)[677] и сразу же подвергся шквалу критики со стороны церкви и многих ученых, ибо традиционно считалось, что кровь образуется в печени из пищи и движется по венам, слепо заканчивающимся в органах, как об этом писали Аристотель и Гален. Противники осыпали Гарвея оскорблениями и насмешками, ограбили и сожгли его дом. В огне погибло много рукописей. Как написал исследователь его творчества М. А. Энгельгардт, «Гарвей нанес смертельный удар галеновской физиологии, и над ее трупом возгорелся последний, отчаянный бой»[678].

Другой важный труд Гарвея был в области эмбриологии. Это «Исследования о зарождении животных» (Exercitationes de generatione animalium). В нем обобщались результаты многолетних исследований Гарвея, касающихся эмбрионального развития беспозвоночных и позвоночных животных, где он утверждал, что все живое происходит из яйца[679]. Эти исследования Гарвея были толчком к развитию теоретического и практического акушерства.

Впрочем, научное творчество Гарвея – это большой отдельный вопрос, который невозможно здесь рассмотреть как в силу его объема, так и потому что известный медик, живший на рубеже XVI–XVII вв., вряд ли может быть отнесен к рассматриваемым здесь гуманистам – разве что по дерзновению, пытливости ума, вере в собственные творческие силы[680]. Однако и не упомянуть его здесь было бы непростительно, ибо выдающиеся открытия всегда готовятся скромными успехами предшественников.

И, конечно, венчает развитие естествознания в ренессансной Англии творчество упомянутого выше Фрэнсиса Бэкона (1561–1626), человека, пропевшего осанну опытному знанию. Его считают ярчайшей фигурой английского Ренессанса и в то же время основоположником натурфилософии нового времени. Наука представлялась ему основным средством решения социальных проблем общества.

Не будучи врачом, Бэкон во многом определил пути дальнейшего развития медицины. Уже упомянутый его основной философский трактат «Великое восстановление наук», посвященный вопросам формирования науки и научного познания, не был закончен. Однако вторая его часть «Новый Органон» была опубликована. В этом сочинении Бэкон, в частности, сформулировал три основные цели медицины. Первая – сохранение здоровья, вторая – излечение болезней, третья – продление жизни[681]. Кроме того, в области медицины он выдвинул ряд идей, реализацией которых занимались многие последующие поколения ученых. К ним откосятся: изучение анатомии не только здорового, но и больного организма, изобретение методов обезболивания, широкое использование при лечении болезней природных факторов, в том числе минеральных вод[682].

Таким образом, общее философское направление эпохи, дух свободной критики и самостоятельного наблюдения не могли не отразиться на медицине, которая в то время еще не вполне дифференцировалась от других наук. И медицинское знание более, чем какое-либо другое из области естественных и точных наук, пробивало свою тропинку в общем направлении гуманистической по духу и гуманитарной по преимуществу мысли.

Можно сказать, что в XVI в. в развитии медицинского знания вообще и в английских медицинских трактатах в частности произошло два переворота. Первый был связан с поколением от Линакра до Элиота, которые вслед за своими итальянскими учителями начали обращаться непосредственно к греческим медикам, прежде всего Галену, очищая их творчество от позднейших ошибочных наслоений, исходящих от арабских переводчиков. Второй относится к концу столетия, когда Гарвей, следуя за Везалием, Коломбо, Фабрицио и идя дальше них, отверг и самого Галена, не побоявшись покуситься на авторитет и отдав предпочтение опытному знанию.

М. К. Попова

«Новая Атлантида» Ф. Бэкона как литературное и научное сочинение

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – фигура яркая, не теряющаяся даже на фоне таких гигантов английского Возрождения, как Шекспир, «кандидатом» в которые его одно время считали[683]. Человек одаренный, выходец из среды «нового дворянства», царедворец, он всю жизнь стремился сделать политическую карьеру – и сделал ее, став в 1618 г. лорд-канцлером. С этого поста он был с позором изгнан за коррупцию, приговорен к крупному штрафу и к заключению в Тауэр, откуда вскоре благополучно вышел. Однако в историю Фрэнсис Бэкон вошел как философ, увлеченный проблемами знания и науки, и к тому же обладатель несомненного литературного дара. Последний проявился, в частности, в неоконченной утопии «Новая Атлантида», которая создавалась, по всей видимости, в 1623 г. по-английски, затем была переведена на латинский язык и опубликована посмертно в 1627 г. К этому времени уже были известны «Опыты и наставления» (изданные при жизни автора трижды), трактат «О значении и успехе знания, божественного и человеческого» (1609), сборник миниатюр «О мудрости древних» (1612), «Новый Органон» (1620), «О достоинстве и приумножении наук» (1623), «Описание интеллектуального мира», изданное посмертно.

Жанр утопии, наиболее популярный в эпоху Возрождения, когда он, собственно, и сформировался, известен хорошо, его характерные черты литературоведением давно выделены и описаны. К жанровым признакам утопии принято относить стилистическую однородность, при которой «и слово авторского плана, и слово героя как будто принадлежат одному и тому же лицу»[684]. Повествование ведется, как правило, героем-путешественником, при помощи разных художественных средств автор пытается представить его как правдивое. Сюжет представляет собой историю о том, как герой и его спутники посетили идеальную страну, которая подробно описывается. При этом читатель «не может воспринимать утопическую страну… “изнутри”, с внутренней точки зрения»[685].

Как художественное произведение «Новая Атлантида» обладает всеми признаками жанра, который в то время уже был представлен столь выдающимися образцами, как «Утопия» (1516) Томаса Мора и «Город Солнца» Джованни Доменико Кампанеллы (в 1602 написан, 1623 опубликован). В сочинении Бэкона убедительно представлена «пространственная недостижимость» идеальной утопической страны, сознательно изолировавшей себя от остального мира. Но при этом «пространственная недостижимость» сочетается с вполне достоверными географическими сведениями. В литературе Англии, государства островного, начиная со средневекового «Странника» и по сей день излюбленным мотивом является морское путешествие. Им открывается и «Новая Атлантида», причем, рассказывая о фантастической стране Бенсалем, Бэкон опирается на сочинение Марко Поло, упоминая описанные им города Камбалу и Кинсаи. Собственно говоря, и в Бенсалеме герои оказались из-за того, что неблагоприятные ветры пригнали их корабль в неисследованную часть Южного моря, т. е. Тихого океана. Ситуация для эпохи Великих географических открытий вполне заурядная, именно так на карте мира появились многие острова и материки. Менее заурядной предстает встреча путешественников с аборигенами. Они живут отнюдь не в хижинах из пальмовых листьев, а в красивом городе, носят богатую и изысканную одежду, предъявляют гостям пергамент с текстом на древнееврейском, древнегреческом, латинском и испанском языках, запрещающим им высадку на берег. К удивлению вновь прибывших, жители Бенсалема не проявляют энтузиазма, когда путешественники сообщают им, что имеют «с собой кое-какие товары», которые готовы продать, чтобы оплатить свое пребывание в стране. Еще большое удивление вызывает тот факт, что и слуги, и чиновники со словами «Как? Вторичная плата?»[686] отказываются принимать у них вознаграждение.

В соответствии с законами жанра утопии повествование в «Новой Атлантиде» ведется от первого лица, но кто этот «я», облеченный, судя по тексту, некоей властью («решил я созвать своих спутников», с. 197) и обладающий авторитетом («для беседы с глазу на глаз (с одним из ученых, отцов Дома Соломонова. – М. П.) спутники мои избрали меня», с. 215), так и остается неясным. Неясной остается и национальность путешественников, нигде не сказано, что они англичане, но понятно, что они европейцы.

Как и полагается в произведениях утопического жанра, оказавшись на острове, путешественники поражаются устройством его социума и государства, что дает возможность автору изложить свои идеи относительно идеального общественного устройства. Сопоставляя утопии Мора и Бэкона, исследователи отмечают, что последний уделяет мало внимания общественному устройству описываемой им страны[687]. В сохранившейся части «Новой Атлантиды» основное внимание уделено двум вопросам – семье и науке. В рассуждениях о семье, которые сюжетно связаны с рассказом о бенсалмском празднике семьи, заметен принцип от противного, явственно звучит осуждение нравов европейцев. На острове нет «ни публичных домов, ни блудниц и ничего на это похожего» (с. 212); бенсалемцев изумляет и возмущает, что европейцы терпят «у себя подобные вещи» (с. 212).

В конструировании и описании идеального общества главным для Бэкона, однако, является возможность воплотить свои мысли о науке, ее целях, способах ее организации, ее месте в государстве. Эти мысли занимали философа на протяжении всей его жизни, они составляют основное содержание всех его философских трудов. Одновременно с «Новой Атлантидой» он работал над трактатом «О достоинстве и приумножении наук» – первой частью задуманного им «Великого восстановления наук», главного (и неоконченного) своего труда. Красноречивы уже названия упомянутых работ, в которых присутствует слово «наука». Можно предположить, что «Новая Атлантида» была задумана как иллюстрация важных для писателя тезисов о науке, высказанных в упомянутых работах. Неудивительно, что значительная ее часть посвящена Дому Соломона, некоему ордену или обществу, которое служит Бенсалему «путеводным светочем» (с. 207). Цель этого учреждения Бэкон обозначает как «изучение творений господних» (с. 207) и «познание причин и скрытых сил всех вещей и расширение власти человека над природой, покуда все не станет для него возможным» (с. 216). Эти формулировки почти дословно совпадают с фразой, открывающей «Новый Органон», задуманный как вторая часть «Великого восстановления наук»: «Человек, слуга и истолкователь природы столько совершает и понимает, сколько постиг в ее порядке делом или размышлением»[688].

Сопоставление «Новой Атлантиды» с трактатом «О достоинстве и приумножении наук» показывает, что и в рассмотрении проблемы науки Ф. Бэкон пользовался в своей утопии методом от противного. В «Достоинстве и приумножении», с одной стороны, представлена во многом критическая картина положения науки и ученых в современном философу обществе, а с другой – перечислено, что необходимо для исправления ситуации. По мнению Бэкона, «деятельность и усилия, способствующие развитию науки, касаются трех объектов: научных учреждений, книг и самих ученых (выделено здесь и далее мной. – М. П.)»[689].

Свои представления о том, каким образом должны быть устроены научные учреждения, Ф. Бэкон воплощает в «Новой Атлантиде». В беседе с повествователем отец Дома Соломонова подробно описывает «сооружения и приборы» (с. 216), которыми располагают бенсалемцы для занятий наукой. Они весьма многочисленны и разнообразны. Это и рудники различной глубины, применяемые «для всякого рода сгущения, замораживания и сохранения тел» (с. 216), и высокие башни, где, кроме прочего, ведутся наблюдения за природными феноменами. В число научных учреждений Бенсалема входят парки, заповедники, всевозможные печи, дома света, дома звука, дома ароматов, математическая палата и многое другое. Бэкон подробно рассказывает о том, как организована исследовательская работа членов Дома Соломонова. Необходимо подчеркнуть, что все описанные Бэконом исследования ведутся экспериментальным путем – ради изобретения чего-то полезного. Ко времени, когда создавалась «Новая Атлантида», в практике европейских ученых уже произошел поворот к эксперименту как основе знания. Галилео Галилей построил свой телескоп (1609) и ввел его в исследовательскую практику. В годы, когда Бэкон писал свою утопию, Галилей создавал составной микроскоп, а Уильям Гарвей, работая врачом в лондонской больнице Св. Варфоломея, уже был на пути к «Анатомическому исследованию о движении сердца и крови у животных», опубликованному через два года после смерти Бэкона. Но теоретическое осмысление роли эксперимента в науке сделал именно Бэкон, создав «философию экспериментального естествознания»[690].

В связи с тем, какое значение Бэкон придал в «Достоинстве и приумножении наук» книгам, важно подчеркнуть, что в «Новой Атлантиде» книги являются предметом особой заботы. Те двенадцать членов Дома Соломонова, которых направляют в «большой мир», должны привезти оттуда «книги, материалы и описания опытов» (с. 223). Отдельная группа бенсалемских ученых занята тем, что извлекает «материал для опытов, содержащийся в книгах» (с. 223).

По-видимому, Бэкона особенно занимала проблема ученых, которую он рассматривал с разных сторон. Характеристика ученых, их места и роли в социуме в ряде случаев поражает современностью оценок и размышлений. Ф. Бэкон в «Достоинстве и приумножении наук» выделяет ряд причин, по которым человек согласен трудиться (выгода, удовлетворение честолюбия, достижение власти) и подчеркивает, что «из всех людей только ученые любят труд ради него самого» и «получают удовольствие от трудов и научных занятий»[691]. Упоминая о том, что ученые, как правило, живут в бедности и нужде, незаметно и уединенно, писатель с негодованием отмечает, что «почти никогда не происходит публичного поощрения (или оно происходит очень редко) людей, способных создавать труды или проводить исследования в тех областях науки, которые все еще недостаточно разработаны»[692]. Возвращаясь к этому вопросу неоднократно, Бэкон настаивает на том, что в отношении ученых необходимо решить две задачи. Он их формулирует следующим образом: «а) вознаграждение и поощрение преподавателей дисциплин уже известных и открытых б) вознаграждение и поощрение исследователей в тех областях науки, которые до сих пор остаются еще недостаточно разработаны и исследованы»[693].

Показывая, каким должно быть отношение общества к ученым, Бэкон в то же время выдвигает серьезные требования к последним. Он предостерегает от такого «искажения науки», при котором «уделяют внимание главным образом словам, а не самому делу»[694]. Эта идея относится к полемике Бэкона со схоластами, однако имеет, на наш взгляд, и более общий, вневременной смысл как предостережение против излишней увлеченности терминами, за которыми может потеряться смысл. К научным заблуждениям Бэкон относит и «преждевременное и самонадеянное превращение тех или иных учений в научные руководства и методы»[695]. Недостатком, которого ученым следует остерегаться, является и «неспособность к сомнению»[696], весьма опасная для исследователей.

Несколько отступая от основной темы, отметим, что, как явствует и из приведенной ранее цитаты о вознаграждении преподавателей, Бэкон рассматривает науку в неразрывной связи с образованием, по поводу которого он также высказывает ряд тезисов, сохранивших актуальность до наших дней. С его точки зрения, успехам в этой сфере весьма мешает «скудость оплаты» преподавателей, которую он «самым резким образом» осуждает, убедительно мотивируя свою позицию тем, что «прогресс науки требует прежде всего, чтобы преподаватели каждой дисциплины выбирались из самой лучших и образованных специалистов в этой области». Развивая свой тезис, Бэкон утверждает: «Но это можно осуществить только в том случае, если будет обеспечено такое вознаграждение и такие условия, которыми может быть вполне удовлетворен любой, самый выдающийся в своей области специалист»[697]. Философ критикует современное ему схоластическое образование, выявляя такие отрицательные стороны образовательного процесса, какие далеко не изжиты и сегодня. «Нам нужно рассмотреть еще один недостаток, имеющий большое значение: речь идет о том, что ректоры не обращают внимания на организацию преподавания, а государи и другие высшие особы не посещают учебных заведений с тем, чтобы внимательно рассмотреть и решить, полезно ли сохранять чтения, диспуты и другие формы схоластических упражнений… или же следует отказаться от них и заменить их другими, лучшими формами»[698]. Замечание Бэкона о необходимости новшеств в методике университетского образования звучит весьма актуально.

Не менее актуально выглядит и другой его тезис, связанный с организацией общеевропейской системы образования. Философ полагает, что «успешное развитие науки» зависит не только от того, насколько разумно будет организован учебный процесс и управление в отдельных университетах. С его точки зрения, «еще больших результатов можно было бы добиться, если бы все университеты, рассеянные по Европе, установили между собой более тесную связь и сотрудничество»[699].

В недописанной «Новой Атлантиде» проблема образования подробно не рассмотрена. А вот отношение к ученым как великой ценности общества представлено явственно и ярко. Рассказывая о бенсалемских обычаях, отец Дома Соломонова описывает две обширные галереи, в одной из которых «выставлены образцы всех наиболее ценных и замечательных изобретений» (с. 223), а в другой – скульптурные портреты великих изобретателей. Бенсалемец утверждает: «За каждое ценное изобретение мы воздвигаем автору статую и присуждаем щедрое и почетное вознаграждение» (с. 224). Таким образом, вопрос «публичного поощрения» ученых как в моральном, так и в материальном плане, в Бенсалеме успешно решен.

Кроме прямого описания, почетное место ученых в утопической стране передано и через художественные детали, включенные в рассказ о возвращении на родину одного из отцов Соломонова дома. Так называют на острове ученых, которых регулярно – и на долгие годы – отправляют «в большой мир» для изучения и «ознакомления с делами тех стран, куда они направляются, в особенности с науками, производствами и изобретениями» (с. 207). Облик и церемония приветствия вернувшегося на родину ученого Бэкон передает подробно и красочно. Пейзажи, интерьеры, описания, как известно, относятся к устойчивым характеристикам литературных жанров.

В духе представлений своего времени идею значимости самой персоны отца дома Соломонова и почтительного отношения к нему соотечественников автор «Новой Атлантиды» передает через внешние детали. Прибывший великолепно одет: на нем «облачение из превосходного черного сукна», «нижнее платье из отличного белого полотна», «перчатки, шитые драгоценными камнями» (с. 214). Он въезжает в город на повозке, описание которой изобилует эпитетами, обозначающими роскошь: «Повозка была сделана из кедрового дерева, украшенного позолотой и хрусталем; в передок ее были вделаны плиты из сапфиров в золотой оправе, а позади – такие же плиты из изумрудов перуанского цвета» (с. 214). Роскошно одеты и другие участники процессии, а приветствующие их бенсалемцы, выстроившиеся вдоль улиц, соблюдают «образцовый порядок» (с. 214). Когда европейцы приходят на прием к отцу Дома Соломонова, он встречает их «в богатом покое, убранном коврами и драпировками» (с. 215). Роскошь обстановки и общее почтение к ученому таковы, что в сознании европейцев он занимает позицию короля, что опять-таки передано через деталь. Повествователь проговаривается, что в покое не было тронного возвышения, увидеть который европейцы, по всей видимости, ожидали.

Представляется, что как научное сочинение «Новая Атлантида» интересна и содержащимися в ней научными предвидениями. Бенсалемцы, например, умеют получать пресную воду из соленой; «бурные потоки и водопады» используются ими «для получения многих видов движения». В Доме Соломоновом имеются «всякого рода двигателя для увеличения силы ветра, также обращаемой …в различного рода движение» (с. 217). Бенсалемцам подвластно «сохранение жизнеспособности после того, как погибли и были удалены органы, которые вы [европейцы] считаете жизненно важными; оживление животных после того, как по всем признакам наступила смерть» (с. 218).

Однако еще более важным, чем научные предвидения, является содержащийся в «Новой Атлантиде» план общегосударственной системы научных учреждений. Бэкон выступил в этом сочинении как «лорд-канцлер науки»[700], наметив стратегические направления организации научных исследований. «Новая Атлантида» при этом стала попыткой описать технологию реализации заявленной стратегии.

Таким образом, если в качестве литературного произведения «Новая Атлантида» Бэкона не внесла ничего принципиально нового в развитие жанра утопии, то как сочинение научное этот неоконченный труд представляет интерес и в части, намечающей возможные будущие сферы исследований, и особенно в части, посвященной проблемам организации науки.

Публикации

Эразм Роттердамский

Золотая книжица о способе обучения, а также чтения и толкования авторов

Вступительная статья, перевод и комментарии: Л. В. Софроновой

Настоящий материал представляет собой первый полный перевод трактата нидерландского гуманиста Эразма Роттердамского (1466–1536) «О способе обучения и толкования авторов»[701]. Как и другие педагогические сочинения Роттердамца, составляющие значительный по объему раздел его многогранного наследия, но хранящиеся за «семью печатями» латыни, этот труд не привлекал серьезного внимания отечественных исследователей. История создания и первых публикаций De ratione studii полна перипетий и курьезов. Трактат явился плодом собственных педагогических опытов Эразма в 1496–1498 гг., когда студентом Сорбонны он давал частные уроки. Для своих первых учеников – англичан Томаса Грея, Роберта Фишера, а также Хейнриха и Кристиана Нортгоффов из Любека – он и составил краткие наставления по латинской стилистике. В письмах тех лет, словно в зародыше, содержатся основные положения будущего сочинения: советы по выбору наставника, организации занятий, оптимальному способу обучения и чтения античных авторов[702]. Спустя годы Эразм взялся за доработку трактата и в сентябре 1511 г. подготовил рукопись значительно увеличенного по сравнению с первой редакцией текста. Он в это время жил в Кембридже, преподавая греческий язык и теологию. В целом кембриджский период в творчестве гуманиста имел заметную педагогическую ориентацию. На 1511–1513 гг. приходится всплеск эразмовой педагогической мысли, который, по его собственному признанию, стимулировался «назойливыми просьбами» его английского друга и покровителя Джона Колета (1466–1519), сопровождавшимися оплатой всех финансовых издержек Роттердамца[703]. Значительная часть педагогических сочинений нидерландского гуманиста так или иначе связана с грамматической школой Св. Павла, основанной Колетом в 1509 г. при лондонском кафедральном соборе[704]. Это было учебное заведение принципиально нового типа, ставшее образцом для классических гимназий Нового времени как по организации учебного процесса, так и по содержанию учебной программы[705]. Для «экипировки» школы Колет его друзья-гуманисты создали целую серию школьных учебников от простейшей латинской грамматики до пособия по латинской стилистике, составившие своеобразную «образовательную прогрессию». Наиболее весомый вклад внес Эразм. Среди его литературных «подарков» школе Св. Павла трактат «О способе обучения» занимает особое место. Он соединяет в себе рекомендации руководителям школ по выбору и подготовке учителя, методические советы наставникам латинского языка с решением научно-педагогических вопросов, имевших концептуальное для новой ренессансной педагогики значение.

Первая публикация трактата 20 октября 1511 г. парижским издателем Йорисом Бирмансом по заказу книготорговца Жана Граньона была пиратской. Эразмов текст вошел в томик писем итальянского гуманиста Агостинио Дати, и соответствующая часть книги называлась Praeterea Herasmi Roterodami Ratio studii ac legendi interpretandique auctores iuvenibus apprime utilis[706]. Это была конспективная версия из письма Томасу Грею 1497 г. (Ер. 63). Рукопись была продана Ж. Граньону неким Вильямом Тейлом (латиниз. Guilelmus Thaleius), предприимчивым англичанином, в силу курьезных обстоятельств ставшим обладателем архива Эразма, оставленного автором в Ферраре в декабре 1508 г. Желание войти в историю адресатом известного гуманиста подвело В. Тейла: он заменил во вступительном письме имя Грея на свое. При этом он недостаточно знал греческий язык, чтобы понять смысл обращения mi Leucophaeе (греческий перевод слова grey), и пропустил в оригинале это прозвище Грея. В июле 1512 г. в парижской типографии Бадия Асцензия Эразм выпустил авторизированный полный вариант De ratione studii, переизданный в сентябре этого же года в Лувене типографом Дирком Мартинсом. Дабы избежать путаницы с именами адресатов, изданиям 1512 г. Эразм благоразумно предпослал вступительное письмо на имя Пьера Витре (Pierre Vitre, латиниз. Petrus Viterius), французского грамматика, ставшего близким другом и учителем Грея после того, как Эразм покинул Париж[707]. В 1514 г. трактат был напечатан в Страсбурге; до конца XVII в. издавался более 30 раз[708]. В конце XIX–XX в. были сделаны переводы на многие европейские языки: немецкий (Фрейбург, 1896), английский (Кембридж,1904; Торонто, 1974), венгерский (Будапешт, 1913), итальянский (Турин, 1942), испанский (Мадрид, 1956), польский (Варшава, 1958).

Трактат выполнен в свойственной Эразму литературной манере tumultuarius («заметки мимоходом»), он оставляет ощущение экспромта, созданного легко и непринужденно. Язык гуманиста, как и его любимого автора Теренция, рекомендованного ученикам в качестве образца, близок к повседневной речи. Эффект живого, непосредственного разговора с читателем усиливается за счет использования в тексте уменьшительных форм (flosculi – цветочки, notula – пометочка, chartula – бумажка etc.), обыденных слов (inculcando – вдалбливание, долбежка), римских правовых терминов (postliminio). Встречаются редкие слова, игра слов. Все перечисленное составляет характерные черты неподражаемого эразмова стиля. Однако в остальном язык трактата иной. Если латынь других сочинений гуманиста отличается гибкостью и изяществом, богатством смысловых оттенков и лексики, приемов украшения речи, обилием сложных грамматических конструкций и подчинительных связей, то слог De ratione studii предельно лаконичен, предложения заметно короче (опускаются элементы инфинитивных оборотов), выражена только главная мысль, время на описание деталей не тратится. При необходимости Эразм ссылается лишь на имена известных педагогов от Диомеда (IV в. до н. э.) до итальянских и греческих ученых XV в. (Л. Валлы, Т. Газы, К. Ласкариса, Н. Перотти). Причина очевидна: автор обращается к подготовленной учительской аудитории, которая в состоянии понять его. Эразм экономен и в средствах украшения речи, и в лексике. Ea res или id – это и обсуждаемый метод обучения, и фигуры речи, и риторические упражнения, и рекомендации учителю, и многое другое.

Сочинение состоит из двух разделов. В первом – De ratione studii – Эразм излагает общую трехступенчатую программу обучения: грамматика (греческая и латинская одновременно), риторика, познание вещей, то есть различных наук, сопровождая ее краткой характеристикой рекомендуемой учебной литературы. Принципиальное значение имеют рассуждения Эразма о развитии памяти, о наглядности обучения. Второй раздел (De ratione instituendi discipulos) можно расчленить на три части: первая посвящена подготовке учителя и формулирует требования к уровню квалификации педагога; вторая – содержит систематизированный обзор приемов и средств развития речи (usus loquendi); третья – демонстрирует со множеством примеров актуальнейший для ренессансного ученого гуманистический подход к проблеме толкования текстов (ratio legendi interpretandique auctores).

Положения трактата в большей своей части носят прикладной характер, однако их анализ необходим для выявления специфики педагогической концепции северного гуманизма, ориентированной на единую антично-христианскую древность. Текст изобилует аллюзиями на сочинения античных риторов, многочисленными прямыми цитатами из двух основных источников риторической мысли Эразма – трактата «Наставление оратора» Квинтилиана и «Об ораторе» Цицерона. Однако наряду с ними, а также другими языческими мыслителями – Гомером, Аристотелем, Вергилием, Горацием, Цезарем и т. д., – среди рекомендованных к изучению авторов значительное место отведено Отцам Церкви – Оригену, Иерониму, Иоанну Златоусту, Амвросию, Василию. Предлагается использование христианских поэтов IV–V вв., например Пруденция – «христианского Пиндара». Эти авторы соединяли античное красноречие – stilum Tullianum – с благочестивым содержанием. В трактате еще раз подчеркивается эразмово неприятие формальной риторики, заботящейся только о красоте слога.

Эразм, осознавая, что современным учителям слишком далеко до описанного им идеала, настаивал, однако, что если человек намерен стать учителем, то лишь широкая образованность поможет облегчить для его подопечных тяжелый труд приобретения знаний. Получив от Роттердамца De ratione studii, Колет писал другу: «Я бегло прочитал твой труд “Об обучении”… И я не только согласен со всем тем, что прочитал, но полон также восхищения твоим умственным дарованием, совершенной техникой, эрудицией, плавностью и силой изложения. Я не раз высказывал пожелание, чтобы мальчиков в моей школе… могли обучать именно такие люди, как ты нарисовал… Как страстно я хотел тогда иметь тебя, Эразм, учителем в моей школе! Но я надеюсь, что ты окажешь мне помощь хотя бы в подготовке моих учителей…»[709]. Главным учителем грамматической школы стал Уильям Лили (ок. 1466–1522), близкий друг Томаса Мора, знаток классических языков. Эрудиция и блестящее педагогическое мастерство Лили вполне соответствовали требованиям Эразма.

Эразм Роттердамский приветствует Петра Витерия, превосходного преподавателя свободных искусств

Любезнейший мой Петр, ты это ремесло, конечно, постиг всецело и основательно и верно определил – каким способом можно передать [ученикам] как можно больше, чему и в каком порядке ты будешь учить, и что, наряду с прочим, имеет важнейшее значение во всех предметах, но особенно в изучении благородных наук[710]. Разве мы не знаем, что, если проявишь мастерство, то с наименьшим трудом устраняются огромные тяготы, которые вообще не могут быть преодолены никакими иными средствами. К примеру, и на войне точно также важно не [только] с каким по численности войском и с какими силами на врага нападаешь, но и с насколько хорошо обученной армией, по какому плану и в каком порядке вступаешь в сражение. И намного быстрее добивается того, к чему стремится, именно тот, кто разузнает кратчайший путь, нежели другие, которые, по словам Плавта, «следуют за указаниями потока»[711] или советом Пифагора – τάς λεωφόρους[712] – пренебрегают или блуждают иными окольными путями ошибок. Поэтому ты просишь, чтоб я тебе предписал порядок занятий, а также направление и форму, чтоб ты следовал [за ними] словно за нитью Тезея[713] и мог находиться без блужданий в лабиринте авторов, мог быстрее подняться к вершине учености и даже больше заботиться о занятиях других, коих ты учишь благородным наукам, поскольку сам ты уже почти достиг высшей степени учености. Я же в меру моих человеческих сил подчинюсь охотно этому человеку – такому другу, что грешно было бы ему, требующему, отказывать в чем-либо, не говоря уже о деле столь достойном, сколь и плодотворном. Если сочтешь этот наш совет для тебя приемлемым, то тебе будет просто указать путь и другим, стремящимся к добрым наукам.

О способе обучения

По своему источнику двойным представляется знание в целом – знание вещей и знание слов. Вначале слов, потом вещей. Но некоторые, как говорится, еще «с немытыми ногами»[714], торопятся к изучению вещей, пренебрегают исследованием языка и, невпопад стремясь якобы к краткости, несут величайшие потери. Ибо если вещи познаются только лишь на слух, тот, кто не знает толка в силе языка, он и в суждении о вещах обязательно также подобно слепцу заблуждается и несет вздор. Вообще, ты мог, вероятно, заметить, что никто более других и повсюду не занимается софизмами[715], чем те, которые говорят, что они, мол, игнорируют слова, а рассматривают саму вещь. Вот поэтому в обоих отношениях – в познании и слов, и вещей – следует обучаться сразу наилучшему и к тому же у наилучших наставников[716]. Что может быть глупее – с великим прилежанием изучать то, что впоследствии будешь вынужден по большей части забыть? Но ничто легче не изучается, чем правильное и разумное. Тогда как если что превратное засядет в уме, то, на удивление, невозможно его искоренить.

Итак, на первое место может претендовать грамматика[717], причем нужно преподавать мальчикам сразу же двойную грамматику – греческую и, конечно, латинскую. И не оттого только, что, кажется, на этих двух языках было изложено все, что подобает познать, но и потому еще, что каждый из них к другому настолько близок, что оба быстрее могут быть усвоены вместе, нежели один без другого, по крайней мере, чем латынь без греческого. Квинтилиан предпочитает, чтоб мы начинали с греческого[718], но если эти указания принять, то при условии, что латынь последует вскоре. Он предостерегает, что к обоим языкам нужно относиться с равным вниманием, лишь тогда получится, что ни один их них не станет помехой другому. Поэтому основы обоих языков должны быть усвоены сразу и с наилучшим учителем; если же, вопреки ожиданию, такой не нашелся, тогда (это похожее средство) следует воспользоваться лучшими авторами. Их, конечно, немногих, мне б хотелось отобрать. Среди греческих грамматиков всякий отдаст первое место Теодору Газе[719], второе – по праву, как мне кажется, присваивает себе Константин Ласкарис[720]. Среди более древних латинских – это Диомед[721]. Между более современными я вижу совсем немного различий, разве лишь Никколо Перотти[722] из всех кажется самым основательным, причем без педантизма. Впрочем, хотя я признаю наставления подобного рода необходимыми, однако, мне хотелось, чтоб они были как можно короче, только б были наилучшими. Также я никогда не одобрял толпы учителей, которые, вдалбливая наставления, задерживают мальчиков на долгие годы.

Ведь настоящее умение говорить безупречно лучше всего приобретается как через общение – уединенные и публичные беседы с говорящими правильно, так и путем постоянного чтения писателей – образцов красноречия. Из них сначала тех следует усвоить, чья речь, кроме того, что она является совершенно безукоризненной, еще и содержанием своим как бы приманкой привлекает учащихся. В этой категории я отдал бы первенство Лукиану[723], второе место – Демосфену, третье – Геродоту. Опять же, из поэтов первое место – у Аристофана, второе – у Гомера, третье – у Еврипида[724]. Ибо Менандра, кому я, конечно, намеревался дать первое место, мы утратили. Опять же среди латинских авторов для обучения красноречию кто полезней Теренция[725]? Чистый, безукоризненный и весьма близкий к обыденной речи, а также самим характером содержания он приятен для юношества. Что до меня, то я нисколько не возражаю, если кто-либо полагает должным добавить к этому избранные комедии Плавта, очищенные от непристойностей[726]. Следующее место будет у Вергилия, третье – у Горация, четвертое – у Цицерона, пятое – у Цезаря. Если кто-либо сочтет важным присоединить Саллюстия, с этим я не стал бы очень спорить; полагаю, что этих (авторов) вполне достаточно для изучения обоих языков. Ибо мне не нравятся те, кто тратит всю жизнь на дотошное без всякой меры изъяснение авторов, причем любых, решительно считая дитем неразумным любого, кто пропустит любую бумажку.

Итак, выработав способность говорить, если не витиевато, то, во всяком случае, стилистически правильно, мысль следует направить далее к познанию вещей. Хотя у тех же писателей, которых мы читаем ради совершенного слога, к тому же собраны и незаурядное сведения о вещах, но по традиции почти все знание вещей должно получать у греческих авторов. И действительно – откуда же тебе черпать и проще, и быстрее, и приятнее, нежели непосредственно из первоисточников? А в какой последовательности и под руководством каких наставников предпочтительнее всего дисциплины должны изучаться – это мы, пожалуй, покажем в другом, более подходящем месте[727]. Однако давайте вернемся к занятиям младшего возраста.

Итак, чтоб из [сочинений] этих авторов, откуда (как мы сказали) должно черпать богатство языка, тебе собрать урожай более пригодный и богатый, я рекомендую тебе старательно изучить Лоренцо Валлу, который изысканнейшим образом написал о красоте латинского языка[728]. Опираясь на его советы, ты уже и сам немало заметишь. Однако же мне б не хотелось, чтоб ты был рабски следовал во всем предписаниям Валлы. Он поможет в том случае, если ты заучишь грамматические фигуры, переданные Донатом[729] и Диомедом, если ты уяснишь все правила и формы стихосложения, если будешь иметь наготове основные положения риторики, а именно: предложения, общие места, ораторские приемы украшения, распространения (амплификации), формулы переходов. Ведь это все полезно не только для обсуждения, но и для подражания.

Впоследствии, обученный этим приемам, при чтении авторов ты будешь бдительно подмечать всякий раз, когда встретится некое замечательное выражение, когда нечто будет сказано архаически или по-новому, когда некий аргумент либо остроумно раскрыт, либо искусно завуалирован, если какое-либо особенное украшение речи, или какая пословица, или какой пример, или какое изречение, которые стоит запомнить. И это место следует выделить каким-нибудь подходящим значком. Причем нужно пользоваться знаками не только разнообразными, но и соответственно приспособленными, чтоб они тотчас указывали, что именно свойственно [данному] месту. Если кто-либо решит, что к этому следует добавить диалектику, я не стану очень возражать, однако, пусть изучает ее у Аристотеля[730], а не у кого-либо другого словоохотливейшего из племени софистов[731]. Но опять же, пусть не останавливается здесь, дряхлея, словно среди скал сирениных (как сказал Геллий[732]).

Между тем, однако, помни, что наилучшим учителем красноречия является перо[733]. И его нужно усердно упражнять в стихах, в свободной речи, всякого рода рассказах. И не следует пренебрегать памятью – хранилищем прочитанного. Хотя я не отрицаю, что она подкрепляется «местами» и «образами»[734], все же наилучшая память твердо стоит преимущественно на трех вещах: понимании, упорядочении, старании[735]. Ибо значительная часть памяти состоит в том, чтоб всецело познать вещь. Тогда упорядочение сделает так, что нечто, даже однажды забытое, мы, как бы возвращая на родину[736], вновь восстановим в памяти. В свою очередь, старание всегда, а не только в данном случае, имеет очень большое значение. Итак, если ты хочешь что-либо запомнить, это следует внимательнее и чаще перечитывать, затем у нас самих многократно спрашивать, так, что если что-то случайно забудется, то может быть восстановлено. И еще совсем немногое, но, однако, вполне достойное, чтоб это можно было посоветовать и что будет очень полезным: если [встретится] нечто для учащихся необходимое, но для запоминания трудноватое, например, что-то из названий мест, которые сообщают космографы, стихотворных размеров, грамматических фигур, генеалогий или что-либо подобное, нужно все это насколько возможно кратко и очень четко написать в виде таблиц и развесить [их] на стенах комнаты, чтоб и там, и сям попадалось на глаза учащимся. Также, если что-либо кратко, но выразительно сказано, например, апофтегма[737], пословица, сентенция, впиши в начало и в конец ваших книг, или вырежи что-то на перстнях[738] или чашах, а другое изобрази перед входом и на стенах, или на витражах, и даже на окнах, чтоб везде глазам представало бы то, что способствует познанию. Конечно, эти приемы, каждый в отдельности, кажутся незначительными, но, соединенные в одно целое, способствуют накоплению и умножению сокровища учености, и τώ είς άφενον σπεύδοντι, то есть стремящемуся к этому богатству[739], не должно пренебрегать [возможностью] с их помощью обогатиться. В конце концов, это принесет пользу и притом максимальную не одному только, а тем многим, кого ты учишь. К тому же никак иначе ты не лучше сможешь понять, в чем ты разбираешься, в чем нет. Иногда нечто новое приходит при объяснении и в рассуждении и, как ничто другое, глубоко западает в душу.

О методе наставления учеников

Но я вижу, что ты жаждешь, чтобы мы коснулись немного также способа обучения. Ну что ж, уступим Витерию, однако я знаю, что Фабий как раз об этом же очень старательно поучал[740], так что после него писать о том же самом кажется решительно неуместным. Итак, кто хочет учить кого-либо, тот будет стараться передавать сразу наилучшее, но чтобы он наиболее правильно передал это наилучшее, пусть будет сведущ во всем, что необходимо, а если в этом человеку дарованием отказано, по крайней мере, в основах каждой науки. При этом я не стал бы удовлетворяться десятью или двенадцатью авторами, но старался бы узнать всю систему наук, чтоб ничто не упустил даже тот, кто готовится преподавать очень немногое. Следовательно, учителю придется странствовать среди всякого рода писателей с тем, чтоб читать лишь только наилучшее, но никого не стоит оставлять невостребованным, даже если автор считается недостаточно значительным. И чтобы подобным приемом добиться результата, следует иметь под рукой заранее подготовленные для этого общие места, некоторые правила и формулы, чтоб, где бы ни встретилось что-либо достойное выделения, он это в надлежащем порядке записал. А каким способом это можно сделать, мы показали во втором комментарии De copia[741]. Правда, если кому-либо недостает времени или многих книг, один Плиний обильно снабдит очень многим[742], многое есть у Макробия[743] и Афинея[744], разнообразное – у Геллия. Но сначала следует поспешить к самым истокам, то есть к грекам, причем древним. Философии лучше всего научат Платон и Аристотель, а также его ученик Теофраст и заимствовавший у них обоих Плотин. Из теологов после Священного Писания никого нет лучше Оригена, никого – утонченнее или привлекательнее Златоуста, никого – безупречнее Василия[745]. Среди латинских [Oтцов] в этой области только два автора замечательны: Амвросий[746] – поражающий аллюзиями, и Иероним[747] – наиболее сведущий в сокровенных писаниях. [Даже] если учитель будет иметь мало свободного времени, чтоб останавливаться на каждом отдельно, тем не менее я настаиваю, что все авторы должны быть затронуты, [но] составление их списка в данный момент не является [моей] задачей. Во всяком случае, ввиду [предстоящего] толкования поэтов, у которых есть обычай соединять в своих [сочинениях] взятое из всевозможных наук, следует овладеть множеством преданий, а у кого ты [их] разыщешь лучше всего, нежели у Гомера, отца всех мифов. «Метаморфозы» или «Фасты» Овидия Назона[748], хотя и написаны на латыни, однако имеют не меньшее значение. Заслуживает изучения космография, которая используется даже для познания истории, не говоря уже о поэзии. Ее наиболее кратко излагает Помпоний Мела, наиболее эрудированно – Птолемей, а основательнее всех – Плиний[749]. Ведь не только Страбон пишет об этом[750]. Здесь важнейшая задача – сосредоточенно проследить, какие общепринятые [ныне] названия гор, рек, стран, городов каким древним соответствуют. Такое же внимание следует проявить к наименованиям деревьев, трав, животных, орудий, одежды, драгоценных камней, в которых, невероятно сказать, [вся эта] толпа [современных] учителей ничего не смыслит. Представление о них приобретается понемногу у разных авторов, которые писали об агрикультуре, о военном деле, об архитектуре, кулинарии, о драгоценных камнях, растениях, о повадках животных. Хотя Юлий Поллукс написал непосредственно о названиях вещей[751], о если б он их также тщательно систематизировал, как в изобилии собрал, часть – из этимологий, часть – из тех языков, которые вплоть до нашего времени сохраняют очевидные следы древней и неиспорченной речи. К ним относятся язык византийцев, италийцев и испанцев; язык галлов был более других испорчен[752]. Знания о древности следует приобретать не только у древних авторов, но и из старинных монет, надписей на камнях. Нужно также выучить генеалогию богов, которыми наполнены повсюду всевозможные сочинения: ее после Гесиода Боккаччо[753] изложил удачнее, чем можно было ожидать от [человека] его времени. Не следует игнорировать астрологию, особенно Гигина[754], ибо ею поэты повсюду сдабривают свои творения. Уяснению подлежит также значение и природа всех вещей, ибо отсюда обычно заимствуются уподобления, эпитеты, сравнения, сопоставления, метафоры и прочие подобные фигуры речи. Но прежде всего надо изучить историю, ибо она находит весьма обширное применение, не только в поэзии. Еще – если кто-то хочет подробно изъяснить Пруденция, первого поистине красноречивого из христианских поэтов[755], ему надлежит стать сведущим в сокровенных писаниях. Короче, нет ни одной дисциплины, будь то военное дело, агрикультура, музыка, архитектура, которая не была бы полезной для тех, кто принимается за объяснение древних поэтов или ораторов. Но я вижу, что ты уже давно хмуришься. «Право, – говоришь ты мне, – ты накладываешь на простого учителя безмерное бремя». Действительно, я обременяю, но одного, чтоб облегчить чрезвычайно многих. Я хочу, чтоб один учитель учил бы всему, а не множество – каждый по одному [предмету][756]. Фабий уже достаточно предложил для развития речи мальчиков и для обучения их фигурам речи как бы шутя, через игру[757]. После того, как первоосновы будут преподаны, я предпочел бы тотчас привлечь мальчика к практике говорения. Поскольку этот возраст в течение нескольких месяцев может заговорить на каком угодно варварском языке, что запрещает ему сделать то же самое на греческом или латинском? Однако это не имеет смысла в большой группе мальчиков и требует домашнего общения с учителем. Впрочем, в школе учитель тоже будет стараться или со многими, или с каждым в отдельности говорить настолько правильно, насколько это возможно. При этом пусть он что-либо объясняет и понуждает [учеников] к подражанию. Пусть он, если что-то будет сказано более сносно, не раз похвалит говорящих или исправит, когда они ошибаются. Если избрать этот прием, то они тоже будут вырабатывать привычку говорить более взвешенно и более тщательно и внимательнее наблюдать за говорящим учителем. Поможет и такое средство, если заранее установленными поощрениями или наказаниями их побуждать как бы на основании закона, чтоб они сами также между собой исправляли один другого. В дальнейшем учителю следует выбрать несколько наиболее эрудированных учеников для завершения спора. И будет небесполезно предложить мальчикам несколько формул: одни они должны использовать в споре, другие – в беседе, третьи – в застольях[758]. Очевидно, их следует так преподать, чтоб они были одновременно и легкими, и привлекательными. И впредь этот старательный и образованный, проницательного ума учитель не будет тяготиться, отбирая из всех собранных предписаний грамматиков некоторые самые-самые простые и кратчайшие, [излагая] их в максимально удобной последовательности.

После того, как он это передаст, [учеников] следует сразу привлечь к чтению какого-либо автора, наиболее походящего для этой цели, а также к письменной и устной речи. На этой стадии учитель будет старательно вдалбливать для лучшего усвоения преподанные прежде положения и примеры, к которым может добавить кое-что, как бы готовя их уже тогда к более сложному. С этого момента они должны постоянно заниматься темами. В темах особенно нужно избегать, чтоб они, как это бывает, не были неглубокой мысли или примитивного изложения, но имели бы ту или иную меткую или привлекательную сентенцию. Однако она должна не слишком не соответствовать детскому уму, чтобы, одно читая, одновременно и нечто другое учили для более серьезных занятий в будущем. Следовательно, учителю нужно иметь тему, которую он мог предложить бы мальчикам, или достопамятную историю. Темы, например, такие: поспешность Марцелла стремительно низвергла Римское государство[759], благоразумное промедление Фабия восстановило [его][760]. Впрочем, здесь имеется также сентенция, что обычно необдуманные замыслы неблагополучно осуществляются. Также: трудно рассудить, кто из двоих оказался глупее: Кратет, который выбросил золото в море, или Мидас, который считал, что ничего нет лучше золота[761]. Также: чрезмерное красноречие стало роковым для Демосфена и Цицерона. Также: никакая похвала не может быть равной заслугам царя Кодра, который счел, что благо граждан следует спасти потерей собственной жизни[762]. Не составит большого труда подобрать множество такого рода примеров у историков, особенно у Валерия Максима[763]. Или пусть учитель использует предания, например, такие: Геркулес снискал себе бессмертие, побеждая чудовищ; Музы особенно любят источники и рощи, избегают дымных городов. Или басню: как правильно указал Жаворонок на то, что не следует поручать друзьям дело, которое можешь выполнить сам[764]. Также: мешок, висящий на груди, все видят, а висящий сзади – не видит никто[765]. Или: благоразумна была лиса, которая предпочла оставить насосавшихся клещей, чем, обобрав их, допустить голодных и жаждущих, которые высосут какой бы то ни был остаток крови[766]. Или апофтегму, к примеру: далеко разошелся во взглядах с толпой нашего времени тот, кто предпочел человека без денег деньгам без человека. Также: по праву Сократ презирает тех, которые живут, чтобы есть, а не едят, чтобы жить. Заслуженно не хвалил Катон тех, которые разумны больше устами, чем умом. Или пословицу, что «сапожнику не следует судить выше сапога», что «не всякому дано плыть в Коринф»[767]. Поскольку мы опубликовали столь много изданий «Хилиад»[768], то найти их не составит труда. Или сентенцию, например: ничто не стоит дороже, чем полученное мольбами[769]. Или: уступчивость порождает друзей, правдивость – ненависть[770]. Или: друзья, которые поодаль держатся, друзьями не являются. Или естественный признак какой-либо вещи, например: магнит притягивает к себе железо; горючесть нефти. Или такое свойство пальмы, что если на нее положить груз, она не только не пригибается к земле, но, напротив, стремится вверх и поднимается еще выше. Или необычное свойство полипа, который меняет окраску по цвету лежащего под ним дна, чем ускользает из сетей рыбака. Или особую фигуру речи, например, такую градацию[771]: богатство производит невоздержанность, невоздержанность – довольство, довольство – высокомерие, высокомерие – ненависть, а ненависть – гибель. Или сравнение, например: как железо, если его постоянно используешь, от этого истончается, а если не используешь, съедается ржавчиной, так и талант, если используешь, от тяготы гибнет, а если не используешь, еще больше повреждается от праздности и безделья. Или аллегорию, к примеру: не следует огонь к огню добавлять, как к пламени – масло. Или перестановку[772], как: я тебя таким считаю не потому, что сильно люблю, но потому сильно люблю, что таким считаю. Или распределение[773]: он слишком глуп, чтобы суметь молчать, слишком некрасноречив, чтобы суметь говорить; он слишком простодушен, чтобы суметь солгать, слишком почтенен, чтобы желать лгать. Но я столько уже указал – довольно с меня. Или можно выбрать некий изысканный оборот речи, образец которого давать нет необходимости. Ничто не препятствует тому, чтобы несколько подходящих приемов, таких, как сентенция, исторический пример, пословица или фигура, попали б в эту же речь. Соответственно, учитель, которому надлежит постоянно «бродить» среди хороших авторов, повсюду будет собирать подобные своего рода «цветочки» и будет представлять эти отрывки, или даже изменит их форму сообразно способностям детей.

После того, как посредством этих приемов мальчик приобретет достаточный речевой навык, тогда, если это представится возможным, его следует направить к более сложным темам грамматики, которые нужно по разделам и в определенном порядке так передать, чтобы в первую очередь были предложены самые простые, да и то вкратце. Затем, когда только способности учащихся вполне разовьются, тогда целесообразно прибавить в определенной последовательности весь более сложный материал. Образец того, какой должна быть эта последовательность, ты можешь взять в грамматике Теодора Газы. Однако мне б хотелось, чтоб ученики надолго не задерживались на правилах, а были немедленно отосланы к более серьезным авторам, особенно, если они уже постигли те основы – риторику, фигуры и стихотворные размеры[774], о которых я сказал. Тем временем они должны упражняться в более сложных темах, для отбора и изложения которых им потребуется старательный и образованный учитель. И даже если учитель посредственный, но в такой же степени скромный, он не откажется обратиться за помощью к другому, более образованному. Виды тем могут быть приблизительно такими: учитель сначала может предложить изложение на простонародном языке краткого, но выразительного письма, которое нужно затем передать на латинском или греческом языках, или на обоих. Или притчу, или анекдот, но не пресный, или четырехчастную сентенцию[775], со сравнением каждой из двух частей и [анализом] способа их соединения. Или аргументацию, рассматриваемую в пяти частях[776], или дилемму с двумя положениями[777], или так называемое полирование, раскрывая его в семи аспектах[778]. А иной раз, еще готовясь постигать искусство риторики, пусть разбирают отдельно какой-нибудь один из ее разделов[779]. Такого рода риторические упражнения описал Афтоний[780]. Иногда [пусть изучают] восхваление, порицание, миф, уподобление, сопоставление. Иногда – фигуру, хотя бы разделение, распределение, введение чужой речи, ответ на возражение, замечание. Не раз учеников следует попросить объяснить стихотворение, неоднократно – оформить прозаическую речь стихами. Время от времени пусть имитируют в лексике и стиле письмо Плиния или Цицерона. В другой раз одно и то же изречение разными словами и фигурами снова и снова распространяют. А иногда то же самое изречение пусть варьируют по-гречески и одновременно по-латыни в стихах и в прозе. Иногда одну и ту же речь пусть переложат пятью или шестью стихотворными размерами, которые определил наставник. Иногда одну и ту же сентенцию пусть преобразовывают посредством как можно более разнообразных мест и фигур. Но больше всего пользы бывает от переводов с греческого. А потому желательно, чтоб ученики занимались такими упражнениями как можно чаще и усерднее. Ибо тут одновременно и вырабатывается способность понимания речи, и глубоко осознаются возможности и своеобразие обоих языков, и обнаруживается то, что является общим у нас с греками, а что – нет. Наконец, придется изыскать и употребить все средства латинского языка для передачи выразительности греческого. Даже если все это вначале и покажется детям трудным, но через практику станет более легким, а ум и старание учителя избавят мальчиков от доброй доли трудностей, когда он объяснит то, что, как он полагает, выше их сил.

Кроме того, с данными упражнениями следует перемежать частое объяснительное чтение[781] авторов с тем, чтобы у мальчиков имелся наготове [материал] для подражания. Впрочем, учитель после объявления темы должен обеспечить их достаточным запасом и слов, и фигур речи. При этом учеников следует побудить также к труду самостоятельного их нахождения, так что буде выставлены одни голые темы, каждый своими собственными силами смог открыть все относящееся к делу разработки, украшения, обогащения [речи]. И здесь я потребовал бы от образованного учителя внимательного отношения к отбору и разнообразию материала, а пока я покажу образец. Пусть многократно учитель предлагает написание письма – рекомендующего, отговаривающего, поощряющего, разубеждающего, повествующего, поздравительного, настоятельно требовательного, поручительного, утешительного, а также укажет качества каждого типа, некоторые общие места и формулы, а затем, показав содержание, также их особенности. Иной раз учитель сообщит различные варианты декламаторских тем, если прикажет, например, чтоб они порицали Юлия Цезаря или хвалили Сократа в торжественном стиле[782]. Также в стиле убеждения[783]: что сразу следует учиться наилучшему; что в богатстве нет счастья; что мать собственным молоком должна кормить рожденное ею дитя[784]; следует или нет стремиться к греческой учености; нужно жениться или не нужно; следует или не следует путешествовать. Так же в стиле судебного красноречия[785]: М. Гораций не заслуживает наказания[786]. Но тот, кто взял на себя труд обучения, не должен тяготиться предварительно указывать новичкам, вступающим в эту палестру, сколькими предложениями данная тема может быть изложена. Кроме того, он покажет порядок предложений и как одно из другого следует. Далее, сколькими способами каждое предложение должно быть подкреплено, а каждый способ – сколькими обоснованиями. После этого – условия и места, откуда они могут быть почерпнуты. Затем – какими подобиями, отличиями, примерами, сопоставлениями, суждениями, пословицами, легендами, притчами каждая часть может быть снабжена. Пусть он укажет и риторические фигуры, если где-то покажется очевидным, что они могут встретиться, фигуры, которые могли бы сделать речь или более остроумной, или более значительной, или более понятной, или более приятной. Если что нужно будет распространить[787], пусть покажет способ, либо посредством общих мест, либо с помощью тех методов, которые Квинтилиан разделил на четыре группы[788]. А если встретятся аффекты[789], пусть посоветует, какие каким образом могут быть выражены. И также пусть наметит заранее способы соединения и определит, какой переход будет наилучшим: от вступления к общему наброску, от общего наброска к разделам, от разделов к доказательствам, от одной предпосылки к другой, от причины к причине, от доказательств к эпилогу или заключительной части. И пусть продемонстрирует несколько формул, которыми было бы удобно начинать (речь), а также заканчивать. Наконец, если возможно, пусть учитель укажет несколько мест у авторов, откуда ученики могли бы взять что-либо, достойное подражания, в соответствии с заданием. Когда это будет сделано в седьмой или восьмой раз, уже можно начинать (как говорит Гораций) «плавать без пробковых предохранителей»[790]; тогда уже не будет необходимости постоянно им, словно младенцам, класть в рот заранее разжеванную пищу, достаточно будет просто задать тему[791].

Я не против и того вида упражнения, который, я знаю, был в ходу у древних, то есть отбор тем из Гомера, Софокла, Эврипида, Вергилия, а иногда – из историков. Например, как Менелай перед Троянским собранием потребовал назад Елену[792]. Или как Феникс посоветовал Ахиллу, чтоб тот вернулся в сражение[793]. Или как Одиссей уговаривал троянцев, что лучше им было бы вернуть Елену, нежели переносить войну[794]. У Либания и Аристида сохранилось несколько риторических упражнений в этом роде[795]. Затем, как некий друг увещевал Цицерона не принимать условия, предложенного Антонием, каковой рассказ есть у Сенеки[796]; или как Фаларид убеждал дельфийцев посвятить медного быка своему богу[797]. К этому же роду [упражнений] относятся письма, которые циркулируют под именем Фаларида или Брута[798]. При исправлении учитель будет хвалить, если что-либо покажется удачно найденнным, переданнным, или имитированнным, [а] если что-то пропущено, или не на своем месте помещено, если будет сказано что-либо несоразмерное, или слишком вольно, или слишком непонятно, или даже недостаточно изящно, он укажет и продемонстрирует, каким образом это может быть исправлено, и неоднократно заставит исправить. Особенно же учитель будет возбуждать души учащихся, если затеет соревнование, словно поощряя некое соперничество между ними.

А еще мне бы не хотелось, чтоб при толковании авторов ты поступал так, как поступает ныне из-за какого-то порочного тщеславия толпа учителей: чтобы ты не пытался о любом отрывке говорить все, [как о целом произведении], но только то, что пригодно для объяснения данного места, за исключением, пожалуй, случая, когда отступление покажется подходящим для развлечения[799]. Поэтому, если ты спрашиваешь у меня также и о способе этого толкования, по крайней мере [вот] этот кажется мне наилучшим. Прежде всего, с целью стяжать внимание слушателей, пусть учитель восхвалит немного достоинства того [автора], толкование которого он начинает. Далее ему следует показать привлекательность и полезность содержания. Затем нужно изложить общий смысл произведения; если паче чаяния оно допускает различные толкования (что для большинства свойственно), то обозначить различия [между ними]. Так, приведем в качестве примера комедию Теренция. Намереваясь толковать [ее], прежде следует вкратце рассказать о судьбе автора, о даровании, об изящности языка, затем – сколько удовольствия и пользы может доставить чтение комедий, потом – какое значение имеет этот жанр, и откуда происходит, и сколько видов комедии существует, и каковы законы комедии, наконец, пусть объяснит как можно более доступно и кратко суть сюжета. Пусть учитель тщательно разъяснит тип стихотворного размера, потом просто перечислит [эти пункты], а затем – объяснит каждый в отдельности более подробно. Далее ему надлежит старательно указывать на отличающиеся изяществом выражения, или если что-то сказано архаически или по-новому, или греческое выражение, если что-либо изложено неясно или излишне длинно, если стиль тяжеловесный или путанный, если где-то [встретится] этимология, или деривация[800], или присоединение, достойное рассмотрения[801], если какое-либо правило орфографии, если какая-либо фигура, если какие-либо риторические места[802], украшение или искажение. Затем пусть сопоставит параллельные отрывки у разных авторов, выявляя, что есть различающегося и что есть сходного, а также не умалчивает о том, что было имитировано, что содержит аллюзию, что взято из другого источника, или заимствовано, поскольку большинство латинских сочинений берут начало от греческих. Наконец, можно приступить к философии[803], а для нравственного воспитания следует умело привлекать также произведения поэтов[804], хотя бы как образцы. Например, историю Пилада и Ореста – для показа выдающейся дружбы[805], миф о Тантале[806] – для проклятия алчности. Учителю здесь немало поможет Евстафий, комментатор Гомера[807]. И может статься (если только учитель будет человеком быстрого ума), что даже если встретится какой-либо отрывок, могущий развратить юношеский возраст, это отнюдь не повредит нравам, но фактически учитель может извлечь некую пользу, а именно: либо привлекая внимание к аннотированию, либо призывая к более возвышенным размышлениям. Например, если кто-либо намеревается читать вторую эклогу Вергилия[808], пусть подготовит надлежащее предварительное замечание, а лучше предохранит души слушателей таким образом: пусть он скажет, что дружба существует не иначе, нежели между похожими людьми, ибо сходство есть виновник взаимной благосклонности, напротив, несходство – родитель ненависти и раздора[809]. Чем больше, истинней и прочнее станет сходство, тем крепче и теснее становится дружба. Разумеется, такой смысл имеется у многих пословиц в литературе. Например, «добрые на званые пиры добрых и незваные принимаются»; и «подобное радуется подобному»; и «равный веселит равного»; и «ищи жену – равную себе»; и что Бог всегда подобное приводит к подобному; и «галка всегда садится к галке»; и «похожие имеют одинаковые уста и одинаковый латук»; и «равные с равными легче всего соединяются»; и «пожилой пожилую берет в жены»; и «заика заику лучше понимает»; и «кузнечик кузнечику дорог, муравей – муравью, а критянин – эгинцу»[810]. Со своей стороны, многочисленные пословицы о несходстве означают не что иное, кроме того, что между людьми, которые несхожи судьбой, образом жизни, людьми с разными увлечениями, или совершенно не бывает дружбы, или, если возникает, то не бывает прочной и быстро прекращается; вследствие этого случается, что неуч не выносит знатока наук, мирянин[811] – священника, деревенщина – придворного[812], юноша – старика. И по этой же причине эпикуреец не [терпит] стоика, философ – правоведа, поэт – богослова, косноязычный – красноречивого. От этого же чуть не исчезла дружба братьев-близнецов Амфиона и Зета, так как один усердствовал в игре на лире, другой находил удовольствие в возделывании земли. И исчезла бы, если б Амфион, отбросив лиру, не перешел к занятию брата[813]. По той же причине дружба Кастора и Поллукса была столь порочной, что даже не обошлось без позорной попытки убийства. Хотя родились оба из одного яйца, но близнецами они быть не могли еще и потому, что один был кулачным бойцом, а другой увлекался лошадьми[814]. Оттого же плохо сочетались Рем с Ромулом, ибо один был угрюмого и сурового нрава, другой – ласковым: поэтому и имя Ром на Ромул было изменено[815]. Хуже всего сочетались Каин и Авель, ибо их привлекал разный образ жизни[816]. Напротив, величайшему сходству сопутствует и высочайшая степень любви, как это и описано поэтами, к примеру Нарцисс, избегавший прежде всякой дружбы, лишь только увидел свое собственное отражение в чистейшем источнике, тотчас воспылал самой пылкой любовью[817]. Ибо что более похоже на нас, чем собственное отражение? Следовательно, когда ученый любит ученого, трезвый – трезвого, скромный – скромного, честный – честного, каждый любит не что иное, но свой собственный образ в другом человеке, то есть самого себя, но в ином обличье. Но если сходство к тому же основывается на добрых свойствах души, которые суть поистине добрые, а это – благочестие, справедливость, воздержанность, тогда рождается дружба, обладающая теми качествами, что скрепляют ее, а именно: (дружба) честная, верная, чистая, непреходящая, нерушимая. С другой стороны, [учитель] должен внушить, что если дружба основана на вещах материальных и преходящих, тем паче непристойных, то она не будет ни приятной, ни продолжительной, ни просто дружбой. В связи с этим можно показать, как Платон изображал двух Венер, одну – небесную, другую – земную[818]. А также двух Купидонов, каждого соответствующего своей матери[819]. Небесная Венера порождает истинные образы, а ее сын внушает истинные и благородные чувства. Среди достойных любовь всегда обоюдна, среди простых по большей части бывает, что один любит, другой ненавидит, один неотступно преследует [другого], а тот [его] отвергает. Это случается обычно вследствие несходства характеров и [образа] жизни. Оттого же у поэтов остроумно представлен Купидон, который подчас одного уколет золотым острием, а другого – свинцовым; первого – чтоб любил, второго – чтоб ненавидел. И ничто не может быть несчастнее такого рода дружбы. Как бы олицетворение такой дурно скрепленной дружбы представляет Вергилий в этой Эклоге. Коридон – селянин, Алексис – горожанин; Коридон – пастух, Алексис – придворный; Коридон – неуч (ибо Вергилий называет его песни грубыми), Алексис – образован; Коридон – преклонных лет, Алексис – в цветущем возрасте; Коридон – уродлив, а тот – прекрасен. Короче, все несхожее. Поэтому мудрому человеку, если он хочет быть любимым взаимно, следует выбирать друга, соответствующего его характеру. Если, повторяю, это будет предварительно сказано, то уже можно прочесть указанные отрывки, опрометчиво поэтически изображающие страсти селянина, и, я полагаю, ничто непристойное не войдет в сознание слушателям, если только кто-либо не пришел уже развращенным. То есть он эту заразу подхватил не здесь [в процессе занятий], но сюда с собой принес. Я изложил этот пример очень пространно, чтоб каждый в остальных случаях мог придумать таким же образом нечто подобное для себя.

Так вот, во вступлении к каждому сочинению, учителю следует определить, какова жанровая природа произведения, и что в нем преимущественно стоит принять во внимание. Например, в эпиграммах похвальна остроумная краткость. Затем он объяснит теорию смешного, которую сообщают Фабий и Цицерон[820]. [Укажет], что эта литературная форма особенно приятна в умело брошенных в заключении восклицаниях[821], которые оставляют в душе читателя своего рода побуждение к размышлению. В трагедии следует наблюдать главным образом аффекты, и притом наиболее глубокие из них. Пусть учитель вкратце покажет, каким образом они возбуждаются. Затем – рассмотрит доводы [героев], как если бы они были примером декламаций. Наконец, нужно разобрать описания мест, времен, различных событий, острых споров, которые могут быть выражены дистихом, или одностишием, или полустихом. [Он объяснит], что в комедии следует, прежде всего, наблюдать изображение моделей поведения[822] и повседневной жизни, и что аффекты здесь выступают довольно смягченными и скорее привлекательными, нежели мучительными. [Он покажет], что модели поведения должны быть рассмотрены в первую очередь, не только общеизвестные (юным свойственно влюбляться, сводникам – нарушать клятву, проститутке – завлекать, старику – ворчать, рабу – обманывать, солдату – хвастаться и подобное в этом же роде)[823], но и нечто иное, особое, что поэт по своему усмотрению приписывает другим героям. Например, в «Девушке с Андроса» Теренций выводит на сцену двух стариков, с весьма различающимися нравами: Симона – резкого и немного язвительного, далеко не глупого и совсем не бесчестного, и, с другой стороны, Хремета – учтивого, всегда миролюбивого и в любой ситуации управляющего собой, умиротворяющего, насколько возможно, все [споры], и хотя мягкого, однако, совсем не тупоумного. Также (автор выводит) двух юношей, различающихся характером: Памфила, рассудительного сообразно с его возрастом и изобретательного, но немного резкого, так что можешь узнать сына Симона; с другой стороны, Харина – ребячливого, глупого и лишенного проницательности. И опять же двух рабов с различными характерами: Дава – хитрого и преисполненного замыслами, и непоколебимейшего оптимиста[824] и прямо противоположного [ему] Биррия – человека без какой-либо инициативы, лишь постоянного виновника отчаяния для своего хозяина[825]. То же самое в «Братьях»: Микион – даже в ворчании кроток и приветлив, Демея же и в лести исполнен едкости. И опять же, [возьмем] Эсхина, ни на что не решающегося из-за привычки к городскому образу жизни и надежды на Микиона, но при этом в нем обнаруживается человек честного характера, предупредительный по отношению к брату, верный девушке; с другой стороны, возьмем Ктесифонта – по-деревенски простоватого и робкого из-за неопытности в любовных делах; Сира – лукавого и дерзкого, такого во всем притворщика и лицемера, что только хмель изобличает его фальшь; Дромона – тупого и ленивого[826]. Но продолжать этот список здесь не стоит, в данный момент достаточно определить метод. В «Эклогах» учителю следует указывать, каково описание «золотого века» и образа жизни «во время оно». Также, что бы мы ни упомянули из сентенций, уподоблений или сопоставлений – они взяты из пасторальной жизни: чувства просты, герои находят удовольствие в песнях, афоризмах и пословицах и находятся в плену у суеверий и предзнаменований. Таким же образом учитель позаботится напомнить, чем особенным отличаются героический эпос, история, диалог, притча, сатира, ода и остальные литературные жанры. Тогда ему не будет трудно показать, какие достоинства или даже промахи есть у отдельных авторов в отдельных текстах, чтобы в результате подростки уже в раннем возрасте приучались к рассуждению – что для них есть существеннейшего в любом произведении. В этом случае учителю помимо опыта и таланта будут полезными книжица Цицерона «О знаменитых ораторах»[827], а также рассуждения о писателях Квинтилиана, Сенеки, «Рассуждения о писателях» Антонио Кампано и, конечно, старейшие комментаторы; Донат особенно был занят этим[828].

Этому служит и прием обсуждения [замысла], например: почему Марк Туллий в речи в защиту Милона притворялся, что он боится[829]; или почему Вергилий столь превозносит Турна, врага Энея[830]; или отчего у Лукиана непризнанный врач не досаждает мачехе, но чаще восхваляет ее и более строг в отношении отца, нежели мачехи[831]. Впрочем, здесь также можно до бесконечности распространяться. Кто-либо, пожалуй, сочтет, что все это требует слишком много труда. Действительно, я хочу, чтоб наставник был образован и подготовлен длительным опытом работы[832]. Если таковой найдется, мальчики совсем без труда овладеют этими знаниями. Ибо, если вначале эта программа и покажется довольно тяжелой, но будет облегчена в результате занятий и [приобретения] навыков. Если я не ошибаюсь, это – доподлинно наилучшее и подходит, чтоб сразу обучать детей наилучшему[833]. Впрочем, не везде следует внедрять все целиком, дабы ученики не испытали пресыщения, а усвоили самое важное. Но не меньшее старание, чем [было потрачено] на объяснение, учителю следует приложить, проверяя то, что он преподал. Несомненно, такой труд для учителя является тяжелейшим, но для учеников – полезнейшим. И пусть учитель проверит не только урок в общих чертах, но, все, что бы ни было по сути важного, должно быть проверено, чтобы они привыкали это значительное потом верно воспроизводить. И, право же, пусть не отпугнет от этого дела трудность, ибо она преодолевается даже в месячный срок. Мне никогда не нравилось, что юноши записывают все говоримое, ибо из-за этого случается, что остается без внимания развитие памяти. Разве только кто-то пожелает что-либо кратко пометочками записать, и это лишь до тех пор, пока память не будет укреплена опытом, и ученики не будут нуждаться в помощи письменного слова.

Наконец, я придаю столь большое значение надлежащему методу обучения, что, найдись старательный и образованный учитель, то я не сомневался бы поручиться своим опытом: он мог бы привести юношей к приемлемому знанию обоих языков и даже красноречию с меньшим трудом и за меньшее число лет, были бы только обнаружены не совсем удручающие способности, нежели те самые пресловутые грамматики уведут их к своему собственному заиканию, а лучше сказать – к немоте. Итак, обученный этим первоосновам в начальной школе, мальчик потом мог бы с уверенностью сам обратиться к более высоким наукам и, куда бы он ни направился, он легко засвидетельствует, насколько важно, что он изначально обучался у наилучших наставников. Эти рекомендации, которые я, мой славнейший Петр, написал о способе обучения, я предлагаю тебе сейчас – пользуйся ими, если понравились, а если нет, по крайней мере, прими благосклонно наше усердие в ответ на твою искренность. Ты только продолжай так, как уже начал стремиться к добрым наукам, и просвещай твою во всех отношениях процветающую Галлию еще и благородными штудиями. Будь здоров, прощай.

Христофор Вальтер

Доклад Христофора Вальтера[834]

Вступ. статья, перевод с немецкого и комментарий Н. А. Багровникова

Воистину, и с чистой совестью мы можем воздавать себе похвалу и утверждать, что мы всегда печатали Библии правильно, слово в слово и литера в литеру со всем старанием, как научились сами и восприняли от господина доктора Мартина Лютера.

Христофор Вальтер

Христофор Вальтер с 1535 г. работал в мастерской Ганса Луффта младшим корректором в подчинении у Макса Георга Рёрера. В марте 1551 г., после отъезда Рёрера в Копенгаген, он стал главным корректором (т. е. редактором) типографии Луффта и оставался в этой должности до 1575 г. В своем прошении герцогу Саксонии Августу о предоставлении ему должности пастора, написанном в 1574 г., Вальтер сообщал о себе следующее: «Я, Христофор Вальтер из Дëвельна земли Мейсен, сын суконщика[835], 39 лет был корректором в печатной мастерской у почтенного и мудрого господина бургомистра Ганса Луффта. Я многократно вычитывал полную Библию, и еще юношей сочинения преподобного доктора Мартина Лютера и все его тексты со всем усердием читал, постигал и не один раз выверял в наборе. Также я доктора Мартина Лютера, и доктора из Померании[836], а также доктора Круцигера, и доктора Эрберума, и господина Филиппа Меланхтона, [всех] этих превосходнейших по учености мужей слушал, читал и проповедывал…»[837]. Свое доскональное знание полной лютеровской Библии и сочинений Лютера Вальтер не преувеличивает. В то же время он не был склонен к формализации своих достижений в редактировании текстов реформатора. Он постоянно находился в творческом поиске. Достаточно сказать, что начиная с 1555 г. виттенбергские издания полной лютеровской Библии, которые Вальтер редактировал лично, стали отличаться в лучшую сторону от изданий, выпущенных Луффтом в 1546–1551 гг. – в первое пятилетие после кончины Лютера. В них стало меньше редакторских комментариев на полях. Это стало возможным благодаря устранению Вальтером и своих упущений, и ошибок Рёрера, и допущенных ранее опечаток[838].

В период работы в типографии Ганса Луффта его главный корректор не раз был вынужден выходить за формальные рамки своих должностных обязанностей, касающихся вычитки и редактирования. Обстоятельства сложились так, что сын суконщика неожиданно проявил себя как преемник Лютера – как продолжатель его дела в развитии орфографии немецкого языка. На своем поле, насколько было в его силах и компетенции, Христофор Вальтер неоднократно принимал бой и защищал произведения реформатора «во многих одетых в броню полемических текстах»[839].

В конце 40‑х гг. Христофору Вальтеру пришлось писать опровержения на нападки ортодоксальных лютеран из Йенского университета. После смерти Лютера они выпустили памфлеты, в которых публично обвинили Вальтера в «криптокальвинизме», – в будто бы намеренном придании редактируемым им лютеровским текстам тончайших смысловых акцентов, сближающих их со взглядами Жана Кальвина и Филиппа Меланхтона на значение таинств и роль добрых дел в спасении[840]. Печатались они в типографии Луффта.

В 60‑х и первой половине 70‑х гг. Вальтер сочинял и печатал в мастерской Луффта памфлеты против несанкционированных перепечаток полной лютеровской Библии, это: «Доклад Христофора Вальтера, корректора господина Ганса Луффта о различии Библий и других книг блаженного благочестивого господина доктора Мартина Лютера в Виттенберге от тех, которые печатаются в других землях, необходимый христианскому читателю. Виттенберг, 1563»; «О Библии и предисловии к ней, напечатанной в Йене. Виттенберг, 1564»; «Сообщение о фальшивых перепечатках немецких Библий. Виттенберг, 1569»; «Ответ Зигмунду Фейерабенду[841] и его сообщникам, лжецам, поставляющим фальшивки, которые продавались на только что прошедшей осенней ярмарке 1570 г. во Франкфурте на Майне, из которого каждый с легкостью увидит, как Фейерабенд более чем в тридцати местах подвергается осуждению в отношении его понимания всех [лютеровских] Библий, так же и той, которая была напечатана в Виттенберге 36 лет тому назад[842], […] и свои Библии печатает неправильно и с ошибками. Виттенберг, 1571».

В обобщенном виде аргументация памфлетов Вальтера состоит в следующем. Во-первых, лютеровский перевод Священного Писания является правильным не только благодаря точности вербального, смыслового и образного переложения древнего текста на немецкий язык, его исключительное достоинство состоит в единой орфографии, над достижением которой Лютер трудился вместе с профессором Виттенбергского университета Каспаром Круцигером. Во-вторых, полные Библии, изданные Луффтом и другими виттенбергскими печатниками с 1546 по 1574 г., в орфографическом отношении столь же едины, точны и строги, как Библии 30‑х и 40‑х гг., выпущенные при жизни Лютера. В-третьих, те, кто делают перепечатки, не в состоянии преодолеть региональные языковые особенности и приблизиться к достигнутому в Виттенберге высокому уровню орфографии, к выверенному и единому печатанию текста Священного Писания не только слово в слово, но и буква в букву.

В завершении «Ответа Зигмунду Фейерабенду…» Вальтер пишет: «…Я могу доказать со всеми его переводами и книгами, которые были напечатаны в 30‑х и 40‑х годах, что, хотя мы [до его кончины] не завершили работу над орфографией, но именно сейчас печатаем и корректируем точно так же, как перед 30‑ми и 40‑ми годами. И мог ли столь точный человек [каким был Лютер] такое долгое время денно и нощно писать своею собственной рукой и [не] писать правильно в отношении букв? И если этот святой муж все издания и все типографские листы своего перевода и всех своих книг строго вычитывал и правил лично, могли ли мы, корректоры и наборщики, не видеть, не замечать и не учиться, как должно в отношении орфографии [правильно] писать и печатать?»[843]

В своих памфлетах Христофор Вальтер прежде всего выступал в защиту материальных интересов Ганса Луффта и против подрыва монополии курирующего Луффта издательского консорциума. Но самое главное, – хотя это станет очевидным уже с определенной исторической дистанции, – пытаясь закрепить достижения Лютера в орфографии, он стал продолжателем его дела в чистке «авгиевых конюшен немецкого языка». Следует подчеркнуть, что в тех условиях и той непростой ситуации Христофор Вальтер выполнил свой долг и осуществил то, что мог сказать и сделать только он. В своем стремлении к единству орфографии и пропаганде этого единства, по сути, в воспитании немецкого читателя, главный корректор предстает перед нами скромным тружеником в последующей блестящей когорте своих соотечественников, проложивших путь к единому общегерманскому чувству родины, родной земли, родного языка.

В 1575 г. Вальтер неожиданно ушел с должности корректора будто бы из-за начавшегося упадка в книгопечатании, покинул Виттенберг и стал протестантским пастором. В своем прошении на имя герцога Саксонии о причинах ухода и своем желании стать пастором он пишет так: «Поскольку же печатни [в Виттенберге] стали ослабевать, многие благочестивые люди советовали мне, что я должен предать себя пастырской службе. Поэтому я убедительно и всеподданнейше прошу Светлейшего, Высокородного Князя и Господина, господина Августа, герцога Саксонии, первого маршала Священной Римской империи и Курфюрста, моего милостивого господина, предоставить мне должность пастора в Хольцдорфе, вблизи Швейница»[844].

О действительных причинах его добровольного ухода с достаточно престижной должности можно только предполагать. Возможно, что, убедившись в неэффективности юридической защиты виттенбергских Библий от перепечаток, которую предоставляли привилегии герцога и курфюрста Саксонии, он понял тщетность своих усилий; устал видеть безрезультатность написанных им памфлетов против пиратских изданий. Не исключено и то, что за обобщающей фразой «печатни [в Виттенберге] стали ослабевать» скрывается начавшийся упадок мастерской Ганса Луффта. Будучи профессионалом высокой пробы, Вальтер мог отследить начало этого процесса раньше своего хозяина, находящегося тогда в весьма почтенном возрасте[845]. Впрочем, очевидно, что, становясь протестантским пастором, он еще более повышал свой социальный статус[846]. Нет сомнения и в том, что старший корректор типографии Луффта по своему призванию и складу характера был проповедником и, пожалуй, еще шире – педагогом. Он шел к официальной пасторской должности все предшествующие годы своей жизни. Своим словом и делом Христофор Вальтер являет не частый пример того, когда имя, полученное человеком при крещении, становится сущностным воплощением его жизненного пути.

Доклад Христофора Вальтера, корректора господина Ганса Луффта о различии Библий и других книг блаженного благочестивого господина доктора Мартина Лютера в Виттенберге от тех, которые печатаются в других землях, необходимый христианскому читателю. Виттенберг, 1563

То, что во всех языках является для всех важным и необходимым, – это орфография, когда все слова пишутся или печатаются своими собственными изначально присущими [им] буквами, и при этом никакие буквы не исключаются, никакие не добавляются и никакие не заменяются другими. И когда определенные слова с [их] буквами пишутся одинаково, как другие [такие же]. Также это означает и то, что [те] одинаково звучащие слова, которые имеют два значения, различаются особенными буквами, как это упорядочено и твердо закреплено в еврейском, греческом и латинском языках.

Однако в немецком языке каждый писал слова теми буквами, какие приходили ему на ум, или по наитию, и бывало, когда в сотне и более текстов с одинаковыми словами все-таки не было [слов] c буквами действительно правильными, и чтобы одно [определенное слово] было написано в точности такими же [буквами], что и другие. Поэтому [наш] язык и является настолько непонятным, запутанным и темным, что при чтении вызывает лишь досаду и раздражение. И особенно тяжким, недоступным и всецело невозможным для правильного изучения оборачивалось все это для чужеземцев.

Но надежнейший, наиспособнейший и непревзойденный муж, доктор Мартин Лютер, наш возлюбленный отец во Христе, обладавший мудростью и ученым дарованием, которые невозможно выразить словами и которые он нам, немцам, передал с Божьей помощью, осуществил и то, что наш родной язык отшлифовал и премного украсил. В этом ему с верностью, усердием и прилежанием помог благочестивый и высокородный господин доктор Каспар Круцигер, который был первым главным корректором Библий и других книг Лютера.

Оба эти высокородных мужа все слова в [полной] Библии и, кроме оной, и во всех других книгах Лютера упорядочили печатным способом с правильностью, [их] собственными и родоизначальными буквами. И своим последователям настоятельно повелели данный порядок слов и орфографию закрепить с основательностью, а тому, что до этого было правильным, так же потребовали следовать со всей строгостью.

Поскольку в немецком языке есть множество одинаково звучащих слов, которые в звучании своем показывают и обозначают два значения и зачастую делают понимание темным и двойственным, эти самые слова Лютером и Круцигером [также] были печатно упорядочены особенными буквами.

Так, [слово] Stad [пишется] c одним d, когда означает государство, общину, или построенный город. А Stat с одним t [пишется] когда подразумевается страна, [определенное] место земли, или нечто обособленное, [например] одна усадьба или хутор.

Также [слова] Rad и Rat. Rat [пишется и печатается] с одним t, когда называется Consilium как [официальное] совещание, обсуждение, заседание, совет князей, или решение [городского] совета… Многим ли различаются Rad и Rat, неизвестно, [но мы] полагаем и думаем не иначе, что [написание] Rad есть коверканье языка, и поэтому [это слово] должно печататься с одним t, поскольку во множественном числе говорят Rеtе, die Fürsten Rеtе […]

Равнозначно этому существует большое количество одинаково звучащих слов, и некоторые из них я хочу показать. Als – Alst [= allerzeit; Sam. 15,2.]; Den – Denn; Eiuern – Euern [= wiederhollen]; Endelich [eifrig; Spr. Sal. 21,5.] – Endlich [eifrig; Spr. Sal. 17,9.]; Ermanen – Ermannen; Fodern – Fordern [fördern]; Fur – Vor; HERR – HErr[847]; jm с длинным j и im с коротким i; jn с длинным j и in с коротким i; Leren – Lernen; Meer – Mehr; Sind – Sint [=seit]; Tünchen – Tungen [düngen]; Veter – Vetter; Vmbbringen – Vmbrigen; Wen – Wenn; Wens – Wenns; Weder – Wieder[848].

Кто положил различия этим и аналогичным словам, неизвестно. То же, что не вызывает сомнений [в написании], есть в Библии и других книгах Лютера. Однако именно Библию [подчас] понимают темно и неясно. Поэтому сейчас я хочу показать различие в словах HERR, HЕrr, Herr.

Все Библии, напечатанные в Виттенберге, содержат слово HERR (Господь) с одними большими буквами, где по-еврейски стоит одно только собственное великое имя Бога Jehoah (Иешуа), которым одним обозначается его божественное величие. Однако где стоят другие еврейские имена, Адонай, Элохим, которые тоже [переводятся] «Господь», [но] которыми называется не Господь как таковой, но ангелы и [даже] люди (праотцы и пророки. – Н. Б.), виттенбергские Библии имеют HЕrr, [напечатанные] наполовину большими, наполовину малыми буквами.

Например, в «Началах» (1. Mos. 15, 8.) и других книгах Пятикнижия и в книге Пророков и, особенно в книге пророка Иезекеиля часто стоят совместно Адонай и Иешуа. Поэтому [и] стоит в виттенбергских Библиях HЕrr, HERR. Также в псалме 110 (110.1) стоит по-еврейски Jehoah, – Иешуа говорит к Адонаю, поэтому в виттенбергской Библии напечатано: HERR sprach zu meinem HErrn (Господь говорит моему Господину)».

[В этом месте Х. Вольц указывает, что далее Вальтер цитирует большими фрагментами Лютера, разъясняющего аналогичные случаи. Эти цитаты Х. Вольц не воспроизводит и отсылает читателей к веймарскому изданию сочинений Лютера: WA Bd. 41. S. 82; Bd. 54. S. 46[849].]

[Затем текст памфлета Вальтера продолжается.]

[Итак], cам Лютер данные различия в словах определял [разными] буквами, как это необходимо, и [этим] его готовым примерам надлежит следовать.

Кто делает перепечатки в других землях, перепечатывают Библии и другие книги Лютера так, что не следуют данным различиям и не придерживаются необходимого порядка, но набирают, как взбредет в их головы, как придет на ум. Поэтому они делают текст Ветхого Завета во многих местах темным и непонятным, и все из-за не различения литер в словах HERR и HЕrr[850].

Кроме этого, те, кто перепечатывают, печатают в словах много букв, которые Лютер исключил как ненужные и бесполезные. От этого при чтении совершаются ошибки, ввергающие в гнев, раздражение и, главное, вызывающие непонимание. Некоторые такие слова я хочу здесь показать.

В перепечатанных Библиях[851]

И подобных печальных примеров слишком много, когда немецкий язык Лютера оказывается искаженным.

Те, кто перепечатывают, должны не одни только слова печатать слово в слово (чем они очень гордятся), но также в особенности и прежде всего буква в букву и помнить, как говорил Лютер, что он вместе со своими помощниками правильность каждого слова обретал на весах для взвешивания золота.

Однако каждый может возразить, мол, дескать, в немецких землях по обычаям [принято] писать и печатать так же, как говорить. Отвечаю: обычай обычаю рознь, но Лютер, полагая свой язык в своих книгах не [вполне] завершенным и не без недостатков, [все же] хотел передать свое наследие всем германцам, как писал об этом перед Новым Заветом[852].

Сверх того, те, кто делают перепечатки, не насыщаются [продажей] перепечатанных книг среди людей их земель, отчего своеобразие тамошнего языка остается, каким было. Но они торгуют ими в других землях, [там], где язык Лютера любят и ему следуют, и где особенности их речи выглядят необычными, диковинными, непонятными и плохими. И все эти диковинки для благочестивых покупателей составляют [в стоимости книг] определенную сумму[853].

Благочестивый и честный муж Вендель Рихель, господин печатник в Страсбурге, тоже перепечатывал виттенбергские Библии, однако слово в слово и литера в литеру, хотя там есть свои обычаи и особенности языка, и об этом он сам говорил [в предисловии] перепечатанной им Библии, как это и следует [делать][854].

Наконец, я прилагал немалые старания, [чтобы] его [Лютера] особенные слова и орфография как можно более соответствовали саксонскому языку, который употребляется [как] наш высокий немецкий язык, и при этом [все] изначальное, присущее ему, сохранилось. [Теперешняя] задача – все таковое сделать всецело понятным и доступным ради вящей красоты и привлекательности Священного Писания на немецком языке.

Пал Эстерхази

Воспоминание о школьной поре (1645–1653)

Перевод с венгерского и предисловие Т. П. Гусаровой

«Воспоминания» Пала Эстерхази о детских годах охватывают время от рождения Пала (1635) до его поездки в Германию в 18‑летнем возрасте в 1653 г. на коронацию Фердинанда IV. Как предполагают исследователи, они могли быть частью задуманной Палом автобиографии и основаны на переработанных им собственных подростковых и, кроме того, семейных дневниковых записях, которые вела его мать[855]. Помимо этого, очевидно, Пал включил в «Воспоминания» рассказы домашних и родственников о своей семье. Авторы первой биографии о Пале Эстерхази считают, что он обратился к записи воспоминаний в возрасте около 80 лет[856]. Собственные воспоминания подростка обладают особой непосредственностью и живостью и этим отличаются от записанной с чужих слов информации, но также и от переложенных уже взрослым человеком своих детских впечатлений. В помещенном в переводе отрывке из «Воспоминаний» сочетаются оба подхода.

Впервые «Воспоминания» были опубликованы в 1895 г., в отрывках, как дополнения к биографии Эстерхази[857]. Приведенный ниже фрагмент взят из полного издания текста, помещенного вместе с другими сочинениями и письмами автора в томе Esterházy Pál Mars Hungaricus, подготовленном к печати венгерскими историками Эммой Ивани и Габором Хауснером[858]. Для темы настоящего сборника наибольший интерес представляет та часть «Воспоминаний», которая начинается с 1645 г. – времени смерти отца Пала, когда по решению опекунов (в том числе брата Пала – Ласло) он вместе с другими мальчиками из семьи – кузенами Гашпаром, Михаем и Шандором[859] – был отправлен на учебу в Линц, в иезуитскую гимназию. Эти запечатленные в тексте воспоминания дают представление о том, как проходило детство детей высшей аристократии в Венгерском королевстве в бурную эпоху турецких войн и Контрреформации, как строились отношения внутри семьи между взрослыми – родителями, старшими братьями и сестрами, дядьями, тетями, учителями, слугами – и детьми; какие ценности выдвигали на первое место и в связи с этим как готовили детей к предстоящей жизни; чему и как учили: отношению к власти, церкви, родине, семье. По этой причине я кратко обрисовываю жизненный путь Пала Эстерхази, чтобы было видно, как отразились на нем его детские и юношеские годы.

Пал Эстерхази (8.09.1635–26.03.1712) – венгерский магнат, граф, имперский герцог, выдающийся государственный, политический, военный деятель монархии австрийский Габсбургов второй половины XVII – начала XVIII в. Он известен также как покровитель искусств, композитор и музыкант, писатель и поэт, а кроме того, как религиозный мыслитель.

Отцом Пала был не менее известный Миклош Эстерхази Галантаи[860] (1582–1645), могущественный надор-палатин Венгерского королевства. Благодаря своим незаурядным способностям, а также двум чрезвычайно выгодным бракам он сделал блестящую карьеру, попав из числа среднепоместных дворян (его отец был вице-ишпаном комитата Пожонь) в круг высшей аристократии. В 1613 г. Миклош вместе с братьями был пожалован Матиасом II Габсбургом в бароны, в 1626-м – в графы. В 1614 г. он приобрел популярность, удачно выступив в рейхстаге в Регенсбурге с призывом оказать военную помощь венграм против турок[861]. Вскоре молодой политик стал ишпаном комитатов Берег (1617) и Зойом (1618), а в 1626 г. – наследственным ишпаном (comes perpetuus) важнейшего западного комитата королевства Шопрон, обеспечив своим потомкам владение им вплоть до 1790 г.[862] Уже в начале карьеры он был назначен королевским советником и верховным хофмейстером венгерского королевского двора. В 1622 г. Миклош Эстерхази занял второй по значению после палатина (надора) пост в королевстве – судьи Королевской палаты (Tabulae Regni Judex), пока, наконец, на Государственном собрании 1625 г. в Шопроне не был избран палатином, исполняя эту должность до самой смерти в 1645 г. За эти годы он разными путями приобрел огромные владения с замками в Кишмартоне (совр. Айзенштадт в Австрии), во Фракно (совр. Фурхенштайн в Австрии), Шемпте, Лакомпаке, Лансере, Рохонце и других местах тогдашнего Венгерского королевства.

Таким образом, Пал Эстерхази – третий по старшинству сын многочисленного потомства Миклоша от его двух браков (а его жёны, будучи вдовами, тоже привели в семью Эстерхази своих детей) – начинал свой жизненный путь, уже будучи обеспеченным огромными преимуществами по сравнению даже с его другими родственниками – кузенами, племянниками и т. п. После смерти старших братьев – Иштвана (1641) и Ласло (1652), не оставивших после себя сыновей, еще не достигший 17 лет Пал как старший мужчина в семье среди прямых мужских потомков Миклоша Эстерхази в 1652 г. стал наследником и распорядителем огромного состояния, а также носителем высоких должностей в Венгерском королевстве и при дворе Габсбургов, хотя и продолжал еще некоторое время оставаться под опекой старших родственников. Безусловно, это обстоятельство не могло не отразиться на самосознании и поведении Пала: его детство и отрочество закончились, хотя некоторое время он еще продолжал учиться у иезуитов. Более того, его женят.

1652 г. имел решающее значение в жизни Пала не только из-за смерти брата Ласло, но и потому, что в этом году опекуны в соответствии с завещанием отца подростка[863] устроили его брак с Оршоей Турзо, дочерью и единственной наследницей его умершего брата Иштвана (1641) и Эржебет Турзо (1642). Палу едва исполнилось 16 лет, а Оршое – 11[864]. Брак был задуман и устроен для того, чтобы после смерти родителей Оршои[865] огромное наследство Турзо и доля Иштвана не ушли в другую семью.[866] Не достигнув 17 лет, Пал стал самостоятельным, женатым человеком, хотя согласился на этот брак не сразу и не легко, ибо в эти годы, как пишет в «Воспоминаниях», был очарован проповедью и уговорами иезуитов, восхвалявших конгрегацию, и готовился к побегу из гимназии, чтобы вступить в орден[867]. Брак состоялся и, к счастью, оказался очень удачным. Из‑за малолетства Оршои молодые еще три года – до 1656 г. – оставались женихом и невестой, но благодаря этому оставили богатейшую переписку влюбленных – редкую не только для того времени[868].

Признание юридического полноправия Пала проявилось в том, что уже в 1652 г. к нему переходит пост наследственного ишпана комитата Шопрон[869]; одновременно (!) он был пожалован в советники короля-императора Фердинанда III. И уже тогда он вынужден принимать решения. В 1555 г. вместо скоропостижно умершего уже коронованного венгерским и чешским королем Фердинанда IV предстояло возвести на эти троны следующего сына Фердинанда III эрцгерцога Леопольда. Двадцатилетний Пал Эстерхази вместе с другими светскими и духовными магнатами не поддержал намерения действующего монарха отменить свободные выборы нового короля Венгрии венгерским Государственным собранием и тем самым превратить Венгерское королевство в наследственное владение австрийских Габсбургов[870]. И это несмотря на то, что будущие короли – и Фердинанд, и Леопольд, а также их сестра Мария Анна – целый год провели вместе с молодыми Эстерхази в Граце, во время обучения там Пала, и, как он пишет, полюбили его, особенно эрцгерцог Леопольд[871]. Понятно, что это решение было принято Палом не самостоятельно, а под давлением боровшейся за сохранение своих средневековых привилегий дворянской элиты Венгерского королевства. Тем не менее Пал Эстерхази не потерял доверия династии и в том же 1655 г. был назначен советником избранного венгерского короля Леопольда I. В 1661 г. он становится надворным советником Леопольда I и верховным хофмейстером венгерского королевского двора.

Следует отметить, что Пал Эстерхази с малых лет привыкал к государственным делам. Как видно из «Воспоминаний», уже в 12 лет он участвовал в Государственном собрании 1646–1647 гг. в Пожони, куда его отвез старший брат Ласло. Он присутствовал и при избрании палатина, и на принесении им присяги венгерскому королю Фердинанду IV, во время которой чуть не погиб в давке[872]. Присутствовал он и на Государственном собрании 1648 г. на выборах нового надора-палатина[873]. Палу был близок по духу герой турецких войн и политический лидер оппозиционно настроенных к австрийским Габсбургам дворян Венгерского королевства, друг семьи Эстерхази Миклош Зрини, о котором он неоднократно с большим пиететом упоминал в своих «Воспоминаниях» как о родственной душе.[874] Повзрослев, Пал, как и многие представители знати, старался оказаться рядом с Зрини и сражаться под его командованием во время войны против турок в 1663–1664 гг.[875]

Не менее блестящей представляется и военная карьера Пала Эстерхази. XVI–XVII вв. – время войн с турками, в основном на территории Венгерского королевства. Войной была пронизана жизнь всех слоев венгерского общества. Стремившиеся поработить всю территорию королевства, турки угрожали не только приграничным областям, но достигали его крайних пределов. Их планы захватить и Вену (1529, 1532, 1683) выливались в масштабные походы через все Венгерское королевство, беспощадно разорявшие его. Каждый мирный договор, завершавший очередную войну с Османской империей, приводил к сокращению территории королевства. В такой ситуации венгерское дворянство дольше, чем в других европейских странах, оставалось военным сословием. Военная карьера предпочиталась любой другой, а умение владеть оружием и верховой ездой прививались дворянским детям с раннего детства, что видно из «Воспоминаний». Лучший подарок даже для семилетнего Пала – это конь, с которым он справлялся самостоятельно[876]. «Воспоминания» пестрят упоминаниями о случаях, произошедших с наездниками и лошадьми, – не реже, чем воспоминаниями о событиях религиозной жизни. Сын Миклоша Эстерхази отличался смелостью и ловкостью среди сверстников. Подросток подробно описал чуть не закончившийся трагедией случай, когда в присутствии компании соучеников он один легко взобрался на вершину высокого дерева, но из-за подломившегося сука рухнул с высоты вниз[877]. Будучи глубоко верующим человеком, Пал относил все для него счастливо завершившиеся неприятности, а также необычные случаи (падение с лошади, болезнь, вещие сны и т. п.) как проявление мистики.

Как и многие юные венгерские дворяне, Пал рвался в бой. Он упрашивал брата Ласло взять его с собой в осажденный турками Эршекуйвар в августе 1652 г., но тот не соглашался, аргументировав тем, что им обоим никак нельзя погибнуть, ибо кто-то из мужчин должен остаться в роду[878]. Ласло погиб в этой военной кампании в битве при Везекени 26 августа 1652 г. вместе с тремя другими молодыми Эстерхази. Уже в 1661 г. Пал был пожалован в генерал-майоры (vezér-őrnagy). В войне австрийских Габсбургов с Османской империей 1663–1664 гг. Пал Эстерхази сражался в полную силу под командованием обожаемого талантливого полководца Миклоша Зрини, участвовал в его знаменитом зимнем походе в турецкий тыл в 1663–1664 гг., которому позже посвятил свой главный труд Mars Hungaricus. В конце войны Пал воевал под началом главнокомандующего, талантливого полководца Раймондо Монтекукколи. В 1667 г. Эстерхази, уже проявивший свои военные таланты, получил звание фельдмаршала (tábornagy), а в 1668 г. был назначен главнокомандующим Придунайского округа (Dunáninneni országrész) и удержался на этом посту до 1687 г.

Вашварский мир глубоко возмутил венгерское общество и привел к возникновению в среде элиты оппозиционного движения, известного в истории как «заговор Вешшелени»[879]. Пал Эстерхази был замечен среди недовольных, но не присоединился к тайному обществу и не получил наказания, как другие. Более того, известный своей верностью династии и склонностью к компромиссам, он продолжал восхождение, став в 1681 г. надором Венгерского королевства. Он многое сделал для организации венгерских вооруженных сил: с венгерскими отрядами принял участие в освобождении от турецкой осады Вены в 1683 г., привел 20 тыс. венгерских бойцов для освобождения Буды в 1686 г. Но Габсбурги не доверяли венграм и в освободительных войнах венгерские силы играли вспомогательную роль. Эстерхази, конечно, чувствовал это, проявлял недовольство, неоднократно жалуясь центру на бедственное положение вверенного ему Придунайского региона, на снижение численности пограничных гарнизонов, необеспеченность жалованьем и т. п. Не получая удовлетворения, он не раз подавал в отставку, но та не принималась. Повторялась история другого надора: Миклоша Эстерхази. Тот тоже был недоволен внутренней и внешней политикой династии в отношении Венгерского королевства, посылал в Вену так назыаемые меморандумы с изложением своей точки зрения и предложениями по исправлению ошибок, улучшению положения страны и армии, трижды подавал в отставку из-за нежелания правительства идти на реформирование режима, создания условий для освобождения родины от турок. Но в то же время он не шел на уступки сословиям, осознавая консервативность и отставание их требований от запросов эпохи и перспектив развития страны. А в тех условиях сохранение Венгрии он видел только в союзе с правящей династией, в соблюдении верности ей, без чего стране грозило полное поглощение – если не со стороны турок, то со стороны Габсбургов. Он решительно выступал как против трансильванских князей, подбивавших Венгрию к восстанию против Габсбургов, так и против собственной элиты, часть которой была падкой на предложения, поступавшие извне – от французского короля Людовика XIV, врага и соперника Габсбургов, и даже от турок. В Пале Эстерхази видно продолжение линии, прочерченной Миклошем Эстерхази. При всей сложности политической ситуации в Венгрии в 1660–1680‑е, Пал твердо занимал прогабсбургские позиции в первую очередь в вопросах их власти в Венгрии или в преследовании протестантов, за что и был обласкан династией. На Государственном собрании 1681 г. он в качестве фигуры, удовлетворяющей и двор, и часть общества, как уже упоминалось, был избран палатином Венгерского королевства, хотя протестанты, не явившиеся на сословный форум, отказались признавать его власть и прерогативы как посредника между королем и венгерскими сословиями. В том же году испанский король отблагодарил графа за заслуги перед династией орденом Золотого руна. На судьбоносном Государственном собрании 1686 г. надор Эстерхази подготовил почву для принятия сословиями решения о передаче Габсбургам Венгерского королевства в наследственное владение и отказе от права сопротивления правителю, данного им Золотой буллой 1222 г. В благодарность за это император Леопольд I в 1687 г. пожаловал верноподданному Палу Эстерхази титул имперского наследственного князя[880].

Благорасположению со стороны императорской семьи и двора способствовали также и другие не менее важные, чем вместе проведенные годы, характеристики Пала Эстерхази и его семьи. Пал был ревностным католиком, чему немало поспособствовал его отец, перешедший в католицизм в начале века и проводивший в своих владениях жесткую политику рекатолизации. Свой след оставили также проведенные в католических (иезуитских) учебных заведениях Граца и Надьсомбата (совр. Трнава в Словакии) годы. Отец и сын пользовались личным попечительством возглавлявших Венгерскую католическую церковь эстергомских архиепископов: соответственно Петера Пазманя и Дёрдя Липпаи[881]. Петер Пазмань сумел в 1620–1630‑е гг. вернуть большую часть венгерской аристократии в лоно католической церкви. При этом важную роль в обращении он отводил не насилию, а убеждению и просвещению[882]. Благодаря ему в тогдашнем Венгерском королевстве, в Надьсомбате, была воссоздана одна из крупнейших и популярнейших иезуитских гимназий королевства (1616)[883], а в 1635 г. – католический (иезуитский) университет. Именно в них с 1646 по 1652 г. получал образование Пал Эстерхази.

В «Воспоминаниях» образованию Пала Эстерхази, его кузенов и других юных венгерских аристократов уделено немало внимания. Предварительно необходимо сказать несколько слов о том, что представляло собой школьное дело в Венгерском королевстве и монархии австрийских Габсбургов.

Как мы знаем из текста, до 11 лет Пал и его кузен Шандор, сын Пала Эстерхази, присланный отцом из Эршекуйвара, обучались дома. Практика домашнего (дошкольного) обучения дворянских детей в замковых школах знати была довольно широко распространена в Венгрии, особенно учитывая условия полной нестабильности, вызванной постоянными войнами с турками. Образование многих дворянских детей нередко заканчивалось посещением школы в замке господина своего родителя, где они обучались премудростям не только чтения и письма на родном языке, но и наукам боя и поведения в дворянском обществе.

Основой школьного образования служила латинская школа, состоявшая из двух отделений. В начальной школе на протяжении 3–4 лет обучали чтению и письму на священных текстах – преимущественно на родном языке. В определенной степени домашнее обучение выполняло функции начальной школы, в которой детям давали основы знаний. Но между начальной и латинской школами не существовало прямой преемственности, хотя окончание первой если и не требовалось, то было желательно для поступления во вторую. Поскольку подготовка к латинской школе (гимназии) была у детей разной, то для выравнивания знаний будущих гимназистов устраивался подготовительный класс на один, а то и на два года. Ученики такого класса назывались infimistae, parvistae, rudimentistae[884].

За начальной школой следовала собственно гимназия, где учащиеся проводили, как правило, 4 года. Дети из первого класса гимназии именовались принципистами (principistae). Основу учебной программы гимназии составляли разные формы овладения латинским языком: грамматики, синтаксиса, умения правильно излагать и формулировать мысль, поэтики, риторики. Базировались при этом на классических авторах. Большое внимание в католических, особенно иезуитских гимназиях уделялось декламации – и неслучайно: учащихся готовили к тому, чтобы они могли эффектно выступать с публичными речами[885]. Как в католических, так и в протестантских школах, нравственному, религиозному воспитанию отводилось важное место. Перед образованием и воспитанием, получаемом в латинских школах, ставилась задача смягчить дикие скифские нравы идеями, заимствованными у античных авторов и из Библии.[886] Как видно, обучение носило гуманитарный и религиозный характер, и в целом имело мало практической пользы для дальнейшей жизни дворянина. Многие дворянские отпрыски по этой причине заканчивали свое образование после четырех лет обучения в иезуитских гимназиях. Но, как уже упоминалось, не меньше было таких, кто не поднимался выше начальной школы и не владел латынью. В Венгерском национальном архиве можно найти много писем рядовых дворян, обращенных к государственным властям; они коряво написаны на венгерском языке, а если на латыни – то видно, что сформулированы и записаны не самим просителем. Между тем хорошее владение латынью открывало значительно большие возможности: латинский язык являлся рабочим на государственных собраниях венгерских сословий на нем произносились речи, записывались обращения к правителю и в вышестоящие государственные учреждения, осуществлялся диалог с венскими властями, велась официальная документация и т. п.[887] Пал Эстерхази свободно владел латынью.

Поскольку в Венгерском королевстве до 1635 г. не было своего университета, получать высшее образование ездили за границу. Он был открыт только в 1635 г. в Надьсомбате эстергомским архиепископом и верховным канцлером королевства Петером Пазманем. Но в лучших гимназиях (например, в иезуитской в Надьсомбате, Шопроне, Пожони и др.) можно было дополнительно к полученным знаниям изучать другие. Дело в том, что гимназия и университет воспринимались как единое целое, в первую очередь на так называемом лингвистическом факультете, где вместе с разными науками (грамматика, синтаксис, риторика, поэтика) изучалась латынь. Философский (богословский) факультет требовал уже более высокой подготовки. В его программу входили годичные курсы логики, физики и метафизики. Наряду с ними студенты изучали математику, этику. Юридический факультет был открыт в Надьсомбате ближе к концу XVII в.

Мальчиков Эстерхази дома учили разные учителя и, несмотря на возникавшие проблемы[888], хорошо подготовили их к учебе в иезуитской гимназии. Их учили и латинскому языку, а кроме того, музыке и рисованию[889]. Поэтому, когда после смерти Миклоша Эстерхази опекуны отправили их в 1646 г. в гимназию в Граце[890], 11‑летнего Пала и его кузена Шандора, минуя классы начальной школы (parva), сразу приняли в класс «принципиа», который соответствовал первому классу гимназии[891]. Обычно мальчики попадали туда в 14–15 лет. То есть начатки латыни Эстерхази освоили уже дома.

Вместе с Палом в надьсомбатской гимназии учились не только его родственники (Шандор, Дёрдь, Миклош, Михай, позже младший брат Пала – Ференц), но и дети других венгерских магнатов (Дёрдь Хомоннаи, Янош Драшкович, Адам Вешшелени, Жигмонд, Пал Чаки и другие неназванные им). О совместном воспитании и обучении своих детей и детей своих братьев в свое время распорядился еще Миклош Эстерхази[892], придававший большое значение не только поддержанию прочных связей внутри рода, но получению ими хорошего образования. Так род Эстерхази мог сохранить ведущие позиции в управлении королевством, занимая ведущие должности – в государственном аппарате, армии, церкви, а также сберечь целостность родового имущества. Надор планировал, сколько лет его дети и племянники могут учиться, когда могут жениться, когда смогут распоряжаться своим имуществом. Он определял этот возраст 21 годом. Но, как пишет автор «Воспоминаний», не все последовали наставлениям старшего в роду, они завершили образование уже после четвертого класса гимназии. Так, Миклош Эстерхази после смерти матери бросил учебу и поехал служить к своему родственнику Ференцу Надашди; Шандор бросил школу, не закончив класс поэзии. Но были и другие: Дёрдь отправился изучать философию в Рим[893]; Пал продолжил занятия в Надьсомбате, поступив в университет, где проучился два года, изучая логику и физику[894]. В 1653 г., в 20 лет, он оставил учебу, можно сказать, выполнив волю отца, согласно которой должен был учиться до 21 года.

Как видно из «Воспоминаний», Пал Эстерхази учился не без удовольствия и преуспевал в учебе. В его заметках мы не найдем подробного описания процесса обучения из года в год. Даже о практиковавшихся в гимназии физических наказаниях он упоминает вскользь[895]. Тем не менее по запискам можно проследить, в каких классах он учился, чем занимался. В целом он пишет о наиболее запомнившихся событиях и происшествиях. Среди них – частое посещение святых мест, центров паломничества, церковные праздники, которые он и его сверстники проводили в школе или дома. Религиозно настроенный мальчик с воодушевлением описывает таинственные, мистические происшествия, происходившие с ним, свои видения[896].

Большую роль в религиозном воспитании играл школьный театр[897]. В нем ставились пьесы, в основном на религиозные сюжеты. Судя по описанию, Пала привлекал не столько сюжет, сколько возможность участвовать в спектакле. Но участие было наградой хорошему ученику, который выучил большое количество стихов. В связи с этим Пал упоминает 400–500 каких-то стихов. Не каждому это давалось так легко, как Палу. Он получал главные роли. В воспитании подростков большую роль играли религиозные процессии, в которых мальчик тоже получал роль. Так, в пост он изображал в процессии-спектакле коленопреклоненного верующего Гилберта, вознагражденного Христом за понесенные за него страдания. По роли Пал-Гилберт в молитве благодарил Господа. Однако сопровождавшие Гилберта одноклассники, изображавшие ангелов, которым видимо, наскучило, происходящее, решили повеселиться и стали прикладывать к привязанным к распятию рукам Пала горящую тряпку. Тот закричал, нарушив молитвенный настрой мероприятия, чем вызвал взрыв смеха в толпе – тоже, очевидно, скучавшей[898]. Вместе с тем религиозное воспитание глубоко вошло в сознание мальчика. Уже упоминалось желание Пала вступить в ряды иезуитов, но в этом его планы явно не совпадали с семьей.

Много времени дети проводили дома, учебный год в гимназии начинался в ноябре, а в сентябре и октябре ученики разъезжались на большие каникулы[899]. Но и помимо этих месяцев мальчиков часто отзывали домой: как на религиозные (Рождество, Пасху) праздники и др., так и на семейные события. Молодые аристократы сочетали занятия в гимназии с жизнью высшего общества. В Граце, как уже упоминалось, они общались с детьми из семейства Фердинанда III Габсбурга: будущими венгерскими и чешскими королями Фердинандом IV, Леопольдом I, их младшей сестрой, ставшей испанской королевой[900]. Встречались дети с представителями правящей династии и при других обстоятельствах, например, на венгерских государственных собраниях, если они состоялись в Пожони, более близко расположенной к Вене. На Государственном собрании 1646–1647 гг. 12‑летний Пал вместе с аристократической молодежью был приглашен в королевскую резиденцию, где он один, а также с другими венгерскими барышнями, искусными, как и он в танце, исполнял перед императорской семьей венгерские, влашские танцы, которые очень понравились Фердинанду III и его супруге[901]. Как мы знаем, в 1653 г. Пал отправился в Регенсбург на германскую коронацию венгерского и чешского короля Фердинанда IV в составе венгерской свиты. Все эти встречи, совместные путешествия и времяпрепровождение юных членов семьи Габсбургов с такими же юными представителями венгерской знати были частью политики правящей династии, которая таким образом пыталась воспитать верных и преданных себе подданных. Как известно, не всегда этот опыт заканчивался удачно. Но в случае Пала Эстерхази Габсбурги и, в частности, долго правивший король-император Леопольд I, получили надежную опору их политики в Венгерском королевстве.

Из «Воспоминаний» о детских годах Пала Эстерхази просматриваются принципы и правила образования и воспитания – в комплексе, получаемого детьми из знатных семей в Венгерском королевстве в 1640‑е – начале 1650‑х гг. Совершенно очевидно, что, с точки зрения их родителей и прочих взрослых родственников, образование само по себе не являлось самоцелью. Воспитание – приверженность к военной карьере, верность католической вере, понимание политических интересов сословия и семьи, заинтересованность и опыт в делах управления огромным имуществом, умение вести себя в высшем обществе, наконец, понимание проводимой правящей династией политики и посильная преданность ей через установление личных связей, контактов – не в меньшей степени заботили воспитателей, которыми выступали не только учителя иезуитских школ, но сами родственники и все, кто окружал подрастающее поколение венгерских аристократов. В обществе, в котором война считалась и являлась основой существования и успешной карьеры, в государстве, в котором интересы правящей династии, политической элиты да и страны в целом далеко не во всем совпадали, на этом этапе вряд ли могло быть иначе.

Воспоминания[902]

…311. После того, как в Надьсомбате[903] похоронили моего бедного покойного батюшку[904], мои опекуны отправили меня с Гашпаром, Михаем и Шандором Эстерхаз[905] в Грац, в школу, где меня с Шандором Эстерхазом[906] сразу приняли в принципиа[907]. Было это в 1646 году.

Там, в школе я тяжело заболел. В то время я жил в доме некоего Мозера напротив монахинь-доминиканок. Мне было настолько плохо, что, можно сказать, я находился при смерти. И вот однажды я впал в глубокий сон, и мне привиделось много всякого важного о Господе. А после этого буквально за несколько дней я поправился.

После этого мы отправились развлечься в горы в окрестностях Граца, и среди прочего – к месту паломничества под названием Штразэнгель. Там находилось проросшее из дерева распятие, оно чудесным образом выросло в дереве, и перед ним свершалось множество чудес[908].

Там же, поблизости жил очень набожный, известный своей святой жизнью цистерцианский монах, который даже не хотел смотреть на женщин. Но все-таки, когда мы туда пришли вместе с моими хозяином, хозяйкой, да еще с их дочерями, и без приглашения вошли в его жилище, он не проявил никакой враждебности и отчужденности.

Пока я был в той школе, посетили мы также и другие места, например Штрасканью (Strascányon), у трех святых крестов, Эккерперг (Ekkerberg) и многие другие.

Оттуда мы вместе с Дёрдем Хомоннаи[909] отправились на каникулы домой, а на следующий год в Надьсомбат, в школу. В Граце же остались Фердинанд IV, который (позже. – Т. Г.) стал венгерским королем[910], и его младшая сестра, ставшая испанской королевой[911], а также его младший брат эрцгерцог Леопольд Игнатий[912], который любил венгров, особенно нас двоих с Дёрдем Хомоннаи.

В Сомбате я сразу пошел в класс грамматики, где моим учителем был магистр Гальгоци; там я получил три награды. Через год мы с Шандором Эстерхази снова поехали туда, но уже в класс синтаксиса[913]. И снова учителем был г-н Гальгоци. В 1647 г. в Пожони проходило Государственное собрание. Туда меня отвез брат, г-н Ласло Эстерхази. Я был там как раз в тот момент, когда в Зеленом доме[914] палатином[915] королевства выбрали Яноша Драшковича[916]. После этого мы все сразу отправились в крепость[917], где палатин принес присягу.

На том же Государственном собрании в капитульной церкви короновали венгерским королем Фердинанда IV. Там в большой давке толпа чуть не задавила меня, но епископ Пал Хофман, человек очень высокого роста, схватил меня в охапку и вынес из церкви; тогда же вышли новый король вместе с клиром и другими людьми.

Во время этого собрания императрица пожелала видеть венгерский танец, и меня позвали в крепость, чтобы я с венгерскими барышнями станцевал перед императором и императрицей. Была там очень хорошая танцорка Ребека Эстерхази, дочь бедного Пала Эстерхаза[918]. Были там и другие девушки, но влашский танец я должен был танцевать с той, которая танцевала лучше других. После этого я должен был исполнить хайдукский танец с обнаженными мечами, в котором я знал толк. Танец очень понравился императору и императрице. Были там и музыканты; от господина Адама Форгача играл скрипач по имени Ханцли.

Вскоре после этого нам предстояло отправиться из Пожони в Надьсомбат, где отцы иезуиты ставили очень большую и славную комедию[919] о короле Йоасе, которого преследовала мачеха Аталия. Роль Йоаса исполнял я; в роли было больше 450 стихов. По ходу комедии Аталию убивают, а сына Йоаса коронуют; это должно было бы наводить на мысль о Фердинанде IV[920].

В этом году я получил три награды и поехал на каникулы в Кишмартон. Там мой старший брат Ласло Эстерхази[921] подарил мне турецкого коня по кличке Дервиш.

На следующий год мы с Шандором, Дёрдем, Миклошем, Михаем Эстерхази[922] снова поехали в Сомбат; мне снова нужно было остаться в классе синтаксиса[923]. Тогда тоже поставили одну очень славную комедию о святой Юдифи. Это случилось тогда, когда красных священников[924] впервые ввели в семинарию пред лицо эстергомского архиепископа Дёрдя Липпаи. Роль Юдифи исполнял я. Меня наряжала госпожа Михай Турзо[925], она надела на меня очень красивые золотые украшения. Тогда же мой портрет нарисовал отец Керестеш, который стал ректором красных священников. В этой комедии у меня было тоже много стихов – что-то около 500.

И тут я заработал три награды. В этой комедии была старуха Юдифь, школяр по имени Залахер, уродливой внешности, и речь его соответствовала внешности, так что люди сильно смеялись. Эту комедию играли в пост.

В Страстную неделю, а именно в страстную Пятницу, я изображал в [религиозной] процессии гения божественной любви, должен был по роли декламировать стихи перед святым гробом; мои руки были прикреплены к зеленому дереву, и так я должен был изображать любовь к Господу.

В тот год я с ректором побывал в конгрегации непорочной Святой Девы[926]. Мой тогдашний учитель отец Айнчич первым делом начал восхвалять передо мной орден отцов иезуитов – да так, что я проникся немалой любовью к ордену. И это продолжалось до самых каникул. Моим же духовником был отец Газецки, поляк, очень смиренный богобоязненный человек, который все же немного поубавил мой пыл к монашеской жизни.

После возвращения с учебы домой на каникулы Дёрдь Эстерхази отправился в Рим изучать философию, а Миклош Эстерхази бросил учебу, так как умерла его мать, г-жа Ева Висай[927]. Михай, который был старше всех нас, окончил школу и поехал служить ко двору г-на Ференца Надашди. И, таким образом, со мной не осталось никого, кроме г-на Шандора Эстерхази, который покинул школу на следующий год, не окончив класса поэзии.

После каникул мы снова вернулись в Сомбат. Однако умер палатин Драшкович и в связи с этим в Пожони было назначено Государственное собрание. Я тоже был там, когда выбрали палатином Пала Палффи[928], таким же образом, как и в предыдущий раз. Это (выборы Драшковича. – Т. Г.) сильно возмутило Адама Форгача, который считал, что выбрать должны были его, но эти надежды не оправдались.

Мы же после выборов снова отправились в Сомбат. Там опять ставили одну чудную комедию о дочери императора святой Екатерине, роль которой играл я. В ней было больше 500 стихов. Тогда меня опять наряжала г-жа Турзо Михайне, причем очень красиво. За эту комедию я тоже получил две премии.

Вернувшись домой на каникулы[929], я узнал, что мой старший брат Ласло задумал взять в супруги дочь Адама Баттяни[930], барышню Марию Элеонору Баттяни. По этой причине мы с братом поехали в Рохонц, где состоялись обручение и обмен кольцами. Между тем слуги г-на Баттяни стали настойчиво рекомендовать мне младшую дочь г-на Баттяни, барышню графиню Борбалу Баттяни. Она была очень красива и не сторонилась меня. Однако в то время у меня было больше тяги к монашеской жизни, нежели к браку.

Из Рохонца мы отправились в Солнок, через несколько дней г-н Баттяни подарил моему старшему брату прекрасного чистокровного турецкого жеребца по кличке Купидон. Там мы много танцевали и, наконец, оттуда направились в сторону Лакомпака. Мой брат, будучи в сильном подпитии, натянув удила, понесся на коне по кличке Фата. И только благодаря Господу, он не свалился в глубокий овраг. Конь резко остановился, брат упал, его подняли и положили на повозку.

Из Лакомпака мы поехали в Ланцер, а оттуда во Фракно, где жила барышня Оршика с моим братом Ферко. Туда же была приглашена моя младшая сестра госпожа Мария Эстерхази, которая до этого жила у Юлии Надашди (жены Ференца).

Из Фракно мы все направились в Кишмартон. Меня же оттуда отослали в Надьсомбат, учить риторику[931]. Там я подготовил декламацию, то есть представил Цицерона, который произносил речь из загробного мира. И эту речь должен был произнести я. За это отцы иезуиты дали мне одну чудесную красивую книгу. В то время моим наставником был брат Айнчич.

Был тогда в коллегиуме некий привратник по имени Игнатий, который хорошо относился ко мне. Он часто давал добавку к завтраку и полднику не только мне, но и тем молодым господам, которые были рядом со мной: Миклошу и Яношу Драшковичам, Адаму Вешшелени, Жигмонду и Палу Чаки и другим.

В тот год мой наставник усиленно уговаривал меня вступить в орден братьев иезуитов, и я уже дошел до того, что мы с Жигмондом Чаки[932] собрались тайком бежать. Об этом узнал мой учитель Адам Салкович[933] и не отпустил нас. Зато он написал братьям-иезуитам. Так что я не смог осуществить своего намерения.

В то время у нас был учитель по имени Оцко, который впоследствии стал иезуитом. Это был очень жестокий человек, очень-очень часто был (нас. – Т. Г.), иногда по нескольку раз на день. В конце концов в том же году его выставили (из коллегиума. – Т. Г.).

Но мой старший брат 6 февраля 1650 г. на Масленицу приехал в Рохонц в преддверии свадьбы, на которой я был шафером, а моя младшая сестра Мария подружкой (невесты. – Т. Г.). Свадьба была великолепной. Мы задержались на ней на три дня. Оттуда мы повезли невесту в Лакомпак, где собрались солидные гости, присутствовало много знати. Проснувшись на следующий день, мы отправились к полудню в Шопрон, где горожане встретили нас пушечными залпами, а весь город выстроился при оружии. Но около трех часов пополудни мы приехали в Кишмартон. И там множество гостей оставалось в течение трех дней. После этого гости разъехались. А я спустя неделю отправился в Сомбат на учебу.

Там в пост играли очень красивую комедию о человеке по имени Гуалбертус (Гилберт), который претерпел от врага ради Господа. И он, преклонив колена перед распятием, молился. А Господь наклонился к нему с распятия и поблагодарил за сострадание. Изображение этого распятия нес я, а с двух сторон его поддерживали одетые ангелами Янош и Миклош Драшкович. Но г-н Янош Драшкович стал в шутку прикладывать горящие тряпки к моей руке, привязанной к распятию. Когда я уже не мог терпеть, то громко окликнул их. Люди, услышав это, зашлись в смехе. Узнав об этой (проделке. – Т. Г.), наставник сильно рассердился на Яноша Драшковича. Это случилось в пост.

На Страстную неделю в процессии я выполнял обязательство (disciplinát csinálván): как будто бы мне натирали спину уксусом[934]. Спину сильно поранили, так что я несколько недель болел из-за этого.

16 мая этого года мы отправились гулять в лес Россиндель, поблизости от Сомбата. Там стояло очень высокое дерево с двумя стволами. Никто из учеников не осмеливался взобраться на него. И вот я, уверенный в себе, взобрался на самую вершину и стал оттуда кричать тем, кто находился внизу. И в какой-то момент ветвь подо мной подломилась, и я полетел головой вниз. Но каким-то чудесным образом я зацепился за ветку, дважды перевернулся, но не сорвался. И так я слез с дерева, к большому удивлению всех, что Господь сохранил меня от ужасной смерти. Насмотревшись на это, все ученики разом набросились на дерево и тут же срубили, чтобы с кем-нибудь другим не случилось подобного несчастья.

В этом году мы побывали летом в Заваре у г-на Малайковича. Там, в Дудваге мы купались. В Цифере у г-на Горецки, который очень хорошо принимал нас, были устроены еще и танцы.

12 августа того же года ко мне в Надьсомбат приехал Фаркаш Эстерхази[935], который сразу же стал предлагать мне жениться, и чтобы в жены я взял мою младшую сестричку Оршику[936], ибо этот брак послужил бы на благо и к процветанию всего семейства Эстерхази. Но я на это никоим образом не соглашался, так как хотел стать монахом. Однако (Фаркаш. – Т. Г.) так усердствовал, что после трех недель постоянных уговоров и разговоров я с большим трудом позволил уговорить себя на женитьбу. И когда я дал такой ответ, то по распоряжению Фаркаша Эстерхази через моего одноклассника Иштвана Кардоша ювелир изготовил маленькое колечко с бриллиантом, которое я тут же отправил с Фаркашем Эстерхазом барышне Оршике. А она в ответ послала мне похожее кольцо.

После этого в Рим сразу же отправили двух монахов кармелитов (одного из них звали отец Александр a Jesu Maria, а другого – отец Микаэль ab Angelis), чтобы они получили диспенсацию на брак.

По наступлении каникул мы отправились по Дунаю в Кишмартон, где мы объявили о сделанном моему старшему брату. Ему эта договоренность очень и очень понравилась, и он сам сразу же написал в Рим и даже послал деньги на расходы братьям-кармелитам, чтобы они добились диспенсации. А я, беседуя наедине с Оршикой, моей сестренкой, понял, что она проявляет нежные чувства.

Когда закончились каникулы, я снова поехал на учебу в Надьсомбат[937], и там к лету Дёрдь Хомоннаи, влюбившись в барышню Марианку, в Пожони обменялся с ней кольцами, и вскоре – тем же летом – в Шенте состоялась их свадьба, и он назвал мою младшую сестру нареченной женой (elvivé)[938]. Тогда же мой зять Дёрдь Хомоннаи подарил мне доброго коня. Это была роскошная свадьба. В конных состязаниях за венок венок выиграл слуга г-на Хомоннаи по имени Пал Оросна на коне по кличке Челеби, принадлежавшем его господину.

После свадьбы я снова отправился на учебу в Сомбат и там пробыл до каникул[939]. За это время мой старший брат ездил по Дунаю в Кишмартон.

Когда наступило время каникул, я тоже поехал в Кишмартон, а оттуда – во Фракно, где застал сестренку Оршику и своим появлением доставил ей большую радость. Старший брат перевез ее в Кишмартон и там в его присутствии мы снова обменялись кольцами.

Однажды утром на каникулах в мою комнату вошла моя невеста (mátkám), когда я еще лежал в постели и вроде спал, и поцеловала меня. Я проснулся и в ответ поцеловал ее. Этим поцелуем она так привязала меня к себе, что и я сильно полюбил ее. Но об этом никто не знал, кроме одной служанки по имени Марианка, дочки няньки моей младшей сестренки.

Однажды на каникулах мы со старшим братом отправились верхом к братьям-францисканцам, и на обратном пути – и я и брат ехали верхом – мой конь вместе со мной так упал посреди улицы, что долго не мог подняться. Но со мной ничего плохого не случилось. Дело произошло перед домом человека по имени Хуфнагель. В конце концов коня с трудом подняли, я снова вскочил на него, и мы поехали в крепость.

На тех же каникулах мы со старшим братом отправились охотиться на зайцев. Гонясь за зайцем, я так упал с лошади, что она упала и перевернулась вместе со мной. Но и тогда, слава Господу, со мной не приключилось никакой беды. На следующий день мы снова поехали охотиться на зайцев, и тогда г-н Янош Майтени, живший в доме при дворе моего старшего брата, упал с турецкой лошади по кличке Будаи. Будучи очень ретивой, она подло прикусила ему руку, так что ее едва смогли высвободить. В конце концов она с диким ржанием помчалась на других лошадей и почти всем нам пришлось бежать от нее со всех ног. И только после этого к ней бросились несколько человек, с большим трудом смогли поймать ее и отвести в крепость.

Через три дня после этого происшествия мы снова поехали охотиться на зайцев. И там стольник г-на Баттяни по имени Вёчей в пьяном виде мчался верхом по дороге к мельнице неподалеку от ручья Булка и так упал, что он сам и его лошадь погибли ужасной смертью, свернув себе шеи.

Я провел там каникулы и по их завершении снова поехал в Надьсомбат на учебу[940], с трудом расставшись с моей милой невестой, которая сильно плакала при нашем прощании.

Прибыв в Пожонь, я поехал поприветствовать палатина Пала Палффи; он задержал меня, назвал меня своим сыном и подарил красивую гнедую лошадь по кличке Карабелла. Я посетил также г-на эстергомского архиепископа Дёрдя Липпаи, моего крестного отца, который с большой сердечностью принял меня. И уже после этого я отправился в Сомбат. Там снова играли прекрасную комедию о святом Франциске Ксавьере, изображение которого нес я[941]. Спустя несколько дней, а было это в 1651 г, мы вместе с ректором нанесли визит в старую конгрегацию, то есть конгрегацию Св. Девы Марии. На Масленицу отцы давали комедию о неком Бомолоци, очень смешную и добрую историю.

Пока я учился в классе логики, моим учителем был г-н отец Ференц Копецки. Но тут, после Пасхи, приехал мой старший брат и забрал меня в Шенте, где я неделю веселился, после чего вернулся в Сомбат. Когда мы были в Шенте, брат пообещал мне турецкого коня по кличке Зёльдфикар. Это был очень красивый гнедой жеребец.

На Троицу[942] приехал мой старший брат со своей женой, моей своячницей, и привезли с собой после каникул моего младшего брата Ферко Эстерхази[943]. Мы оставались в Надьсомбате, а вышеупомянутый старший брат задержался там вплоть до праздника Тела Господня. Затем в день св. Ласло[944] он уехал в Шенте и вызвал туда нас с младшим братом, который тогда учился в принципиа. Там, проведя в веселье несколько дней, мы с младшим братом вернулись в Сомбат, где оставались до праздника Успения Богородицы. После этого, 17 августа, старший брат снова вызвал нас в Шенте. Во время нашего пребывания там пришло письмо от уйварского капитана Адама Форгача[945]. Он просил брата приехать в Уйвар, так как Мустафа бей, прозванный беем Грабителем, намеревался разграбить окрестности Гемеша, и (Адам Форгач. – Т. Г.) сам собирался выйти к нему навстречу с доброй подмогой. Посему он просил брата приехать без промедления. Тот сразу собрался и в тот же день приготовился выехать в Уйвар. Узнав об этом, я стал упрашивать брата взять меня с собой, но он никак не соглашался, заявив: «Дорогой братишка, я еще сам не знаю, что случится, поэтому будет лучше, если ты сейчас останешься, нежели, не дай Бог, с нами обоими случится какое-нибудь несчастье». С этим мы в тот же вечер вернулись в Сомбат. При прощании с братом у меня в глазах стояли слезы, и я тяжело вздыхал. Тогда он взял меня за руку и сказал: «Мой добрый брат! Возможно, я никогда больше не увижу тебя, но если Господь сохранит меня, то верь, я доведу до конца начатое дело, о котором ты сам знаешь». Он имел в виду мою женитьбу. На этом мы расстались.

18 августа мой старший брат выехал из Шенте в Уйвар с сотней конников и там был сердечно принят Адамом Форгачем. На следующий день они развлекались, а 20 августа уже отправились к Веребей. Прослышав об этом, вернулись и турки из-за того, что там собрались все пограничные воины, а к ним присоединился г-н Иштван Кохари, сеченьский капитан. Увидев на моем брате очень красивую господскую одежду и красивые голубые латы, он пожелал отдать ему свою кирасу, сказав при этом: «Знаю, что у тебя храброе сердце и благородная натура, но я не одобряю, что у тебя нет кирасы, ибо ни пуля, ни оружие не видят ни твоего величия, ни сердца; пусть лучше погибну я, чем твоя милость; к твоей милости обращено множество взоров, я же – человек маленький. А опасность, угрожающая твоей милости, была бы губительнее, чем этот поход».

Услышав эти любезные слова, мой брат не захотел облачаться в кирасу, сказав, что надеется скорее на Господа, чем на оружие, и если Господу угодно, чтобы он погиб, то он умрет за Бога, за своего господина, за родину, и с радостью положит свою жизнь с верой, что на том свете будет вознагражден за то, что он истинный христианин.

[…Далее следует подробное описание гибели и пышных похорон Ласло Эстерхази, последовавший затем раздел имущества между родственниками, а также получения диспенсации от папы и согласия от короля на брак Пала с близкой родственницей Оршоей Эстерхази. В результате 22 мая 1656 г. молодые обручились. – Т. Г.]

После всего этого я снова поехал в Сомбат на учебу, в класс физики[946]. Когда наступило время каникул, наш император и король Фердинанд III решил короновать своего старшего сына Фердинанда IV римским королем, и я твердо решил поехать в Регенсбург, где должна была состояться коронация.

Иллюстрации

К статье О. Г. Махо. «ARMAE ET LITTERAE. Место науки в интарсиях студиоло Федерико да Монтефельтро в Урбино и Губбио»

1. Студиоло Федерико да Монтефельтро в Палаццо Дукале в Урбино.

2. Интарсии восточной стены студиоло Палаццо Дукале в Урбино.

3. Изображение студиоло. Интарсия восточной стены студиоло Палаццо Дукале в Урбино.

4. Портрет Федерико да Монтефельтро. Интарсия северной стены студиоло Палаццо Дукале в Урбино.

5. Интарсии южной стены студиоло Палаццо Дукале в Урбино.

6. Интарсии студиоло Федерико да Монтефельтро из Палаццо Дукале в Губбио. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

7. Шкаф с предметами вооружения. Интарсия из студиоло Палаццо Дукале в Губбио. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

8. Интарсия оконного проема из студиоло Палаццо Дукале в Губбио. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

К статье Л. Е. Торшиной «Французский ренессансный художник. Статус, обучение, теория».

1. Пьер Дюмустье Старший (1543–1601). Парный портрет Этьена и Пьера Дюмустье. Бумага, черный мел. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Инв. № OP-2866.

2. Пьер Дюмустье Старший (1543–1601). Портрет Этьена Дюмустье, 1570‑е гг. Бумага, черный мел. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Инв. № OP-7400.

3. Жан Клуэ (ок. 1485–1540/41). Портрет Марии де Ланжак, дамы Летранж, 1533. Черный мел, сангина. Музей Конде, Шантийи.

4. Жоффруа Дюмустье (ок. 1500–1573). Автопортрет. Тонированная бумага, черный мел, сангина, тронут белым мелом. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Инв. № OP-2865.

5. Титульный лист первого издания трактата Жана Кузена «Книга о перспективе», 1560. Париж, типография Ле Руайе (Cousin, Jean. Livre de perspective. Paris, Le Royer, 1560).

К статье Т. В. Сониной. «“Открытие детства” и детские образы в портретной живописи Возрождения»

1. Тициан. Портрет Рануччо Фарнезе. 1542. Вашингтон, Национальная галерея.

2. Тициан. Портрет Клариче Строцци. 1542. Берлин, Государственные музеи

3. Последователь Леонардо да Винчи. Пала Сфорцеска. Мадонна с младенцем со святыми и семейством Лодовико Моро. Ок. 1494. Милан, Брера.

4. Гирландайо Доменико. Портрет старика с внуком. Ок. 1490. Париж, Лувр.

5. Веронезе Паоло. Портрет графа Джузеппе да Порто с сыном Адриано. 1554–1556.

6. Софонисба Ангишола. Портрет играющих в шахматы сестер художницы. 1555. Познань, Народный музей.

К статье Т. В. Сониной «Наука и задачи художественного творчества в Италии»

1. Мазаччо. Чудо со статиром. 1424–1428. Флоренция. Санта-Мария-дель-Кармине, капелла Бранкаччи.

2. Мазаччо. Троица. Ок. 1427–1428. Флоренция. Санта-Мария Новелла.

3. Паоло Уччелло. Битва при Сан-Романо. 1456–1460. Флоренция, Уффици.

4. Паоло Уччелло. Битва при Сан-Романо. 1456–1460. Лондон, Национальная галерея.

5. Паоло Уччелло. Битва при Сан-Романо. 1456–1460. Париж, Лувр.

6. Пьеро делла Франческа. Алтарь Монтефельтро. 1472–1474. Милан, Пинакотека Брера.

7. Леонардо да Винчи. Тайная вечеря. 1495–1498. Милан. Трапезная монастыря Санта-Мария-делле-Грацие.

Примечания

1

Guidi G. Il governo della città-repubblica di Firenze del primo Quattrocento. Gli istituti “Di Dentro”, che componevano il governo di Firenze nel 1415. Firenze, 1980. T. II. P. 67.

2

Ventrone P. La festa di San Giovanni: costruzione di un’ identità civica fra rituale e spettacolo // Annali di storia di Firenze. Firenze, 2007. Vol. II. Р. 49.

3

Палио – древний обряд состязания, чаще всего в виде конных ристаний, в котором победитель награждался пышным и тяжелым шелковым полотнищем.

4

Статуты соответственно Подеста и Капитана народа, отредактированные в 1321–1325 гг., приведены в следующем издании: Statuti della Republica fiorentina / A cura di G. Pinto, F. Salvestrini, A. Zorzi. Firenze, 1999. P. 5–7.

5

Ventrone Р. La festa di San Giovanni. Р. 51.

6

Dati G. Istoria di Firenze di Goro Dati dall’anno 1380 all’ anno 1405. 120 / A cura di L. Pratesi. Norcia, 1904. Р. 91.

7

Dati G. Istoria di Firenze. 117. P. 90.

8

Diario di anonimo fiorentino (1382–1410) // Alle bocche della piazza / A cura di A. Molho e F. Sznura. Firenze, 1986. P. 54–56, 61–62, 79–80, 135–139. Этот же аноним описывал турниры, продолжающиеся по десять дней подряд.

9

Dati G. Istoria di Firenze. 130–131. Р. 95.

10

Trexler R. C. Public Life in Renaissance Florence. N. Y., L., 1980. P. 215–220. Трекслер, ссылаясь на Чезаре Гвасти, описывал регистр из архива Флоренции, в котором устанавливалось, что помимо палио и воска граф Уберто ди Маремма послал в подношение оленя, покрытого бархатом, а люди из Бастии поднесли четырех ястребов и борзую собаку.

11

Dati G. Istoria di Firenze. 128. Р. 94.

12

«И в последнюю очередь делали свое подношение 12 заключенных, которые по милости были выведены из карцера, дабы почтить святого, каковые были людьми нищими и помещенными туда по тяжким провинностям» (Ibid. 128. Р. 94).

13

Palmieri Matteo di Marco. Historia florentina (1429–1474) / A cura di G. Scaramella // Rerum Italicarum Scriptores. Città di Castello, 1906. Vol. XXVI. P. 172–174.

14

Luzzatti M. Firenze e la Toscana nel Medioevo. Seicento anni per la costruzione di uno Stato. Torino, 1986; Della Berardenga C. U. Gli Acciaiuoli di Firenze nel luce dei loro tempi. Firenze, 1961. P. 412.

15

Diario d’ anonimo fiorentino dall’ anno 1358 al 1389 // Cronache dei secoli XIII e XIV. Firenze, 1876. Р. 354.

16

Stefani M. Cronaca fiorentina di Marchionne di Coppo Stefani. Rubr. 757 / A cura di N. Rodolico // Rerum Italicarum Scriptores. Città di Castello, 1903–1913. P. 295–296.

17

Сronicchetta d’incerto // Cronicchette antiche di vari scrittori del buon secolo della lingua toscana. Firenze, 1733. P. 210–211.

18

Stefani M. Cronaca fiorentina. Rubr. 757. P. 295–296; Сronicchetta d’incerto. Р. 210–211.

19

Cronicchetta d' incerto. P. 212–213.

20

Diario d’ anonimo fiorentino dall’ anno 1358 al 1389. Р. 322.

21

Ibid. Р. 325.

22

Diario d’ anonimo fiorentino dall’ anno 1358 al 1389.

23

Stefani М. Сronaca fiorentina. Rubr. 753. Р. 293–294; Diario d’ anonimo fiorentino dall’ anno 1358 al 1389. Р. 325.

24

История Г. Дати была написана более чем на 20 лет раньше «Истории Флорентийского народа» (1429–1433) Леонардо Бруни Аретино.

25

Dati G. Istoria di Firenze. 1. P. 11.

26

Ibid. В прологе к истории Дати указывал поучение молодых как главную цель: «Ради того, чтобы получили большее удовольствие умы слушателей, а также потому, что это – вещь более достойная памяти, чем какая-либо другая из того великого времени, полного войн и полезных примеров для тех, кто придет, потому что в нем удивительно видна назидающая фортуна».

27

Dati G. Istoria di Firenze. 35. Р. 37.

28

Ibid. 45. Р. 42. Он утверждал, что в целом на войну флорентийцы затратили 3 млн 200 тыс. флоринов (Ibid. 44. Р. 42).

29

Ibid. 70. Р. 60.

30

Villani F. Vite d’ illustri fiorentini // Croniche di Giovanni, Matteo e Filippo Villani. Firenze, 1858.

31

La vita di messer Philippo Scholari di autore anonimo. Volgarizzata di Piero della Stufa // Archivio storico italiano. 1843. Vol. IV. P. 151–163; Jacopo di Poggio Bracciolini. La vita di messer Philippo Scholari / Volgarizzata di B. Fortini // Archivio storico italiano. 1843. Vol. IV. P. 183–165.

32

Luca della Robbia. Vita di messer di Bartolommeo di Taldo di Valore Rustichelli // Archivio storico italiano. 1843. P. 239–285.

33

Bisticci V. Commentario della vita di messer Bartolomeo di Fortini // Archivio Storico Italiano. 1843. Vol. IV. P. 375–376; Bisticci V. Commentario della vita di messer Piero de Pazzi // Ibid. P. 364–365; Vita di Donato Acciaiuoli // Bisticci V. Vite degli uomini illustri del secolo XV. Firenze, 1859.

34

Acciaioli D. Memorie di sua familia. Riccardiana. Cod. In 4. 2071.

35

Heers J. Consorterie familiari alla fine del Medioevo // La crisi degli ordinamenti comunali e le origini dello Stato del Rinascimento. Bologna, 1979. P. 301.

36

Jones Ph. Comuni e Signorie: la città-stato nell’ Italia del tardo medioevo // La crisi degli ordinamenti comunali e le origini dello Stato del Rinascimento. P. 111.

37

Kent D. The Rise of the Medici. Faction in Florence 1426–1434. Oxford, 1978. P. 51–101.

38

Zorzi A. Pluralismo giudiziario e documentazione: il caso di Firenze in età comunale // Pratiques sociales et politiques judiciaires dans les villes de l’Occident à la fin du Moyen Age (Actes du colloque international organisé par l’École française de Rome, l’Université d’Avignon et des Pays-de-Vaucluse, l’Università degli studi di Firenze et l’Institut universitaire de France), Avignon, 29 novembre – 1 décembre 2001 / А cura di J. Chiffoleau, C. Gauvard, A. Zorzi. Roma, 2001.

39

Подробно об этом см.: Kuehn T. Emancipation in Late Medieval Florence. New Brunswick, 1982. P. 3.

40

Segre C. Bono Giamboni e la cultura fiorentina del Duecento // Giamboni B. Il libro de’ vizî e delle virtudi e il trattato di virtù e di vizi / Ed. C. Segre. Torino, 1968. Р. XIII–XIV. Флорентиец Боно Джамбони более всего известен своими переводами многих произведений с латыни и французского на народный язык. Он, видимо, имел юридическое образование, исполнял должности судьи при Подеста и другие с 1261 по 1292 г. девять раз.

41

Giamboni B. Il trattato di virtù e di vizi. P. 135.

42

«Синьоры, того, что сделано, нельзя вернуть назад, но следует подумать о том, как умалить оскорбление достойной вендеттой, находя утешение в надежде на ваш совет и вашу помощь… От этого дела, как я думаю, прибудет удовлетворение и для вас, поскольку оно сделает честь всем моим друзьям и родственникам» (Ceffi F. Dicerie da imparare a dire a huomini giovani et rozzi /A cura di L. Biondi. Torino, 1825. P. 73–74).

43

Paolo da Certaldo. Il libro di buoni costume (Documento di vita trecentesca fiorentina) / A cura di A. Schiaffini. Firenze, 1945.

44

Термин введен в оборот современной итальянской исследовательницей Леонидой Пандимильо и признан большинством специалистов. См.: Pandimiglio L. Quindici anni con I libri di famiglia / Cicchetti A., Mordenti R. I libri di famiglia in Italia. Geografia e storia. Roma, 2001. Vol. II. Р. 115–129. См. также: Cazalé Bérard C., Klapisch-Zuber C. Mémoire de soi et des autres dans les livres de famille italiens // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 2004. № 4.

45

Традиция ведения семейных книг началась со второй половины XIII в., но они мало чем отличались от хозяйственных книг и тетрадей См: Nuovi testi fiorentini del Dugento. Introduzione, trattazione, linguista e glossario / A cura di A. Castellani. Firenze, 1952. T. I. Большинство исследователей полагают, что раньше всего этот жанр сложился в Тоскане, а в ней приоритет отдается семейным записям флорентийцев: Cicchetti A., Mordenti R. La scrittura dei libri di famiglia // Letteratura italiana / A cura di A. Asor Rosa. Vol. III. Le forme del testo. T. II. La prosa. Torino, 1984. P. 1117–1159, но в настоящее время доказано, что этот жанр не был чисто тосканским явлением. См.: Bartoli Langeli A. La scrittura del italiano. Bologna, 2000; Cazalé Bérard C., Klapisch-Zuber C. Mémoire de soi et des autres dans les livres de famille italiens. Р. 815.

46

Cazalé Bérard C., Klapisch-Zuber C. Mémoire de soi et des autres dans les livres de famille italiens. Р. 819. В пример можно привести наиболее раннюю семейную книгу фамилии Антеллези, в которой записи умершего в 1314 г. Гвидо дель Антелла продолжал его сын. После 10 чистых листов и 47 лет перерыва начались воспоминания Филиппо дель Антелла (1375–1399), за которыми последовали записи его сына Америго (1400–1405), то есть трудились представители четырех поколений (Ibid. Р. 821). См.: Castellani A. Ricordanze di Guido Filippi dell’ Antella con aggiunte di un suo figliolo fino al 1328 // Nuovi testi fiorentini del Dugento. Firenze, 1952. T. II. P. 804–813.

47

См.: Mordenti R. Les livres de famille en Italie // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 2004. № 4. Р. 795–796. Этот автор отмечал зачастую намеренные искажения записей – «вторжение в прошлое» и «неправдивость» авторских комментариев.

48

Strozzi L. Le vite degli uomini illustri della casa Strozzi. Сon un ragionamento inedito di F. Zeffi. Firenze, 1892. P. 9–12. Лоренцо Строцци, составивший в 40‑е гг. XVI в. биографии выдающихся представителей рода, утверждал, что истоки семьи уходят во времена этрусков, а ее прародители выходили из Аркадии.

49

Mordenti R. Les livres de famille en Italie. Р. 799–800.

50

Термин итальянской исследовательницы семейных книг Э. Ираче; см.: Irace E. Dai ricordi ai memoriali: I libri di famiglia in Umbria tra medioevo ed età moderna // I libri di famiglia in Italia. Geografia e storia. Roma, 2001. Vol. II. P. 150. К таковым относят «Домашнюю хронику» Донато Веллути, «Воспоминания» Джованни Морелли, «Хронику» Бонаккорсо Питти.

51

Dominici G. Regola del governo di cura familiari / A cura di D. Salvi. Firenze, 1860. P. 179.

52

Donato Velluti. La cronica domestica scritta tra il 1376 e il 1370 / A cura di I. Del Lungo e C. Volpi. Firenze, 1914. P. 182–183.

53

Питти Б. Хроника / Пер. с итал. З. В. Гуковской. Л., 1972. С. 51–56, 64–70, 74–75, 84–90.

54

Dati G. Il libro segreto / A cura di C. Gargiolli. Bologna, 1869. P. 71–72, 111–113. О том же см.: Luca da Panzano di Firidolfi. Ricordanze / Сarnesecchi C. Un fiorentino del secolo XVe le sue ricordanze domestiche. Frammenti della cronaca di messer Luca di Totto da Panzano dei Firidolfi // Archivio storico italiano. Firenze, 1889. T. IV. P. 154–155.

55

Dati G. Il libro segreto. P. 72–73. Основная заповедь этого купца: «Не выказывайте ненасытного аппетита».

56

Da Certaldo P. Il libro di buoni costumi. 323, 332. P. 189, 201–209.

57

Ibid. Р. 202–203.

58

Morelli G. Ricordi. P. 353.

59

Velluti D. La cronica domestica. P. 14.

60

Velluti D. La cronica domestica. P. 190. Синдик – пожизненный советник-эксперт коммуны.

61

Da Certaldo P. Il libro di buoni costumi. 119. Р. 102–103.

62

Ibid.

63

Dominici. G. Regola. P. 174.

64

Velluti D. La cronica domestica. P. 63–69, 77–79, 128–129.

65

Ibid. P. 65, 70.

66

Capponi G. Ricordi // Miscellanea di studi offerta a Antonio Balduino e Bianca Bianchi. Presso di seminario di filologia moderna dell’ università. Padova, 1962. P. 35.

67

Rucellai G. Il Zibaldone // Giovanni Rucellai ed il suo Zibaldone / А cura di A. Perosa. L., 1960. P. 343. Подобные настроения высказывали современники автора, в частности Леон Баттиста Альберти. Вышеприведенный фрагмент касается той части труда Ручеллаи, которая была написана под сильным влиянием трактата Маттео Пальмиери «О гражданской жизни». См: Краснова И. А. Ручеллаи // Культура Возрождения. Энциклопедия. М., 2011. Т. 2. Кн. 2. С. 98–99.

68

Mazzei ser Lapo. Lettera XXVII (15.09.1392); Lettera XXXVI (2.03.1393) // Lettere di un notaro a un mercante dal sec. XIV / Per cura di C. Guasti. Firenze, 1880. Vol. 1. Набожный нотариус госпиталя Санта-Кроче сер Лапо Маццеи, почитаемый современниками за честность и бескорыстие, проповедовал в письмах к своему богатейшему клиенту Франческо Датини заветы коммунального патриотизма, побуждая раскошелиться на крупную сумму ради победы над миланским правителем Джан Галеаццо Висконти. В то же время он пускался во все тяжкие, чтобы избавить от обложения флорентийское палаццо Датини: доказывал в синьории, что палаццо служит не частной наживе, а общественным нуждам коммуны, потому что в нем часто останавливались высокопоставленные лица и венценосные особы.

69

Цит. по: Zafarana Z. Bernardino nella storia della predicatione di Bernardino da Siena // Bernardino predicatore nella società del suo tempo. [Convegni del Centro di studi sulla spiritualità medievale]. Todi, 1976. P. 44–45.

70

Ibid. P. 55–56.

71

Топорова А. В. Судьба sermo ad status в истории средневековой итальянской словесности // Вопросы филологии. 2011. № 1. С. 80–86.

72

Bernardino da Siena S. Le prediche volgari / A cura di P. Bargellini. Milano-Roma, 1936. P. 141.

73

Bernardino da Siena S. Le prediche volgari (Firenze 1424) / A cura di C. Cannarozzi. Pistoia, 1934. Vol. I. P. 419.

74

Bernardino da Siena S. Le prediche volgari / A cura di P. Bargellini. P. 418.

75

Herlihy D., Klapisch-Zuber C. Les Toscans et leurs familles. Une étude du catasto florentin de 1427. Paris, 1978; Гис Ф. и Дж. Брак и семья в Средние века. М., 2002.

76

Топорова А. В. Проповедь и проповедники в Италии: от Средних веков к Возрождению. М., 2011. С. 325.

77

Топорова А.В. Проповедь и проповедники в Италии. С. 299.

78

Ariès F. L’Enfant et la vie familiare sous l’Ancien Régime. Plon, 1960; Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург, 1999.

79

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь. С. 57.

80

Stone L. The Family, Sex and Marriage in England. 1500–1800. L., 1977.

81

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь. С. 48.

82

Трактат «О живописи» Л.Б. Альберти и некоторые проблемы искусства итальянского раннего Возрождения // URL: http://www.binetti.ru/content/1072

83

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь. С. 50.

84

Совершенного отказа от профильного портрета не произошло ни в Италии, ни в других художественных школах, но он стал сравнительно редким.

85

Де Моз Л. Психоистория. Ростов н/Д, 2000.

86

Цит. по: Frova C. Istruzione e educazione nel Medioevo. Torino, 1974. P. 115.

87

Трактат Веджо в результате неправильной атрибуции был издан под именем Франческо Филельфо в Париже в 1508 г. и в Тюбингене в 1513 г.: Francisci Philelphi. De educatione liberorum clarisque eorum moribus. Tubingae, 1513. Трактат был использован нами в тюбингенском издании (в ссылках: Vegio M. De educatione liberorum). Современная публикация трактата – Vegio M. De educatione liberorum et eorum claris moribus libri sex. Washington, 1933–1936. Lib. 1–3 / Ed. by M. W. Fanning; Lib. 4–6 / Ed. by A. St. Sullivan – нам была недоступна.

88

Вольное переложение трактата Эразма Епифанием Славинецким без указания его имени известно в России еще в XVII в.; в 1788 г. вышел в свет перевод с параллельным латинским текстом (Civilitas morum puerilium) под названием «Еразма Ротеродамова молодым детям наука, как должно вести себя и обходиться с другими» (пер. У.А.М. – учитель Александр Мельгунов, по разъяснению М. П. Смирнова). В работе использовано это издание трактата, в ссылках: Эразм Роттердамский. О приличии детских нравов.

89

Эразм Роттердамский. О приличии детских нравов. С. 5.

90

Там же. С. 7–9.

91

Там же. С. 9.

92

Эразм Роттердамский. О приличии детских нравов. С. 103.

93

Там же. С. 105.

94

Там же. С. 37.

95

Vegio. De educatione puerorum. f. 44v.

96

Ibid.

97

Эразм Роттердамский. О приличии детских нравов. С. 7.

98

Vegio. De educatione puerorum. Ibid. f. 45v.

99

Ibid. f. 46.

100

Эразм Роттердамский. О приличии детских нравов. С. 9–23.

101

Vegio. De educatione puerorum. f. 47v.

102

Vegio. De educatione puerorum. f. 47v – 48.

103

Ibid. f. 48.

104

Ibid. f. 48v.

105

Vegio. De educatione puerorum. f. 49.

106

Ibid. f. 49.

107

Ibid. f. 49v.

108

Vegio. De educatione puerorum. f. 50.

109

Эразм Ротердамский. О приличии детских нравов. С. 43.

110

Там же. С. 49–85.

111

Там же. С. 65.

112

Там же. С. 69.

113

Эразм Роттердамский. О приличии детских нравов. С. 75.

114

Там же. С. 85.

115

Там же. С. 89–91.

116

Эразм Роттердамский. О приличии детских нравов. С. 91–93.

117

Там же. С. 97.

118

Там же. С. 105.

119

К. Арровуд пишет: «Стоит заметить, что сам трактат “О похвале законов Англии” является своего рода инструкцией (This treatise Fortescue wrote, 1468–1470, for the instruction of Prince Edward…). В то же время была написана другая работа для обучения принца, ее автор клерк Г. Эшли (The Active policy of princes)». См.: Arrowood C. F. Sir John Fortescue on the Education of Rulers // Medieval Academy of America. 1935. Oct. Vol. 10. № 4. P. 404–410.

120

Проект реформ сводился к ослаблению лордов и усилению центральной власти. Фортескью предлагал противодействовать аккумуляции в одних руках большого количества имений, запретить королевским чиновникам занимать более одной государственной должности, а также увеличить количество должностей, на которые назначает сам король, и т. д.

121

См.: Богодарова Н. А. К вопросу о образованности в Англии в XIV – первой половине XV в. // Европа в Средние века: экономика, политика, культура. М., 1972.

122

Arrowood C. F. Sir John Fortescue on the Education of Rulers. P. 405.

123

В. Стаббс, написавший один из ключевых трудов по конституционной истории Англии, считал Фортескью провозвестником принципа ограниченной монархии, английского парламентаризма (Stubbs W. The Сonstitutional History of England. Oxford, 1903). Иной точки зрения придерживался К. Пламмер, видевший в нем сторонника сильной королевской власти, сформулировавшего политическую теорию тюдоровской «новой монархии» (см.: Plummer Ch. Introduction // Fortesque J. The Governance of England. Oxford, 1885). Однако его взгляды критиковал С. Краймс, считавший Фортескью полностью средневековым мыслителем, не принесшим ничего существенно нового в политико-правовую мысль (Crimes S. B. Introduction // Fortesque J. De laudibus legum Angliae. Cambridge, 1942). Еще одна точка зрения на характер работ Фортескью была предложена американским исследователем Макилвейном. Он считал Фортескью фигурой переходного времени, стоящей между старым и новым мировоззрением (McIlwain Ch. H. The Growth of Political Thought in the West, from the Greeks to the End of the Middle Ages. N. Y., 1936). Этой же точки зрения придерживался и К. Арровуд, первым обративший внимание на вопросы образования монарха в работах Фортескью (см.: Arrowood C. F. Sir John Fortescue on the Education of Rulers. P. 404–410).

Такие же тенденции были характерны и для русской историографии. В дореволюционный период сторонником ограниченной монархии Фортескью считал М. М. Ковалевский (От прямого народоправства к представительному и от патриархальной монархии к парламентаризму. Рост государства и его отражение в истории политических учений. М. 1906. Т. 1. С. 247–301), а сторонником абсолютной – К. А. Кузнецов (Опыты по истории политических идей в Англии (XV–XVII). Владивосток, 1913. С. 1–13). Одним из видных исследователей творчества Фортескью был Б. А. Каменецкий (Джон Фортескью и его роль в формировании буржуазной культуры Англии // Вестник истории мировой культуры. 1960. № 5. С. 110–122; Он же. Джон Фортескью и его учение о праве и собственности (из истории политической мысли в Англии в XV в.) // Научные доклады высшей школы. 1960. № 4. С. 191–206; Он же. Требование кентских повстанцев 1450 г. и политическая программа Джона Фортескью // Средние века. 1971. Вып. 33. С. 216–225). В 1960 г. он защитил диссертацию «Социально-политические взгляды Джона Фортескью», в которой изложил основные представления по этому вопросу. Каменецкий считал Фортескью не столько средневековым мыслителем, сколько представителем Нового времени, что ранее уже высказывалось Е. А. Косминским (см.: Косминский Е. А. Вопросы аграрной истории Англии в XV в. // Вопросы истории. 1948. № 1. С. 74). В дальнейшем мнения советских историков разделились: Е. В. Гутнова (см.: Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы / Под ред. В. М. Корецкого. М., 1961. С. 300) считала Фортескью сторонником ограниченной монархии, а Ю. М. Сапрыкин (Сапрыкин Ю. М. От Чосера до Шекспира: этические и политические идеи в Англии. М., 1985. С. 59–67), В. И. Золотов (Золотов В. И. Общины, король в Англии XV века – абсолютный монарх по Д. Фортескью // История и историография: зарубежные страны. Брянск, 2001. С. 23–35) – абсолютной. В историографии так и не сложилась определенная точка зрения на работы этого видного юриста.

124

Fortesque J. De laudibus legum Angliae / Ed. and tr. with intr. and notes by S. B. Chrimes. Cambridge, 1942. P. 10–11.

125

Regis naque officium pugnare est bella populi sui, et eos rectissime iudicare, ut in primo Regum, viii capitulo, clarissime tu doceris. Quare, ut armorum utinam et legum studiis simili zelo te deditum contemplarer, cum ut armis bella, ita legibus iudicia peragantur (Fortesque J. De laudibus legum Angliae… P. 8–9).

126

Tamen ut ad legum studia fervide tu anheles maximus legislator ille Moises olim sinagoge dux multo fortius Cesare te invitat, dum regibus Israel divina autoritate ipse precipiat eorum leges legere omnibus diebus vite sue, sic dicens, Postquam sederit rex in solioregni sui discribet sibi Deuteronomii leges in volumine, accipiens exemplar a sacerdotibus levitice tribus, et habebit secum legetque illud omnibus diebus vite sue, ut discat timere dominum deum suum et custodire verba et ceremonias eius, que in lege scripta sunt, Deuteronomii, xvii capitulo (Ibid.).

127

Non solum ut Deum timeas quo et sapiens eris, princes colendissime, vocant te leges, cum propheta dicente, Venite, filii, audite me, timorem Domini docebo vos; sed eciam ut felicitatem beatitudinemque, prout in hac vita nancisci poteris, adipiscaris ipse leges ad earum disciplinam te invitat (Ibid.).

128

Sic et tibi, princeps, necesse non erit misteria legis Anglie longa disciplina rimare; sufficiet tibi ut in grammatica tu profecisti eciam et in legibus tu proficias. Grammatice, vero, perfeccionem que ex Etimolegia, Ortographia, Prosodia, et Diasentencia, quasi ex iiij fluminibus profluit, non specie tenus induisti, et tamen Grammatica sufficienter eruditus es ita ut merito Grammaticus denomineris. Consimiliter quoque denominari legista mereberis, si legum principia, et causas usque ad elimenta discipuli more indagaveris. Non enim expedit tibi propria sensus indagine legis sacramenta scrutare, sed relinquantur illa iudicibus tuis et advocatis qui in regno Anglie servientes ad legem appellantur, similiter et aliis iuris peritis quos apprenticios vulgus denominat; melius etenim per alios quam per te ipsam iudicia reddes, quo proprio ore nullus regum Anglie iudicium proferre visus est, et tamen sua sunt omnia iudicia regni… (Fortesque J. De laudibus legum Angliae… P. 22).

129

Фортескью Д. Управление Англией / Пер. со ст. – англ. Б. А. Каменецкого // Каменецкий Б. А. Социально-политические взгляды Джона Фортескью (из истории политической мысли) рукопись диссертации. М., 1961. С. 248–249.

130

См.: Богодарова Н. А. Содержание термина «commons» в некоторых памятниках XIII–XV вв. // Классы и сословия средневекового общества. М., 1988. С. 83–88; Золотов В. И. Общины, король в Англии XV века… С. 23–35.

131

Prudencia eciam et sapiencia necessario ipsa esse referta putandum est, dum non unius aut centum solum consultorum virorum prudencia, sed plusquam trecentorum electorum hominum, quali numero olim senatus Romanorum regebantur, ipsa edita sunt, ut hii qui parlamenti formam convocacionis quoque eius ordinem et modum noverunt, hec distinctius referre norunt (Fortesque J. De laudibus legum Angliae… P. 11).

132

Фортескью Д. Управление. С. 276.

133

Fortesque J. De laudibus legume Angliae… P. 119.

134

Sed cum tu, princeps, scire desideras cur in legibus Anglie non datur bacalariatur et doctorates gradus, sicut in utroque iure in Universitatibus est dare consuetur, scire te volo quod licet gradus huiusmodi in legibus Anglie minime conferantur, datur tamen in illis nedum gradus sed et status quidam gradu doctorates non minus celebris aut solemnis, qui gradus servientis ad legem appelatur (Ibid. P. 120).

135

In eis enim maioribus hospiciis, nequaquam studens aliquis sustentari minoribus expensis poterit in anno quam octoginta scutorum, et si servientes sibi ipse ibidem habuerit, ut eorum habet pluralitas, tanto tunc maiores ipse sustinabat expensas. Occasione vero suptuum huiusmodi cum ipsi tanti sint non nisi nobilium filii in hospiciis illis leges addiscunt. Cum pauperes et vulgares pro filiorum suorum exhibicione tantos sumptus nequeunt sufferer (Fortesque J. De laudibus legum Angliae… P. 118).

136

Ibid.

137

In Universitatibus Anglie non docentur sciencie nisi in Latina lingva; et leges terre illius in triplici lingua addiscuntur, videlicet, Anglica, Gallica, et Latina; Anglica, quiainter Anglos lex illa maxime inolevit; Gallica, quia postquam Galli, Duce Wilhelmo Conquestore Anglie, terram illam optinuerunt, non permiserunt ipsi eorum advocatos placitare causas suas nisi in lingua quam ipsi noverunt, qualiter et faciunt omnes advocate in Francia, eciam in curia parliament ibidem (Fortesque J. De laudibus legum Angliae… P. 114).

138

Ibid. P. 115.

139

Ibid. P. 101.

140

Quartus casus in quo leges predicte discrepant (Fortesque J. De laudibus legum Angliae… P. 106).

141

Leges civiles impuberum tutelas proximis de eorum sanguine committunt, agnati fuerint seu cognati, unicuique videlicet secundum gradum et ordinem quo in hereditate pupilli successurus est. Et racio legis huius est qua nullus tenerius favorabiliusve infantem alere sataget, quam proximus de sanguine eius (Ibid. P. 106).

142

Nam ibidem, si hereditas que tenetur in socagio, descendat impuberi ab aliquot agnatorum suorum, non erit impubus ille sub custodia alicuius agnatorum eius, sed per ipsius cognates, videlicet, cogsanguineos ex parte matris ipse regetur. Et si ex parte cognatorum hereditas sibi descenderit, pupillus ille cum hereditate sua per proximum agnatum et non cognatum eius custodientur, quousque ipse fuerit adultus (Ibid. P. 108).

143

Ibid.

144

Sed si hereditas illa non in socagio sed teneatur per servicium millitare tunc per leges terre illius, infans ipse et hereditas eius non per agnatos neque cognates, sed per dominum feodi illius custodientur, quousque ipse fuerit etatis viginti et unius annorum (Ibid. P. 108).

145

Ipse namque ut sibi ab eodem tenente melius serviatur diligentem curam adhibebit, et melius in his eum erudere expertus esse censetur, quam reliqui amici iuvenis, rudes forsan et armorum inexperti, maxime si non magnum fuerit patrimonium eius. Et quid est utilius infanti qui vitam et omnia sua periculis bellicis exponet in servicio domini sui racione tenure sue, quam in milicia actibusque bellicis imbui dum minor est, cum actus huiusmodi in etate matura ipse declinare non poterit? (Fortesque J. De laudibus legum Angliae… P. 108).

146

Ibid. P. 193.

147

Nam ab ea est quod in Anglia nobilium progenies de facili degenerare non potest, sed probitate pocius strenuitate et morum honestate antecessors suos ipsa transcendet, dum in alciori nobiliorique curia quam in domo parentum illa sit inbuta, licet in domo consimili fotsan parentes eius educati errant. Quia consimilis ad huc non erat domus parentum illorum domui dominorum quibus ipsi parentes et ipsi infantes servierunt. Principes quoque regni sub hac lege regulate, similiter et domini alii a rege immediate tenentes non possunt de levi in lasciviam ruditatemve labi, cum in puericia dum orphani fuerint ipsi in domo regia nutriuntur. Quare non infime domus regie opulenciam magnitudinemque collaudo, dum in ea gignasium supremum sit nobilitatis regni, scola quoque strenuitatis probitatis et morum quibus regnum honoratur et florebit, ac contra irruentes securatur, eciam formido ipsius inde erit inimicis et amicis regni (Fortesque J. De laudibus legum Angliae… P. 110).

148

Kelly-Gadol J. Did Women Have a Renaissance? // Becoming Visible: Women in European History / Ed. R. Bridenthal and C. Koonz. Boston, 1977. P. 148.

149

King M. L. Women of the Renaissance. Chicago; L., 1991. P. 238.

150

Rogers M., Tinagli P. Women in Italy 1350–1650. Manchester, 2005. P. 7–8.

151

King M. L. Women of the Renaissance. P. 238.

152

Colonna V. Rime de la divina Vittoria Colonna marchesa di Pescara. Parma, 1538.

153

Dionisotti C. D. La letteratura italiana nell’età del Concilio di Trento // Geografia e storia della letteratura italiana. Torino, 1967. P. 191–192.

154

Erdmann A. My Gracious Silence: Women in the Mirror of Sixteenth-Century Printing in Western Europe. Luzern, 1999. P. 201.

155

Robin D. Publishing Women: Salons, the Presses, and the Counter-Reformation in Sixteenth-Century Italy. Chacago; L., 2007. P. 200, 260–261.

156

Ibid. P. 200, 267.

157

Rime diverse d'alcune nobilissime, et virtuosissime donne, raccolte per M. Lodovico Domenichi, e intitolate al Signor Giannoto Castiglione gentil’huomo milanese. Lucca: Vincenzo Busdragho, 1559.

158

Panizza L. Polemical Prose Writing 1500–1650 // A History of Women’s Writing in Italy. Cambridge, 2000. P. 65.

159

Крупные издательства, в особенности Джолито в Венеции, предлагали книги в разном ценовом диапазоне, и многие из них были вполне доступны среднему классу (подробнее см.: Dialeti A. The Publisher Gabriel Giolito de’ Ferrari, Female Readers, and the Debate about Women in Sixteenth-Century Italy // Renaissance and Reformation. 2004. Vol. 28. № 4. P. 5–32).

160

Robin D. Publishing Women… P. XVIII.

161

Выборку подобных упоминаний в женских стихах приводит Лаура Стортони (Stortoni L. The Early Sixteenth Century: The Great Blossoming // Women Poets of the Italian Renaissance: Courtly Ladies & Courtesans. N. Y., 1997. P. XVI).

162

Dialeti A. The Publisher Gabriel Giolito de’ Ferrari, Female Readers… P. 5–32.

163

Robin D. Publishing Women… Р. XVIII–XIX.

164

Robin D. Publishing Women… Р. 302.

165

Grendler P. F. The Roman Inquisition and the Venetian Press, 1540–1605. Princeton, 1977. P. 116–117, 125.

166

Robin D. Publishing Women… Р. 253.

167

Ibid.

168

Джованна д’Арагона – супруга Асканио Колонны и мать Маркантонио Колонны, открытых врагов папы Павла IV. В 1555 г. папа находился в состоянии войны с происпанскими силами, в числе которых была и семья Колонна. Джованна, по приказу папы, находилась под домашним арестом в Риме, откуда тайно бежала. Кроме того, она принимала и активное участие в деятельности реформационных кружков.

169

Robin D. Publishing Women… Р. 298.

170

King M.L., Rabil R. The Other Voice, 1300–1700 // Fonte M. The Worth of Women Wherein Is Clearly Revealed Their Nobility and Their Superiority to Men. Chacago; L., 1997. P. XX–XXI.

171

Stortoni L. The Early Sixteenth Century… P. XXIII.

172

Robin D. Publishing Women… Р. XII.

173

*Статья написана при финансовой поддержке РГНФ, пр. 14–01–00509.

Религиозное образование в России и Европе в XVI веке / Под ред. Е. Токаревой. М.; СПб., 2010; Ревякина Н.В, Девятайкина Н. И. От Средневековья к «Радостному дому»: школы, ученики, учителя итальянского Возрождения (XIV–XV вв.). М., 2020.

174

Diekstra F. N. M. A Dialogue between Reason and Avversity. Assen, 1968; Trapp J. B. Illustrated manuscripts of Petrarch’s De remediis utriusque fortunae // Poetry and Philosophy in the Middle Ages: A Festschrift for Peter Dronke. Leiden; Boston, Koln, 2000. P. 217–250; Špička J. Strategie dialogu v Petrarkově “De remediis”, Brno, 2005 (diss.); Lentzen M. La fortuna del De remediis utriusque fortunae del Petrarca nei Paesi di lingua tedesca: Sebastian Brandt e il Petrarca // Francesco Petrarca: L’opera Latina: tradizione e fortuna. Atti del XVI Convegno internazionale (Chianchano-Pienza, 19–22 luglio 2004) / A cura di Luisa Secchi Tarugi. Firenze, 2006. P. 361–372; Laurdens P. Un aspect de la fortune du De remediis de Petrarque en Europe du Nord: del’illustration à la mise enemblèmes // Francesco Petrarca, da Padova all’Europa: atti del convegno internazionale di studi 17–18 giugno 2004 / A cura di G. Belloni et al. Roma, 2007.

175

Fiske W. Petrarch’s treatise “De remediis utriusque fortunae”, text and versions. Firenze, 1888.

176

См.: Worstbrock F. J. Deutscher Humanismus. 1480–1520. Verfasserlexikon. B.; N.Y., 2006.

177

См. подробнее: Geiß Jür. Zentren der Petrarca-Rezeption in Deutschland (um 1470–1525). Rezeptionsgeschichtliche Studien und Katalog der lateinischen Drucküberlieferung. Wiesbaden, 2002; Lentzen M. La fortuna del De remediis. P. 368.

178

См. о Вигилии: Wacker (Vigilius) // Biographisches Lexikon der Ludvig-Maximilians-Un. München; Berlin, 1998. Teil.1 (1472–1826).

179

[Petrarca Fr. De remediis utriusque fortunae] Glükbuch, beydes dess Gutten und Bösen: Darinn leere und trost, wess sich menigklich hierinn halten soll. Durch Franciscum Petrarcham vorm. im lateinisch beschriben und yetz grüntlich verteutscht und mit schönen Figuren gezieret, Augspurg: H. Steyner MDXXXIX. Übersetzung des St. Vigilius.

180

См.: Petrarca Fr. De remediis utriusque fortunae. Bern, 1610. В статье все эпиграфы цитируются по данному изданию, а переводы – по рукописи стихотворного перевода Л. М. Лукьяновой, также сделанного по нему и любезно предоставленного ею автору статьи. Сам трактат цитируется нами по современному латинско-французскому двуязычному изданию: Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune / Texte et trad. par Ch. Carraud. P., 2002. Vol. 1–2.

181

Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune. Vol. 1. I. 25. De pilae ludo; I. 26. De ludo aleae et calculorum.

182

Ibid. I. 32. De canibus.

183

Ibid.

184

Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune. Vol. 1. I. 29. «Об атлетических состязаниях».

185

Эта и все другие большие цитаты в статье приведены в переводе Л. М. Лукьяновой. См.: Иоганн Пинициан. Вслед за Петраркой / Пер. Л. М. Лукьяновой. Саратов, 2019.

186

Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune. Vol. 1. I. 29.

187

Ibid. Vol. 1. II. 7. De servitute: Ratio: Et est haud dubie servus eruditus eo maior indocto domino, quo fortuna qualibet maior est animus.

188

Ibid. Vol. 1. I. 25. Ratio: Nec tamen quia vel ille divini atque humani iuris peritissimus, vel hi doctissimi atque optimi principes fuerant, ideo ludus preceps et clamosus placet, si quidem motus omnis vehementior, presertim si clamore permixtus sit, honestum dedecet ingenium.

189

Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune. Vol. 1. I. 26. Петрарка почерпнул информацию у Авла Гелия. См.: Аттические ночи. XVIII, 13, 1–4.

190

Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune. Vol. 1. I. 29: Ratio. Quin tu si contentionibus gaudes, id tibi sume certamen in quo semper fere superior qui melior, non de corporum viribus aut omnino de re ulla ubi peior idem esse possit et victor; non de opibus ergo, non de dignitate, non de potentia, sed de scientia ac virtute contende idque eo animo non ut cuiusquam fame obstrepas, sed ut aliene laudis emulatio tibi sit calcar ad gloriam: nulle ibi sint penitus partes invidie, sed virtutis.

191

См.: Девятайкина Н. И. Тема учителя и ученика в диалогах Петрарки (по трактату «О средствах против превратностей судьбы») // Долгое средневековье. Сб. в честь профессора Аделаиды Анатольевны Сванизде. М., 2011. С. 93–106.

192

Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune. Vol. 1. II. 40. Ratio: Mirando igitur, cogitando, assurgendo, et ingenium acuendo, ea ipsa que vos cum omnibus preceptoribus vestris vix intelligits invenere.

193

Montecchi G. Azzo da Correggio // Dizionario biografico degli italiani. Roma, 1983. Vol. 29. P. 425.

194

Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune. Vol. 1. I. 32.

195

Petrarque Fr. Les remedes aux deux fortune. Vol. 1. I. 43. De librorum copia.

196

Ratio: Libri quosdam ad scientiam, quosdam ad insaniam deduxere, dum plus hauriunt quam digerunt; ut stomachis sic ingeniis nausea sepius nocuit quam fames (Ibid.).

197

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих: В 5 т. М., 1996. Т. V. С. 27–28.

198

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero vite dei pittori veneti e dello Stato. Bologna, 2002. Vol. II. P. 74.

199

Ibid. P. 83.

200

Ibid. P. 173.

201

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 379.

202

Ibid. Vol. I. P. 122.

203

Ibid. P. 197.

204

Ibid. Vol. II. P. 173–174.

205

Ibid. Vol. I. P. 75, Vol. II. P. 260.

206

Museo Correr, Mariegola di Depentor, Ms cl. IV, 163 (далее: M.C., Mariegola di Depentor). Cap. XLVIII, f. 17 r.

207

Lazzarini V. Proprietà e feudi, offizi, garzoni, carcerati in antiche leggi veneziane. Roma, 1960. P. 61.

208

M.C., Mariegola di Depentor. Cap. LIIII, f. 18 v.

209

Sagredo A. Sulle consorterie delle arti edificative in Venezia: studi storici con documenti inediti. Venezia, 1856. P. 52.

210

Lazzarini V. Proprietà e feudi, offizi, garzoni, carcerati… P. 64.

211

Breve compendio della vita del famoso Titiano Vecellio di Cadore Cavalliere, et pittore. Venetia, 1622, f. 6 r.

212

Raccolta di documenti inediti per servire alla storia della pittura veneziana nei secoli XV e XVI / A cura di P. Paoletti. Padova, 1895. Fasc. 2. P. 19.

213

M.C., Mariegola di Depentor, Cap. LXII, f. 23 v.

214

Соколов Н. П. Венецианские цехи в XIII и XIV вв. // Средние века. 1959. Вып. 15. С. 38.

215

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. I. P. 320.

216

Pino P. Dialogo di pittura / Edizione critica con introduzione e note a cura di R. e A. Pallucchini. Venezia, 1946. P. 155.

217

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 288.

218

Вазари Дж. Жизнеописания… Т. II. С. 571.

219

Там же. Т. V. С. 511.

220

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 173–174.

221

Вазари Дж. Жизнеописания… Т. V. С. 511.

222

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 262.

223

Pino P. Dialogo di pittura. P. 101.

224

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 253. О методе работы Тинторетто см. также: Иванова Ю. В. Якопо Тинторетто: художественный образ и методы живописной работы // Западная Европа. XVI век: цивилизация, культура, искусство / Под ред. М. И. Свидерской. М., 2009. С. 308–327.

225

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 175–176.

226

Ibid.

227

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 73–74.

228

Pino P. Dialogo di pittura. P. 101.

229

Ibid. P. 101–102.

230

Вазари Дж. Жизнеописания… Т. V. С. 489

231

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 159–160.

232

Ibid. Vol. I. P. 294.

233

Michiel M. Der anonimo Morelliano (Marcanton Michiel’s notizia d’opere del disegno). Wien, 1896. S. 112.

234

Fomiciova T. I dipinti di Tiziano nelle raccolte dell’Ermitage // Arte Veneta. Venezia, 1967. № XXI. P. 57–70.

235

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. I. P. 291.

236

Ibid. P. 292.

237

Ibid.

238

Hauser A. Storia sociale dell’arte. Vol. I: Preistoria, Antichità, Medioevo, Rinascimento, Manierismo, Barocco. Milano, 1951. P. 341.

239

Gibbons F. Practices in Giovanni Bellini workshop // Pantheon, 1965, III. P. 146–155.

240

Маркова В. Э. Мастер и мастерская. К анализу творческой практики итальянских живописцев XVII–XVIII веков // Советское искусствознание’81. 1982. Вып. 2. С. 158.

241

Pino P. Dialogo di pittura. P. 100.

242

Ibid. P. 103.

243

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 247.

244

Ibid. Vol. I. P. 317.

245

Ibid. Vol. II. P. 128.

246

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 247.

247

Ibid. P. 337.

248

Pino P. Dialogo di pittura. P. 108.

249

Этот факт подтверждают и «Заметки» Микиэля: Michiel M. Der anonimo Morelliano… S. 106.

250

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. I. P. 86.

251

Humfrey P. La pittura a Venezia nel Rinascimento. Milano, 1996. P. 71.

252

Pino P. Dialogo di pittura. P. 116.

253

Pino P. Dialogo di pittura. P. 253.

254

Вазари Дж. Жизнеописания… Т. III. С. 42.

255

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. I. P. 304.

256

Ibid. P. 184.

257

Вазари Дж. Жизнеописания… Т. V. C. 487.

258

Там же. C. 493.

259

Pino P. Dialogo di pittura. P. 106.

260

Вазари Дж. Жизнеописания… Т. V. C. 488.

261

Boschini M. “Breve Instruzione” premessa alle “Ricche Minere della Pittura Veneziana” // Idem. La carta del navegar pitoresco / Ed. critica con la “Breve Instruzione” premessa alle “Ricche Minere della Pittura Veneziana” / A cura di A. Pallucchini. Venezia-Roma, 1966. P. 711–712.

262

Sagredo A. Sulle consorterie delle arti edificative in Venezia: studi storici con documenti inediti. Venezia, 1856. P. 52.

263

Виппер Б. Р. Введение в историческое изучение искусства. М., 1985. С. 30.

264

Favaro E. L’arte dei pittori in Venezia e i suoi statuti. Firenze, 1975. P. 60.

265

M.C., Mariegola di Depentor… Cap. LIII, f. 18 r.-v.

266

Goffen R. Giovanni Bellini. Milano, 1990. P. 4.

267

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. II. P. 289.

268

Ibid. Vol. I. P. 123.

269

Ibid. P. 124.

270

Ibid. Vol. II. P. 288–289.

271

Ibid. Vol. II. P. 266.

272

Ibid. Vol. I. P. 293.

273

Ridolfi C. Le meraviglie dell’arte ovvero… Vol. I. P. 126.

274

Ibid. Vol. II. P. 178.

275

Ibid. P. 181–182.

276

См. также: Головин В. П. Сотрудничество художников в Италии XV века: средневековая традиция и ренессансные новации // От средних веков к Возрождению: Сб. в честь профессора Л. М. Брагиной. СПб., 2003. С. 355–365.

277

Dolce L. L’Aretino ovvero Dialogo della pittura. Bologna, 1974. P. 63–64.

278

Molmenti P. G. Il Carpaccio e il Tiepolo. Studi d’arte veneziana. Torino, 1885. P. 66.

279

«Zuan Bellin, el qual havera cura de tal opera» (Monumenti per servire alla storia del Palazzo Ducale di Venezia, ovvero Serie di atti pubblici dal 1253 al 1797 che veramente lo riguardano tratti dai veneti archivi e coordinati da Giambattista Lorenzi. Parte I. Dal 1253 al 1600. Venezia, 1848. P. 142).

280

Вазари Дж. Жизнеописания… Т. V. С. 72–73.

281

Michiel M. Der anonimo Morelliano… S. 78, 80, 88.

282

Exposition des Primitifs Français au Palais du Louvre (Paillon Marsan) et â la Bibliothèque Nationale. Cathalogue, avril 1904. Imprimé par la Gazette des Beaux Arts, 8 rue Favart, Paris.

283

Гращенков В.Н. О творческом методе итальянских портретистов Раннего Возрождения // Византия, Южные славяне, Древняя Русь, Западная Европа. М., 1973.

284

Гращенков B.Н. О принципах и системе периодизации искусства Возрождения // Типология и периодизация культуры Возрождения. М., 1978. С. 203.

285

Lalou E. et Suc B. Ordonnances de l’hôtel du roi. Orléans, Institut de recherche et d’histoire des textes, 2006.

286

Мальцева Н. Л. Французский карандашный портрет XVI века. М., 1978. С. 117.

287

Laborde L. de. La Renaissance des Arts à la cour de France. Т. 1. P., 1850. T. 1. P. 72.

288

Moreau-Nélaton E. Les frères Du Monstier. P., 1916. P. 61 et suiv.

289

Эпитафические рукописи Французской национальной библиотеки. Впервые опубликована в.: Jal. Dictionnaire critique de biographie et d’histoire. 1867.

290

Moreau-Nélaton E. Les frères Du Monstier. P. 13.

291

См. по этому поводу: Bucher F. Architector. The Lodge Books & Sketchbooks of Medieval Architects. I. N. Y., 1979; Recht R. «Théorie» et «traités pratiques» d’architecture au Moyen-Age // Les traités d’architecture de la Renaissance. Paris, 1988. P. 19–30; Recht R. Dessin d’architecture. P., 1995; Муратова К. Мастера французской готики XII–XIII веков. М., 1988.

292

В своей фундаментальной статье, посвященной типологии ренессансного рисунка на тему Античности (Nesselrath A. I libri di disegni di antichità. Tentativo di una tipologia // Memoria dell’antico nell’arte italiana / A cura di S. Settis, III. Torino, 1986. Р. 89–147), А. Несельрат включает в классификацию и книги образцов, однако рассматривает их применение очень узко – в основном только в области декоративной скульптуры (Ibid. P. 124–127).

293

Буквально: сarnet – записная книжка.

294

Paris, Bibliothèque nationale de France, Département des manuscrits, Français 19093.

295

Сохранилось 33 листа форматом 14 × 22 см, содержащих 250 рисунков.

296

Альбом Виллара д’Оннекура был впервые опубликован и исследован Х. Ханлозером: Hahnloser H. R. Villard de Honnecourt. Kritische Gesamtausgabe des Bauhüttenbuches ms. fr. 19093 der Pariser Nationalbibliothek. Wien, 1935. Bd. 1–2. Среди последних исследований наиболее существенны работы Р. Бекманна: Bechmann R., Erlande-Brandenburg A., Gimpel G., Pernoud R. Carnet de Villard de Honnecourt: d‘après le manuscrit conservé à la Bibliothèque nationale de Paris, n°19093. P., 1986; Bechmann R. Villard de Honnecourt. La pensée technique au XIIIe siècle et sa communication. P., 1991; Barnes C. F. Jr. The Portfolio of Villard de Honnecourt: A New Critical Edition and Color Facsimile (Paris, Bibliothèque nationale de France, MS Fr 19093) with a glossary… L., 2009.

297

См. по этому поводу: Муратова К. Мастера французской готики С. 213–217.

298

Paris, BnF, ms. fr. 19093, ff. 21 r, 32 r.

299

«…Названные рабочие используют также формы (moules), следуя которым они обрабатывают профиль какого-нибудь карниза, архитрава, базы или другого вида обломов. Оные формы делаются из меди, дерева, белого железа, картона и служат для того, чтобы размечать и обкладывать камни, чтобы их обтесывать…». И далее: «…Когда камни обтесаны в форме куба и выровнены, их обкладывают [формами] и обрабатывают небольшим стальным штифтом соответственно тем профилям, которые желают вытесать в камне» (Del’Orme Ph. Le premier tome d’architecture… P., 1567. P. 56 r, 57 r).

300

Ibid. P. 57 r.

301

Этот термин широко распространен во французских строительных документах XVI в., а также в ренессансных архитектурных трактатах, в частности, в трактате Делорма, что доказывает его повсеместное бытование вплоть до середины XVII в.

302

Hahnloser H. R. Villard de Honnecourt. S. 194–199. В последнем критическом издании Барна выделяются уже семь рук помощников главного мастера – Виллара. См.: Barnes C. F. Jr. The Portfolio of Villard de Honnecourt. P. 61.

303

Paris, BnF, ms. fr. 19093, f. 33 v.

304

Vatican, Biblioteca apostolica (BAV). Barb. Lat. 4424. См.: Hülsen C. Il libro di Giuliano da Sangallo. Codice Vaticano Barberiniano Latino 4424, I–II. Leipzig, 1910.

305

QUESTO LIBRO E DI GUILIANO DI FRANCESCO GIAMBERTI ARCHITETO NOVAMENTE DA SANGALLO CHIAMATO D[I] MOLTI DISEGNI MISURATI E TRATI DALLO ANTICHO COMINCIATO AD[i] NS M.CCCC.LXV [1465] INROMA. Датой окончания работы над кодексом принято считать дату смерти автора 20 октября 1516 г., однако работа над кодексом была не окончена, а прервана, так как некоторые листы остались незаполненными. Дополнения в кодекс вносились и после смерти автора, в частности, сыном Джулиано – Франческо да Сангалло, который закончил часть рисунков в середине XVI в.

306

Книга Джулиано содержит так называемую libro piccolo (ff. 1–17), и отдельный блок, специально посвященный римским триумфальным аркам (ff. 18–27), возможно, представляющие собой часть неосуществленной книги о римской античности. Cм. по этому поводу: Hülsen C. Il libro di Giuliano da Sangallo P. XXV–XXXVI; Nesselrath A. I libri di disegni di antichità. P. 128; Günther H. Das Studium der antiken Architektur in den Zeichnungen der Hochrenaissance. Tübingen, 1988. S. 116–118. Изображения из этой серии, к примеру, рельефы арки Константина, копируются как его собственной мастерской (в taccuino senese – Siena, Biblioteca comunale, Codex: inv. S. IV. 8, f. 24 r), так и многочисленными рисовальщиками раннего XVI в., в частности, Якопо Рипанда (Ripanda Sketchbook. Oxford, Ashmolean Mus. Ff. 38 r–47 r), чьи альбомы Несельрат приводит в качестве типичного примера ренессансной книги образцов (Nesselrath A. I libri di disegni di antichità. P. 126).

307

Cod. Barb. Lat. 4424, ff. 28r, 28v, 29r, 44v. Cм.: Hülsen С. Il libro di Giuliano da Sangallo. P. 39–41; Ashmole B. Cyriac of Ancona // Proceedings of the British Academy. L., 1959. Vol. XLV. P. 25–41.

308

Cod. Barb. Lat. 4424, f. 5 v.

309

Аналогичное изображение можно видеть, к примеру, в альбоме Zibaldone Буонакорсо Гиберти начала XVI в., хранящемся в Национальной библиотеке во Флоренции (Firenze, Biblioteca nationale centrale. Cod. BR 228. F. 32 v).

310

Cod. Barb. Lat. 4424, f. 12 v.

311

План Джулиано, очевидно, восходит к традиции гуманиста и архитектора Франческо ди Джорджо Мартини; аналогичный вариант плана и реконструкции можно видеть в Зальцбургском кодексе его круга (Salzburg, Universitätsbibliothek. Ms. Ital. M III 40. Ff. 3 v–4 r).

312

Cod. Barb. Lat. 4424. f. 68 r.

313

В сьенском альбоме – taccuino senese, представляющем собой, по всей видимости, рабочий вариант рисунков Джулиано (в отличие от их «презентационного» варианта в кодексе Барберини), – сохранилась даже точная дата выполнения натурных обмеров Колизея – 17 июля 1514 г. (Cod. inv. S. IV. 8. Ff. 5 v–6 r). Эти обмеры, созданные в последние годы жизни их автора, отражают, по мнению Х. Гюнтера, участие Сангалло и его мастерской в масштабном проекте по изучению и фиксации римских древностей в годы понтификата Льва X (см.: Güther H. Das Studium der antiken Architektur… S. 123–125, 137–138).

314

Cod. Barb. Lat. 4424, f. 34 v.

315

Real Monasterio El Escorial. Codex: inv. 28-II‑12. F. 27 v.

316

См. по этому поводу: Guillaume J. La Galerie du Grand Ecuyer. L’Histoire de Troie au château d’Oiron. Chauray, 1996.

317

Serlio S. Il Terzo Libro… di Antiquita di Roma. Venezia, 1540. P. 126–129.

318

Арка фигурирует в раннем альбоме рисунков А. Палладио в Виченце (Vicenza, Museo Civico. D. 29 r-v) и в его более поздних рисунках из коллекции лондонского Королевского института британских архитекторов (RIBA, XII, f. 9 r).

319

Günther H. Das Studium der antiken Architektur… S. 142–147, 205–210.

320

Арка фигурирует в рисунках анонимного мастера из круга Рафаэля, так называемого «Мастера С 1519 года», которые хранятся в венской Альбертине (Wien, Albertina. Inv. Egger, no. 1–19, f. 18 r), и в их копиях 1530‑х гг. из графической коллекции замка Вильгельмсхое в Касселе (Kassel, Schloss Wilhelmshöhe. Inv. Fol. A 45, f. 25 v). Она также встречается в рисунках анонимых мастеров начала XVI в. из Уффици (Firenze, Uffizi. Inv. 2058 (1) Av), Национальной библиотеки (Firenze, Biblioteca nationale centrale. Codex: inv. II.I.429. F. 18 r) и ряда архитекторов второй четверти XVI в.: Рафаэлло да Монтелупо (Lille, Musée des Beaux Arts. № 772) и Аристотиле да Сангалло, племянника Джулиано (Firenze, Uffizi. Inv. 508 Av). Во всех вышеперечисленных случаях обнаруживается характерное совпадение видов, деталей и цифр обмеров, что свидетельствует о том, что все рисунки восходят к одному источнику (см.: Günther H. Das Studium der antiken Architektur… S. 205–210).

321

Арка Сергиев в Поле неоднократно встречается в рисунках и гравюрах работы Жака Андруэ Дюсерсо Старшего: в частности, в гравюрных сериях «XXX exempla arcuum…» 1549 г. и «Liber Novus…» 1560 г.

322

Изображения арки Сергиев у Дюсерсо несколько отличается в деталях декора от итальянских аналогов. Это говорит о том, что он, возможно, имел собственный оригинальный графический источник (см. по этому поводу нашу статью: Ефимова Е. А. Итальянское путешествие Жака Андруэ Дюсерсо Старшего: факты и гипотезы // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2013. № 6. С. 122–123).

323

Здесь мы не имеем возможности касаться отдельной и весьма интересной проблемы фантастических реконструкций несохранившихся античных памятников, которые составляют обособленную группу изображений, распространявшихся как в рисунках образцовых книг, так и в сериях гравюр, географических картах, картинах, книжной иллюстрации и других изобразительных источниках эпохи Ренессанса. Такие реконструкции, созданные первоначально, как полагает Х. Гюнтер, на основании литературных источников и словесных описаний римских древностей в гуманистических сочинениях (см.: Günther H. Fantasie scritte e disegnate a confronto. La rappresentazione di edifici antichi nei disegni della collezione Santarelli // Faietti M.; Wolf G. (ed). Linea 1. Grafie di Immagini tra Quatrocento e Cinquecento. Venise, 2008. P. 121–134), впоследствии получили широкое распространение в художественной ремесленной практике, в особенности на севере Италии (Scaglia G. Fantasy architecture of Roma antica // Arte lombarda. 1970. № 2. P. 9–24), а впоследствии и в заальпийских странах, в частности, во Франции и Фландрии, где их влияние прослеживается вплоть до конца XVI в.

324

В частности, в рисунках Бернардо делла Вольпайи в Кодексе Конер (London, sir J. Soane’s Museum. Inv. Vol.115, ff. 35 v, 37 r).

325

Ф. Делорм сообщает в своем трактате о том, что в Риме его постоянно сопровождала группа помощников, одни «…чтобы получить свою пару монет в день…», другие – «…чтобы учиться: рабочие, столяры, каменотесы или скульпторы и подобные, которые желали узнать, как я работаю, и получить результат того, что я измерял» (Del’Orme. Le premier tome d’architecture… P. 168 r.).

326

Cм. по этому поводу: Nesselrath A. I libri di disegni di antichità. P. 138.

327

Cod. Barb. Lat. 4424, f. 61 v.

328

Firenze, Uffizi. Inv. 1220 A r.

329

Stockholm, Kungliga Bibliotek. Codex: inv. S 68. F.118 v.

330

Berlin, Kunstbibliothek. Codex: inv. Oz 109. F. 36 v.

331

Искаженные формы в рисунках памятники иногда приобретали по ошибке и получали, таким образом, как бы параллельное существование в графической традиции. Например, карниз храма Сераписа на Квиринале в ранних рисунках Палладио (London, RIBA, IX.F. 18 v) и Ж. Андруэ Дюсерсо (München, Bayerische Staatsbibliothek. Inv. Cod. icon. 209 e, f. 42 r.) трактован в виде неправильной криволинейной формы. Она свидетельствует о том, что архитекторы XVI в. изображали памятник не с натуры, а по рисунку-прототипу, по всей видимости, более раннему, восходящему к XV в., автор которого, плохо владевший перспективой, скорее всего, просто не справился со сложным ракурсом изображения. Показательно, что в более поздних гравюрах и иллюстрациях трактата оба автора приводят правильную форму.

332

De l’Orme. Le premier tome d’architecture… P. 152 v.

333

Карниз портала изображен на рисунках анонимного мастера начала XVI в., ранее приписываемых Фра Джокондо (Firenze, Uffizi. Inv. 1542 A v), Б. Перуцци (Firenze, Uffizi. Inv. 411 Ar) и Б. делла Вольпайя из кодекса Конер (London, sir J. Soane’s Museum. Inv. Vol. 115, f. 83 r). Детали антаблемента фигурируют на рисунках многочисленной группы альбомов середины XVI в., в частности: в сборнике из берлинской Библиотеки искусств (Berlin, Kunstbibliothek. Codex: inv. Oz 114. F.24), в альбомe Destailleur B. из Эрмитажа (Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. Инв. № Шт. 14742/2, f. 21 v) и дополнениях анонимного мастера в кодексе Конер (London, sir J. Soane’s Museum. Inv. Vol. 115, f. 80 v).

334

Такие упоминания во множестве встречаются в альбомах из коллекции Детайера в Эрмитаже, в особенности в альбоме В (Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. Инв. № Шт. 14742/2, ff. 11 v, 23 r, 79 r, 80 v, etc.).

335

Cod. Barb. Lat. 4424. Ff. 9 r – v, 10r – v, 11r – v, 12 r, 14r, 15 v, 63 r – v, 70 r – v, 71 r – v etc. Taccuino senese: Сod. inv. S. IV. 8. Ff. 2v–3r, 34v–35r, 35v–36r, 36v–37r, etc. Причем в некоторых случаях (Cod. Barb. Lat. 4424, f. 63 r) Джулиано изображает силуэты профилей, заполненных тоном, буквально показывая, как должны выглядеть шаблоны, предназначенные для обтески.

336

Firenze, Biblioteca nationale centrale. Cod. BR 228. Ff. 41 r – v, 42 r – v, 46 r – v, 52 r, 53 v, etc.

337

Berlin, Kunstbibliothek. Cod. inv. Oz 111.

338

Holkham, Holkham Hall. MS 701.

339

Budapest, Metropolitan Ervin Szabo Library. Codex Zichy: Inv. FM1/3254.

340

Praha, Národní galerie. Codex Chlumčansky: inv. XVII A 6.

341

К примеру, в кодексе Меллон (New York, Pierpont Morgan Library. Mellon Sketchbook.) или в Кассельском кодексе (Kassel, Schloss Wilhelmshöhe, Graphische Sammlung: Inv. Fol. A 45). Автор последнего – мастер 1530‑х гг. – наряду с собственными штудиями ордеров (Ff. 23 r, 34 r – v, 35 r – v, 38 r – v, etc.) включает большую группу рисунков деталей, скопированных с более ранних источников, восходящих к мастерской Рафаэля (ff. 59 r‑68 r).

342

London, sir J. Soane’s Museum. Codex Coner. Inv. Vol. 115.

343

А. Несельрат (Nesselrath A. I libri di disegni di antichità. P. 136–137) охарактеризовал кодекс Конер как libro-trattato, имея в виду широту охвата проблем и четкую логику построения. Автор сборника – Бернардо делла Вольпайа – начинает с представления отдельных типов античных построек: амфитеатров, мавзолеев, храмов и триумфальных арок, затем переходит к теме портиков и колонн, а потом – их отдельных частей. Составляя свой сборник, он широко пользуется копиями рисунков предшественников: к примеру, обмеры Колизея (ff. 1r–2v) он берет у Джулиано да Сангалло. Основное внимание он уделяет деталям ордеров, которые занимают почти половину альбома (ff. 58–125, т. е. около 70 из 135 листов) и составляют самое большое известное ренессансное собрание деталей. Они группируются в последовательности сверху вниз: полные антаблементы, карнизы, капители, базы и отдельные мотивы декора, и внутри группы – по ордерам. При этом включаются как детальные, подробно проработанные рисунки, так и схематичные изображения элементов «в массах» с указанием их размеров (ff. 86 r – v, 87 r – v, 107 r – v, 109 r – v), которые содержат всю необходимую техническую информацию для изготовления шаблонов. Таким образом, при всей широте и энциклопедичности альбом сохраняет очевидную практическую направленность.

344

К этой группе можно отнести рисунки анонимного продолжателя Бернардо делла Вольпайи в кодексе Конер (Codex Coner. Inv. Vol. 115. Ff. 3 r – v, 4r, 5v, 20 r – v, 21 r – v, 22 r, 53v, 77v, 78 v, 79 r – v, 80 r – v, etc.), небольшой фрагмент 1530-х гг. из Национальной библиотеки в Неаполе (Napoli, Biblioteca Nazionale. Ms. XII. D. 74), сборник коллажей рисунков XVI в. из берлинской Библиотеки искусств (Berlin, Kunstbibliothek. Codex: inv. Oz 114) и три альбома рисунков второй половины XVI – начала XVII в. из Государственного Эрмитажа, известных как кодексы Destailleur A, B и С (Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. Инв. № Шт. 14742/1–3).

345

Примерами могут служить: сборник феррарского архитектора Джанбаттисты Алеотти начала XVII в. (Ferrara, Biblioteca Comunale Ariostea. Inv. MS. I 217); альбом французского мастера Пьера Котеля середины XVII в., представляющий собой копию кодекса Destailleur B из Эрмитажа (Paris, Bibliothèque nationale de France. Inv: Hd. 53 res); так называемый Большой альбом Джона Тельмана из музея Эшмолин начала XVIII в. (Oxford, Ashmolean Museum. Larger Talman Album). Одним из самых поздних отражений ренессансных сборников античных образцов стала коллекция рисунков античных капителей Жака-Луи Клериссо, подаренная Екатерине II (Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. Копии – Berlin, Kunstbiblithek. Inv: Oz 114).

346

The Illustrated Bartsch. Vol. 25. 2511. P. 275–281.

347

Cesariano C. Di Lucio Vitruvio Pollione de architectura libri dece… Côme, G. da Ponte, 1521. Ff. 60 r, 63 v.

348

См. по этому поводу: Waters M. A Renaissance without Order: Ornament, Single-sheet Engravings, and the Mutability of Architectural Prints // Journal of the Society of Architectural Historians 71, 4 (December 2012). P. 488–523.

349

DO2 и DO3. См.: Fuhring P. Catalogue sommaire des estampes // Jacques Androuet du Cerceau “un des plus grands architectes qui se soients jamais trouvés en France”. Paris, 2010. P. 304, 317.

350

Имена четырех скульпторов и резчиков были обнаружены М. Розенфельд на обороте первого листа сборника гравюр Дюсерсо, хранящегося в Канадском центре архитектуры в Монреале (Rosenfeld M. N. From Drawn to Printed Model Book: Jacques Androuet du Cerceau and the Transmission of Ideas from Designer to Patron, Master Mason and Architect in the Renaissance // RACAR. 1989. Vol. XVI. № 2. P. 135); подпись Жермена Дюбуа и Жана Бенье, каменщиков из Орлеана, вместе с датой – 1566, – были обнаружены П. Фюрингом на двух листах аналогичного сборника из коллекции Государственного Эрмитажа (СПб., Гос. Эрмитаж. Инв. 345268, 345273). См. по этому поводу: Fuhring P. L’oeuvre gravé // Jacques Androuet du Cerceau “un des plus grands architectes qui se soients jamais trouvés en France”. P., 2010. P. 52–53, fig. 46; P. 58, note 85.

351

«…Каковой бутон я предлагаю нашим ученикам для того, чтобы они копировали его много раз, как и все другие вещи, которые они найдут четко выполненными…», потому, что «…нужно иметь суждение и представление о природе изгибов и теней, чтобы передать его в чертеже и также для того, чтобы знать, как следует изображать его и вырезать в камне, имитируя природную форму наилучшим образом. Те, кто имеют руку тонкую и деликатную, смогут проявить в этом наибольшее проворство, и передать как можно лучше вещи, которые должны быть точно сделаны и нарисованы» (De l’Orme. Le premier tome d’architecture… P. 214 r).

352

К примеру, в эрмитажном кодексе Destailleur B (Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. Инв. № Шт. 14742/2, ff. 11 v, 13 r – v, 14 v, 15 r, 72 r – v, etc.).

353

Например, кодекса Клумчанского из Праги (Praha, Národní galerie. Codex Chlumčansky: inv. XVII A 6 – см. по этому поводу: Jûren V. Le Codex Chlumczansky. Un recueil d'inscriptions et de dessins du XVIe siècle // Monuments et Mémoires. 1986. Vol. 68. P. 107) или альбома М. ван Хеемскерка из Берлина (Berlin, Kupferstichkabinett: Heemskerck, album II. Inv. 79 d 2a. F. 42 r – v).

354

См. по этому поводу: Agosti G., Farinella V. Michelangelo. Studi di antichità dal Codice Coner. Torino, 1987.

355

Например, архитектурные детали надгробия Луи де Брезе в руанском соборе обнаруживают знакомство с фризом храма Антонина и Фаустины, деталями декора «Золотого дома» Нерона и анонимным карнизом, найденным на Палатине. Антаблемент фонтана Невинных в Париже повторяет детали фриза терм Агриппы близ Пантеона, а луврский портик Кариатид обнаруживает знакомство с деталями ордеров многих римских памятников: базилики Эмилия на Римском форуме, храма Марса Мстителя на форуме Августа и Латеранского баптистерия. См. по этому поводу: Du Colombier P. Jean Goujon. P., 1949; Pauwels Y. Athène, Rome, Paris: la tribune et l’ordre de la Salle des Caryatides au Louvre // Revue de l’art. 2010. 169. № 3. P. 64–66.

356

Ж. Бюллан постоянно цитирует античные монументы в своих архитектурных произведениях, например, капитель и антаблемент храма Диоскуров на Римском форуме в портике замка Экуан, карниз храма Сераписа на Квиринале в Малом замке в Шантийи и др.

357

См. по этому поводу: Gros P. Vitruve et les ordres // Les traités d’architecture de la Renaissance. Paris, 1988. P. 49–59.

358

См. по этому поводу: Waters M. J. A Renaissance without Order // Journal of the Society of Architectural Historians. Vol. 71. № 4 (December 2012). P. 488–523.

359

Например, композитные карнизы, которые он приводит в 7 и 8 главах VII книги своего трактата (Del’Orme. Le premier tome d’architecture… P. 209v–211v), опираются на модели, часто фигурирующие в образцовых книгах середины XVI в.: в кодексе Конер (Codex Coner. London, Sir J. Soane’s Museum. Vol. 115, f. 80v), кодексе Destailleur B из Гос. Эрмитажа (СПб., Гос. Эрмитаж, ЦНБГЭ. Инв. № Шт. 14742/2, fol. 21 v), сборнике из Библиотеки искусств государственных музеев Берлина (Berlin, Staatliche Museen zu Berlin, Kunstbibliothek. Oz 114, fol. 24), а также в альбомах рисунков Дюсерсо (например, München, Bayerische Staatsbibliothek. Cod. Icon 209e, fol. 39 r).

360

De l’Orme. Le premier tome d’architecture… P. 218 v.

361

Olson O. K. Mattias Flacius and the Survival of Luther’s Reform. Wiesbaden, 2002. P. 18.

362

Mirković M. Flacius. Zagreb, 1938; Eadem. Matija Vlačić. Beograd, 1957. Eadem. Matija Vlačić-Ilirik. Zagreb, 1960. Последняя книга была переиздана с расширенной библиографией (Pula, Rijeka, 1980). Высказывалась также совершенно неожиданная версия о принадлежности Флация к румынской нации, точнее – к «полуцыганскому роду» Власиев. См.: Nacinovich E. Flacio: studio biografico storico. Fiume, 1886. P. 3n. Основанием для такого смелого заключения стал корень фамилии Флация на родном языке (Влах) и предположительная распространенность поселений этого рода в регионе. См.: Olson O. K. Mattias Flacius… P. 26. Крупнейший биограф Флация Вильгельм Прегер предположил (также безосновательно), что по национальной принадлежности Флаций мог быть албанцем (возможно, от латинского названия города Лабина Альбона – более основательного повода не видно). См.: Preger W. Mattias Flacuis Illyricus und seine Zeit. Erlangen, 1859. Bd. 1. S. 14. Эта гипотеза была подхвачена в работе: Hillerbrand H. J. (ed.). The Oxford Encyclopedia of the Reformation. N. Y., Oxford, 1996. Vol. 1. P. 110.

363

См.: Mattiae Flacii Illyrici. Demonstrationes evidentissimae doctrinae de essentia imaginis Dei et Diaboli, iustitiaeque ac iniustitiae originalis una cum testimoniis veterum ac recentium theologorum… Basel, 1570. P. 324 ss.

364

См.: Olson O. K. Mattias Flacius… P. 28.

365

Так предполагал, в частности, Мийо Миркович. См.: Mirković M. MatijaVlačić-Ilirik. Zagreb, 1960. P. 7 ss, 1980 Ip. 31 ss.

366

При всей разности оценок все сходятся в том, что, поскольку хорватские имена часто латинизировались, фамилия матери не является доказательством принадлежности к итальянской нации. Обзор проблемы см. в работе: Olson O. K. Mattias Flacius… P. 26. Флаций превосходно владел итальянским языком, однако хорватские ученые не придают этому никакого значения. Важнее для М. Мирковича было владение Флацием хакавским диалектом хорватского языка, что, по мнению ученого, однозначно доказывает его принадлежность к хорватскому этносу. Оставляя вопрос о правомерности использования этого понятия применительно к XVI в., отметим, что Флаций владел как венецианским диалектом (языком Адриатического побережья), так и favella toscana Данте и Петрарки, которых много читал и иногда даже цитировал.

367

Gortan V., Vratović V. Basic Characteristics of Croatian Latinity // Humanistica Lovaniensis. 1971. Vol. XX. P. 40. См. также: Olson O. K. Mattias Flacius… P. 28.

368

[Mattiae Flacii Illyrici] De voce et re fidei, quod que sola fide iustificemur, contra pharisaicum hypocritarum fermentum liber. Basel, Oporinus, 1555. P. V ss.; Eadem. De sectis, dissensionibus, contradictionibus et confusionibus doctrinae, religionis, scriptorum et doctorum pontificorum liber. Basel, Queck, 1565. P. 17.

369

Базируется на оставленных самим Флацием свидетельствах, например: Flacius M. Entschuldigung, geschrieben an die Universitet zu Wittenberg, der Mittelding halben. Magdeburg, 1549; Eadem. Gründliche Verlegung aller schedlichen Schwermereyen des Stenckfelds zur Unterricht und Warnung des einfeltiger Christen. Nürnberg, 1557; Eadem. Demonstrationes evidentissimae…

370

Около 500 человек в 1520 г. Tiraboschi G. Storia della letteratura italiana. Milano, 1824. Vol. VII. P. 2187.

371

Polman P. L’Elément historique dans la controverse religieuse du XVIe siècle. Gembloux, 1932. P. 214. Libby L. J. Jr. Venetian History and Political Thought after 1509 // Studies in Renaissance. N. Y., Renaissance society of America. 1973. Vol. XX. P. 33; Orella y Unzue J. L. de. Respuestas Católicas a Las Centurias de Magdeburgo (1559–1588). Madrid, 1976. P. 17.

372

«Каково бы ни было качество его публикаций, Эньяцио все-таки считается историком» (Olson O. K. Mattias Flacius… P. 31).

373

Firmin-Didot A. Alde Manuce et l’Hellénisme à Venise. P., 1875. P. 451f.

374

Marci Antonii Sabellci Annotationes Veteres et Recentes: Ex Plinio, Livio et pluribus authoribus. Philippi Beroaldi Annotationes Centum. Eiusdem Contra Servium grammaticum Libellus. Eiusdem Castigationes in Plinium. Eiusdem etiam Appendix Annotamentorum. Iohannis Baptistae Pii Bononiensis Annotationes. Angeli Politiani Miscellaneorum Centuria una. Domitii Calderini Observationes quedam. Eiusdem Politiani Panepistemon. Eiusdem prelectio in Aristotelem: cui titulus est Laamia. Baptiste Egnatii Veneti Racemationes. Venetiae, 1502. Эньяцио принадлежат ff. 77–85.

375

Marci Antonij Cocci Sabellici Exemplorum Libri decem ordine elegantia et vtilitate prestantissimi. Argentorati, 1511. P. 3 ss.

376

Nervae et Traiani, atque Adriani Caesarum vitae ex Dione, Georgio Merula interprete. Aelius Spartianus. Iulius Capitolinus. Lampridius. Flavius Vopiscus. Trebellius Pollio. Vulcatius Gallicanus. Ab Ioanne Baptista Egnatio Veneto diligentissime castigati. Heliogabali principis ad meretrices elegantissima oratio. Eiusdem Io. Baptistae Egnatii de Caesaribus libri tres a Dictatore Caesare ad Constantinum Palaeologum, hinc a Carolo Magno ad Maximilianum Caesarem. Eiusdem in Spartiani, Lampridiique vitas, et reliquorum annotationes. Aristidis Smyrnaei oratio de laudibus urbis Romae a Scipione Carteromacho in latinum versa. In extrema operis parte addita Conflagratio Vesevimontis ex Dione, Georgio Merula interprete (далее – De Caes.) S. l. (Venetiae), Aldus Manutius, 1519. 424 ff.

377

Libby L. J. Jr. Venetian History…

378

De Caes… P. 298r.

379

De Caes… P. 298v.

380

De Caes… P. 300v.

381

De Caes… P. 305–306.

382

De Caes… P. 307r.

383

De Caes… P. 322r.

384

De Caes… P. 322v.

385

De Caes… P. 345–361.

386

De Caes… P. 346r.

387

Ex recognitione Des. Erasmi Roterodami, C. Suetonius Tranquillus, Dion Cassius Nicaeus, Aelius Spartianus, Iulius Capitolinus, Aelius Lampridius, Vulcatius Gallicanus V. C. Trebellius Pollio, Flavius Vopiscus Syracusius: Quibus adiuncti sunt Sex. Aurelius Victor, Eutropius, Paulus Diaconus, Ammianus Marcellinus, Pomponius Laetus Ro. Io. Bap. Egnatius Venetus. Coloniae, 1527.

388

Bellum Christianorum Principum, praecipue Gallorum, contra Saracenos, anno salutis MLXXXVIII pre terra sancta gestum. autore Roberto Monacho. Carolus Verardus de expugnatione regni Granatae: quae contigit ab hinc quadragesimo secundo anno, per Catholicum regem Ferdinandum Hispaniarum. Cristoforus Colom (SIC!) de prima insularum, in mari Indico sitatum, lustratione, quae sub rege Ferdinando Hispaniarum facta est. De legatione regis Aethiopiae ad Clementem pontificem VII. ac Regem Portugalliae: item de regno, hominibus, atque moribus eiusdem populi, qui Trogloditae hodie esse putantur. Ioan. Baptista Egnatius de origine Turcarum. Pomponius Laetus de exortu Maomethis. Basileae, (Petri), 1533. 150 с. infolio. Ff. 143–146. Рассказ «О происхождении турок» был перепечатан дословно, в тексте указаний на автора нет.

389

Sperna Weiland J., Frijhoff W. Th. M. Erasmus of Rotterdam: The Man and the Scholar. Leiden, 1988. P. 31 ff.; Olson O. K. Mattias Flacius… P. 31.

390

Бальдо Лупетино – очень примечательная личность. Диссиденствующий францисканец не сумел скрыть свои симпатии к лютеранству, и они привели его сперва к пожизненному заключению (1543), а затем (после отказа принести покаяние и отречься от своих взглядов) – к жуткой смертной казни через утопление в Лагуне (1556). Этот эпизод добавляет, на наш взгляд, яркую краску к характеристике духовного климата Чинквеченто.

391

«Движение затрагивает лишь верхний слой, оно не идет от народа и не спускается в народ… Эта придворная и чисто литературная культура, имеющая свои центры во всей Италии, вызвала некоторый творческий застой, инертность мысли, подражание античным формам, принимаемым за абсолютные образцы; на человека и природу стали смотреть сквозь эти формы. Это новая трансцендентность, новый покров» (Де Санктис Ф. История итальянской литературы / Пер. с итал. Р. И. Хлодовского. М., 1963. Т. I. С. 432, 434).: Ma è l’Italia de’ letterati, col suo centro di gravità nelle corti. Il movimento è tutto sulla superficie, e non viene dal popolo e non cala nel popolo… Effetti di questa coltura cortigiana e letteraria, co’ suoi vari centri in tutta Italia, sono una certa stanchezza di produzione, l’inerzia del pensiero, l’imitazione delle forme antiche come modelli assoluti, l’uomo e la natura guardati a traverso di quelle forme (De Sanctis F. Storia della letteratura italiana. Firenze, 1965. Р. 176–177).

392

Ср.: Grayson C. De commodis litterarum atque incommodis // The Modern Language Review. 1988. Vol. 83. Oct. № 4. P. XXXI–XXXII.

393

Как удачно заметил в свое время М. Т. Петров, гуманисты, в отличие от Лютера, «хоть и “стояли на том”, но “могли” и несколько “иначе”. Их идеал предоставлял им возможности избегать слишком опасных мест для “стояния”» (Петров М. Т. Итальянская интеллигенция в эпоху Ренессанса. Л., 1982. С. 213). Нем.: Hier stehe ich, ich kann nicht anders, Gott helfe mir, Amen. Эта редакция фразы Лютера считается сегодня легендарной.

394

«Паоло Уччелло обращался за помощью к математику Антонио Манетти, а дома просиживал над перспективными рисунками целые ночи и в восторге восклицал, когда жена гнала его спать: “Какая упоительная вещь перспектива!”» (Дживелегов А. К. Леонардо да Винчи. 1935. С. 5. Oh che dolce cosa è questa prospettiva! G. Vasari, Vite // URL: http://vasari.sns.itr).

395

См.: Levantino E. L’Autobiografia Albertiana: la rappresentazione di se attraverso Plutarco // Camenae, revue en ligne. nº10, 2012. № 10. P. 1; McLaughlin M. The Development of the Individual // Burckhardt’s Renaissance, 150 Years Later, n. 1 // URL: http://mediumaevum.modhist.ox.ac.uk/documents

396

Sibi enim litteras, quibus tantopere delectaretur, interdum gemmas floridasque atque odoratissimas videri, adeo ut a libris vix posset fame aut somno distrahi; interdum autem litteras ipsas suis sub oculis inglomerari persimiles scorpionibus, ut nihil posset rerum omnium minus quam libros intueri (Vita di Leon Battista Alberti / A cura di R. Fubini e A. Menci Gallorini // Rinascimento. II serie. Vol. II. Firenze, 1972 // URL: http://www.bibliotecaitaliana.it). Вероятно, это реальный факт биографии Альберти, но одновременно это и общее место гуманистической агиографии. Похожая автобиографическая заметка есть у Данте: «Сильно утомив зрение упорным чтением, я настолько ослабил свои зрительные способности, что все светила казались мне окруженными какой-то дымкой. Долгим же отдыхом в темных и прохладных помещениях и охлаждением глазного яблока чистой водой я воссоединил рассеянные способности настолько, что зрение мое снова стало хорошим» (Пир. III. IX. 15 / Пер. А. Г. Габричевского. См.: Данте Алигьери. Малые произведения. М., 1968. С. 186: E io fui esperto di questo l’anno medesimo che nacque questa canzone, che per affaticare lo viso molto a studio di leggere, in tanto debilitai li spiriti visivi che le stelle mi pareano tutte d’alcuno albore ombrate. E per lunga riposanza in luoghi oscuri e freddi, e con affreddare lo corpo dell’occhio coll’acqua chiara, riuni’ sì la vertù disgregata che tornai nel primo buono stato della vista (Alighieri D. Convivio. Firenze, 1995 // URL: http://www. bibliotecaitaliana.it.). В качестве более отдаленного примера можно назвать Цицерона, который в «Бруте» рассказывает о похожих затруднениях в ходе своего обучения ораторскому искусству (313–316).

397

См. перевод в.: Альберти Л. Б. Малые латинские произведения. Забавное, Земное и Небесное / Перевод, составление, статьи и примечания М. А. Юсима. (Приложение к журналу «Средние века». Вып. 12). М., 2021. С. 23–102. Датировка трактата варьируется у разных авторов от 1429 до 1432 г. Грейсон датирует трактат 1429 г.: Grayson C. De commodis litterarum atque incommodis. P. XXXI.

398

Говоря о своих занятиях наукой, Альберти определяет их мимоходом как «чтение и комментирование» (ego autem, qui me totum tradidi litteris, ceteris posthabitis rebus, omnia posse libentius debeo quam diem aliquam nihil aut lectitando aut commentando preterire. (I). Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres / Traduit du latin par Christophe Carraud et R. Lenoir. Préface de Giuseppe Tognon Grenoble, Éditions Jérôme Millon, 2004. P. 40. Здесь и далее трактат Альберти цитируется по указанному параллельному изданию со ссылкой на раздел текста и страницу). Но как явствует из всего текста, к ученым он относит и правоведов, и медиков.

399

Подробнее об этой проблеме говорит Т. Кюн, который отмечает, что вопрос в конце концов остается открытым. Наиболее правдоподобное объяснение заключается в том, что отец Баттисты хотел жениться на флорентинке, как он и сделал после смерти его матери Бьянки Фьески в 1406 г. во время эпидемии в Генуе. См.: Kuehn T. Reading between the Patrilines: Leon Battista Alberti’s Della Famiglia in Light of His Illegitimacy // Law, Family, and Women: Towards a Legal Anthropology of Renaissance Italy. Chicago, 1991. P. 165. От второго брака детей не было, но вплоть до своей смерти в 1421 г. Лоренцо Альберти так и не узаконил сыновей в правах семейного наследования. Можно сделать и такое предположение: он не считал возможным сделать это, находясь в ссылке, а во Флоренцию члены его рода смогли вернуться лишь в 1428 г. Рожденные за пределами родного города сыновья были не совсем полноценными гражданами.

400

Ego tamen ob studia litterarum non minus laboribus fractum ac debilitatum me quam omnibus fortune bonis spoliatum undique esse sentio. (II) (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. Р. 48).

401

Sed nos ita in studiis litterarum esse animatos oportere censui, ut pre rerum nobilissimarum cognitione parvi admodum reliqua omnia fortune bona facienda existimaremus, sola quidem sapientia contenti essemus (II). На самом деле чуть ниже появляется такой нюанс, который позволяет говорить и о практической пользе науки: она дает опытность в делах – rerum peritia (Ibid.).

402

pertricosa res est studiosus homo (III). Ср.: Grayson С. De commodis litterarum atque incommodis. P. XXXIV.

403

Que enim bonis litteris comparantur, modestia, magnanimitas, virtus ac sapientia, ea ingenuum spe studioque rebus magnis deditum prohibent animum questibus infinitisque rebus implicari, rectamque mentem inter caducas res prosterni eadem sapientia et virtus non sinit. Ученые устремлены к познанию чудесных вещей (mirificarum rerum). IV. (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 74).

404

Ex omni quidem litteratorum multitudine, que infinitas pene in disciplinas distincta est, solas admodum tres esse questuosas professiones constat: unam eorum qui causas et contractus notant, aliam illorum qui iuridicundo presunt; tertia est eorum qui valetudines curant; reliquas omnes intueor non magis erudimentis claras esse quam paupertate. Neque id quidem iniuria, nam que solum corporis ac fortune bonis deserviunt, eedem ad questum artes nate et accomodate sunt; que vero artes animum et ingenium alunt, aliquid maius et incorruptibile ac sempiternum exposcunt (IV). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 104).

405

Ceterum de nostris iurisconsultis quidnam preclarum referam? Quid de pontificio iure deque civium legibus? Nam ex his grana, ex ceteris bonis disciplinis atque artibus omnibus colligi paleas dicunt (IV). (Ibid. P. 110).

406

Nam est genus mulierum stultum, arrogans, contentiosum, audax, insolens atque temerarium suapte natura (IV). (Ibid. P. 114).

407

См. об этом подробнее в: Юсим М. А. Из истории литературных стереотипов. «Письмо Валерия к Руфину» В. Мапа» // ЭНОЖ. История. 2 (10) 2012. Ч. 1. Медиевистика: новые подходы к периодизации // URL: http://www.mes.igh.ru/magazine/content/pismo-valeria-k-rufiny.html

408

Ceterum cum reliquis animantibus omnibus homo in multis rebus excellat, tum vel maxime longe superior est quod cognitionis et rationis vi quadam fruitur qua facile persuaderi potest hominum mentes esse natura ab celestium genere non alienas; nam constat quidem et mari et terra queque moveantur omnia ingeniis hominum subigi et suppeditari. Idcirco hominem in natura rerum esse animantium honoratissimum atque principem omnes fatentur. (V). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 122).

409

Denique deus ipse cum ceteris infinitis in rebus prestet, tum non in postremis ad divinitatem est quod verum a falso secernere, quid sit optimum eligere, ac rebus ratione et providentia moderari perfecte noverit; homo autem qui in huiusmodi divinis rebus doctum et eruditum se prebeat, nonne inter homines prope divinis honoribus erit concelebrandus, nonne omnibus preferendus hominibus? (V). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 124).

410

Medicinam profitetur, quid ad me? Curet ille quidem ebrios, edaces, helluones, venditet pharmaca et venena, pertractet omnia feda, spurcissima, ut volet, quid ad me? Divina sectatur, quid ad me? Compleat ille quidem vetulas clamoribus, deliret in pulpitis, ut volet, quid ad me? Quod quidem male illi succedat litterato; omnia norit, cuncta didicerit, universa teneat, quid, inquam, ad me? Istorum ego, si quando mihi aliquis fuerit necessarius, faciam uno nummo omnes horas noctium trium dierumque trium vigilans connumeret. (V). (Alberti L.B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 128). Ср.: Grayson С. De commodis litterarum atque incommodis. P. XXXVI.

411

Quanta vestra insania est, dum non in primis discitis esse non egeni, dumque vos paupertatis et miserie vestre non peniteat?» (V). (Ibid. P. 134). Ср.: Grayson С. De commodis litterarum atque incommodis. P. XXXVI.

412

То есть свободные искусства.

413

Iam vero liberales omnes scientie et artes, sanctissima animi instituta, serviles effecte iacent, iurisperitia, sacrorum disciplina, cognitioque nature ac forma morum, reliqueve egregie et solis liberis hominibus decrete littere (execrandum facinus!) quasi hasta posita publice veneunt. Infiniti venalitii licitatores bonarum artium circumvolant, ex agro, silvis, ex ipsaque gleba et ceno emergunt innumerabiles non homines, sed bestie potius ad serviles operas nate, qui spreto rure ad disciplinas venditandas et profanandas irruunt (V). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 140). В этой части трактата автор демонстрирует упомянутую выше элитарную тенденцию, отказывая в праве заниматься науками тем, кто должен работать «киркой и мотыгой». Впрочем, следует помнить о риторической всеядности аргументации гуманистов.

414

Sit animus studiosorum flagrans cupiditate quadam non auri et opum, sed morum et sapientie, discantque in litteris non tantum vim et causas rerum, sed formam etiam cultumque virtutis et glorie, discant preterea fugere voluptates, contemnere divitias, aspernari pompas, fortunam non metuere, solamque animi quietem, mores, virtutem, sapientiamque apprehendere, siquidem bone huc ferme artes contendunt (VI). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 146).

415

Caduca illa, instabilia, fragilia, plena inanium laborum, plena timorum, plena suspicionum, plena casibus et labe quis animi quieti et stabilitati virtutis disciplinarumque pulchritudini compararit? An fugit, adolescens, te virtutem apud nos undique circumstare, nullam cupiditatem, nullum fastum, nullam tumiditatem, nullam in animis levitatem amare, omni caligine, omni umbra turpitudinum mentem expurgatissimam fieri velle? Tum, adolescens, nonne perspicis quam lumine ac splendore suo hec cuius verbis loquimur sapientia nobis deditos illustres ac clarissimos elaboret reddere? (VI). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 148).

416

Гарэн Э. Исследования о Леоне Баттисте Альберти // Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. М., 1986. С. 185–187. (Miseria e grandezza dell'uomo (Studi su Alberti) // E. Garin. Rinascite e rivoluzioni, Roma-Bari, 1976. P. 161–192.) Перевод Жития св. Потита на русский язык см. в издании, указанном в Прим. 7. С. 103–140.

417

At Potitus plenus deo eas omnes patris rationes refellebat tanta eloquentia tantaque scripturarum memoria, ut omnium disertissimus videretur, multa de filiorum officio in parentes, de patris pietate in filios, multa insuper de Christi religione disserens (Alberti L. B. Vita S. Potiti // Grayson C. Opuscoli inediti di L. B. Alberti: “Musca”, “Vita S. Potiti”. Firenze, Leo S. Olschki, 1954. P. 68). Две первые темы сам Альберти примерно тогда же подробно обсуждает в «Книгах о семье».

418

Например, Поджо Браччолини в De avaritia, современной De commodis, Салютати в De saeculo et religione, Валла в De professione religiosorum и др.

419

В этой связи отметим анахронизм, допущенный автором Жития: Потит, исцеляющий жену сенатора, апеллирует к примеру папы Сильвестра, еще до избрания римским епископом вылечившего Константина, – дело происходило в начале IV в., а Потит жил в 60‑е гг. II в.

420

«Салютати, соглашаясь со средневековой традицией в том, что созерцание по своему достоинству выше активной жизни, переносит божественное видение в сферу потустороннего, на небо, и оставляет за человеком право деятельной жизни на земле. Ландино явно возвращается к идее о превосходстве познания, жизни созерцательной, но представляет ее как более глубокую основу самой деятельности». (Гарэн Э. Исследования о Леоне Баттисте Альберти… С. 116 / Пер. Е. С. Гордон и М. С. Тарасовой). Идея ученой аскезы присутствует в трудах гуманистов на протяжении всего Ренессанса; любопытные параллели применительно к северному Возрождению можно найти, например, в статье А. Н. Немилова (Идеал «ученого отшельничества» у немецких гуманистов // Античное наследие в культуре Возрождения. М.: Наука, 1984. С. 111–116).

421

«Новые требования производительности и окупаемости заставили гуманитарные науки перейти к обороне и угрожают сузить наш кругозор. (Естественно) научные дисциплины, демонстрирующие свое значение более наглядно, находятся как будто бы в более выгодном положении, но есть свежие примеры протестов в этой сфере против того, чтобы рассматривать и финансировать ее в рамках некоего экономического пятилетнего плана… Другими словами, некоторые неудобства наук хорошо нам знакомы. Ограничения интеллектуальной свободы и моральных правил, описанных у Альберти, разумеется, иные, но экономический фактор и общественное мнение играют в них еще более важную роль. Достоинства, как я полагаю, все еще в основном те же для большинства из нас» (New criteria of productivity and return on investment have put the humanities on the defensive and threaten to narrow our horizons. The scientific disciplines, because of their more easily demonstrable relevance, would seem better placed; yet there is recent evidence of reaction in these quarters against being regarded and funded as part of an economic five-year plan. The constraints on Alberti's intellectual libertas and moral standards were, of course, different, but they are ones in which the economic factor and public opinion loom large. In other words, some of the incommoda of letters have a familiar ring. The commoda, I should like to think, are basically still the same for most of us // Grayson C. De commodis litterarum atque incommodis… P. XL).

422

Раушенбах Б. В. Системы перспектив в изобразительном искусстве: Общая теория перспектив. М., 1986. С. 11.

423

Свидерская М. И. Живопись-умозрение и живопись-моделирование: средневековая икона и итальянская картина XV века // URL: http://www.msviderskaya.narod.ru/c1.htm

424

Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. М.; Л., 1933. Т. 1. С. 30.

425

Sanpaolesi P. Brunelleschi. Milano, 1962.

426

Raynaud D. Linear perspective in Masaccio’s Trinity fresco: Demonstration or self-persuasion? // Nuncius, 2003. Vol. 18 (1). P. 331–344.

427

Перспективные сокращения в изображении интерьера отличаются от тех, которым подчиняются фигуры. Было замечено, что, хотя свод капеллы в Троице виден снизу, фигуры Марии и Иоанна показаны лишь в незначительном сокращении и совсем без него изображена центральная группа. Поэтому трудно определить, на каком расстоянии от первого плана находятся Христос и Бог Отец, тем более что подножие креста с возвышенностью Голгофы видно у края ступени, отграничивающей изображение от зрителя. По масштабу группа Троицы одинакова с предстоящими. При расположении всех фигур в одной зоне это естественно, но тогда надо предположить, что размеры капеллы маленькие, хотя этому противоречит высота передних колонн.

Положение фигур Марии и Иоанна неопределенно: оно напоминает коленопреклонение, хотя оба персонажа стоят (что нетрудно видеть при сравнении их с донаторами): т. е. нижняя часть их фигур скрыта основанием капеллы, как если бы зритель видел всю сцену снизу, что и подтверждает ракурс свода. Но если до конца соблюдать правила перспективного построения, то при такой точке зрения голова Бога Отца должна быть расположена выше, учитывая близость Распятия к переднему краю композиции. Изображение в нижней части росписи призвано создать дистанцию между зрителем и основной сценой, для чего выдвинуто вперед: на гробницу с лежащим скелетом зритель смотрит несколько сверху. Таким образом, фреска рассчитана на определенную точку зрения. Все это свидетельствует о хорошем знакомстве художника с правилами и приемами ц. л. п., но никак не свидетельствует о том, что он знал ее теорию.

428

Гомбрих Э. История искусства. Середина и вторая половина XV века в Италии. Гл. 13. М., 1998 // URL: royallib.com/book/gombrih_ernst/istoriya_iskusstva.html

429

Смирнова И. А. Трактат «О живописи» Л. Б. Альберти и некоторые проблемы искусства итальянского раннего Возрождения // Культура и общество Италии накануне Нового времени. М., 1993. С. 145 // URL: www.binetti.ru/content/1072

430

Гомбрих Э. История искусства.

431

Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. С. 40.

432

Della architettura, della pittura e della statua di Leon Battista Alberti / Traduzione di Cosimo Bartoldi. Bologna, 1782. Tabl. 4, 5. P. 304–305.

433

Смирнова И. А. Трактат «О живописи» Л. Б. Альберти…

434

Цит. по: Смирнова И. А. Трактат «О живописи» Л. Б. Альберти… С. 145.

435

Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. С. 94.

436

Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. С. 172.

437

Цит. по: Там же. С. 227.

438

Раушенбах Б. В. Системы перспектив в изобразительном искусстве. С. 114.

439

Там же.

440

Раушенбах Б. В. Системы перспектив в изобразительном искусстве. С. 12.

441

Там же. С. 12–13.

442

Там же. С. 12.

443

Cheles I. The Studiolo of Urbino: An Iconographic Investigation. Wiesbaden, 1986; Махо О. Г. Студиоло итальянских правителей эпохи Возрождения. Эволюция концепции // Пространство культуры. 2010. № 4. С. 8–17.

444

Военные доблести и Науки (лат.).

445

Сила и Мудрость (лат.).

446

Махо О. Г. Итальянская интарсия эпохи Возрождения, пространство изображения и пространство интерьера // Проблемы развития зарубежного и русского искусства. СПб., 1995. С. 18–20.

447

Lo studiolo di Federico da Montefeltro. Vol. II; Wilmering A. M. Le tarsie rinascimentali e il restauro dello studiolo di Gubbio. Milano, 2007. P. 103–121.

448

Ferretti M. I maestri della prospettiva // Storia dell’arte italiana. Torino, 1982. P. III. Vol. IV. P. 517–524; Bagatin P. L. Le tarsie dello studiolo d’Urbino. Trieste, 1993. P. 102–103.

449

Lo studiolo di Federico da Montefeltro. Vol. II; Wilmering A. M. Le tarsie rinascimentali…

450

Каталог интарсий урбинского студиоло см.: Bagatin P. L. Le tarsie dello studiolo d’Urbino.

451

О месте студиоло в резиденции см.: Liebenwein W. Studiolo. Storia e tipologia di uno spazio culturale. Modena, 1988; Makho O. La pièce la plus intime des appartements des souverains italiens de la Renaissance (Le studiolo dans la structure architecturale de la résidance) // Art and Literature Scientific and Analytical Journal TEXTS. 2013. № 4. P. 77–90.

452

«ФЕДЕРИКО МОНТЕФЕЛЬТРО ГЕРЦОГ УРБИНО СВЕТЛЕЙШИЙ ГРАФ МОНТЕФЕЛЬРТО И ДУРАНТЕ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ КОРОЛЕВСТВА СИЦИЛИИ ГОНФАЛОНЬЕР СВЯТОЙ РИМСКОЙ ЦЕРКВИ 1476» (лат.).

453

Liebenwein W. Studiolo. Storia e tipologia di uno spazio culturale. P. 131–132.

454

Перевод: Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни, стиль мышления. М., 1978. C. 59.

455

Из 28 портретов, выполненных Йостом ван Вассенхове при участии Педро Берругете, сегодня половина находится в Урбино, а другие 14 портретов входят в собрание Лувра, Париж.

456

Вероятно, это часть имени FEDERICO, в то же время означающая «Вера» (она же «Верность»).

457

Маццоккьо – головной убор в форме капюшона, укрепленного на основу в виде набитого шерстью обруча, который, как правило, имел грани. Этот граненый обруч и был одним из излюбленных мотивов перспективных штудий.

458

Добродетели ведут к звездам (лат.).

459

Победитель войны и поклонник муз, Федерико, величайший итальянский герцог и дома, и везде (лат.).

460

Наиболее подробно см.: Lo studiolo di Federico da Montefeltro. Vol. I; Raggio О. Il Palazzo Ducale di Gubbio e il restauro del suo studiolo. Milano, 2007.

461

Вергилий. Энеида // Вергилий. Собрание сочинений / Пер. С. Ошерова; под ред. Ф. Петровского. СПб., 1994 С. 467–469.

462

Lo studiolo di Federico da Montefeltro. Vol. I; Raggio О. Il Palazzo Ducale… P. 26.

463

Из семи, как можно предполагать, композиций серии дошли до наших дней две, хранящиеся ныне в лондонской Национальной галерее. Еще две, погибшие во время Второй мировой войны во время пожара в Берлине, известны по старым фотографиям. Об этих композициях нам приходилось говорить на конференции «Воспитание и образование в культуре Возрождения» в 2013 г. (см. Махо О. Г. Государь перед лицом Свободных Искусств (композиции Йоса ван Вассенхове для студиоло в Губбио) // Искусствознание. 2014. № 1–2. С. 270–289).

464

Chastel A. Marquetrie et perspective au XV siècle // Chastel A. Fables, Formes, Figures. Paris, 1978. P. 317–332.

465

Forte vero nec Nicolai Leoniceni nostri iudicium super hac re dissimulandam; is, cum mathematicam, ut omnes liberales scientias, fideliter teneat, ita tamen hanc vanam iudicat prophetantem astrologiam, ut nec illos qui scripserunt, praesertim doctiores, fidem putet adhibuisse his quae scribebant; quod si causam interroges cur igitur scripserint, respondet partim avaritia imperitia principum effectum. Nam cum, inquit ille, in dimetiendis astrorum motibus et corporibus, quod mathematica facit astronomia, praecellentes illi viri die noctuque laborarent, nullum erat eis inde apud principes emolumentum, quibus scilicet nihil curae quam magno sidera corpore aut quam veloci motu per caeli spatia revolverentur. Hoc illi cum vidissent, ne caelestia perscrutantes interim essent inopes terrenorum, lepidam excogitasse fallaciam, qua sibi principum animos obligarent et suae professionis facerent amatores (Pico della Mirandola G. Disputationes adversus astrologiam divinatricem / A cura di E. Garin. 2 vols. Torino, 2004. I. I. P. 60–62). Перевод на русский язык первой книги «Рассуждения против прорицательной астрологии» Джованни Пико делла Мирандолы см.: Пико делла Мирандола Дж. Рассуждения против прорицательной астрологии. Книга Первая / Пер. О. Л. Акопяна // Академия. Материалы и исследования по истории платонизма. СПб., 2014. Вып. 9. С. 247–279.

466

Леоничено упоминается в хорошей обзорной статье о возникновении «естественной истории» в эпоху Возрождения: Зверева В. В. «Изобретение» естественной истории в интеллектуальных сообществах натуралистов XVI века // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 2011. № 36. С. 9–34. Важная работа, на которую оправданно ссылается В. В. Зверева: Ogilvie B. The Science of Describing. Natural History in Renaissance Europe. Chicago, 2006.

467

Биографические данные Леоничено и характеристику его основных трудов см.: Mugnai Carrara D. Profilo di Nicolò Leoniceno // Interpres. 1979. Vol. II. P. 169–212.

468

Хорошим введением в историю медицины Средневековья и Ренессанса может служить: Siraisi N. Medieval and Early Renaissance Medicine. An Introduction to Knowledge and Practice. Chicago; L., 1990.

469

Клавдий Гален (ок. 129 – ок. 200/217) – римский медик и хирург греческого происхождения (из Пергама). Он внес существенный вклад в ряд медицинских дисциплин.

470

Издание этого трактата: Katinis T. Medicina e filosofia in Marsilio Ficino. Il Consilio contro la pestilentia. Roma, 2007. См. также мою статью: Акопян О. Л. Астрология Марсилио Фичино и средневековая традиция // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 2014. № 49. С. 66–88.

471

Издания указанных сочинений: Zambelli P. The Speculum astronomiae and its Enigma: Astrology, Theology and Science in Albertus Magnus and His Contemporaries. Dordrecht; Boston; L., 1992; Ficino M. Three Books on Life / A Critical Edition and Translation with Introduction and Notes by C. V. Kaske and J. R. Clark. Tempe, Arizona, 1998.

472

Hirai H. Medical Humanism and Natural Philosophy. Renaissance Debates on Matter, Life and the Soul. Leiden, 2011.

473

Важное исследование об астрологии Кардано, правда, не лишенное недостатков: Grafton A. Il Signore del tempo. I mondi e le opere di un astrologo del Rinascimento. Roma; Bari, 2002 (английское издание – 1999 г.). О греческой астрологии у Кардано см. также Pompeo Faracovi O. Girolamo Cardano e il ritorno a Tolomeo // Il linguaggio dei cieli. Astri e simboli nel Rinascimento / A cura di G. Ernst e G. Giglioni. Roma, 2012. P. 125–138.

474

Я пользовался изданием: Leonicenus N. De Plinii et aliorum in medicina erroribus // Nicolai Leoniceni Vicentini, philosophi et medici clarissimi, opuscula. Basileae, 1532. Fol. 1r–61v.

475

Mugnai Carrara D. La biblioteca di Nicolò Leoniceno. Tra Aristotele e Galeno: cultura e libri di un medico umanista. Firenze, 1991. P. 27.

476

Зверева В. В. «Изобретение» естественной истории… С. 22.

477

Mugnai Carrara D. La biblioteca di Nicolò Leoniceno. P. 25–27.

478

Plinii error astronomicus, asseverantis lunam terra maiorem esse (Leonicenus N. De Plinii et aliorum in medicina erroribus. Fol. 1v).

479

Педаний Диоскорид (ок. 40 – ок. 90) – римский медик греческого происхождения, автор фундаментального трактата «О лекарственных веществах».

480

Павел Эгинский (ок. 625 – ок. 690) – византийский медик, которого прославило энциклопедическое по масштабу «Медицинское сочинение в семи книгах».

481

Error Plinii, intybi speciem cichorium a medicis nominatam, cum heliotropii generibus confundentis (Leonicenus N. De Plinii et aliorum in medicina erroribus. Fol. 3v).

482

Error Plinii, solium herbae britanicae, alteri scilicet betonicae adscribentis (Ibid. Fol. 3r).

483

Цит. по: Beullens P., Gotthelf A. Theodore Gaza’s Translation of Aristotle’s De animalibus: Content, Influence, and Date // Greek, Roman, and Byzantine Studies. 2007. № 47. P. 502.

484

Leonicenus N. De Plinii et aliorum in medicina erroribus. Fol. 15v.

485

Simili errore, atque aliquanto sane maiore, Theodorus Gaza centaurium maius fel terrae nominavit. Nam quum Theophrastus libro nono de plantis scribat, centaurii radicem ad decem annos reservari (Ibid. Fol. 15v).

486

Leonicenus N. De dipsade et pluribus aliis serpentibus opus, ad illustrissimam dominam Lucretiam Borgiam, Ferrariae ducem // Nicolai Leoniceni Vicentini, philosophi et medici clarissimi, opuscula. Basileae, 1532. Fol. 93r–108v.

487

Ibid. Fol. 34r.

488

Ibid. Fol. 11r.

489

Ibid. Fol. 37r.

490

Об этом см.: Coturri E. La polemica fra Pandolfo Collenuccio e il Leoniceno per Plinio // Studi umanistici piceni. 1987. Vol. VII. P. 73–76.

491

Zabarella J. On Methods. 2 vols. / Ed. and trans. by J. P. McCaskey. Cambridge, MA, 2013. Критике Галена посвящена прежде всего вторая книга трактата.

492

Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1949. С. 5.

493

Веццози А. Леонардо да Винчи. Искусство и наука Вселенной. М., 2003. С. 52.

494

Цит. по: Гуковский М. А. Леонардо да Винчи. М.; Л., 1967. С. 56.

495

Гуковский М. А. Леонардо да Винчи. С. 58.

496

Там же.

497

Дживелегов А. К. Леонардо да Винчи. М., 1969. С. 56.

498

Clark K. Leonardo da Vinci. An Account of his Development as Artist. Cambridge, 1940. P. 87.

499

Lat. Q.v. XVII. № 2.

500

Lat. Q.v. XVII. № 2. F. 71 v.

501

Ullmann E. Leonardo da Vinci. Warszawa, 1984. P. 62.

502

Lat. Q.v. XVIl. № 2. F. 88 v.

503

Хрякова Н. В. Уникальные образцы военной техники в трактате «Семидеус» миланского гуманиста XV в. Катона Сакко // Проблемы преподавания и изучения истории зарубежных стран. Курск, 2001. Вып. 2. С. 59.

504

The Codex Hammer of Leonardo da Vinci. The Waters. The Earth. The Universe / Catalogue by Jane Roberts. Florence, 1982. P. 44.

505

Ревякина Н. В. Человек в гуманизме итальянского Возрождения. Иваново, 2000. С. 56–57.

506

Валла Л. Перекапывание (пересмотр) всей диалектики / Пер. В. А. Андрушко // Валла Л. Об истинном и ложном благе. О свободе воли. М., 1989. С. 322.

507

Валла Л. Об истинном и ложном благе. I, XXI–XXIV // Там же. С. 102–108.

508

Манетти Дж. О достоинстве и превосходстве человека / Пер. Н. В. Ревякиной. М., 2014. Третья книга, 20, 21.

509

Альберти Леон Батиста. Книги о семье / Пер. М. А. Юсима. М., 2008. С. 125–126.

510

Подробнее о гуманистах этого круга см.: Ревякина Н. В. Человек в гуманизме итальянского Возрождения. Гл. IV. Гуманизм и природа.

511

Фичино М. Платоновское богословие о бессмертии душ. Кн. 13. Гл. 2–3; Кн. 14. Гл. 3–5 // Чаша Гермеса / Сост., автор вступ. ст. и комм. О. Ф. Кудрявцев. М., 1996. С. 189–210.

512

Пико дела Мирандола. Речь о достоинстве человека / Пер. Л. М. Брагиной // Эстетика Ренессанса / Сост. В. П. Шестаков. М., 1981. Т. 1. С. 261–262.

513

Горфункель А. Х. Философия эпохи Возрождения. М., 1980. С. 292–293.

514

Леонардо да Винчи. Избранные произведения. СПб.; М., 1999. Т. 1. № 22. С. 89.

515

Там же. № 31. С. 91.

516

Там же. № 74. С. 120.

517

Там же. № 75. С. 120.

518

Леонардо да Винчи. Избранные произведения. Т. 1. № 326. С. 244.

519

Цит. по: Зубов В. П. Леонардо да Винчи. 1452–1519. М.; Л., С. 134.

520

Леонардо да Винчи. Избранные произведения. Т. 1. № 122. С. 140.

521

Там же. № 105. С. 133.

522

Леонардо да Винчи. Анатомия. Записи и рисунки / Ред. и ком. В. Н. Терновского. М., 1965. С. 171.

523

Леонардо да Винчи. Анатомия. С. 455.

524

Там же. С. 171.

525

The Codex Hammer of Leonardo da Vinci. The Waters. The Earth. The Universe / Catalogue by Jane Roberts. Introduction by Carlo Pedretti. Florence, 1982. Р. 44. Кодекс Леонардо из частного собрания доктора Арманда Хаммера. Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Москва 6 марта –14 апреля 1984.

526

The Codex Hammer.15А (verso) P. 44.

527

Ibid. 17B. P. 46.

528

Леонардо да Винчи. Избранные произведения. Т. 1. № 276. С. 215.

529

Там же. № 295. С. 227.

530

Леонардо да Винчи. Анатомия. С. 455.

531

Там же. С. 408.

532

Леонардо да Винчи. Избранные произведения. Т. 2. № 953. С. 356.

533

Там же. № 957. С. 357.

534

Щеглов В. П. Жизненный путь Николая Коперника // Николай Коперник. К 500‑летию со дня рождения. 1473–1943. М., 1973. С. 30–31.

535

Веселовский И.Н., Белый Ю. Николай Коперник. М., 1974. С. 210–211.

536

Гребенников Е. А. Николай Коперник. К 500‑летию со дня рождения. М., 1973. С. 29–30.

537

Фолта Я., Новы Л. История естествознания в датах. М., 1987. С. 95, 100–101.

538

Schmitt Ch. B. Filosofia e scienza delle università italiane del XVI secolo // Il Rinascimento. Interpretazioni e problem. Roma-Bari, 1979. P. 377–379.

539

Фолта Я., Новы Л. История естествознания в датах. С. 99–100.

540

См.: Бергер Е. Е. Везалий // Культура Возрождения. Энциклопедия. М., 2007. Т. 1. С. 301–303; Чикин С. Я. Врачи-философы. М., 1990. С. 98–99.

541

Бэкон Ф. Сочинения. М., 1972. Т. 2. С. 35.

542

Там же. Т. 1. С. 83.

543

Там же. С. 143.

544

Там же. С. 83.

545

Там же. Т. 2. С. 38.

546

Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 81.

547

Там же. С. 285.

548

О жизни и трудах Матвея Меховского: Аннинский С. А. Введение // Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях / [Подготовка латинского текста,] введение, перевод и комментарии С. А. Аннинского. М.; Л., 1936 (С. 1–40). С. 1–6; Krakowiecka L. Maciejz Miechówa: Lekarziuczony Odrodzenia. Warszawa, 1956; Maciej Miechowa (1457–1523), historyk, geograf, lekarz, organizatornauki / Pod red. H. Barycza. Wrocław; Warszawa, 1960; Лимонов Ю. А. Культурные связи России с европейскими странами в XV–XVII веках. Л., 1978. С. 97–100; Липатов А. В. Мачей из Мехова // Культура Возрождения. Энциклопедия. М., 2011. Т. II. Кн. 1. С. 240–241.

549

Mathias de Miechow. Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana et Europiana et de contentis in eis. Посвятительное письмо; I. III. 5; II. I. 3; II. II. 1; II. II. 2 // Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 118, 128, 163, 186, 192. (С. 46, 84, 110, 116, 118 – в скобках здесь и далее страницы русского перевода).

По поводу сообщений о Рифейских и Гиперборейских горах в античной и средневековой космографии см. комментарий С. А. Аннинского (Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 203–205. Прим. 5) и О. Ф. Кудрявцева (Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. М., 1996. С. 127–128).

550

По заключению С. А. Аннинского (Введение // Трактат о двух Сарматиях. C. 19), «личные наблюдения автора по отношению к Руси и Московии необходимо исключить…». Ошибочное же утверждение К. Мейнерса (Meiners C. Vergleichung des ältern und neuern Russlandes. Leipzig, 1798. Bd. I. S. 5), будто Матвей Меховский «собственными глазами наблюдал истоки Днепра, Дона и Волги», появилось в результате безоговорочного доверия к итальянскому переводу XVI в. «Трактата о двух Сарматиях», в предисловии к которому утверждалось очевидство Матвея Меховского в отношении того, что он описал в своем сочинении. Фр. Аделунг лишь повторил ошибку Мейнерса (Аделунг Фр. Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1700 года и их сочинений. М., 1864. Ч. I. С. 118). См. в этой связи [Коссович К. А.] Матвей Меховский и его сочинение «О двух Сармациях» // Отечественные записки. 1854. Т. 97. № 12. Отд. II (С. 137–159). С. 141–151; Аннинский С. А. Введение // Трактат о двух Сарматиях. С. 19.

551

Аннинский С. А. Введение // Трактат о двух Сарматиях. С. 19.

552

Collo Fr. da. Relatione di Moscovia // Колло Фр. да. Доношение о Московии / Подгот. текста, пер. на рус. язык, вступ. ст. и комм. О. Симчич. М., 1996 (С. 46–57). С. 51 (С. 64).

553

Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. СПб., 1914. С. 196 (С. 83). См. также: Геродот. История. IV. 7 / Пер. Г. А. Стратановского. Л., 1972. С. 188–189.

554

Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 211 (С. 81–82).

555

Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 210 (С. 84).

556

Там же. См. также: Вергилий. Георгики. III. 383–385 // Собрание сочинений. СПб., 1994. С. 100.

557

Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 203–204 (С. 93–94).

558

Там же. С. 196. См.: Цезарь. Записки / Пер. М. М. Петровского. М., 1948. С. 95.

559

Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 199, 209.

560

См. подробнее материал на эту тему в комментариях С. А. Аннинского к изд.: Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 203–205. Прим. 5. А также – комментарии О. Ф. Кудрявцева к изд.: Альберт Кампенский. О Московии // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы / Сост. О. Ф. Кудрявцев. М., 1997. С. 127–128. См. также соответствующее место в «Истории» Каллимаха Эспериенте (80‑е гг. XV в.): Callimachus Experiens Ph. Historia rerum gestarum // Monumenta Poloniae historica. Kraków, 1898. T. VI. P. 21.

561

Pius II. Cosmographiae vel de mundo universe historiarum lib. I. Cap. XXIV // Opera omnia. Basileae, 1571 (P. 281–386). P. 303.

562

О Кристофоро Ландино см. подробнее: Брагина Л. М. Социально-этические взгляды итальянских гуманистов (вторая половина XV в.). М., 1983. С. 211–231; Брагина Л. М. Ландино Кристофоро // Культура Возрождения. Энциклопедия. М., 2011. Т. II. Кн. I. С. 21–23; Кудрявцев О. Ф. Флорентийская Платоновская Академия. Очерк истории духовной жизни ренессансной Италии. М., 2008. С. 232–237.

563

Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 213–214.

564

Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 70.

565

См. комментарий С. А. Аннинского в изд.: Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 232. Прим. 109.

566

Mathias de Miechow. Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana… II. I. 2. С. 182 (С. 105). См. также комментарии С. А. Аннинского: Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 247–248. Прим. 168.

567

Mathias de Miechow. Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana… II. I. 3. С. 186 (С. 110).

568

Ulrichus de Hutten. Epistola ad Bilibaldum Pirkheimer // Opera omnia / Ed. E.J.H. Münch. Berolini, 1822. T. 3 (P. 70–100). P. 97. Подробнее см.: Mund St. Orbis russiarum. Genèse et développement de la représentation du monde „russe“ en Occident à la Renaissance. Genève, 2003. P. 410.

569

См. в связи с этим: Zantuan K. The discovery of Modern Russia: “Tractatus de duabusSarmatiis” // The Russian review. 1968. Vol. 27. № 3 (P. 327–337). P. 334–335.

570

Collo Fr. da. Relatione di Moscovia. С. 51 (С. 64).

571

Ibid. С. 49–52 (С. 62–65).

572

Campensis A. De Moscovia // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы (C. 63–134). C. 83 (C. 105).

573

Iovius P. Libellus de legatione Basilii magni Principis Moscoviae ad Clementem VII Pontificem Maximum // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы (С. 227–289). C. 227 (C. 255).

574

Ibid. C. 241–243 (C. 273).

575

Ibid. С. 239 (С. 270).

576

Crescunt (ut mia fert opinio) verius quam decrescant ingenia. Multa enim quae ad rerum spectant notitiam, et nostrum saeculum, et huic proxima novere, quae docta illa ignoravit antiquitas (Le epistole “De imitatione” di Giovanfrancesco Pico della Mirandola e di Pietro Bembo / A cura di G. Santangelo. Firenze, 1954. P. 31).

577

O Saeculum! o literae! juvat vivere; et si quiescere nondum juvat, Bilibalde! vigent studia, florent ingenia. Heutu, accipe laqueum barbaries, exsilium prospice! (Ulrichus de Hutten. Epistola ad Bilibaldum Pirkheimer. P. 99, 100).

578

Порфирий. О философии из оракулов. Против христиан // Ранович А. Б. Античные критики христианства. М., 1935.

579

Sacrorum Conciliorum nova et amplissima collectio… quae I. D. Mansi evulgavit. Ed. novissima. V. XXIII. Venetiis, 1779 (Leipzig, 1903). Col. 197. Canon XIV Ne laici habeant libros scriptura, praeter psalterium, et Divinum officium: at eos libros ne habeant in vulgari lingua. «Prohibemus etiam, ne libros veteris testamenti aut novi, laici permittantur hаbere: nisi forte psalterium, vel breviarium pro Divinis officiis, aut horas beatae Mariae aliquis ex devotione habere velit. Sed ne praemissos libros hаbeant in vulgari translatos, arctissime inhibemus».

580

Item, statuitur, ne aliquis libros veteris vel novi testamenti in Romanico habeat. Et si aliquis habeat, infra octo dies post publicationem hujusmodi constitutionis a tempore sententiae, tradat eos loci episcopo comburendos, quod nisi fecerit, sive clericus fuerit, sive laicus, tamquam sispectus de haeresi, quousque se purgaverit, habeatur (Ibid. Col. 329). Возможно, речь шла, в частности, о переводах Ветхого Завета на испанские диалекты, которые делались учеными евреями.

581

См.: Fragnito G. Proibito capire: La Chiesa e il volgare nella prima età moderna Bologna. Società Editrice il Mulino, 2005.

582

Cuomo Ferretti L. Traduzioni bibliche giudeo-italiane ed umanistiche // Zeitschrift für Romanische Philologie. CXI (1995). S. 206–245

583

Maselli D. L’alfabetizzazione della Bibbia // Approfondimenti culturali CLV (anno XXII. № 2) // URL: http://www.biblia.org/

584

Ibid.

585

Liberato de Vita. Su un dimenticato traduttore della Bibbia: Antonio Brùcioli // URL: http://www.apodexis.org. Автор называет ватиканскую рукопись Vaticano Lat. 4821, стихотворный перевод Чириако из Марке 1402 г. и перевод Книги Бытия хирурга из Неаполя в рукописи Парижской национальной библиотеки (Ital. 109).

586

Bibbia degnamente vulgarizzata per il clarissimo religioso duon Nicolao Malermi. Vandelino di Spira, Venezia 1471. Это было первое издание перевода Библии на современный язык.

587

Fragnito G. La Bibbia al rogo. La censura ecclesiastica e i volgarizzamenti della Scrittura (1471–1605). Bologna, 1997. P. 11.

588

Исследователи истории переводов Библии в Италии не связывают запретов на их издания непосредственно с борьбой против реформационных течений. В тех странах, где угроза протестантизма ощущалась напрямую, Польше, Франции, Чехии, в конце концов чтение Библии на народных языках было допущено. В Италии, по мнению Витторио Фрайезе, к полному его запрету в 1596 г. пришли постепенно, по мере формирования новой «религиозной модели» (Frajese V. Riforma e antiriforma nella storia dei volgarizzamenti biblici // Studi Storici. A. 39. № 1 (Jan. – Mar., 1998). P. 24–25).

589

Brucioli A. Il Nuovo Testamento di greco nuovamente tradotto in lingua toscana. Venezia, Giunti, 1530.

590

La Bibia nuouamente tradotta dalla Hebraica verità in lingua thoscana per Maestro Santi Marmochino Fiorentino. Vinegia, Giunti, 1538. 2 ed. 1545.

591

La Bibia che si chiama il vecchio Testamento, nuovamente tradotto in lingua volgare secondo la verità del testo ebreo da Filippo Rustici, Francesco Durone. Ginevra, 1562.

592

Del Nuouo Testamento di Iesu Christo nostro signore, nuoua, e fedel traduttione dal testo greco in lingua volgare italiana, Ginevra 1555.

593

С итальянского перевода второго декрета о священных книгах IV сессии Тридентского собора от 8 апреля 1546 г.: I decreti del Concilio di Trento. Testo divulgativo con annotazione delle fonti. Roma, 2005. P. 9. // URL: www.internetsv.info – http://www.documentacatholicaomnia.eu/03d/1545–1563-_Concilium_Tridentinum,_Canones_et_Decreta_(Testo_divulgativo),_IT.pdf

594

Index avctorvm et librorvm, qvi ab officio s. Rom. & vniuerfalis inquifitionis caueri… Romae, ex officina Saluiana. XV. Men. Feb. 1559 // URL: http://www.aloha.net

595

Gli indici dei libri proibiti // URL: http://www.storiadellastampa.unibo.it

596

При этом, как писал еще в XIX в. историк Луиджи Де Санктис, католические богословы считали, что латинский вариант Вульгаты правильнее, чем искажающие Писание оригиналы. Говорили, что кардинал Хименес в своем издании (см. след. сноску) поместил текст Вульгаты между греческим и еврейским в подражание тому, как Христос был распят между двумя разбойниками. Любопытно также, что посттридентинские папы пытались переиздать Вульгату, устранив имевшиеся там ошибки, но безуспешно. Беллармино по этому поводу замечает в одном письме: «Благодарю за присланную мне книжицу. Но знай, я не желаю точного исправления Библии Вульгаты, ведь мы намеренно и по уважительным причинам избегаем (исправлять) многое из того, что, по всей видимости нуждается в исправлении». Примерно об этом же говорят слова папы Климента VIII в предисловии к его изданию Библии, признанному каноническим, а архиепископ Мартини, переводивший Вульгату в XVIII в., говорит о найденных там 975 несоответствиях греческому тексту (De Sanctis L. Roma Papale descritta in una serie di lettere con note. Terza edizione. Roma; Firenze, 1882. P. 447–452).

597

Исключение представляют собой довольно многочисленные издания и переиздания переводов псалмов, часто стихотворных, начиная с Данте, Петрарки и более поздних авторов. В 1566–1567 гг. после выхода обновленного Индекса, в Венеции были осуществлены два издания переводов Библии Малерми и одно Нового Завета.

598

Дальнейшая судьба Индекса в XVI в. определялась взаимоотношениями двух римских конгрегаций: инквизиции и специальной конгрегации Индекса, созданной в 1570 г. и защищавшей в этом споре интересы местного епископата. Завершающим этапом явилось издание Индекса Климента VIII в 1596 г., несмотря на миротворческий настрой самого папы, эту дату некоторые историки считают переходной на пути от католической Реформации к Контрреформе (Frajese V. Riforma e antiriforma nella storia… P. 28, 31). Подробно перипетии истории Индекса изложены в книге Джильолы Франьито (см. прим. 11).

599

La Bibbia. Cioè, i libri del Vecchio e del Nuovo Testamento. Nuovamente traslati in lingua italiana, da Giovanni Diodati, di nation Lucchese. Переработанный перевод Бручоли был также переиздан в Женеве в 1562 г.

600

Garavaglia G. Traduzioni bibliche a stampa fra Quattrocento e Settecento // Mélanges de l’Ecole française de Rome. Moyen-Age, Année 1993. Vol. 105. № 2. P. 857–862.

601

Ibid. P. 861.

602

Ibid.

603

Nella cultura italiana c' è una carenza legata al fatto che nella storia della nostra nazione è mancata la presenza di una traduzione della Bibbia che si imponesse per accreditamento ecclesiale e culturale. … Forse anche a questa assenza di una Bibbia in italiano, che si accreditasse come «ufficiale» di fronte alla cultura, si deve quella distanza che la cultura nel nostro Paese ha spesso avuto a fronte della riflessione teologica e in senso più ampio del rapporto con la fede. … Ci si può augurare che gli scontri tra le pretese egemoniche appartengano al passato (Corriere della Sera. 19 giugno 2008. P. 47) // URL: http://www.partitodemocratico.it/print/53241/bibbia-in-volgare-lacuna-italiana.htm

604

Fossilizzate nel latino della Vulgata, rese patrimonio indivisibile di un ceto clericale, mediate perfino ai chierici dal Breviario, razionate dal Messale di san Pio V con soffocante parsimonia, le Sacre Scritture diventano un oggetto «delicato» nella sensibilità cattolico-romana: il che, in Italia, ha l’effetto di rendere del tutto remoto quel complesso patrimonio teologico, poetico, iconico rispetto alla formazione della cultura nazionale, della lingua, dell’arte che – proprio per questo – quanto più è «sacra», tanto più è libera di usare riferimenti biblici qualsiasi per dare una forma alla ricerca estetica più audace (Melloni A. La nuova versione della Bibbia per la liturgia // Rivista Liturgica 4 (luglio-agosto 2008) // URL: www.rivistaliturgica.it 139 ½).

605

Направленная на расширение этого влияния в мире миссионерская деятельность побуждала переводить Библию на языки тех стран, где находились миссии, поэтому в XVI–XVII вв. католические миссионеры занимались переводами священных текстов, большей частью оставшихся в рукописях. Известно о таких переводах на японский, китайский, арабский, хорватский и другие языки.

606

E sappiate che non per altra cagione dagli stati miei io ho esterminate tutte le scienze e tutte le buone lettere, che acciò i miei sudditi vivino in quella semplicità, della quale la mia religione ha somma necessità: e per tal cagione con salutar consiglio severamente ho proibito che il mio Alcorano, scritto in arabico, non possa esser traslatato in volgar turco, alle spese di alcuni regni cristiani avendo imparato il male che ha cagionato la Bibbia tradotta in volgare: la quale essendo capitata in mano agl’ignoranti, intendo che ne’ regni ove è stato introdotto questo abuso, fino le più vili donnicciuole più tempo si veggono consumar nelle dispute della religione, che nel filare (Boccalini T. Ragguagli di Parnaso e scritti minori / A cura di L. Firpo. Bari, 1948 (www.bibliotecaitaliana.it). P. 102). См. об этом подробнее в моей статье: Боккалини о Бодене, свободе совести, итальянской Библии и Просвещении» Религиозное образование в России и Европе в XVII веке. СПб., 2011. C. 236–245).

607

non è offitio del laico, dell’idiota, dell’artigiano et della feminetta il voler disputar sottilmente delle cose della nostra fede, nè arrogarsi il luogo del maestro – так пишет кардинал Сильвио Антониано, автор популярного труда о христианском воспитании детей (1584) (Antoniano S. Tre libri dell’educatione christiana dei figliuoli. Libro II, Cap. 13 // URL: http://it.wikisource.org/wiki/Tre_libri_dell’educatione_christiana_dei_figliuoli). См. рецензию на книгу Дж. Франьито (выше, прим. 2): Luzzato S. Quando il Sant’ Uffizio temeva Dante e Ariosto // Corriere della Sera. 21 ottobre 2005. P. 57. http://archiviostorico.corriere.it. О том, что женщины за прялкой распевали отрывки из Библии, свидетельствует каноник из Падуи Исайя да Эсте в предисловии к своему Комментарию на Песнь Песней в 1504 г. См.: The Cambridge History of the Bible. Vol. 3 / Ed. by S. L. Greenslade. 1963. P. 110. Cр. Liberato de Vita. Su un dimenticato traduttore della Bibbia.

608

Pietra del paragone politico (1 изд. 1615 г.), цит. по указ. выше изданию. P. 356.

609

Bennet H. S. English books and readers. Cambridge, 1952. Vol. 1. P. 86–88; Clarke M. L. Classical education in Britain. 1500–1900. Cambridge, 1959. P. 7, 182; Curtis S. History of Education in Great Britain. L., 1957. P. 107–109; Dowling M. Humanism in the Age of Henry VIII. London, 1986. P. 27–33; Simon J. Education and Society in Tudor England. Cambridge, 1966. P. 52–55.

610

О школе Св. Павла см.: Софронова Л. В. Грамматическая школа Св. Павла: гуманистические принципы организации образования // Школа и педагогическая мысль средних веков, Возрождения и начала Нового времени (Исследования и материалы): Сб. науч. тр. / Под ред. К. И. Салимовой, В. Г. Безрогова. М., 1991. С. 245–268; Она же. Грамматическая школа Св. Павла: диалог традиции и новаторства в педагогической концепции «христианского гуманизма» // Актуальные проблемы исторической науки и творческое наследие С. И. Архангельского. Н. Новгород, 2005. С. 106–120.

611

Manning A. The Household of Sir Thomas More. L., 1920; Routh E. Sir Thomas More and his Friends. 1477–1535. Oxford, 1934. P. 122–138.

612

Ascham R. The Scholemaster / Ed. by E. Arber. L., 1923; Elyot T. The boke named the Governour / Ed. by F. Watson. L., 1907.

613

См. подробнее: Руяткина Т. М. Проблемы воспитания правителя в английском гуманизме второй трети XVI века. // Человек в культуре Возрождения / Под ред. А. З. Чернышёвой и др. Иваново, 1999; Она же. Новому государю – новых сподвижников: абсолютизм и идея воспитания нового человека в Англии XVI столетия // Педагогический идеал «нового человека» в истории образования (социально-политический контекст). М., 2008. С. 141–164; Она же. Если детям суждено стать у кормила власти: представления о знатном ребенке в английском гуманизме XVI в. // «Вся история наполнена детством»: наследие Ф. Арьеса и новые подходы к истории детства: в 4‑х ч. М., 2012. Ч. 1. С. 235–248.

614

Mulcaster R. Positions Concerning the Training Up of Children. Toronto, 1994. См. также о нем: Benndorf C. Die Englische Pädagogik im 16. Jahrhundert wie sie dargestellt wird im Wirken und in den Werken von Elyot, Ascham und Mulcaster // Wiener Beiträge zur englischen Philologie. Wien; Leipzig, 1905. Bd. 22; Quick R. H. Essays on Educational Reformers. L., 1929. P. 90–102; Руяткина Т. М. Учитель в ренессансной Англии: Ожидания и проблемы // Cursor mundi: Человек Античности, Средневековья и Возрождения. Иваново, 2008. Вып. 1. С. 121–144; Она же. Малкастер Ричард // Культура Возрождения: Энциклопедия. М., 2011. Т. 2. Ч. 1 / Под ред. О. Ф. Кудрявцева. С. 181–182.

615

См.: The Dictionary of National Biography: From the Earliest Time to 1900. Oxford Vol. 7. P. 1278; Руяткина Т. М. Кемп Вильям // Культура Возрождения: Энциклопедия. М., 2007. Т. 1 / Под ред. Н. В. Ревякиной. С. 776.

616

См.: Руяткина Т. М. Клемент Фрэнсис // Там же. Т. 1. С. 782.

617

См.: Curtis S. J. History of Education in Great Britain. P. 90–91.

618

Four Tudor Books on Education. Florida, 1966. P. XIII–XVII.

619

О жизни Линакра см. подробнее: O’Malley Ch. D. English Medical Humanists: Thomas Linacre and John Caius. Lawrence,1965; Lehmberg S. Sir Thomas Elyot: Tudor humanist. N. Y., 1969. P. 17–21; Кронштадтская-Карева Л. А. Линэкр Томас // Культура Возрождения: Энциклопедия. Т. 2. Кн. 1. С. 88–90.

620

Никколо Леоничено (Niccolo Leoniceno) известен также как Николо да Лониго да Виченца (Nicolо da Lonigo da Vicenza). См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. L., 1960. P. 589–590; Charles G. Nauert Jr. Humanists, Scientists, and Pliny: Changing Approaches to a Classical Author // The American Historical Review. Vol. 84. № 1 (February 1979). P. 72–85; Niccolo Leoniceno // URL: http://www.famousscientists.org/niccolo-leoniceno/; Зудгоф К. Медицина средних веков и эпохи Возрождения // URL: http://annales.info/evrope/med/03.htm

621

Непосредственно исследования Леоничено, посвященные сифилису, не отразились в медицинских штудиях его ученика Линакра, однако изучение этой болезни присутствовало у других английских авторов. Автору представляется необходимым дать некоторые пояснения по этому поводу.

В литературе по истории медицины существуют разночтения и споры насчет первенства в описании и самого появления сифилиса. Многочисленные мнения могут быть сведены к четырем гипотезам, высказанным в разное время разными врачами: 1) сифилис завезен из Америки матросами Колумба (наиболее популярная точка зрения); 2) существовал в Европе с древнейших времен; 3) сифилис возник в Африке и попал в Европу вместе с паломниками, купцами и т. д.; 4) образовался как видоизменение проказы. Сифилис называли болезнью галльской, испанской, французской, итальянской, неаполитанской, венецианской, кастильской, польской, курляндской, китайской, болезнью с острова Киу-Киу, болезнью святого Иова, святого Семанта, святого Мейна и др. В современной медицине при отказе от научно необоснованных версий тем не менее нет однозначного ответа, является ли сифилис завезенным в ходе Великих географических открытий из Америки или это издревле существовавшая в Старом Свете заболевание.

Само слово «сифилис» (образовано от имени главного героя) впервые появилось в аллегорической ученой поэме итальянского врача, создателя учения о заразных болезнях Джероламо Фракасторо из Вероны (Gerolamo Fracastoro of Verona) (1483–1553). В своей основной работе «О контагии, контагиозных болезнях и лечении» он предположил, что эпидемии вызываются крошечными частицами (семенами), переносимыми от больного через прямой, непрямой (или даже зрительный) контакт. Поэма о сифилисе была написана в 1521 г., а напечатана в 1530 г. Имеется также его незаконченный рукописный трактат о сифилисе. Фракосторо, в частности, отверг отождествление сифилиса с проказой, в то же время полагая, что в проказу может переходить чесотка. Автор сообщил и об «американской», и о «европейской» гипотезе происхождения этой болезни, но не отдал предпочтения ни одной из них. См.: Фракасторо Джироламо. О контагии, контагиозных болезнях и лечении в трех книгах / Пер. с лат. В. О. Горенштейна, А. А. Садова; под ред. К. М. Быкова М., 1954; Фракасторо Д. О сифилисе / Пер. с лат. В. О. Горенштейна; прим. К. Р. Аствацатурова, П. Е. Заблудовского, В. П. Зубова. М., 1956; Фракасторий Иероним. Сифилис, или галльская болезнь / Пер. с лат. А. И. Немченко; под ред. С. А. Монахова. М., 2007.

О сифилисе писал Джон Фернел (John Fernel) (1497–1558), личный врач французского короля Генриха II. В одной из работ сифилис описал Николо Леоничено. Однако историк медицины Б. Гордон указывал, что еще средневековый английский медик Ричард Вендон (Richard Vendon или Richard Anglicus) (умер в 1252 г.) давал описание схожей болезни. Первое научное описание сифилиса в Англии выполнил Уильям Клоуэс (William Clowes) в 1575 г.

См. об истории появления и изучения сифилиса также: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 524–538; Oriel J. D. The Scars Of Venus: A History of Venereology. L., 1994; Ковнер С. История средневековой медицины. Киев, 1897. Вып. 2. С. 519–557; Монахов С. А. Загадка Фракасторо // Российский журнал кожных и венерических болезней. 2010. № 6. С. 69–70; Скрипкин Ю. К. Сифилис. Краткий исторический очерк // Кожные и венерические болезни. М., 2001.

622

О сочинении Плиния Старшего см.: Murphy T. Pliny the Elder’s Natural History: The Empire in the Encyclopedia. Oxford, 2004; Беркова Е. А. Научная литература ранней империи // История римской литературы / Под ред. С. И. Соболевского, М. Е. Грабарь-Пассек, Ф. А. Петровского. М., 1962. Т. 2. С. 128–139; Альбрехт М. История римской литературы. М., 2004. Т. 2. С. 1376–1388; Старостин Б. А. Плиний Старший и его «Естественная история» (Предисловие к IV книге «Естественной истории») // Вопросы истории естествознания и техники. 2007. № 3. С. 104–110.

623

См. подробнее о дискуссии: Charles G., Nauert Jr. Humanists, Scientists, and Pliny. P. 72–85; Niccolo Leoniceno // URL: http://www.famousscientists.org/niccolo-leoniceno/

624

An Act for the Approbation of Physicians // The Thought and Culture of the English Renaissance: An Anthology of Tudor Prose. Cambridge, 1956. P. 281–282.

625

Подробнее о Королевской коллегии медиков см.: History of Royal College of Physicians // URL: https://www.rcplondon.ac.uk/about/history

626

Некоторая информация по этому поводу имеется в: Cippola C. Public Health and the Medical Profession in the Renaissance. Cambridge, 1976. P. 6.

627

Thomas Linacre // URL: http://www.linacre.ox.ac.uk/about-linacre/college-history/thomas-linacre

628

Первым серьезным переводчиком Галена на арабский был сирийский христианин Хунайн ибн Исхак ал-Ибади. Хунайн перевел 129 трудов Галена. Кроме того, арабские источники, такие как труды Разеса, продолжают служить источником сведений об утерянных работах Галена. В трудах Разеса, а также Ибн Зухра и Ибн ан-Нафиса книги Галена не принимаются как истина в последней инстанции, а служат базисом для дальнейших исследований.

629

Одним из переводчиков Галена с арабского на латынь был связанный с Салернской врачебной школой Константин Африканский (Карфагенский) (Constantinus Africanus) (1010?–1087). В XII в. Галена переводил с древнегреческого на латынь Бургундий Пизанский (Burgundio of Pisa) (умер в 1193 г.). См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 321–322; Reynolds L. D. Wilson N. G. Scribes and Scholars: A Guide to the Transmission of Greek and Latin Literature. Oxford, 2013. P. 272–274.

630

Jones Raymond F. The Anatomist // Stories of Great Physicians. Whitman, 1963. P. 46–47; Медицина в эпоху зарождения капитализма в Западной Европе XVI–XVIII веков // URL: http://www.historymed.ru/training_aids/textbook/medicine_in_the_rise_of_capitalism_in_western_europe/

631

Elyot T. Prologues // Studies in Philology: Texts and Studies. 1976. Vol. 73. № 5. P. 52–60.

632

Lehmberg S. Sir Thomas Elyot. P. 21.

633

Число изданий по разным сведениям не совпадает. Разные исследователи называют цифры от 14 до 18. См.: Baugh A. C. A Literary History of England. L., 1980. Vol. 2. The Renaissance. P. 332; The Cambridge Bibliography of English Literature. / Ed. by F. W. Bateson. 1940. Vol. 1. 600–1660. P. 670; Kelso R. The Doctrine of the English Gentleman in the 16th Centure: with a Bibliography List of Treatises on the Gentleman. Urbana, 1929. P. 204; Lehmberg S. Sir Thomas Elyot. P. 198; Ryden M. Relative Constructions in Early Sixteenth Century English // Acta universitatis upsaliensis. Studia Anglistica upsaliensia. Uppsala, 1966. T. 3. P. XXIV–XXV.

634

Elyot T. Prologues. P. 52–60.

635

См. об этом: Lehmberg S. Sir Thomas Elyot. P. 132–133.

636

Bennet H. S. English books and readers. P. 103.

637

Ср. предисловия к изданиям 1536, 1539 и 1541 годов. Elyot T. Prologues. P. 52–60.

638

См. об этом: Руяткина Т. М. Томас Элиот, английский гуманист первой половины XVI века // Интеллектуальная история в лицах. Семь портретов мыслителей средневековья и Возрождения. / Под ред. И. В. Кривушина, Н. В. Ревякиной. Иваново, 1996. С. 95–104; Она же. Новому государю – новых сподвижников… С. 141–164; Она же. Быть пророком в своем отечестве и остаться в живых: к вопросу о судьбах английских гуманистов в XVI веке // Cursor mundi. Человек Античности, Средневековья и Возрождения / Под ред. В. М. Тюленева и др. Иваново, 2011. Вып. 4. С. 51–64; Бурганова В. Н. Томас Элиот: портрет гуманиста «между Ренессансом и Реформацией» // Вестник Кемеровского. гос. университета. 2014. № 3 (59). Т. 2. С. 57–60.

639

Подробнее о гуморальной теории и ее развитии античными авторами см.: Гуморальная теория // Психологическая энциклопедия // URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_psychology/196; Гуморальная и конституциональная теория темперамента // URL: http://psylist.net/difpsi/cukan3.htm; Марчукова С. М. Медицина в зеркале истории. М., 2003. Гл. 7.

640

Elyot Thomas. The Castel of Helth // Earle English Books Online // URL: http://quod.lib.umich.edu/e/eebo/A69278.0001.001?rgn=main; view=fulltext

641

Ibid. P. 13–14.

642

Ibid. P. 15–16.

643

Ibid. P. 17.

644

Ibid. P. 19.

645

Ibid. P. 19–23.

646

Ibid. P. 33–35.

647

Ibid. P. 39–44.

648

См. об этом: Brailsford D. Sport and Society: Elizabeth to Anne. L., 1969. P. 20–22.

649

Elyot T. The boke named the Governour. P. 18–19.

650

Ibid. P. 23–24.

651

Ibid. P. 72–73, 276, 293–297.

652

Ibid. P. 85.

653

Ibid. P. 111–115.

654

Ibid. P. 73.

655

Elyot Thomas. The Castel of Helth. P. 49.

656

Elyot Thomas. The Castel of Helth. P. 49–52.

657

Ibid. P. 53–65.

658

Ibid. P. 79–80.

659

Ibid. P. 81–83. В XVI в. была широко распространена прогностика и диагностика по моче, что было так же необходимо, как в более поздние времена прослушивание пациента. Считалось, что по моче можно определить пол, возраст, исход болезни. Надо понимать, что речь идет не о современных лабораторных методах исследования. Считалось, что опытный диагност все это может увидеть невооруженным глазом. См.: Левин А. М. Практическая медицина эпохи Возрождения. СПб., 1914. С. 22–23.

660

Данные о врачах Древней Греции и Древнего Рима см.: Сорокина Т. С. История медицины. М., 2009. Гл. 3, 4; Медицина в Древней Греции, Александрии и Древнем Риме // URL: http://www.historymed.ru/training_aids/textbook/medicine_in_ancient_greece_ rome_alexandria/

661

Актуарий (Johannes Actuarius) (ок. 1275 – после 1328) жил при дворе Андроника Палеолога. Свои труды писал на греческом и латинском языках, вел полемику со схоластами. Именно он впервые изложил учение о моче на основе физиологических данных, чем выгодно отличался от полной тонкостей и мистических рассуждений о том же предмете арабской школы. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 65–68; Ковнер С. История средневековой медицины. 1893. Вып. 1. С. 154–161.

662

Павел Эгинский (625–690) – известный греческий хирург и акушер, практиковавший в Александрии. Его «Дневник», изданный в Венеции в 1528 г. и Базеле в 1538 г. в латинском переводе, представляет собой очерк медицины того времени и дает извлечения из сочинений Галена, Аэция и Орибасия, а в хирургической части содержит много самостоятельных наблюдений. Был широко известен в Средние века. Его «Хирургию» использовали в своих сочинениях арабы, в частности Абдул-Касим. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 60–65; Ковнер С. История средневековой медицины. Вып. 1. С. 117–140; Сорокина Т. С. История медицины. С. 193.

663

Диоскорид Педаний (Dioscorides) (I в.) – греческий врач в римской армии. В основном сочинении «О лекарственных средствах» (De Materia Medica) систематически описал все известные медикаменты растительного, животного и минерального происхождения. Это важнейший исторический источник о лекарствах, использовавшихся в древности. В отличие от многих классических авторов, произведения Диоскорида не открывались заново в эпоху Возрождения, потому что его книга никогда не забывалась. В средневековый период его труд был распространен на латыни, греческом и арабском языках. Описания Диоскарида сыграли роль при создании систематики растений в XVII в. См.: Сорокина Т. С. История медицины. С. 64.

664

Орибасий (Oribasius) (325–403) – греческий врач римского императора Юлиана, считавшийся «самым важным после Галена» медицинским автором. Составил Свод (Синопсис) из 72 книг, из которых уцелело 27. Представленные медицинские сочинения дополнил собственными наблюдениями. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 45–47; Ковнер С. История средневековой медицины. С. 22–35; Сорокина Т. С. История медицины. С. 191–192

665

Александр Тралльский (Allexander Trallianus) (535–608) – византийский врач, автор труда о внутренних болезнях. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 56–59; Ковнер С. История средневековой медицины. Вып. 1. С. 65–114; Сорокина Т. С. История медицины. С. 192; Лисицын Ю. П. История медицины. М., 2015. С. 70.

666

Аэций из Амиды (Aetius) (510–574) – византийский врач, создатель полезной для своего времени компиляции в 16 томах «Тетрабиблион» («Четверокнижие»). См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 50–56; Ковнер С. История средневековой медицины. Вып. 1. С. 41–64; Сорокина Т. С. История медицины. С. 192 (у Сорокиной даты жизни Аэция разнятся с другими источниками – 502–572).

667

Хунайн ибн Исхак (Hunayn ibn Ishaq или Joannitius) (809–873) – ученый-переводчик греческих текстов из Хиры эпохи расцвета арабского халифата Аббасидов, по происхождению христианин-несторианец. Несториане создали сильные школы перевода медицинских текстов в Месопотамии, Сирии и Персии. Хунайн ибн Исхак владел арабским, сирийским, греческим, латинским и персидским языками и был известен среди арабов как Шейх переводчиков. Он освоил медицинскую терминологию, ввел ее в арабский язык и заложил лексический фундамент медицинских текстов на арабском языке. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 145–146; Ковнер С. История средневековой медицины. Вып. 1. С. 196–202; Сорокина Т. С. История медицины. С. 216–217.

668

Возможно, имеется в виду арабский медик Исаак Израильский (Isaac Israeli или Ya'kub Ishak ibn Sulaiman at Isra'ili) (832?–932) См.: Gordon B. L. Op. cit. P. 166–170. Но возможно также переводчик медицинских текстов Абу Якуб Исхак (Abu Yakub ibn Ishag) (род. 910). См.: Ibid. P. 148.

669

Али Абас или Ибн ал-Алибас (Halyabbas), полное имя Али ибн ал-Абас ал-Маджуси (Ali ibn al-'Abbas al-Majusi) (умер 982–994?) – персидский врач и психолог. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 164–165; Сорокина Т. С. История медицины. С. 218.

670

Разес (Rhazes, у Элиота Rasis), полное имя Абу Бакр Мухаммад ибн Закарийа Ал-Рази (Abu Bekr Muhammad ibn Zokariya al Rasi) – арабский ученый-энциклопедист, врач и философ-вольнодумец. Даты жизни разнятся в источниках: 865–929, 850–923, 850–932, 865–925, 865–934 (чем вызван такой разнобой, сказать трудно). В отличие от арабов-переводчиков, сам практиковал как врач и писал собственные медицинские книги (184 сочинения, объединенные в 25 томов; сохранилось 61). Объяснял все наиподробнейшим образом, имея в виду, что книги могут быть использованы «теми, у кого нет врача». В истории медицины известен прежде всего классическим описанием кори и оспы, которые, правда, не различал, считая одним заболеванием. Возможно, применил оспопрививание. С именем Ал-Рази также связано изобретение инструмента для извлечения инородных тел из гортани и применение ваты в медицине. Его книги многократно переиздавались в средневековой Европе и вместе с «Каноном медицины» Ибн Сины в течение нескольких столетий были одним из основных источников медицинских знаний. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 152–164; Ковнер С. История средневековой медицины. Вып. 1. С. 209–221; Сорокина Т. С. История медицины. С. 219–220; Лисицын Ю. П. История медицины. М., 2015. С. 73.

671

Брандт М. Ю. Педагогические взгляды Томаса Элиота // Школа и педагогическая мысль средних веков, Возрождения и начала нового времени. (Исследования и материалы). М., 1991. С. 233.

672

См.: Левин А. М. Практическая медицина эпохи Возрождения. С. 10–14; Склярова Е. К., Жаров Л. В. История медицины. Ростов н/Д, 2014. С. 148.

673

Джироламо Фабрицио д'Аквапенденте (Girolamo Fabrici d'Acquapendente) (Иероним Фабриций) (1537–1619) – итальянский анатом и хирург, изучавший практически образование плода, структуру головного мозга, пищевода, желудка, кишечника, особенности глаз, ушей, и гортани, систему кровообращения. Описал венозные клапаны. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 637–638; Гутнер Н. И. История открытия кровообращения. М., 1904. С. 66–68.

674

Везалий Андреас (Andreas Vesalius) (1514–1564) – врач Карла V, затем Филиппа II, один из первых начал изучать человеческий организм путем вскрытия трупов. Был предшественником Гарвея как в критике Галена, так и в изучении системы кровообращения. По непроверенным данным, за вскрытие трупов, при котором однажды погиб человек, находившийся в летаргическом сне, Везалий был приговорен к смерти испанской инквизицией, но был помилован Филиппом II; казнь заменили паломничеством, во время которого Везалий погиб. См.: Gordon B. L. Medieval and Renaissance Medicine. P. 625–632; Гутнер Н. И. История открытия кровообращения. С. 40–46; Куприянов В. В. Андрей Везалий в истории анатомии и медицины. М., 1964.

675

Матео Реальдо Коломбо (Mateo Realdo Colombo) (1515 или 1516–1559) – итальянский анатом, описавший легочное кровообращение и сокращения сердца. Критиковал работы Везалия. По некоторым данным, врачевал Игнатия Лойолу. См.: Прокопьев Н. Я. Выдающиеся анатомы ХV – ХVI веков и их вклад в мировую науку // Педагогика высшей школы. 2015. № 1. С. 7–15.

676

Их открыл Марчелло Мальпиги (Malpighi Marcello, 1628–1694) через четыре года после смерти Гарвея. См.: Биография Уильяма Гарвея // URL: http://www.critical.ru/calendar/0104harvey.htm

677

Гарвей В. Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных / Пер., ред. и комм. К. М. Быкова. М., 1948.

678

Энгельгардт М. А. В. Гарвей, его жизнь и научная деятельность. СПб., 1892. С. 43.

679

Любопытно, что Гарвей, который не мог знать о существовании яйцеклетки млекопитающего, не располагая микроскопом, изобретенным уже после его смерти, предположил, что и зародыш млекопитающих образуется из яйца. Это явление позднее было открыто лишь в 1826 г. русским ученым Карлом Бэром. См.: Биография Уильяма Гарвея.

680

См. подробнее об Уильяме Гарвее: Willis R. William Harvey, a History of the Discovery of the Circulation of the Blood. London, 1878; French R., William Harvey’s Natural Philosophy. Cambridge, 1994; Энгельгардт М. А. Гарвей, его жизнь и научная деятельность; Гутнер Н. И. История открытия кровообращения. С. 92–137; Быков К. М. Уильям Гарвей и открытие кровообращения. М., 1957; Яновская М. И. Вильям Гарвей (1578–1657) М., 1957; Епифанов Н. С. Уильям Гарвей. Киров, 2002; Вильям Гарвей – биография // URL: http://to-name.ru/biography/viljam-garvei.htm.

681

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Новый Органон // URL: http://www.lib.ru/FILOSOF/BEKON/nauka2.txt

682

См. о Фрэнсисе Бэконе: Farrington B. Francis Bacon: Philosopher of Industrial Science. L., 1951; Martin J. Francis Bacon, the State, and the Reform of Natural Philosophy. Cambridge, 1992; Михаленко Ю. П. Фрэнсис Бэкон и его учение. М., 1975, Суркова Н. В. Бэкон Фрэнсис // Культура Возрождения: Энциклопедия Т. 1. С. 275–276.

683

См.: Durning-Lawrence E. Bacon is Shake-Speare. N.Y., McBride, 1910.

684

Козьмина Е. Ю. Утопия // Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий. М., 2008. С. 276.

685

Там же. С. 277.

686

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Утопический роман XVI–XVII веков. М., 1971. С. 197. Далее «Новая Атлантида» цитируется по этому изданию, страницы указаны в тексте работы в скобках.

687

См., например: Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии // Бэкон Ф. Сочинения. М., 1977. Т. 1. С. 53.

688

Бэкон Ф. Сочинения. М., 1977. Т. 2. С. 12.

689

Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 147.

690

Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии. С. 17.

691

Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии. С. 98.

692

Там же. С. 154.

693

Там же. С. 148.

694

Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 110.

695

Там же. С. 119.

696

Там же. С. 120.

697

Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 150.

698

Там же. С. 151.

699

Там же. С. 153.

700

Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии. С. 18.

701

Перевод выполнен по изданию: Erasmi Roterodami De ratione studii ac legendi interpretandique auctores // Erasmus D. Opera omnia. Amsterdam, 1962. Ordo 1. T. II. P. 110–119. Сверен с изданием: Erasmus of Rotterdam. On the method of study / Trans. and annot. B. McGregor // Collected Works of Erasmus. Toronto / Buffalo/ London, 1974. Vol. 24. P. 665–672). При составлении комментария главным образом в части, касающейся источников Эразма, использовались комментарии Ж. К. Марголэна в издании: Opera omnia. Прежде нами был опубликованы небольшие отрывки из этого сочинения, см.: Из истории античного общества. Межвуз. сб. Н. Новгород, 2003. С. 177–185; Textum Historiae / Межвуз. сб. науч. тр. Н. Новгород, 2006. Вып. 2. C. 91–102.

702

Cf.: Erasmus D. Opus Epistolarum / Ed. P. S. Allen, H. M. Allen, H. W. Garrod. Oxford, 1906. T. I. Ep. 54, 55, 56, 61, 63.

703

Erasmus D. Opera omnia. Amsterdam, 1971. Ordo I. T. 4. P. 120: «Колет… навязал мне это исправление <…> Такого друга мне было бы грех водить за нос или отказывать ему в какой-либо просьбе. Он оказал мне настолько большие услуги, что даже имел право приказывать Эразму».

704

Подробнее см.: Софронова Л. В. Джон Колет: опыт реставрации образа христианского мыслителя ренессансной эпохи. Н. Новгород, 2009. С. 351.

705

См.: Софронова Л. В. Грамматическая школа св. Павла: диалог традиции и новаторства в педагогической концепции «христианского гуманизма» // Актуальные проблемы исторической науки и творческое наследие С. И. Архангельского. Материалы Всероссийской конференции. Н. Новгород: НГПУ, 2005. С. 106–120.

706

Версия Ж. Граньона была опубликована А. Химой: Hyma A. Erasmus and the Oxford Reformers (1493–1503) // Nederlandsch Archief voor Kerkgeschiedenis. 1932. № 25. Р. 87 etc.

707

О Пьере Витре см.: Opus Epistolarum. T. I. Ер. 58; T. II. Ерp. 444, 503. В письме 528 (Брюссель,13 февраля 1517 г.) Эразм прямо называет Витре «praeceptor», т. е. наставник Т. Грея (Opus Epistolarum. T. II. P. 453).

708

Подробнее об изданиях см. в предисловии к фундаментальному изданию трактата: Margolin J. C. Introduction // Erasmus D. Opera omnia. Amsterdam, 1971. Ordo I. T. 2. P. 94–102.

709

Opus Epistolarum. T. I. Ep. 230. P. 470.

710

bonae litterae – понятие, используемое гуманистами круга Эразма для обозначения комплекса гуманитарных дисциплин (грамматика, риторика, поэзия, история, этика), способствовавших образованию и нравственному совершенствованию человека.

711

Ср.: Plaut. Poenulus. III. iii. 627–628: «Дороги кто не знает к морю, пусть возьмет / В сопутники речной поток, за ним идет» (пер. И. Ульяновой).

712

Буквально «центральную дорогу» – известное высказывание древнегреческого философа Пифагора.

713

Намек на нить Ариадны, дочери критского царя Миноса, с помощью которой герой аттической мифологии Тезей нашел выход из лабиринта чудовища Минотавра.

714

В оригинале ǎνίπτοις ποσίν – без надлежащей подготовки. Происходит от сакральной практики омовения перед началомм религиозной церемонии.

715

Буквально de voculis cavillari – изворачиваться в словечках. Тема критики схоластических споров с их словесными ухищрениями и препирательствам по пустякам типична для гуманистической литературы. Ср.: Эразм Роттердамский. Похвала глупости / Пер. с лат. П. К. Губера, С. П. Маркиша; послесл., комм. Л. Е. Пинского. М., 1960. Гл. II, LIII. С. 10, 71–77.

716

Cf.: Quint. Inst. оrator. II. iii.1: «Сразу же следует воспользоваться наилучшим наставником».

717

Cf.: Quint. Inst. orator. I. i. 4: «У того, кто будет овладевать способностью письменной и устной речи, на первом месте стоит грамматика».

718

Cf.: Quint. Inst. orator. I. i: «Я предпочитаю начинать обучение мальчика с греческого языка, поскольку латынь, которая у большего числа людей в ходу, он усвоит даже без нашего старания».

719

Теодор Газа (1400–1478) – греческий ученый, эмигрировавший в Италию из Фессалоник, преподаватель древнегреческого языка в Ферраре, автор учебника греческой грамматики, опубликованного в Венеции в 1495 г. Эразм перевел на латынь и опубликовал две из четырех частей этого учебного пособия: Theodori Gazae. Grammaticae institutionis libri duo. Basileae. J. Froben, 1516.

720

Константин Ласкарис (1434–1501) – византийский ученый, покинувший родину после падения Константинополя в 1453 г.; автор греческой грамматики Erotemata (Милан, 1476) – первой греческой печатной книги, изданной в Италии. После 1480 г. она неоднократно переиздавалась в виде билингвы Compendium octo Orationis partium и использовалась как основной учебник греческого языка.

721

Диомед – известный латинский грамматик IV в., автор учебника De arte grammatica libri III, популярного в Средние века.

722

Никколо Перотти (1430–1480) – итальянский ученый-филолог, автор учебника Rudimenta grammatices (Roma, 1473), выдержавшего более 50 изданий в XVI в., трактата De octo partibus orationis (Roma, 1492) – первого ренессансного учебника латинского языка. Английский гуманист У. Лили, учитель школы Св. Павла в Лондоне, взял его учебник как образец для своего латинского синтаксиса De octo orationis partium constructione libellus, к исправлению которого Д. Колет, основатель школы, привлек Эразма.

723

Эразм и Мор перевели с греческого на латынь и издали в 1506 г. 33 диалога Лукиана. Перевод 29 из них выполнен Эразмом, 4 – Мором.

724

В 1505 г. Эразм перевел на латынь трагедии «Гекуба» и «Ифигения в Авлиде», опубликованные в сентябре 1506 г. в парижской типографии Бадия Асцензия.

725

Эразм издал в 1532 г. комедии Теренция. В предисловии (Ер. 2584) он отзывается о Теренции как образцовом стилисте, рекомендуя его творчество учащимся.

726

Эразм вместе с Гийомом Бюде в 1530 г. издал в Кёльне специально для учащихся 20 комедий Плавта.

727

Аллюзия на сочинения Эразма De pueris (1529) и De Copia (1512), где проблемы обучения занимают главное место.

728

Лоренцо Валла (1407–1457) – крупнейший латинист итальянского Возрождения XV в., автор упоминаемого Эразмом трактата «О красотах латинского языка» (Elegantiarum Latinae linguae libri VI).

729

Элий Донат – латинский грамматик и ритор середины IV в., написал «Малую грамматику» (Ars minor) для начальной школы и «Большую грамматику» (Ars major) для старшей ступени обучения.

730

Имеется в виду исходное значение термина «диалектика» как искусства беседы, средства аргументации и отыскания истины.

731

Под софистами гуманист понимает средневековых и современных ему схоластов.

732

Gell. Noct. Att. XVI. 8.17.

733

Сf.: Cic. De oratoris. 1. 150.

734

Места и образы – два основных элемента классического искусства памяти, которое являлось частью риторики и имело целью усовершенствование памяти оратора для произнесения пространных речей.

735

Ср.: Эразм Роттердамский. Искусство запоминания // Разговоры запросто. М., 1969. С. 535.

736

postliminio – по праву возвращения на родину и восстановления в правах: римлянин, возвращаясь из плена, автоматически вновь получал римское гражданство.

737

άπόφθεγμα – краткое нравоучительное изречение. В 1531 г. Эразм опубликовал Apophthegmata – собрание апофтегм в восьми книгах.

738

Среди вещей Эразма сохранился перстень с вырезанным на нем девизом Nihil concedo.

739

Сf.: Hesiod. Opera et Dies. 24.

740

Quint. Inst. orator. Lib. I–II.

741

Вторая часть трактата включает серии предложений с их комментарием, образцы описаний мест, народов, времен, выразительные средства.

742

Гай Плиний Секунд Старший (23–79) – автор «Естественной истории» – компилятивного свода по природоведению; 37 книг содержат сведения по физической географии, астрономии, страноведению, о человеческом обществе, животных, растениях, лекарствах, агрикультуре, металлах, камнях, изобразительном искусстве, технике.

743

Амвросий Феодосий Макробий (400–480) – автор «Сатурналий» (7 книг) – труда в жанре застольных бесед по проблемам грамматики, философии, риторики, культуры и т. д.

744

Афиней из Навкратиса (II–III) – автор сочинения «Пирующие софисты» (30 книг, сохранились 25). В подражание Платону описывает пир ученых мужей, ведущих беседы об искусстве, литературе, грамматике. Приводит сведения и отрывки из сочинений более чем 800 авторов. Первое ренессансное издания труда Афинея было осуществлено венецианским печатником Альдом Мануцием в 1514 г.

745

Ориген (185–253/255) – представитель греческой патристики; его труды с комментариями Эразма были изданы И. Фробеном в 1536 г. Златоуст – прозвище, данное в VI в. за красноречие Иоанну (344–407) – патриарху Констанинопольскому. Василий Великий (ок. 330–379 гг.) – глава так называемого каппадокийского кружка, видный авторитет Восточной церкви.

746

Амвросий, епископ Медиоланский (340–397) – крупнейший представитель латинской патристики. Труды по экзегетике («Гексамерон»), аскетике («О поощрении девственности»; «О девах»; «О вдовах»), догматике, проповеди («Об обязанностях священнослужителей»), гимны, письма отличались риторическим блеском и красотой языка. Эразм издал у Фробена Opera omnia Амвросия (1527)

747

Иероним Стридонский (340–420) – автор канонического латинского перевода Библии (Vulgata), знаток трех классических языков, перевел на латынь труды Оригена и и других Отцов Церкви. Автор первой христианской литературной антологии «О знаменитых мужах», в которой цитат из классических авторов больше, чем из Священного Писания и христианских мыслителей. В 1516 г. Эразм издал труды Иеронима с его биографией. Под «сокровенными писаниями» разумеются апокрифические тексты. Сам термин – апокриф (άπόκργφος) – ввел Иероним.

748

В 15 книгах «Метаморфоз» Публия Овидия Назона (43 до н. э. – 18) изложены 250 мифов о превращениях богов и героев. Это наиболее разработанный мифологический свод по всей римской литературе, оказавший большое влияние на позднейшую литературу и искусство. В «Фастах» описывались религиозные празднества и обряды римлян по календарю.

749

Помпоний Мела (I в.) – римский географ из Испании, автор сочинения De situ orbis Libri III (44), представляющего собой простое перечисление стран и их краткое описание. Птолемей Клавдий (после 83 – после 161) – античный астроном, астролог, математик и географ, скомпилировал ранние работы греческих астрономов в «Великое математическое построение астрономии» (13 кн.), названное арабскими математиками «Альмагест». Обосновал геоцентрическую картину мира. В De geographia libri octo привел около 8000 координат различных географических пунктов по широте и долготе, создавая картину мира. Эразм участвовал в издании трактата «О географии» в 1533 г. в издательстве Фробена в Базеле.

750

Страбон (63 до н. э. – 19) – греческий географ и историк из понтийской Амасии, автор сочинения «География» в 17 книгах, почти полностью дошедшего до нас.

751

Юлий Поллукс Полидевк (II в.) – латинский грамматик, автор труда «Ономастикон» (10 кн.) – словаря греческого языка, построенного не в алфавитном порядке, а по синонимам, о чем и упоминает Эразм.

752

О дефектах произношения, распространенных у разных народов, Эразм писал в «Разговорах запросто» (Диалог Урса и Леона «О произношении»). Подробно эта тема разбирается в трактате De recta Latini Grecique sermonis pronuntiatione (1528).

753

Ссылка на трактат Гесиода (VII в. до н. э.) «Теогония», повествующий о сотворении мира из хаоса, о происхождении богов и последовательности божественных династий, и на сочинение Дж. Боккаччо (1313–1375) De genealogia deorum gentilium (1472).

754

Гай Юлий Гигин Старший (?–10 г.) – латинский ученый; автор Fabulae (справочника по мифам) и трактата De poetica astronomia libri IV.

755

Аврелий Пруденций Клемент (348–413) – христианский поэт, получил прозвище христианский Гораций. Эразм написал комментарий к поэмам Пруденция «О распорядке дня» и «О венцах», изданных дочерью Мора Маргарет Мор-Ропер в издательстве Фробена в 1524 г.

756

Эразм следует традиции современной ему школы. Специализация учителей и увеличение их числа не имели места в западноевропейской школе до второй половины XIX в.

757

Quint. Inst. orator. I. 2; 11, 24–26.

758

В 1518 г. Эразм опубликовал подобное пособие – Formulae colloquiorum («Формулы для повседневных разговоров»), неоднократно переиздававшееся еще при жизни гуманиста.

759

Марк Клавдий Марцелл (III до н. э.) – римский полководец, погиб в битве с Ганнибалом при Венузии в 207 г. (убит в засаде). О неосмотрительности Марцелла см.: Tit. Liv. Ab Urb. XXVII. 27. 11.

760

Квинт Фабий Максим Веррукос (? – 203 до н. э.) – римский полководец, вел против Ганнибала сдерживающую войну с целью измотать и обессилить врага мелкими стычками. Отсюда прозвище – Кунктатор, т. е. Медлитель.

761

Кратет из Фив (к. IV в. до н. э.) – философ-киник, вел жизнь нищего бродяги вместе с женой Гиппархией; Мидас – в греческой мифологии царь Фригии, известный своим богатством. Все, к чему он прикасался, превращалось в золото.

762

Кодр – легендарный последний царь Афин. По преданию, Дельфийский оракул предсказал, что в войне с дорийцами Афины не будут захвачены, если погибнет их царь. Кодр, переодевшись нищим, затеял ссору с дорийцами, был убит и тем спас город.

763

Валерий Максим (пер. пол. I в.) – автор «9 книг достопамятных деяний и высказываний» – сборника примеров добродетелей и пороков, составленного для нужд риторической школы. Обсуждаемые предметы – религия, мужество, человечность, счастье, дружба, верность и т. д. – иллюстрируются примерами из истории Рима и других стран. Как пособие по риторике труд пользовался популярностью в античную, средневековую и ренессансную эпохи.

764

См. басню Бабрия в интерпретации Геллия: Gell. II. 29. 3.

765

Эзоп. 253. Две сумы // Античная басня / Пер. и комм. М. Гаспарова. М., 1968. С. 136.

766

Эзоп. 370. Лиса и еж // С. 172.

767

Пословица имеет двойной смысл: указывает на богатство и расточительный образ жизни жителей и свидетельствует о трудностях плавания в Коринфском заливе.

768

Эразм имеет в виду «Три хилиады (т. е. тысячи. – Л. С.) и примерно столько же сотен пословиц» (1508) – дополненный греческим материалом сборник пословиц, более известный под первоначальным названием «Адагии».

769

Сf.: Seneca. De beneficiis. VII. 24.

770

Terentius. Andria. I. 1. 68.

771

Gradatio (постепенное усиление) – перечисление, в котором каждый последующий член выражает более сильную степень качества или действия.

772

Сommutatio – риторическая фигура перестановки слов в двух смежных фразах. Эразм дает пример хиазма – х-образное расположение слов в двух рядом стоящих одинаковых синтаксических конструкциях.

773

Distributio – риторическая фигура распределения или расчленения действия по частям между лицами.

774

Стихотворным размерам Эразм посвятил специальное сочинение De Metris, послужившее введением к изданию комедий Теренция 1529 г.

775

Примеры таких сентенций см.: Ad Heren. IV. XVII.

776

Argumentatio (probatio, confirmatio) – аргументация, изложение доказательств – одна из важнейших составных частей ораторской речи. Состоит из пяти частей: определение темы (propositio), краткое изложение обстоятельств дела (ratio), доказывание (confirmatio), украшение (exornatio), заключение (complexio). Cf.: Ad Heren. II. XVIII. 28.

777

Dilemma duabus – сочетание суждений, умозаключений с двумя противоположными положениями, исключающими возможность третьего.

778

Expolitio – полирование включает: propositio, ratio, duplici sententia, contrarium, simile, exemplum, conclusio.

779

Пять понятий (частей) риторики: подбор материала (inventio), расположение его (dispositio), форма выражения (elocutio), использование памяти для приведения примеров (memoria), произнесение (pronuntiatio).

780

Афтоний (IV в.) – позднеантичный ритор из Антиохии, автор «Прогимнасм» (Progymnasmata), вводного курса риторических упражнений, который широко использовался педагогами-риторами XVI в.

781

Praelectio – чтение вслух, лекция, см.: Quint. Inst. orator. I. viii. 1–12; II. v. 1–17.

782

Genus demonstrativum, έπιδεικτικόν γένος – один из родов красноречия, красноречие торжественное.

783

Убеждающий стиль (genus suasorium) наряду с разубеждающим (genus dissuasirium) в совокупности составляли второй род красноречия – совещательное, т. е. политическое (genus deliberativum, συμβουλευτικόν γένος).

784

Вопрос о вскармливании младенцев составлял существенный элемент педагогики и евгеники Ренессанса. См. диалог «Роженица» в кн.: Эразм Роттердамский. Разговоры запросто. М., 1969. С. 316–318.

785

Третий вид красноречия – судебное (genus iudiciale, forense, δικανικόν γένος).

786

М. Гораций – один из трех братьев-близнецов, решивших, по преданию, спор между Римом и Альба-Лонгой своим поединком с тремя братьями Куриациями. С триумфом вернулся в Рим и убил свою сестру, оплакивавшую смерть своего жениха, одного из Куриациев.

787

Amplificatio – элемент риторической подготовки речи.

788

Qunt. Inst. orator. VIII. iv. 3: «Амплификация состоит, как я вижу, самое большее из четырех видов – усиление (incrementum), сопоставление (comparatio), взвешивание (ratiocinatio), накопление (congeries)».

789

Affectus, affectio – проявление эмоций. Сf.: Quint. Inst. orator. VI. ii. 1–36.

790

То есть без посторонней помощи. Cf.: Horatius. Satirae. I. 4. 120.

791

Аналогия между учителем и кормилицей восходит к Сократу.

792

Так называемая Троянская речь – распространенная среди софистов декламаторская тема. Декламацию Либания «Речь Менелая перед собранием троянцев» Эразм в 1503 г. перевел с греческого языка, а в 1519 г. издал в Лувене.

793

Феникс (миф.) – царь долопов, старый учитель Ахилла, вместе с ним принимавший участие в Троянской войне (Hom. Il. IX. 428–443).

794

Сf..: Bibl. Apld. Epit. III. 28; Daretis Phrigii. De Excidio Trojae Historia. XVI.

795

Либаний (314–393) – великий ритор и грамматик; Эразм имеет в виду декламации (прогимнасмы), среди которых встречаются басня (типа эзоповской), диегема (рассказ на историческую тему), хрия (развитие морального принципа каким-либо знаменитым человеком), сентенция (развитие философского положения), опровержение/защита правдивости рассказа о богах и героях, похвала/порицание какого-либо человека или предмета, сравнение двух людей или вещей, экфраза (описание памятника изобразительного искусства или достопримечательности местности). Элий Аристид (129–189) – известный ритор эпохи «второй софистики». Сборник риторических упражнений Аристида опубликован во Флоренции в 1517 г., до этого были в ходу рукописные варианты.

796

Имеется в виду Луций Анней Сенека Старший (ок. 55 до н. э. – 40) – автор труда «Образы, отрывки и оттенки мастерства различных ораторов и риторов» (11 книг). В состав сборника входят примеры увещевательных речей к мифологическим или историческим героям – так называемые «Свазории» (Suasoriae) в 7 книгах; «Контроверсии» (Controversiae) в 10 книгах – прения по поводу выдуманных судебных казусов. Каждая из контроверсий включает от 6 до 10 тем с обсуждением «за» и «против».

797

Фаларис, Фаларид – тиран из Акраганта (Сицилия), правивший в 670–594 гг. до н. э. По преданию, приказывал сжигать своих врагов заживо в бронзовом быке.

798

Эразм имеет в виду собрание из 148 писем, автором которых считался Фаларид.

799

Digrediendum, digression, παρέκβασιν – отступление, одна из фигур мысли. Сf.: Cic. De oratoris. III. 53.

800

Derivatio – фигура речи, замена одного слова другим, близким по значению, но более мягким, например, уйти из жизни вместо умереть.

801

Compositio, adiunctio, эпидевксис – фигура речи, где одно управляющее слово имеет при себе ряд управляемых.

802

Figurae, lumina (блестки), σχήματα – выражения, отступавшие от нормы разговорной естественности, средство придания речи качества пышности. Выделяют около 70 фигур; различают фигуры мысли и фигуры слова. Loci rhetorici, топосы – положения, признаваемые истинными, на основании которых конкретное обоснование представляется истинным и доказательным.

803

Очевидно, речь идет об этике.

804

Ср.: Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина // Эразм Роттердамский. Философские сочинения. М.: Наука, 1986. С. 101–102.

805

Пилад – в греческой мифологии племянник Агамемнона по матери. После смерти Агамемнона родители Пилада воспитали его сына Ореста, которому Пилад стал верным другом, спутником и помощником. История Пилада и Ореста – классический пример дружбы, ссылки на который в античной и гуманистической литературе бесчисленны.

806

Тантал (миф.) – сын Зевса, любимец богов, посещавший их пиры, царь г. Сипила. За оскорбление богов низвергнут в царство мертвых, где был осужден на вечный неутолимый голод и жажду, так как вода и ветка с плодом отступали, когда он протягивал к ним руки. Отсюда выражение танталовы муки.

807

Евстафий (?–1194) – преподаватель риторики в Константинополе, архиепископ Фессалоник; автор полных комментариев к «Илиаде» и «Одиссее» Гомера, в которых собрал все доступные гомеровские схолии и комментарии ранних авторов. Ренессансное издание комментариев Евстафия вышло в Риме в 1542–1550 гг.

808

Эклога II Вергилия – традиционная в жанре буколики песня-жалоба влюбленного пастуха описывает реальную историю из жизни поэта: влюбленный Коридон (сам Вергилий) добивается взаимности от мальчика Алексиса, слуги Азиния Поллиона, государственного деятеля, оратора, патрона поэта. В благодарность за эклогу Поллион подарил мальчика Вергилию.

809

Ср. рассуждения Эразма о симпатии и антипатии, о дружбе и вражде в природе в диалоге «Дружество», см.: Эразм Роттердамский. Разговоры запросто. С. 596–608.

810

Критянин – эгинцу – сходство либо как у жителей островов, людей с дурной репутацией (лжец со лжецом, вор с вором), либо основано на историческом факте колонизации Эгины Критом.

811

В оригинале prophanus – непосвященный.

812

Понятия столичный, придворный и сельский, деревенский в латинском языке имеют дополнительное значение изящный и грубый.

813

Амфион и Зет (миф.) – братья-близнецы, сыновья Зевса и Антиопы. Зет, обладая большой физической силой, занимался охотой и земледелием, Амфион предпочитал музицировать.

814

Кастор и Поллукс (Полидевк) – братья-близнецы, сыновья Леды, супруги спартанского царя Тиндарея. Зевс явился к Леде в образе лебедя и от этого союза родились близнецы Диоскуры. По другой версии мифа, которую излагает Эразм, Полидевк был сыном Зевса, а Кастор – Тиндарея, т. е. был смертен.

815

Уменьшительная форма образована с помощью суффикса —uˇl: Romus – Romuˇlus.

816

Ср.: «И был Авель пастырь овец, а Каин – земледелец» (Быт. IV. 2).

817

Нарцисс (миф.) – прекрасный юноша, сын речного бога Кефисса. Будучи наказан нимфой Эхо за то, что отверг ее любовь, влюбился в собственное отражение в воде и умер от мук неутоленной страсти.

818

См.: Платон. Пир. 180–187.

819

Ср.: Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина. С. 202.

820

Cf.: Quint. Inst. orator. VI. iii. 1–112 (De risu); Cic. De oratoris. II. 217 sqq; De officiis. I. 103–104.

821

В тексте epiphonema, acclamatio – восклицание о рассказанном или защищаемом деле.

822

Decorum – приличия, подобающее, пристойное. Классическое изложение понятия decorum как пристойности поведения см.: Cic. De officiis. I. 94, 97–98. У Эразма развитие данной темы см. в диалогах «Внушение наставника», «Мальчишеское благочестие», «Пестрое застолье»: Эразм Роттердамский. Разговоры запросто. С. 44–46; 57–69; 442–448.

823

Эразм приводит сюжетные стереотипы и традиционные сценические маски и модели поведения, свойственные определенным социальным категориям, действующим в античной комедии.

824

В тексте sperandi auctorem – вдохновителя надежды.

825

В эпоху Возрождения известность Теренция неизмеримо возросла после появления в 1470 г. первого печатного издания его пьес. В 1476 г. «Девушка с Андроса» впервые в Новое время была поставлена на сцене театра Флоренции. В указанных строках Эразм упоминает характерный для Теренция прием удвоения интриги и характеров.

826

Эразм, вероятно, ошибся. Дромон в пьесе «Братья» упоминается один раз в речи Сира, приказавшему ему очистить рыбу (строка 376). Следовательно, характеристика «тупой и ленивый» не может относиться ни к Дромону, ни к Сиру.

827

Эразм имеет в виду трактат Цицерона «Брут, или О знаменитых ораторах» (46 г. до н. э.)

828

Quint. Inst. orator. X. 1. De copia verborum; О Сенеке – см. выше примечание 87; Антонио Кампано (1429–1477) – итальянский гуманист, автор трактата In varios auctores censurae (1502). Эразм упоминал его как человека, «рожденного для шутки и остроумия» (Ер. 60).

829

Обстоятельства дела по обвинению Тита Анния Милона и выступления Цицерона см.: Квинт Асконий Педиан. Комментарий к речи Цицерона в защиту Милона // Цицерон. Избранные речи в 2‑х т. М.: Наука, 1962. Т. 2. С. 373–380.

830

Турн – мифический царь рутулов, вступивший в борьбу с троянцами, погиб в единоборстве с Энеем, подобно тому, как Гектор погиб от руки Ахилла.

831

Имеется в виду герой диалога Лукиана «Лишенный наследства», переведенного Эразмом в 1506 г. Лишенный наследства сын изучал медицину и, вылечив своего отца от безумия, был вновь принят в семью. Позже, когда его мачеха сошла с ума, он отказался ее лечить и был вновь изгнан, лишившись всего состояния.

832

Наиболее близок к этому идеалу учителя наставник из диалога «Внушения наставника», см.: Эразм Роттердамский. Разговоры запросто. С. 4–46.

833

Cf.: Quint. Inst. orator. XII.ii.

834

Перевод выполнен по монографии: Volz H. Hundert Jahre Wittenberger Bibeldruck 1522–1626. Göttingen, 1954. S. 142–148, где он воспроизведен с особенностями орфографии и пунктуации начала второй половины XVI в.

835

Возможно, что в точном указании Вальтером своего происхождения косвенно подчеркиваются достигнутый им высокий социальный статус и одновременно звучит тема призвания в том контексте, как понимал его Лютер. Отметим, что профессия ткача издавна считалась в Германии низкой и сыну ткача были заказаны многие престижные ремесла. См.: Львов С. Альбрехт Дюрер. М., 1985. С. 253.

836

Речь идет о соратнике и духовнике Лютера Иоганне Бугенхагене (1485–1558). Бугенхаген был главным пастором Виттенберга и ректором Виттенбергского университета. Ему принадлежат особые заслуги в осуществлении Реформации и организации церковного и школьного дела на севере Германии. См.: Reich K. Das groβe plattdeutsche Bilderbuch. Hamburg, 1986. S. 88; Осиновский И. Н. Томас Мор: утопический коммунизм, гуманизм, реформация. М.: Наука, 1978. С. 197–211.

837

Цит. по: Mejer W. Der Buchdrucker Hans Lufft zu Wittenberg. Leipzig, 1923. S. 40.

838

См.: Volz H. Hundert Jahre Wittenberger Bibeldruck 1522–1626. S. 90.

839

Ibid. S. 91.

840

См.: Mejer W. Der Buchdrucker Hans Lufft zu Wittenberg. S. 39. Отметим, что сами по себе эти обвинения уже свидетельствуют о высоком профессионализме Христофора Вальтера.

841

Зигмунд Фейерабенд (1528–1590) – уроженец Хейдельберга, совместно с печатником Давидом Цёпфелем и литейщиком шрифтов Иоганном Рашелем в 1559 г. основал во Франкфурте не Майне издательское предприятие. Он заручился поддержкой пфальцкого курфюрста Фридриха III Благочестивого и получил от него привилегию на торговлю напечатанными им Библиями на территории Пфальцского курфюршества. В 1560 г. он выпустил в свет перепечатку полной Библии, изданной Гансом Луффтом в Виттенберге в 1541 г. Эта перепечатка в эстетическом отношении могла соперничать с виттенбергскими Библиями, так как была иллюстрирована талантливым художником-гравером Виргилием Солисом. Что же касается языка и орфографии этой Библии, то в рекламном приложении к ней лживо указывалось, что будто бы ее текст в 1545 г. был в последний раз отредактирован самим Лютером. В последующие годы второй половины XVI в. во Франкфурте-на-Майне на основе именно этой перепечатки были осуществлены другие издания. Среди них были и такие, которые имели откровенно пиратский характер: на их титульных листах местом их издания указывался Виттенберг. См.: Volz H. Hundert Jahre Wittenberger Bibeldruck. S. 99–101. Отметим, что все эти Библии в отношении их цены имели сильное преимущество перед Библиями из Виттенберга, поскольку и печатались, и продавались в городе, книжная ярмарка которого имела общегерманское значение.

842

Имелась в виду первая полная лютеровская Библия, изданная Луффтом в сентябре 1534 г.

843

Цит. по: Volz H. Hundert Jahre Wittenberger Bibeldruck. S. 145.

844

Цит. по: Mejer W. Der Buchdrucker Hans Lufft zu Wittenberg. S. 40.

845

В 1574 г. печатнику и бургомистру Виттенберга Гансу Луффту было 79 лет.

846

Вольфганг Мейер считает, что одной из причин отсутствия у Г. Луффта преемника является то, что многие его подмастерья, подучившись и «набивши» глаза на лютеровских текстах, уходили «в духовные профессии». См.: Mejer W. Der Buchdrucker Hans Lufft zu Wittenberg. S. 18.

847

В предисловии к первой части Ветхого Завета 1523 г. о правилах различного написания HERR и Herr Лютер говорил: «Тому, кто читает эту Библию, должно быть известно, что я старался имя Господа, находящегося в ковчеге, писать большими буквами – HERRЕ, а в других случаях, когда его называют Adonai, большими буквами [писать] половину [слова] – HЕrr, поскольку среди всех имен Бога есть одни эти два правильных имени, и их надлежит выделять шрифтом». Цит. по: Volz H. Hundert Jahre Wittenberger Bibeldruck. S. 144.

848

В 1571 г. в «Ответе Зигмунду Фейерабенду и его сообщникам, лжецам, поставляющим фальшивки…» этот список разных по смыслу, но одинаково звучащих слов, которые во франкфуртских изданиях печатались по-разному, был продолжен.

849

См.: Volz H. Hundert Jahre Wittenberger Bibeldruck. S. 146.

850

За этой, казалось бы, формальной дифференциацией скрывается сильная рациональная аргументация. Она выставляет создателей подделок с точки зрения их профессионализма и знания языков в очень неприглядном виде. Вальтер ненавязчиво вкладывает в сознание читателей мысль, которая может даже представиться им выводом, сделанным ими самостоятельно: если издатели, выпускающие в других немецких землях перепечатки, допускают смысловые неточности из-за отсутствия единства в напечатании самого имени Господа, то о каком доверии к ним и их продукции может идти речь вообще? Какой правильности в передаче текста Святого Писания можно от них ожидать в более сложных смысловых и грамматических ситуациях?

851

Звездочкой отмечены те слова перепечаток, орфография которых приняла впоследствии общегерманское значение.

852

Речь идет о предисловии к Новому Завету, изданному в Виттенберге 7 октября 1546 г. Ганс Луффт в своем письме герцогу Альбрехту Прусскому сообщал, что пробный экземпляр этого издания Лютер успел просмотреть перед поездкой в Эйслебен и в последний раз в своей жизни внес в перевод исправления. При этом Луффт подчеркнул, что Новый Завет «Его Преподобию понравился, ибо был отпечатан со всей прилежностью, на которую я только способен…». Цит. по: Mejer W. Der Buchdrucker Hans Lufft zu Wittenberg. S. 44.

853

Здесь Вальтер воспроизводит ситуацию, являющуюся общим местом немецкой сатиры XV–XVI вв. и хорошо знакомую читателям по литературе и еще более по жизни, когда фальшь идет рука об руку с надувательством. При этом он приводит самый убедительный и эмоционально впечатляющий для бюргерского сознания аргумент: покупатели перепечаток оплачивают из своих кошельков не только свое неправильное понимание текста Священного Писания, но и свою неграмотность.

854

Венделин Рихель с 1535 по 1555 г. был печатником в Страсбурге. Свое издание полной лютеровской Библии, вышедшей в сентябре 1535 г. (перепечатанное с виттенбергского издания 1534 г.), он предварил предисловием, с указаниями особенностей языка и словарем, раскрывающим и уточняющим смысл и значение используемых Лютером слов. См.: Volz H. Hundert Jahre Wittenberger Bibeldruck. S. 148. Следует подчеркнуть, что в первой половине XVI в. страсбургские издания трудов идеологов Реформации и с внешней стороны отличались прекрасным исполнением. См.: Владимиров Л. И. Всеобщая история книги. Древний мир, Средневековье, Возрождение. М., 1988. С. 139.

855

Iványi E. Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára jegyzetei // Esterházy Pál. Mars Hungaricus / Sajtó alá rendezte stb. E. Iványi. Budapest, Zrínyi Kiadó, 1989. 507. 1.

856

Merényi L., Bubics Zs. Herceg Esterházy Pál nádor, 1635–1713. Budapest, 1895. 3–4. l.

857

Ibid. 2. könyv.

858

Esterházy Pál. Mars Hungaricus. 305–320. l. Этот том, в свою очередь, является третьим в серийном издании, посвященном политику и поэту Миклошу Зрини: Zrínyi – könyvtár III. / Főszerk. T. Klaniczay; szerk. S. I. Kovács. Budapest, 1989.

859

Гашпар и Михай были сыновьями старшего брата Миклоша Эстерхази Даниэля; Шандор – сын Пала, младшего брата Миклоша (Nagy I. Magyarország családai czimerekkel és nemzékrendi táblákkal. 3. köt. Pest, 1858. 82–98. l.).

860

Галанта – родовое имя, взятое отцом Миклоша по одному из принадлежащих семье поместий (Nagy I. Magyarország családai czimerekkel… 3. köt. 81. l.)

861

Péter K. Esterházy Miklós. Budapest, 1985. 8–12. l.

862

Fallenbüchl Z. Magyarország főispánjai 1526–1848. Budapest, 1994. 96. 1.

863

Merényi L., Bubics Zs. Herceg Esterházy Pál nádor. 74.1.

864

Оршоя Эстерхази родилась в марте 1641 г.

865

Эржебет Турзо умерла через год после мужа, в 1642 г. В «Воспоминаниях» Пал очень тепло отзывается о ней (Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára (1635–1653) // Esterházy Pál. Mars Hungaricus. 307–309. 1).

866

Кровная близость этих родственников не уступала тесным семейным связям в роду Габсбургов. Вторая жена Миклоша Эстерхази – Кристина Няри – была вдовой богатейшего венгерского магната Имре Турзо. Сын Миклоша – Иштван – был женат на дочери Имре Турзо и Кристины Няри – Эржебет, т. е. на дочери своей мачехи. Дочь Иштвана и Эржебет – Оршоя, внучка Миклоша, о которой так много говорится в «Воспоминаниях», стала женой Пала Эстерхази, т. е. своего дяди. Такой брак не мог не вызвать возражений (особенно материально заинтересованных родственников Ф. Надашди и Д. Хомоннаи); требовалась диспенсация от римского папы, которая не без труда была получена в 1653 г. Брак был заключен тайно, тем более что Оршое в 1652 г. не исполнилось и 11 лет. Есть подозрения, что диспенсация была куплена в Риме за 200 тыс. флоринов. Брак был признан только после получения (по требованию родственников) дополнительного разрешения на брак от императора (Iványi E. Esterházy Pál // Esterházy Pál. Mars Hungaricus. 438. 1.).

867

Esterházy Pál visszaemlékezése. 312, 314. l.

868

Esterházy Pál és Esterházy Orsolya levelezése / Szerk. N. Viskolcz és E. Zvara. Budapest, 2019.

869

Fallenbüchl Z. Magyarország főispánjai. 96. l.

870

Подобные попытки Габсбурги предпринимали и раньше, например, при венгерской коронации Максимилиана II в 1563 г. (см.: Гусарова Т. П. Королями не рождаются: Максимилиан II Габсбург и венгерская корона // Священное тело короля. Ритуалы и мифология власти / Отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2006. С. 140–152).

871

Esterházy Pál visszaemlékezése. 311. 1.

872

Esterházy Pál visszaemlékezése. 311–312. 1.

873

Ibid. 313. l.

874

«В том же году [1635. – Т. Г.] меня повезли на Государственное собрание в Пожонь, где, как мне рассказывали, меня впервые увидел Миклош Зрини, с кем мы совпадаем по природе» (Ibid. 305.1).

875

Bethlen Miklós élete leírása magától // Kemény János és Bethlen Miklós művei. Budapest,1980. 597–604. l.

876

«Когда мой батюшка отправился в храм к францисканцам, меня посадили на коня, и я eхал рядом с коляской на том самом коне, которого получил от своего брата Иштвана Эстерхаза» (Esterházy Pál visszaemlékezése. 306. l).

877

Esterházy Pál visszaemlékezése. 314. 1.

878

Ibid. 317. 1.

879

Вашварский мир 1664 г. был неожиданно заключен между Габсбургами и Османской империей после того, как войска христианской коалиции одержали выдающуюся победу над турками в битве при Сентготхарде, чем обеспечили для себя стратегическое преимущество и возможность дальнейшей инициативы, предполагавшей изгнание турецких войск из Венгрии и Хорватии. Австрийские Габсбурги не хотели продолжения войны на востоке, так как были озабочены перспективой очередного назревавшего противостояния с Францией, в частности, из-за испанского трона. Мир вызвал всеобщее возмущение всего общества Венгерского королевства, даже его, казалось бы, верной Габсбургами верхушки, к которой среди прочих относились надор Ференц Вешшелени, Петер Зрини, Ференц Надашди и др., готовые для достижения освобождения Венгрии идти на направленные против Габсбургов нелегальные связи с иностранными государствами. Хотя название заговора связано с Ф. Вешшелени, тот ко времени разоблачения заговора (1670) умер.

880

Nagy I. Magyarország családai. 3. köt. Pest, 1858. 85. l.

881

Эстергомский архиепископ Дёрдь Липпаи был крестным отцом Пала Эстерхази (Esterházy Pál visszaemlékezése. 305. 1).

882

Bitskey I. Pázmány Péter. Budapest, 1986.

883

Католическую – иезуитскую – гимназию в Надьсомбате основал в 1560‑е гг. примас венгерской католической церкви, эстергомский архиепископ и верховный канцлер королевства гуманист Миклош Олах. Но в 1569 г. иезуиты были отозваны из Венгерского королевства, в результате чего перестали действовать и их гимназии.

884

Iványi E. Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára jegyzetei. 511. l.

885

Так, в классе риторики Пал Эстерхази декламировал речи Цицерона (Visszaemlékezés, 313. l).

886

Péter K. Műveltség a 17. században // Magyarország története 1526–1686 / Főszerk. Pach Zs. P., szerkesztő R. Várkonyi Á. 2. köt. Budapest, 1985. 1488. l

887

Гусарова Т. П. Язык официального общения в Венгерском королевстве в XVI–XVII вв. // Сословное представительство в России в контексте европейской истории. Вторая половина XVI – середина XVII в. Международная научная конференция 7–10 октября 2013 г. Тезисы докладов. М., 2013. С. 43–47.

888

Одним из первых учителей (praeceptor) кузенов был некий Янош Борнемисса. Описанный Палом скандальный случай, после которого учитель был отстранен от обязанностей и изгнан из дома, свидетельствует о довольно жестких способах обращения воспитателей с детьми (Esterházy Pál visszaemlékezése. 306. l).

889

Merényi L., Bubics Zs. Herceg Esterházy Pál nádor. 70. l.

890

См. об этом: Жаров Д. Грацский университет как центр рекатолизации в конце XVI в. // Материалы Международного молодежного научного форума «ЛОМОНОСОВ‑2019», М., 2019; Он же: Иезуитские университеты Монархии Габсбургов: судьба выпускников // Ученые записки Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого. № 5 (30), 2020; Он же: Конфессиональная принадлежность студентов иезуитского университета в Граце в кон. XVI в. // Европа в Средние века и Новое время: Общество. Власть. Культура Материалы VII Всероссийской с международным участием научной конференции молодых ученых. Ижевск, 3–4 декабря 2019 г., 2020. С. 227–232.

891

Iványi E. Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára jegyzetei. 511. l.

892

Merényi L., Bubics Zs. Herceg Esterházy Pál nádor. 71. l.

893

Ibid. 313. l.

894

Ibid. 317. l.

895

Так, в записях за 1650 г. Пал упоминает одного «очень жестокого» учителя, который «очень-очень часто бил [нас. – Т. Г.], иногда по нескольку раз в день». Правда, этого учителя уволили из гимназии в тот же год. Но позднее, как упоминает автор «Воспоминаний», он стал иезуитом (Esterházy Pál visszaemlékezése. 314. 1).

896

Esterházy Pál visszaemlékezése. 311. l.

897

См. об этом: Школьный театр у иезуитов в Венгерском королевстве в первой половине XVII в. // Театр и театральность в культуре Возрождения / Отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2003. С. 182–194.

898

Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára. 314. l.

899

Iványi E. Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára jegyzetei. 511. 1.

900

Еще в школе (в 1650/51 уч. году) Дёрдь женился на сестре Пала и стал, таким образом, его шурином. (Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára. 315. l).

901

Esterházy Pál visszaemlékezése. 312. 1.

902

Перевод выполнен по изд.: Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára (1635–1653) // Esterházy Pál. Mars Hungaricus / Főszerkesztő T. Klaniczay. Budapest, 1989. 305–320. l.

903

Современная Трнава в Словакии. В «Воспоминаниях» часто называется «Сомбат».

904

Надор Миклош Эстерхази скончался 11 сентября 1645 г.

905

В XVII в. написание современной фамилии Эстерхази (Esterházy), которого я придерживаюсь в предисловии к «Воспоминаниям» и в сносках, еще не сформировалось окончательно. В «Воспоминаниях» Пала она пишется по-разному: Esterhas, Esterházy etc. Я выбрала наиболее часто встречающееся в источнике написание – Esterhas и в тексте «Воспоминаний» транслитерирую как Эстерхаз.

906

Барон Шандор Эстерхази (ум. в 1679) – кузен Пала, сын Пала Эстерхази (ум. в 1641), младшего брата Миклоша Эстерхази.

907

Разъяснения, касающиеся системы иезуитских (католических) школ (гимназий) в XVII в., см. в предисловии к публикации.

908

Штрассэнгель – известное место паломничества в Штирии. Помимо найденного в середине XIII в. распятия, выросшего якобы чудесным образом из дерева, в местной церкви находилась копия чудотворного образа Девы Марии, выполненная, по преданию, с написанной евангелистом Лукой картины.

909

Граф Дёрдь Хомоннаи (1633–1661) – одноклассник Пала, муж его сестры Марии.

910

Фердинанд IV Габсбург (1633–1654) – сын Фердинанда III Габсбурга – венгерский, чешский и германский король.

911

Эрцгерцогиня Мария Анна (1634–1696) – дочь Фердинанда III, жена испанского короля Филиппа IV Габсбурга.

912

Леопольд I Габсбург (1640–1705) – венгерский, чешский король, император. Получил эти престолы после скоропостижной смерти старшего брата Фердинанда IV.

913

В классе синтаксиса Пал учился в 1647/1648 учебном году.

914

Так называли современники ставший с 1646/47 гг. местом заседаний верхней палаты венгерского Государственного собрания, расположенный на главной площади Пожони (совр. Братиславы) дом, выкрашенный в зеленый цвет – domus viridus civitatis, Grünhaus, Zöldház (Pálffy G. A Magyar országgyűlés helyszínei a 16–17. században // Rendiség és parla– mentarizmus Magyarországon a kezdetektől 1918‑ig. Budapest, 2013. 68, 72–73. l).

915

Палатин, или надор – высшая после короля должность в Венгерском королевстве. В эпоху сословной монархии и раннего абсолютизма играл роль посредника между королем и сословиями, особенно в период правления ранних Габсбургов.

916

Граф Янош Драшкович (1603–1648) – хорватский бан. Занимал пост надора и королевского наместника один год – до своей смерти (1646/7–1648).

917

Имеется в виду пожоньская (пресбургская, братиславская) крепость, которая была королевской резиденцией Габсбургов в эпоху турецких войн, когда Пожонь на время стала столицей Венгерского королевства.

918

Барон Пал Эстерхази, брат Миклоша Эстерхази, погиб в 1641 г.

919

В XVII в. комедией называли любое искусно написанное театральное произведение, пьесу, которая изображает поступки людей и события – как серьезные, так и смешные.

920

Почти со всеми упомянутыми Палом Эстерхази пьесами, поставленными в иезуитской гимназии, можно ознакомиться в монографии Г. Штауда ([Staud G.] A Magyaroroszági jezsuita iskolai szinjátékok forrásai. 1561–1773. (Magyarországi szinjátékok forrásai és irodalma. 1. köt.). Budapest, 1984).

921

Граф Ласло Эстерхази (1621–1652) – второй сын Миклоша Эстерхази, капитан крепости Папа, королевский советник, верховный ишпан комитата Шопрон. Погиб в битве с турками при Везекеньи.

922

Перечисленные лица – кузены Пала Эстерхази.

923

Очевидно, Пал обучался в классе синтаксиса два года: в 1647/48 и 1649/50 учебных годах.

924

В 1649 г. была открыта новая семинария для подготовки священников под названием seminarium generale. Каждая епархия могла послать туда на учебу своего человека. Ученики были одеты в одежду красного цвета, как учащиеся Германско-венгерского коллегиума в Риме.

925

В венгерском языке статус замужней женщины обозначался фамилией и именем мужа с добавлением к имени частицы né. Обращались же к замужней женщине – asszonyom (госпожа). Например: г-жа Турзо Михайне, супруга г-на Михая Турзо (Thurzó Mihályné asszonyom).

926

Одна из распространенных в эпоху барокко конгрегаций, посвященная почитанию Девы Марии.

927

Эстерхази Дёрдь (погиб в 1663 г., сражаясь с турками) – кузен Пала, сын Даниэля Эстерхази. Пал нарушает хронологию событий. Дёрдь поступил в Риме в католический Collegium Germanicum et Hungaricum только в 1650 г., закончив до этого изучение философии в Надьсомбатском университете, еще до смерти матери (1651). Дёрдь занимал высокие посты в Венгерской католической церкви (Iványi E. Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára jegyzetei // Esterházy Pál. Mars Hungaricus / Sajtó alá rendezte stb. E. Iványi Budapest, Zrínyi Kiadó, 1989. 512. l.).

928

Граф Пал Палффи (ум. в 1653), в 1625 г. стал президентом Венгерской казначейской палаты, с 1646 – судьей Королевской судебной палаты, а на Государственном собрании 1649 г. был выбран надором. В этой должности оставался до конца жизни.

929

Речь идет о каникулах 1649 г. В датировке событий я следовала расчетам Э. Ивани, помещенным в комментариях (Iványi E. Esterházy Pál visszaemlékezése.).

930

Граф Адам Баттяни (1609–1659) – один из типичных представителей венгерской знати того времени, сочетавший высшие придворные должности (королевский камерарий, главный стольник) с военными (верховный главнокомандующий Придунайского округа, (Dunáninneni főhadvezér). Согласно завещанию Миклоша Эстерхази, Ласло мог жениться только в 1648 г., по достижении 22 лет (Merényi L., Bubics Zs. Herceg Esterházy Pál nádor, 1635–1713. Budapest, 1895. 71. l).

931

Речь идет о 1650 учебном годе в иезуитской гимназии Надьсомбата.

932

Соученик Пала, брат упомянутого выше Пала Чаки – оба представители высшей знати.

933

Адам Салкович – эстергомский каноник, учитель и наставник Пала в годы его учебы в Надьсомбатском иезуитском коллегиуме.

934

Дисциплина – самоистязание, которое в определенное время должны были выполнять члены конгрегации Святой Марии. Среди описываемых в книгах самоистязаниях, предпринимаемых в процессиях, упоминается и самобичевание (Iványi E. Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára. 514. l).

935

Эстерхази Фаркаш (ок. 1610–1670) – племянник Миклоша Эстерхази, королевский персоналий; при дворе надора Эстерхази был старшим казначеем.

936

Оршоя Эстерхази была дочерью старшего брата Пала – Иштвана, и дочери его мачехи Кристины Няри, т. е. племянницей Пала. Но Пал называет Оршою «младшей сестричкой».

937

Речь идет о 1650/51 учебном годе.

938

Дёрдь Хомоннаи и Мария Эстерхази поженились в 1651 г.

939

Имеются в виду осенние каникулы 1651 г.

940

Речь идет о 1651/52 учебном годе. В этот год Пал уже начал изучать логику, составлявшую базу первого года обучения на философском факультете Надьсомбатского университета.

941

Святой Франциск Ксавьер (Ксаверий) был покровителем философского факультета Надьсомбатского университета. День его памяти (именины 3 декабря) праздновались с большой помпой (Iványi E. Esterházy Pál visszaemlékezése ifjúkorára. 514. l).

942

Речь идет о Троице 1652 г.

943

Ференц Эстерхази (1641–1685) был ишпаном комитатов Шомодь и Зала, капитаном крепости Папа, королевским советником, камерарием, под командованием старшего брата Пала участвовал в снятии турецкой осады с Вены в 1683 г. (Nagy I. Magyarország családai czimerekkel és nemzékrendi táblákkal. 3. köt. Pest, 1853. 91. l).

944

День св. Ласло приходился на 27 июля. В этот день семья Эстерхази праздновала именины старшего брата Пала – Ласло.

945

Уйвар, или Эршекуйвар (ныне Нови-Замки в Словакии) – важнейшая крепость (и город) Венгерском королевстве того времени, центр Придунайского военного округа. Была захвачена османами в ходе Австрийско-турецкой войны 1663–1664 гг. По Вашварскому миру 1664 г. отошла Османской империи, став на два десятилетия центром одного из турецких вилайетов. Адам Форгач был капитаном Эршекуйвара.

946

Речь идет 1652/53 учебном годе. На философском факультете Надьсомбатского университета изучалась физика.

Content

Образование, воспитание, наука в культуре эпохи Возрождения
Составитель О. Кудрявцев

Предисловие

Гуманистические принципы образования и воспитания

И. А. Краснова Воспитание гражданина коммунального общества Флоренции XIV–XV вв.: роль улицы и семьи

А. В. Топорова Женское воспитание в проповедях Бернардино да Сиена

Т. В. Сонина «Открытие детства» и детские образы в портретной живописи Возрождения

Н. В. Ревякина Гуманисты о приличии детских нравов

С. А. Захаров Взгляды Джона Фортескью на образование и воспитание

М. В. Пророкова Роль книгопечатания в женском гуманистическом воспитании в Италии XVI в.

Н. И. Девятайкина Тема образования в трактате Петрарки «О средствах против превратностей судьбы» и эпиграфах к нему Иохана Пинитиана*

И. А. Журавлёва Обучение живописи в ренессансной Венеции

Л. Е. Торшина Французский ренессансный художник. Статус, обучение, теория

Е. А. Ефимова Традиция использования «образцовых книг» в образовании архитектора Возрождения

И. Е. Андронов Можно ли воспитать гуманиста? Идейное и профессиональное формирование Матиаса Флация Иллирика

Научное знание эпохи Возрождения

М. А. Юсим Ренессансное знание и трактат Л. Б. Альберти о занятиях наукой

Т. В. Сонина Наука и задачи художественного творчества в Италии XV в.

О. Г. Махо Armae et litterae. Место науки в интарсиях студиоло Федерико да Монтефельтро в Урбино и Губбио

О. Л. Акопян Против Плиния: Никколо´ Леоничено и ренессансная медицина в поисках авторитета

Н. В. Хрякова Военные изобретения Леонардо да Винчи в Милане и трактат Катона Сакко «Семидеус»

Н. В. Ревякина Природа в понимании мыслителей Возрождения

О. Ф. Кудрявцев «Не могу надивиться бесстыдству наших географов»: античная география под судом ренессансного землеведения

М. А. Юсим Итальянские переводы Библии и проблема доступности знания в эпоху Ренессанса – Реформации – Контрреформации

Т. М. Руяткина Место медицины в иерархии наук и системе взглядов английских гуманистов XVI в.

М. К. Попова «Новая Атлантида» Ф. Бэкона как литературное и научное сочинение

Публикации

Эразм Роттердамский

Золотая книжица о способе обучения, а также чтения и толкования авторов Вступительная статья, перевод и комментарии: Л. В. Софроновой

Эразм Роттердамский приветствует Петра Витерия, превосходного преподавателя свободных искусств

О способе обучения

О методе наставления учеников

Христофор Вальтер

Доклад Христофора Вальтера Вступ. статья, перевод с немецкого и комментарий Н. А. Багровникова

Доклад Христофора Вальтера, корректора господина Ганса Луффта о различии Библий и других книг блаженного благочестивого господина доктора Мартина Лютера в Виттенберге от тех, которые печатаются в других землях, необходимый христианскому читателю. Виттенберг, 1563

Пал Эстерхази

Воспоминание о школьной поре (1645–1653) Перевод с венгерского и предисловие Т. П. Гусаровой

Воспоминания

Иллюстрации

Примечания