Мэн Сиши

Тысячи осеней

Том 1

Published originally under the title of《千秋》 Copyright © Meng Xishi

Russian edition rights under license granted by 北京晋江原创 网络科技有限公司

(Beijing Jinjiang Original Network Technology Co.,Ltd)

Russian edition copyright © 2025 Xlm Ltd

All rights reserved

© Издание на русском языке. ООО «ЭксЭлЭм», 2025

Глава 1

Спасение

Пик Баньбу, или же пик Полушага, как и гласило его название, был чрезвычайно узок и остер: вершина его шириной и длиной не превышала цуня, а крутые склоны таили множество опасностей. Сделаешь всего-то полшага – и тут же окажешься на краю бездонной пропасти; взглянешь вниз – и не увидишь, где небо сходится с землей. Пик Полушага поднимался среди безбрежной молочно-белой мглы, и в ней путникам нередко мерещилось, как перекликаются духи, и в каждой тени виделись демоны. Куда ни обрати взор – всюду встречаются причудливые острые скалы, поросшие не менее причудливыми изгибистыми деревьями.

Напротив него высился другой пик, названный Инхуэй, или же пик Сожалений, и был он еще неприступнее первого. Чрезвычайно узкий, будто усеченный ножом, вздымался он на головокружительную высоту в целую тысячу жэней. Редкий кустарник, поросший на склонах, вплетался здесь в самый камень, не находя плодородной почвы. Глядя на этот пик, люди содрогались от ужаса, и если б кто решился подняться туда, он бы непременно обнаружил, что на самой вершине и ступить негде, отчего горько бы пожалел, что вздумал взбираться. От горьких сожалений пик и получил свое славное имя.

Между двумя вершинами природа проложила естественную границу в виде глубокой расщелины, сокрытой в пелене облаков, и та пелена была такой плотной, что разливалась целым морем, за которым и не понять, как глубока пропасть и что расположено в ней. Лишь до чуткого уха смутно доносился шум беспрестанно бегущих потоков, и этот рокот горных вод напоминал то ли стенания мучимого жаждой тигра, то ли рев мчащегося на добычу льва. Охотники и лесорубы, простой люд, не осмеливались подниматься к двум вершинам. А окажись там прежденебесный мастер, и тот бы, пожалуй, тяжко вздохнул от мысли, сколь ничтожен человек перед самой волей Неба.

Именно здесь, в расщелине под облаками, среди туманов у подножия пиков, меж отвесных круч и горных рек, вилась узенькая и опасная тропка, мощенная камнями причудливой формы. Воды здесь были столь стремительны и бурливы, что то и дело накатывали на и без того мокрые и скользкие камни тропки, отчего любой, шедший этим путем, рисковал если не сорваться в воду, то промокнуть от брызг с головы до ног. А если б случайный путник вздумал отклониться от бурлящих потоков, он тут же бы наткнулся на острейшие скалы, нависающие над головой. Иначе сказать, оказался бы в совершенно бедственном положении.

Однако так случилось, что в ту пору по опасной тропе изящной походкой шли двое (один впереди, другой – позади), и никаких трудностей они, видно, не испытывали, а прогуливались легко и беззаботно.

– Говорят, именно здесь, на пике Сожалений, двадцать лет назад совершенномудрый Ци с горы Сюаньду победил Хулугу, первого среди тюркских мастеров, и принудил дать клятву, что в последующие двадцать лет ноги его не будет на Центральной равнине. Жаль только, что тогда сей ученик был еще совсем младенцем и ему не довелось увидеть их поединок собственными глазами. Несомненно, зрелище исключительное… – сказал один из путников, и то был юноша по имени Юй Шэнъянь, шедший позади.

Что до идущего впереди, то ступал он легко и спокойно, нешироким размеренным шагом, словно перед ним не вилась горная тропа, а расстилалась равнина. Походка следовавшего за ним юноши была чуть шире, но такой же плавной – как у настоящего небожителя. Вопреки сходству, случайный наблюдатель легко бы приметил и некоторые различия между этими двумя. А также то, что путники никуда не торопились, но и не медлили, притом между ними всегда сохранялось расстояние ровно в три шага.

Услышав замечание Юй Шэнъяня, первый путник по имени Янь Уши усмехнулся.

– В тот год Ци Фэнгэ показал Поднебесной, что достоин зваться первым мастером среди прочих. А Хулугу переоценил свои силы и сам навлек позор на свою голову, ему некого винить, кроме себя. Только вот Ци Фэнгэ оказался тем еще святошей и не стал наносить смертельный удар, а всего лишь заключил договор на какие-то двадцать лет. И что же это даст горе Сюаньду в будущем, кроме еще больших невзгод?

– Учитель, неужели Хулугу действительно так силен? – полюбопытствовал Юй Шэнъянь.

– Если б мне довелось сойтись с ним в поединке в сей же день и час, я бы не был уверен в победе, – немедленно ответил Янь Уши.

– Он настолько силен?! – Юй Шэнъянь от ужаса переменился в лице. Юноша прекрасно знал, сколь велико мастерство его учителя. Если сей Хулугу удостоился такой высочайшей оценки от Янь Уши, стало быть, его умения поистине внушают трепет. Возможно, он даже вошел бы в тройку сильнейших мастеров боевых искусств Поднебесной.

Тем временем Янь Уши холодно продолжал:

– Вот потому-то я и говорю, что Ци Фэнгэ оставил своим ученикам в наследство одни лишь невзгоды. Двадцать лет назад Хулугу действительно несколько уступал Ци Фэнгэ, но за этот срок разницу в силе можно преодолеть. К тому же Ци Фэнгэ умер, и второго такого мастера на горе Сюаньду нет.

Юй Шэнъянь тихонько вздохнул:

– Да уж… Великий Ци, человек во всех смыслах совершенный, уже лет пять как отошел в мир иной…

– И кто сейчас в настоятелях горы Сюаньду? – не преминул узнать Янь Уши.

– Личный ученик Ци Фэнгэ, Шэнь Цяо.

На это Янь Уши ничего не сказал. Сам он с Ци Фэнгэ встречался лишь однажды, примерно двадцать пять лет тому назад, и в ту пору Шэнь Цяо только-только приняли в ученики.

Гора Сюаньду, безусловно, по праву считалась первой среди даосских школ Поднебесной, однако Янь Уши, выйдя после десятилетнего затвора и обнаружив, что Ци Фэнгэ почил с миром, теперь считал, что никто из сюаньдуских мастеров ему не соперник. Какая утрата!

Заметив молчание учителя, Юй Шэнъянь добавил:

– Говорят, сегодня Кунье, ученик Хулугу, а также лучший тюркский мастер нашего времени и левый сяньван, вступит в бой с Шэнь Цяо, дабы отомстить за унижение своего учителя. Также говорят, что бой состоится на вершине пика Сожалений. Учитель, не желаете ли взглянуть на них?

Янь Уши не удостоил ученика ответом. Вместо этого он спросил:

– Кроме смерти Ци Фэнгэ за те десять лет, что я провел в затворе, произошло еще что-нибудь, стоящее внимания?

Юй Шэнъянь задумался.

– Вскоре после того, как вы ушли в затвор, в государстве Ци престол занял новый император Гао Вэй. С тех пор он только и делает, что предается чувственным удовольствиям без меры и утопает в роскоши, и за десять лет империя Ци значительно ослабла. Говорят, чжоуский император Юйвэнь Юн готовится напасть на Ци. Боюсь, скоро север перейдет к империи Чжоу… Также после смерти Ци Фэнгэ поменялся состав десяти великих мастеров Поднебесной. В их число вошел И Бичэнь из храма Чистого Ян с горы Цинчэн, наставник Сюэтин из империи Чжоу и Жуянь Кэхуэй, владыка академии Великой Реки. Все трое считаются лучшими во всей Поднебесной, а также представляют три главных учения, разошедшихся по этим землям, – даосизм, буддизм и конфуцианство. Кроме них величайшим также называют мудреца Цзюй Шэ из Тогона и самого Хулугу. Если все эти двадцать лет он усердно совершенствовался, может так статься, что, вернувшись на Центральную равнину, этот несравненный окажется первым мастером Поднебесной…

Рассказав о последних новостях, Юй Шэнъянь запоздало обнаружил, что учитель отходит от пика Сожалений все дальше и дальше. Не сдержавшись, ученик выпалил ему в спину:

– Как же так, учитель? Ведь сегодня на этом самом месте сражаются Кунье и Шэнь Цяо! Вне всякого сомнения, зрелище выйдет редкостным! До сих пор о Шэнь Цяо почти ничего не известно, он всегда вел уединенный образ жизни, а как возглавил Пурпурный дворец Сюаньду, так стал еще реже отвечать на вызовы. Лишь благодаря блестящей славе своего учителя Ци Фэнгэ этот Шэнь Цяо еще входит в десятку лучших мастеров Поднебесной. Если учитель желает взглянуть, что представляет собой мастерство Сюаньду, сегодняшний поединок никак нельзя пропускать! Боюсь только, что на пике Сожалений уже яблоку негде упасть: там полным-полно мастеров, прибывших посмотреть сражение!

– Считаешь, я пришел сюда для того же? – задал встречный вопрос Янь Уши, соизволив остановиться.

– Хотите сказать, учитель… – робко начал Юй Шэнъянь.

Когда Янь Уши взял его к себе в ученики, Юй Шэнъяню только-только исполнилось семь. Три года спустя Янь Уши потерпел поражение от главы неправедной школы Цуй Ювана и был ранен, а после ушел в затвор. С тех пор минуло ровно десять лет. И весь этот срок Юй Шэнъянь упорно тренировался по заветам Янь Уши, а также успел попутешествовать и посетить немало мест. Притом он достиг значительных успехов и уже давно считался одним из лучших мастеров вольницы-цзянху.

Но все-таки учитель и ученик не виделись целых десять лет, и совершенно естественно, что между ними возникла некоторая холодность, если не отчуждение. Вдобавок Янь Уши значительно преуспел в мастерстве и углубил знания, в честь чего ученик, и без того полный почтения к учителю, теперь испытывал к нему чуть ли не благоговейный трепет. С другими Юй Шэнъянь вел себя развязно и даже дерзко, но никак не с Янь Уши, рядом с которым чувствовал себя скованно и неловко.

Заложив руку за спину, Янь Уши скучающе напомнил:

– Я уже видел поединок между Ци Фэнгэ и Хулугу, а Шэнь Цяо и Кунье – всего лишь ученики этих мастеров. Оба достаточно искусны, но слишком молоды. Какими бы ни были их навыки, а затмить тот великолепный бой, что показали Ци Фэнгэ и Хулугу, не удастся. А привел я тебя сюда ради этого места, поскольку здесь реки стремительны и бурливы, а пики – круты и неприступны; сверху – глубина неба, снизу – крепость земли. Лучших условий для совершенствования ты нигде не сыщешь. Будучи в затворе, до сих пор я не имел возможности заняться твоим обучением, но теперь не могу смотреть сквозь пальцы на то, как ты топчешься на месте. Ты останешься здесь, пока не освоишь пятую ступень «Основного Канона Феникса и Цилиня».

Юй Шэнъяня вдруг захлестнула обида: все эти десять лет он не осмеливался пропустить ни дня занятий и упражнялся даже во время своих странствий. В свои двадцать Юй Шэнъянь успешно достиг четвертой ступени «Основного Канона Феникса и Цилиня», а потому считался в вольнице-цзянху одним из лучших мастеров боевых искусств нового поколения. До сих пор он был вполне доволен собой, пока учитель не вздумал его распекать, посчитав, что все достижения Юй Шэнъяня совершенно ничего не стоят.

По-видимому, Янь Уши заметил, какая буря разыгралась в душе ученика, поскольку изогнул губы в усмешке и не преминул добавить:

– Я в твоем возрасте уже преодолел шестую ступень, так скажи, чем тут гордиться? Всё сравниваешь себя с мелкими рыбешками да креветками… А не думал сравнить себя со мной?

Что до Янь Уши, то хотя виски его уже посеребрила седина, этот признак возраста ничуть не умалял общего очарования, а неизменная полуулыбка, украшавшая его благородное лицо с тонкими чертами, так и приковывала взор. Белые одежды Янь Уши нещадно трепал ветер, однако сам учитель, заложив руку за спину, стоял прямо и неподвижно, во всем уподобляясь скале. На мир он взирал как будто с пренебрежением, отчего весь образ Янь Уши производил необъяснимо давящее впечатление. Его фигура и манера держаться внушали другим страх и трепет.

Вот и Юй Шэнъянь, поглядев на учителя, вдруг испытал необъяснимый приступ удушья и невольно отступил на пару шагов. Кое-как справившись с собой, он в страхе вымолвил:

– Учитель обладает поистине редким дарованием, ниспосланным самим Небом! Ученик не смеет сравнивать себя с ним!

– Покажи-ка мне свой лучший прием, – велел на это Янь Уши. – Хочу поглядеть, как далеко ты продвинулся за эти годы.

С тех пор как учитель вышел из затвора, у Юй Шэнъяня еще не было возможности показать свое мастерство. Поэтому, услышав приказ, Юй Шэнъянь по первости заколебался, но потом, заметив, что на лице учителя промелькнула гримаса нетерпения, поспешил отбросить все сомнения. – Тогда прошу извинить ученика за грубость!

Эти слова еще висели в воздухе, когда Юй Шэнъянь взмыл вверх и с немыслимым проворством переместился совсем близко к Янь Уши. Взлетел рукав – это Юй Шэнъянь нанес свой первый удар, и сторонний наблюдатель, уловив его глазом, несомненно решил бы, что эта атака лишена грубой силы – с такой легкостью бил Юй Шэнъянь. Примерно так же небрежно собирают цветы ярким весенним днем или смахивают метелкой пыль летней ночью. В то же время в этом ударе не было ничего мирского и привычного. От замаха Юй Шэнъяня по всей округе на расстоянии в три чи пригнулась трава и задрожали деревья. Бурливые воды горной реки вспенились, обратились вспять, и над ними образовался густой холодный пар, который вместе с потоком воздуха устремился прямо к Янь Уши. Но когда этот поток, подобный ревущей реке, столкнулся с учителем, грозя сбить с ног, он вдруг разошелся надвое, словно наткнулся на невидимую преграду. Притом Янь Уши даже не шелохнулся, а все так же непоколебимо стоял и, лишь когда ладонь Юй Шэнъяня оказалась прямо перед ним, соизволил поднять один палец. Да-да, только один, но его вполне хватило, чтобы прервать атаку Юй Шэнъяня, причем прямо в воздухе.

Что до Юй Шэнъяня, то он вовремя сообразил, что поток ци, исходящий от его ладони, уже обратился против него самого и набрал ужасающую силу, которая вот-вот обрушится прямо на голову. Перепугавшись, он поспешил направить этот поток себе под ноги и проворно отступил, но не на пару шагов, а на целый десяток. Сердце ученика еще бешено колотилось, когда он кое-как обрел устойчивость на одном из влажных камней тропы.

– Благодарю учителя за снисхождение! – избежав беды, выкрикнул Юй Шэнъянь.

До сего дня мало кто в цзянху мог устоять перед ударом его раскрытой ладони, и Юй Шэнъянь по праву гордился собой. Но стоило Янь Уши вскинуть один палец, как ученику пришлось спасаться бегством. Еще повезло, что учитель лишь проверял его успехи, а добивать и не думал. Но будь это сражение настоящим…

От одной только мысли, что ему грозило, Юй Шэнъянь покрылся ледяным потом. Гордиться своими навыками он уже не желал. С другой стороны, Янь Уши вполне достиг поставленной цели: у нерадивого ученика открылись глаза на правду, и бросать слова на ветер, дабы объяснить юноше его заблуждения, больше не было нужды.

– Таланты свои не растрачивай, а займись делом. Через несколько дней я отправлюсь к тюркам, и, пока буду отсутствовать, ты освоишь здесь пятую ступень канона. Если тебе вдруг нечем будет заняться, отправишься к своему старшему соученику-шисюну. Главное – не слоняйся без дела.

– Слушаюсь, – почтительно ответил Юй Шэнъянь.

– Здешние места сохранили свой первозданный облик, – между тем продолжал Янь Уши, – ведь люди бывают тут редко. Пока я путешествую, не…

Договорить он не успел, поскольку где-то над их головами, на небольшом отдалении, послышался странный шорох. Обнаружив его источник, учитель и ученик поспешили к нужному месту, и как раз вовремя: с вершины пика, ломая ветви извилистых деревьев, сорвался некий человек и с глухим стуком упал прямо к подножию скал. Юй Шэнъянь не сдержал крика: даже прежденебесный мастер, рухнув с такой высоты, едва ли останется жив! Не говоря уже о том, что человек определенно не упал бы без причины: должно быть, он получил тяжкую рану.

– Учитель? – повернувшись к Янь Уши, позвал Юй Шэнъянь, ожидая от него указаний.

– Пойди посмотри, – немедленно распорядился тот.

На павшем было рваное даосское одеяние. Видимо, сорвавшись с высоты, несчастный ободрал его о скалы и ветви и сам весь изранился, притом настолько, что кровь и плоть перемешались, и даже черты лица было трудно разобрать. Похоже, человек потерял сознание еще в падении и тогда же выронил меч, ведь тот лежал неподалеку от своего хозяина.

– Боюсь, он себе все кости переломал, – хорошенько осмотрев сорвавшегося, нахмурился Юй Шэнъянь. Прищелкнув языком, он потянулся к запястью неизвестного и нащупал его пульс: еще оставалась крошечная надежда на то, что этот человек выживет. Но может так статься, что несчастный еще пожалеет о том, что не умер.

Сам Юй Шэнъянь был учеником школы неправедного пути, а потому, несмотря на молодость, не отличался мягкосердечием. Иначе говоря, даже окажись у него при себе Великая пилюля бессмертия, он бы ни за что не стал давать ее первому встречному. Вот только…

– Учитель, а ведь сегодня день поединка Шэнь Цяо и Кунье. Этот человек упал с пика Сожаления, стало быть…

Янь Уши подошел поближе, однако даже не взглянул на раненого. Вместо этого он просто подобрал чужой меч. Его клинок оказался цел – без единой царапинки или щербинки, – а также чрезвычайно холоден, словно ледяные осенние воды. В отполированном лезвии, как в зеркале, отражался туман над рекой, и оттого казалось, что по самому клинку расходится мелкая рябь. У рукояти некий мастер разместил имя меча, выполненное в стиле чжуань, выгравированное в виде четырех маленьких иероглифов.

Юй Шэнъянь подошел к учителю, чтобы посмотреть, что у него в руках, и тут же ахнул:

– Да это же Шаньхэ Тунбэй – Скорбь гор и рек! Тот самый меч из Пурпурного дворца, личный клинок настоятеля-чжанцзяо! Неужели это и в самом деле Шэнь Цяо?

Но чтобы прославленный Шэнь Цяо получил столь тяжкие раны… уму непостижимо!

– Ци Фэнгэ был лучшим мастером Поднебесной, а Шэнь Цяо – его личным учеником. Впоследствии он возглавил школу Сюаньду… Как он мог потерпеть поражение?! – недоумевал Юй Шэнъянь.

Опустившись на корточки рядом с Шэнь Цяо, он крепко задумался – между его бровями пролегла глубокая морщинка.

– Неужели Кунье уже смог превзойти учителя, самого Хулугу? – высказал свою догадку он.

Если бы с горы рухнул любой другой даос, Янь Уши даже не взглянул бы на него, но перед ним был сам настоятель-чжанцзяо горы Сюаньду… Решив что-то для себя, Янь Уши небрежно бросил чужой меч своему ученику. Бегло поглядев на израненного до неузнаваемости Шэнь Цяо, учитель многозначительно ухмыльнулся, прежде чем сказать:

– Дай ему Великую пилюлю бессмертия.

Разумеется, повелев помочь, Янь Уши задумал переложить и все другие тяготы на плечи ученика. Сам он никогда бы не снизошел до того, чтобы нести на спине тяжело раненного, пусть даже тот одной ногой в могиле или является самим настоятелем горы Сюаньду. Для грязной и тяжелой работы у Янь Уши был Юй Шэнъянь.

Оба направились в одну из усадеб школы Чистой Луны, которая располагалась в уезде Фунин, неподалеку от пика Полушага. И хотя цель была близка, а цингун Юй Шэнъяня отличался совершенством, дорога до усадьбы заняла у юноши целый большой час. Дело в том, что при падении Шэнь Цяо переломал себе почти все кости, поэтому нести его приходилось особенно осторожно, дабы ненароком не повредить еще чегонибудь, а это требовало не столько силы, сколько известной ловкости.

Разумеется, Янь Уши не стал сопровождать ученика, а ушел далеко вперед, и, когда Юй Шэнъянь справился со своим поручением и явился доложить об этом, учитель уже давно отдыхал, попивая чай. Закончив говорить, Юй Шэнъянь полюбопытствовал:

– Учитель, неужели вы задумали спасти Шэнь Цяо?

– Считаешь, не стоит? – задал встречный вопрос Янь Уши.

– Его кости раздроблены, а меридианы разорваны. Конечно, в нем еще теплится жизнь, и внутреннее дыхание исправно, но, боюсь, в этом нет никакого проку. Пускай он выживет, но прежние навыки едва ли восстановит. К тому же при падении он разбил затылок: не исключено, что Шэнь Цяо очнется слабоумным.

На это Янь Уши лишь чуть приподнял уголки губ, и в этой ухмылке не было ничего приятного. Немного помолчав, он заметил:

– Интересно, что станется с ним? Что он почувствует, когда проснется? Был лучшим учеником Ци Фэнгэ, настоятелем-чжанцзяо горы Сюаньду, можно сказать, образцом для всякого, следующего праведному пути; купался в лучах славы… а тут вдруг потерпел позорное поражение и в одночасье был сброшен с недосягаемых высот. Вдобавок с большой вероятностью стал калекой. Пускай даже вернется на гору Сюаньду, настоятелем ему уже не быть.

Юй Шэнъянь вздохнул:

– И возразить нечего… Даже простой смертный такое падение не перенесет легко, что уж говорить о баловне Небес, этом Шэнь Цяо! Так высоко взлететь и так низко пасть… Немыслимо и жестоко! С другой стороны… – задумался Юй Шэнъянь. – Если этот Шэнь Цяо смог стать личным учеником Ци Фэнгэ и возглавить гору Сюаньду, к тому же вошел в список десяти лучших мастеров Поднебесной, стоит признать, что он обладал выдающимися талантами… не так ли? Но как же тогда Кунье одолел его? Как сумел нанести сокрушительное поражение? Неужели Кунье превзошел великого Хулугу?

Янь Уши рассмеялся.

– Вот и спросишь, когда очнется. Если, конечно, он не повредился рассудком.

Выслушав замечание учителя, Юй Шэнъянь про себя отметил, что, с тех пор как они подобрали Шэнь Цяо, Янь Уши пребывает в прекрасном расположении духа и ухмыляется гораздо чаще прежнего. Притом ученик не обманывался: такая перемена вовсе не свидетельствует о том, что Янь Уши проникся сочувствием к несчастной судьбе Шэнь Цяо. Кроме того, наставник столкнулся с этим человеком впервые и толком не разглядел его лица. Ведомый этими соображениями, Юй Шэнъянь, не скрывая интереса, стал расспрашивать Янь Уши:

– Учитель, вы спасли Шэнь Цяо, чтобы оставить школу Сюаньду в долгу перед нами?

Янь Уши не согласился с ним, но с охотой пустился в объяснения:

– Если бы он потерпел поражение и умер, его мучения закончились бы разом. Но теперь, очнувшись, он поймет, что утратил все: его тело покалечено, меридианы разорваны, навыки полностью утрачены. Верно сказано: высоко взлетел, да низко упал. Что теперь будет на его душе? Он непременно придет в смятение, ведь тяжко при его положении мириться с позором. И тогда пробьет мой час: я стану его учителем. Следом вся Поднебесная увидит, как знаменитый праведник горы Сюаньду, великодушный и мягкосердечный человек, становится неразборчив в средствах, как он предает прошлые заветы ради неправедного учения. Ну, каково? Разве не занятно?

Юй Шэнъянь внимал задумке своего учителя разинув рот.

– А если он все же повредился рассудком?

– Ну что ж… – не меняя беззаботного тона, откликнулся Янь Уши. – Тогда просто закопай его где-нибудь живьем.

Но даже это распоряжение не успокоило Юй Шэнъяня – он все еще недоумевал, зачем учителю понадобился праведник.

– Учитель, этот Шэнь Цяо влиятельный человек… Почему бы нам не оказать школе Сюаньду некоторую услугу в расчете на вознаграждение? Они весьма радеют за свое доброе имя, а потому вряд ли бросят главу на произвол судьбы…

Янь Уши снисходительно улыбнулся. Будь с ними Бянь Яньмэй, старший соученик Юй Шэнъяня, этот юноша не позволил бы себе наивных вопросов. Решив, что Юй Шэнъянь слишком молод и неопытен, Янь Уши (по случаю превосходного расположения духа) не стал скупиться на объяснения и снизошел до него:

– Тебе ведь прекрасно известно, что Шэнь Цяо входит в десятку лучших мастеров Поднебесной. Пускай он вел уединенный образ жизни и лишь считаным единицам удалось сойтись с ним в бою, а все же именно он унаследовал рясу и патру Ци Фэнгэ. Как же он мог оказаться настолько плох? А ведь Кунье – не Хулугу, что достиг предела умений прежденебесного мастера. Даже если Шэнь Цяо и вправду оказался слабее Кунье, его умений должно было хватить, чтобы избежать столь тяжких увечий. Так как же он пал?

Поскольку Юй Шэнъянь был все-таки сообразительным учеником, он тут же подхватил:

– Значит, случилось нечто непредвиденное. И это как-то связано с внутренними делами Сюаньду. Выходит, если передадим его праведникам, они тому воспротивятся и не примут Шэнь Цяо назад. Иными словами, выгоды мы не найдем, а только испачкаемся в грязи.

Янь Уши бросил на ученика одобрительный взгляд: а юноша не безнадежен… Следом он веско пояснил:

– Пока я здесь, Чистой Луне нет никакой нужды на кого-либо оглядываться и оказывать услугу с расчетом на выгоду.

Учитель не кривил душой: все верно, Шэнь Цяо некогда был очень влиятельным человеком, но Янь Уши он казался не более чем новой забавой, живой игрушкой. Возможно, определять так другого человека – чрезмерно самонадеянно, однако Янь Уши хватало опыта, чтобы рассуждать именно так.

Несомненно, десять лет назад он потерпел поражение в бою с Цуй Юваном, патриархом неправедной школы, и получил тяжкие раны, но и сам Цуй Юван не ушел невредимым. А ведь в те времена мастерство Цуй Ювана считалось величайшим, и в своих навыках он едва ли уступал Ци Фэнгэ, которому не могли сыскать противника во всей Поднебесной.

Но за эти десять лет скончались и Цуй Юван, и Ци Фэнгэ, а сам Янь Уши совершил прорыв на девятую ступень «Основного Канона Феникса и Цилиня» и продолжал совершенствоваться. Разумеется, ему еще предстояло испытать, насколько он продвинулся в своих умениях, и все же он по праву считал, что его навыки никак не хуже, чем были десять лет назад.

О том, что Янь Уши вышел из затвора, пока что знали считаные единицы, а иначе его появление наделало бы много шуму в вольнице-цзянху. Впрочем, кто знает… Может, уже пора пересмотреть список десяти величайших мастеров Поднебесной?

Юй Шэнъянь вполне уловил замыслы своего учителя, поэтому, разгорячившись, решился пожаловаться:

– Пока вы были в затворе, школа Обоюдной Радости чуть ли не каждый день докучала нам! Воспротивившись этому, ваш ученик вызвал на поединок Сан Цзинсина, однако получил тяжкую рану и был вынужден бежать. Многие годы я скитался по вольнице-цзянху… Как же хорошо, что почтеннейший вернулся!..

Стоит добавить, что «неправедное учение», как нередко говорят люди несведущие, – всего лишь общее название для пути совершенствования, который избрали для себя три разные секты. Действительно, изначально к неправедному пути в Поднебесной относили лишь школу Солнца и Луны с острова Фэнлинь, иначе называемого островом Феникса и Цилиня. Однако после эта прославленная секта распалась на три ветви: школу Чистой Луны, школу Обоюдной Радости и школу Зеркала Дхармы. Несмотря на то что все три вышли из одного истока, дружили они только на людях, а на деле вели между собой непримиримую борьбу и прибегали к любым средствам, дабы одержать верх над соперниками.

Десять лет назад Янь Уши удалился в затвор, и Чистая Луна уподобилась стае драконов без вожака, чем и воспользовалась школа Обоюдной Радости. Беду усугубляло и то, что в Чистой Луне числилось не так уж много адептов, да и те разошлись по всей Поднебесной, поэтому следить за порядком им было затруднительно. В те смутные времена Бянь Яньмэй, старший из учеников, оставленный управлять Чистой Луной, вел ее дела тайно и без объявления войны сумел доставить школе Обоюдной Радости немало забот и хлопот, в результате чего соперники не добились больших успехов. Так Чистая Луна сумела сохранить равновесие между неправедными школами.

Впрочем, успехи Чистой Луны на судьбе Юй Шэнъяня почти не сказались, поскольку он приступил к учению последним, стало быть, оказался младше всех и оттого успел натерпеться.

Но теперь, когда Янь Уши вышел из затвора и вернулся к своим ученикам, школа Чистой Луны ликовала: они чувствовали себя сиротами, вновь обретшими мать. И Юй Шэнъянь тоже присоединился к всеобщим восторгам.

Янь Уши между тем продолжал:

– Раны Шэнь Цяо таковы, что обычным слугам его не доверишь, поэтому задержись в усадьбе и позаботься о нем лично, пока не придет в себя.

Затем вернись к пику Полушага и приступай к пятой ступени «Основного Канона Феникса и Цилина» – ее обязательно нужно освоить.

– Слушаюсь! – со всем почтением ответил Юй Шэнъянь.

* * *

Шэнь Цяо и впрямь получил тяжкие раны, однако его истинные черты ничуть не пострадали. Когда слуги смыли кровь, на лице остались лишь царапины – быть может, он рассек кожу о ветви, когда падал с вершины. Эти незначительные недостатки вместе с забинтованным затылком нисколько не портили его природную красоту, полную прохладной сдержанности. Изгибом переносицы и плотно сжатыми губами Шэнь Цяо напоминал самого что ни на есть благородного даоса, кто давно отрекся от всего мирского. По крайней мере, именно такое лицо представит простолюдин, воображая, как должен выглядеть адепт горы Сюаньду. И несложно было домыслить, как эта ледяная красота расцветет, когда Шэнь Цяо распахнет глаза.

Разумеется, Юй Шэнъянь успел постранствовать по свету и повидать немало красавцев и красавиц, да и сам уродством не отличался (иначе его бы не взял в ученики сам Янь Уши), но черты Шэнь Цяо поразили даже его и заставили глубоко задуматься. Да так, что Юй Шэнъянь далеко не сразу принялся наносить лечебную мазь на царапины этого чудесного лица, а взявшись за дело, он испытал непрошеное сочувствие к раненому.

Ему уже было ясно: сломанные кости срастутся, разорванные меридианы восстановятся, но поражение всех пяти плотных и шести полых органов трудно вылечить. К тому же Шэнь Цяо сильно сдал в своем совершенствовании, и может так статься, что после он будет слабее простых смертных. Подумать только! Годы усилий, неустанных упражнений – и все пошло прахом, притом в одночасье! Юй Шэнъянь на мгновение представил себя на месте Шэнь Цяо и ужаснулся этой мысли. А каково будет самому Шэнь Цяо?

Какая утрата… Взглянув на побелевшее до серости лицо раненого, Юй Шэнъянь сокрушенно покачал головой.

Что до Янь Уши, то он, следуя мимолетной прихоти, лишь распорядился спасти жизнь праведнику, но после того, как Шэнь Цяо перенесли в усадьбу, учитель больше ни разу не спрашивал о нем, и все заботы о раненом пали на плечи Юй Шэнъяня.

Стоит сказать, что в те времена уезд Фунин был совсем мал, и обычно прославленные воины туда не заглядывали. Однако поединок на пике Полушага наделал много шуму, и с тех пор мастера вольницы-цзянху, возвращаясь из своих путешествий, частенько предпочитали останавливаться на ночлег в местных придорожных гостиницах. Юй Шэнъянь весьма редко выбирался из усадьбы, но все равно успел наслушаться их рассказов.

Так он узнал, что поединок между Шэнь Цяо и Кунье был поистине блестящим, однако многие сетовали, что Шэнь Цяо все-таки не Ци Фэнгэ и его умения далеки от искусства учителя. В то же время отмечали, что Кунье, пускай и уступает своему наставнику Хулугу, несомненно обладает исключительными природными талантами, а потому неудивительно, что такой почтенный даос, как Шэнь Цяо, не устоял перед натиском тюрка и свалился с пика, да так, что даже костей до сих пор не нашли.

Также на постоялых дворах поговаривали, что многие мастера воспылали праведным гневом, когда Кунье нагло бросил вызов Шэнь Цяо, и ждали, что тот сумеет сбить с дерзкого тюрка спесь. Но после, когда настоятель горы Сюаньду потерпел сокрушительное поражение, каждый, кто ратовал за него, поспешил умолкнуть и затаиться. Теперь оспаривать таланты Кунье никто и не думал.

Победа Кунье принесла ему громкую славу, которая, как говорят, «разнеслась на сорочьих крыльях» по всей Поднебесной. Теперь тюрок во всеуслышание входил в десятку лучших мастеров, поскольку по праву занял место Шэнь Цяо. Некоторые шептались, что он снова прибыл на Центральные равнины, дабы на этот раз вызвать на поединок всех лучших мастеров Поднебесной по очереди. Считалось, что теперь он покусился на славу Сюэтина, чжоуского наставника.

Надо отметить, что в ту эпоху Поднебесная вот уже двести лет как пребывала в раздробленности. После Восстания пяти варваров жители империи Цзинь переселились на юг, где впоследствии возникла династия Чэнь. На севере господствовали две империи – Чжоу и Ци, которые граничили с землями тюркских племен и государством Тогон. Каждая школа и каждый владетельный род Поднебесной сражались за своего господина, и три учения – конфуцианство, буддизм и даосизм – стояли особняком, не смешиваясь, как не смешиваются воды рек Цзиншуй и Вэйхэ.

Что до горы Сюаньду, то при Ци Фэнгэ эта школа по праву возглавляла все прочие даосские секты, однако притом упорно держалась в стороне и не желала вступать в борьбу за власть. Но теперь, когда Шэнь Цяо проиграл Кунье и было неясно, жив он или мертв, возник закономерный вопрос: кто же станет преемником? И будет ли новый настоятель продолжать политику предшественников?

Сам Шэнь Цяо, главное действующее лицо в этом водовороте событий, целых полмесяца, не приходя в себя, совершенно неподвижно пролежал на бамбуковой кушетке. Разумеется, он ничего не видел и не слышал, а потому не ведал, какие перемены происходят во внешнем мире, и не мог испытывать ни горя, ни радости. Его навещали сугубо Юй Шэнъянь да слуги усадьбы, которые приходили ежедневно накладывать лечебные мази и менять повязки.

Лишь спустя несколько недель он очнулся, и тогда прислуга поспешила позвать Юй Шэнъяня к больному. Так он стал свидетелем того, как Шэнь Цяо медленно открывает глаза. Юй Шэнъянь решил ему все объяснить:

– Ты получил тяжкие раны и переломал почти все кости. Пока не оправишься, тебе лучше не двигаться.

На это Шэнь Цяо вопросительно нахмурился, но брови приподнялись лишь слегка. Губы его чуть пошевелились, словно он хотел что-то сказать, но не хватило сил; лицо приобрело растерянное выражение. Неужели он и правда повредился рассудком?

Немного поразмыслив, Юй Шэнъянь спросил:

– Ты помнишь, как тебя зовут?

Шэнь Цяо с трудом сомкнул и разомкнул веки, после чего тяжело и едва заметно покачал головой.

Что же с ним? Утратил память? При падении – дело обычное, к тому же Шэнь Цяо рухнул на камень и ударился затылком. Юй Шэнъянь отчетливо помнил, как выглядела эта рана, когда он подобрал праведника: длинная и глубокая, сквозь плоть проглядывает белая кость.

– Уважаемый… – вдруг заговорил больной, и каждое слово давалось ему с большим трудом, отчего приходилось низко наклоняться к нему, чтобы разобрать хоть что-нибудь. – Все темно перед глазами… Я ничего не вижу…

Юй Шэнъянь вздрогнул. Неужели Шэнь Цяо не повредился рассудком, но полностью ослеп?

Глава 2

Уход

– Зовут тебя Шэнь Цяо, ты ученик школы Чистой Луны. Был тяжело ранен, но, по счастью, я проходил мимо и вовремя тебя спас. На тебя напали наши враги из школы Обоюдной Радости. Одолеть их я тоже не смог, потому мне оставалось лишь взвалить тебя на спину и бежать без оглядки. Мы обязательно разыщем их и отомстим, как только ты сколько-нибудь оправишься и вернешь прежние силы, – совершенно серьезно объяснял Юй Шэнъянь, пускай и знал, что несет полную чушь.

Кто бы мог подумать, что Шэнь Цяо с той же серьезностью будет слушать его выдумки! А выслушав, спокойно спросит:

– В таком случае как я должен к тебе обращаться?

– Фамилия моя Юй, зовут меня Шэнъянь, и я твой шисюн.

До чего бессовестная ложь! Юй Шэнъяню слегка за двадцать, и он никак не мог быть старшим соучеником этому человеку, которого учил еще сам Ци Фэнгэ. Вдобавок после смерти наставника Шэнь Цяо целых пять лет стоял во главе школы Сюаньду. И пускай по лицу даоса так сразу и не скажешь, какой у него возраст, но сами эти сведения говорят о неоспоримом старшинстве.

Иными словами, Юй Шэнъянь жестоко дурачил слепца, пользуясь тем, что тот все равно не увидит обидчика, и тем самым самоутверждался за чужой счет.

На это Шэнь Цяо с истинным смирением ответил:

– Хорошо, шисюн.

От его покорности Юй Шэнъянь на мгновение утратил дар речи. Глядя на честное и доброе лицо Шэнь Цяо, он испытал слабый укол совести. Впрочем, угрызения мучили его недолго. Несколько оправившись, Юй Шэнъянь издал неловкий смешок и поспешил добавить:

– Вот и умница. А поскольку ты пока не в силах встать, хорошенько отдыхай – дай ранам затянуться. Как только окрепнешь, я отведу тебя засвидетельствовать почтение нашему учителю.

– Как пожелаешь, – все так же смиренно ответствовал Шэнь Цяо, прикрыв глаза.

И когда он распахнул их вновь, стало ясно, что он действительно слеп: взгляд рассеянный и тусклый, зрачки блуждают, не останавливаясь ни на чем.

– Шисюн?..

– Что-то еще? – любезно откликнулся Юй Шэнъянь.

Сам он считал себя человеком участливым, особенно в отношении красивых людей, и, глядя на Шэнь Цяо, Юй Шэнъянь в который раз пожалел о его печальной участи. Интересно, как благороден был этот человек, сколь изысканными манерами отличался, когда пребывал в расцвете сил и руководил школой?

– Пить хочется… – признался Шэнь Цяо.

– Воду не пей, – строго велел Юй Шэнъянь, – а лекарство скоро будет готово. Теперь отвары заменят тебе всякое питье.

Очень кстати в комнату вошла служанка с лечебным отваром, и Юй Шэнъянь вновь ощутил укол совести, что было весьма странно, ведь вина мучила его редко. Возможно, ему неспокойно оттого, что он выдумал для Шэнь Цяо слишком многое. Как бы то ни было, Юй Шэнъянь забрал с подноса служанки чашу, велел подложить подушку под голову больного и принялся лично выпаивать того лекарством.

Упав с огромной высоты, Шэнь Цяо не только переломал себе почти все кости, но и повредил многие меридианы, отчего едва ли мог выжить. И то, что он пришел в себя всего-то месяц спустя, – целиком и полностью заслуга его хорошего основания. Но теперь пройдет никак не меньше трех, прежде чем он сумеет хотя бы двигаться.

Стоит сказать, что, поступив в ученики к Янь Уши, Юй Шэнъянь за время обучения натерпелся всякого, но нищеты с тех пор не знал: неправедные школы всегда жили в роскоши, и его траты на изысканную пищу и богатые одежды не уступали расходам отпрысков самых знатных домов. Такому господину уж точно никогда не приходилось выпаивать кого-либо лекарствами, так что Юй Шэнъянь с особой осторожностью подносил отвар ко рту больного. Однако даже так он умудрялся то и дело проливать его прямо на Шэнь Цяо, впрочем, тот, пока глотал ложку за ложкой, не выказывал и тени неудовольствия.

Когда оба закончили с этим делом, на лице праведника показалась слабая улыбка.

– Спасибо, шисюн.

Какая мягкость! Какое обхождение, какая приветливость! Притом редкое послушание и изящество! И пускай это была лишь тень настоящей улыбки, но ее хватило, чтобы оживить обескровленное лицо. Глядя на Шэнь Цяо, стоявшая рядом служанка зарделась и поспешила отвести глаза.

Но больше всего Юй Шэнъяня поразило то, что бывший настоятель как будто ничем не встревожен и не спешит докучать вопросами. Окажись он сам на месте праведника, то есть проснувшись в полной растерянности, ничего не помня, к тому же слепцом, Юй Шэнъянь, конечно же, не сошел бы с ума от горя, но и не остался бы так спокоен. Он не преминул бы поскорее допытаться, что с ним случилось.

Мучимый любопытством, он спросил у Шэнь Цяо:

– Почему ты не спрашиваешь, когда поправишься?

– По моей вине учителю и шисюну и так пришлось немало похлопотать и потревожиться, – тут речь Шэнь Цяо прервал кашель, который разбередил его раны, и праведник чуть нахмурился от боли. – Если стану спрашивать и докучать, разве не огорчу вас еще больше?

Прежде Юй Шэнъянь никогда не встречал настолько обходительного и внимательного к другим человека, к тому же Шэнь Цяо проговорил все это с такой искренностью на лице, что его ложный соученик вновь испытал укол совести и не нашелся с ответом. Наконец Юй Шэнъянь проронил:

– Что ж, тогда отдыхай. Сегодня больше тебя не потревожу, а завтра снова приду с лекарством.

– Благодарю, шисюн, – ответствовал Шэнь Цяо. – Прошу, кланяйся от меня учителю.

– Обязательно, – пообещал тот, чувствуя, что с каждым словом ему все более неловко сидеть подле больного. Почесав нос, Юй Шэнъянь бросил еще пару подходящих случаю фраз, встал и вышел из комнаты.

И если поначалу он подозревал, что этот праведник только прикидывается дурачком, утратившим всякую память, то после, навещая его день за днем, Юй Шэнъянь убедился, что Шэн Цяо действительно ничего не помнит: тот был неизменно приветлив, жизнерадостен и искренне благодарен «старшему соученику». Что бы Юй Шэнъянь ни рассказывал – его подопечный все принимал на веру, ничуть не сомневаясь в чужих словах. Своей наивностью и безупречностью этот человек уже напоминал чистый лист.

Едва Шэнь Цяо смог подняться с постели и стал худо-бедно ходить, как тут же пожелал встретиться с «учителем» Янь Уши и лично выразить ему свою признательность.

* * *

Не напоминай Юй Шэнъянь наставнику о существовании Шэнь Цяо, и Янь Уши, погруженный в свои заботы, пожалуй, совершенно забыл бы о нем. Он почти не бывал в усадьбе – слишком многие дела требовали его личного присутствия. Ведь за те десять лет, что этот почтеннейший провел в затворе, в Поднебесной многое переменилось, о чем в двух словах и не рассказать.

Школ в Поднебесной великое множество, и у каждой есть сторонники и определенный политический вес.

В ту пору в государстве Ци правил клан Гао, и на троне сидел Гао Вэй, славящийся, как и его предшественники, безрассудным нравом. Подобно другим до него, этот император привечал секты неправедного пути и особо сблизился со школой Обоюдной Радости, благодаря чему ее влияние в государстве Ци значительно возросло.

В то же время в государстве Чжоу завели новые порядки. Еще недавно всем заправлял Юйвэнь Ху, двоюродный брат императора, и этот человек весьма почитал Будду. При нем высший титул гоши, наставника государя, был пожалован монаху Сюэтину. Но затем истинный властитель Юйвэнь Юн избавился от родственника, и ветер тут же переменился. Этот император не верил ни в Дао, ни в Будду, и дошло до того, что он издал указ, запрещающий оба этих учения, отчего буддийские школы потеряли прежний вес и ослабели.

В ту пору югом Поднебесной заправляла династия Чэнь, и там наибольшее влияние имела конфуцианская академия Великой Реки, глава которой, Жуянь Кэхуэй, помогал императору в делах управления страной со всей преданностью и во многих вопросах был ему надежной опорой, отчего пользовался большим уважением.

До того как уйти в затвор, Янь Уши под другим именем состоял на службе у Юйвэнь Юна (ранее он был не императором, а правителем Лу в Северной Чжоу). Но после поединка с Цуй Юваном, в котором Янь Уши получил тяжкие раны, он, как глава Чистой Луны, передал все дела старшему ученику Бянь Яньмэю и оставил его подле Юйвэнь Юна. Но теперь Янь Уши пожелал отправиться с визитом в Северную Чжоу, дабы лично засвидетельствовать почтение Юйвэнь Юну, ставшему полноправным императором. Тот все же сумел вырвать власть из рук своего двоюродного брата Юйвэнь Ху и вступить на престол.

Все эти годы Северная Чжоу мало-помалу укрепляла свою власть и наращивала мощь, что совершенно не радовало ее соседей. Да и преданные последователи всех трех учений не питали теплых чувств к императору Юйвэнь Юну, поскольку тот запретил в своей стране буддизм и даосизм, а конфуцианцам не позволил открыть свою школу и принимать учеников. Благодаря этим обстоятельствам Чистая Луна и сблизилась с Юйвэнь Юном, который как никогда нуждался в поддержке, дабы сохранить трон.

После встречи с Юйвэнь Юном Янь Уши, возвращаясь из Северной Чжоу, решил по пути посетить гору Сюаньду, а затем отправиться на поиски Кунье, одного из лучших тюркских мастеров боевых искусств, который, по рассказам в цзянху, нанес Шэнь Цяо сокрушительное поражение.

И в первой же схватке Кунье проиграл, после чего имя Демонического Владыки Янь Уши вновь прогремело по всей Поднебесной. Теперь в цзянху твердили, что неправедная школа (которую также прозвали «демонической») после Цуй Ювана взрастила еще одного могущественного и опасного мастера боевых искусств. Впрочем, для самого Янь Уши эта победа лишь означала, что после смерти Ци Фэнгэ на одного достойного соперника стало меньше.

Что до Кунье, то о нем Янь Уши думал так: да, от рождения он не обделен талантами, а его боевое мастерство, бесспорно, велико, но все же он бесконечно далек от умений, что показал в бою Хулугу. И по сравнению с десятью лучшими мастерами Поднебесной Кунье ничего собой не представляет, ничего особенного не знает, что весьма странно и даже подозрительно, если учесть, как тяжело он ранил настоятеля-чжанцзяо горы Сюаньду.

Впрочем, эта странность ничуть не волновала Янь Уши. Трудно сказать, как получил свои тяжкие раны Шэнь Цяо, пал ли жертвой чьей-то хитрости и какое отношение к этому имеет Кунье, – Янь Уши совершенно не интересовало ни то, ни другое, ни третье. И он не испытывал никакого желания выяснять правду. Сам он показательно вызвал Кунье на поединок лишь для того, чтобы победой над ним объявить всему миру о своем возвращении. Поскольку Кунье совсем недавно одолел настоятеля-чжанцзяо горы Сюаньду и теперь наслаждался громкой славой, он виделся Янь Уши самой подходящей целью.

Но главным трофеем Янь Уши было вовсе не превосходство над Кунье и не гремящая о Демоническом Владыке слава, а то, что он волею случая выяснил, где находится одна из частей-цзюаней утраченного «Сочинения о Киноварном Ян».

Согласно легендам, около пятидесяти лет назад Тао Хунцзин, один из знаменитейших алхимиков прошлого поколения, повстречал на горе Маошань бессмертного, который передал ему трактат «Восхождение к Истине». Трактат этот состоял из четырех частей-цзюаней. Со временем три из них Тао Хунцзин свел воедино под названием «Тайное наставление о восхождении к Истине». Но оставалась еще одна часть, весьма темная и таинственная по содержанию, где говорилось о совершенствовании и плавке изначальной ци. Почтеннейший Тао Хунцзин включил ее в собственную книгу, заодно изложив самую суть личных воззрений, и эта знаменитая работа получила название «Сочинение о Киноварном Ян».

Великий алхимик Тао Хунцзин обладал глубочайшими познаниями о делах земных и небесных и, хотя сам был даосом, прекрасно разбирался во всех трех учениях. Также он получал наставления от бессмертного учителя Сунь Ююэ из Даньяна и достиг невообразимого мастерства в боевых искусствах. Даже почтеннейший Ци Фэнгэ, повстречай Тао Хунцзина, с готовностью признал бы его превосходство.

Разумеется, с таким происхождением «Сочинение о Киноварном Ян» обрело невероятную ценность, и в цзянху началась охота за ним. Поговаривали, что тот, кто сможет понять все пять частей-цзюаней, вошедших в собрание, тут же сумеет постичь самую суть боевых искусств, включая учения, идущие с глубокой древности, и тем самым достигнет совершенно новых высот. И даже вознестись на Небо для него не составит труда.

К большому несчастью, едва Тао Хунцзин вознесся, как адепты его школы Высшей Чистоты на горе Маошань оказались в числе приближенных императорской династии Лян. Со временем его ученики обрели собственные воззрения и амбиции, в школе случился разлад. Вместе с тем страну охватила смута, и многих последователей Тао Хунцзина судьба развела по другим царствам. После всех потрясений пять частей-цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян» разошлись по всей Поднебесной, а затем и вовсе исчезли из виду.

Спустя несколько десятков лет прославленный Ци Фэнгэ признался, что его искусство основывается не только на наследии горы Сюаньду, но и на «Сочинении о Киноварном Ян», и тогда судьба всех пяти цзюаней начала проясняться. Ходили слухи, что одна цзюань хранится, как настоящее сокровище, при дворе Чжоу, вторая – у школы Тяньтай в провинции Чжэцзян, а третья – на горе Сюаньду. Но где оставшиеся две, так и осталось загадкой, и в последние десятилетилетия об этих цзюанях никто ничего не слышал.

По воле случая еще в молодости Янь Уши довелось видеть цзюань, хранящуюся при чжоуском дворе. Уйдя в затвор, он смог применить на деле ее заветы по совершенствованию и далеко продвинулся вперед. Можно сказать, своим нынешним мастерством Янь Уши во многом обязан «Сочинению о Киноварном Ян».

Даже по одной цзюани можно было познать всю красоту и гармонию этого великолепного труда, объединившего заветы трех учений – даосизма, буддизма и конфуцианства. Однако полную силу обретал лишь тот, кто практиковал наставления, описанные в нем. Выпади кому-нибудь из адептов редчайшая возможность ознакомиться со всеми пятью цзюанями, и тот счастливец не только бы со временем стал властвовать над миром боевых искусств, но и постиг бы все законы Неба, а то и сумел бы достичь единства с ним.

Поначалу Янь Уши задумывал пробраться на гору Сюаньду, дабы захватить хранящуюся там цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», пока адепты этой праведной школы, подобно стае драконов без вожака, растеряны и беззащитны. Однако в поединке с Кунье он неожиданно обнаружил, что ученик Хулугу, даром что практикует приемы, свойственные школам Западного края, имеет движения ци, совершенно от этих школ далекие и как будто происходящие из того же учения, что познал Янь Уши. Тогда-то Демонический Владыка и припомнил, что Хулугу, вызвав Ци Фэнгэ, едва ли не свел поединок вничью, стало быть, он мог как-то раздобыть одну из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян», благодаря чему тоже весьма продвинулся в своем совершенствовании.

Сам Кунье принадлежал к новому поколению тюркских мастеров и пока что не мог сравниться с Хулугу, но раз учение боевых искусств Западного края и «Сочинение о Киноварном Ян» воспитали одного Хулугу, стало быть, возможно воспитать и второго.

Это открытие разожгло в Янь Уши любопытство, и он отправился вслед за Кунье, дабы вызывать его на поединки так часто, как только в голову взбредет. Однако ученик Хулугу не мог не то что победить Демонического Владыку, но даже скрыться от него, так что вскоре оказался совершенно измотан бесконечными стычками и решил бежать из Поднебесной обратно к тюркам.

Янь Уши не собирался преследовать беднягу. В прекраснейшем расположении духа он вернулся в усадьбу своей школы, где Юй Шэнъянь тут же доложил, что Шэнь Цяо пришел в себя и теперь в силах встать с постели.

Бывший настоятель горы Сюаньду предстал перед Янь Уши болезненным и слабым: ходил он чрезвычайно медленно, опираясь на бамбуковую трость, но каждый его шаг был вполне тверд. Шэнь Цяо очнулся слепцом, а потому его всюду сопровождала служанка и шепотом подсказывала, куда следует ступать. И она же указала Шэнь Цяо сторону, где сидел Янь Уши, чтобы больной мог обратиться лицом к нему и как следует поклониться.

– Приветствую учителя, – справившись с этим трудным делом, со всей необходимой учтивостью сказал Шэнь Цяо.

Янь Уши, в ту пору игравший с Юй Шэнъянем в вэйци, отложил взятый в руку камень, дабы поглядеть на праведника. Наконец он разрешил:

– Садись.

Юй Шэнъянь сидел прямо напротив наставника, и на лице юноши застыло донельзя противоречивое выражение: с одной стороны, он казался таким несчастным, что без слез и не взглянешь, с другой – появление Шэнь Цяо как будто приободрило его, как может приободрить помилование того, кто обречен на казнь. Видимо, партия на доске складывалась не в пользу Юй Шэнъяня.

Служанка помогла Шэнь Цяо сесть, и тот устроился с растерянным видом. Впрочем, неудивительно: память к нему не вернулась, и еще недавно он не мог не то что сказать, что с ним произошло в прошлом, но и имени своего назвать. О Янь Уши и Юй Шэнъяне у Шэнь Цяо и вовсе не было никакого представления.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Янь Уши.

– Благодарю учителя за заботу. Сей ученик уже может вставать с постели и ходить, однако руки и ноги его по-прежнему слабы. Что до навыков боевых искусств… они как будто еще не восстановились.

– Руку, – коротко велел Янь Уши.

Шэнь Цяо покорно вытянул ее, и пальцы Янь Уши коснулись точки «врат жизни» на его запястье.

Пока Янь Уши проверял пульс больного, на лице Шэнь Цяо сохранялась невинная безмятежность человека, которому ничего неведомо. Он был слеп и не мог знать, что, закончив, «учитель» на мгновение как будто удивился и бросил на него многозначительный взгляд.

– Беспокоит ли что-то? – прервал молчание Янь Уши.

Шэнь Цяо ненадолго задумался и затем честно ответил:

– В полночь меня всегда бросает то в жар, то в холод, и в груди возникает давящая боль, порой настолько сильная, что невозможно двинуться. – Сей ученик приглашал врача, – вовремя вставил Юй Шэнъянь, – и этот господин сказал, что причина кроется в тяжких ранениях шиди. Для полного выздоровления потребуется время.

Янь Уши, услышав, как легко вылетело из уст Юй Шэнъяня «шиди», на это чуть ухмыльнулся. Следом он обратился к Шэнь Цяо:

– Твои боевые навыки уничтожены не до конца: в меридианах еще теплится истинная ци, и хотя ее поток кажется слабым, но на деле в нем достаточно силы. А потому нельзя отвергать мысль, что ты когда-нибудь оправишься и вернешь свое боевое искусство. Вот только Чистая Луна не заботится о ничтожествах и бездельниках. Ты пойдешь со своим шисюном и будешь всячески помогать ему. У меня как раз есть для него поручение.

– Слушаюсь, – смиренно откликнулся Шэнь Цяо.

Спрашивать, в чем состоит поручение, он не стал, а просто подчинился указаниям. То же самое было, когда его жизнью распоряжался Юй Шэнъянь. С тех пор как Шэнь Цяо оказался в усадьбе Чистой Луны, он соглашался со всем, что бы ему ни сказали. А если про него забывали и вели беседы, к нему не обращаясь, он тихо и неподвижно сидел на указанном месте, сохраняя на лице полное спокойствие.

Впрочем, Янь Уши ничуть не трогало то, что Шэнь Цяо теперь подобен тигру, спустившемуся в долину, – что он утратил всякую власть, прежние величие и достоинство. Слабость праведника лишь подстрекала Янь Уши, пробуждала в нем дурные намерения, и теперь он еще больше хотел запятнать этот чистый лист дочерна.

– Тогда ступай к себе и отдыхай, – равнодушным тоном свернул беседу Янь Уши.

Шэнь Цяо послушно встал, поклонился на прощание и в сопровождении служанки медленно вышел. Янь Уши задумчиво проводил его взглядом, после чего посмотрел на Юй Шэнъяня и сказал:

– Пока не торопись на пик Полушага. Сейчас же отправляйся в царство Ци и убей всю семью цзяньи дафу Янь Чживэня.

– Слушаюсь, – без колебаний согласился Юй Шэнъянь. – Этот человек чем-то оскорбил учителя?

– Он последователь школы Обоюдной Радости, а также их осведомитель в империи Ци.

При этих словах Юй Шэнъянь пришел в волнение.

– Будет исполнено! Школа Обоюдной Радости уже давно не знает ни стыда ни совести! Воспользовавшись тем, что вы пребывали в затворе, ее глава, Юань Сюсю, причинила нам немало ущерба! Если не отплатим той же монетой, соперники совсем разойдутся, а мы выставим нашу школу Чистой Луны ни на что не годной, так ведь? Сей ученик сейчас же отправится в путь! Вдруг он осекся, и его торжествующая улыбка померкла. Не скрывая недоумения, Юй Шэнъянь спросил:

– Учитель велит мне взять с собой Шэнь Цяо, верно? Но ведь он полностью утратил свои боевые навыки. Боюсь, от него не будет никакого проку. Он ничем не сможет мне помочь.

Губы Янь Уши дрогнули в ухмылке.

– Раз назвал своим «шиди», уж покажи, как устроен этот мир. Навыки его действительно не восстановились, но убивать он все равно способен.

Юй Шэнъянь вполне его понял: учитель желает запятнать этот чистый лист дочерна. Если замысел удастся, Шэнь Цяо уже не сможет вернуться к своему «праведному» пути, пускай даже придет в себя и вспомнит былое. Как бы этот человек потом ни старался, но даосские школы его не примут.

Но зачем остерегаться «неправедного» пути? Следуя ему, можно смело действовать, никогда не оглядываясь, не брать во внимание мирские условности и законы. К тому же Юй Шэнъянь твердо верил, что человек от природы зол и у каждой души есть своя темная сторона – все зависит сугубо от того, представится ли возможность ее проявить. Все эти разглагольствования так называемых даосов, буддистов и конфуцианцев о человеколюбии, долге, нравственности, добродетели и милосердии в конце концов пусты и только прикрывают подлинные страстишки и амбиции этих людей. И уж тем более не стоит сдерживать себя условностями, когда идет бесконечная борьба за власть в Поднебесной, передел всего и вся, и лишь победитель получит все. Даже теперь какого правителя ни возьми – у всех руки по локоть в крови, так кого назовешь чистым и благородным?

– Будет сделано. Сей ученик со всем прилежанием возьмется наставлять своего шиди.

Отправляясь в путь вместе с Шэнь Цяо, Юй Шэнъянь не стал рассказывать праведнику об истинной цели путешествия.

* * *

Округ Фунин располагался неподалеку от Ечэна, столицы царства Ци, и, если бы Юй Шэнъянь отправился туда один, дорога заняла бы у него никак не больше трех-пяти дней. Но, помня о болезни Шэнь Цяо, Юй Шэнъянь не спешил и нарочно шел медленнее, так что добрались они только через неделю.

Несмотря на все предосторожности и невиданную отзывчивость провожатого, Шэнь Цяо, едва они прибыли в Ечэн, тут же слег с жаром, впрочем, неопасным. Он был еще нездоров, недостаточно окреп, и долгая дорога изнурила его.

Следует добавить, что школа Чистой Луны никогда не нуждалась в средствах, хотя адептов у нее было немного. И в Ечэне у нее тоже имелась своя усадьба, где и остановились Юй Шэнъянь с Шэнь Цяо. Прислуга встретила их как молодых хозяев, разместила со всеми удобствами, ухаживала с прилежанием и позаботилась даже о сущих мелочах.

В дороге Шэнь Цяо ничего не спрашивал и почти не говорил, притом был кроток и послушен. Скажет Юй Шэнъянь выдвигаться – он идет следом, велит передохнуть – остановится. О том, что Шэнь Цяо перетрудился и теперь у него жар, Юй Шэнъянь узнал только в усадьбе и стал допытываться у подопечного, отчего тот не сказал, что ему нездоровится. Шэнь Цяо улыбнулся ему и заметил:

– Мне известно, что шисюн отправился в путь, дабы выполнить поручение учителя. Я сейчас калека, и мне стыдно уже оттого, что я не в силах помочь в этом деле. Так как я посмею еще больше беспокоить своего шисюна?

Объясняясь, Шэнь Цяо сохранял безучастное выражение лица, и лишь теплая улыбка смирения порой оживляла его, придавая очарование всему жалкому виду больного. Поскольку Юй Шэнъянь все-таки был не Янь Уши, этот вид смягчил его сердце, хотя юноша редко жалел кого-либо.

– Если плохо себя чувствуешь – говори, я не потребую от тебя невозможного, но выполнить поручение учителя мы все же обязаны. Я уже добыл некоторые сведения: наша цель, Янь Чживэнь, пускай и состоит в школе Обоюдной Радости, но его жена и дети с боевыми искусствами не знакомы, а сам он считается мастером средней руки. Никаких мер предосторожности Янь Чживэнь не принял, так что я могу и один убить его – будет проще простого. Но раз учитель требует от нас искоренить весь его род, придется и тебе вступить в дело. Когда выпадет возможность, возьму тебя с собой, дождемся Янь Чживэня, я убью его, после чего захвачу его жену или ребенка, передам тебе, и ты с ними покончишь.

Судя по удивлению на лице Шэнь Цяо, о том, зачем они собрались в Ечэн, он слышит впервые. И никак не ожидал, что его пошлют убивать женщин и детей.

– Осмелюсь спросить, шисюн, каково происхождение школы Обоюдной Радости? И в чем причина нашей ненависти к Янь Чживэню?

Юй Шэнъянь запоздало спохватился, что его подопечный совершенно забыл о раскладе сил в цзянху, поэтому бросился вкладывать в голову Шэнь Цяо нужные сведения:

– У Чистой Луны, Обоюдной Радости и Зеркала Дхармы общий исток: все мы произошли от школы Солнца и Луны с острова Фэнлинь. Можно сказать, когда она распалась, от нее пошли три новые ветви. Справедливости ради, имея общее прошлое, мы должны держаться вместе, да только каждый желал одержать верх и встать во главе нового объединения, названного школой Мудрости. Больше всех жаждала власти школа Обоюдной Радости и ее глава Юань Сюсю. Ученики этой женщины во всем уподобляются наставнице: тоже ставят на красоту и всячески пользуются ею, дабы достичь желаемого. Впрочем, в боевых искусствах они никому не уступят – лучше держаться от них подальше. Тебе стоит знать, что у этой Юань Сюсю есть любовник по имени Сан Цзинсин, и некогда он был учеником почтеннейшего Цуй Ювана. Так вот, целыми днями эта парочка изменщиков только тем и занята, что строит козни. И когда наш учитель ушел на десять лет в затвор, они не преминули воспользоваться этой возможностью, нацелившись поглотить Чистую Луну.

Выслушав объяснения, Шэнь Цяо согласно кивнул, однако вздумал возражать:

– Но если Янь Чживэнь в школе Обоюдной Радости всего лишь мастер средней руки, да еще и чиновник на службе империи Ци, нетрудно догадаться, что лично он никогда не чинил неприятностей школе Чистой Луны. Почему же учитель вознамерился его убить?

Юй Шэнъянь криво ухмыльнулся:

– Тебя так послушаешь, шиди, и ненароком решишь, что от тяжких ран ты совсем зайчиком стал – невинным, белым и пушистым! У Янь Чживэня особое положение, и до сих пор он использовал чиновничью службу как прикрытие. Мало кто знает, что он из школы Обоюдной Радости. Избавиться от него – все равно что курицу убить на глазах у обезьян: его смерть послужит другим в назидание и ужаснет врагов. Это во-первых. А во-вторых, так школа Обоюдной Радости поймет, насколько мы осведомлены об их делишках, и уж точно не посмеет наглеть дальше.

В-третьих, пока учитель пребывал в затворе, они упорно нам досаждали, и теперь, когда учитель вернулся, нам никак нельзя не отплатить им той же монетой. А иначе в цзянху решат, что школа Чистой Луны слаба и больше не способна за себя постоять. А ведь это не так! Да будет тебе известно, что после смерти достопочтенного Цуй Ювана школа Чистой Луны была самой могучей из трех ветвей, вышедших из школы Солнца и Луны, превосходила во всем две другие ветви и надеялась со временем объединить адептов неправедного пути под крылом школы Мудрости. Однако наш учитель был ранен, ему пришлось уйти в затвор, и школа Обоюдной Радости вздумала захватить власть…

– А что же школа Зеркала Дхармы? – припомнил Шэнь Цяо. – Разве они нам не досаждали?

– Дело в том, что из всех трех ветвей много адептов только у школы Обоюдной Радости, так что на их стороне численный перевес. И Зеркало Дхармы, и Чистая Луна по сравнению с ними малочисленны, – продолжал Юй Шэнъянь. – К тому же ученики этих школ разошлись по всей Поднебесной. Каждый действует самостоятельно, и собираться вместе обычно нет нужды. Так, учитель, выйдя из затвора, уведомил об этом лишь меня, вот я и примчался на его зов. А что до тебя… – скрывая неловкость, он кашлянул. – Ты узнал об учителе лишь потому, что тебя ранили адепты Обоюдной Радости, и он распоряжался на твой счет. В общем и целом, пускай и нельзя утверждать, что все три ветви живут в мире и согласии, но постоянно мутит воду только школа Обоюдной Радости, и в этом они дошли до крайности.

Шэнь Цяо устало вздохнул и заметил:

– Как говорится, за каждой обидой стоит обидчик, за каждым долгом – должник, и спрашивают с виноватого. Шисюн объяснил, что во главе Обоюдной Радости стоит госпожа Юань Сюсю, так почему бы учителю не нанести визит к ней самой? А что до поручения… Пускай надобно убрать Янь Чживэня, но зачем трогать его семью? Они к цзянху отношения не имеют.

Юй Шэнъянь слушал сомнения своего ложного соученика, теребя кисточки у края кровати. Впрочем, вникать в противоречия, на которые указал Шэнь Цяо, он и не подумал, а вместо этого строго напомнил:

– Учитель приказывает – мы подчиняемся. К чему столько вопросов? Говорят же в народе: если срежешь траву, а корни не тронешь, она вырастет вновь. Надо ли ждать, когда дети Янь Чживэня подрастут и придут искать с нами ссоры? Не проще ли избавиться от всей семьи сразу? – с этими словами он встал и досказал следующее:

– Ладно, дело не к спеху, до седьмого числа время есть. А пока воспользуйся оставшимися днями и отдохни хорошенько. Как оправишься, распоряжусь, чтобы слуги сопроводили тебя на прогулке – вот и развеешься. Надо сказать, из всех столиц Поднебесной Ечэн ничем не уступает в роскоши Цзянькану, а по вольному духу и вовсе превосходит его. Здесь действительно есть на что посмотреть, и особенно хороши дома окутанных дымкой цветов…

Юй Шэнъянь говорил об увеселениях с воодушевлением, совсем позабыв, что его подопечный – слепец, и никакие красоты и радости этого города ему не доступны. Сам Юй Шэнъянь был по-настоящему одаренным юношей, и, хотя ему исполнилось чуть больше двадцати, он уже вращался в определенных кругах, преимущественно бывал среди людей образованных, с тонким вкусом к поэзии и другим искусствам, да и сам пользовался известностью в Южной Чэнь, где предусмотрительно ходил под другим именем. Будучи в приподнятом настроении, Юй Шэнъянь подумывал предложить Шэнь Цяо подобные увеселения, но вовремя понял, что тот их не оценит из-за слепоты и бессилия. Осекшись на полуслове и многозначительно ухмыльнувшись, Юй Шэнъянь поспешил добавить:

– Конечно, сейчас ты болен и растерян, позабыл прошлое, но в этом нет ничего страшного. Просто знай, что все адепты Чистой Луны – люди незаурядные и утонченные, притом привыкшие поступать как им вздумается. В дальнейшем тебе не раз выпадет возможность насладиться всем, чем только пожелаешь.

* * *

В поездках Янь Уши представлялся богатым купцом Се, и потому на его доме в Ечэне висела табличка «Усадьба Се». Остановившись там и поручив Шэнь Цяо заботам слуг, Юй Шэнъянь теперь целыми днями отсутствовал.

Его подопечный привык обращаться с другими мягко и учтиво, что само по себе располагало к нему, но вдобавок из-за незаживших внутренних ран Шэнь Цяо выглядел чрезвычайно хрупким и болезненным, и слуги дома волей-неволей прониклись к нему сочувствием. Особенно его жалели молоденькие девушки, которых приставили прислуживать больному. Прошло всего-то несколько дней, а они уже совсем сдружились с гостем и наперебой старались развлечь его, рассказывая о пейзажах столицы Ци, местных нравах и обычаях, а также обо всем, что случается в окрестностях усадьбы Се.

Немного оправившись и устав сидеть без дела, в один день Шэн Цяо решил попросить вывести его на прогулку. И пусть глаза его не видели роскоши и великолепия Ечэна, но каждый уголок столицы рассказывал о ее богатствах.

В ту пору Ечэн и в самом деле был таков, каким его описывал Юй Шэнъянь: на улицах белый нефрит, на крышах – глазурь. Правящий род Гао вышел из сяньбийцев, перенявших многое у ханьцев. Но и в кладке городских стен, и в одеждах, и в украшениях проскальзывало сяньбийское прошлое жителей. По сравнению с изысканностью и утонченностью юга здесь во всем царил вольный дух и подчеркнутая мужественность. Тут даже поговаривали: возьми вино на постоялом дворе Ечэна и то же самое в Цзянькане, и у нас окажется крепче.

Богатые одежды, танцующие на ветру ленты, пышные прически красавиц, превосходные кони и прекрасные повозки – всей этой роскоши Шэн Цяо не видел, но ясно чувствовал в теплом аромате процветающего города.

После короткой прогулки служанка, придерживая Шэнь Цяо под руку, завела его в лекарственную лавку и усадила отдохнуть в боковом зале, а сама отправилась с рецептом к прилавку.

Лекарство предназначалось Шэнь Цяо, впрочем, к тому времени он и сам почти что стал «горшком с лекарствами»: каждый день ему следовало выпивать по меньшей мере одну большую миску целебного отвара.

И хотя «учитель» Янь Уши нисколько не жалел своего «ученика» и не собирался помогать восстанавливать боевые навыки, но и на произвол судьбы не бросал. Видимо, распоряжаясь насчет лекарей и снадобий, он не желал наблюдать, как Шэнь Цяо влачит полумертвое существование. В рецепте, с которым ушла служанка, был состав отвара, что главным образом приводил в порядок обмен ци, ток крови и восстанавливал поврежденные меридианы, а также укреплял сломанные прежде кости и согревал начало Ян в теле больного.

В нынешнем состоянии у Шэнь Цяо полностью отсутствовало внутреннее дыхание, к тому же он совершенно лишился воспоминаний о прошлом, и рассчитывать на то, что больной восстановит боевые навыки, пока не приходилось. Благо что Шэнь Цяо весьма скоро научился заново ходить и теперь передвигался довольно свободно и уверенно. В этом была заслуга последних нескольких месяцев тщательного лечения.

Напросившись сходить вместе со служанкой за лекарством, Шэнь Цяо думал лишь о том, как бы хоть немного прогуляться и размяться. Он и не догадывался, что, несмотря на болезнь и слепоту, одним своим видом привлекает внимание посетителей лавки.

У Шэнь Цяо от природы были прекрасные черты лица и безупречная осанка. Пускай он немного осунулся из-за болезни, но красоту облика это нисколько не портило. Одетый в паофу цвета бамбуковой зелени, с тугим пучком на затылке, заколотым простой деревянной шпилькой, а не гуанью, Шэнь Цяо, как и положено даосу, тихо и неподвижно сидел на указанном месте, молчаливо слушал беседу служанки с хозяином лавки, и лишь уголки его губ чуть приподнимались в легкой улыбке.

Судя по всему, Янь Уши и не думал беспокоиться, что кто-нибудь узнает Шэнь Цяо. Более того, он прямо разрешил своему «ученику» выходить в люди, а Юй Шэнъяню не давал наказа представлять подопечного иным именем или менять тому облик. Впрочем, в предосторожностях не было нужды. Еще во времена, когда Шэнь Цяо был учеником, и после, когда он встал во главе Сюаньду, этот даос весьма редко спускался с горы в цзянху, поэтому мало кто знал его в лицо. Поговаривали даже, что в прежние времена далеко не каждый ученик Сюаньду признал бы в нем настоятеля-чжанцзяо. В цзянху хорошо знали других адептов этой прославленной школы, однако никого из этих людей не выдвинули на пост главы, и в итоге настоятелем стал никому не известный Шэнь Цяо. О причинах такого выбора знал разве что вознесшийся Ци Фэнгэ.

А что до схватки между Шэнь Цяо и Кунье, следует отметить, что она проходила на пике Полушага, чья вершина с трудом вмещала двух человек, поэтому за мастерами боевых искусств наблюдали с пика Сожалений, что высится напротив. Однако расстояние между ними весьма велико, отчего наблюдатели вряд ли могли хорошенько разглядеть и запомнить лицо Шэнь Цяо. Вдобавок затяжная болезнь все-таки переменила его, и выглядел он много хуже, чем в расцвете сил.

Но все эти соображения роились лишь в голове Юй Шэнъяня. Также, зная характер учителя, про себя он решил, что для Янь Уши спасенный даос – не более чем игрушка, минолетная прихоть. И что праведника стоит вылечить и выучить сугубо забавы ради, чтобы посмеяться над его судьбой. – Господин, лекарство готово. Пойдемте? – наконец позвала Шэнь Цяо служанка.

Тот кивнул, и она поддержала его под руку, помогая подняться, после чего повела больного к выходу. Но только они добрались до порога, как кто-то их окликнул, и в том голосе читалось искреннее удивление:

– Осмелюсь спросить, как ваше имя? Облик и манеры господина утонченны и полны изящества, однако я никогда вас прежде не видела.

Служанка остановилась, и Шэнь Цяо понял, что некая госпожа обращается к нему.

– Имя вашего покорного слуги Шэнь Цяо, – любезно отозвался он.

– Значит, вы господин Шэнь, – продолжила госпожа, и ее тонкий голосок был звонок, мелодичен и боек. – Скажите, господин Шэнь, вы, случаем, не житель столицы? Или, быть может, происходите из знатного рода?

Воспользовавшись заминкой, служанка украдкой шепнула Шэнь Цяо, кто перед ним:

– Эта барышня из семьи управляющего Ханя, ее зовут Хань Эин.

Следует уточнить, что «управляющий Хань» вовсе не служил управляющим в какой-нибудь богатой семье. Это был циский чиновник высокого ранга, известный также как шичжун Хань Фэн, и слава о нем гремела по всей стране. Сыновья его женились на дочерях императора, и вместе с Му Типо и Гао Анагуном он входил в число «Трех циских вельмож». Этот человек имел большое влияние на императорский двор, и его дочь Хань Эин, разумеется, привыкла получать все, чего бы ни пожелала.

Вспомнив, кто такой «управляющий Хань», Шэнь Цяо с улыбкой ответил:

– Уже давно я наслышан о деве Хань, но увы, из-за болезни глаз пока что не в силах наблюдать ее изящество. Надеюсь, она извинит меня. Когда болезнь моя пройдет, я обязательно нанесу ей визит и засвидетельствую свое почтение.

Хань Эин тоже заметила, что взгляд его тускл, и с огорчением подумала, как жаль, что такой молодой и красивый господин оказался слепцом. Любопытство ее сразу поутихло, и она ответила.

– Что ж, да будет так. Тогда выздоравливайте. Сяо Лянь, ступай к приказчику, пусть завернет этому господину женьшеня за мой счет.

– Премного благодарен деве Хань, – все так же любезно ответил Шэнь Цяо. – Однако будет невежливо не ответить на ее доброту. У ничтожного Шэня есть скромный подарок для девы Хань, и я смиренно прошу принять его.

Это предложение чуть заинтересовало Хань Эин.

– О? И что же это?

– А-Мяо, – позвал служанку Шэнь Цяо, – будь добра, принеси из повозки коробку.

Служанка повиновалась и бросилась выполнять поручение.

Пускай глаза Шэнь Цяо ничего не видели, но говорил он как образованный человек, держался скромно и легко располагал к себе других. Даже такая своевольная и капризная барышня, как Хань Эин, способная где угодно остановить приглянувшегося мужчину, чтобы поболтать и построить ему глазки, не могла не смягчиться в присутствии этого человека.

Когда служанка вернулась с бамбуковой коробочкой в руках, Шэнь Цяо и Хань Эин как раз заканчивали краткую беседу и раскланивались. Под конец Хань Эин осведомилась о месте проживания Шэнь Цяо, пообещав как-нибудь заглянуть к нему с визитом, после чего вышла из лавки, вскочила в седло, попрощалась и была такова.

По возвращении в усадьбу Се эту историю услышал Юй Шэнъянь и от удивления аж пришелкнул языком.

– Ну у тебя и дар! Всего разок вышел из дома, а уже свел знакомство с Хань Эин. Да будет тебе известно, что эта девушка – племянница по учению Чжао Чиин из школы Лазоревых Облаков, что на горе Тайшань. Ее собственные боевые навыки посредственны, но благодаря любящему отцу она безнаказанно бесчинствует в столице.

– Мне она показалась неплохой, – со смехом ответил Шэнь Цяо. – Уж не знаю, где она бесчинствует.

Юй Шэнъянь тоже засмеялся.

– Притом она красавица. Жаль только, что характер невыносим. Кроме тебя во всем Ечэне не найдется никого, кто бы заявил, что она показалась ему неплохой!

Шэнь Цяо в ответ улыбнулся на это замечание, но ничего не сказал.

* * *

С того незначительного происшествия минуло три дня, и Юй Шэнъянь решил, что пора действовать. Как раз в ту пору в столице и за городскими стенами царила радостная суматоха, ведь совсем недавно наступил Новый год, а впереди еще был Праздник фонарей.

Янь Чживэнь занимал должность незначительную, и школа Обоюдной Радости, скорее всего, его ко двору, дабы иметь там лишние глаза и уши. Боевыми искусствами Янь Чживэнь владел далеко не блестяще, никаких мер предосторожности не принимал, и оттого Юй Шэнъянь решил, что уж ему-то убить такого человека так же просто, как и осушить чарку воды.

Но, следуя распоряжению Янь Уши, он все-таки взял с собой Шэнь Цяо, велел тому ждать у ворот, а сам запрыгнул на крышу и беззвучно пробрался к кабинету чиновника. Согласно тем сведениям, что Юй Шэнъянь добыл, готовясь к делу, Янь Чживэнь, пускай и был мастером средней руки, но отличался известной хитростью, благодаря чему и занял какоеникакое место в школе Обоюдной Радости. И как раз поэтому лучшей жертвы, дабы «запугать тигра», и не найдешь: чиновник довольно заметный, но должное сопротивление не окажет.

До самого конца Юй Шэнъянь пребывал в уверенности, что это поручение не требует особых стараний и сил, но, оказавшись в кабинете, вдруг Янь Чживэня не обнаружил и тут же заподозрил, что здесь что-то не так. Все слуги усадьбы трудились на своих местах, стража обходила двор дозором, но ни в кабинете, ни в спальне не нашлось даже следа присутствия Янь Чживэня. Как сквозь землю провалился не только сам чиновник, но и его жена, наложницы и дети.

В полном соответствии с боевым искусством, принятым в школе Чистой Луны (и оно, надо сказать, отличалось известным коварством и непредсказуемостью), Юй Шэнъянь передвигался по усадьбе скрытно, словно тень. В конце концов он добрался до внутреннего двора, поймал какого-то сонного слугу и надавил тому на «точку немоты». Несчастный даже не успел толком посопротивляться, как его стали допрашивать:

– Где Янь Чживэнь?

От такого бесцеремонного обращения слуга мигом проснулся, широко распахнул глаза и увидел перед собой прелестного юношу, который в два счета скрутил его и теперь держал так крепко, что не вырваться. Слуга страшно перепугался, пробовал было закричать, но, сколько бы ни разевал рот, а не мог вымолвить ни слова.

Глядя на его трепыхания, Юй Шэнъянь усмехнулся и потребовал:

– Говори, куда подевался Янь Чживэнь с семьей! Сейчас я отпущу тебя, и если все расскажешь, то не стану тебя убивать. Но если вздумаешь меня обмануть и позовешь на помощь, дело все равно кончится плохо: я вырежу в этом доме всех до единого! Ты меня понял?

Придя в ужас, слуга закивал часто-часто.

Убедившись, что тот сопротивляться и кричать не будет, Юй Шэнъянь чуть ослабил хватку и убрал палец с «точки немоты».

Слуга торопливо доложил:

– Два дня назад хозяйка уехала с молодым господином. Наш хозяин отправил их в усадьбу при горячих источниках, чтобы, так сказать, пожили там.

Юй Шэнъянь холодно усмехнулся:

– Допустим, женщин с детьми уже нет, но Янь Чживэнь никак не мог уехать вместе с ними. Завтра он обязан явиться ко двору, а потому сегодня же вернется в свою усадьбу. Когда это случится?

Слуга от испуга начал заикаться:

– Хо… хозяин уехал… а н-нам н-ничего не сказал. М-мы и сами… н-не знаем…

Слушать его блеяния у Юй Шэнъяня не было ни сил, ни времени, поэтому он, замахнувшись, одним ударом ладони оглушил слугу и отправился на поиски управляющего усадьбой. Поймав этого человека, Юй Шэнъянь снова учинил допрос, однако он не дал никаких сведений.

Юноша вовсе не был глуп и к тому времени уже догадался, что кто-то предупредил Янь Чживэня о готовящемся на него покушении. Вот только о поручении Янь Уши не знал никто, кроме самого Юй Шэнъяня да Шэнь Цяо. Слуги и управляющий усадьбой Се не слышали их беседы. Разумеется, готовясь к убийству, Юй Шэнъянь не кричал о своих намерениях на каждом углу, стало быть, остается только…

Его охватила холодная ярость и неудержимая жажда крови. От подступивших чувств Юй Шэнъянь едва не раздавил управляющему гортань, но вовремя рассудил, что убивать какого-то слугу смысла нет, особенно когда он упустил всю семью Янь Чживэня. Вдруг он, как говорится, «вспугнет змею»? Привлечет внимание школы Обоюдной Радости и сделается предметом насмешек?

Решив, что управляющего лучше оставить в живых, Юй Шэнъянь ударом ладони оглушил и этого человека, после чего, кипя от злости, ринулся назад, дабы отыскать Шэнь Цяо.

Даос нашелся в ближайшем переулке, где его и оставили.

– Это ты известил Янь Чживэня? – накинулся на него Юй Шэнъянь.

Шэнь Цяо не стал отпираться. Ничуть не колеблясь, он кивнул и сказал:

– Все верно, я.

В то мгновение Юй Шэнъянь всей душой возненавидел подопечного: неизменно беззаботная улыбка сошла с его лица, а ледяной взгляд был полон нескрываемой злобы.

– Но зачем? – не выдержав, спросил он.

Шэнь Цяо спокойно ответил:

– Нет сомнений, что между школами Чистой Луны и Обоюдной Радости навсегда разверзлась пропасть, и не мне противиться воле учителя, раз он пожелал убить Янь Чживэня, адепта недругов. Но в чем виноваты жена и ребенок этого человека? Хорошо, надобно убить Янь Чживэня, но к чему трогать его домашних?

Юй Шэнъянь холодно заметил:

– Убивать или не убивать – не твоего ума дело. Хотелось бы знать другое: сейчас ты так слаб, что даже, как говорится, курицу связать не сможешь. Притом совершенно слеп: если выйдешь за ворота, ни за что не отличишь, где север, а где юг, и сразу потеряешься. Так как ты известил Янь Чживэня?

– Однажды ты сказал мне, что Янь Чживэнь – человек хитрый и подозрительный: чуть что не так – и он тут же начнет беспокоиться, – напомнил Шэнь Цяо. – И тебе также известно, что в состав моих отваров входит дудник. Я сумел сберечь соцветие-другое, чтобы при случае послать их в усадьбу господина Яня. Мне улыбнулась удача: неожиданно в дверях лекарственной лавки меня окликнула барышня Хань Эин, и я под предлогом ответного подарка отдал ей коробочку, заготовленную для Янь Чживэня, притом попросив, чтобы она передала ему этот подарок. Барышня посчитала, что мы с Янь Чживэнем знакомы, и не стала задавать вопросов. По-видимому, получив от меня лекарственную траву, Янь Чживэнь почуял неладное и заблаговременно уехал со всеми домашними.

Юй Шэнъянь в бешенстве расхохотался.

– Я поистине недооценил тебя! Вот уж не думал, что ты на такое способен!

Отсмеявшись, он схватил Шэнь Цяо за горло и угрожающе сжал, после чего добавил:

– По твоей вине поручение учителя осталось невыполненным! Ты хоть представляешь, каковы будут последствия?!

Шэнь Цяо не мог дать достойный отпор. Больной задыхался, грудь его часто вздымалась, лицо побелело как полотно. С большим трудом Шэнь Цяо пробормотал:

– Я ведь… не из Чистой Луны… так?

От этого вопроса Юй Шэнъянь так опешил, что волей-неволей выпустил наглеца – Шэнь Цяо тут же согнулся и зашелся кашлем. Ему пришлось опереться на стену, чтобы не упасть.

– Как ты понял? – только и вымолвил Юй Шэнъянь.

– Почувствовал, – коротко ответил Шэнь Цяо.

Откашлявшись, он пояснил:

– Пускай я утратил всякую память, но не способность мыслить и рассуждать. Что учитель, что ты, шисюн, относились ко мне совсем не так, как обычно относятся к ученикам и братьям. Прислуга в усадьбе всегда держалась настороженно, как будто опасаясь выдать какую-то тайну. После ранений у меня не осталось боевых навыков, стало быть, для школы боевых искусств я бесполезен, живу как нахлебник, но учитель все равно отправил меня с тобой. Но важнее другое: разве, получив столь тяжкие раны, я не показал себя никудышным учеником? Не опозорил учителя и школу Чистой Луны? Однако никто и словом не обмолвился об этом несчастье, что не согласуется со здравым смыслом.

Юй Шэнъянь не нашелся с ответом, а Шэнь Цяо настойчиво продолжал:

– На самом деле способ, которым я воспользовался, не очень-то хитроумен. Таким разве что одурачишь служанок в усадьбе Се. Если бы ты не глядел на Янь Чживэня свысока и заранее приставил кого-нибудь присматривать за ним, он при всем желании не сумел бы сбежать.

– Верно, – немного погодя, откликнулся Юй Шэнъянь. – Зная, что Янь Чживэнь – человек незначительный, я не воспринял его всерьез, и твой замысел удался. Но ты ведь понимаешь, что тебе грозит? Что бывает, если ослушаться нашего учителя? Ты спас нескольких незнакомцев, но те и не догадываются, что уцелели лишь благодаря тебе. Допустим, они узнают, и что с того? Едва ли ты дождешься награды. Неужели считаешь, что твой поступок стоил того?

Шэнь Цяо на это покачал головой и стал возражать:

– Стоило или нет – каждый определяет в своем сердце, взвешивает на внутренних весах. Как говорится, за каждой обидой стоит обидчик, за каждым долгом – должник, и спрашивают с виноватого. Втягивать невинных – ничуть не похвально. К тому же бывает так, что можешь спасти кого-нибудь – а проходишь мимо, в силах совершить доброе дело – а уклоняешься, отчего потом всю жизнь совесть гложет. Совершенно неважно, узнают про тебя другие или нет, отблагодарят ли после – это уже их дело.

Юй Шэнъянь никогда прежде не встречал Шэнь Цяо и не знал его до того, как он сорвался с горной вершины. Очнувшись после забытья, этот даос был так плох, что девять из десяти дней проводил в постели, и его тяжкие раны говорили лишь о непомерной глупости. И хотя Юй Шэнъянь никогда не злословил на его счет, но в глубине души презирал этого слабого и больного человека, который, на первый взгляд, отличался лишь невообразимо прекрасным лицом. Что тут сказать? Глава прославленной праведной школы, так высоко взлетел и так низко пал, ответив на вызов, что оказался ему непосилен! Но теперь, вглядываясь в Шэнь Цяо, опирающегося на стену, Юй Шэнъянь видел его вовсе не глупцом. Лицо даоса оставалось спокойным, как будто он совершенно ничего не боится, и, хотя Юй Шэнъянь был адептом неправедного пути, юноша смутно угадывал в этом праведнике дух великих мастеров прошлого.

Отогнав это впечатление, Юй Шэнъянь презрительно усмехнулся:

– Ты о себе-то не можешь позаботиться, что тебе до чужой жизни и смерти? И раз так праведен, пора бы припомнить, кто облагодетельствовал тебя, когда ты сорвался с горы в пропасть и лишился всех своих умений! Это мы спасли тебя! А прошли бы мимо – и валяться бы тебе, бездыханному и непогребенному, где-нибудь в глуши. Так вот как ты отплатил за нашу доброту!

Шэнь Цяо тяжко вздохнул:

– Долг за спасение жизни надлежит возвращать, но эти два дела между собой не связаны.

Чуть нахмурившись, Юй Шэнъянь принялся размышлять, как быть дальше. С самого начала он думал, что поручение ему дали простое, и уж никак не ожидал, что приставленный к нему слепец, начисто лишенный какой-либо памяти, вдруг начнет чинить козни и предупредит Янь Чживэня прямо под его, Юй Шэнъяня, носом! Теперь если о неудаче прознает учитель, он, несомненно, решит, что его ученик совершенно никчемен, раз не справился с легчайшим заданием. В то же время Шэнь Цяо находился на особом положении, и так просто убить его было нельзя, поэтому Юй Шэнъяню ничего не оставалось, кроме как вернуть этого праведника учителю, чтобы тот решил его судьбу.

Похоже, Шэнь Цяо догадался, что у него на душе, и постарался утешить своего ложного соученика:

– Не волнуйся, я все расскажу главе школы, ты не пострадаешь.

– Лучше бы о себе беспокоился! – раздраженно отмахнулся Юй Шэнъянь.

На это Шэнь Цяо лишь скромно улыбнулся и вдруг завел разговор о другом:

– Юй-шисюн, осмелюсь спросить: если я не состою в школе Чистой Луны, то хотя бы мое имя настоящее?

Раздумывая, надо ли сказать правду, тот некоторое время молчал, но потом коротко подтвердил:

– Настоящее.

– Тогда кем я был до ранений? Если ли у меня близкие?

– Вот вернемся – и сам все спросишь у нашего учителя, – уклонился от ответа Юй Шэнъянь.

* * *

Однако по возвращении выяснилось, что с Янь Уши они не встретятся. Вскоре после того как ученики отправились в Ечэн, глава тоже отбыл по своим делам. Слугам он сказал, что уехал в Северную Чжоу.

– Учитель просил что-нибудь передать? – стал допытываться у управляющего Юй Шэнъянь.

– Хозяин велел вам вернуться на пик Полушага и продолжать совершенствоваться, – угодливо ответил тот. – Что же касается господина Шэня, хозяин сказал, что, если ваше поручение будет исполнено и все пройдет гладко, тот может остаться в усадьбе восстанавливать свои силы. Но если господин Шэнь что-то натворил в Ечэне и доставил вам хлопот, ему тут же следует уйти, не взяв с собой ни единой безделицы.

Юй Шэнъяня этот наказ слегка удивил.

– Учитель действительно так сказал?

Управляющий горько усмехнулся.

– Разве такой маленький человек, как я, посмеет что-то выдумывать?

Весь путь обратно Юй Шэнъянь беспокоился, как бы объяснить учителю случившееся, но в конце концов ничего из его соображений не потребовалось – все разрешилось так просто!

Поразмыслив немного, Юй Шэнъянь позвал Шэнь Цяо и передал ему слова Янь Уши. Тот отнесся к наказу совершенно спокойно:

– Вот, значит, как. Я и правда доставил тебе немало хлопот и неприятностей, и по моей вине ты не исполнил поручение главы. То, что ваш учитель распорядился таким образом, уже можно считать проявлением великодушия.

Юй Шэнъянь за время своего ученичества неплохо изучил Янь Уши, поэтому мог без сомнений сказать, что к великодушию его поступок не имеет никакого отношения. Скорее всего, учитель преследует какие-то свои цели. Тем более что Поднебесная сейчас пребывает в раздробленности, всюду царит неразбериха, разбой, и с каждым может случиться все что угодно. К примеру, если вдруг слепца Шэнь Цяо схватят работорговцы, то, когда это вскроется и мир узнает, во что превратился настоятель-чжанцзяо горы Сюаньду, от доброго имени его школы не останется и воспоминаний. Как им тогда вновь упрочить свое положение в цзянху?

Сам Юй Шэнъянь не отличался, как его учитель, такой беспринципностью и завидным упрямством, но противиться воле Янь Уши не рискнул, поэтому сказал Шэнь Цяо:

– В таком случае уходи завтра. На северо-востоке находится Ечэн, на юго-западе – государство Чэнь. Если захочешь попасть в Цзянькан, ступай на юго-запад, но дорога туда дальняя. В Ечэне ты уже бывал, и пускай этот город процветает, но в нем часто случаются беспорядки, а на всем пути туда полно бродяг и скитальцев, бегущих от голода. Если ищешь спокойной жизни, ступай в Южную Чэнь.

Шэнь Цяо на эти наставления кивнул и, сложив руки в знак признательности, низко поклонился.

– Благодарю тебя за совет, брат Юй. И попрошу еще об одном одолжении: надеюсь, брат Юй сможет поведать мне, кто я такой и каково мое прошлое, чтобы мне было куда направиться?

– Раз насчет тебя уже все решено, думаю, не будет вреда, если открою тебе правду, – равнодушно согласился Юй Шэнъянь. – Ты был настоятелем-чжанцзяо Пурпурного дворца горы Сюаньду, но вышел на поединок с Кунье, первым среди тюркских мастеров, во время боя сорвался с горы, и наш учитель тебя спас. Однако я бы посоветовал тебе не спешить с возвращением на Сюаньду: с самого поединка и по сегодняшний день никто и никогда не искал тебя. По крайней мере, я об этом не слышал.

– Гора Сюаньду… – нахмурившись, с недоумением пробормотал Шэнь Цяо.

Юй Шэнъянь, наблюдая его растерянность, недобро усмехнулся:

– Хотя нашу школу Чистой Луны и считают неправедной, но мы, пусть люди маленькие, безмятежны и спокойны. Захотим убить – убьем и не станем прикрываться красивыми словами – не то что некоторые праведники, у которых на устах мед, а за пазухой нож. Но слушать меня или нет – дело твое. Если по наивности угодишь в беду, да в такую, что можно и жизни лишиться, потом не говори, что я тебя не предупреждал!

Шэнь Цяо ничего не сказал ему в ответ.

А на следующее утро слуги усадьбы рано подняли его с постели и учтиво попросили покинуть дом. Кроме бамбуковой трости Шэнь Цяо не имел ровным счетом ничего: ни медяка, ни куска сухой лепешки. Очевидно, Юй Шэнъянь просто отправил его на все четыре стороны.

Выбора у Шэнь Цяо не осталось, и он отправился в путь. Его согревало ласковое утреннее солнышко, в воздухе витали весенние ароматы, и на душе Шэнь Цяо не было ни малейшего волнения или тягости.

Встав под яркие лучи, он вдруг прищурился и выставил руку, заслоняя глаза. Похоже, к нему постепенно возвращалась способность различать свет и тьму. И пускай перед Шэнь Цяо еще сгущались серые сумерки, и, если он долго смотрел на свет, его глаза нещадно болели, но это было куда лучше, чем, разомкнув веки, видеть кромешную тьму.

Обернувшись, Шэнь Цяо постарался вглядеться в усадьбу за своей спиной. Разумеется, глава Чистой Луны с самого начала не питал к нему добрых намерений, но нельзя не признать, что он, его ученики и слуги приютили раненого, приглашали врача, давали лекарства, и это благодеяние никак нельзя забыть.

Поэтому, отдаляясь от усадьбы, для себя Шэнь Цяо решил: если когданибудь доведется встретить Янь Уши, он обязательно поблагодарит его.

Глава 3

Заброшенный храм

С Восстания пяти варваров и переселения цзиньцев на юг уже минуло двести лет, и государственные границы на севере так или иначе определились. Два царства, Северная Ци и Северная Чжоу, поделили между собой восток и запад. Вот только правитель Ци, император Гао Вэй, оказался человеком вздорным и ничего не смыслящим в делах государственных, отчего его владения с каждым днем все больше и больше приходили в упадок, всюду встречались нищие и обездоленные. Что до Северной Чжоу, то на престол взошел Юйвэнь Юн, и при нем страна лишь процветала: народ жил в достатке и спокойствии.

От уезда Фунин до Северной Чжоу дорога была дальняя, притом тракты, тянущиеся от Ечэна на юг до границ царства Чэнь, наводнили бездомные скитальцы, многие из которых совершенно не подготовились к долгому путешествию. В таком случае говорят: взываешь к Небу – не отвечает, взываешь к Земле – не слышит. Тех бедных людей гнал голод, ведь в прошлом году в Северной Ци случилась долгая засуха, затем зима оказалась малоснежной, отчего и в нынешнем году пересохли все посевы. Ходили слухи, что жители тех краев стали обмениваться детьми и есть их. Узнав об этом, Шэнь Цяо тут же подумал, что в такую пору, когда человек ест человека, ему, слепцу, будет невозможно дать отпор голодающим. Случись что – и его первым бросят в котел.

Следует добавить, что уезд Фунин подобных бедствий не переживал, хотя и был расположен на севере, довольно близко к Ечэну. В прошлом году в тех краях пролилось мало дождей, но урожая пока хватало, и народ держался спокойно. В честь праздника в крупнейшем городе уезда устроили храмовую ярмарку, отчего жители высыпали на улицы, и всюду царило радостное оживление.

Царства Ци и Чжоу были северными государствами, и на оба в стародавние времена значительно повлияли сяньбийцы. Спустя долгие годы в ходу стали ханьские обычаи, но окончательно сяньбийских не потеснили, а смешались с ними. Теперь знать двух царств одевалась ярко, но не вычурно, а утонченно, любила крашеные ткани всевозможных цветов, развевающиеся ленты и нефрит с жемчугами. Постепенно их вкусы передались и простолюдинам: женщины самых богатых из них часто носили юбки до пят, летящие платья в мелкую складку и шапки в духе северных варваров.

И все это богатство, вся нарядная пестрота севера наводнили храмовую ярмарку крупнейшего города уезда Фунин, отчего казалось, что прямо на глазах выросла еще одна столица, правда, куда меньше нынешней.

Храмовая ярмарка проходила у недавно построенного храма Цзянгун, посвященного Цзян Тайгуну, известному также как Цзян Шан. Первоначальный храм Цзянгун располагался в южной части города, и поговаривали, что его возвели еще при империи Хань. Но затем случилась война, храм пришел в запустение и разрушился. Теперь на его месте высились лишь стены – пропала даже статуя восседающего Цзян Тайгуна.

В этих руинах и нашли свой приют двое нищих. С некоторых пор к ним присоединился еще один человек по имени Чэнь Гун.

Днем он трудился поденщиком в городской рисовой лавке: таскал мешки риса, нагружал и разгружал повозки и выполнял всю прочую грязную и тяжелую работу. Платили ему мало, и, чтобы не тратить лишних денег на ночлег, Чэнь Гун вздумал каждый раз спать в заброшенном храме, где чувствовал себя вполне вольготно. Однако кроме него в храме обитали еще двое нищих и всячески стесняли его. Деньги приходилось носить с собой, за едой – глядеть в оба, а то, не ровен час, оберут до последней крошки. Иными словами, надолго в таком месте не задержишься.

И вот однажды, вернувшись после тяжелой работы в храм, Чэнь Гун обнаружил еще одного непрошеного жильца, одетого в простой светлосерый халат-пао. Незнакомец спокойно сидел и решительно ничего не делал.

Наткнувшись на этого человека, Чэнь Гун тут же нахмурился: заброшенный храм и так невелик, а если к ним прибьется еще кто-нибудь, ему, Чэнь Гуну, придется потесниться. Иначе говоря, у него отберут солидную часть «владений». Сообразив все это, Чэнь Гун запоздало углядел, что пришлый сидит не просто так, а, опустив голову, что-то неторопливо жует. В руках тот держал бумажный сверток, от которого расходился волшебный аромат самой настоящей снеди.

То была лепешка с ослятиной: учуяв запах, Чэнь Гун тут же признал ее. Ему доводилось лакомиться ею всего-то несколько раз, когда еще был жив отец. Но старик умер, мачеха и ее дети прогнали Чэнь Гун из дома, и теперь он только и делал, что день за днем за пару монет таскал мешки с рисом. Досадно, что эти жалкие монеты нельзя рассечь на несколько частей, чтобы их стало побольше, но еще досаднее глядеть, как кто-то жует лепешку с ослятиной. Как он, Чэнь Гун, мог позволить себе такое лакомство?

Аромат всколыхнул давно забытые воспоминания, и Чэнь Гун невольно сглотнул слюну. Приглядевшись к незнакомцу, юноша вдруг заметил рядом с ним еще один плотно набитый сверток. Неужто тоже лепешка с ослятиной?

Впрочем, пришлого заметил не только Чэнь Гун – еще двоих нищих возмутило его присутствие, и один из них начал орать во всю глотку:

– Эй, ты! Пристроился тут, а нас не спросил! Храм крохотный, нам и самим места мало! Ну-ка, пошел прочь!

Чэнь Гун знал, что они нарочно задевают пришлого, но не сказал нищим ни слова. Вместо этого он молча пошел к своей соломенной лежанке, уселся и стал взбивать ее, чтобы было помягче, а сам навострил уши, поджидая удобного случая. Краем глаза он все наблюдал за бумажным свертком, в котором покоилась лепешка с ослятиной.

– Идти мне некуда, – мягко возразил человек в сером халате. – Заметив, что здесь пока свободно, я зашел отдохнуть. Буду премного благодарен, брат, если окажешь мне милость.

– Хочешь отдохнуть – отдыхай себе, да только отдай все, что у тебя есть! – грубо велел нищий.

Чэнь Гун презрительно усмехнулся и без раздумий вступил в спор:

– А мне вот твои пожитки без надобности, но за еду я готов защитить тебя от этих двоих!

– Старший Чэнь! – одернул его нищий. – Мы тебя не звали, так что не суй нос не в свое дело!

Пускай нищие называли Чэнь Гуна «старшим», однако сам он был еще юношей – ему исполнилось только шестнадцать. Роста невысокого, зато выносливый и гибкий, Чэнь Гун превосходно пользовался своим скромным преимуществом в драках. К тому же как боец он отличался безжалостностью, благодаря чему и добыл самую большую «вотчину» в заброшенном храме и стал, как говорится, из последних первым.

– Вам, значит, можно, а мне нельзя? – лениво отозвался Чэнь Гун. Впрочем, на этот раз соседи юношу не испугались и не обратили на его слова ни малейшего внимания. Видимо, так случилось потому, что Чэнь Гуну пришлось бы драться сразу с двумя, к тому же нищие этого города имели обыкновение держаться друг друга и заступаться за своего брата.

Поднявшись со своего места, нищий старик подошел к незнакомцу и потянулся к его лепешке со словами:

– Хватит болтать! А ну, отдавай-ка свои пожитки! Хочешь остаться в храме? Значит, слушайся дедушку Лая!

Однако свертка он так и не коснулся – кто-то грубо перехватил его запястье. Нищий обернулся – перед ним нарисовался Чэнь Гун. Старик тут же взбесился:

– Старший Чэнь! Опять суешь нос куда не следует? Тебе поперек горла, что дедушка поесть хочет?!

Вместо ответа Чэнь Гун свободной рукой подхватил лепешку.

– И я хочу! А ты меня не спрашивал! – огрызнулся он, раздирая сверток. Откусив от лепешки, Чэнь Гун торжествующе завопил:

– Ну все теперь, все! Я уже ем! Или все равно заришься?

Нищий не стерпел такой наглости и бросился на юнца, но тот не растерялся, а, запихнув лепешку за пазуху, тоже кинулся в драку. Едва они сцепились, как к ним присоединился второй нищий, до сих пор поджидавший товарища в сторонке. И хотя Чэнь Гун ростом был мал и все же слабее двух стариков, но драться умел как зверь – не на жизнь, а на смерть. В этом и был главный секрет его успеха на улице.

И вот Чэнь Гун, улучив возможность, со всей дури пнул одного из нищих в живот – старика отбросило на пол. Юноша торжествующе захлопал в ладоши, упер руки в бока и презрительно выдал:

– Ух я вас, старичье! Засели тут первыми и житья мне не даете! Еще и в мою еду плевали, думали, что я не видел! Что, мало вам? Еще хотите? Ну! Давайте! У меня за душой все равно ничего нет! Самое худшее – с жизнью расстанусь! Так что? Нападайте! Попробуйте одолеть, если силенок хватит!

Его бесшабашность напугала нищих. Тот, что вовремя отошел в сторонку, поглядел на товарища, растянувшегося на полу, и, потирая поясницу, трусливо бросился наутек. Другой, не в силах встать, понаблюдал, как его друг уносит ноги, и тоже не осмелился дальше драться. Держась за живот, кряхтя и охая, он кое-как поднялся и пригрозил:

– Дай только срок, малец! Мы это просто так не оставим! – договорив, он похромал наружу и скоро скрылся из виду.

Убедившись, что нищие ушли, Чэнь Гун вынул из-за пазухи надкусанную лепешку, впился в нее зубами и, совершенно довольный, заметил:

– Хороша! У Ли брал? В южной части города? То-то и оно! Мясо мягкое и такое горячее, что мне глотку вот-вот прожжет!

Что ни говори, но ослятина драки стоила. Тем более старики давно мозолили ему глаза, и вот, наконец, подвернулся подходящий случай отвесить им пинков и самому занять весь храм.

Вот и славно.

Не дождавшись ответа пришлого, Чэнь Гу на него прикрикнул:

– Эй, я с тобой разговариваю! Немой, что ли?

Тот медленно поднял голову и спросил:

– Не боишься, что они вернутся отомстить?

И только тогда юноша увидел, что у пришлого нелады с глазами: оба тусклые и смотрят куда-то не туда. Как будто в его, Чэнь Гуна, сторону, но в то же время мимо, не на него самого. Следом взгляд юноши упал на бамбуковую трость, уложенную рядом с пришлым, и Чэнь Гуна осенило: да он же слепой, а не немой! Догадавшись, в чем тут дело, Чэнь Гун презрительно хмыкнул:

– Боюсь? Да прям! Меня не напугаешь! Да и что старичье мне сделает? – насмехаясь над нищими, сам он внимательно изучал человека в сером. Впрочем, ничего особенного в нем так и не нашел: одежды пошиты из дешевой холстины, вид опрятен, но зауряден, и только лицо привлекает внимание. Нет, Чэнь Гун не признал в нем брата-бродягу, а решил, что перед ним какой-нибудь ученый, странствующий далеко от родного дома. – Тебя как звать? По виду и не скажешь, что ты из нашей нищей братии, кому и жить не на что. Зачем сюда явился? Тут даже мышь нору не роет!

Услышав это замечание, человек в сером чуть поклонился в сторону юноши и с улыбкой ответил:

– Меня зовут Шэнь Цяо, из-за болезни я поиздержался, деньги вышли, вот я и пришел сюда. Проведу здесь несколько дней, соберу средств на дорожные расходы и вернусь домой. Спасибо, что прогнал тех двоих. Скажи, как мне к тебе обращаться?

Шэнь Цяо ничуть не лукавил, когда сказал Чэнь Гуну, что у него нет ни единой самой мелкой монетки. Усадьбу Чистой Луны он покинул с пустыми руками и, выбирая, куда пойти, рассудил так: слова Юй Шэнъяня – скорее всего, лишь полуправда, следовательно, полностью доверять им не стоит, да и идти ему, кроме горы Сюаньду, некуда. Подумав немного, Шэнь Цяо все-таки решил сперва навестить гору Сюаньду и посмотреть, что она собой представляет.

Гора Сюаньду высилась на границе между Северной Чжоу и владениями империи Чэнь, и к ней вели сразу две дороги. Первая из них, пусть и шла на юг, но заходила на земли Чэнь и только после сворачивала на северо-восток, отчего приходилось делать большой крюк. Вторая же вела на юг прямо, а потому была короче и удобнее.

Шэнь Цяо выбрал вторую, и его путь лежал через уезд Фунин. В ту пору Поднебесная переживала тяжелые времена, но ни голод, ни засуха не тронули уезд Фунин, отчего он считался мирным и зажиточным, редким уголком спокойствия в море бесконечной смуты. Поэтому-то Шэнь Цяо и решил здесь задержаться, чтобы привести дела в порядок, а также дождаться, когда слепота немного отступит.

Его зрение медленно возвращалось, и теперь днем при ярких лучах солнца он смутно различал общие очертания предметов. Можно сказать, значительное улучшение! Особенно если сравнить с теми месяцами, когда он, открывая глаза по утрам, видел лишь кромешную тьму.

Впрочем, ничего из этого Шэнь Цяо рассказывать Чэнь Гуну не стал.

Услышав вопрос, Чэнь Гун уселся перед Шэнь Цяо и стал наводить свои порядки:

– Да как хочешь, так и зови. Я Чэнь Гун, но можешь называть меня Старший Чэнь. Та лепешка с ослятиной, что я сейчас съел, пойдет в счет оплаты за ночлег. Еще я помог тебе прогнать двух нищих, выходит, с учетом завтрашней оплаты ты мне должен уже три лепешки с ослятиной.

– Как пожелаешь, – улыбнулся Шэнь Цяо.

Увидев, как легко тот согласился, Чэнь Гун тут же засомневался:

– Сам же сказал, что денег у тебя нет, так откуда возьмешь лепешки с ослятиной?

– Не хватает денег – значит, надо заработать, – просто сказал Шэнь Цяо.

Юноша насмешливо фыркнул:

– Тебе-то? Слыхал, образованные могут счетоводами быть или письма составлять, но ты же не видишь ничего и писать не сможешь. Будешь, что ли, вместе со мной мешки риса таскать? Значит, так: три лепешки с ослятиной и ни одной меньше! Сбить цену не выйдет, про это можешь в округе поспрашивать. Может, у меня, Старшего Чэня, и нет ничего за душой, но когда дело доходит до драки, мне сам бес не брат, и все меня боятся! Видал, что со старичьем сталось? Если завтра не принесешь три лепешки, я тебя тут же наружу выставлю! Будешь на улице ветер жрать!

Шэнь Цяо отличался легким нравом, поэтому, выслушав угрозы Чэнь Гуна, ничуть не рассердился, а с улыбкой согласился на все его условия.

От заброшенного храма действительно остались одни стены и ни одного целого окна, к тому же из всех углов нещадно дуло. По счастью, там еще сохранилось несколько алтарей и множество колонн, и они худо-бедно могли защитить от ледяных сквозняков. К тому же Чэнь Гун заранее натаскал себе соломы, которая служила ему вместо одеяла, и хвороста, чтобы разжечь небольшой костер. Своими удобствами Чэнь Гун и не подумал бы ни с кем делиться, но, раз Шэнь Цяо согласился «платить мзду» и уже отдал одну лепешку, юноша неохотно выделил ему копну сена и охапку хвороста.

Готовясь ко сну, Чэнь Гун углядел, как Шэнь Цяо достает из своего узелка поношенный халат из плотной материи и укрывается им вместо одеяла. Стало быть, этот слепец все-таки подготовился к долгой дороге. Прикинув что-то, Чэнь Гун не удержался и хмыкнул. Сперва он подумывал отобрать одежду у Шэнь Цяо, но, поразмыслив немного, решил подождать до завтра. Если пришлый не принесет «мзду», его можно будет припереть к стенке – с этим всегда успеется.

Ну а пока Чэнь Гун мог довольствоваться лишь теми лохмотьями, что оставили нищие старики. После того как он прогнал их, оба не вернулись – наверняка нашли себе новый приют. Однако присвоить их пожитки не вышло: став ворошить чужое трепье, Чэнь Гун тут же почуял отвратительный кислый запах, отчего скривился и отшвырнул оставленное куда подальше. Вернувшись к себе на лежанку, он подсел поближе к костру, надеясь так согреться.

Мечтая о том, как обдерет Шэнь Цяо до нитки, если тот обманет его и не принесет лепешки, Чэнь Гун сам не заметил, как уснул.

На следующий день, как и всегда, Чэнь Гун проснулся рано и стал собираться в рисовую лавку. Но, поглядев на место, где спал Шэнь Цяо, юноша обнаружил, что того и след простыл – осталась лишь примятая солома да кучка золы от костра. Впрочем, Чэнь Гуну было все равно, что с тем сталось, тем более он ни капли не верил, что Шэнь Цяо сможет принести три лепешки с ослятиной. Если у тебя в карманах звонкая монета водится, зачем лепешки брать и отдавать? И для чего тогда селиться в разрушенном храме, которым даже призраки брезгуют? А раз этот Шэнь Цяо тщедушен, куда ему те же мешки таскать? Вдобавок не видит ничего… Так как же он найдет работу в городе?

Решив про себя, что с этим калекой все ясно, Чэнь Гун ушел трудиться в лавку. Вернулся он уже в сумерках и, подходя к храму, зло подумал: «Пусть только посмеет явиться с пустыми руками! Я его так поколочу, что родная мать не узнает!»

Не успел он толком переступить порог храма, как его встретил хорошо знакомый чудесный аромат.

Услышав шаги, Шэнь Цяо обернулся, вскинул голову и улыбнулся Чэнь Гуну.

– Ты вернулся.

– А что с ослятиной? – начал юноша с мрачным видом, однако тотчас осекся. Он запоздало увидел, что на соломенной охапке, служащей ему постелью, оставили три свертка, сложенные ровной башенкой. От этого зрелища Чэнь Гун прямо остолбенел и потерял дар речи. Наконец он с трудом выдал:

– Это ты принес?

Шэнь Цяо кивнул.

– Разве ты не велел мне вернуться с тремя лепешками?

Следом Чэнь Гун заметил, что слепец переоделся в новый голубоватозеленый халат-пао, а серый расстелил на полу и устроился на нем как на матрасе. Сам Шэнь Цяо выглядел чисто и опрятно – видимо, где-то помылся и привел себя в порядок.

– Ты как деньги достал? – с подозрением спросил Чэнь Гун.

– Разумеется, трудом праведным, – ответил Шэнь Цяо и засмеялся. – Сам же видишь, каков я. Разве мне по силам кого-то ограбить или что-то украсть?

– Кто ж тебя знает! – фыркнул юноша и потянулся за первой лепешкой.

Как и вчера, она была теплой и мягкой – очевидно, только что с огня. Развернув бумагу, Чэнь Гун обнаружил, что корочка у лепешки золотистая, а когда откусил кусочек, из нее потек густой мясной сок. Всюду разлился аромат жареного мяса.

Не сдержавшись, Чэнь Гун с жадностью проглотил разом две лепешки, но последнюю все-таки приберег, решив съесть ее утром, прямо перед работой. Покончив с едой, он оглянулся на Шэнь Цяо: тот все так же сидел, поджав под себя ноги, с бамбуковой тростью в руках. Глаза его были прикрыты – то ли дремал, то ли размышлял о чем-то.

– Эй, а откуда ты родом? – окликнул его Чэнь Гун.

Шэнь Цяо, не размыкая век, покачал головой:

– Не знаю. В пути я упал и разбил голову, отчего многое не помню.

– Не хочешь говорить – так и скажи! Нечего отговорки-то выдумывать! Или решил, что меня легко обмануть? – возмутился Чэнь Гун, однако распаляться больше не стал. Он мигом потерял всякий интерес к беседе и улегся спать.

Но сон, как назло, не шел – то ли Чэнь Гун объелся, то ли еще что, – и юноша только ворочался с боку на бок. В конце концов он не выдержал и снова завел разговор:

– Слушай, а чем ты весь день занимался? Как деньги-то заработал?

До него донесся тихий ответ:

– Гадал по костям.

От этого признания Чэнь Гун аж вскинулся и невольно обернулся к Шэнь Цяо, который, как оказалось, все так же сидит на своем месте, не меняя позы.

– Так ты по костям гадать умеешь?!

Шэнь Цяо рассмеялся:

– Если честно, гаданием это не назвать, ведь и у бедняка, и у богача на руках есть все подсказки. Умение пустяковое, но полезное, чтобы хоть как-то прокормиться.

И все же Чэнь Гуну стало любопытно.

– А можешь и мне погадать? Ждет ли меня богатство и счастье в будущем?

– Покажи мне ладони, – согласился Шэнь Цяо.

Чэнь Гун протянул ему руки, и слепец какое-то время водил по ним пальцами. Закончив с этим, он сообщил:

– Целыми днями ты носишь тяжести – скорее всего, работаешь поденщиком в рисовой лавке или на пристани… не так ли?

– Что еще скажешь? – поторопил его Чэнь Гун. Он совсем не был глуп и знал, что по мозолям на его руках любой догадается, кем он трудится.

– Ты упрям и с детства отличаешься жестким нравом: обид не терпишь, поражений не признаешь, к тому же несколько недоверчив. В юности ты рассорился с домашними и ушел куда глаза глядят. Вероятнее всего, дома у тебя либо отчим, либо мачеха.

Глаза Чэнь Гуна округлились.

– А еще что?

Шэнь Цяо засмеялся.

– Сейчас время неспокойное, возможностей у таких, как ты, много. С твоим нравом нужно идти в армию – там ты сможешь преуспеть.

– И как ты все понял? – поразился Чэнь Гун.

Шэнь Цяо стал охотно объяснять:

– Произношение у тебя местное, значит, ты не из бездомных скитальцев, бегущих от голода. Но у местных обычно есть где жить, стало быть, у тебя дома случилось несчастье. Учитывая твой характер, надо полагать, что ты, скорее всего, рассорился с родными. Но даже так тебя бы никогда не выгнали, будь твои отец и мать живы. Разве они смирились бы с тем, что ты ночуешь на улице под дождем, обдуваемый всеми ветрами? Вот и выходит, что либо твой отец женился на суровой мачехе, либо родители рано умерли.

Подробное объяснение более или менее удовлетворило Чэнь Гуна, и он только спросил:

– Тогда откуда тебе знать, что в армии я преуспею?

– Ты не стал терпеть обид от мачехи, – подхватил Шэнь Цяо, – и разгневался так, что ушел из дома. Посчитал, что лучше уж жить на улице, чем с ней. А прошлой ночью ты подрался с нищими ради одной лепешки с ослятиной. Очевидно, ты безжалостен и к себе, и к другим. Вот и выходит, что ты больше всего годишься для военной службы.

Чэнь Гун на это презрительно фыркнул:

– Ясно все с тобой, нашего брата ты презираешь. Глядишь свысока на тех, кому даже жрать нечего, вот и приходится отнимать у таких, как ты! Ходишь вокруг да около и в глаза надо мной смеешься!

Шэнь Цяо с улыбкой возразил:

– Я и сам бедняк, у кого за душой ничего нет, так зачем мне смеяться над другими? Ты ведь сам только что попросил меня погадать, и я просто объяснил на твоем же примере, как у меня это получается. Разве я не попал в точку? Пусть больших денег мое занятие не приносит, но на еду хватает. – Раз горазд складно говорить и делать вид, будто все на свете знаешь, как так вышло, что без денег остался? Тебя бандиты по дороге ограбили?

– Может, и ограбили, только я не помню, – примиряюще согласился Шэнь Цяо. – Да и говорю не всегда складно: порой голова прекрасно соображает, а порой – совсем худо. Очень многое из прошлого мне помнится смутно. Хорошо, что ты разрешил мне остаться здесь, а иначе я бы не знал, куда идти, где переночевать. Может, это и малость, но я очень признателен тебе за это.

Услышав слова благодарности, Чэнь Гун несколько приободрился и присмирел. Даже вытребованные лепешки с ослятиной он счел вполне заслуженными, как будто и вправду защитил Шэнь Цяо от нищих.

– Ну, тогда завтра с тебя еще три лепешки с ослятиной! И не думай, что раз всякого наговорил, отвертишься от платы!

– Как пожелаешь.

На следующий день Чэнь Гун тоже вернулся лишь в сумерках – и его снова ждали три лепешки с ослятиной. Шэнь Цяо оставался на прежнем месте, но на этот раз не просто сидел, а, держа такую же лепешку, медленно ел, да так, что казалось, будто лакомится чем-то изысканным, а не дешевой снедью. «Во строит из себя!» – презрительно фыркнув, решил про себя Чэнь Гун и отвернулся. Развернув свой бумажный сверток с лепешкой, он, недолго думая, впился в нее зубами.

На третий день все снова повторилось, и Чэнь Гун, зная, что уговор будет исполнен, не стал ничего беречь, а проглотил сразу три лепешки. К тому времени между ним и Шэнь Цяо воцарился мир, но разговориться они так и не смогли. И не потому, что пришлый был неприятным человеком – как раз наоборот. Шэнь Цяо неизменно благожелательно отвечал на все вопросы юноши, какие бы тот ни задал. Но Чэнь Гун все равно чувствовал, что они слишком разные, чужака он совершенно не понимал, и оттого их беседы скоро обрывалась. Чэнь Гун попытался было строить из себя невесть кого, злиться и ругаться на Шэнь Цяо, но с ним это было бесполезно – все равно что по хлопку кулаком бить. Вот вроде и показываешь, что самый сильный и главный, а вроде и не признают тебя таковым, но не смеются и не возражают, отчего сам же и обижаешься.

Чэнь Гун нутром чуял, что Шэнь Цяо не так-то прост, и не только потому, что тот всегда ходил опрятным и казался человеком ученым и благовоспитанным. Было еще что-то, чего Чэнь Гун не мог толком ни понять, ни объяснить, но это ставило Шэнь Цяо выше него самого, даром что оба нищенствовали и нашли приют в руинах заброшенного храма. Это смутное чувство раздражало Чэнь Гуна, за что он невзлюбил самого Шэнь Цяо.

Как уже упоминалось, из всех углов храма нещадно дуло, отчего к ночи страшно холодало. Кроме Шэнь Цяо и Чэнь Гуна там обитали только крысы, коих развелось великое множество. И, по-видимому, одна из них как раз цапнула Чэнь Гуна за палец ноги – башмаки его давно прохудились. Чэнь Гун закричал и вскинулся, но подниматься, ловить крысу и вымещать на ней злость поленился. Вместо этого юноша лишь поплотнее свернулся в клубок и постарался заснуть.

Ветер не унимался, все завывал и свистел, но тут у входа в заброшенный храм послышались чьи-то шаги. И кому в такую непогоду понадобились руины?

Чэнь Гун уже почти забылся беспокойным сном, когда его кликнул Шэнь Цяо:

– Слышишь? Кто-то пришел.

Юноша неохотно разлепил глаза и сразу заметил, что по стенам ползут чьи-то тени. Судя по всему, какие-то люди, вооружившись дубинками, почти на ощупь крались к ним. И двое во главе этого сброда показались Чэнь Гуну весьма знакомыми. Он пригляделся и узнал в них нищих стариков, которых он на днях прогнал. Вздрогнув, Чэнь Гун окончательно проснулся и вскочил на ноги.

– Эй, что это вы задумали?! – закричал он.

Ему ответили смешками.

– Старший Чэнь, а Старший Чэнь! Чего это ты струхнул? Не ты ли на днях так важничал, что не побоялся прогнать нас взашей? Ну а теперь мы позвали с собой наших братьев из клана городских нищих. Вот и поглядим, сколько в тебе осталось смелости и высокомерия!

Чэнь Гун презрительно сплюнул и дерзко спросил:

– Что за клан нищих выискали? Да просто попрошаек отовсюду надергали, в кучу собрали и кланом обозвали! И как только наглости хватило!

Нищие от его грубости рассвирепели:

– За ним смерть пришла, а он все препирается! Ну, тогда пощады не жди! Слушайте, братья, эта сволочь заняла нашу вотчину! А что до пришлого, так у него явно денежки водятся! Вот схватим его, разденем донага, все продадим и на вырученное угостим братьев вином!

По Чэнь Гуну сразу было видно, что взять с него нечего, и даже если в карманах найдется немного монет, на них ничего, кроме парочки баоцзы, не купишь. Второй, одетый в чистые опрятные одежды, обещал куда большую наживу. За один только халат можно было б выручить не один десяток вэней.

С обещанием нищего старика на Чэнь Гуна разом набросились пять или шесть теней. Пусть тот и отличался грубой силой, но все еще был слишком юн и недостаточно крепок, к тому же попрошайки решили взять его числом. Очень скоро они сбили Чэнь Гуна с ног и принялись безжалостно избивать, целясь в лицо и туловище. И хотя убить его не пытались, но и щадить не желали – скоро изо рта Чэнь Гуна полилась кровь. Уцелеть он никак не мог. Ему только и оставалось, что прикрывать самые уязвимые места, чтобы его не запинали до смерти.

Покончив с ним, нищие бесцеремонно обшарили Чэнь Гуна и нашли только тридцать вэней. Поглядев на этот более чем скромный улов, кто-то аж сплюнул от досады:

– Вот уж не везет так не везет! На голодранца наткнулись! Старина Лай, ты же говорил, что при себе у него никак не меньше пятидесяти!

На это Старина Лай заискивающе заулыбался:

– Может, растратил все? Да и пусть себе! У нас еще один есть.

Все разом уставились на Шэнь Цяо. Все это время, пока избивали Чэнь Гуна, он тихо и совершенно неподвижно, словно оцепенел от страха, сидел на полу храма с бамбуковой тростью в руках.

– Может, у него с глазами что-то? – насторожился один из нищих. – Неужто слепой?

Но нищий, которого другие прозвали Стариной Лаем, и не подумал отступить. Надеясь, что в случае чего они просто задавят числом, он крикнул Шэнь Цяо:

– Эй, ты! Отдавай-ка денежки! Отдавай, кому говорят! Тогда дедушки, так и быть, пощадят тебя и не станут бить! Эй! Слышишь меня?

На это Шэнь Цяо медленно покачал головой.

– Деньги я заработал в поте лица. Не отдам.

Услышав его ответ, Старина Лай криво усмехнулся:

– Ох ты какой! Вы поглядите на него! Еще один с характером выискался! Ну, тогда не жалуйся! Два дня назад ты дедушке лепешку пожалел, не отдал, ну а сегодня тебя до нитки оберут и кровь пустят!

Приободрившись от его угроз, нищие всей толпой кинулись на Шэнь Цяо. Точно так же они скрутили и чуть ли не до смерти избили Чэнь Гуна. Противник их не пугал, ведь больше всего он походил на хрупкого ученого, забредшего незнамо куда.

Шустрее всех оказался Старина Лай. Он уже замахнулся, чтобы ударить Шэнь Цяо кулаком в лицо, а другой рукой приготовился хватать его за ворот халата, чтобы затем повалить калеку наземь и уже там, усевшись на живот или на грудь, отделать как следует, но тут… запястье старика пронзила острая боль! Старина Лай не сдержался и завопил во все горло. Он еще толком не понял, что с ним случилось, а на его поясницу уже обрушился удар, второй, третий… От этого старик завалился куда-то вбок и заодно сбил с ног одного из товарищей – оба кубарем покатились по полу.

В заброшенном храме не было ни фонаря, ни свечки, к тому же стояла глубокая ночь и завывал сильный ветер, а тусклая луна то и дело скрывалась за тучами, отчего никто не мог толком разглядеть, что творится вокруг. Почему вдруг упал Старина Лай, нищие так и не поняли, а потому и не подумали отступить. Они медленно окружали Шэнь Цяо, собираясь напасть.

Но тут послышались глухие удары и шлепки по полу – это несколько бродяг, получив по заслугам, свалились как подкошенные.

– Что за колдовство?! – в страхе вскричал Старина Лай, однако уйти и не подумал. Вместо этого он медленно поднялся на ноги и с воплем бросился на пришлого.

Зрение к Шэнь Цяо возвращалось очень медленно, к тому же ночью, при тусклом свете луны, он различал лишь расплывчатые тени, что и сыграло с ним злую шутку. Он упустил Старину Лая из виду, и нищий, напрыгнув на него, повалил Шэнь Цяо на пол, после чего ударил того прямо в солнечное сплетение – Шэнь Цяо задохнулся от боли.

Сбив несчастного с ног, Старина Лай попытался отобрать у него бамбуковую трость, но не тут-то было: поясница у старика мигом онемела, и он увидел, что трость летит прямо на него. Казалось бы, уклониться от нее или схватить – дело нехитрое, однако, когда Старина Лай протянул к ней руку, трость ловко обошла ее и без жалости обрушилась прямо на переносицу – нищий завопил и схватился за нос. Между пальцами хлынула кровь. Забыв и о себе, и о противнике, старик повалился на пол и стал кататься, вереща от боли.

Такого от слепца никто не ожидал. Чэнь Гун так и застыл, будто громом пораженный, наблюдая, как бамбуковая трость разит врагов справа и слева. Отчего-то казалось, что удары сыплются как придется, без особого разумения, однако никто из нищих так и не смог приблизиться к Шэнь Цяо. И скоро по полу разрушенного храма катался со стонами не один только Старина Лай, но и все его товарищи.

– Я уже проявил к вам снисхождение, – прервал молчание Шэнь Цяо, – но вы и не подумали уйти. Ждете, когда я тростью выколю вам глаза и вы станете такими же слепцами, как я?

Его негромкий голос, легкий как перышко, смешался с завываниями ветра и разлетелся по всему храму, став зловещим, как бывает только у призраков. Услышав его увещевания, нищие съежились от ужаса. Оставаться в этом жутком месте они уже не могли, как и выступать против куда более сильного противника. Недолго думая, они вскочили на ноги и кинулись куда глаза глядят. Некоторые притом обмочились со страху. Всячески бранить Шэнь Цяо и осыпать его проклятиями они не решились.

Вскоре нищих и след простыл.

– Все-таки надо было им глаза выколоть! – с ненавистью выплюнул Чэнь Гун. – Да что с этим отребьем вошкаться!

Шэнь Цяо ничего ему не ответил. Сам он стоял, сильно напирая на бамбуковую трость, и плечи его, едва белеющие в темноте, так и ходили ходуном, будто ему не хватает воздуха.

Поглядев на него, юноша запоздало сообразил: если Шэнь Цяо только что обратил в бегство целую толпу нищих, то и с ним, Чэнь Гуном, этот человек справится очень просто, можно сказать, играючи. А ведь он, Чэнь Гун, поставил себя выше Шэнь Цяо и всячески им помыкал! Вот же свезло, что сосед пропустил его глупости мимо ушей, а не то…

Чэнь Гуна охватил ужас. Он и сам не понял, как стал почтителен к слепцу.

– Эй, Шэнь Цяо? Господин Шэнь Цяо? Старший Шэнь?

Но только он позвал, как Шэнь Цяо, отступив на шаг к колонне, вдруг навалился на нее спиной и медленно осел на пол…

Чэнь Гун так и остолбенел.

Глава 4

Заоблачный монастырь

Придя в себя, Шэнь Цяо обнаружил над головой потолочную балку, да такую ветхую и гнилую, что думалось: она вот-вот обрушится.

Кто-то тряс его за плечи.

Не понимая толком, где находится, Шэнь Цяо бездумно пробормотал:

– Ну хватит тебе, шиди…

– Какой еще шиди?! – зло огрызнулся Чэнь Гун. Как оказалось, именно он тряс его за плечи. – Два дня и две ночи провалялся! Я на тебя все деньги спустил, и то не хватило своих – пришлось к тебе за пазуху лезть! Кое-как наскреб на три ночи в гостинице! Но если завтра не доплатим, нас тут же выставят, и тогда дорога одна – в заброшенный храм!

На его возмущение Шэнь Цяо откликнулся стоном. Он долго лежал, уставившись пустыми глазами в потолочные балки, сам не зная, на что смотрит.

Заметив полное безразличие Шэнь Цяо, будто его эти заботы совершенно не касаются, Чэнь Гун так разозлился, что дальше уж некуда. Не сдержавшись, он стал еще настойчивее трясти больного за плечи:

– Да скажи уже хоть что-нибудь, хватит на потолок таращиться! Мы в гостинице, я принес тебя сюда, опасаясь, что старичье вернется мстить! Но тебе было так худо, что пришлось звать врача, и он сказать, что у тебя что-то там с ци, какой-то застой, а еще что-то про «внутренний холод»… В общем, дело серьезное! Понаписал нам кучу рецептов, а деньги-то совсем вышли!

Только на этих словах Шэнь Цяо несколько пришел в себя и сказал:

– Пусть не выписывает, пользы от них все равно не будет. Я хорошо знаю свое тело, быстро такое не пройдет.

– Да что проку теперь-то отказываться? – проворчал Чэнь Гун. – Поздно уже! Все тебе купил. Не вернешь же их!

– Ну что ж, – устало проговорил Шэнь Цяо.

Тут Чэнь Гун присел на корточки и заглянул ему в лицо.

– Слушай, раз уж ты так хорошо дерешься, может, мы с тобой уличные представления начнем давать? Или, что еще лучше, давай-ка присоединимся к Союзу Вездесущих! Говорят, у них тут своя ячейка есть. С твоим-то мастерством попасть к ним нетрудно, да и положение высокое займешь, а там, глядишь, и меня подтянешь…

– Что за Союз Вездесущих? – решил узнать Шэнь Цяо и бросил на Чэнь Гуна непонимающий взгляд. Тот же, прочитав в нем недоумение человека наивного и ничего не знающего, кое-как набрался терпения и стал объяснять:

– Они оттого и вездесущие, что берут всякую работу: и на воде, и на суше. На земле их основное занятие – грузы и караваны сторожить, но еще я слышал, будто они за звонкую монету собирают всяко-разные сведения… но да ладно! Короче говоря, союз этот силен и влиятелен! Сам я о них узнал, подслушав чей-то разговор. Ну так что? Вступим в Союз Вездесущих? С хорошей работой тебе не придется каждый день гадать, ну а мне – таскать мешки с рисом! – под конец Чэнь Гун совсем воодушевился и убеждал Шэнь Цяо с заискивающей улыбкой.

Только слепец быстро спустил его с небес на землю. Шэнь Цяо покачал головой:

– Говорил же тебе, я многое не помню. А те удары, которые наносил минувшей ночью, можешь считать лишь озарением, мимолетной находчивостью. К тому же я плохо вижу – кто возьмет меня в союз? Уж лучше тихо и спокойно жить тут и понемногу зарабатывать.

Это возражение подействовало на Чэнь Гуна словно ушат ледяной воды – улыбку с лица мигом смыло. И хотя Шэнь Цяо толком не видел его, но почувствовал, как юноша пал духом.

– Ты еще совсем молод, не думай, что добиться успеха так легко. Помни: мы все-таки не из цзянху, нельзя без оглядки проситься в какой-то союз, чьи порядки не знаю ни я, ни ты… Тебе не кажется, что так не делается?

Несостоявшийся предводитель Чэнь печально возразил:

– Не могу взять в толк, чего это нельзя, зато соображаю, что, таская мешки с рисом, не заработаешь даже на комнату на постоялом дворе. А еще ведь пожрать надо, на лекарства тоже… Раз весь такой правильный, вот скажи, откуда деньжата возьмутся? С неба, что ли, упадут? Красть все, что плохо лежит, и других грабить – это не по мне. И не говори, что я только и делаю, что сижу сиднем да мечтаю, как бы мне все с неба свалилось… – рассуждал юноша, пока не заметил, что Шэнь Цяо схватился за голову. Чэнь Гун тут же всполошился:

– Эй, ты чего?! Не пугай меня так, я же просто сказал!..

Шэнь Цяо с силой сжимал виски, надеясь, что чудовищная боль скоро утихнет. Когда ему немного полегчало, он медленно проговорил:

– Я не буду… присоединяться к Союзу Вездесущих. Пойду, как и хотел… на гору Сюаньду.

– Сюаньду? – удивленно переспросил Чэнь Гун. – А что за гора такая?

Он родился и вырос в уезде Фунин, книг не читал и мало что знал о внешнем мире. О Союзе Вездесущих Чэнь Гун слышал лишь мельком, да и то потому, что вокруг поговаривали, будто в городе у них есть ячейка. О других школах, монастырях и тому подобном Чэнь Гун почти не имел представления – слухи о них доходили редко. Иными словами, этот юноша был бесконечно далек от вольницы-цзянху.

Вместо всех объяснений Шэнь Цяо лишь покачал головой. Ему стало хуже, и на него нашло отупение. Но Чэнь Гун и не думал униматься. Он сердито рявкнул:

– Эй! И это все, что ты скажешь?! Я так-то на врача и лекарства все свои деньги спустил! Даже не думай не вернуть долг!

– Завтра я снова выйду гадать и через несколько дней все тебе отдам, – успокоил его Шэнь Цяо.

Только тогда Чэнь Гун понял, что его знакомец ни капли не заинтересован в том, чтобы присоединиться к Союзу Вездесущих, и тотчас приуныл. Сам он ничего собой не представлял и мог предложить только грубую силу, да и ту получил, таская мешки с рисом. Кому он нужен без Шэнь Цяо?

– Так что за гора такая? Я про Сюаньду, – вернулся к прежнему разговору Чэнь Гун.

– Просто гора.

Терпение юноши было на исходе, и он снова вскричал:

– Да ну тебя! И так понял, что гора это! Я про другое спрашиваю! Зачем она тебе?

– Сам не знаю, – честно признался Шэнь Цяо. – Мне сказали, что я оттуда, вот и хочу сходить посмотреть.

– А где она?

– На самой границе между государствами Ци, Чжоу и Чэнь.

– Так далеко? – опешил Чэнь Гун. – Ну а как ты сюда попал?

– Рассказывал же, – устало напомнил Шэнь Цяо. – Я ведь ударился головой и многое позабыл. А если бы помнил, разве сказал бы, что хочу сходить посмотреть?

Чэнь Гун задумался.

– Давай так: я пойду с тобой, а деньги можешь не возвращать. Лучше научи-ка парочке приемов, чтобы я тоже мог завалить шестерых-семерых разом. Как дойдем до границы Чэнь, я присоединюсь к Союзу Вездесущих, а ты направишься на свою гору Сюаньду. Ну? Что скажешь?

– Но ведь уезд Фунин – твоя родина, – заметил Шэнь Цяо. – Здесь тихо и спокойно, война и засуха обошли этот край, когда в большом мире все по-другому. Мне нужно на запад, и чем ближе я буду к границам Ци и Чжоу, тем чаще стану встречать недобрых людей. Вот только мне деваться некуда, а тебе-то зачем проделывать такой путь, рискуя жизнью?

Но описанные трудности ничуть не испугали Чэнь Гуна – он даже в лице не изменился, а когда дослушал Шэнь Цяо, смело возразил:

– Мои отец с матерью давно померли, родной дом присвоила мачеха и ее дети. Чем до конца своих дней таскать рис на горбу, не стоит ли попытать счастья? Поискать лучшую долю на чужбине? Сам ведь сказал, что я гожусь для военной службы, так? Ну и вот, надобно идти туда, где сейчас война и нужны солдаты. Не хочу больше рохлей быть, чтоб всяк мною помыкал – даже распоследний нищий! Не хочу, чтоб кто-то глядел на меня свысока!

Шэнь Цяо внимательно его выслушал и, помолчав немного, дал свое согласие:

– Что ж, как пожелаешь.

Не успел он договорить, как Чэнь Гун бухнулся на колени перед его постелью.

– Учитель, примите поклон от ученика!

От этого зрелища Шэнь Цяо не знал, смеяться ему или плакать. Уголки губ у него дернулись, и он велел:

– Встань. Я не беру учеников, да и не могу их брать. Те приемы, что ты увидел, я теперь целиком и не вспомню. В лучшем случае могу научить тебя тому, что знаю сейчас. Насколько они будут полезны, мне неведомо, а потому тебе не стоит почитать меня как учителя.

– Хорошо! – весело отозвался Чэнь Гун, вскакивая на ноги. – Только ты ведь старше, так что буду звать тебя братцем-сюнчжаном. Уж заступись, если меня будут обижать!

На это Шэнь Цяо улыбнулся, но возражать не стал. К тому же его снова клонило в сон.

Чэнь Гун поглядел на то, как его братец-сюнчжан клюет носом, и, сообразив, что тот и не думает вставать, отправился прочь из комнаты. Все равно делать здесь было нечего.

* * *

Сорвавшись с горной вершины, Шэнь Цяо получил тяжкие раны и переломал себе почти все кости; несколько дней его жизнь висела на волоске. Впрочем, за три месяца, что он провел в усадьбе Чистой Луны, Шэнь Цяо вполне оправился: кости его срослись, раны затянулись. Он как будто полностью излечился, однако это была лишь видимость. Настоящие повреждения затронули его пять плотных и шесть полых органов, что неизбежно сказалось на его боевом искусстве, которое он почти утратил. Теперь у него не было ничего, кроме обрывков разрозненных воспоминаний да искалеченного тела. И восстановиться полностью казалось ему непосильным трудом – проще сказать, чем сделать.

Любой бы на месте Шэнь Цяо едва ли пережил такой удар судьбы, сравнимый с прямым попаданием молнии, однако бывший настоятель горы Сюаньду и не думал сетовать на свою долю. На памяти Чэнь Гуна скорее это он постоянно раздражался и выходил из себя, а не его тихий спутник, принимающий тяготы со смирением.

Когда три дня вышли, оба не стали возвращаться в заброшенный храм, а договорились с хозяином постоялого двора о цене пониже и сняли комнату на месяц. И все это время Шэнь Цяо провел в заработках на улице, гадая по костям у храма Цзян Тайгуна, пока Чэнь Гун по-прежнему трудился в рисовой лавке. Вечерами, вернувшись в снятую комнату, он слушал наставления Шэнь Цяо и учился боевым искусствам. Задатки у юноши были неплохие, и к концу месяца изученные приемы он показывал сносно. Однако без внутреннего дыхания все его старания ничего не стоили. Нет, Чэнь Гун мог дать отпор местным бродягам и кое-как отбиться от толпы нищих, но в поединке с настоящим мастером боевых искусств его ждало лишь разгромное поражение.

Покончив с делами и собрав деньги в дорогу, Шэнь Цяо и Чэнь Гун покинули уезд Фунин и направились на запад.

С того самого дня, как Шэнь Цяо попросили из усадьбы Чистой Луны, он больше не встречал ни Юй Шэнъяня, ни других адептов неправедного пути, хотя им до уезда Фунин было рукой подать. Весь месяц Шэнь Цяо от рассвета до заката гадал перед храмом Цзян Тайгуна, и каждый, кто попадался ему, был в высшей степени зауряден, как и всякий прохожий в пестрой шумной толпе, наводнившей праздничную ярмарку. Глядя на этих простецов, Шэнь Цяо чувствовал, что он совсем отдалился от мира цзянху, потерял с ним всякую связь, и оттого порой думал, что, пожалуй, и нет никакой нужды идти на гору Сюаньду. В конце концов, провести остаток жизни в уезде Фунин – далеко не худший исход.

Однако собственное тело всячески противилось такому решению. Время от времени Шэнь Цяо чувствовал давящую боль в груди; в ненастную погоду кости нестерпимо ныли, а плоть будто бы кололи невидимой острой иглой; истинная ци бродила по всем органам и членам как вздумается, а не протекала как следует; в голове мелькали старые воспоминания. Все это и многое другое без устали напоминало Шэнь Цяо, что прежним он не стал и здоровье себе не вернул.

Чтобы попасть на гору Сюаньду, Шэнь Цяо надо было пройти через крупный округ Хуайчжоу, расположенный к западу от уезда Фунин. Поскольку Хуайчжоу граничил с землями государства Чжоу, Гао Вэй, император Северной Ци, послал туда армию и с тех пор всех губернаторов округа назначал сам. Но даже этого было мало: то и дело надзора ради в Хуайчжоу приезжали генералы и высшие сановники, дабы после вернуться к императорскому двору с донесением. Нередко по всему округу вводили военное положение и назначали дозоры. Но больше всего отличился нынешний губернатор Хуайчжоу, Шэнь Буи, который сотворил неслыханное дело.

Как известно, в те времена Поднебесная пребывала в раздробленности, однако все ее государства неизменно торговали между собой. Но едва Шэнь Буи вступил в должность, как тут же приказал запретить всякую торговлю с Северной Чжоу, а пойманных на сделке карать нещадно. Императору он объяснил это тем, что среди торговцев нередко скрываются чжоуские шпионы, и, если не принять меры, они рано или поздно выявят расположение пограничных вой ск, солдатских казарм и выведают другие важные сведения. В то же время он предложил императору Гао Вэю запретить приграничную торговлю и в других округах Ци, на что тот, пусть и не принял предложение, похвалил Шэнь Буи за преданность и объявил ему официальную благодарность.

В делах управления Шэнь Буи не щадил живота своего. Вдобавок он умело подхалимничал перед сановниками и знатью империи Ци, а потому высокопоставленные царедворцы не раз хорошо отзывались о нем при императоре. Вот так, легкими шагами, он и поднялся, как говорится, к синим облакам: из жалкого начальника уездной стражи сделался губернатором.

Добравшись до округа Хуайчжоу, Шэнь Цяо и Чэнь Гун решили не входить в его крупнейший город, а остановиться в буддийском Заоблачном монастыре, расположенном неподалеку. Оба понимали, что за комнату на постоялом дворе придется раскошелиться, а так, переночевав с монахами, они без трат зайдут в город, пополнят припасы и уже к вечеру продолжат свой путь к горе Сюаньду.

Надо сказать, буддийский Заоблачный монастырь пускай и назывался монастырем, но на деле был едва ли больше того заброшенного храма, где Шэнь Цяо и Чэнь Гун нашли свой приют. Проживали там трое, и оттого флигель разделили на три комнаты: одна для самого настоятеля, другая – для двух молодых призренных монахов и третья для посетителей. В последней стояли широкие деревянные нары на несколько человек.

Привыкший к лишениям Чэнь Гун тут же счел условия хорошими, тем более совсем недавно он спал в заброшенном храме, где у него не было даже одеяла, не то что постели. Что до Шэнь Цяо, то он отличался легким нравом и уступчивостью, к тому же привык довольствоваться тем, что имеет, так что против скудных удобств монастыря он и не подумал возражать.

Однако, заглянув во флигель, оба тотчас обнаружили еще несколько путников, пришедших в монастырь раньше них. Все четверо были молодыми мужчинами, и поклажа их состояла из двух огромных сундуков.

Чэнь Гун всегда относился к незнакомцам враждебно и располагать к себе других не умел. Вот и в этот раз он встретил вынужденных соседей настороженно: не поздоровался с ними и никакого разговора не завел. Что до Шэнь Цяо, то он бы и рад учтиво обратиться к таким же путникам, как они сами, но, к несчастью, плохо видел в сумерках и черт этих людей не разбирал. Его извиняло еще и то, что все четверо как будто не желали привечать их и вступать в какие-либо беседы. Оглядев Чэнь Гуна и Шэнь Цяо с головы до ног, четверка про себя отметила, что оба одеты бедно, да и походка у них не то чтобы верная, стало быть, боевыми искусствами они не владеют. Заметив это, люди Союза тут же решили, что их соседи не стоят никакого внимания.

Немного погодя в комнату для гостей вошли молодые монахи с матрасами и одеялами и тоже улеглись на нары. Те, стоит сказать, были не так уж широки, однако шестеро на них еще худо-бедно помещались. Но когда прибавилось еще двое монахов, стало совсем невмоготу. Не выдержав давки, Чэнь Гун возмущенно пробормотал:

– И шестеро уже много, а тут еще двое!

Один из молодых монахов услышал его и шепнул в ответ:

– Уважаемый благодетель, среди прочих гостей есть молодая женщина. Неуместно ей будет почивать среди мужчин, вот мы и оставили ей комнату, а сами пришли сюда, ибо помогая другим, помогаешь себе.

Поспорить с этими соображениями было нельзя, ведь женщины действительно спят отдельно от мужчин. Но Чэнь Гун все равно остался недоволен и уж было собрался что-то сказать, но тут заметил мечи у четырех мужчин, сопровождающих гостью, и мигом прикусил язык. Заодно он углядел кое-что и от этого пришел в радостное возбуждение.

После гостей монастыря пригласили на ужин. По пути в трапезную Чэнь Гун потянул Шэнь Цяо за руку, чтобы шепнуть:

– Заметил, да? Все четверо из Союза Вездесущих! И на платьях, и на сундуках они носят метку Союза! Я тут же узнал ее, ведь такую же видел в уезде Фунин!

Шэнь Цяо улыбнулся ему и покачал головой:

– Я же плохо вижу, как мне заметить?

Но его слова нисколько не погасили радостный пыл Чэнь Гуна. Как будто не слыша, он спросил:

– Как думаешь, если при случае я с ними заговорю и понравлюсь им, они согласятся взять меня к себе?

Шэнь Цяо прекрасно понимал, что для Чэнь Гуна попасть в Союз Вездесущих – не мимолетная прихоть, а горячее желание, настоящая мечта. За весь долгий путь юноша так и не передумал. Однако при всем этом Шэнь Цяо не хотел его обнадеживать. Немного помолчав, он начал издалека:

– Думаю, тебе лучше отказаться от этой затеи…

– Почему это? – удивился Чэнь Гун.

– Я заметил, как ты всячески стараешься к ним подступиться и расположить к себе, однако они не обратили на тебя ни малейшего внимания. И во флигеле те четверо не проронили ни слова, стало быть, держатся настороженно и не готовы вести беседы с чужаками. Не исключено, что они и вовсе не желают нас видеть. Другими словами, все твои попытки заранее обречены на неудачу.

Чэнь Гуна его ответ не обрадовал, однако не признать правоту своего братца-сюнчжана он не мог. Наконец он раздраженно выпалил:

– Хм! Так они с презрением глядят на простой люд? Ну погодите! Придет время, и я стану главарем над вами! И уж тогда вы будете ползать передо мной на коленях, а я вами – помыкать!

Шэнь Цяо прекрасно понимал, что такие слова рвутся из Чэнь Гуна лишь оттого, что ему нелегко пришлось и с раннего детства он пережил многие горести. Натерпевшись от мачехи, он теперь всячески пытался взять верх над другими, отчего переубедить юношу в двух словах было трудно, и Шэнь Цяо не стал его уговаривать.

В Заоблачном монастыре вели жизнь тихую и скромную, а потому путникам пришлось довольствоваться лишь постными кушаньями, притом чрезвычайно простыми. Им подали рисовую кашу да несколько блюдец с закусками из моченых овощей, которые заготовили сами монахи обители. Впрочем, пища оказалась достаточно вкусной.

Шэнь Цяо ел очень медленно, а вот Чэнь Гун так расстроился от того, что не удалось завязать знакомство с людьми из Союза Вездесущих, что ему и рис в горло не лез. Наскоро проглотив несколько ложек каши, он поспешил вернуться во флигель.

Едва он ушел, как к трапезе присоединились еще двое из тех, кто остановился в монастыре на ночлег. И хотя Шэнь Цяо теперь мог отличать свет от тьмы, но отчетливо предметы не видел, а если пытался куда-нибудь долго всматриваться, его глаза начинали нещадно болеть. Обычно он предпочитал всюду ходить с закрытыми глазами и размыкать веки только в крайнем случае, когда ничего другого не оставалось. Поэтому, когда в трапезную вошли еще двое и тоже сели за длинный стол, он различил лишь то, что они будто бы носят юбки, как и положено женщинам.

Очень скоро Шэнь Цяо догадался, что люди из Союза Вездесущих сопровождают какой-то чрезвычайно важный груз, отчего и не могут всей компанией ужинать: кто-то должен стеречь сундуки. Такой вывод он сделал лишь по тому, что за столом сидело только двое из четырех, а еще двое были, скорее всего, женщинами, которым отдали комнату молодых монахов. Разумеется, Шэнь Цяо и не подумал лезть в чужие дела. Доев кашу, он потянулся за бамбуковой тростью, чтобы тоже удалиться во флигель.

Но тут раздался стук. Видимо, трость откатилась от него и упала на пол. Шэнь Цяо нахмурился. Он даже не успел коснуться ручки, а ни с того ни с сего она повалиться не могла.

– Это я по неосторожности задела трость. Извините меня, господин, – следом совсем близко раздался нежный голос, и какая-то девушка быстро нагнулась, чтобы подобрать трость и вручить Шэнь Цяо.

– Ничего страшного, – сказал он, принимая ее, после чего поднялся, вежливо поклонился и засобирался уходить.

Но незнакомка так просто его не отпустила:

– Раз мы встретились, значит, так суждено. Могу ли я узнать имя господина?

– Моя фамилия Шэнь, – спокойно ответил Шэнь Цяо.

– Господин Шэнь держит путь в город? – стала расспрашивать его девушка.

– Да, в город.

– Но ведь там полно гостиниц и постоялых дворов. Почему же господин решил переночевать в маленьком ветхом монастыре, а не подыскал комнату сразу в городе?

Очевидно, она прощупывала, что за человек перед ней, и будь на месте Шэнь Цяо кто-нибудь другой, он бы непременно задал встречный вопрос: «Отчего допрашиваете? Сами же остановились тут, так почему другим не даете?» Но Шэнь Цяо с его мягким нравом решил ответить честно:

– В дорогу мы собрали мало средств. Если станем ночевать в городской гостинице, потратим больше разумного. Мы решили остаться здесь до утра и с первыми лучами войти в город, чтобы в постоялом дворе не было необходимости.

Речь его звучала приятно и учтиво, и сам облик Шэнь Цяо невольно располагал к нему. Да, он носил халат-пао из грубой холстины, но выглядел опрятно и приятно, отчего нельзя было отнестись к нему с пренебрежением. Однако он ничем не походил на Чэнь Гуна ни характером, ни манерами, и это было уже подозрительно. Когда два настолько разных человека путешествуют вместе, у любого в голову закрадется вопрос, что их связывает, не надо ли проявить здесь бдительность и все разузнать. Другое дело, что для мира цзянху они по-прежнему были простецами, далекими от боевых искусств.

Его объяснение звучало разумно и справедливо, и Юнь Фуи (так звали незнакомку) не нашла в нем ничего подозрительного, поэтому тут же сердечно извинилась:

– Простите меня за дерзость, и прошу, не корите меня. Меня зовут Юнь. Юнь Фуи.

Шэнь Цяо кивнул.

– Приятного ужина, дева Юнь. С вашего разрешения, ничтожный Шэнь отклоняется.

– Берегите себя, господин, – вежливо попрощалась она.

Прощупывая дорогу бамбуковой тростью, Шэнь Цяо медленно вышел из трапезной. Провожая его взглядом, Юнь Фуи чуть нахмурилась, но ничего не сказала.

Зато подал голос Ху Юй, один из ее подчиненных, сидевший рядом:

– Заместительница главы, боюсь, эти двое неслучайно заявились сюда. На паренька-то плевать, а вот этот Шэнь… Он вроде слепец, так чего его понесло незнамо куда? Что ему в других землях понадобилось? Может, и на то, что мы охраняем, покушается?

Услышав эти соображения, его старший брат-близнец Ху Янь закатил глаза.

– Будто бы ты один заметил, а заместительница – нет!

– Я сейчас проверила его, – вступила в спор Юнь Фуи. – У него нет внутренней ци, к тому же моего имени прежде не слышал. Скорее всего, не притворяется… В любом случае этой ночью нужно быть начеку. Сперва я рассудила, что в городе оставаться опасно – слишком много глаз и длинных языков, но теперь мне кажется, что и это решение не из лучших. – Что же за редкое сокровище мы охраняем? – невольно забеспокоился Ху Юй. – С того дня, как мы пустились в путь, на нас уже дважды нападали, и каждая шайка наемников была сильнее предыдущей. Дорога отсюда до Цзянькана неблизкая, к тому же она рано или поздно поведет на юг. Как бы не случилось чего… Если груз потеряем – это еще не беда, куда страшнее запятнать доброе имя Союза Вездесущих.

Сопровождать груз отправили всего несколько человек, но в Союзе Вездесущих они были лучшими из лучших. К тому же с ними пошла сама заместительница главы. Иными словами, охрана была самая надежная, но даже так они не решались ослабить бдительность.

Услышав слова подчиненного, Юнь Фуи покачала головой:

– Глава отдал строгий приказ: во что бы то ни стало доставить груз в Цзянькан. Кстати, от него пришла весточка: глава спешит в округ Лочжоу, чтобы встретить нас там. И когда это произойдет, мы все вместе двинемся на юг.

Услыхав, что глава будет ждать их неподалеку, Ху Янь и Ху Юй тотчас приободрились и стали живо обсуждать, что такого хранится в сундуках, раз для их охраны снизошла верхушка Союза Вездесущих.

В ту пору влияние Союза Вездесущих распространялось по обе стороны Великой Реки, и за многие годы они успели взять и безупречно исполнить бесчисленное множество заказов. Однажды им довелось сопровождать императорские сокровища, но даже тогда не приходилось уделять грузу столько внимания. Неслыханное дело! Сначала за сундуками отправили глядеть Юнь Фуи, заместительницу главы, а потом и сам глава решил сопровождать груз!

Что до братьевблизнецов, то они принадлежали к школе Драконовых Врат и успели прославиться в цзянху как достойные мастера боевых искусств. Однако Ху Янь и Ху Юй были еще юны и не так уж опытны, поэтому два нападения подряд вовсе не испугали их, а лишь раззадорили. В отличие от них, Юнь Фуи мучила неясная тревога.

– Как бы то ни было, нужно смотреть в оба, пока нас не встретит глава, – подытожила она.

* * *

На храм опустилась ночь.

Обычно в пригороде куда тише, чем в самом городе, но тишина в округе стояла особая, пугающая. Все легли рано, ведь с наступлением темноты в маленьком монастыре решительно нечего делать. И Шэнь Цяо вместе со всеми спал на широких нарах.

Кроме Ху Яня и Ху Юя груз сопровождали два предводителя местной ячейки Союза Вездесущих, и в мастерстве они значительно превосходили братьевблизнецов. Даже по меркам цзянху такая охрана производила особое впечатление. Впрочем, Чэнь Гун, далекий от мира боевых искусств, и без знания, кто они такие, впечатлился не на шутку. Он и так чуял, что эти люди могущественны и искусны.

Чтобы вступить в Союз Вездесущих, он из кожи вон лез, стараясь показать себя во всей красе и хоть как-то завести беседу с наемниками, но те, как говорится, на радушное лицо показали лишь равнодушную задницу – на него попросту не обращали внимания. Даже к Шэнь Цяо они отнеслись приветливее, чем к Чэнь Гуну.

Несколько неудачных попыток обескуражили Чэнь Гуна, и он, улегшись на нары, сперва едва ли не лопался от злости, но потом решил, что ему просто не хватило пыла и чистосердечности, а потому надо утром еще раз переговорить с ними и как следует объяснить, что он хочет попасть в Союз Вездесущих. И что готов взяться за любую работу: хоть двор мести, хоть на посылках быть. Кто знает, вдруг согласятся?

Упиваясь своими мечтами, Чэнь Гун никак не мог заснуть. Наконец, поворочавшись с бока на бок, он неожиданно уловил чутким ухом, как люди Союза зашевелились. Двигались они легко и почти неслышно. Мигом встали, оделись, обулись… Не успел Чэнь Гун и глазом моргнуть, как их уже след простыл. Он подивился, куда это они собрались глубокой ночью, и уж было встал поглядеть, но вдруг чья-то рука высунулась сбоку и ловко придавила его к постели.

Чэнь Гун страшно перепугался, но тут запоздало сообразил, что спит на нарах не один, а вместе с Шэнь Цяо. Он-то и поймал его, не давая встать. – Не ходи. Лучше оставаться здесь, – прошептал Шэнь Цяо.

– Да я только дверь чуть-чуть приоткрою и в щелочку погляжу. Никто и не заметит! – возразил Чэнь Гун, вырвался из его хватки и пошел к двери.

Снаружи раздавались чьи-то крики, удары и звуки возни.

Чэнь Гун насторожился и от страха весь окаменел, но в то же время он вдруг испытал необъяснимое воодушевление. Все-таки теперь-то он на шаг ближе к миру цзянху! И тот оказался ровно таким, каким он его и представлял.

Однако приоткрыть дверь и посмотреть в щелочку Чэнь Гун не успел. Стоило ему прикоснуться к полотну, как пальцы ни с того ни с сего онемели, створки сами собой с грохотом распахнулись, и на него налетел ураганный ветер! Увернуться или отскочить юноша не смог – его просто отбросило. Пролетев с громким воплем назад, он кое-как приземлился на ноги, но не удержался и завалился, стукнувшись спиной о нары, отчего снова взвыл.

Но это был еще не конец. Вдруг кто-то взял его за горло мертвой хваткой и без каких-либо усилий вынес из комнаты. Чэнь Гун и сообразить толком не успел, как оказался снаружи. Юноша в ужасе вытаращил глаза, не смея и пикнуть. Ноги его шкрябали, не доставая до земли, а когда он с горем пополам все же уперся носками, послышался издевательский смех. Следом кто-то спросил:

– Третий господин, ну не дурак ли ты? И так ведь ясно, что парнишка никакими боевыми искусствами не владеет! Как такой может состоять в Союзе Вездесущих? Так зачем он тебе?

– Что?! Он не из Союза? Чтоб тебя! То-то мне показалось, уж больно легко я его поймал! То есть дрянь одна? Бесполезный выродок?

Разразившись площадной бранью, мужчина еще сильнее сжал горло Чэнь Гуна. От боли из глаз юноши брызнули слезы.

«Ну все. Конец, – с горечью подумал Чэнь Гун. – Моя песенка спета!»

Теперь он горько жалел, что не послушался Шэнь Цяо. Не полез бы к двери – и теперь лежал бы себе спокойно в комнате… Но нет, приспичило же поглазеть!

Как бы ему ни мечталось, но мир цзянху остался для Чэнь Гуна совсем далек, а вот смерть уже дышала ему в лицо. Шею пронзила острая боль – верный признак того, что ему вот-вот раздавят гортань…

Но тут напавший удивленно вскрикнул и выпустил горло Чэнь Гуна. Получив свободу, юноша в бессилии упал на колени и закашлялся.

Напавшего звали Мужун Сюнь, и он знал, что в комнате кроме бесталанного юноши есть еще кто-то, но, расправляясь с жертвой, даже не подумал проверить, что за человек там затаился. Он никогда не брал в расчет простецов, далеких от мира цзянху, и уж никак не ожидал, что кто-то помешает ему издеваться над пойманной дрянью; что ему вообще посмеют ответить.

Но тут откуда ни возьмись появляется бамбуковая трость и обрушивается на Мужун Сюня. Самая обычная, почти невесомая, она не хранила ни капли истинной ци. Сперва Мужун Сюнь подумывал просто перехватить ее, но, едва коснувшись его ладони, трость странным образом ускользнула и ударила его прямо в жизненную точку на спине. Точнее, попыталась ударить – Мужун Сюнь ловко увернулся. Вот только для этого ему пришлось отпустить пойманного простеца.

Прищурившись, Мужун Сюнь оглядел своего нежданнонегаданного противника и возмущенно выкрикнул:

– Ты кто такой?!

– Мы не из Союза Вездесущих и не имеем к вольнице-цзянху никакого отношения. Просто остановились на ночлег, а этих людей не знаем. Прошу вас оказать снисхождение и отпустить нас, – вежливо объяснил Шэнь Цяо.

Во мраке ночи он ничего не различал и не мог сообразить, где стоит напавший. Шэнь Цяо только и оставалось, что весьма приблизительно выбрать нужную сторону и, сложив руки, учтиво поклониться.

Это не ускользнуло от внимания Мужун Сюня. Не удержавшись, он воскликнул:

– Да ты же слепой!

Глава 5

«Заблуждения»

В ту ночь в маленьком Заоблачном монастыре случилась большая суматоха: как говорится, поднялся ветер, облака сбежались. И хотя Юнь Фуи готовилась к тому, что придется изрядно похлопотать и потревожиться, но события приняли совсем уж неожиданный оборот.

Встретив врага, Юнь Фуи без промедлений ударила перед собой ладонью, направляя в противника свирепый воздушный поток, отчего рукав ее одежд взмыл, а сама она грациозно воспарила и отплыла назад. Каждым своим движением Юнь Фуи напоминала танцующую небожительницу. Поглядев на ее изящную руку, никто бы не догадался, что в ней таится ужасающая сила.

Взметнулись рукава противника – и навстречу потоку устремились два тонких, точно крылышки цикады, сияющих лезвия, чья форма напоминала ивовые листья. Срезав поток и развеяв его без следа, они тотчас вернулись в рукава, будто и не бывало.

Юнь Фуи догадалась: ей достался страшный противник.

– Летящее облако дождем лепестков пролилось, но на платье нет и следа… Что ж, поистине достойно заместительницы главы прославленного Союза Вездесущих! Говорят, раз Юнь Фуи – женщина, стало быть, всего лишь марионетка в руках главы, но, боюсь, они жестоко ошибаются. Им явно не довелось испытать умения заместительницы Юнь!

Едва закончив говорить, противник направил в Юнь Фуи ответный воздушный поток, и тот беззвучно устремился к ней. Уловив его обостренными чувствами, она изменилась в лице. Держаться столь же непринужденно, как это было в начале схватки, Юнь Фуи уже не могла. Ее ладони так и запорхали, оставляя в воздухе послеобразы в форме цветков лотоса. Одно мгновение – и Юнь Фуи заслонилась невидимой, но неприступной стеной из истинной ци, и эта преграда полетела навстречу потоку.

Две силы столкнулись, потоки истинной ци проникли друг в друга. Юнь Фуи тут же почувствовала, что внутренняя ци противника крайне переменчива и непредсказуема. Она колола подобно иглам, настойчиво выискивала у своей цели бреши и впивалась всюду, где могла просочиться. Вонзившись в ладонь, вражеская ци обожгла Юнь Фуи холодом, что пробирал до костей: студил и кровь, и плоть. Уже поздно было убирать выставленные руки, равно как и бежать. Противник не давал ей ни малейшего шанса отступить и все посылал воздушные волны одну за одной – те накатывали на Юнь Фуи подобно водам весенней реки.

Выгадав подходящее время, Юнь Фуи поспешила спуститься, верно решив, что такого натиска ей не выдержать. Но только она оказалась на земле, как почувствовала давящую боль в груди. Рот ее наполнился кровью, однако Юнь Фуи не сплюнула ее, а проглотила. Видно, те волны истинной ци нанесли ее нутру немало повреждений, и с ними противостоять врагу было невозможно. Впрочем, Юнь Фуи предпочла сохранить лицо, а не признавать поражение. Отступив, она как ни в чем не бывало поинтересовалась:

– Кто же вы, ваше превосходительство?

Заметив, что противница достойно приняла урон и не скривилась от боли, мужчина не сумел сдержать удивления и восхищенно воскликнул:

– Ты и вправду не лишена способностей! В империи Ци уже мало кто способен выстоять против удара моей ладони!

– Кто же вы, ваше превосходительство? – настойчиво повторила Юнь Фуи.

Услышав ее вопрос, мужчина напустил надменный вид, презрительно усмехнулся и неторопливо заложил руку за спину.

– Не забывайте, что вы на нашей земле. К тому же пытаетесь вывезти государственные ценности. Как может императорский двор остаться в стороне? Впрочем, если Союз Вездесущих передаст нам заказанный груз, я не стану чинить вам препятствий и обещаю благополучное отступление за пределы наших владений.

Узнав, что в деле замешан императорский двор, Юнь Фуи страшно перепугалась – сердце так и екнуло. Однако она тотчас опомнилась и поспешила уточнить:

– Значит, вы служите при дворе? Неужели вы и есть Мужун Цинь?!

Следует сказать, что Мужун Цинь был вовсе не простым человеком. Он происходил из мужунов, а те после падения варварского царства Янь весьма долгое время (в Поднебесной успело смениться несколько династий) скитались по свету. Ныне именно Мужун Цинь возглавлял клан мужунов и, хотя кичился тем, что будто бы происходит из царского рода, состоял на службе у Гао Вэя на правах сторожевого пса. Будучи лучшим мастером боевых искусств в империи Ци, он стал известен везде и всюду, и многие спешили польстить ему, дабы тем самым снискать его расположение и заручиться поддержкой.

Явись Мужун Цинь в любой другой день, и Юнь Фуи не побоялась бы с ним сразиться, но, на беду, этот прославленный мастер нацелился не на ее саму, а на груз, порученный Союзу Вездесущих. И, судя по всему, Мужун Цинь был полон решимости его заполучить.

В таком случае…

– Где Лю Цинъя и Шангуань Синчэнь? – едва заметно нахмурившись, окликнула подчиненных Юнь Фуи.

Она обращалась к братьямблизнецам Ху Яню и Ху Юю, что пришли ей на подмогу. А спрашивала она о предводителях двух местных ячеек Союза Вездесущих.

Заслышав вопрос, Ху Янь перепугался:

– Предводители Лю и Шангуань остались во флигеле сторожить сундуки. Не может быть, чтобы они…

Сообразив, что произошло, Юнь Фуи горько пожаловалась:

– Не ожидала я, что выдающийся глава Мужун, лучший среди мастеров империи Ци, нанесет удар исподтишка, да еще и подчиненных с собой приведет! Если слухи о том разойдутся по всей Поднебесной, вас поднимут на смех, не иначе!

Мужун Цинь на ее замечание лишь расхохотался.

– В игру вступила заместительница Юнь, а значит, нельзя браться за дело спустя рукава. Разве своим пренебрежением я не оскорблю вас? Впрочем, сегодня ночью в монастыре засели не только мы… Повсюду затаились крысы, попрятались в своих норах и пока не дают о себе знать!

Он умолк, и никто не посмел возразить ему. Повисла мертвая тишина.

Юнь Фуи нахмурилась. Она запоздало сообразила, что настоятеля монастыря и молодых монахов нигде не видать, хотя их гости порядочно расшумелись. Надо думать, они так перепугались, что со страху попадали в обморок и лежат теперь где-нибудь… Или же с ними случилось большое несчастье?..

Но только она задумалась об этом, как объявилось еще несколько противников. То были Мужун Сюнь и Тоба Лянчжэ, посланные Мужун Цинем осмотреть сундуки. Они вели за собой пленников: двух предводителей Союза Вездесущих и пойманных Шэнь Цяо и Чэнь Гуна.

– Глава, в сундуках, кроме барахла, ничего нет. Искомого мы не нашли! – едва войдя, доложил Тоба Лянчжэ и с силой толкнул Чэнь Гуна – тот не удержался и повалился на землю.

Всю дорогу Чэнь Гун так мычал и стонал от боли, что порядочно надоел поймавшим его, и те надавили ему на «точку немоты». Теперь юноша только и мог, что извиваться всем телом и корчить страдальческие гримасы, но больше ни писка, ни визга от него не слышали.

С Шэнь Цяо обращались чуть лучше. Быть может, из-за неожиданного мастерства, которое тот показал, пытаясь отбить Чэнь Гуна. Встретив сопротивление, Мужун Сюнь с тех пор его несколько опасался, но и обходился уважительнее, а потому не волочил Шэнь Цяо за собой, а только крепко стискивал ему плечи.

Что до Лю Цинъя и Шангуань Синчэня, то оба привыкли внушать благоговейный трепет, держаться важными господами и своего превосходства над другими никогда не скрывали. Но после того как их избили, предводители местных ячеек Союза Вездесущих выглядели откровенно жалко. Удары противников попали едва ли не во все жизненные точки этих двоих, прервав потоки истинной ци, и теперь Лю Цинъя и Шангуань Синчэнь еле стояли. Стиснув зубы, они хранили суровое молчание, отчего было ясно, что никаких сведений из них не вытянешь.

Мужун Цинь мельком глянул на предводителей и снова обратился к своей высокопоставленной противнице:

– Заместительница Юнь, если тебе дороги жизни подчиненных, сейчас же передай нам искомое, и мы оставим вас в покое.

Юнь Фуи нарочито громко вздохнула и заметила:

– Не иначе как глава Мужун желает отобрать наш груз. Что ж, мои умения уступают вашим, так забирайте все, что вам угодно, – как я могу возражать? Все лежит в тех сундуках, что сторожил во флигеле предводитель Лю и остальные.

На ее предложение Мужун Цинь криво усмехнулся.

– Будто мы не знаем, что эти два сундука вы везете для отвода глаз! Не стоит держать других за дураков, заместительница Юнь. Уверен, то, что мы ищем, ты всегда носишь при себе, не решаясь оставить ни на мгновение!

Слова Мужун Циня удивили всех. Не только его спутники, но и подчиненные Юнь Фуи повернули к ней головы – та заметно помрачнела.

– Неужели глава Мужун перехватил слухи о нас и сразу же им поверил? Не стоило за нами гнаться. Эти два сундука нам вверили для того, чтобы мы благополучно доставили их в Чэнь. Владелец их прекрасно известен, и, если уж зашла о нем речь, скажу, что это покойный Сюэ Жун, ваш бывший сослуживец и младший наставник наследника трона. Когда он скончался от болезни, семейство Сюэ заказало Союзу Вездесущих перевезти его личные вещи на родину. Они-то и уместились в двух сундуках. Вы, безусловно, знаете, что младшего наставника Сюэ и нашего главу в прошлом связывали приятельские отношения, вот почему глава приказал мне лично сопроводить груз, только и всего!

– Спору нет, сундуки доверху набиты книгами и всякими безделицами, которыми пользовался при жизни Сюэ Жун. Но скажи, для чего из самой Ци везти все эти «богатства» на юг, за тысячи ли? Неужели нельзя избавиться от наследства на месте? – справедливо указал на очевидное Мужун Цинь.

– Вы спрашиваете меня, но кого спросить мне? – ловко ушла от ответа Юнь Фуи.

– В пути на вас не раз нападали наемники, так скажи, неужели они охотились за старьем Сюэ Жуна?

– Быть может, разошлась молва, будто бы младший наставник Сюэ нажил несметные богатства, и те глупцы решили, что в сундуках мы везем золото, серебро и драгоценности. Большинству и невдомек, что у младшего наставника Сюэ при жизни в рукавах гулял лишь ветер и он ничего после себя не оставил.

На это Мужун Цинь холодно потребовал:

– В вещах Сюэ Жуна должен остаться трактат «Сокровище Лазурного моря». Со всем уважением прошу заместительницу Юнь передать его мне.

– Все книги в сундуках. Если трактат есть, значит, хранится там. Если нет, стало быть, никогда и не было. Сундуки в вашем распоряжении, так что еще мне передать?

Мужун Цинь перевел вопросительный взгляд на Мужун Сюня. Тот поспешил почтительно сообщить:

– Ваш племянник уже все перебрал. Но трактата «Сокровище Лазурного моря» там нет.

Едва он договорил, как послышался чей-то смешок.

– Глава Мужун поистине терпелив! Вот только не советую ходить вокруг да около, а то заместительница Юнь так и будет прикидываться дурочкой. Лучше скажите ей прямо, что от «Сокровища Лазурного моря» лишь обложка осталась, а внутри-то спрятана одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян». Так велите же отдать эту цзюань вам!

Услышав отповедь, братья Ху в изумлении заозирались: неужели их поджидал кто-то еще? Однако вокруг по-прежнему было пусто: куда ни кинь взгляд – ни души, лишь безмолвные своды монастыря, скрытого в густом переплетении ветвей.

Но тут они запоздало углядели за колонной на крыльце таинственную тень… Впрочем, не они одни.

Все это время к разговору совершенствующихся прислушивался Чэнь Гун. Несмотря на боль, терзающую его, он ловил каждое слово, да только, как бы ни старался, юноша не понимал ровным счетом ничего. Его страстное желание попасть в Союз Вездесущих уже испарилось без следа. Что неудивительно: ему задали хорошую трепку, отчего все тело болело и с лица градом катился пот. Когда боль стала понемногу утихать, Чэнь Гуну наконец-то хватило сил вскинуть голову и взглянуть на говорившего. Юноша тоже заметил тень за колонной, но лучше бы в ту сторону и вовсе не глядел! Увиденное так поразило его, что он аж вздрогнул от испуга.

Лунный свет выхватил из мрака бритый лоб и монашескую рясу… Да это же один из молодых монахов Заоблачного монастыря!

Стоит напомнить, что, поскольку в Заоблачный монастырь пожаловала гостья, молодые монахи предоставили Юнь Фуи свою комнату во флигеле, а сами легли спать с Чэнь Гуном и всеми прочими гостями на общих нарах. И когда Чэнь Гун вскочил полюбопытствовать, отчего поднялась суматоха, во флигеле царила кромешная тьма. То, что люди Союза Вездесущих поднялись и ушли, Чэнь Гун понял, но на молодых монахов не обратил ни малейшего внимания.

Но вот что странно… Голос молодого монаха, спрятавшегося за колонной, теперь звучал совсем иначе. Он был сладким, нежным и… женским!

От этих открытий у Чэнь Гуна голова пошла кругом, мозги сбились в рисовую кашицу. Он никак не мог взять в толк, что тут происходит.

Впрочем, кроме Чэнь Гуна, судьба монаха никого не волновала: остальным и дела не было, подменили ли его сейчас или им изначально притворялся кто-то другой. Зато от одного упоминания «Сочинения о Киноварном Ян» все разом переменились в лице.

– Позвольте узнать, госпожа, а вы кто такая? – первой нашлась Юнь Фуи. – Вы так упорно прячетесь в потемках… Неужели стыдитесь показаться на свету?

– Сперва я рассчитывала тихонько прокрасться, забрать трактат и так же тихонько уйти, – все тем же сладким голоском откликнулся «монашек». – Однако заместительница Юнь не дала мне такой возможности. После вмешался глава Мужун, и мне пришлось показаться.

Рассматривая незнакомку, Юнь Фуи нахмурилась. Но как бы она ни старалась, а понять, с кем имеет дело, решительно не смогла.

Уловив ее взгляд, незнакомка в облике монашка рассмеялась.

– Быть может, заместительница Юнь сочла, что действовала скрытно и осторожно, но как только ее маленький отряд выехал из столицы, он тут же обратил на себя любопытные взоры. О предыдущих двух нападениях и говорить нечего: то были лишь мелкие рыбешки. Однако, как погляжу, сегодня тут собралась целая плеяда талантов. Боюсь, кроме школы Обоюдной Радости и главы Мужуна поблизости скрывается еще немало прославленных мастеров, но те пока не дают о себе знать. Светит луна, сияют звезды, а мы так редко собираемся вместе… Так почему бы нам не позвать остальных? Укрепим же встречей нашу сердечную дружбу! А заодно обсудим, как же поделить цзюань «Сочинения о Киноварном Ян». Как поступим? Отдадим сильнейшему? Или разорвем на части, чтобы каждому досталось по отрывку?

Последнее незнакомка спросила насмешливым тоном, явно подшучивая, но никто не улыбнулся ее предложению.

Юнь Фуи совсем пала духом: с Мужун Цинем она бы еще как-нибудь справилась, но теперь в игру вступила коварная школа Обоюдной Радости, чем разом прибавила трудностей. К тому же, если верить незнакомке, в монастыре скрываются другие прославленные мастера, и они явно решили выждать подходящего случая, чтобы проявить себя.

Но едва Юнь Фуи все это поняла, как к ней обратился Мужун Цинь. Он заговорил с ней веско и убедительно:

– Заместительница Юнь, теперь ты и сама видишь, сколь много серьезных врагов собралось в Заоблачном монастыре. Одной тебе с нами не справиться. Но если отдашь мне цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», от имени императорского двора я пощажу тебя. Обещаю, что под моим покровительством вы спокойно покинете нашу страну.

Услышав его слова, притворщица под личиной монаха (она взяла облик того, что был с простодушным лицом) вышла из-за колонны. Хихикая, девица справедливо заметила:

– Пусть глава Мужун и служит при дворе, но, боюсь, наша школа Обоюдной Радости весьма влиятельна в империи Ци, и у нас куда больше оснований обещать сохранность заместительнице Юнь и ее людям.

Едва договорив, «монашек» исчез, будто испарился. Следом вскрикнул Мужун Сюнь, державший Шэнь Цяо. Не выдержав боли, он невольно отпустил пленника и отступил на несколько шагов. «Монашек» двигался так проворно, что его атаки невозможно было уловить глазом. Однако Мужун Цинь все же предугадал его намерения, молниеносно заслонил собой Мужун Сюня и вскинул руки. Из его рукавов вырвались сверкающие искры – то вылетели тончайшие сияющие лезвия, известные как «крылья цикады». Следом и сам Мужун Цинь бросился к «монашку».

Пока они сражались, озаренные лунным сиянием, Чэнь Гун как завороженный глядел на них. Две фигуры так и порхали, рукава и одежды их развевались; ночной мрак то и дело разрезали яркие лучи – то был полет светящихся «крыльев цикады», наполненных истинной ци. Стремительность этой смертельной схватки напомнила Чэнь Гуну мимолетное цветение персика, и он вдруг понял, как нелепо было его возмущение, когда Союз Вездесущих отказался брать такого простеца, как он, к себе. Все представления Чэнь Гуна о вольнице-цзянху оказались детскими сказками, бесконечно далекими от действительности.

Подумав так, он не удержался и взглянул на Шэнь Цяо: тот спокойно стоял себе на прежнем месте, скрывшись наполовину в тени, и попрежнему сжимал бамбуковую трость. Далеко не всякий заметил бы его в этом убежище.

На первый взгляд Шэнь Цяо казался тем же простецом, но отчего-то другие чувствовали, что в нем кроется немало загадок и сколько ни пытайся их отгадать, все усилия будут тщетны.

Пока Мужун Цинь и «монашек» обменивались ударами, Юнь Фуи огляделась по сторонам и тут же решила, как следует поступить дальше. Она бросилась прочь, и ее поступь была куда стремительнее походки простого человека: на каждый шаг Юнь Фуи приходилось десять обычных, и чудилось, что под ногами просветленной распускаются цветы и касаются ее одежд, но на ткани не остается и следа. В иной раз Юнь Фуи за один миг пересекла бы значительное расстояние, но тут ей удалось сделать лишь шаг – что-то ударило ей в спину. Урон был так велик, что беглянке показалось, будто сама гора Тайшань обрушилась ей на голову.

То были Мужун Цинь и «монашек». Не прерывая сражения и не сговариваясь, они в два счета догнали Юнь Фуи и разом напали на нее!

Заметив, что соперница пропустила удар, «монашек» захихикал и не удержался от ехидного замечания:

– Какая же вы черствая, заместительница Юнь! Собрались бежать, оставив подчиненных на произвол судьбы. Разве до́лжно так поступать главе? Что станется с Союзом Вездесущих, когда вся Поднебесная прознает о вашей трусости? Кто захочет ходить под вашим началом?

Юнь Фуи знала: пока доверенная вещь при ней, никто не навредит ни Лю Цинъя, ни Шангуань Синчэню, ни другим ее людям. Мужун Циню до них дела нет, можно считать, что ее подчиненные временно избежали смерти. Верно рассудив, какое у них положение, Юнь Фуи решилась бежать. Однако ее попытка не удалась, и переодетая монахом соперница теперь откровенно насмехалась над ней, стараясь вывести из терпения, но Юнь Фуи стойко сносила насмешки, не проронив ни слова. Она собиралась с силами, ведь один только Мужун Цинь доставил ей немало хлопот, а когда к нему присоединилась эта ведьма из школы Обоюдной Радости, задача Юнь Фуи усложнилась вдвое.

Все трое соперников вступили в бой и волей-неволей образовали круг, где три потока истинной ци беспрестанно сталкивались и смешивались. Другие, поглядев на эту схватку, тут же постарались отойти подальше, справедливо опасаясь уподобиться рыбе в городском рву. Сия печальная участь не миновала лишь предводителей Лю Цинъя и Шангуань Синчэня, ведь их жизненные точки выбили в таком количестве, что они больше не могли и пальцем пошевелить. По несчастливой случайности один из потоков ци угодил прямо в них. Повреждений было так много, что бедняги сплюнули кровь, наполнившую их рты.

Заметив, как досталось старшим, Ху Янь и Ху Юй аж побелели от страха. Они пробовали было подойти к товарищам, попавшим под горячую руку, но не смогли даже приблизиться к тесному кругу, где бились трое мастеров.

Со стороны можно было подумать, что теперь «монашек» и Мужун Цинь сражаются бок о бок, однако на деле они не доверяли друг другу. Каждый действовал по своему разумению, вынашивал коварные замыслы и собирался при первой же возможности избавиться от соперника. Их разлад уберег Юнь Фуи от разгромного поражения. Поначалу соперники объединили силы и ударили сообща, чем поставили Юнь Фуи в невыгодное положение, но затем она сообразила, как можно не давать покоя то одному, то другому, нащупала в этом деле хрупкое равновесие и теперь усердно его поддерживала.

Несмотря на все ее старания, так не могло продолжаться долго. Мужун Цинь резко сменил тактику, и хрупкое равновесие нарушилось. Поначалу он направил свои сияющие «крылья цикады» прямо в лицо Юнь Фуи, но в самый последний миг передумал: обогнув ее, клинки устремились к «монашку». Следом на соперниц налетел ледяной порыв ветра, что замораживал все на своем пути. Незнакомка, взявшая личину монаха, вовремя сообразила, что ей грозит опасность, и оставила схватку с Юнь Фуи. Прежде притворщицу заботило лишь то, как бы не дать заместительнице ускользнуть, но поток ледяной ци заставил ее уклониться и отступить. Увы, этого было мало! Сияющие тонкие лезвия полетели за притворщицей и стали преследовать ее неотступно, словно тень.

Надо сказать, что по силе Мужун Цинь немного превосходил незнакомку в обличье монашка. Пока они оба сражались против Юнь Фуи, эта разница едва ли была заметна, но стоило Мужун Циню выбрать притворщицу своей целью, как положение ее разом переменилось. Мужун Цинь без всякого труда загнал притворщицу в угол: позади – колонны, сверху – стрехи храмовой крыши. Деваться решительно некуда. Но тут незнакомка под личиной монаха заметила неподалеку Чэнь Гуна, все еще распластанного на земле. Не думая долго, она метнулась к нему, рассчитывая быстро поднять беднягу и заслониться им, как щитом.

Стоит добавить, что те, кто плохо владел боевыми искусствами, как и те, кто вовсе ничего в них не смыслил, не могли уловить глазом движения троицы. Их мелькающие там и здесь фигуры напоминали лишь неверную игру света и тени. Неудивительно, что Чэнь Гун и вовсе не заметил «монашка», который уже потянулся к нему. Не поднимаясь с земли, юноша все так же во все глаза глядел на неописуемый поединок Мужун Циня и Юнь Фуи.

Зато смертельную угрозу почувствовал Шэнь Цяо. Разумеется, он все еще был слаб, здоровье его не поправилось. Нередко он кашлял кровью, и потоки его ци не расходились по телу как следует. Направлять их Шэнь Цяо больше не мог, к тому же боевые искусства, освоенные в прошлом, он почти позабыл, из-за чего путал то одно движение, то другое. Вдобавок во мраке ночи Шэнь Цяо ничего толком не различал. Однако он не мог остаться в стороне и закрыть глаза на гибель Чэнь Гуна. Ничуть не сомневаясь, Шэнь Цяо бросился на выручку.

Поистине, за одно мгновение – десять тысяч изменений. И все последующие события случились как будто разом.

Чэнь Гун и понять ничего не успел, как его со всей силы толкнули наземь. Незнакомка, принявшая личину монаха, уже приготовилась схватить его, но поймала лишь бамбуковую трость, отчего в удивлении вскрикнула.

Притворщица потерпела неудачу, и ей ничего не оставалось, кроме как отпустить трость и встретить летящие к ней сияющие лезвия. Из-под рукава показалась нежная белая ладонь, пальцы щелкнули и сложились в «цветок», готовый принять на себя удар «крыльев цикады». Несмотря на все предосторожности, сияющие лезвия с легкостью пробили заслон ци и глубоко вонзились в ладонь девицы по левую и правую стороны. Впрочем, не успей притворщица перехватить ножи, и те бы впились еще глубже. Нежную белую руку обагрила кровь.

Лицо «монашка» исказила кровожадная злоба. Ах, если бы не дурацкая трость, клинки впились бы в козла отпущения, распростертого у ее ног! Но кто-то все испортил, и теперь она получила тяжкую рану!

Потеряв всякий интерес к поединку между Юнь Фуи и Мужун Цинем, незнакомка, взявшая личину монаха, обернулась к Шэнь Цяо и угрожающе ринулась к нему. Пальцы ее скрючились в когти. Еще чутьчуть – и вцепится в него!

Мужун Цинь метнул ножи в притворщицу неслучайно. Пару мгновений назад он решил оставить Юнь Фуи в покое и заняться «монашком», поскольку прекрасно понимал, что предводительница Союза Вездесущих уже никуда не денется. А кто из соперников помешает ей скрыться – совершенно неважно.

Будто в ответ на его соображения во мраке раздался звон нефритового колокольчика, да такой ясный, что все присутствующие ощутили, как их зрение и слух мигом очистились. Однако для Юнь Фуи этот звон был губителен: она тут же почувствовала, как тысячи игл впиваются в ее тело, как десять тысяч мечей прознают ее сердце. Нестерпимая боль охватила ее с ног до головы, потоки истинной ци внутри нее замерли.

«Это еще кто?!» – испугалась Юнь Фуи.

Впрочем, ей было решительно все равно, кто явился за ней. Ее охватил такой ужас, что хотелось бежать без оглядки. Она ринулась вперед, но тут обнаружила, что ее опутала невидимая сеть. Теперь Юнь Фуи не могла и шагу ступить.

Прежде по глупости своей Юнь Фуи считала, что нет ничего страшного в том, чтобы в своих умениях уступать десятке сильнейших мастеров Поднебесной, ведь она и так достаточно сильна. И только оказавшись в плену, Юнь Фуи с горечью поняла, как жестоко ошибалась. Неизвестный противник еще не показался ей на глаза, а уже скрутил в бараний рог. Неужто этой ночью ей суждено утратить то, что было доверено? Юнь Фуи охватило отчаяние.

Тем временем незнакомка под личиной монаха уже бросилась на Шэнь Цяо. Рука ее мелькнула быстрее молнии: видно, притворщица ничуть не сомневалась в своем намерении. Да и в самом деле, зачем мешкать? Может, в поединке один на один она и уступала Юнь Фуи или Мужун Циню, но одолеть какого-то простеца, далекого от мира цзянху, ей ничего не стоило – только пожелай. Пусть тот и сумел помешать ей схватить юношу и закрыться его телом от метательных ножей, но слепец лишь сделал изящный ход, выгадав удачное мгновение, отчего и застал ее врасплох.

Теперь же незнакомка была настроена решительно, и Шэнь Цяо не мог ей противостоять. В сущности, эта девица под личиной монаха и не считала его противником. Ей думалось, что он заслуживает смерти уже тем, что, не рассчитав силы, сунул нос в чужие дела. Так что о нем жалеть? Он бесполезен, даром что красив, и скоро будет мертв.

Ее белая рука промелькнула молнией – истинная ци бурлящей рекой устремилась к Шэнь Цяо, и его захлестнула волна ужасающей злобы. Между ним и притворщицей еще оставалось где-то пять-шесть шагов, а он уже едва дышал. В глазах потемнело, грудь сдавило от боли. Не чуя под собой ног, Шэнь Цяо обмяк и ощутил, как у сердца разливается обжигающее пламя. Что-то давило изнутри, мешало ему до тошноты. Рот наполнился кровью. И лишь исторгнув ее, он почувствовал облегчение.

Между тем незнакомка уже настигла Шэнь Цяо. Кончик ее пальца почти коснулся жертвы, но тут… случилось нечто невообразимое. Впрочем, к этому невообразимому Шэнь Цяо не имел ни малейшего отношения.

Из мрака за его спиной вынырнула чья-то рука и до крайности просто, без какого-либо изящества, стремительности или ухищрений, свойственных боевым искусствам, перехватила запястье незнакомки. С первого взгляда было ясно, что эта длинная бледная ладонь принадлежит мужчине. И ее гладкая кожа без мозолей и шрамов говорила о том, что владелец утопает в роскоши и занимает весьма высокое положение в обществе.

Но притворщицу красота этой руки ничуть не восхитила – наоборот, напугала до смерти. Она даже не догадывалась, откуда эта рука взялась, притом вырваться или ответить ударом никак не могла, ведь ее запястье держали мертвой хваткой. Но едва притворщица пришла в себя, как ее руку пронзила резкая боль, да такая, что из груди вырвался крик.

Любой мужчина, заслышав этот вскрик, если не сжалился бы над девицей, то, по крайней мере, ослабил бы хватку. Вот только личина простодушного монашка сыграла с притворщицей злую шутку, да и противник ее обладал поистине каменным сердцем: несмотря на жалобные стоны, он только усилил натиск, отчего кости несчастной затрещали – ей с легкостью раздробили запястье. Следом девица взмыла в воздух, но не потому, что решилась бежать. Ее просто-напросто подбросили вверх и отшвырнули прямо в колонну храма.

Ее хрупкая фигурка со всего маху врезалась в камень, отчего колонна, казалось, дрогнула. Закашлявшись, притворщица медленно сползла вниз и упала наземь. Изо рта ее брызнула кровь. Теперь искалечены были обе руки: одной раздробили кости, а другую изранили тонкие светящиеся клинки. Что ни говори, но дела у притворщицы шли хуже некуда, и выглядела она жалко. Впрочем, потерпев сокрушительное поражение, девица духом не пала. Вскинув голову и впившись взглядом в незнакомца в темных одеждах, она обратилась к нему глухим голосом. Рот ее был полон крови, отчего вопрос прозвучал невнятно:

– Кто же… ты?..

– Что ты на меня так смотришь? – незнакомцу в темных одеяниях, видно, не понравился ее взгляд. – Даже объединившись, Юань Сюсю и Сан Цзинсин не посмеют хвалиться, что без труда одолеют меня, что уж говорить о тебе?

Незнакомку, что взяла себе личину монаха, звали Бай Жун, и она состояла в школе Обоюдной Радости. Услышав имена старших, девица тут же переменилась в лице.

– Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, как ваше имя?

Однако на ее вопрос ответил кое-кто другой. Судя по всему, он выжидал подходящего случая неподалеку.

– Хотелось бы знать, что привело главу Яня сюда?

«Глава Янь… Неужели Янь Уши?!» – изумилась Бай Жун, и глаза ее широко распахнулись.

Будучи лучшей ученицей школы Обоюдной Радости, она нередко слышала о достопочтенном Янь Уши. Пускай три школы неправедного пути вышли из одного истока, однако уже давно пребывали в раздоре. И когда Янь Уши удалился в затвор на десять лет, оставив Чистую Луну без присмотра, школа Обоюдной Радости не преминула воспользоваться слабостью соперников: как говорится, побросать камни в упавшего в колодец. За десять лет они сумели доставить школе Чистой Луны немало забот и хлопот. Но теперь Янь Уши возвратился, взял дела школы в свои руки и принялся воздавать за содеянное. Так что нельзя посетовать, что Бай Жун совсем не заслужила свою тяжкую рану.

Между тем Янь Уши, заслышав вопрос неизвестного, криво ухмыльнулся и проронил:

– Раз даже ты, плешивый старый осел, заявился, так отчего же и мне не прийти?

Будто бы в ответ на его слова из мрака ночи степенно вышел буддийский монах. В руках он держал нефритовый колокольчик. Как ни погляди, но на «плешивого старого осла», как сказал о нем Янь Уши, этот человек нисколько не походил. На вид монаху было не больше тридцати, а сам он так и светился белизной: лицо будто гладкий нефрит, одежды белее снега, и даже самый взыскательный взгляд не нашел бы на них ни пылинки. Новоприбывшему и не нужно было говорить о себе, чтобы другие тут же признали в нем просветленного монаха высшего ранга.

Молодое поколение, к которому относились Мужун Сюнь и Тоба Лянчжэ, его появление ничуть не впечатлило, а вот Мужун Цинь и Юнь Фуи насторожились.

– Кто бы мог подумать, что двое величайших мастеров – наставник государя Сюэтин из империи Чжоу и глава Янь, один из величайших талантов своего времени, – решат, подобно ворам, пробраться в империю Ци, дабы завладеть цзюанью «Сочинения о Киноварном Ян»! – вскричал Мужун Цинь. – Желаете забрать, и пальцем о палец не ударив? Да есть ли у вас совесть?!

– Не горячитесь, глава Мужун, – спокойно ответствовал наставник Сюэтин. – После смерти гогуна княжества Цзинь его величество правитель Чжоу запретил учение Будды, и сей старый монах уже давнымдавно не служит наставником государя. Этой ночью я пришел сюда, дабы исполнить волю моего покойного друга. Надеюсь, заместительница Юнь отдаст искомую вещь мне, чтобы я мог вернуть ее законному владельцу, ведь таково было его заветное желание.

Услышав, что он несет, Бай Жун презрительно сплюнула кровавую слюну и через силу рассмеялась:

– Вы поглядите, какой совестливый монах! Сроду такого не видывала! Ясно как белый день, что он замыслил завладеть драгоценной цзюанью, а все прикрывается волей покойного друга! А ведь в Поднебесной давно известно, что Тао Хунцзин наследника не оставил и «Сочинение о Киноварном Ян» никому не передал. Неужто Тао Хунцзин тебе во сне явился, попросил собрать все части трактата и сжечь?

Пока она обличала его, наставник Сюэтин лишь с безмятежным видом сложил ладони и поклонился, как будто и не слышал упреков Бай Жун.

С появлением еще двух соперников Мужун Цинь и Бай Жун больше не решались нападать на Юнь Фуи, однако той легче не стало. Другие противники оказались серьезнее прежних, и ее охватила мучительная тревога.

После смерти почтеннейшего Ци Фэнгэ среди мастеров боевых искусств Поднебесной довольно скоро определилась десятка непревзойденных. Наставник Сюэтин и Янь Уши в число избранных входили. Сложно сказать, какое именно место занимал каждый из них, но велика вероятность, что оба достигли первой тройки. Много лет Янь Уши не давал о себе знать, но, вернувшись в цзянху, тут же вызвал на поединок Кунье, лучшего из тюркских мастеров, и разгромил его, а ведь тот несколько месяцев назад одолел самого настоятеля-чжанцзяо горы Сюаньду.

Узнав, кто ее соперники, Юнь Фуи совсем отчаялась. Она не могла справиться даже с одним, так чего уж говорить о двух несравненных? От это мысли ей стало горько. Глава Доу Яньшань доверил ей великую ценность, и она приложила все силы, чтобы исполнить его поручение. Однако Юнь Фуи никак не ожидала, что этой ночью ее обступят враги один могущественнее другого. Разумеется, все они друг с другом не ладили, но теперь их объединяла общая цель: завладеть цзюанью «Сочинения о Киноварном Ян», что была при ней. Отчего надеяться, что все передерутся и забудут о Юнь Фуи, не приходилось.

Просветленные в цзянху знали, что «Сочинение о Киноварном Ян» Тао Хунцзиня состоит из пяти цзюаней, что соответствует пяти элементам и пяти плотным и шести полым органам. Его содержательные части назывались следующим образом: «Познающий дух», «Призрачная душа-по», «Блуждающая душа-хунь», «Мутная субстанция» и «Заблуждения». Все пять цзюаней трактата вобрали в себя мудрость трех учений, а потому не будет преувеличением сказать, что «Сочинение о Киноварном Ян» стало величайшей книгой всех времен и народов. Ранее уже было известно, где хранятся три цзюани: при дворе государства Чжоу, в школе Тяньтай и на горе Сюаньду. Местонахождение двух других долгое время оставалось тайной, покрытой мраком.

Опираясь на знания, почерпнутые из доставшихся цзюаней, школы Тяньтай и Сюаньду молниеносно упрочили свое положение в мире боевых искусств и со временем стали неоспоримо верховенствовать. Так что почтеннейший Ци Фэнгэ, выдающийся мастер боевых искусств Поднебесной, происходивший из школы Сюаньду, возвысился во многом благодаря воле случая: ему повезло вовремя ознакомиться с драгоценной цзюанью.

И хотя его ученик, Шэнь Цяо, не повторил успеха учителя, а потом и вовсе проиграл поединок, позорно свалившись со скалы, то была вина исключительно самого Шэнь Цяо, а не «Сочинения о Киноварном Ян», ведь боевое искусство несчастного оказалось далеким от совершенства. И по-прежнему считалось, что и одной цзюани достаточно, дабы разгадать записанные в ней положения, а те, в свою очередь, способны сделать великим мастером любого, кто сумеет их постичь. «Сочинение о Киноварном Ян» могло возвысить практикующего боевые искусства до умений Ци Фэнгэ или любого другого несравненного.

Итак, три цзюани берегли как зеницу ока, и добыть их любому из вольницы-цзянху было чрезвычайно затруднительно. Но две цзюани так и не обрели хозяина, а значит, могли принадлежать любому, у кого хватит сил забрать и защитить их. Вот отчего, когда пошли слухи, будто бы Юнь Фуи держит при себе одну цзюань, на ее маленький отряд стали нападать наемники. Сами подчиненные Юнь Фуи не знали истинного положения вещей и считали, что в двух сундуках они везут редкие драгоценности. Потому-то, услышав о цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», они разом остолбенели и до сих пор не могли прийти в себя.

Когда все соперники показались и обменялись любезностями, воцарилась мертвая тишина. Каждый опасался другого и не решался сделать первый шаг.

Сперва Мужун Цинь собирался отнять цзюань силой, но теперь догадался, что это попросту невозможно: стоит ему хотя бы двинуться к Юнь Фуи, как наставник Сюэтин и Янь Уши тут же перехватят его.

Юнь Фуи, оказавшись в вихре событий, пребывала в полном отчаянии и уже не представляла, как можно прорвать окружение. Вдобавок она понимала: даже если этой ночью ей удастся ускользнуть, назавтра слухи о том, что она держит при себе цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», расползутся по всей Поднебесной, и тогда за ней пустится в погоню еще больше желающих завладеть трактатом. В худшем случае цзюанью заинтересуется школа Лазоревых Облаков, что на горе Тайшань, и академия Великой Реки. В таком случае Союзу Вездесущих следует забыть о спокойных деньках. Как им справиться с многочисленным противником?

Деваться Юнь Фуи было некуда, и она после некоторых размышлений решила признать поражение и отступить. Но для этого требовалось выбрать союзника. Юнь Фуи остановилась на том, кто более всех внушал доверие, и обратилась к нему за помощью:

– Верно говорят, что каждому по способностям… Теперь я вижу, что Союз Вездесущих слаб, и если мы любой ценой постараемся сохранить вверенное нам сокровище, оно неизбежно станет не благословением, а проклятием… Во имя мира я хочу сама отдать цзюань «Сочинения о Киноварном Ян». Скажите, наставник Сюэтин, сумеете ли вы поручиться за меня и взять под опеку моих подчиненных? Если я отдам трактат вам?

Пробормотав имя Будды, наставник Сюэтин заметил:

– Заместительница Юнь проницательна и умна. Разве сей старый монах посмеет не приложить все силы, дабы исполнить ее просьбу?

Подумав еще немного, Юнь Фуи скрепя сердце вынула из-за пазухи крохотную бамбуковую трубочку. Никто не ожидал, что цзюань величайшего в мире трактата окажется так мала – не толще женского запястья. Чтобы поглядеть на трубочку, братья Ху, подчиненные Юнь Фуи, невольно вытянули шеи. Даже искалеченная Бай Жун постаралась выпрямиться, чтобы получше ее рассмотреть.

Впрочем, ей оставалось только глядеть, ведь больше сражаться за цзюань притворщица не могла. Прислонившись к колонне, Бай Жун решила там и оставаться, чтобы вдоволь насладиться занятным зрелищем, что разворачивалось прямо на ее глазах.

Едва Юнь Фуи показала трубочку, как Мужун Цинь тенью метнулся к ней. Однако приблизиться он так и не сумел: наставник Сюэтин тотчас выставил ладонь и отправил ему в спину воздушный поток. Вместе с тем раздался неумолчный звон нефритового колокольчика, чьи удары проникали прямо в сердце. Теперь уже Мужун Цинь, как и Юнь Фуи, испытал его губительную мощь на себе. Ноги вельможи отяжелели, словно каждая теперь весила тысячу цзиней, грудь сдавило до невозможного. Что-то мешало вздохнуть, и Мужун Циню мучительно захотелось исторгнуть мешающий сгусток.

Он мигом сообразил, что всему виной звон колокольчика, а потому надобно заткнуть уши, но рука его все так же тянулась к Юнь Фуи, чтобы выхватить у нее бамбуковую трубочку.

Янь Уши тоже вступил в бой. Трудно сказать, что было у него на уме, только он в один миг оказался позади Мужун Циня, да так стремительно, что и тень цветка не успеет всколыхнуться. Вытянув руку, он, вопреки ожиданиям, не стал преграждать путь Мужун Циню; вместо этого он как будто прервал атаку наставника Сюэтина.

Оба несравненных схлестнулись в поединке и тотчас обменялись не одним десятком ударов. Движений их не могли уловить даже молодые дарования, братья Ху Янь и Ху Юй, так что уж говорить о Чэнь Гуне, у которого перед глазами лишь мелькало что-то. От этого голова у юноши закружилась, но отвести взгляд он не пожелал, а все смотрел на двух мастеров как завороженный.

Его прервал лишь Шэнь Цяо. Подкравшись к Чэнь Гуну, он сжал тому плечо и настойчиво прошептал:

– Сейчас же вставай и беги отсюда.

Раньше на одно его слово Чэнь Гун ответил бы тремя, но не теперь. Неслыханные перемены! Едва заслышав совет братцасюнчжана, юноша, пусть и не без труда, поднялся на ноги и собрался было ковылять без оглядки, но тут…

Неведомая сила ударила его в спину и потянула куда-то ввысь. Насмерть перепугавшись, Чэнь Гун завопил во все горло. Не успел он оглянуться, как оказался на крыше монастыря, где его и оставили. Ноги у юноши задрожали и в конце концов подкосились, отчего он едва не свалился на землю.

Что сказать? В ту ночь Чэнь Гуну не везло как никогда в жизни.

Оказавшись на крыше, он совсем отчаялся. Едва справившись со страхом, Чэнь Гун осторожно поглядел вниз и догадался, что его забросил сюда человек, названный Янь Уши. И теперь он тем же образом схватил Шэнь Цяо, чтобы, видимо, тоже отправить на крышу.

Еще мгновение – и Шэнь Цяо оказался рядом с Чэнь Гуном. Притом в руке он сжимал бамбуковую трубочку, из-за которой и поднялась вся суматоха в монастыре. Судя по всему, ее всучил Янь Уши.

Что с ней надобно делать, Шэнь Цяо не представлял. Как говорится, и не выбросить, и себе не оставить. Озадаченный этим поворотом событий, он беспомощно обратился к Янь Уши – тот следом явился на крышу. – Глава Янь, мы люди маленькие и просто остановились здесь на ночлег. Спрашивают с виноватого, но мы к делам цзянху не имеем никакого отношения. Так что прошу вас, не шутите с нами, а просто отпустите.

На это Янь Уши, посмеиваясь, ответил:

– Да разве я шучу? У тебя в руках величайшая ценность, которую вожделеет каждый в Поднебесной, и я лично передал ее тебе. Так что же ты? Ничуть не рад?

Никто из соперников не ожидал, что Янь Уши вмешается в схватку сугубо для того, чтобы отдать бамбуковую трубочку каким-то простецам, что случайно забрели в монастырь. И теперь все горящие жаждой взоры разом устремились на Шэнь Цяо, и этот пыл алчности едва ли не прожигал в нем дыру.

Уловив слова соперника, наставник Сюэтин нахмурился:

– Глава Янь, к чему впутывать в это дело посторонних?

Однако тот не торопился с ответом. Рассеянно поигрывая нефритовой подвеской, привязанной к поясу, Янь Уши предложил:

– Разве вам не любопытно, что содержится в этой цзюани? Что толку сражаться всю ночь, когда все мы можем достичь желаемого? Однако если я прочту цзюань вслух, вы мне не поверите. Если прочтет кто-то из вас – не поверю я. Так давайте же поручим цзюань ему. Пусть прочтет вслух, а сколько из этого усвоится – тут уж дело каждого.

Глава 6

Встречи и расставания

Янь Уши прослыл человеком взбалмошным и непредсказуемым, готовым пойти против устоев и нарушить привычный порядок вещей. Никто ему был не указ. И соперники его ничуть не удивились, когда Янь Уши предложил разделить содержание цзюани между всеми и прекратить бой.

Больше всех обрадовалась Бай Жун, ведь от школы Обоюдной Радости пришла только она, и завладеть цзюанью «Сочинения о Киноварном Ян» для нее уже не представлялось возможным. Мало того, что она получила тяжкие раны, так против нее выступили наставник Сюэтин и Янь Уши, с кем ей не сравниться. Впрочем, теперь и другим соперникам Бай Жун явно уступала. Но если все согласятся с Янь Уши, то ей удастся хотя бы услышать часть трактата, и тогда Бай Жун будет чем отчитаться наставнику, не говоря уж о несомненной пользе для собственного совершенствования.

Поразмыслив насчет своих выгод, Бай Жун уставилась на бамбуковую трубочку в руках слепца, кому поручили читать.

Вскоре выяснилось, что предложение Янь Уши пришлось всем по нраву. Многие тоже обрадовались. И лишь наставник Сюэтин не разделял всеобщего воодушевления:

– Глава Янь, этот человек не из цзянху. Сегодня он прочтет цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», а завтра весть об этом разлетится по всей округе, и те, кто охотился за трактатом, но не преуспел, неизбежно подошлют к нему наемников. Да, не ваша рука убьет его, но погибнет он из-за вас!

– Какой же ты лицемер, плешивый старый осел, – лениво откликнулся Янь Уши. – Тебе, пока служил наставником государя при чжоуском дворе, вне всяких сомнений, довелось ознакомиться с цзюанью, хранящейся там. Учился ты в школе Тяньтай, и, когда взбунтовался и оставил учение, наставник твой еще здравствовал. Помнится, он высоко ценил тебя. Как знать, может, и цзюань школы Тяньтай тебе приходилось читать. Выходит, с этой цзюанью у тебя будет три части из пяти. Так что же получается? Ты из тех, кто беден на словах, а на деле своего не упустит?

Вопреки ожиданиям, Мужун Цинь принял сторону Янь Уши и язвительно заметил:

– Нам известно, что наставник Сюэтин – человек выдающихся талантов. Если слушать вам не по нраву, всегда можно удалиться. Зачем ставить препоны тем, кто стремится к лучшему будущему? К чему все эти проповеди? Уж не обижен ли наставник тем, что не сумел единолично завладеть цзюанью?

На эти колкости монах лишь тяжело вздохнул, но промолчал.

Между тем Янь Уши выискал на спине Шэнь Цяо необходимые жизненные точки и надавил на них. Он велел:

– Читай.

Случайному наблюдателю могло показаться, что Янь Уши просто запугивает слепца, однако Шэнь Цяо тут же почувствовал великие изменения: закупоренные меридианы мгновенно очистились, теплая ци разлилась по всему телу, перед глазами прояснилось. Теперь он видел не хуже других, даром что на дворе стояла темная ночь. Шэнь Цяо догадался, что глава Янь воспользовался неким тайным умением, дабы временно исцелить его.

Кто бы мог подумать, что именно глава неправедной школы Янь Уши пожелает спасти его жизнь… И все же, хотя их знакомство началось с благодеяния, Шэнь Цяо нисколько не обманывался на его счет и не думал, что этот человек проявляет к нему особое внимание. Притом Шэнь Цяо мучили смутные догадки, и теперь он с еще большей настороженностью, близкой к полному отчуждению, относился к главе Янь.

Впрочем, что бы он ни думал, а перечить этому несравненному не мог. Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как покориться своей судьбе.

Взяв бамбуковую трубочку поудобнее, он медленно открутил крышку и вынул оттуда плотно свернутые бамбуковые дощечки. Сами они оказались чрезвычайно тонкими, а потому в развернутом виде свиток достигал трех чи. На каждую дощечку нанесли иероглифы, да такие мелкие, что только благодаря яркому лунному свету да тайному умению Янь Уши, от которого Шэнь Цяо временно прозрел, можно было с горем пополам разобрать написанное.

Пока Шэнь Цяо изучал таблички, охотники за цзюанью не сводили с него алчного взгляда. Если бы их жадность могла прожигать, они наверняка бы оставили на несчастном множество дыр.

Наконец Шэнь Цяо прищурился, вглядываясь в написанное, и стал неторопливо читать, старательно выговаривая каждое слово:

– Селезенка хранит разум. Приобретенные мысли есть заблуждения, а врожденные убеждения есть вера…

Читал он обычно, не вкладывая в голос силу, к тому же в его теле больше не струилась внутренняя ци, которая могла бы поспособствовать в этом трудном деле. Но от него и не ждали громкого и внятного чтения: соперники, столпившиеся внизу, отличались на редкость острым слухом и с легкостью улавливали каждое слово.

Положений, записанных на табличках, оказалось немного, и хотя Шэнь Цяо читал неторопливо, но с делом управился сравнительно скоро: хватило примерно половины большого часа.

Однако Шэнь Цяо все равно выбился из сил. В горле у него пересохло. Покончив с поручением, он передал дощечки Янь Уши, и тот убрал с его спины исцеляющую руку. Тут же приятное тепло разливающейся ци покинуло Шэнь Цяо, мир перед глазами стал понемногу меркнуть. Быть может, читая с табличек, он слишком утомил глаза, отчего они горели огнем. Шэнь Цяо невольно зажмурился и прикрыл их рукой, а другой вцепился в бамбуковую трость, стараясь удержаться на ногах. Спина сгорбилась, дышал он тяжело и часто.

Но Янь Уши до его здоровья не было никакого дела. Выхватив протянутые таблички, он небрежно взмахнул рукавом и, не говоря ни слова, подбросил их. Одно мгновение – и они рассыпались пылью, развеялись по ветру.

Его выходка потрясла соперников до глубины души.

Первым пришел в себя Мужун Сюнь. Он был молод и вспыльчив, а потому завопил во всю глотку:

– Это же одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян»! Величайшая драгоценность! А ты ее уничтожил!

– Только утраченное можно назвать драгоценностью, – равнодушно заметил Янь Уши. – Да и положения прочитаны вслух, а уж сколько запомнил ты, дело твое.

Это безразличие оставило Мужун Сюня без слов. Он задыхался от гнева, прожигал Янь Уши злобным взглядом, но напасть на него не решался.

Что до Янь Уши, то он несколько раз хлопнул в ладоши, отряхнул рукава от пыли, развернулся и был таков. Судя по всему, о случившемся он уже забыл, и разбитые чаяния других его нисколько не заботили. Мало кто мог его остановить и спросить ответ за содеянное. Даже наставник Сюэтин не шелохнулся, что уж говорить о других.

Фигура Янь Уши исчезла во мраке ночи. Бай Жун ушла сразу за ним, даже не позаботившись о своих ранах, но вовсе не потому, что желала нагнать его и отомстить. Она спешила найти укромное место и поскорее записать по памяти услышанное.

Мужун Сюнь и Тоба Лянчжэ вопросительно взглянули на Мужун Циня. Подумав немного, тот велел:

– Уходим!

И все трое спешно покинули монастырь.

Только тогда наставник Сюэтин тихо вздохнул и обратился к Юнь Фуи:

– Видно, заместительница Юнь этой ночью порядочно натерпелась страху… Прошу, передайте нижайший поклон главе Доу от имени сего бедного монаха.

Пускай этот человек так же, как и другие, охотился за Юнь Фуи, но та не имела ни малейшего желания сводить с ним счеты или призывать к ответу. Цзюань уже уничтожили, так к чему затевать драку?

– Доброго вам пути, наставник, – холодно ответствовала она.

Когда ушел и наставник Сюэтин, Юнь Фуи приказала братьям Ху помочь предводителям Лю Цинъя и Шангуань Синчэню, а сама обратилась к Шэнь Цяо и Чэнь Гуну.

– Сегодня по вине Союза Вездесущих вы угодили в беду. Прошу простить меня за это. Уж не знаю, куда вы направляетесь, но, если нам по пути, мы с удовольствием подвезем вас.

Еще днем, услыхав такое предложение, Чэнь Гун пришел бы в неописуемый восторг, но после ночной суматохи он уже набрался ума и теперь понимал, что как бы человек ни был хорош, а всегда найдется кто-то лучше. Притязания его поуменьшились, однако так просто отказаться от своих мечтаний попасть в Союз Вездесущих и присоединиться к миру цзянху он все же не мог. Вопрос смутил Чэнь Гуна, и он не знал, как следует ответить. Благо что Шэнь Цяо, стоявший рядом, его опередил и вежливо отказался:

– Премного благодарны вам за заботу. Мы держим путь на юг, к родным, надеясь найти у них приют, и никак не ожидали, что столкнемся с такой напастью. Сейчас мы напуганы и хотим только поскорее уйти, чтобы продолжить свое путешествие. Прошу меня простить, но мы люди простые, не из цзянху, и не хотим иметь с вами никаких дел.

Юнь Фуи задумалась.

– Ты еще помнишь прочитанное?

Шэнь Цяо покачал головой.

– Оба мы из бедной семьи, двоюродный брат грамоте не обучен. Что до меня, то иероглифы я разбираю с горем пополам, а классических книг и вовсе не читал. Тот выдающийся мастер, что поручил мне цзюань, сотворил какое-то чудо: пока он касался спины, я видел иероглифы на дощечках, но когда дочитал, а он убрал руку, здоровье мое стало как прежде. В голове один туман стоит, так как же надеяться, что я что-то запомнил?

Пока он говорил, Юнь Фуи заметила, что взгляд его устремлен мимо нее и блуждает, как у слепца. Белки приобрели синеватый оттенок, что указывало на болезнь глаз. Досадуя про себя, Юнь Фуи решила, что этот человек говорит правду, и не стала настаивать.

– Ну что ж. Нам нужно уже выдвигаться, поэтому уйдем раньше вас. Если окажетесь в беде и понадобится покровительство, загляните в ближайшую ячейку Союза Вездесущих и назовите мое имя.

Шэнь Цяо сердечно поблагодарил ее, и Чэнь Гун, поглядев на братцасюнчжана, последовал его примеру.

Юнь Фуи действительно не стала мешкать: приказав подобрать раненых предводителей, она вместе с братьями Ху тотчас отбыла в город. Сундуки они бросили во флигеле, ведь в них больше не было надобности.

Заоблачный монастырь опустел.

Когда просветленные из Союза Вездесущих скрылись из виду, Чэнь Гун легонько похлопал Шэнь Цяо по плечу и спросил:

– Что ж ты отказался? Сказала же, что подвезет нас. Разве с ними не сохраннее? – говорил он пугливым шепотом, словно опасался, что кто-нибудь их услышит.

Несмотря на то что глаза Шэнь Цяо еще жгло, он не удержался от улыбки.

– Тогда отчего ты не возразил на мой отказ? Отчего не ушел вместе с ними?

Чэнь Гун немного помолчал, а потом признался:

– Да как им поверишь! Тебе-то, ясное дело, я уже доверяю.

Шэнь Цяо тяжко вздохнул.

– Думается, заместительница Юнь звала нас сугубо из опасений, что не запомнила все в точности. Быть может, она надеялась, что мы поможем восстановить трактат по памяти. Слухи о сегодняшней ночи быстро разлетятся, и теперь тысячи желающих постараются всеми правдами и неправдами заполучить копию. Кто знает, не избавятся ли от нас, если на людей Союза нападут.

От его догадок Чэнь Гун как прозрел. Не удержавшись, он в сердцах выругался:

– Вот дрянь! То-то и гляжу, что ни с того ни с сего добренькой стала! Значит, дурное замыслила. Уже тогда! А ведь не придержи ты меня при себе, и я бы потащился за ними!

– Не горячись, это лишь мое предположение, – постарался успокоить его Шэнь Цяо. – Судя по всему, «Сочинение о Киноварном Ян» для них драгоценно, и оттого они сейчас более всего страшатся позабыть содержание трактата. Быть может, они торопятся отыскать укромное место, дабы спокойно записать все, что удалось услышать. Восстановленные по памяти копии, вне всяких сомнений, станут вожделенной добычей для тех, кому не посчастливилось присутствовать в монастыре. Мы не из цзянху, сами отпор дать не сможем, постоять за нас некому, а потому, если отправимся с людьми Союза и на тех нападут, снова угодим в беду, как рыбы во рву, когда горят ворота.

От его размышлений Чэнь Гун совсем пал духом.

– Твоя правда. Раньше, когда я натыкался на ячейки Союза Вездесущих, что в округе Фунин, мне все мерещилось, какие ж они грозные да величественные. Каждый день мечтал к ним попасть. Да только пустое все, глупости одни. Этой ночью я поглядел, что да как, и все уразумел. Боевыми искусствами я почти не владею, стало быть, если и возьмут в Союз, то лишь на черную работу. Всю жизнь будут на них спину гнуть!

Решив между собой, что поступили они верно, Шэнь Цяо и Чэнь Гун вернулись в монастырь. С чтения трактата прошло уже около половины большого часа, и глазная боль Шэнь Цяо стала понемногу стихать, однако он больше ничего не видел, прямо как во времена, когда только очнулся после падения.

Размышляя о случившемся, Шэнь Цяо подумал, что без чужого вмешательства зрение к нему будет возвращаться долго, быть может, в течение нескольких месяцев или даже лет. А ведь Янь Уши сумел мгновенно исцелить его. Другое дело, что прозрение длилось не более половины большого часа, да и плата за него оказалась слишком высока. Не исключено, что теперь естественное выздоровление порядком затянется, и Шэнь Цяо в этом вопросе опять отбросило на несколько шагов.

Мысль об этом заставила Шэнь Цяо горько усмехнуться. Теперь он сполна осознал, сколь равнодушен и безжалостен Янь Уши.

«Боюсь, – подумал он, – Янь Уши спас мне жизнь вовсе не из добрых намерений».

Да и случайно ли он заявился в монастырь этой ночью?

От размышлений его отвлек Чэнь Гун, который подергал Шэнь Цяо за рукав:

– Скажи-ка, если тот монашек подставным оказался, то настоящий где? И другой еще с настоятелем? Неужто им навсегда заткнули рты? – в голосе его проскочили нотки страха.

Шэнь Цяо ничего не ответил ему, и это молчание было красноречивее слов. Чэнь Гун побелел как полотно и больше ничего не спрашивал. Раньше юноша бахвалился, что не страшится ни Неба, ни земли, но этой ночью он как никогда ясно увидел: все в этом мире принадлежит сильнейшему, а слабый не ровен час погибнет ни за что ни про что. Таково уж смутное время, в которое им довелось жить.

* * *

Вскоре они нашли старика и двух молодых монахов. Всех трех побросали в комнате настоятеля вповалку, ничуть не заботясь скрыть следы преступления. Увидев убитых, Чэнь Гун так перепугался, что ноги у него подкосились. Едва справившись с собой, он бросился вон из комнаты. Лишь наткнувшись на своего спутника, юноша успокоился.

Хотя Шэнь Цяо был слеп и не видел, что на лице Чэнь Гуна, но, как ни странно, одним своим присутствием сумел утешить его.

– Их же та девица убила, да? Которая монахом прикинулась? – дрожащими губами спросил у него Чэнь Гун. – Ну и жестокая… А чего не связала просто? Чего рты не заткнула? Зачем сразу убивать?

– Видно, такова ее привычка, – немного помолчав, откликнулся Шэнь Цяо. И следом добавил:

– Иным людям не нужны причины поступать так, а не иначе. Им думается, что они вправе распоряжаться чужими жизнями, и лишь из прихоти творят добро или зло.

Выслушав его объяснения, Чэнь Гун, понурившись, так и застыл на месте. Перед глазами юноши стояли тела убитых, и особенно ему запомнилось засохшее кровавое пятно на одеждах старика-настоятеля. Всего-то одна ночь прошла, а весь мир перевернулся, и то, что Чэнь Гун узнал за десять лет жизни, обратилось в ничто. Потрясение его было столь глубоко, что он никак не мог прийти в себя.

«Нет! Не желаю отдавать свою жизнь в чужие руки! – подумал про себя Чэнь Гун. – Желаю быть сам выше других! И чтоб их судьба зависела от меня!»

Следом он невольно припомнил тех выдающихся мастеров, кого увидел этой ночью. Разумеется, больше других его привлек яркий своеволец и сумасброд Янь Уши. Он выгодно отличался от прочих и особенно от всегда невозмутимого и сдержанного наставника Сюэтина, как будто далекого от бренного мира.

Шэнь Цяо и не подозревал, что за мысли роятся в голове Чэнь Гуна, и посчитал, что тот просто перепугался. Стараясь утешить юношу, он ласково потрепал того за плечо и мягко предложил:

– Все встречи в этом мире предопределены. Поскольку настоятель этого монастыря позволил нам переночевать, чем оказал большую услугу, надобно ответить на добро добром. Давай похороним его завтра вместе с учениками.

– Давай, – тяжко вздохнув, согласился Чэнь Гун.

Едва рассвело, как оба взялись за погребение убитых. Наспех покончив с этим делом, Шэнь Цяо и Чэнь Гун заторопились в город и скоро оказались там.

После событий минувшей ночи Чэнь Гун вздрагивал от каждого шороха и не желал оставаться в городе надолго. К тому же, едва завидев метку Союза Вездесущих на одеяниях и товарах, он всегда страшно пугался, отказывался идти дальше и все тянул Шэнь Цяо за руку, уговаривая вернуться назад. Шэнь Цяо, наблюдая за перепуганным юнцом, и не знал, смеяться ему или плакать.

В конце концов он не выдержал и сказал Чэнь Гуну:

– Не надо так волноваться. Никто нас не заметит. Они даже полных имен наших не знают. Если и пойдут в нашу сторону, то обратятся к кому-нибудь другому.

Однако не успел он закончить, как откуда-то сверху послышался смешок, и кто-то проговорил чарующим голоском:

– А мне думается, тревожится он не зря! Кстати сказать, прошлой ночью было так темно, что я толком не разглядела вас, господин, и не заметила, как вы очаровательны. Чуть не упустила такого красавца!

Этот сладкий голосок показался двум путникам странно знакомым.

Чэнь Гун задрал голову и увидел, что на городской стене сидит молоденькая девушка в алом платье. Темные волосы ее, собранные в узел, схватывало золотое кольцо. Встретившись с юношей взглядом, она премило улыбнулась. Кроме голоса, теперь ничто не напоминало о том молодом монахе, напавшем на Чэнь Гуна минувшей ночью.

Догадавшись, кто перед ними, юноша затрясся мелкой дрожью. А ведь раньше, если бы он углядел на улице такую красавицу, Чэнь Гун не сумел бы пройти мимо и пялился бы на нее во все глаза. Но не теперь: воспоминания об убийстве в Заоблачном монастыре были еще слишком свежи, и Чэнь Гун, чувствуя мороз по коже, поспешил отвести взгляд.

Бай Жун, заметив его ужас, захихикала.

– Что же ты перепугался? Разве не рад встретить старого друга? А ведь я так старалась вас разыскать!

Шэнь Цяо поначалу ничего не ответил на ее слова, а только, прислушавшись, повернулся в сторону голоса и поклонился в знак приветствия. Выразив почтение, он вежливо осведомился:

– Что же побудило барышню отправиться на наши поиски?

Услышав его обращение, Бай Жун надула губки.

– Какая же я вам барышня? Обращаетесь ко мне так, будто мы и вовсе не знакомы! Моя фамилия Бай, полностью меня зовут Бай Жун, что означает «белый бархат», есть такие пионы. Так что можешь меня называть попросту Пиончиком, иначе – Сяо Мудань!

С этими словами она вдруг одним ловким текучим движением соскользнула со стены и оказалась прямо перед ними.

Похоже, Шэнь Цяо интересовал Бай Жун гораздо больше Чэнь Гуна: она даже потянулась к слепцу, чтобы потрогать его лицо. Однако Шэнь Цяо как будто что-то почувствовал и отступил на пару шагов раньше, чем она поднесла к нему палец.

Заметив его настороженность, Бай Жун снова рассмеялась. Она не стала ходить вокруг да около и принялась объяснять, для чего пришла:

– Прошлой ночью один из вас прочел цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», а второй стоял подле и слушал. Что-то мне подсказывает, что вы немало запомнили. Основное по памяти я уже записала, но некоторые тонкости не могу припомнить, а потому нуждаюсь в вашей помощи. Что до вознаграждения, то, как закончим, я с вами расплачусь. Пожелаете денег или красавицу – все возможно! – Последнее она проговорила нараспев, с лукавой улыбкой и кокетством, что тронут сердце любого мужчины.

Уши Чэнь Гуна запылали, и он уже было открыл рот, чтобы согласиться, но тут кто-то крепко сжал его плечо. От боли он мигом пришел в себя и замотал головой, как погремушкабарабанчик.

– Я ни читать, ни писать не умею!

– Мы вовсе не те, кто вам нужен, – вступился за него Шэнь Цяо. – Он неграмотен, я слеп. Прошлой ночью я лишь зачитал таблички, которые мне дали, а смысла их не понял. Вдобавок, покончив с поручением, тут же все позабыл. Боюсь, я ничем не сумею вам помочь.

Но Бай Жун будто не желала его слушать. На ее губах по-прежнему играла улыбка. Дождавшись, когда Шэнь Цяо доскажет, она ловко возразила:

– Вполне естественно, что прямо сейчас ничего не припоминается: мысли путаются, сердце в смятении… Пойдемте со мной! Быть может, спустя время вы хорошенько поразмыслите, и там, глядишь, что-то да придет на ум. Ну, взгляните же на меня! Неужели отвергнете такую красавицу?

Не дожидаясь, когда Шэнь Цяо придумает новую отговорку, она потянулась к нему и Чэнь Гуну, дабы схватить сразу обоих.

При виде белых изящных рук, готовых вот-вот опуститься им на плечи, Чэнь Гун страшно перепугался. В голове набатом била кровь, внутри все кричало, что нужно бежать, однако что-то держало его на месте и не давало оторвать взгляда от девичьих пальцев. Наконец Чэнь Гуна взял такой ужас, что тело его задеревенело, ноги подкосились, и он осел мешком наземь.

Однако Бай Жун их так и не коснулась. Ее прервал чей-то старчески скрипучий голос:

– Сегодня шимэй в прекрасном расположении духа. Видно, собирается кого-то убить.

Все трое вскинули головы и разом приметили на городской стене миловидного юношу. Не дожидаясь приглашения к беседе, тот легко, словно перышко, спрыгнул вниз и обернулся к Бай Жун – та слегка побледнела. – Неужели шимэй мне не рада? А ведь мы так редко видимся! – посмеявшись, заметил юноша все тем же скрипучим голосом.

Звали его Хо Сицзин, и он тоже принадлежал к школе Обоюдной Радости.

Его появление не оставило Бай Жун выбора: пришлось бросить своих жертв и всецело сосредоточиться на нежданном соученике.

– Что ты, шисюн! Мы с тобой и правда давненько не виделись, вот я и застыла от радости и удивления!

Хо Сицзин бросил ей лживо-радушную улыбку, а сам скользнул взглядом по Чэнь Гуну и остановился на Шэнь Цяо. Последним-то он и заинтересовался.

– Господин очень красив. Если уж шимэй собирается с ним расправиться, отчего не отдать это прекрасное лицо мне? Прежде чем он умрет? Услышав его предложение, Бай Жун ужом проскользнула между Шэнь Цяо и Хо Сицзином.

– Шисюн такой шутник! Я и не думала их убивать. Но как же шисюн тут оказался? Не может быть, чтобы он прошел тысячи ли лишь затем, чтобы по-дружески поболтать о былом!

– До меня дошли слухи, будто бы прошлой ночью шимэй крупно повезло, – начал издалека Хо Сицзин. – Волею случая я оказался неподалеку, вот и заглянул узнать подробности.

– Шисюн говорит загадками. Шимэй не понимает, о чем речь.

Хо Сицзин многозначительно хмыкнул.

– Прошлой ночью отряд Союза Вездесущих, перевозивший груз, остановился в Заоблачном монастыре, где обнаружилось, что они владеют цзюанью «Сочинения о Киноварном Ян». Вскоре в монастыре появился Янь Уши, отнял цзюань и избавился от нее. Однако ходит молва, что перед уничтожением он приказал кому-то зачитать цзюань вслух. Мне известно, что прошлой ночью ты была в том монастыре. Шимэй умна и сообразительна, само собой разумеется, что она уже записала трактат по памяти, дабы преподнести учителю. Верно говорю?

В ответ Бай Жун, точно маленькая девочка, показала ему язык и надула губки.

– Ну разумеется, я глубоко почитаю учителя и желаю преподнести ему такую редкость. Неужели шисюн, услышав вести, решил присвоить мои заслуги себе? Этому не бывать!

– У шисюна есть встречное предложение, весьма для тебя выгодное, – продолжал Хо Синцзин. – Почему бы тебе не передать свои записи мне на хранение? А после мы вместе вернемся к наставнику и отчитаемся о выполненном поручении. Так тебе не придется бояться охотников за цзюанью.

– Шисюн меня за полную дурочку держит? – засмеялась Бай Жун.

Хо Синцзин одарил ее ответной улыбкой.

– Печально знать, что ты совсем не веришь своему шисюну. Ты разбиваешь мне сердце!

Быть может, случайный наблюдатель, поглядев на них, решил бы, что перед ним обычные шисюн и шимэй, что весело болтают и смеются. Однако за добрыми словами и улыбками стояла угроза. Как говорится, на устах мед, а за пазухой нож, и оба зорко высматривали уязвимости друг друга.

Воспользовавшись замешательством Бай Жун, Шэнь Цяо с Чэнь Гуном поспешили удалиться, но та не бросилась за ними в погоню. Что бы те ни думали, а Пиончик ни на миг не спускала с них глаз и осталась с Хо Синцзином сугубо потому, что боялась угодить в ловушку шисюна.

– Они скрылись, – вскинув брови, заметил Хо Синцзин. – Неужели шимэй не хочет их догнать?

Бай Жун захихикала.

– Я сочла, что шисюн для меня важнее.

В их нежных речах так и чувствовался мед любви, но оба нисколько не обманывались: они терпеть не могли друг друга.

* * *

Чэнь Гун и сам не понял, как Шэнь Цяо поднял его на ноги и потащил за собой. Они бросились вперед, не разбирая дороги, лишь бы оторваться от возможных преследователей. Беда лишь в том, что Шэнь Цяо отчаянно спотыкался и натыкался то на углы, то на препятствия, хотя по-прежнему нащупывал путь бамбуковой тростью. Глядя на него, Чэнь Гун догадался, что тот опять ничего не видит. Но сменить братцасюнчжана юноше не хватало сил. Изможденный, он и сам едва поспевал за ним и мог разве что на бегу подсказывать, где нужно повернуть.

Прошло чуть более половины большого часа, когда Чэнь Гун совсем запыхался и взмолился:

– По… погоди! Да не беги ты! Не могу… больше!

Шэнь Цяо, пожалев юношу, замедлил шаг, но лицо его оставалось серьезным. Он вел Чэн Гуна в ближайшую гостиницу. Тот, догадавшись, куда они следуют, в удивлении спросил:

– Мы разве остаемся? Может, ну его, уйдем отсюда поскорей, пока та ведьма нас не сцапала?

– Они, несомненно, решат, что мы сейчас же покинем город, – объяснил свою затею Шэнь Цяо. – Стало быть, за городские стены лучше не выходить. К тому же здесь живет великое множество людей, и в толпе отыскать нас непросто. Сперва переночуем в гостинице, а утром решим, что делать дальше. Может, при случае выберемся из города. О Бай Жун не беспокойся: из-за того мужчины ей сейчас не до нас.

В гостинице они взяли отдельную комнату и отправились спать.

Поглядев на братца-сюнчжана, Чэнь Гун вдруг обнаружил, что на нем лица нет и он окончательно выбился из сил, даром что недавно неутомимо мчался вперед. Чэнь Гуну вовремя вспомнилось, что его спутник гораздо слабее него, да и со здоровьем у Шэнь Цяо не ладится: пройдет всего ничего, а уже тяжко дышит. Пожалев больного, юноша предложил:

– Давай-ка я себе на полу постелю, а ты кровать забирай.

Шэнь Цяо не стал из вежливости отнекиваться, ведь чувствовал, что едва стоит на ногах и постель ему просто необходима. Прошлой ночью Янь Уши влил в него свою ци и заставил прозреть, отчего глаза Шэнь Цяо слишком утомились, а тело быстро истратило силы. Пока они с Чэнь Гуном уносили ноги, Шэнь Цяо не позволял себе дать слабину, но теперь, когда они худо-бедно скрылись, он почувствовал изнеможение и едва ли не рухнул там же, где стоял.

Между тем Чэнь Гун, вспомнив недавнюю встречу, решил полюбопытствовать:

– Разве эти двое не шисюн и шимэй? Считай, родные люди, нет? Так почему цапаются, будто заклятые враги? А парень тот и вовсе какой-то странный… На лицо юнец, а голос как у старика!

– Просто он из тех, кто умеет «Украсть небо и подменить солнце», – коротко ответил Шэнь Цяо, потирая виски.

– «Украсть небо и подменить солнце»? – не понял Чэнь Гун, а про себя подумал, что это умение, должно быть, исключительно могущественное, раз его описали в таких словах.

– Так называют искусство смены лиц. Они срезают лицо с другого человека и посредством неких тайных умений сливают чужую кожу с собственной. Так они навечно остаются молодыми и красивыми. И девица, и тот юноша далеко не так просты. Если бы не ссора между ними, мы бы не сумели сбежать.

От этих объяснений у Чэнь Гуна волосы встали дыбом.

– Да как можно такое выделывать?! Кто пойдет на эдакое злодеяние?! – вскричал он.

Шэнь Цяо ничего не ответил ему. Истратив последние силы, он, не раздеваясь, упал на постель и свернулся калачиком. Лицо бледно, брови нахмурены – по его болезненному виду легко было решить, что Шэнь Цяо доживает свои последние деньки. Однако Чэнь Гун не испугался. Он уже некоторое время путешествовал с этим «горшком с лекарствами» и успел привыкнуть к его изможденному лицу. А в первые дни странствия ему час от часу казалось, что его знакомец вот-вот свалится прямо посреди дороги.

Вдруг Чэнь Гун кое-что припомнил и решил спросить у своего братцасюнчжана:

– Ты же говорил, что ничего не помнишь? Так откуда тебе знать, что тот мерзавец лица меняет?

– Порой мне кое-что вспоминается, – тихо откликнулся Шэнь Цяо.

У Чэнь Гуна дернулся уголок губ. Он надеялся, что Шэнь Цяо скажет еще что-нибудь, но тот явно был не в духе. Повернувшись спиной к Чэнь Гуну, он велел:

– Ложись спать, завтра встаем рано.

Любопытствовать еще было без толку, и Чэнь Гуну пришлось тоже ложиться в надежде уснуть.

Сон нашел скоро, но юноша спал плохо: всю ночь его тревожил кошмар. Ему снилось, будто бы у него украли лицо, содрали и заменили рожей какого-то старика. Чэнь Гун поглядел в зеркало и не узнал себя. Его охватил невыразимый ужас, и он тотчас проснулся.

Оглядевшись, он обнаружил, что Шэнь Цяо куда-то пропал.

У Чэнь Гуна аж сердце замерло, и в голове все спуталось. До смерти перепугавшись, юноша вскочил с матраса и бросился к кровати. Потрогав постель, он обнаружил, что та давно остыла. И только он стал раздумывать, а не пойти ли на поиски Шэнь Цяо, как тот вошел в комнату. Вздохнув с облегчением, Чэнь Гун спросил:

– Ты где бродил?

За время путешествия юноша, сам того не замечая, уже порядком привык к Шэнь Цяо. В чужих глазах этот человек, может, и выглядел немощным слепцом, которому не прожить без поводыря, то есть Чэнь Гуна, но на деле это Чэнь Гун обычно слушался Шэнь Цяо и шел за ним как за поводырем, благодаря чему оба сумели избежать многих опасностей и кривых дорожек.

Прикрыв за собой дверь, Шэнь Цяо прошептал:

– Нам нужно сейчас же расстаться.

От этих слов Чэнь Гун совсем растерялся. Однако, сообразив, что это для него значит, он тут же вскинулся:

– Почему это?!

Шэнь Цяо стал терпеливо объяснять:

– Когда Бай Жун разберется со своим шисюном, она тут же вернется к нашим поискам. Союз Вездесущих, как ты помнишь, тоже зазывал нас к себе, и мне удалось отказать, но они могли уже передумать. И тогда тоже отправятся за нами в погоню.

Досказав, он ненадолго умолк и продолжил со вздохом:

– Не стоит забывать и про Мужун Циня, придворного мастера боевых искусств. Если он задействует городскую стражу и войска, найти нас будет не сложнее, чем пылинку сдуть. Пусть один из нас слеп, а другой неграмотен, но соблазн заполучить хоть крупицу «Сочинения о Киноварном Ян» слишком велик. Очень многие посвятили свою жизнь поиску трактата, но так ничего и не добились, а мы, случайные свидетели, прослушали целую цзюань. Вдобавок из всех, кто присутствовал в ту ночь, мы самые слабые и беззащитные. Даже захудалый мастер боевых искусств без труда лишит нас жизни.

– И… как теперь? Как нам быть? Мы ж случайно его услыхали! Да и кому эта заумь сдалась? Язык сломаешь читать, а уж тем более слушать! – Человек виновен уж тем, что при нем драгоценный нефрит. Само то, что мы оказались там прошлой ночью, произвело впечатление на людей. Нет, нам лучше разделиться. Пусть каждый пойдет своей дорогой.

Его замысел оставил Чэнь Гуна без слов: поначалу он опешил, но, поразмыслив немного, сообразил, что другого выхода у них нет. Надо разделиться, чтобы спасся хотя бы один. Если они не сумеют скрыться и попадут в руки к врагам, то даже вдвоем не смогут дать достойный отпор. Любой сколько-нибудь серьезный противник расправится с ними одним махом.

От этих размышлений Чэнь Гун как никогда остро ощутил собственное бессилие. Его взяло отчаяние; он возненавидел собственную бездарность и беспомощность, но ничего поделать с ними не мог.

– Ну… как скажешь… – неохотно проронил Чэнь Гун. Вскинув голову, он с сомнением уточнил:

– А ты-то сам как? Один сдюжишь?

Шэнь Цяо ласково ему улыбнулся:

– Разумеется. Ведь и раньше, как помнишь, справлялся. Еще в те времена, когда только пришел в округ Фунин.

«Тоже верно», – мысленно согласился Чэнь Гун, но все равно на сердце у него было тяжело.

Подумав немного, он следом спросил:

– Но мы же еще встретимся? Когда выберемся из города?

– Тут уж как судьба распорядится, – честно ответил Шэнь Цяо. – Скажи, ты все еще мечтаешь попасть в Союз Вездесущих?

Чэнь Гун помотал головой. Теперь он смотрел на многие вещи трезво и не обманывался юношескими мечтами.

– Тамошняя заместительница уже в лицо меня знает. Теперь лезть в Союз – все равно что в западню. И раз им известно, что я слышал эту дребедень, наверняка попытаются из меня что-нибудь выпытать.

– Тогда куда ты пойдешь?

От этого вопроса Чэнь Гун заметно приуныл, но все же ответил:

– Да куда глаза глядят. Куда-нибудь приду. Как деньги кончатся, где-нибудь осяду. Как-никак, что-то да надо есть.

– В этом ты прав. Союз Вездесущих прославился в цзянху, ряды их многочисленны, а потому к новоприбывшим они имеют непомерные требования. Даже если возьмут тебя, то вряд ли станут хорошо обращаться. Лучше поищи иное объединение, пусть малое, но с добрым именем. С твоим-то умом ты быстро там преуспеешь, – от всего сердца посоветовал Шэнь Цяо.

– Посмотрим, – уклончиво пробормотал Чэнь Гун. – Мне на юг что-то не хочется, думаю на север податься, поглядеть на Ечэн. Болтают, что город богатый, народу там – не протолкнуться. Уж там-то проявить себя всяко удастся, – последнее он сказал без особой надежды или воодушевления.

Договорив, Чэнь Гун стал собираться. Из вещей у него был только один узелок, в который он уложил две перемены одежд, так что справился с этим скоро. Обернувшись к Шэнь Цяо, Чэнь Гун обнаружил, что тот спокойно сидит на постели, выставив бамбуковую трость перед собой. Притом он как будто повернул к нему лицо, выжидая, когда можно попрощаться, однако его глаза смотрели куда-то мимо Чэнь Гуна. От этой картины тот отчего-то зашмыгал носом.

На прощание Чэнь Гун кое-как проговорил:

– Т-ты это… береги себя!

Шэнь Цяо кивнул.

– Ты тоже.

Судьба свела их случайно. Они сошлись, словно ряски на воде, и так же по воле случая им суждено было разминуться. Пускай они некоторое время путешествовали вместе, но расставание для них было неминуемо. Дело обычное, ничего особенного, но Чэнь Гун, как юнец, еще не умел спокойно принимать встречи и расставания.

Когда Чэнь Гун ушел, Шэнь Цяо тоже принялся собираться. Он рассчитывал покинуть город через Южные ворота, чтобы случайно не наткнуться на своего бывшего спутника. Шэнь Цяо не лукавил, когда говорил, что им лучше разделиться, чтобы врагам было сложнее их поймать, но кроме того он имел свой умысел…

* * *

Всю дорогу до ворот Чэнь Гун не мог избавиться от страха и тревоги. Он успокоился, лишь когда вышел из города и убедился, что никто не собирается его останавливать или преследовать. Ноги привели его на загородную ярмарку, где он и задержался.

Следует добавить, что округ Хуайчжоу граничил с империей Чжоу, отчего купцы двух империй частенько ездили туда и обратно. Днем за городскими воротами неизменно царило оживление: товары ходили по рукам, покупались и продавались; хозяева лавок громогласно зазывали к себе, и с таким усердием, что их голоса сливались в гомон, где не разберешь ни единого слова.

Сперва Чэнь Гун думал лишь о том, как бы скрыться от жестоких людей, вздумавших охотиться за ним, и по сторонам не глядел. Однако, стоило ему очутиться между пестрыми рядами всевозможных лавок, любопытство взяло свое, и в Чэнь Гуне пробудилась жажда до еды и развлечений. Впрочем, долго бродить по ярмарке он все равно не решился. Немного погуляв, Чэнь Гун купил в дорогу две горячие, только-только из печи, лепешки и вышел на казенный тракт, дабы держать путь на север.

Не успел он пройти и ста шагов, как услышал позади стук копыт, крики и плач. Чэнь Гун поспешил обернуться. Он увидел, как из городских ворот бегут к нему несколько человек, а за ними во весь опор скачет отряд всадников, вооруженных луками. Почему бегут эти люди, зачем за ними гонятся, Чэнь Гун не понимал, но сердце его ушло в пятки. Пока он стоял как громом пораженный, всадники натянули тетивы, прицелились и… Чэнь Гун не стал смотреть, что будет дальше, а бросился бежать со всех ног. Скоро беглецы нагнали его, и теперь Чэнь Гун возглавлял их ряды.

Спасаясь от всадников, юноша не мог взять в толк, отчего все так обернулось. Шел себе спокойно, шел, и вдруг – такое! Он лишь успел краем глаза заметить, что у городских ворот тоже поднялся переполох. Народ с криками бросился врассыпную. Чэнь Гун не осмелился как следует обернуться и посмотреть, что там творится. Вместо этого он припустил, надеясь как-нибудь убежать от преследователей, притом коря себя на все лады и сетуя, как он неудачлив, раз наживает одни беды.

Вдруг над ухом Чэнь Гуна просвистела стрела и вонзилась прямо в траву перед ним. Юноша так перепугался, что ноги его подкосились, и он чуть не упал. Следом за спиной послышался чей-то истошный вопль и глухой звук рухнувшего на землю тела. Всадники позади разразились хохотом: видно, зрелище пришлось им по вкусу.

– Цзюньван поистине прекрасный стрелок! – услужливо восхитился кто-то. – Со ста шагов без промаха поразит даже ивовый листок!

Смех вдруг оборвался, и прогремел чей-то голос:

– Всем стоять! Видите впереди самого быстроногого? Я сам его подстрелю!

Но разве перед Чэнь Гуном кто-то был? Разве кто-то обгонял его? Вот именно, никого не было! И он разом понял, что подстрелить хотят именно его. Что это он здесь добыча, которую вот-вот загонят!

В те времена знать любила забавляться охотой, однако некоторым из них разонравилось загонять зверей или выцеливать птиц. Их пристрастия приобрели изощренную форму, а потому они предпочитали назначать своей добычей рабов и узников темниц. Освободив нескольких, такие охотники велели несчастным бежать, надеясь пострелять по живой мишени. Их ничуть не волновала участь простолюдинов, поймавших стрелу, выживут они после или умрут. Такое развлечение прозвали «охотой на людей».

Подобные истории доходили и до Чэнь Гуна, когда он только-только покинул округ Фунин. Он слушал их с интересом, как диковинную сказку, и, подражая другим, неодобрительно цокал языком. Но теперь такая история приключилась с ним, и Чэнь Гун счел, что в ней нет ничего интересного или диковинного.

Когда он все понял, сердце его заколотилось быстрее и громче, будто в груди кто-то бил в барабан. Казалось, оно вот-вот выпрыгнет.

Сообразив, что его загоняют, как крупную дичь, Чэнь Гун на ходу обернулся, пал на колени и взмолился:

– Благородный господин, пощадите! Я не дикий зверь, не узник и не раб! Я из свободных и чту законы!

– И что? Если князь пожелает тебя убить, то все равно убьет! – беззаботно посмеиваясь, заметил человек во главе отряда. Но тут он присмотрелся к Чэнь Гуну и не сдержал удивленного возгласа. Придя в себя, человек велел:

– Ну-ка, подними голову! Дай-ка на тебя посмотреть.

Набравшись смелости, Чэнь Гун вскинул подбородок, и всадники увидели на его лице нескрываемый страх. Однако Му Типо, человек, стоявший во главе отряда, счел юношу занятным и сколько-нибудь достойным своего внимания.

– Конечно, кожа у него темновата, но черты утонченные, руки и ноги гибкие… – сказал он своей свите, после чего обратился к Чэнь Гуну:

– Если пощажу тебя, как ты меня отблагодаришь?

От его вопроса юноша совсем растерялся.

– Я человек простой, привык трудиться в поте лица… И с радостью послужу господину… – пробормотал он.

– Прекрасно! – усмехнулся Му Типо и стал раздавать указания слугам:

– Эй, поднимите его! Когда вернемся, хорошенько отмойте и приведите ко мне!

Хотя Чэнь Гун сбежал из дома еще в раннем детстве, однако успел хлебнуть горя и поглядеть, как устроен этот мир. И уж конечно он не хуже любого другого догадывался, что могут значить эти страшные слова. Его догадку подтвердила свита господина: они многозначительно перемигивались и перешептывались. Ясно как день, из него хотят сделать наложника!

В ту смутную пору высшая знать империи Ци не делала больших различий между мужчинами и женщинами, отчего наложники не были редкостью. Уже несколько поколений императоры потворствовали своим и чужим извращенным вкусам при дворе. Следом подхватили дурные привычки и «низы», что, как известно, привыкли подражать «верхам», и со временем грех мужеложства разошелся по всем сословиям. Вдобавок Чэнь Гуну не повезло попасться прославленному приближенному императора. И пускай юноша даже не подозревал, что за человек возжелал забрать его к себе, но вполне догадался, что сулит эта служба.

Чэнь Гун страшно перепугался. Скорчившись в глубоком поклоне, он во всю глотку заголосил:

– Пощадите, благородный господин! Я вовсе… вовсе не красив! Не хочу я к вам!!!

Му Типо заметно помрачнел – сердце Чэнь Гуна заколотилось пуще прежнего.

Хотя он и выучился у Шэнь Цяо паре-другой приемов, но перед ним был отряд хорошо вооруженных всадников с горящими от преданности глазами. Так какой прок с того, что он нахватался по верхам? Он даже не успеет приблизиться к их господину, как его пронзит с десяток стрел!

Раньше Чэнь Гун бахвалился, что не страшится ни Неба, ни земли, но теперь он в который раз убедился, что говорил все это из глупости. Никогда прежде его положение не бывало столь безнадежным: он всегда знал, что сумеет выйти сухим из воды, и потому думал, что не боится никого и ничего. Но вот он окружен, ему некуда бежать, и юношу взял смертельный страх. Чэнь Гун даже не представлял, что за знатные господа перед ним, но ему это было и не нужно. Он и так понимал, что не может позволить себе их оскорбить.

Пока Чэнь Гун мучительно выискивал способ избежать этой беды, кто-то из свиты Му Типо засмеялся и сказал своего господину:

– Цзюньван, смею заметить, я никогда не видывал такого невежи!

– Верно, верно! – подхватил другой. – Несравненным красавцем его не назовешь, а все же вы оказали ему милость. Ему несказанно повезло, что вы решили обратить на него свой взор, а он еще смеет возражать! Не лучше ли пристрелить его на месте?

Му Типо нахмурился и, следуя этим словам, лениво поднял лук, дабы натянуть тетиву. Увидав, что он готовит стрелу, Чэнь Гун в испуге крикнул:

– Благородный господин, позвольте досказать!

Голова у него шла кругом, притом все мысли куда-то подевались. Не успев обдумать толком, что творит, Чэнь Гунь затараторил:

– Сей ничтожный и правда не похож на несравненного красавца! Он не заслуживает внимания благородного господина! Но я знаю… знаю, кто заслуживает! Он гораздо красивее сего ничтожного… Нет, он покрасивее всех ваших спутников будет!

Му Типо привык тщательно подбирать себе свиту, и его неизменно сопровождали лишь писаные красавцы, а потому, услышав слова простолюдина, не видавшего толком жизни, он и его спутники разразились презрительным хохотом.

– Вы только послушайте! Деревенщина неотесанная, а говорит, будто видал кого-то красивее нас! – потешались они.

Сам Му Типо не проронил ни слова, а лишь достал из колчана стрелу с белым оперением, готовясь выстрелить.

При виде нее Чэнь Гун весь покрылся ледяным потом. Здесь и сейчас решалось, жить ему или умереть. Надеяться на здравомыслие не приходилось, и он выпалил первое, что пришло в голову:

– Этот человек в городе, мы только что разошлись восвояси! Если благородный господин мне не верит, я провожу и укажу на него! Он очень красив, вот только глаза… Этот человек ослеп, и, боюсь, благородному господину он не понравится…

Услышав, что баснословный красавец вдобавок слепец, Му Типо несколько заинтересовался. Подумав немного, он небрежно проронил:

– Если на то пошло, мне еще не приходилось забавляться со слепцом… Привяжу-ка его к кровати, и тогда, быть может, и глаза не придется завязывать?

На его скабрезную шутку другие ответили громким бесстыдным хохотом. И тут Чэнь Гун понял, что эти господа начисто лишены стыда и совести. Но своего братца-сюнчжана он уже сдал, и раскаиваться теперь поздно. Тогда он стал уговаривать себя, что Шэнь Цяо гораздо более сведущ в боевых искусствах, стало быть, наверняка сумеет отбиться от этих людей. А то и вовсе окажется, что он давно покинул гостиницу и ушел из города.

Мысли Чэнь Гуна все еще путались, а сам он, застыв, сидел на земле, когда к нему подъехал какой-то человек из свиты и, вздернув подбородок, капризно прикрикнул на него:

– Отчего мешкаешь? Ну же, веди нас к нему!

Чэнь Гун, скрипнув от досады зубами, попытался было отговорить предводителя этой шайки:

– Благородный господин, боюсь, тот человек вам совсем не понравится. Да, он красив на лицо, но здоровье у него слабое…

– Еще лучше! – хохотнул Му Типо. – С таким развлекаться будет в новинку. Если помрет, пока забавляемся, ну так что ж! У него же здоровье слабое, так какая моя вина? Ну а если передумал дорогу показывать, то так уж и быть, буду довольствоваться тобой. Парень ты крепкий, с тобой ничего не случится. Может, раздеть тебя донага и отдать моим псам? У них как раз гон, и свои потребности имеются. А я-то переживал, что никого им не найду!

Чэнь Гун выслушал господина с широко распахнутыми от ужаса глазами и содрогаясь всем телом. Он и представить себе не мог, что земля носит таких злодеев. И противиться этим людям он больше не смел.

«Уж извиняй, Шэнь Цяо, ничего не попишешь. Они меня вынудили», – лишь мельком подумал он.

Глава 7

Предательство

Чэнь Гун повел за собой Му Типо и его свиту в город, к гостинице, где он оставил Шэнь Цяо. С ухода юноши не прошло и половины дня, и хозяин еще не забыл его. Увидев, что Чэнь Гун вернулся не один и привел за собой компанию, тот не посмел пренебрегать обязанностями и поспешил навстречу гостям, дабы поприветствовать их.

– Что вам угодно?

Чэнь Гун не стал слушать, что он там бормочет, и оглянулся на Му Типо – тот, завидев убогое убранство гостиницы, нахмурился и брезгливо зажал нос. Войти внутрь он не пожелал и вместо этого отправил Чэнь Гуна и нескольких своих приближенных.

Первым делом Чэнь Гун спросил у хозяина, не ушел ли Шэнь Цяо.

– Тот, с кем я комнату делил, еще тут? – спрашивая, юноша отчаянно размахивал руками. – Он плохо видит, вот и ходит с бамбуковой тростью.

– Тут, тут, – торопливо подтвердил хозяин. – Помнится, еще не спускался, стало быть, сидит в своей комнате.

Чэнь Гун поначалу обрадовался, но вовремя вспомнил, зачем он здесь, и снова испытал укол совести. Впрочем, терзался он недолго – его мигом одернули:

– Что застыл столбом? Живо веди наверх!

Грозно нахмурив брови, на юношу накинулся красивый господин из свиты Му Типо. Весь в пудре и румянах, он держался жеманно, и Чэнь Гун на него даже смотреть не мог – такой противный он был. Видно, этот приближенный заподозрил, что пойманный наглец не торопится исполнять поручение. Как бы Чэнь Гун ни пытался отсрочить неминуемое, а сопротивляться благородным господам не мог. Еле волоча ноги, он повел людей Му Типо вверх по лестнице. Юноша и сам не понимал, на что надеется: то ли на то, что Шэнь Цяо уже ушел, то ли на то, что еще успеет его застать.

Поднявшись, Чэнь Гун постучал в дверь комнаты. После третьего стука оттуда донесся знакомый голос:

– Кто там?

В голове Чэнь Гуна все перемешалось. Он и не знал, что теперь чувствует. Судорожно сглотнув, он глухо ответил:

– Я.

– Чэнь Гун? Почему ты вернулся? – в голосе Шэнь Цяо звучало удивление, однако говорил он по-прежнему мягко. – Скорее заходи.

Но Чэнь Гун медлил. Он совсем запутался в том, что надобно сделать, и неумолимая вина жгла его хуже каленого железа.

– Опять застыл? Пошевеливайся! – стал понукать его все тот же жеманный господин из свиты Му Типо.

Не дождавшись ответа, он потерял терпение и с силой толкнул Чэнь Гуна – тот пошатнулся, не удержался и всем телом налетел на дверь, тем самым распахнув ее.

Как оказалось, Шэнь Цяо сидит у окна, спиной к двери, и лицо его чуть обращено к улице, словно он наслаждается видом, открывающимся с его места. Однако Чэнь Гун его позой не обманывался: он помнил, что с той ночи в монастыре Шэнь Цяо совсем ничего не видит.

– Так это и есть твой красавец? На мой вкус, ничего особенного… – начал было жеманный господин, но тут Шэнь Цяо обернулся, и приближенный Му Типо осекся, не зная, что и сказать.

Тем временем сам Му Типо уже сгорал от нетерпения. Устав поджидать внизу, он быстро поднялся и зашел в комнату вслед за своими людьми. Едва он увидел Шэнь Цяо во всей красе, как глаза его загорелись.

Надо сказать, Му Типо не был рожден аристократом. Происходил он из бедной семьи, и сперва его матушка, став кормилицей будущего императора, получила власть и влияние при дворе, а затем и сам Му Типо коротко сошелся с Гао Вэем. С тех пор князь купался в роскоши, отчего привык замечать других, только если они пышно и со вкусом одеты. Человека бедного или блеклого Му Типо не удостоил бы своим взглядом.

Разумеется, Шэнь Цяо не мог похвастаться богатыми одеждами: его халат-пао был сшит из грубой холстины, а волосы не украшала даже нефритовая шпилька – лишь голубоватая лента в цвет платья, и ею Шэнь Цяо прихватывал узел, в который собирал пряди у висков.

И все равно Му Типо не мог оторвать от него глаз. Бедные одежды странника не скрывали незаурядную красоту молодого мужчины.

Шэнь Цяо повернул к ним бледное бесстрастное лицо и уставился на прибывших невидящим взглядом. От его неземной красоты у Му Типо пересохло во рту. Он едва держался, чтобы тотчас не наброситься на этого человека, повалить на постель, разорвать одежды и сделать своим.

Тем временем Шэнь Цяо, не скрывая недоумения, спросил:

– Чэнь Гун, кого ты с собой привел?

Его чарующий голос едва не свел Му Типо с ума. Как же восхитительно будет слышать рыдания этого красавца и видеть его сведенные брови! Притом в голову князя пришла блестящая мысль: сначала он как следует позабавится с ним здесь, в Хуайчжоу, а после подарит слепого красавца своему покровителю, императору Гао Вэю, с кем Му Типо весьма часто сходился во вкусах. Оба привыкли развлекаться необычным способом и были охочи до чужой красоты.

– Как тебя зовут? – поспешил спросить у Шэнь Цяо князь.

Тот ничего не ответил. Нахмурившись, он снова позвал Чэнь Гуна, но юноша не откликнулся. Чэнь Гун знал, что его знакомец слеп, но от стыда все равно отвел глаза.

Заметив смятение провожатого, Му Типо усмехнулся и сказал:

– Твой друг обещал, будто бы здесь я найду писаного красавца, что в сто тысяч раз прекраснее всей моей свиты. Сперва я не поверил ему, решил, что он просто не познал жизнь и ничего толком не видел, вот и мелет чушь, но все же пошел за ним. И теперь вижу, что не солгал!

Шэнь Цяо встретил эти объяснения суровым молчанием. Ни один мускул не дрогнул на его лице. А Му Типо как будто не заметил, что ему не рады, и все говорил о своем:

– Пред тобой чэнъянский цзюньван Му Типо, любимейший приближенный его величества императора Гао Вэя! Если согласишься пойти со мной, тебя каждый день будут ждать роскошные одежды и изысканные яства. Всю жизнь ты проведешь в богатстве и почете, и никогда больше тебе не придется скитаться по убогим гостиничным дворам.

На его предложение Шэнь Цяо лишь вздохнул:

– Чэнь Гун, это ты сказал ему, где меня найти?

Собравшись с духом, юноша выпалил:

– А что оставалось делать? Если б не привел, пришлось бы самому служить Му… цзюньвану!

Шэнь Цяо неодобрительно покачал головой.

– Неужели ты думаешь, что избежишь беды, просто приведя их сюда? А ты спрашивал цзюньвана, желает ли он тебя отпустить?

Му Типо, заслышав вопрос, расхохотался.

– Прекрасно подмечено! Конечно, он и мизинца твоего не стоит, но юнец сообразителен и крепок, да и на лицо недурен. Слуга из него выйдет хороший!

Чэнь Гун пришел в ужас. Из его груди вырвался крик:

– Вы же только что обещали меня отпустить!

Но Му Типо не удостоил его ответа, а лишь махнул приближенным, отдавая приказ. Те, повинуясь, выступили вперед и схватили Чэнь Гуна под руки. А сам Му Типо направился к Шэнь Цяо.

Тот, видимо, почувствовал его приближение и, опираясь на край стола, поднялся со своего места. Со стороны казалось, что Шэнь Цяо как будто приветствует дорогого гостя. Уголки губ Му Типо дрогнули в улыбке. Пока что все шло по его замыслу.

Как известно, могущество и власть никого не оставят равнодушным. Люди либо боятся власти, либо страстно желают ее. Первые дрожат от нее, словно лист на ветру, вторые же слетаются к ней, точно мотыльки на огонь. Умудренный этой истиной, Му Типо решил про себя так: возможно, этот молодой мужчина и вправду равнодушен к богатству и почестям, но вскоре он вкусит их, распробует и обязательно полюбит. И не только шелка, яства и почести, но и теплый ароматный нефрит нежных тел. А распробовав и привязавшись, уже не выпутается из силков, как бы ни захотелось свободы.

– Как тебя зовут? – осведомился Му Типо.

– Шэнь Цяо.

– «Цяо» как в именах прославленных красавиц Дацяо и Сяоцяо? Что ж, подходящее имя.

– «Цяо» как «обрывистая гора», – возразил ему Шэнь Цяо.

Му Типо вскинул в удивлении брови, усмехнулся и принялся цитировать классический гимн:

– «…Духов же светлых мы всех смягчили, к себе привлекая, также и духов рек и священных обрывистых гор»? Нет уж, это «цяо» слишком свирепое и воинственное. Не следует такому красавцу носить подобное имя.

Но Шэнь Цяо не улыбнулся его шутке.

– Мне это имя кажется хорошим.

– Ну что ж, не будем спорить. Раз нравится, стало быть, пусть остается. А есть у тебя другое имя? Может, ласковое прозвище? Как мне тебя называть? Сяо Цяо? Или А-Цяо? – со смехом гадал Му Типо. Он и сам не заметил, как тон его сделался нежным.

Вместо ответа Шэнь Цяо нагнулся за бамбуковой тростью. Воротник его одежд отошел, и показалась длинная белая шея. От этого зрелища сердце Му Типо кольнула сладкая боль. Не сдержавшись, он сам собой потянулся поддержать Шэнь Цяо под локоть, лелея надежду при случае заключить красавца в объятия. Однако, стиснув запястье Шэнь Цяо, Му Типо почувствовал не теплый нефрит, а проступающие кости и холод тонкой кожи, что в ином случае нисколько бы не прельстило такого пресыщенного красотой человека, как он. Обычно князь брезговал тощими юношами, ведь у них и подержаться не за что, к тому же Шэнь Цяо из-за долгой болезни исхудал до невозможного. Но в те мгновения мысли Му Типо где-то блуждали, сам он пребывал в сладостной неге предвкушения и только все больше и больше терял терпение.

– А-Цяо… – выдохнул он, но это все, что князь успел сказать, ведь следом его грудь пронзила боль. Му Типо опустил глаза и увидел невесть откуда взявшуюся бамбуковую трость – та упиралась ему прямо в сердце.

Однако Му Типо не растерялся. Почувствовав укол, он ловко отклонился назад, притом одной рукой собираясь перехватить трость, а другой ударить Шэнь Цяо. Сопротивление этого хрупкого и обманчиво беззащитного красавца привело Му Типо в бешенство. Он никогда не был человеком широкой души и тотчас возненавидел Шэнь Цяо за то, что тот вздумал напасть исподтишка. Драться с неожиданным противником князь решил беспощадно.

Боевыми искусствами Му Типо худо-бедно владел и, хотя считался второсортным, а то и третьесортным мастером, мог одним ударом покалечить Шэнь Цяо, если не убить.

Вот только бамбуковая трость, которую почти схватил Му Типо, каким-то неведомым образом выскользнула из его руки. Он понадеялся, что в таком случае хотя бы удар достигнет цели, но вот досада! На месте хрупкого красавца оказалась лишь пустота!

Му Типо запоздало заметил, что его противник довольно ловок, даром что имеет вид болезненный и хилый. Быстрые ноги помогли Шэнь Цяо не только избежать атаки, но и ударить в ответ. Безусловно, он не мог вложить в выпад ни капли внутренней ци, а значит, нанести скольконибудь серьезный урон, и все же Шэнь Цяо сумел стукнуть князя тростью по спине, да так удачно, что угодил в самую уязвимую точку между ребер. Удар застиг Му Типо врасплох, защититься внутренней ци он не успел. Боль была такова, что он невольно охнул. Еще бы чуть-чуть – и брызнули слезы. Опасаясь новых ударов, Му Типо поспешил отступить на пару шагов.

И только тогда его свита спохватилась, что их повелителя колотят. Кто-то бросился к Му Типо, чтобы поддержать его под руку, кто-то ринулся на Шэнь Цяо, дабы схватить упрямца.

Еще мгновение назад Му Типо и подумать не мог, что так легко потерпит поражение. Лицо его стало мрачнее тучи, глаза заметали гневные молнии. В голове князя зароились сотни способов, как бы поквитаться с Шэнь Цяо, вздумавшим так унизить его.

– Взять его живьем! – прорычал Му Типо.

Следуя приказу, его свита тотчас набросилась на Шэнь Цяо. Среди них хватало людей ловких и сильных, к тому же на их стороне был численный перевес, а хрупкого слепца никто не посчитал сколько-нибудь серьезным противником. Но очень скоро выяснилось, что даже всем скопом Шэнь Цяо не одолеть. Кто бы мог подумать, что один разгромит многих!

Бамбуковая трость так и плясала, не давая никому из свиты приблизиться к Шэнь Цяо. И если поначалу он только отбивался, то после, сообразив, что у Му Типо осталось снаружи гораздо больше людей, Шэнь Цяо перестал жалеть своих противников. Затягивать бой он не собирался, а потому бил точно и беспощадно. Лицо Шэнь Цяо, прежде растерянное оттого, что он ничего не видит, теперь посуровело. В выражении проступила непреклонность. Кто-то метнулся было зайти ему за спину, но Шэнь Цяо пресек эту попытку метким ударом. Спасаясь от трости, человек невольно попятился, отошел к окну, и тогда Шэнь Цяо, улучив возможность, без жалости вытолкнул его наружу. Раздался истошный вопль – это несчастный полетел на землю.

Проводив его взглядом, остальные встали как вкопанные.

– Кто следующий? – Шэнь Цяо остановил на них грозный взгляд невидящих глаз, притом лицо его оставалось бесстрастным. В тот миг он казался непоколебимым, как скала, хотя и был худ и бледен. От его фигуры, напирающей на бамбуковую трость, так и веяло нездешним холодом.

Чэнь Гун смотрел на него во все глаза и разинув рот. В заброшенном храме ему уже доводилось наблюдать умения Шэнь Цяо, когда тот отбивался от толпы нищих, и еще тогда юноша заподозрил, что его знакомец до болезни и потери памяти был мастером боевых искусств. Однако в Заоблачном монастыре уверенность в этом начала таять: Чэнь Гун увидал, как сражаются такие несравненные, как Янь Уши и наставник Сюэтин, и посчитал, что навыки Шэнь Цяо не такие уж выдающиеся.

До сих пор Чэнь Гун обманывался мыслью, что выведал предостаточно секретов Шэнь Цяо и теперь имеет представление, кто он такой, однако тот в очередной раз показал, что скрывает множество тайн.

Что до Му Типо, то он едва ли не пылал гневом. Разгромное поражение на глазах приближенных уязвило его и пробудило в сердце лютую ненависть к Шэнь Цяо. Он уже не желал просто убить слепца, дабы отомстить тому за все обиды. Нет, он мечтал схватить его живьем, привезти в свою усадьбу и надругаться над ним с десяток раз, после чего отдать на забаву слугам, чтобы те замучили его до смерти. Вот тогда бы ненависть в сердце Му Типо улеглась.

Но, поглядев на свою свиту, князь обнаружил, что все они стоят в нерешительности, опасаясь приближаться к Шэнь Цяо. Придя в полное неистовство, Му Типо разразился площадной бранью и стал их упрекать:

– Такая толпа собралась, а повязать слепца не могут! Ну-ка, навались на него! Если постараетесь, уж как-нибудь задавите числом!

Несмотря на все старания князя, никто из приближенных даже не шелохнулся. К тому времени Шэнь Цяо уже «угостил» каждого тростью, отбив всякое желание нападать на него. Кто бы мог подумать, что слепец так ловко будет с ней обращаться!

Сам Шэнь Цяо с бесстрастным лицом стоял безмолвно на прежнем месте. Отчего-то казалось, что он выжидает, какой следующий шаг сделают противники, и ему безразлично, вздумают они бежать или нападут снова.

Но Му Типо его вид не впечатлил. Презрительно усмехнувшись, князь заметил:

– К истинной ци ты не прибегаешь, а на одних выверенных ударах долго не протянешь. Бежать некуда, мои люди окружили гостиницу. Если у тебя осталась хоть капля здравого смысла, сейчас же пади на колени и моли меня о прощении. Может, еще не поздно, и я пожелаю пощадить тебя! А иначе…

– А иначе? – холодно осведомился Шэнь Цяо.

Лицо князя исказилось в гневе.

– Иначе…

Не успел он договорить, как Шэнь Цяо ударил ладонью в сторону, направляя свирепый воздушный поток – тот пронесся по комнате, угодил в шкаф и повалил его. От этого свита Му Типо страшно перепугалась и бросилась врассыпную. Им думалось, что у Шэнь Цяо и вправду нет внутренней ци, и они не ждали ничего подобного.

Как и другие, Му Типо мигом сообразил, что нужно бежать, да только повалившийся шкаф упал прямо у него за спиной, отрезая пути к отступлению. И все же, опасаясь попасть под него, князь отскочил в сторону, чем Шэнь Цяо и воспользовался: он зашел Му Типо за спину, и, когда тот обернулся, дабы защититься, было уже поздно. Шэнь Цяо одним движением задрал рукав князя, схватил того за запястье, дернул на себя, к окну, и свободной рукой немедленно сжал горло.

Увидев, что их повелителя взяли в заложники, свита замерла, не решаясь вмешаться.

Что до Му Типо, то он никак не ожидал такой силы в этих хрупких костлявых руках. Одна стискивала горло так, что он едва мог дышать, а другая решительно надавила на его точку «врат жизни», перекрывая потоки истинной ци, отчего князь не мог более использовать свое боевое искусство.

– Да ты смерти своей ищешь!.. – рассвирепел Му Типо. Впрочем, его угрозы потонули в кашле.

Кто бы мог подумать, что один из «орлов», с кем Му Типо так привык забавляться, выпустит когти и нацелится выклевать ему глаза! Хрупкий и болезненный вид Шэнь Цяо оказался обманчивым: несмотря на кажущуюся уязвимость, он сумел задать трепку целой толпе. От этого князя охватил неописуемый гнев, но действовать необдуманно он побоялся.

– Уж не знаю, погибну ли я сегодня, но ты умрешь раньше, если не отпустишь меня, – тихо и спокойно, без тени гнева или угрозы, ответил ему Шэнь Цяо. Изредка на него находил кашель, отчего приходилось умолкать, пережидая его. – Разве выкупить свою благородную жизнь моей ничтожной – не удачная сделка?

Как жестоко ошибся князь, приняв этого слепца за человека слабого и беззащитного!

И все же отдавать приказ своим приближенным он не решался. Его люди окружили их кольцом, готовые, точно тигры, вот-вот напрыгнуть на врага, однако позволения им не давали. В конце концов, поддавшись страху, Му Типо повелел:

– Все вон! И тем, кто снаружи, скажите убираться!

Услышав его приказ, Шэнь Цяо тяжко вздохнул.

– Будь цзюньван приветлив с самого начала, разве случилась бы с ним эта неприятность? Что ж, идемте. Попрошу вас сопроводить меня до городских ворот, а там предоставить повозку с лошадью.

Му Типо на это зло ухмыльнулся.

– Ты же слеп! К чему тебе повозка? Неужели и возчика потребуешь? Его вопрос навел Шэнь Цяо на мысль. Подумав немного, он согласился:

– Слова цзюньвана Му разумны. В таком случае вынужден просить вас остаться подле меня подольше, дабы возчик не посмел ослушаться.

Горло Му Типо по-прежнему крепко сжимали, дышал он с трудом, и деваться ему было некуда, так что он волей-неволей согласился на эти требования.

Вот так и вышло, что чэнъянский цзюньван лично сопроводил Шэнь Цяо до самых городских ворот, сел с ним в повозку и приказал возчику ехать туда, куда пожелает слепец. Как Шэнь Цяо и предполагал, слуга не посмел отказать своему господину.

* * *

Два дня и одну ночь они ехали на запад и добрались до границ Северной Чжоу вполне благополучно. Убедившись, что приближенные Му Типо порядком отстали, Шэнь Цяо велел возчику отправляться назад, а сам повел князя на постоялый двор уезда Яньшоу. Там он оглушил Му Типо и привел в негодность его детородный корень, дабы впредь этот человек не мог никому навредить. Бросив его в комнате на постоялом дворе, Шэнь Цяо торопливо ушел восвояси. Он хотел как можно скорее покинуть этот приграничный город.

Шэнь Цяо уже направился к воротам, но не успел и десяти шагов сделать, как ему сделалось дурно, да так, что пришлось искать безлюдный переулок, дабы укрыться в нем. Зайдя в первый попавшийся, Шэнь Цяо почувствовал, как последние силы покидают его и что больше держаться на ногах он не может. Навалившись на стену, Шэнь Цяо скорчился от мучительного кашля. Изо рта брызнула кровь.

Вдруг совсем рядом раздался до боли знакомый смех. Не нужно было и головы поднимать, чтобы узнать, кто явился за ним. Вытерев кровь с губ, Шэнь Цяо устало опустился на землю и сел, привалившись спиной к стене.

Над ним возвышался красивый мужчина в сине-зеленом одеянии. От уголков его глаз с узким и длинным разрезом расходились тоненькие морщинки, вот только они ничуть не портили облик этого человека, а даже, наоборот, добавляли его лицу очарования. Держался мужчина свободно и дерзко, что говорило о крайней степени своеволия. Несомненно, перед Шэнь Цяо стоял, заложив за спину руки, сам Янь Уши.

Заметив, что у бывшего подопечного цвет лица стал мертвенно бледным, будто он вот-вот скончается, Янь Уши насмешливо прищелкнул языком:

– Ну и каково это – быть хорошим человеком? Отослал Чэнь Гуна, надеясь уберечь его от беды, решил, что лучше каждому пойти своей дорогой, и к чему это привело? Едва расстались, как он тотчас предал тебя, не желая забавлять князя. Так каково это, скажи на милость!

Шэнь Цяо сделалось нестерпимо тошно. Он чувствовал, что в груди у него скопилось много крови и облегчение придет, только если исторгнуть ее, чего Шэнь Цяо делать не стал. Прикрыв рот рукой, он стал возражать витиеватым упрекам Янь Уши:

– О своих поступках я ничуть не жалею. Мне не хотелось обрекать Чэнь Гуна на неприятности, и я отослал его, надеясь, что с ним ничего не случится. Если бы он пострадал, меня бы замучила совесть. Я рассудил так: если Союз Вездесущих пожелает узнать содержание цзюани, спросят лишь с меня, ведь это я зачитывал ее вслух, а Чэнь Гун грамоте не обучен и ничего в написанном не смыслит. Даже обладай он выдающейся памятью и выучи отдельные положения, никакой пользы из этого не извлечь. Стало быть, остаюсь лишь я. А что до другого…

Дав Янь Уши подробное объяснение, Шэнь Цяо совершенно выдохся и умолк. Кое-как переведя дух, он продолжал:

– Я не провидец и знать, что Чэнь Гун повстречается с Му Типо, не мог. Точно так же я не мог предугадать, что он захочет предать меня, лишь бы спастись самому. Но это ничего не меняет. Я не могу со спокойной душой предать Чэнь Гуна в ответ, сделав из него козла отпущения. Ни из мести, ни из предосторожности я так поступать не намерен.

Услышав его ответ, Янь Уши пришел в гнев и зло расхохотался:

– Настоятель Шэнь поистине великодушен! Сердце – что море! Жаль только, что на горе Сюаньду не все такие праведники, как ты. А иначе как бы Кунье сбросил с вершины любимого ученика Ци Фэнгэ?

На это Шэнь Цяо лишь молча покачал головой. Ответить на намек было нечем, ведь он и сам не знал, как с ним случилось это несчастье. От его прошлого остались только обрывки смутных воспоминаний, да и те не открывали истины.

Пока он размышлял об этом, Янь Уши ни с того ни с сего напал на него, ударив ладонью по воздуху и направив в Шэнь Цяо поток ци. Любой, поглядев на его выходку, тут же бы решил, что тот вздумал раз и навсегда избавиться от праведника. Ведь то был не легкий удар, не забавы ради, не проба сил, а самая настоящая атака, призванная убить противника. В нее Янь Уши вложил около трети своей истинной мощи. Но даже будь это не треть, а одна десятая, ее бы все равно хватило с лихвой, чтобы погубить Шэнь Цяо. В ту пору он был так слаб и болен, что при всем желании не смог бы сопротивляться.

На Шэнь Цяо обрушилась истинная ци Янь Уши. Она оказалась такой же, как и он сам: дерзкой, стремительной и бурливой, точно горные реки, притом чрезвычайно плотной и ощутимой, как любой предмет в мире вещей. Она давила на Шэнь Цяо, и дыхание его замедлилось, стало тяжелее. Кровь, скопившаяся внутри, стала подступать к горлу, и Шэнь Цяо едва нашел в себе силы, чтобы не исторгнуть ее, а сглотнуть. Он понимал, что находится в смертельной опасности, что именно сейчас решается, жить ему или умереть, но сердце Шэнь Цяо странным образом успокоилось. Его охватила необъяснимая безмятежность.

Еще мгновение назад перед глазами Шэнь Цяо стояла лишь непроглядная тьма, но вдруг все переменилось, и перед ним раскинулась широкая звездная река, отчего его, слепца, взяло необыкновенное чувство.

Космос беспредельно широк, земля и небо велики, природа испокон веку неисчерпаема, люди же малы и ничтожны. Но ежели достигнешь единства Неба и человека, станешь божеством и вернешься к пустоте, то скажешь о себе: горы и реки есмь я, солнце и луна есмь я, небосвод и утренняя заря есмь я, и не будет преград между тобой и всем сущим.

Вот что испытал Шэнь Цяо в то мгновение.

Он и сам не знал, что за положения ему вспомнились, что так запечатлелось в его душе: то ли прежнее учение его школы, то ли прочитанная в ту роковую ночь цзюань «Сочинения о Киноварном Ян». Однако положения эти были до странного знакомы, появлялись в его голове сами собой, слово за словом, и вместе с ними к Шэнь Цяо вернулся необъяснимый покой и наступила необыкновенная ясность: словно лунный свет пробился сквозь ветви деревьев и осветил темную землю.

Достигнув этого неземного покоя, Шэнь Цяо ощутил, как мало-помалу внутренняя ци заполняет его пустые меридианы. Тончайшими, словно нить, потоками она разливалась по всему телу.

Между тем ладонь Янь Уши неумолимо надвигалась, а вместе с ней и воздушный поток, что был подобен урагану. Невыразимая тяжесть давила на Шэнь Цяо, отчего казалось, что на него обрушилась сама гора Тайшань. Будь на месте него кто-нибудь другой, далекий от мира боевых искусств, он бы так и не узнал, что ему угрожает. Но для Шэнь Цяо все было предельно ясно: на него давят, хотят убить, и отступать некуда. Нужно принять бой здесь и сейчас. Положиться на свое покалеченное хилое тело и выстоять против трети истинной мощи Янь Уши.

В свое время Янь Уши довелось сразиться с почтеннейшими Ци Фэнгэ и Цуй Юваном, а также с многими другими мастерами боевых искусств, чьи имена гремели в цзянху, и никому из них Демонический Владыка не уступал. Всего лишь треть его истинной мощи могла заставить трепетать даже такого именитого человека, как Мужун Цинь, даром что он по праву считается лучшим мастером империи Ци. Что уж говорить о Шэнь Цяо, немощном от болезни?

И все же он не пал замертво. Поток вражеской ци не отбросил его, не вдавил в стену. Не размозжил его органы и не исторг изо рта ручьи крови. Шэнь Цяо не дрожал в предсмертной агонии.

За миг до того, как вражеская ци обрушилась на него, он вскочил на ноги и принял удар на себя. Но как бы ни давила на него чужая мощь, Шэнь Цяо стоял непоколебимо, как скала. От жестокого порыва лишь взвились рукава одеяния да слетела лента с узла волос, отчего те рассыпались по плечам, взметнулись и затанцевали в воздухе. Шэнь Цяо побелел как полотно, но уступить не пожелал.

Поначалу его собственный поток ци был совсем слаб, едва заметен и грозил вот-вот иссякнуть под напором ци Янь Уши, однако этого не произошло. Чему Янь Уши, кстати сказать, едва ли удивился: он только чуть вскинул брови, но не более того.

Секрет чудесной ци был прост: школа горы Сюаньду практиковала непротивление, находя силу в покое и недеянии, в отказе от борьбы с миром вокруг. Ее главный постулат звучал следующим образом: «На слабость отвечай слабостью, на силу – силой, и тогда достигнешь совершенной гармонии, не знающей преград, и „небесное сердцеˮ уподобится ясной водной глади».

Именно эти слова вдруг встали перед глазами Шэнь Цяо, и его как озарило. Теперь он как никогда понимал, что в нем дремали тайные силы, которые на самом деле не имели никакого отношения к учению горы Сюаньду. Это всегда были положения…

Тут Шэнь Цяо, к своему удивлению, обнаружил, что его ци показывает признаки слияния с ци Янь Уши. Оба потока напирали друг на друга, но в то же время взаимно проникали и оказывали влияние, отчего можно было сделать однозначный вывод: они происходят из одного источника!

Впрочем, силы противников изначально были неравны, и Шэнь Цяо не мог надеяться, что победит. Заметив сопротивление, Янь Уши даже не шелохнулся – лишь немного усилил напор потока ци. Такая малость мигом сломила Шэнь Цяо. Лицо его стало пепельносерым, черты исказились от муки, изо рта брызнула кровь.

Только тогда Янь Уши смилостивился, убрал руку и развеял поток ци.

– Вот как, – проронил он, и в его голосе слышался неподдельный интерес. – Еще прощупывая твой пульс, я заподозрил, что тебе кое-что известно. Значит, на горе Сюаньду ты совершенствовался с помощью «Сочинения о Киноварном Ян»? Несомненно, Ци Фэнгэ передал тебе цзюань, хранящуюся при школе.

После удара вражеской ци у Шэнь Цяо гудело в ушах, отчего голос Янь Уши доносился до него как будто издалека, едва ли не с самого края света. Не удержавшись на ногах, Шэнь Цяо припал спиной к стене и соскользнул по ней на мостовую, где и остался сидеть.

– Значит, в Заоблачном монастыре вы нарочно велели прочесть ту цзюань мне? Чтобы я ознакомился сразу с двумя?

– Верно, – подтвердил Янь Уши. – Насколько мне известно, на горе Сюаньду хранится «Блуждающая душа-хунь». И если уж ты унаследовал рясу и патру Ци Фэнгэ, то и драгоценная цзюань попала тебе в руки. Да и как иначе ты бы выжил, сорвавшись с пика Полушага? Разве сумел бы прозреть и несколько восстановить боевые умения? Сам-то ты не видишь в этом странности? Пускай ты утратил память о своей прошлой жизни, но тело твое сохранило практики, описанные в трактате. Его положения стали частью тебя, и обретенные умения помогли поправить здоровье. Той ночью в монастыре я заставил тебя прочитать «Заблуждения», надеясь всколыхнуть твою память. Мне было любопытно, сумеешь ли ты объединить положения двух цзюаней и продвинуться в своем самосовершенствовании.

Шэнь Цяо было так худо, что он едва дышал, но, собравшись с силами, он все-таки ответил:

– Сей Шэнь калека. Главе Янь не стоило снисходить до него.

Услышав его возражение, Янь Уши многозначительно усмехнулся.

– Тебе не любопытно, что теперь будет? Едва «Заблуждения» появились в цзянху, как тут же были уничтожены, а ведь весьма многие мечтали заполучить эту цзюань. Лишь горстка счастливцев присутствовала при чтении и может назвать себя слушателями истинного содержания. Каждый из них постарается записать драгоценные положения, притом создаст копии, где уже добавит кое-что от себя, чтобы сбить с толку остальных охотников за трактатом. В то же время многие школы не успели явиться в Заоблачный монастырь вовремя, однако остаться в стороне они не желают. Когда до них дойдут вести о том, что цзюань уничтожена, а также сведения о тех, кто присутствовал при ее чтении, они постараются всеми правдами и неправдами заполучить записанные на слух копии, и наибольшую ценность будут представлять те, где не допускали вольностей. В цзянху поднимется буря, все припомнят старые обиды, всюду будет царить раздор. Разве не хочется посмотреть, чем дело кончится?

Шэнь Цяо на это устало прикрыл глаза и равнодушно спросил:

– Но вам-то какая выгода?

– Какая моя – не твоего ума дело, – оборвал его расспросы Янь Уши. – Тебе достаточно знать про свою. И она огромна. Считаные единицы имели честь ознакомиться с хотя бы одной цзюанью, а уж тех, кто видел две, и того меньше. Будешь совершенствоваться по этим положениям – и рано или поздно вернешь свои прежние навыки. Полагаю, тебе следует поблагодарить меня… Как думаешь?

– Глава Янь… – начал было Шэнь Цяо, но ему не хватило сил продолжать.

Янь Уши мигом оказался подле него и, прихватив подбородок, заставил Шэнь Цяо вскинуть голову, дабы их взгляды встретились.

– Разве прежде ты не называл меня учителем? Что же так скоро переменился?

– Мне нужно… – едва слышно пробормотал Шэнь Цяо.

Янь Уши склонился еще ниже, чтобы лучше расслышать, что он хочет сказать, но вместо слов Шэнь Цяо вдруг исторг из себя много крови. Янь Уши не успел как следует уклониться, и алые брызги осели на его руках.

В глазах Демонического Владыки промелькнул гнев.

– Я лишь хотел предупредить… – стал оправдываться Шэнь Цяо слабым голосом. – Сказать, что мне дурно… и что нужно… сплюнуть кровь… Я не нарочно…

Вдруг он умолк и, лишившись чувств, повалился на бок.

Пока Шэнь Цяо лежал в полузабытьи, ему чудилось, что его тело стало легче перышка и теперь парит над землей. Смутные мысли и образы рассеивались раньше, чем он успевал на них сосредоточиться, и ни о чем особом он не думал. Трудно сказать, сколько прошло времени, пока он не вернулся в свое бренное тело.

Не успел Шэнь Цяо открыть глаза, как услышал чей-то тяжелый вздох:

– Жизнь человека полна тягот и невзгод, так для чего ты еще жив? Горько ли тебе оттого, что никак не умрешь?

С ним говорил Янь Уши. Шэнь Цяо и не подумал ему отвечать, решив, что Демонический Владыка явно не в себе.

В некотором роде Шэнь Цяо оказался прав: Янь Уши прослыл человеком взбалмошным и сумасбродным и далеко не всегда поступал сообразно здравому смыслу. Взять хотя бы случай с уничтоженной цзюанью «Сочинения о Киноварном Ян». Драгоценнейший трактат потерял пятую часть, названную «Заблуждения», и никакими силами ее уже не восстановить. Более того, весь мир цзянху из кожи вон лез, лишь бы хоть одним глазком взглянуть на цзюань, а Янь Уши вдруг просто так, будто бы ничего не требуя взамен, передал ее Шэнь Цяо, хотя кругом были куда более сильные мастера боевых искусств.

Странно и то, что Янь Уши вздумал проследить за ним, Шэнь Цяо, а также за Чэнь Гуном, дабы стать свидетелем того, как юноша предаст его и приведет Му Типо. Не исключено, что Янь Уши лично наблюдал, как свита князя окружает гостиницу, пытаясь схватить беглеца, однако вмешиваться в чужие дела не стал. Но едва он, Шэнь Цяо, расправился с князем и попытался покинуть город, как Демонический Владыка явился за ним и ни с того ни с сего напал, будто желая убить того, кому ранее оказал милость. Правда, теперь Шэнь Цяо знал, что так Янь Уши желал пробудить в нем ток истинной ци, которую удалось сохранить благодаря «Сочинению о Киноварном Ян».

И все же насчет этого человека Шэнь Цяо ничуть не заблуждался. Маловероятно, что Янь Уши выделяет его среди прочих и желает, оказав милость, взять в ученики, дабы подтолкнуть к прорыву в самосовершенствовании. Но что толку гадать? Янь Уши себе на уме, и все его порывы объясняются сугубо переменчивым нравом, стало быть, искать в его поступках здравый смысл трудно и зачастую бесполезно.

– За Му Типо пришли, – первым делом сообщил Янь Уши, когда увидел, что Шэнь Цяо очнулся. – Чэнь Гун тоже с ними. Как помнишь, он хотел отдать тебя князю на потеху, чем причинил немало зла. Если желаешь покончить с ним, сейчас самое время.

На это предложение Шэнь Цяо лишь молча покачал головой. Опираясь на локти, он медленно сел и вдруг обнаружил, что ему сделалось лучше. В груди стало гораздо легче, давящая боль прошла. Видимо, исторгнутая кровь была застоявшейся, и, когда он избавился от нее, здоровье тут же пошло на поправку. Ему повезло, что та кровь была не дурным знаком, говорящим о новых повреждениях, а признаком медленного восстановления. Немного подумав, Шэнь Цяо решил воздать Янь Уши должное:

– Премного благодарен главе Яню, – сказал он.

Но его любезности оставили Демонического Владыку совершенно равнодушным.

– Не думалось, что ты так скоро избавишься от застоявшейся крови. Мне лишь хотелось принудить тебя задействовать истинную ци Киноварного Ян.

Шэнь Цяо вполне понял, что он хотел сказать: если б ты не выдержал, то подох бы зазря.

– В таком случае, чего теперь желает от меня глава Янь?

– Хочу отправиться с тобой к горе Сюаньду, – просто ответил тот.

Шэнь Цяо не сразу нашелся, что на это сказать. Уголки губ его дернулись, но он скоро овладел собой и спросил:

– Глава Янь – человек занятой, так зачем ему тратить свое драгоценное время на кого-то вроде меня?

Прежде объяснений Янь Уши наклонился к нему и ласково провел по щеке. Увернуться Шэнь Цяо не мог, поскольку все еще сидел без сил. Потому Янь Уши беспрепятственно взял его за подбородок, принудил вскинуть голову и довольно долго смотрел глаза в глаза с таким видом, будто держит в руке свою собственность. Наконец он соизволил рассказать часть замысла:

– На горе Сюаньду хранится «Блуждающая душа-хунь», одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян», но где именно ее спрятали, я не знаю. Гора большая, и хотя все, кто там живет, мне не противники, но разыскивать цзюань – дело хлопотное. Впрочем, раз ты в моих руках, считай, что с этим уже покончено.

– Желаете, чтобы я записал цзюань по памяти? Когда ее вспомню? – уточнил Шэнь Цяо.

Янь Уши на это презрительно хмыкнул.

– Лишь посредственности все делают строго по написанному, стараясь не упустить ни слова, ни знака. Мне довелось ознакомиться с цзюанью «Сочинения о Киноварном Ян», которая хранится при дворе Северной Чжоу. «Заблуждения» мы оба узнали той ночью в монастыре, так что у меня есть две цзюани из пяти. Из чего состоит трактат, в общих чертах мне уже известно, так зачем гадать, как много правды в том, что ты напишешь? Не лучше ли вызвать тебя на поединок и так постичь «Блуждающую душу-хунь»? И не придется бояться, что я упущу что-нибудь из положений этой части. Как известно, подлинные пределы врожденного – Сяньтянь – достигаются не пустыми движениями и подражанием. Пути к истине прокладываются людьми. Разумеется, Тао Хунцзин сумел в своем трактате объединить наследие трех учений, но я, несомненно, смогу превзойти его и создать еще более прославленное боевое искусство.

Иному человеку его речь могла бы показаться напыщенной и надменной, но, поразмыслив над его словами, Шэнь Цяо был вынужден согласиться, что чаяния этого безумца возможны. В конце концов, Янь Уши не просто так сумел стать главой школы. Он по праву превозносил свои навыки и безусловно входил в десятку лучших мастеров Поднебесной.

Вот только сопровождать такого человека в путешествии – сущая мука, ведь придется терпеть подобные рассуждения с утра до ночи.

Тем временем Янь Уши отпустил подбородок Шэнь Цяо и холодно бросил:

– Раз пришел в себя, завтра же отправимся в путь.

Возражать ему не имело смысла, и все же Шэнь Цяо осторожно попробовал:

– Могу ли я отказаться?

– Можешь. Но выбор у тебя невелик: либо ты по своей воле, превозмогая боль и недуг, пойдешь со мной, либо мы сойдемся в поединке, я покалечу тебя и все равно заберу с собой.

На это Шэнь Цяо было нечего сказать.

Глава 8

Благое дело

Решив следовать за Янь Уши, Шэнь Цяо больше не заботился о том, какой дорогой идти. Еще недавно ему приходилось держаться казенных трактов в надежде избежать многочисленных бед и опасностей, но с таким провожатым это было ни к чему. Кроме того, Янь Уши замыслил срезать путь и двинуться на юг не через Чанъань, а напрямую, проходя Лочжоу, чтобы после направиться в Юйчжоу и Суйчжоу. Путешествие обещало быть коротким, но беспокойным, ведь эти округа пролегали вдоль границ государств Ци и Чжоу.

В ту пору в пограничье свирепствовал голод. Прошлогодняя засуха превратила плодородные земли в пустыни, и те протянулись на тысячу ли. Всюду встречались бездомные скитальцы: они устремились в соседние уезды, где население еще не голодало. На своем пути Шэнь Цяо повидал вереницы таких несчастных.

В боевых искусствах Янь Уши по праву считался несравненным, однако попутчиком он был не из лучших. Прежде всего, он относился к недугам и немощи Шэнь Цяо с полнейшим безразличием, хотя тот еще не прозрел и в ясный день мог в лучшем случае различать расплывчатые силуэты. Торопиться Шэнь Цяо было тяжело, внутренние повреждения лишали его сил, однако Янь Уши, наблюдая за ним, и не подумал сбавить шаг или взять повозку. Сам Демонический Владыка ни в каких повозках не нуждался – он размеренно шел впереди и до нужного места собирался добраться пешком. Как бы Шэнь Цяо ни мучился, а на лице Янь Уши можно было прочесть лишь одно: «Будешь поспевать за мной – прекрасно, а не будешь – так все равно догоняй».

Так они и шли день за днем, пока не добрались до главного города округа Сянчжоу и не наткнулись на толпу нищих скитальцев.

Те прибыли из Гуанчжоу, где тоже свирепствовала засуха. Гонимые голодом, эти бедные люди пересекли тысячи ли, чтобы добраться до более зажиточного Сянчжоу, да только оказалось, что начальник округа не велел открывать городские ворота. Кроме того, он выставил стражу и строгонастрого приказал охранять входы-выходы, чтобы ни один нуждающийся не пробрался внутрь. У скитальцев не осталось сил пойти попытать счастья в другом месте, и они просто остались у городских стен дожидаться голодной смерти – медленной и мучительной.

Впрочем, начальник округа едва ли мог поступить иначе и осуждения не заслуживает. Если он примет этих сирых и обездоленных и запустит в город, их придется чем-то кормить и где-то размещать. Иными словами, он будет за них в ответе, а ведь эти люди пришли из чужих земель, где есть свои чиновники, обязанные избавлять народ от бед. Амбары округа Сянчжоу полны, это верно, но припасы заготовлены лишь для собственного населения. И если раздать их чужакам, кормить своих подданных будет нечем. Разумеется, можно отправить письмо соответствующему ведомству и попросить зерна, да только императору Гао Вэю недосуг заниматься такими безделицами – он всецело поглощен развлечениями. Но если и решат пожаловать зерно, пользы от этого не будет: возы с ним разворуют еще по дороге. Притом за проявленную милость император не наградит окружного начальника и не объявит ему благодарность. Так стоит ли стараться?

Надо добавить, что главный город Сянчжоу стоял чрезвычайно близко к горе Сюаньду: всего несколько дней пути на юго-запад – и можно добраться до ее подножия, у которого простирается округ Мяньчжоу.

По мере того как путники приближались к горе, расположение духа Янь Уши становилось все лучше и лучше. Под конец он до того расщедрился, что любезно замедлил шаг, дождался Шэнь Цяо и пустился в увлекательные рассказы о местных видах и нравах. Случайный наблюдатель, поглядев на них, легко бы обманулся, приняв за добрых друзей или старых приятелей, что отправились попутешествовать вместе.

И вот что Янь Уши поведал Шэнь Цяо:

– В период Сражающихся царств Сяньчжоу входил в состав царства Чу, а потому здесь до сих пор силен чуский дух. Земли эти богаты и густонаселены. Жаль только, что император Гао Вэй равнодушен к делам государственным. Боюсь, из-за него пойдут прахом все чаяния нескольких поколений рода Гао.

Судя по всему, Янь Уши не испытывал ни малейшего уважения к императору государства Ци, раз называл его прямо по имени.

Слушая его рассуждения, Шэнь Цяо прищурился: он смутно различал вдали какую-то толпу, собравшуюся за стенами города. Как оказалось, в ней были и стар и млад, и женщины, и дети. По счастью, погода стояла нежаркая, а иначе, не ровен час, разнеслось бы моровое поветрие.

Шэнь Цяо сокрушенно покачал головой и пробормотал:

– О горести народа!..

Услышав его, Янь Уши безразлично заметил:

– В других землях ты встретишь то же самое. После распада Западной Цзинь и Восстания пяти варваров правители только тем и заняты, что рвут власть друг у друга. И не счесть тех несчастных, что уже сложили головы и пролили кровь во имя чужой борьбы. Что до голода и засухи, то случаются они каждый год, особенно в пограничных округах. Дабы избежать этого бремени и не принимать толпы нищих и обездоленных, чиновники всех царств выпроваживают их к соседям. Если же случается урожайный год, императорские дворы понимают, что пора развязывать войны и захватывать чужие города. От вечной смуты рождаются военные перевороты, отчего раз в несколько лет сменяются династии и вместе с ними названия государств и вся чиновничья верхушка. Можно сказать, о разумном правлении никто и не думает. В Северной Ци эти порядки доведены до крайности, только и всего.

– Однако я слышал, что глава Янь занимает высокое положение в Северной Чжоу, – не преминул напомнить Шэнь Цяо. – Чжоуский император очень дорожит вами. Несомненно, в глубине души вы убеждены, что именно Северной Чжоу суждено объединить Поднебесную.

Янь Уши заложил руку за спину и принялся неспешно излагать свои мысли:

– Во все времена императоры одинаковы: что мудрецы, что невежды. И разница между ними лишь в том, сумеет ли один усмирить свои прихоти и порывы или же, как и другие, не пожелает этим озаботиться и не совладает с собой. Юйвэнь Юн весьма охоч до кровопролитных войн, однако союзников у него немного, особенно после того, как он запретил учение Будды и даосизм. Конфуцианцы ему тоже не по нраву, и он упрямо не склоняется ни к одной из сторон. Как видишь, путей у него немного, а мне, дабы свести три ветви, произошедшие от школы Солнца и Луны, и объединить их в школу Мудрости, понадобилось императорское влияние. Род Юйвэнь уже много лет живет на Центральной равнине. Пускай его предки и были сяньбийцами, однако сами они уже давным-давно переняли обычаи и нравы ханьцев. Чжоуский строй почти не отличается от ханьского, и если уж зашла речь об императорах, то вряд ли он хуже правителя Чэнь на юге.

За время пути Шэнь Цяо успел наслушаться досужих разговоров, так что уже знал примерный расклад сил в Поднебесной. Объяснения Янь Уши его ничуть не удивили.

Взять хотя бы наставника Сюэтина, с кем схлестнулся Янь Уши в Заоблачном монастыре. Этот монах изначально поддерживал правителей Северной Чжоу, хотя служил не нынешнему императору Юйвэнь Юну, а его двоюродному брату Юйвэнь Ху, что прежде был регентом. Обучался наставник Сюэтин в секте Тяньтай, и Фа И, ее текущий глава, приходится ему шисюном. Впрочем, сама секта благоволила вовсе не Северной Чжоу, а Южной Чэнь, и это предпочтение посеяло внутри Тяньтай раздоры, что вылились в раскол. Однако речь о них сейчас не пойдет, поскольку история это давняя и долгая.

Вернув себе власть и взойдя на престол, Юйвэнь Юн поспешил искоренить влияние брата, отчего буддийские монахи в один день утратили прежний вес. Наставник Сюэтин и его ученики оказались в крайне неловком и невыгодном положении. Впрочем, своего поста этот прославленный человек не лишился, хотя уже не пользовался прежним уважением и почетом, и в советах его не нуждались.

Узнав об этом, адепты каждого из трех учений стали предъявлять свои требования к Юйвэнь Юну, однако тот понимал, что, если выберет хоть одно и объявит его главенствующим, вся его политика будет строиться на чужих доктринах. От природы Юйвэнь Юн отличался упрямством и независимостью и мириться с подобными обязательствами не собирался.

Что до Чистой Луны, то она выгодно отличалась от всех прочих и многого от императора не желала. Разумеется, она тоже преследовала свои цели, но свое учение Юйвэнь Юну не навязывала. Сам образ мыслей адептов Чистой Луны не слишком противоречил мировоззрению императора, и в конце концов он счел, что от этого союза ничего не потеряет.

Вот так, беседуя на ходу, Янь Уши и Шэнь Цяо приблизились к городским воротам.

Другие путешественники, будь то зажиточные торговцы или простолюдины, обычно избегали странствовать поодиночке и всегда искали себе попутчиков, дабы защититься от возможных нападений. Ведь изголодавшийся сброд, обнаружив, что их мольбы о подаянии бесполезны, нередко набрасывался на пришлых, стараясь отобрать поклажу силой. И если уж миловидная женщина или ребенок попадали им в руки, доведенные до отчаяния нищие могли не только надругаться над ними, но и, разорвав на куски, побросать в котел, чтобы сварить мясную похлебку.

В таких обстоятельствах Янь Уши и Шэнь Цяо заметно отличались от всех прочих хотя бы тем, что путешествовали только вдвоем. В то же время они ни капли не походили на обычных путников: один шел без всякой поклажи, с пустыми руками, второй, на вид болезненный и хилый, кое-как плелся, сильно напирая на бамбуковую трость, как будто только-только оправился после тяжелого недуга.

Всюду на обочинах сидели нищие скитальцы и бросали на прохожих умоляющие взгляды. Приставать к Янь Уши они не решались, ведь он казался суровым и опасным господином, а с таким, как известно, лучше не связываться. Однако за ним следовал Шэнь Цяо, на вид слабый и простодушный, и как раз у него настойчиво просили подаяние.

Среди попрошаек вдоль дороги особенно отличалась одна семья: муж и жена куда-то ковыляли, а за ними устало тащились трое-четверо детей – все донельзя исхудавшие, одна кожа да кости. Их личики ничего не выражали, и казалось, что они уже не люди, а ожившие мертвецы. Старшему мальчику было не больше шести-семи лет, младшей девочке – дватри года. У родителей не осталось сил нести ее на руках, и она, спотыкаясь и пошатываясь, покорно топала за матерью, ухватившись за ее подол.

По ее виду было ясно, что именно ею пожертвуют в первую очередь, когда голодающая семья задумает обменять своего ребенка на чужого, чтобы убить его и съесть. Однако может так статься, что родителям не хватит сил подыскать себе другую жертву, и тогда они бросят в котел собственную дочь, дабы сварить из нее мясную похлебку. В великую смуту, когда народу нечего есть и некуда бежать, кровные узы ничего не стоят. Каждый думает лишь о себе и стремится любой ценой выжить.

Завидев Шэнь Цяо, супруги тотчас рухнули на колени и принялись умолять дать им хоть что-нибудь съестное. На миг Шэнь Цяо задумался, помочь ли им, но скоро отогнал все сомнения и вынул из-за пазухи лепешку-цзяньбин, завернутую в промасленную бумагу, чтобы отдать ее самой младшей девочке. Вне себя от радости чета стала бить поклоны. Впрочем, благодарили они недолго – мужчина тут же вскочил на ноги и ринулся к дочери, чтобы забрать у нее цзяньбин. Заполучив его, мужчина откусил огромный кусок и принялся жевать. Заметив, с какой надеждой жена и дети ждут, когда глава семьи насытится, тот, поколебавшись, с явной неохотой отломил от цзяньбина кусочек и отдал супруге. Однако она не стала есть сама, а осторожно, будто ей дали редкое лакомство, разломила лепешку на несколько частей и раздала детям.

Цзяньбин был невелик, несчастная семья ела с жадностью, и за пару укусов лепешка вся вышла. И пока те ели, другие нищие скитальцы с завистью наблюдали за ними, то и дело бросая алчные взгляды на Шэнь Цяо.

Покончив с едой, глава этого семейства снова обратился к пришлому:

– Дети голодают уже много дней. Не могли бы вы, благородный господин, пожаловать нам еще одну лепешку? Чтобы дети дотянули до города? – молил он.

Но Шэнь Цяо отказал ему:

– Я и сам небогат. В дорогу взял лишь два цзяньбина, и один уже отдал вам. Другой понадобится мне самому.

Услыхав, что у Шэнь Цяо припрятан еще один, мужчина изменился в лице. Приметив, что благодетель смотрит мимо него невидящим взглядом, вдобавок сильно напирает на бамбуковую трость, глава семейства совсем осмелел. В голове его зароились дурные мысли… Не думая долго, он набросился на Шэнь Цяо, однако не причинил тому ни малейшего вреда: даже рукава коснуться не успел, поскольку тут же отлетел назад. Шлепнувшись на землю, мужчина завопил от боли.

Болезненный и хилый Шэнь Цяо вдруг дал ему отпор, хотя и не скажешь, что такой господин способен отправить кого-либо в полет. Что до самого Шэнь Цяо, то он никак не ожидал, что его доброта приведет к беде. Защитившись от главы семейства, он обернулся к его жене и детям – те в страхе сбились в кучу.

Его выходку заметили, и среди нищих скитальцев поднялся переполох. Увидев, на что способен пришлый, они больше не решались действовать опрометчиво.

Тем временем мужчина кое-как поднялся, но молить о прощении не стал. Напротив – он разразился бранью:

– Раз так силен, прибей уже меня, и дело с концом! Ты, видно, из тех, кто только прикидывается добреньким, а на деле-то тебе по нраву глазеть, как за подаяние пред тобой расстилаются да на все лады благодарят! Мог бы уж спасти нас и отдать вторую лепешку! Ну а не хочешь, так и вовсе бы не угощал! Дал на зуб положить, а накормить – не накормил! Так чем твое показное благодеяние отличается от убийства? Мог бы сразу нас прикончить: и так и так теперь помрем!

На его упреки Шэнь Цяо ничего не ответил – лишь тяжко вздохнул и покачал головой.

Все это время Янь Уши наблюдал за развернувшейся сценой с полнейшим равнодушием. Впрочем, присмотревшись к нему, можно было обнаружить, что губы Демонического Владыки скривились в усмешке. Сам он стоял в отдалении, заложив руку за спину и не собираясь ни помогать своему спутнику, ни препятствовать его глупым выходкам. Вперед он тоже не пошел, а как будто дожидался, когда Шэнь Цяо присоединится к нему.

Отбившись от главы семейства, Шэнь Цяо поспешил к Янь Уши. Нищие скитальцы, сидевшие на обочине, так и не осмелились ударить его в спину. Да, они знали, что у него есть съестное, но нападать больше не думали. Все, что им оставалось, – это провожать его голодными взглядами.

Когда Шэнь Цяо поравнялся с Янь Уши, тот заметил:

– Дашь доу риса – увидишь благодарность, дашь целый дань – встретишь ненависть. Разве не слышал поговорку?

Шэнь Цяо со вздохом согласился:

– Я повел себя безрассудно. Страждущих и обездоленных слишком много, я один мало что сделаю.

– Даже отцу нет дела до своего ребенка, – насмешливо добавил Янь Уши. – А ведь ты надеялся помочь им позаботиться о своих детях. Настоятель Шэнь, ваше сердце поистине исполненно любви! Жаль только, человеку по природе свойственна непомерная жадность, и доброты твоей ему не постичь. Не умей ты сегодня постоять за себя, и кто знает, что бы с тобой сталось. Быть может, из тебя бы уже варили похлебку.

Шэнь Цяо обдумал его слова со всей серьезностью.

– Знай я, что не сумею за себя постоять, выбрал бы иной путь. Лучше сделать большой крюк и тем самым избежать встречи с обездоленными. Человеку свой ственно искать лучшего и бежать от худшего. Я ничем не отличаюсь от прочих, и совершенномудрым меня не назовешь. Просто от чужих страданий у меня сердце не на месте.

Шэнь Цяо во всем искал добро и твердо держался своих убеждений, тогда как Янь Уши верил, что человек по природе своей зол. Их воззрения расходились в корне, и согласиться друг с другом они не могли. Конечно, Янь Уши мог запросто взять Шэнь Цяо за горло и одним легким движением убить его, но даже под угрозой смерти этот праведник не перешел бы на его сторону.

Во время недолгого путешествия между ними воцарился шаткий мир, и говорили они друг с другом вполне любезно, но встреча с обездоленной семьей нарушила это хрупкое равновесие. Дружеский тон в их беседе исчез. Повисло недоброе молчание.

– Господин! – вдруг раздался позади чей-то тоненький голосок – слабый, едва слышный.

Шэнь Цяо обернулся и с трудом различил перед собой низенький расплывчатый силуэт, весьма узкий на вид. Должно быть, его нагнал какой-то ребенок, скорее всего, мальчик. Подбежав, он бухнулся на колени и трижды старательно поклонился.

– Премного благодарен, господин, что пожаловали нам лепешку! Отец был груб с вами, ну а я… могу только вам поклониться. Вы великий человек! Не обращайте внимания на слова отца, оставайтесь щедры к другим!

Как можно спорить с ребенком? Шэнь Цяо вздохнул, шагнул к малышу и помог тому подняться.

– Я ничуть не сержусь. Говорят, через несколько дней простой народ Сяньчжоу будет отмечать рождение Будды, в честь чего верующие начнут угощать всех похлебкой. Быть может, кого-то из вас пустят в город. Для вас еще не все потеряно…

От этих вестей глаза малыша загорелись, и он стал с еще большим старанием отбивать поклоны и горячо благодарить:

– Спасибо! Спасибо! Благодарю вас, господин, что сказали мне! Осмелюсь спросить, господин, как вас зовут? При случае сей ничтожный обязательно отблагодарит вас и поставит вам табличку долголетия!

Шэнь Цяо погладил его по головке и ласково возразил:

– Не нужно утруждаться. Лучше позаботься как следует о матушке и младших братьях с сестрами.

Малыш старательно закивал и тихонечко признался:

– Конечно, я позабочусь! И я не съел тот кусочек, что дала мне матушка, а украдкой подсунул его сестренке!

Шэнь Цяо выслушал его с грустью и восхищением: как же сметлив этот ребенок! Немного подумав, он вытащил из-за пазухи второй цзяньбин и протянул его мальчику.

– Вот, возьми и поешь. Только пусть отец не узнает.

Но мальчик наотрез отказался. И как только духу хватило? Сам он был кожа да кости и за время пути, несомненно, изголодался. Однако Шэнь Цяо не позволил ему уйти и ловко всучил лепешку.

– Своими отказами ты только других привлечешь и тем самым накличешь беду, – строго сказал он.

После таких слов малышу ничего не оставалось, кроме как принять цзяньбин. Спрятав лепешку, он снова бухнулся на колени и поклонился Шэнь Цяо в ноги, после чего настойчиво стал узнавать:

– Господин, скажите, как вас зовут?

– Мое имя Шэнь Цяо.

– Шэнь Цяо… Шэнь Цяо… Шэнь Цяо… – несколько раз повторил тот. Скорее всего, он по ошибке приписал имени Цяо совсем иное значение, но его благодетель не стал ничего исправлять и пояснять, как надо понимать это имя на самом деле.

Поклонившись и распрощавшись, малыш ринулся обратно, то и дело оглядываясь на того, кто спас его от голодной смерти.

– Время уже позднее, нам пора в город, – вдруг напомнил о себе Янь Уши.

И тут Шэнь Цяо с удивлением отметил, что Демонический Владыка не насмехается над ним – скорее, в его тоне проскочило удивление. И Шэнь Цяо не упустил случая с улыбкой спросить:

– Вы так ничего и не скажете?

– Если нравится творить глупости и не слушать чужих советов, к чему бросать слова на ветер? – холодно заметил Янь Уши.

На это Шэнь Цяо благоразумно промолчал – лишь снова улыбнулся и коснулся кончика носа. Он прекрасно понимал, как много на свете зла, что в умах людей нередко роятся дурные намерения, а все же он упрямо верил в добро и милосердие. И если от его поступка этот мир стал хоть чуточку добрее, стало быть, своим цзяньбином он пожертвовал не зря.

* * *

У подножия горы Сюаньду притаился городок, названный тем же именем. Несмотря на то что он соседствовал с даосской школой, чья слава гремела по всей Поднебесной, многие годы здесь царили тишина и покой. По всей видимости, жителям никогда не доводилось иметь со школой Сюаньду дел. Лишь изредка монахи-даосы посещали городок, и кто-нибудь замечал, как они спускаются с горы. Те немногие, кому посчастливилось с ними встретиться, торопились выразить адептам свое почтение и привечали их со всей возможной учтивостью.

Сюаньду недаром считалась самой уважаемой среди даосских школ во всей Поднебесной, едва ли не образцом праведности: спускаясь в город, ее адепты не поднимали шума. В лавках они неизменно платили честную цену и никогда не запугивали простой народ, пользуясь своим громким именем. Потому-то обитатели городка полюбили своих соседей и очень гордились тем, что живут совсем рядом с Пурпурным дворцом.

Но другой связи между ними не было, и мирская суета подножия никогда не добиралась до горных вершин. Простой люд с утра до ночи трудился не покладая рук, надеясь отдохнуть к восходу, когда совершенствующихся их заботы ничуть не касались. Между этими мирами пролегла широкая пропасть, и пересечь ее было не суждено.

Такие порядки были во времена настоятельства Шэнь Цяо. Но чуть только он вошел в городок вместе с Янь Уши, как в глаза бросилось необычайное оживление: на улочках яблоку негде упасть, и всюду, куда ни кинь взгляд, встречаются мастера боевых искусств и господа в даосских одеяниях.

Уже в чайной, где оба остановились, чтобы передохнуть и понаблюдать за разношерстной толпой, Янь Уши, заметив оторопь Шэнь Цяо, пустился в объяснения:

– Через десять дней в Пурпурном дворце горы Сюаньду пройдет совет Нефритовой террасы, дабы установить преемственность даосского учения в Поднебесной. Созваны великие мудрецы и ученые мужи. Поговаривают, что все сколько-нибудь значимые школы боевых искусств послали на эту встречу своих адептов. Академия Великой Реки и секта Тяньтай тоже будут присутствовать.

– Что значит «установить преемственность даосского учения в Поднебесной»? – не преминул допытаться Шэнь Цяо.

Янь Уши отпил чаю и, глядя в окно, ответил:

– Ты исчез без следа, и теперь твоей школе нужен новый глава. Пока он не объявит о себе, никто в цзянху о нем не узнает. Стало быть, новому настоятелю нужен повод, дабы выйти в свет и показать себя людям. Сам ты, заступив на пост настоятеля, пренебрег этой обязанностью, предпочитая держаться скромно и незаметно. Видимо, не желал, чтобы тебя знали в лицо. Но нельзя же думать, что другие будут подобны тебе, – не скрывая насмешки, досказал он.

Попутешествовав с Демоническим Владыкой, Шэнь Цяо уже привык к его ядовитым речам и колким замечаниям. К тому же он знал, что Янь Уши, занимая исключительное положение в цзянху, мало кого удостаивал своего внимания. В свое время среди всех прочих совершенствующихся горы Сюаньду его интересовал лишь покойный Ци Фэнгэ, а до других ему дела не было.

Нрав у этого человека переменчивый, однако Шэнь Цяо отличался мягкостью и покладистостью, не умел держать на других зла, и потому ссоры между ними не вспыхивали. Их отношения пребывали в хрупком равновесии: ни друзьями, ни врагами не назовешь.

Вдруг Шэнь Цяо присмотрелся к чему-то внизу, неподалеку от чайной, и торопливо спросил:

– Что там такое?

Он щурился как мог, и все же не сумел разглядеть, отчего люди галдят внизу. За время странствия к горе Сюаньду он чуть оправился, но этого не хватило, чтобы прозреть окончательно. Стоял день, всюду струился солнечный свет, но как раз из-за него Шэнь Цяо не мог надолго задержать на чем-либо взгляд – глаза начинали болеть и слезиться.

– Раздают рисовый отвар и лекарства, – подсказал ему Янь Уши.

Он не был прозорливцем, однако умел заранее раздобыть все необходимые сведения о том, что его интересовало. Или найти того, кто поведает все необходимое.

Подхватив палочками кусочек засахаренного корня лотоса, Янь Уши неторопливо отправил его в рот и только затем рассказал:

– Когда Юй Ай взял на себя обязанности настоятеля-чжанцзяо, он стал посылать учеников в городок Сюаньду в первое и пятнадцатое число каждого месяца, дабы те совершали обряды, проповедовали Дао и читали «Сокровищницу Дао». Со временем разошлись слухи, будто бы молитвы о дожде, прочитанные адептами Пурпурного дворца, очень действенны. Дошло до того, что теперь, если долго стоит засуха, начальник округа Мяньчжоу шлет поклоны Пурпурному дворцу, умоляя даосов спуститься с горы и вознести молитвы. Вместе с тем растет число верующих. В городке у подножия их больше всего – почти каждый, – и все они глубоко почитают обитателей Пурпурного дворца. Но и в других местах найдется немало подобных им.

Все это Янь Уши говорил Шэнь Цяо с заговорщицким видом, будто он предвкушает интересное представление. Вот только бывший настоятель Сюаньду его словам не радовался – между бровями залегла глубокая морщинка.

– Ты все вспомнил, – неожиданно подловил его Янь Уши.

Он не спрашивал, а утверждал. С тех пор как Шэнь Цяо исторг из себя застойную кровь, здоровье его постепенно поправлялось. Он еще оставался слаб и почти ничего не различал даже на ярком свету, но на его лице все реже появлялось растерянное выражение. Шэнь Цяо уже мало чему удивлялся, прежней беспомощности как не бывало. В его случае требовалось лишь время, чтобы вернуть себе прошлое.

Янь Уши уже давно приметил за ним, что тот постепенно возвращается к былому, однако прежде не указывал на это, поскольку не знал, как много Шэнь Цяо удалось восстановить. Но теперь он ясно видел: его подопечный припомнил почти все.

Шэнь Цяо не стал отпираться. Вместо этого он, тяжко вздохнув, принялся объяснять свои тревоги:

– Уже нескольких поколений настоятели-чжанцзяо горы Сюаньду не вмешиваются в мирские дела. Какие бы династии ни воцарялись, что бы ни случалось вокруг, наша школа ведет жизнь уединенную и безмятежную – иное сулит многие беды. Взять хотя бы почтеннейшего Тао Хунцзина, человека во всех смыслах талантливого – равного ему не сыскать во всей Поднебесной: он беспрестанно вмешивался в политику, отчего его школа Высшей Чистоты, что на горе Маошань, допустила дрязги и в конце концов раскололась. Ученики ее разошлись по всем землям. То же грозит и нам. Что же задумал Юй Ай?

Янь Уши вопросительно вскинул брови.

– Так вот, значит, чему учил тебя Ци Фэнгэ? И чем же он отличается от черепахи, которая, чуть что, прячет голову в панцирь? Будь он один, занимайся только личным совершенствованием – еще куда ни шло, однако он стоял во главе школы и все равно требовал сохранять недеяние и держаться вдали от мира. Но как при таком воззрении надеяться, что гора Сюаньду сохранит свое первенство в Поднебесной? Думаю, твой шиди, взявший на себя обязанности настоятеля-чжанцзяо, мыслит куда более трезво.

Далеко не сразу монастырь на горе Сюаньду завоевал свою громкую славу и стал лучшим среди даосских школ – успело смениться несколько поколений настоятелей. Испокон веку каждый из них стремился к покою и недеянию, а вмешиваться в государственные дела и передел земель и не думал. Ци Фэнгэ не изменил этим порядкам, хотя в свое время был несравненным мастером боевых искусств, о ком беспрестанно говорили в вольнице-цзянху.

Став настоятелем, Шэнь Цяо довел порядки своей обители до крайности: вел жизнь не уединенную, а замкнутую, не желая являть себя миру. Миряне у подножия знали лишь то, что на горе Сюаньду сменился глава, фамилия этого человека Шэнь, но не более того. В то же время такая скрытность обернулась благом: во время путешествия с Янь Уши никто не признал в Шэнь Цяо исчезнувшего настоятеля горы Сюаньду.

Янь Уши, будучи человеком своевольным, если не сумасбродным, привык потворствовать лишь своим прихотям, и оттого он всячески презирал стремление к недеянию горы Сюаньду. Говоря о новом настоятеле и совете Нефритовой террасы, Демонический Владыка не скрывал своих взглядов. Однако, выслушав его колкие замечания, Шэнь Цяо ничуть не раздражился. Вместо этого он сказал Янь Уши:

– Этой ночью я собираюсь подняться на гору и поговорить с Юй Аем. Не желает ли глава Янь сопроводить меня? Или он предпочтет остаться у подножия?

– Отчего не дождешься совета Нефритовой террасы? – в свою очередь полюбопытствовал Янь Уши. – Предстанешь перед всеми, допросишь Юй Ая и так вернешь себе причитающееся по праву.

Шэнь Цяо покачал головой:

– В таком случае пострадает славное имя горы Сюаньду. Боюсь, у случившегося есть подоплека. Вот отчего я так стремлюсь встретиться с Юй Аем и расспросить его с глазу на глаз. Тогда мне станет ясно, что за этим стоит.

– Что ж… тогда ступай и расспрашивай, – безразлично откликнулся Янь Уши.

Речь шла о прославленной школе боевых искусств, куда никто бы не посмел сунуться в одиночку, однако Янь Уши говорил о вторжении в монастырь так небрежно, будто рассуждал не о том, как попасть в святая святых, а съесть ли еще миску риса. Притом он рассеянно водил пальцем по краю тарелки, и рассыпанный по ней жареный горошек мало-помалу укладывался в три ровных слоя с одинаковым числом горошин. Чтобы передвигать предметы на расстоянии, Янь Уши использовал свою внутреннюю ци и достиг в этом деле такого совершенства, что уже внушал ужас.

Выйдя из затвора, Демонический Владыка бросил вызов Кунье, который накануне поверг Шэнь Цяо, отчего в цзянху разошлись слухи, будто Янь Уши достиг невообразимого мастерства. Впрочем, лишь этот поединок стал широко известен, и мало кто на самом деле представлял, как силен Янь Уши. И что бы подумали люди, узнай они, что он укладывает горошек в ровные ряды ровно тем же умением, каким обычно отрывают противнику голову?

– Но сможешь ли ты сам подняться и справиться в одиночку? Боюсь, от твоих прежних сил осталась едва ли треть, – справедливо заметил Янь Уши.

– С другой стороны горы по краю пропасти вьется тропинка, – решился рассказать Шэнь Цяо. – Там всюду обрывы и кручи, однако никто ее не охраняет. Она лишь защищена магическими построениями. Чужаки о них не знают, и, если опрометчиво сунутся, несчастные тут же заплутают и перестанут понимать, где находятся. Многим из них суждено сгинуть, сорвавшись с тропы. Боевое искусство тут бесполезно, и ловкость их не убережет.

Его рассказ несколько заинтересовал Янь Уши, а ведь до этого он твердо решил, что на горе Сюаньду, кроме драгоценной цзюани, ничего стоящего не найдет.

– Что ж, тогда я схожу с тобой и взгляну лично, – проронил он.

* * *

На шумный городок Сюаньду опустилась ночь, принося с собой тишину и покой. Пока загорались звезды, гости и жители угомонились и отошли ко сну.

Когда повсюду воцарилось безмолвие, Шэнь Цяо стал подниматься на гору. Казалось, он ступает куда придется, без всякого разумения или смысла: то он петлял на узенькой тропе, то обходил по крутому склону удобные ступени, высеченные прямо в камне. Вот только Шэнь Цяо воспитывался на горе Сюаньду и прекрасно знал, что и каменные ступени, и деревья, и даже травы являются частью скрытых магических построений. Если на склон поднимется человек несведущий, он, вне всяких сомнений, угодит в расставленные ловушки. В таком случае, если несчастный не навлечет на себя беду, он задействует особые элементы, подающие сигналы тревоги, и тогда незваного гостя мигом обнаружат адепты.

Янь Уши тоже вздумал пойти за ним. Его по-прежнему ничуть не заботили ни предстоящая беседа с Юй Аем, ни внутренние распри школы Сюаньду, зато скрытые на подступах к монастырю ловушки и магические построения пробудили в нем настоящее любопытство. Он шел за проводником и внимательно следил за каждым его шагом, вместе с тем продумывая каждое свое движение. Это занятие пришлось Демоническому Владыке по вкусу, и он счел, что прекрасно проводит время.

Благодаря тому, что Шэнь Цяо восстановил треть своих прежних сил, поднимались на гору они всего-то один большой час и скоро оказались на месте.

Гора Сюаньду была довольно высока, отчего на вершине чувствовался неземной холод – и не сравнить с холодами подножия. Куда ни обрати взор – всюду высятся даосские храмы да павильоны, а меж ними рекой струится молочный туман. Здесь царили тишина и покой, и всюду витал возвышенный дух истинного Дао, не запятнанного мирской грязью.

Шэнь Цяо рос здесь с самого детства и уже привык к величественным видам горы Сюаньду, однако, вернувшись в монастырь, он не почувствовал, что перешагнул порог родного дома. Отчего-то ему было так тошно, словно на сердце у него лежит камень, и такой тяжелый, что то и дело хотелось вздохнуть.

Но вздыхать было некогда. Укрывшись в небольшой рощице, Шэнь Цяо срезал путь по тропинке и устремился прямо к одному из двухэтажных павильонов, однако заходить внутрь не стал. Остановившись в некотором отдалении, Шэнь Цяо прищурился, стараясь разглядеть, что же происходит внутри. И когда ему это удалось, он крепко удивился.

Перед ним были покои Нефритовой пустоты, которые, по обычаю, отводили настоятелям-чжанцзяо горы Сюаньду. В свое время Шэнь Цяо тоже здесь жил. Несомненно, когда он уступил в поединке тюрку и рухнул с вершины горы, а после исчез, бразды правления взял в свои руки его шиди, Юй Ай. Иначе говоря, временно заступил на пост настоятеля-чжанцзяо. Большие перемены, учиненные им, уже говорили о том, как велики устремления Юй Ая, и потому Шэнь Цяо справедливо предположил, что тот захочет перебраться в покои Нефритовой пустоты.

Однако он ошибся: двери были заперты, в окнах – ни огонька. Видимо, там никто не жил.

Шэнь Цяо невольно спросил себя: неужели шиди не торопится перебираться, поскольку ждет совета Нефритовой террасы, дабы там упрочить свое положение и лишь тогда действовать как полноправный настоятель и пользоваться причитающимися благами?

Подумав об этом, он решил так: если в покоях Нефритовой пустоты никого нет, стало быть, нужно поискать Юй Ая в павильоне, где раньше тот проживал.

Но едва он догадался посмотреть там, как вдалеке показалась чья-то фигура, закутанная в плащ. В руке она держала свечу, освещая себе путь. Судя по всему, кто-то направлялся к покоям Нефритовой пустоты.

Фигура показалась Шэнь Цяо странно знакомой, хотя положиться на свою догадку он не посмел, ведь до сих пор не избавился от болезни глаз и еще плохо разбирал далекие образы. Прищурившись, Шэнь Цяо стал старательно наблюдать за фигурой, пока окончательно не убедился, что перед ним действительно Юй Ай, его шиди. Признав его, Шэнь Цяо нахмурился.

Хотя с наступлением ночи на горе Сюаньду повсюду становилось тихо и безлюдно, в эту часть монастыря случайный гость попасть не мог. Здесь, в окружении защитных магических построений, располагались жилые покои настоятеля-чжанцзяо и павильоны для совершенствования. Даже ученики не смогли бы подойти к покоям Нефритовой пустоты, и Шэнь Цяо это было только на руку.

Немного поколебавшись, он решил приблизиться и для начала выяснить, что собирается сделать его шиди.

Посветив себе свечкой, Юй Ай открыл двери и вошел в покои Нефритовой пустоты. Вскоре Шэнь Цяо увидел, как в окне второго этажа загорелся огонек. То была комната, где когда-то жил он сам.

К несчастью, Шэнь Цяо уж слишком положился на собственные силы и недооценил способности Юй Ая. Он сделал лишь несколько шагов в сторону павильона, как вдруг раздался голос:

– Что за неведомый друг явился без приглашения?

Он шел как будто издалека, из самых покоев, но для Шэнь Цяо прогремел не хуже взрыва: в ушах тут же загудело, грудь сдавило от боли. Шэнь Цяо невольно отступил на три шага, прекрасно понимая, что Юй Ай воспользовался внутренней ци, чтобы передать свою речь на расстоянии.

– Это я, шиди Юй, – взяв себя в руки, с трудом пробормотал Шэнь Цяо. Говорить громче не требовалось, ведь Юй Ай и так отчетливо его слышал.

Он рассудил верно. Послышался тихий шорох – и следом из покоев Нефритовой пустоты кто-то выпорхнул. Всего мгновение – и он уже стоял перед Шэнь Цяо.

– Чжанцзяо?! Шисюн!

В голосе Юй Ая зазвучало удивление и… радость? И если первое было ожидаемо, то второго Шэнь Цяо не чаял услышать. Отчего-то казалось, что шиди всем сердцем рад его возвращению – внезапному, но вместе с тем долгожданному.

Глава 9

Гора Сюаньду

Даосская школа горы Сюаньду по праву считалась лучшей во всей Поднебесной, и хотя простой люд по обыкновению подозревал, что здесь, как и в иных прославленных сектах, беспрестанно плетут интриги и разжигают распри, в Пурпурном дворце подобной беды не бывало. С раннего детства Шэнь Цяо рос в тишине и покое, вдали от мирских дрязг и суеты. Наставник любил его как родного сына, братья по учению души в нем не чаяли. Бывало, конечно, что дети, расшалившись, поднимали шум и гам, однако Ци Фэнгэ, неизменно грозный к чужакам, принимал выходки учеников как должное, и те не боялись сурового наказания. Иными словами, Шэнь Цяо с раннего детства знал лишь добро и ласку. Неудивительно, что и сам он вырос кротким и добрым человеком.

В свое время Шэнь Цяо не слишком повезло: из пяти учеников, принятых Ци Фэнгэ, он был лишь вторым, что в иных школах считается неудачным местом. Но природная мягкость Шэнь Цяо, выдающиеся способности и его доброта к другим расположили Ци Фэнгэ, и он сделал мальчика своим любимым учеником, которому после передал свои рясу и патру.

Так вышло, что Юй Ай поступил в учение гораздо позже и стал третьим учеником, хотя был старше Шэнь Цяо на целых два года. И все же ему приходилось называть младшего по возрасту старшим по учению, то есть шисюном. В детстве Юй Ая это весьма удручало, отчего он нередко приставал к Шэнь Цяо и дразнил его, надеясь добиться от малыша, чтобы тот признал его старшинство, но, разумеется, не преуспел.

Будучи примерно одного возраста, они с раннего детства играли вместе и, как водится, крепко сдружились. И если бы кто спросил Шэнь Цяо, кому он доверяет больше всего, тот ответил бы, что наставнику Ци Фэнгэ и братьям по учению. А пожелай кто допытаться, кому именно из братьев, Шэнь Цяо тогда бы сказал, что Юй Аю.

Еще до возвращения на гору Шэнь Цяо живо представлял себе эту встречу. Быть может, увидав шисюна, Юй Ай изумится, что обреченный на смерть все-таки выжил, а может, почувствовав укол совести, испугается или скривится от презрения и не пожелает принимать Шэнь Цяо. Однако бывший настоятель никак не ожидал, что Юй Ай встретит его с удивлением и радостью. Во мраке ночи Шэнь Цяо не различал черт шиди, но голос выдавал, что у того на душе.

Шэнь Цяо собирался о многом спросить и допытаться правды, но, как начать этот тяжкий разговор, он не знал. Юй Ай тоже не торопился расспрашивать своего нежданного гостя. Поприветствовав его радостным возгласом, он тут же умолк – видимо, разглядывал Шэнь Цяо, стараясь убедиться, что это и в самом деле он.

– Все ли хорошо в школе? – прежде всего спросил Шэнь Цяо, пускай вопрос и был зауряден.

Юй Ай не ответил. Озадаченный его молчанием, незваный гость чуть склонил голову набок и осторожно позвал:

– Третий шиди?

– Что с твоими глазами?

Теперь голос Юй Ая раздавался совсем близко – Шэнь Цяо невольно отшатнулся и отступил на шаг, но далеко уйти ему не дали, поймав за запястье.

– Что с твоими глазами? – повторил тот.

– Во время поединка с Кунье я сорвался с обрыва, а когда очнулся, они уже не видели, – кратко объяснил свой недуг Шэнь Цяо.

Но третий шиди не выпустил его руку.

– Не шевелись, я проверяю пульс, – чуть погодя предупредил он.

Шэнь Цяо хотел было сказать, что в этом нет нужды, но запястье крепко сжимали, а вырваться не было сил, и ему волей-неволей пришлось уступить заботе Юй Ая. И тот действительно какое-то время слушал пульс. Наконец он вымолвил:

– У тебя как будто не осталось внутренней ци… Как так вышло?

– Разве, подмешивая яд, ты не предвидел такого исхода? – бесцветно заметил Шэнь Цяо.

От этих жестоких слов Юй Ай ослабил хватку, и Шэнь Цяо, воспользовавшись случаем, высвободил запястье.

Мастерство Юй Ая было таково, что, несмотря на темную ночь и тусклый огонек свечи, он все прекрасно видел и с легкостью, до мельчайших черт, различал Шэнь Цяо. Поэтому от третьего шиди не укрылось, что его друг и бывший соученик смертельно бледен, сильно напирает на бамбуковую трость и чудовищно исхудал (тонкое запястье, выглянувшее из-под рукава, намекало, что под одеждой одна кожа да кости). Поглядишь на такого – и сердце кровью обольется. Ничто в новом облике Шэнь Цяо не напоминало прежнего настоятеля.

Юй Ай тихо вздохнул:

– Раз вернулся, не уходи… Прошу, позволь мне объясниться…

Шэнь Цяо упрямо покачал головой.

– Гора Сюаньду в скором времени изберет нового настоятелячжанцзяо. Если у школы останется прежний глава, опозоривший Сюаньду, разве не возникнут у тебя трудности?

Выслушав его соображения, Юй Ай заметно удивился.

– Отчего ты решил, что Сюаньду изберет нового чжанцзяо?

– Через десять дней соберется совет Нефритовой террасы. Разве вместе с тем не проведут церемонию избрания?

Юй Ай хотел было покачать головой, но вовремя спохватился, что его гость ничего не видит во мраке, поэтому поспешил возразить:

– Когда ты упал с обрыва, я тайно отправил людей на твои поиски, однако они ничего не нашли. Я рассудил так: если ты жив, надобно с тобой встретиться, если погиб – следует хотя бы увидеть тело. И пока ты жив, Сюаньду не изберет нового чжанцзяо. Да, сейчас я взял дела школы на себя, но обязанности настоятеля исполняю лишь временно. И никогда не желал сместить тебя, дабы занять твое место.

Прежде Шэнь Цяо поверил бы третьему шиди без раздумий, однако теперь обстоятельства переменились, и Шэнь Цяо переменился тоже, потому доверять Юй Аю никак не мог. Помолчав немного, он настойчиво возразил:

– В день, когда я сражался с Кунье, перед боем обнаружилось, что мои силы уменьшились вполовину, а внутренняя ци застоялась и расходилась по телу едва-едва. Потребовались чрезвычайные усилия, чтобы хотя бы поддерживать ее ток, однако и это не помогло. Я начал подозревать, что отравлен, стал припоминать, когда и где мог отравиться, однако на тебя не подумал…

Вместо оправданий Юй Ай опустил голову. Руки он спрятал в рукава, и все же было заметно, что его пальцы слегка подрагивают.

Шэнь Цяо с раннего детства не отказывал в доверии никому из обитателей горы Сюаньду, притом глупым или невежественным он никогда не бывал, равно как и легковерным или наивным. Он просто считал, что на свете есть добро, без оглядки доверял своим братьям и сестре по учению, с которыми вместе рос, и надеялся, что уж они-то никогда его не предадут. Вот почему он стал легкой добычей злоумышленника.

– Сорвавшись со скалы, я лишился чувств, а когда очнулся, обнаружил, что ничего не помню, – повел рассказ Шэнь Цяо. – В моей голове все перемешалось, я ничего не понимал и жил в растерянности… Только недавно воспоминания пробудились, и картины прошлого вернулись ко мне. Я стал припоминать некоторые обстоятельства. К примеру, то, что накануне вечером ты пришел ко мне и попросился переночевать в моих покоях. Ты и прежде приходил и о многом рассказывал. И однажды признался, что влюблен в нашу шимэй, но увы, она ко всем холодна и никому не отдает предпочтение. Ты пришел ко мне вечером, прямо перед боем, потому как не мог унять тоски и тревоги и хотел поделиться горестями, а также просил сразу после поединка с Кунье замолвить за тебя словечко шимэй…

Выслушав его, Юй Ай по-прежнему хранил молчание.

– Когда Кунье прислал нам письмо с вызовом на поединок, я сперва не хотел принимать бой, но ты напомнил мне о давнем сражении нашего учителя с Хулугу, наставником Кунье, и сказал, что своим отказом я брошу тень на добрую память учителя и славное имя Сюаньду. Впоследствии ты не раз и не два говорил мне о своей привязанности к шимэй, однако вот что странно: в ее присутствии ты ни голосом, ни жестом, ни поступком не показывал своих чувств. Я же ничего не подозревал и усердно утешал тебя, ища возможность свести тебя с шимэй, оставив вас наедине… Теперь мне думается, что твои жалобы были ложью… не так ли?

Юй Ай устало вздохнул и наконец проронил:

– Ты прав. К шимэй никаких нежных чувств я не испытываю, а лишь использовал ее как предлог, дабы усыпить твою бдительность и провести с тобой ночь накануне поединка. Ты унаследовал рясу и патру учителя, поскольку в боевых искусствах и глубине познаний превосходишь всех нас, а потому обычный яд не причинил бы тебе никакого вреда. Мне пришлось прибегнуть к одному из редчайших ядов Поднебесной – «Радость от встречи». Он не приводит к мгновенной смерти. Если верно подобрать порцию, можно отравить так, что ни духи не узнают, ни демоны не почуют. Он действует до чрезвычайности незаметно: постепенно проникает в костный мозг, а потом уж поражает органы. Человек умирает самой что ни на есть естественной смертью. Однако я не желал твоей гибели и добавил в питье совсем чуть-чуть. Мне лишь хотелось, чтобы ты проиграл Кунье. Мне ведомо твое мастерство, и я был уверен: даже сорвавшись с пика, ты не погибнешь, а только расшибешься и от тяжких ран оправишься через несколько месяцев. Впрочем, мой замысел не удался, дела пошли хуже некуда, и, когда ты сорвался, я послал за тобой людей. Они долго искали твое тело, но ничего не нашли…

Услышав это признание, Шэнь Цяо сурово свел брови.

– Но ведь «Радость от встречи» – редчайший яд. Если верить свидетельствам, на Центральную равнину его завез Чжан Цянь, возвращаясь из путешествия по Западному краю. Но после все сведения об этом яде затерялись в веках, и верно приготовленного образца не найдешь даже в императорском дворце, что уж говорить о горе Сюаньду… Так где же ты его достал?

Не успел Юй Ай толком ответить, как Шэнь Цяо пронзила догадка. Он страшно переменился в лице.

– Ты взял… у Кунье? Это он тебе дал?!

– Да… – немного помолчав, неохотно признался Юй Ай.

– Чтобы лишить меня поста, ты даже на сговор с тюрками пошел! – на лицо Шэнь Цяо набежала тень гнева. – Все верно, учитель передал пост мне, но ты ведь всегда знал, что я за него не держусь! Все эти годы именно ты помогал мне управлять школой… Скажи ты хоть слово, и я бы тут же уступил место тебе! Не понимаю, к чему отказываться от близкого и гнаться за далеким?.. Да еще и помощи искать у тюрок!

Он пришел в ярость, говорил резко и горячо. Покончив с обвинениями, Шэнь Цяо зашелся в кашле.

Юй Ай хотел было похлопать его по спине, но, потянувшись, вдруг передумал и отнял руку. Собравшись с мыслями, он неторопливо повел свою речь:

– Беда в том, что прежнюю уединенную жизнь мы позволить себе не можем. Пока что наша школа считается первой среди даосских, однако, если будем и дальше отгораживаться от всего света, пренебрегая мирскими делами, другие рано или поздно свергнут нас с пьедестала. Настанет день, когда мы утратим свое первенство! Погляди вокруг: храм Чистого Ян с горы Цинчэн стремительно набирает силу, а его настоятель, И Бичэнь, гораздо известнее, чем ты, шисюн!

По мере того как Юй Ай описывал истинное положение дел, он горячился все больше и больше:

– А теперь взгляни на наш Пурпурный дворец: что у нас осталось, кроме отголосков былой славы учителя? Притом в мастерстве ты нисколько не уступал тому же И Бичэню. Пожелай ты войти в мир цзянху и, быть может, сумел бы побороться за место в десятке лучших мастеров Поднебесной. Однако ты выбрал уединение, предпочел сидеть в глуши и безвестности! Но если мы продолжим упорствовать в своем недеянии, на смену нашему учению придут другие, и неважно, сколь глубоки наши познания и как далеко мы продвинулись в своем совершенствовании!

Следом Юй Ай заговорил о смуте, что терзала всю Поднебесную, чем уже воспользовались адепты других учений:

– Сейчас мир погружен в хаос, каждая даосская школа стремится выделиться. В то же время буддисты и конфуцианцы в борьбе за влияние предлагают хитроумные планы, один другого диковиннее, дабы просвещенный государь подчинил себе всю Центральную равнину. Даже неправедные школы не остались в стороне! И только наши адепты ни во что не вмешиваются! Просто сидят на горе, заткнув уши и делая вид, что это их не касается! У нас в руках великолепный меч, но мы избегаем сражений! И что нам делать, если буддисты или конфуцианцы помогут объединить Поднебесную? Останется ли место для нас, даосов?

Поделившись тревогами, Юй Ай ненадолго умолк, чтобы продолжить уже спокойным тоном:

– Послушай меня, шисюн, я и в мыслях не допускал, что способен заменить тебя. И сам знаю: сердца чужеземных варваров не таковы, как наши. Сговор с тюрками – всего лишь часть моих замыслов. Но ты бы воспротивился и помешал мне, а потому оставлять тебя на горе Сюаньду было нельзя. Вот я и решился на столь отчаянный шаг. Но теперь ты вернулся к нам, и я прошу: не уходи, останься с нами и поправь свое здоровье! Ты ведь останешься?

– И что же будет через десять дней? – мрачно осведомился Шэнь Цяо.

Юй Ай застыл в недоумении.

– О чем ты?

– Как ты объяснишь братьям по учению, да и всем остальным адептам, мое возвращение на гору Сюаньду? И что ты объявишь на всю вольницу-цзянху, когда соберется совет Нефритовой террасы?

На это у Юй Ая слов не нашлось. И тогда Шэнь Цяо стал допытываться:

– На каких условиях вы сговорились с тюрками?

– Прости, шисюн, но подробности я оставлю при себе.

– А если я воспротивлюсь?

Тот промолчал.

– Если воспротивлюсь, – неумолимо начал Шэнь Цяо, – ты тут же посадишь меня под замок в какой-нибудь из павильонов. Я буду настоятелем лишь на словах, притом заточенный в четырех стенах и света белого не видя, и все для того, чтобы я не мешал твоим великим замыслам… Не так ли?

Его догадку снова встретили красноречивым молчанием.

Шэнь Цяо тяжко вздохнул и печально заметил:

– В детстве ты часто болел, и хотя был старше меня на целых два года, любил покапризничать, требуя большей заботы. Позже, возмужав, ты целыми днями напускал на себя степенный и строгий вид, опасаясь, что совсем юные адепты не станут тебя уважать, а то и начнут пренебрегать тобою. И я еще помню, как ты гонялся за мной и кричал на весь двор, требуя называть тебя шисюном…

Когда речь зашла о прошлом, черты Юй Ая чуть смягчились.

– И я помню те времена. В детстве я отличался дурным нравом: к другим относился холодно, неугодных высмеивал и преследовал, и те не знали, куда от меня деться. Шимэй и вовсе меня избегала. Из всех наших братьев лишь ты был достаточно добр и кроток, чтобы сносить меня.

– Каким бы кротким я ни был, но даже у моего терпения есть предел, – резко возразил Шэнь Цяо. – Ты так жаждал мой пост, что сговорился с Кунье и подстроил мое поражение… Что сказать? Я сам виноват, что ошибся в тебе и подставился под удар. Но тюрки уж слишком алчны до власти и славы, к тому же давно замыслили захватить исконные земли хуася! С самого своего основания Сюаньду не помогала ни одному государству взять верх над другими и покорить Поднебесную, и уж тем паче не до′лжно ей сговариваться с тюрками!

На это Юй Ай горько усмехнулся:

– Так и знал, что ты отвергнешь мои замыслы. А иначе зачем мне было идти на отчаянный шаг?

– Быть может, предыдущие настоятели-чжанцзяо и ошиблись, решив сохранять недеяние и держаться вдали от мира, однако они были правы в том, что никогда не помогали тюркам. Еще не поздно повернуть назад, одумайся!

– Я уже принял решение и от своих замыслов не откажусь, – сердито возразил Юй Ай. – Как и ты, я вырос на горе Сюаньду и всем сердцем желаю нашей школе процветания. Как видишь, мои намерения ничуть не хуже твоих, так к чему строить из себя совершенномудрого? Разве во всей Поднебесной только ты один прав, а остальные ничего не смыслят? Почему бы тебе не поспрашивать других на горе Сюаньду? Все эти годы наши соученики молчали, но разве в глубине души они не ропщут? Послушай, что я решил. На совете Нефритовой террасы я во всеуслышание объявлю, что школа Сюаньду снова набирает учеников. С притоком свежей крови слава нашего монастыря будет только множиться, и тогда секта Тяньтай и академия Великой Реки никогда не превзойдут нас!

Шэнь Цяо ничего не ответил ему. Договорив, Юй Ай тоже умолк. Вспышка гнева прошла, как не бывало, и лишь часто вздымающаяся грудь выдавала, что он до сих пор сердит.

Двое бывших соучеников стояли на ночном ветру друг против друга и не желали продолжать этот разговор, но и разойтись они тоже не могли.

Юй Ая взяла досада, от утраты болело сердце: он видел, что все кончено, близкими друзьями и соратниками им больше не быть. Доверять друг другу, как в старые добрые времена, уже невозможно.

Шэнь Цяо прервал молчание первым:

– Вижу, ты тверд в своих замыслах, стало быть, говорить больше не о чем, – сказав так, он хотел было развернуться и уйти.

– Куда же ты? – окликнул его Юй Ай.

– В поединке с Кунье я потерпел поражение и тем самым опозорил нашу обитель, – спокойно ответствовал Шэнь Цяо. – Я не смею да и не считаю себя достойным возвращаться на пост настоятеля-чжанцзяо, не говоря уж о том, в каком свете тогда предстанет наша школа в глазах чужаков. Что до отравления… доказательств у меня нет. Даже если посмею обвинить тебя, боюсь, мне никто не поверит. Скорее другие решат, что я просто наговариваю на тебя, не желая мириться с разгромным поражением. Ты уже все продумал, так какое тебе дело, куда я пойду? Куда бы я ни направил свои стопы, что бы ни сделал, а твоим великим замыслам не помешаю.

– Но ты ведь получил тяжкие раны, – ласково напомнил Юй Ай. – Не уходи от нас, лучше останься и подлечись.

Но Шэнь Цяо упрямо покачал головой, отвергая его предложение. Он снова развернулся, дабы удалиться, но тут позади раздался голос Юй Ая:

– Я не позволю тебе уйти, – сказал он властно и холодно.

– А если я того желаю? – ответствовал ему в тон Шэнь Цяо.

Юй Ай предпочел не отвечать, а снова прибегнуть к уговорам:

– Ты вырос на горе Сюаньду, с самого детства знаешь всех ее обитателей. Как ты можешь вот так бросить нас и уйти? – принялся убеждать он, взывая к дружеским чувствам и здравому смыслу.

Но Шэнь Цяо был непреклонен:

– Сговора с тюрками я не потерплю и никогда не соглашусь на твои замыслы.

Услышав, что шисюн не передумает, Юй Ай сменил ласку на угрозы и принялся чеканить каждое слово:

– Отчего ты думаешь, что твое согласие требуется? Четверо из семи старейшин горы Сюаньду уже одобрили мои намерения, трое других давно ушли в затвор, и житейские заботы их ничуть не волнуют. Что до наших соучеников, то все они негласно меня поддерживают. Старший шисюн человек кроткий, даже мухи не обидит, и говорить с ним об общем деле бесполезно – все равно ничего не добьешься. Остальные четверо братьев и младшая шимэй, быть может, обрадуются твоему возвращению, однако тебя вряд ли послушают. Все мы знаем, что нашей школе нужны перемены. Я не хочу остаток жизни наблюдать, как наша великая обитель приходит в упадок… никто из нас не хочет! Как думаешь, какими силами я сумел уладить насущные дела и заступить на пост настоятеля-чжанцзяо? Без молчаливого согласия и поддержки соучеников у меня бы ничего не вышло. Пойми же, шисюн, твой образ мысли, как и воззрения нашего учителя, а с ними и убеждения предыдущих настоятелей уже неприменимы в этом мире! Как горе Сюаньду остаться в стороне и печься лишь о своем учении, когда в Поднебесной свирепствует смута!

Он снова умолк. Повисла гнетущая тишина.

Та ночь была необыкновенно тиха: ни свиста птиц, ни дуновения ветерка, ни шороха листвы. Весь мир словно замер и, как только яркая луна скрылась за облаками, погрузился во тьму. Пламя свечи, которую принес Юй Ай, задрожало, потускнело и вдруг потухло. Но до этого Шэнь Цяо не было никакого дела: ослепнув, он больше не различал день и ночь.

Как и все прочие, Шэнь Цяо был человеком из плоти и крови, стало быть, у него тоже болели старые раны, а жизненные трудности и неурядицы огорчали его. Однако он упорно верил, что всегда есть надежда на лучшее, и никогда не унывал. Когда память вернулась к Шэнь Цяо, в его голове зароились тысячи вопросов, сомнения одолели душу, однако он не отчаялся и держался мысли, что, вернувшись, выяснит всю правду. Он встретится с Юй Аем, поговорит и так отметет свои мрачные догадки.

Но вот правда открылась, и Шэнь Цяо ощутил смертельную усталость, будто на его плечи упала вся тяжесть этого мира. Будто кто-то вцепился в него и утащил в ледяные глубины, прямо на дно морское, и теперь оттуда не выбраться, никак не выплыть.

Почувствовав дурноту, Шэнь Цяо невольно налег на бамбуковую трость и стиснул ее крепче, надеясь так удержаться на ногах.

От того, что отразилось на лице брата по учению, у Юй Ая сжалось сердце, однако отступить он не пожелал. Более того, он решил внести ясность в свои взгляды, а потому повторил еще раз:

– Послушай меня, шисюн, никто не жаждет совершенного уединения и полной отрешенности. Несомненно, школа Сюаньду – лучшая среди даосских, и мы в силах поддержать просвещенного государя, чтобы с его помощью распространить наше учение по всему свету. Так зачем нам уподобляться отшельникам, сидящим в глуши? Почти все на горе Сюаньду пришли к этому выводу. Противиться лучшей доле? Не слишком ли наивно, шисюн?!

Но Шэнь Цяо его доводы не принял. Глубоко вздохнув, он горько посетовал:

– Ты уже сговорился с Кунье, а он из тюрок. Разве это не означает, что ты попросту поможешь им захватить Центральную равнину и отобрать наши исконные земли хуася!

– Разумеется, нет! – возмутился Юй Ай. – Наш сговор с Кунье – лишь часть моего замысла, о чем я уже упоминал. И как бы мне ни хотелось открыть нашу школу миру, но я не намерен поддерживать их завоевания! Они свирепы и жестоки, кого из них можно назвать просвещенным государем?

Шэнь Цяо нахмурился: в голове его все перемешалось, однако он смутно чувствовал, что Юй Ай замыслил что-то грандиозное, а что именно, уяснить пока не мог.

– Ты вернулся к нам, – тем временем продолжал Юй Ай, – и, несмотря на разногласия, мы еще можем остаться близкими друзьями… нет, родными братьями, между которыми нет неловкости и недомолвок. Да и куда ты подашься? Видишь ты худо, от полученных тяжких ран еще не оправился. Боюсь, восхождение на гору отняло у тебя немало сил и времени, ты измучен, долгого пути тебе не выдержать, так зачем тебе уходить? Оставайся здесь, гора Сюаньду – твой дом.

Шэнь Цяо медленно покачал головой:

– Ступай своим великим путем, а мне уж позволь довольствоваться узенькой доской, перекинутой через ручей. На роль марионетки-чжанцзяо я не гожусь. И впредь не…

Он осекся. Ему хотелось сказать шиди что-нибудь жестокое, чтобы одним словом разорвать былую крепкую дружбу, однако перед ним вдруг встали картины их общего детства, юности и взросления, и такие яркие и живые, что у него захватило дух. Шэнь Цяо запоздало понял, что жестокими словами их не стереть. Глубоко вздохнув, он передумал что-либо говорить и, плотно сомкнув губы, отвернулся, собираясь уйти.

И если раньше Юй Ай побоялся бы его останавливать, поскольку Шэнь Цяо был лучшим из лучших учеников Ци Фэнгэ, унаследовавшим невероятное мастерство учителя, то теперь опасаться было нечего – уж слишком он стал немощен. К тому же сам Ци Фэнгэ, прославленный мастер боевых искусств, чье имя гремело по всей Поднебесной, не брал в ученики детей с посредственным талантом: все на горе Сюаньду отличались превосходными задатками и хорошо освоили боевое искусство. И Юй Ай не был исключением. Поэтому он легко преградил путь Шэнь Цяо – всего-то и нужно было, что шагнуть в сторону.

– Не уходи, шисюн, – настойчиво повторил он, а сам уже занес руку, готовый оглушить Шэнь Цяо одним ударом.

Однако попытка не удалась – тот, как будто предугадав движение шиди, стремительно отступил и выставил бамбуковую трость так, чтобы ладонь противника угодила прямо по ней. Но Юй Ая эта мера ничуть не впечатлила. Наткнувшись на трость, он потянулся к ней, дабы отнять ее у шисюна, и почти поймал, как вдруг она выскользнула из хватки. Юй Ай ожидал, что Шэнь Цяо отдернет ее и попытается сбежать, но получилось совершенно иначе: тот ни с того ни с сего перешел в атаку, и трость стукнула Юй Ая прямо по запястью.

Нахмурившись, Юй Ай щелчком отклонил трость, а другой рукой потянулся к плечу Шэнь Цяо. Движение его было стремительным: хотя на горе не было ни ветерка, рукава взметнулись, и он в один миг оказался за спиной Шэнь Цяо, отрезая тому путь к отступлению.

Хватка Юй Ая сомкнулась на плече Шэнь Цяо – пальцы до боли впились в плоть, но Шэнь Цяо не бросил сопротивляться. Вместо этого он ловко извернулся и стукнул Юй Ая по пояснице, прямо по нижним ребрам, которые тот сломал еще в детстве, когда рухнул с дерева. Разумеется, за столько лет кости благополучно срослись, но страх перед болью остался, поэтому Юй Ай невольно уклонился, стараясь избежать удара, и вместе с тем выпустил плечо пойманного.

Шэнь Цяо едва ли мог противостоять своему шиди, ведь от его прежних сил осталась лишь треть, однако и у него было небольшое преимущество: он рос с Юй Аем, знал каждое его движение, каждый шаг, отчего мог даже с закрытыми глазами предугадать, как тот будет сражаться. Вдобавок Шэнь Цяо оставался в уверенности, что шиди не станет его убивать, а потому можно не опасаться получить тяжкую рану.

Скорее всего, Юй Ай тоже понял, на что рассчитывает шисюн. После краткого обмена ударами он мало-помалу разгорячился и уже не думал затягивать поединок. Метя в плечо Шэнь Цяо, он замахнулся и на этот раз вложил в свою атаку истинную ци.

Заслышав, как ладонь Юй Ая со свистом рассекает воздух, Шэнь Цяо поспешил выставить трость, дабы снова защититься, однако ничего не вышло. Трость переломилась надвое, и поток истинной ци ударил Шэнь Цяо в грудь – он отшатнулся, отступил на несколько шагов, споткнулся и упал на колено.

Юй Ай воскликнул:

– А-Цяо, не надо драться, лучше пойдем со мной! Как же обрадуется наша шимэй, когда увидит тебя живым и невредимым! А как обрадуются все остальные! – с этими словами он подошел к беглецу, собираясь, повидимому, поднять того на ноги.

На хлопотания шиди Шэнь Цяо не ответил ни словом, ни делом. Подгадав, когда Юй Ай схватит его за запястье, он ловко подобрал половину трости и со всей силы обрушил ее на предателя. И тут-то выяснилось, что все это время Шэнь Цяо старательно копил силы и выжидал, когда Юй Ай ослабит бдительность, чтобы обезоружить его одним ударом.

Юй Ай не мог и предположить, что немощный слепец даст такой яростный отпор. Он еще толком не понимал, насколько силен теперь Шэнь Цяо, и даже не подозревал, что тот восстановил только треть прежних сил. Но Юй Аю хватило и одного свиста, с которым стали закручиваться воздушные потоки у трости, чтобы почуять неладное. От ци, что вложил Шэнь Цяо в обломок, веяло как от студеного источника, и этот холод пробирал до костей. Обостренные чувства подсказали Юй Аю, что лучше не принимать этот удар, а уклониться.

Однако Шэнь Цяо вовсе не собирался нападать. Он вдруг опустил руку, развернулся и бросился прочь. Чтобы скрыться, он перешел на цингун, которым некогда овладел в совершенстве.

Шэнь Цяо вырос на горе Сюаньду, знал на ней каждую травинку, и лишь по смутным очертаниям двора и павильонов он вскоре понял, где находится. И все же отделаться от Юй Ая не удалось: тот бросился в погоню за беглецом. Прислушавшись, Шэнь Цяо выждал, когда он подберется поближе, и метнул в него обломок бамбуковой трости.

К тому времени Юй Ай уже твердо решил, что не позволит бывшему настоятелю уйти и что с милосердием должно быть покончено. Закатав рукава, он легко подхватил брошенный в него обломок трости и метнул его назад к Шэнь Цяо. Тот просвистел совсем близко и задел плечо беглеца – Шэнь Цяо не успел увернуться. Он пошатнулся, однако не позволил себе сбавить шаг и, превозмогая боль, ринулся вперед. На его плече выступила кровь и пропитала одежду.

Краткий миг замешательства оказался решающим: Юй Ай настиг своего шисюна и обрушил первый удар. Раскрытая ладонь угодило прямо в середину спины, и Шэнь Цяо, согнувшись, исторг из себя много крови. Повалившись на землю, он весь скорчился, задыхаясь от невыносимой боли. – Не смей убегать! – рявкнул Юй Ай, рывком поднимая его на ноги. Кажется, выходки Шэнь Цяо взбесили его не на шутку. – С каких это пор ты сделался таким упрямцем?! Я не желаю тебе вредить, но отчего ты меня не слушаешь?!

– Какой болван захочет сидеть под замком? – с насмешкой спросил кто-то. Голос был тих, но полон желчи. Откуда он раздавался – так сразу и не скажешь. Кругом темно, хоть глаз выколи.

Юй Ай в ужасе замер. Придя в себя, он стал лихорадочно оглядываться, выискивая следы чужака и высматривая во мраке его фигуру. Но никто на глаза так и не попался.

– Что за крыса тут прячется? Покажись!

– Думалось мне, что у такого выдающегося мастера, как Ци Фэнгэ, и ученики будут толковыми, но что я вижу? Шэнь Цяо – почти калека, Юй Ай, позарившийся на его место, – бездарность с посредственными задатками. Бьюсь об заклад: прознай об этом почтеннейший Ци Фэнгэ – и не видать ему покоя на том свете!

С этими словами из мрака к ним вышел Янь Уши. Губы его кривились в презрительной усмешке.

Еще до того как он показался, Юй Ай сообразил, что его боевого искусства не хватит дать отпор невидимому врагу, поскольку к ним явился кто-то выдающийся. Мало того, что Юй Ай не мог ощутить, где прячется незнакомец, так он не сумел даже предположить, откуда тот выйдет. Эта мысль перепугала Юй Ая не на шутку, однако он всеми силами постарался сохранить невозмутимый вид.

– Боюсь, мне неведомо имя уважаемого господина. Что за неотложное дело привело вас посреди ночи на гору Сюаньду? Если господин – старинный друг моего учителя, то прошу в главный зал выпить чаю.

– Без Ци Фэнгэ на горе Сюаньду стало совсем скучно. Уж обойдусь без твоего чая, – насмешливо отказал Янь Уши. – Да и нос не дорос наслаждаться им в моей компании.

Созывая совет Нефритовой террасы, Юй Ай хорошо подготовился к возможным встречам, а потому ему не составило труда перебрать в уме все известные имена, гремевшие когда-либо в цзянху. Незнакомец держится самоуверенно, даже нагло, притом его боевое искусство достигло невообразимых высот… Стало быть, перед ним…

– Янь Уши? Демонический Владыка Янь Уши?! – не сдержал удивленного возгласа Юй Ай.

Янь Уши нахмурился:

– Демонический Владыка? Сему почтеннейшему не очень-то нравится это прозвище.

Однако Юй Ай пропустил его замечание мимо ушей. Он разом посерьезнел и сурово заговорил:

– Глава Янь, осмелюсь спросить, что привело вас на гору Сюаньду? Сей Юй сейчас занят внутренними делами своей обители и не может оказать гостю достойный прием. Прошу главу Яня нанести повторный визит днем.

– Я прихожу, когда мне вздумается и куда мне вздумается, – не согласился Янь Уши. – Кто ты такой, чтобы мне указывать?

Испуганный появлением незваного гостя, Юй Ай поначалу даже не задумался, как же тот попал на гору Сюаньду. Но теперь он вдруг сообразил, что просто так к их школе никому не подобраться и даже такие прославленные мастера с незаурядным талантом, как Янь Уши и Жуянь Кэхуэй, не смогут заявиться в монастырь Сюаньду, когда им вздумается. Прежде всего, они неминуемо наткнутся на заслон из магических построений и ловушек. Если незваный гость проник незамеченным, значит, шел он не по каменным лестницам, а по узенькой тропе над обрывом, что вилась по другую сторону горы. Осененный этой догадкой, Юй Ай резко обернулся к Шэнь Цяо.

Тот стоял, опершись на ствол ближайшего дерева, всеми силами стараясь удержаться на ногах. Казалось, даже легкий порыв собьет его, и он рухнет на одно колено. Выражения лица было не разглядеть – Шэнь Цяо чуть опустил голову.

Между тем ветер в горах неумолимо крепчал. И вот порыв взметнул полы и рукава Шэнь Цяо, но тот не шелохнулся, а все так же непоколебимо стоял, и теперь думалось, что и сотня ударов не повалит его наземь.

Появление Янь Уши ничуть не удивило шисюна, и Юй Ай тотчас сообразил, что пришли они вместе. В груди его вскипел гнев, и он со страхом воскликнул:

– А-Цяо, неужто ты водишь дружбу с неправедной школой?!

Вместо ответа Шэнь Цяо медленно выдохнул – в воздухе отчетливо запахло кровью. Вытерев рот от кровавой слюны, он хрипло ответил:

– Раз ты сговариваешься с тюрками, отчего мне нельзя водить дружбу с неправедной школой?

Его замечание оставило Юй Ая без слов. Воспользовавшись заминкой, Янь Уши не преминул подлить масла в огонь. Он холодно добавил:

– Ци Фэнгэ проявил милость и отпустил Хулугу, и спустя много лет его ученик сбросил наследника Ци Фэнгэ с вершины горы. Да и то не сам, а с помощью другого ученика Ци Фэнгэ, кого этот почтеннейший взял на воспитание и научил боевому искусству, а тот вырос алчным до славы и власти и вздумал силой забрать пост настоятеля-чжанцзяо. Чтобы свершить злодеяние, он даже с тюрками сговорился – не побрезговал! Да узнай об этом ваш наставник – и он бы от гнева из гроба выскочил, с того света вернулся!

Издевки Янь Уши привели Юй Ая в дикую ярость. Сдерживаясь из последних сил, он процедил:

– Почтеннейший глава Янь заявляется к нам посреди ночи, пренебрегая всеми приличиями, и принять его мы никак не можем. У сего Юя еще остались домашние хлопоты, требующие неотложного внимания, так что прошу извинить, что не провожу вас!

– Чушь! – оборвал его попытки распрощаться Янь Уши. – Сей почтеннейший приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, и нет в этом мире места, куда он не сумеет попасть. Попроси сего почтеннейшего Ци Фэнгэ, и он бы, возможно, послушал его в знак уважения, но ты-то кто такой?

За всю жизнь никто и никогда так грубо не заговаривал с Юй Аем. И если годы, проведенные с Шэнь Цяо, сколько-нибудь смягчили его дурной нрав, то дерзости Янь Уши пробудили прежние пороки.

Пальцы, скрытые рукавом, дрогнули. Сперва Юй Ай подумывал позвать других адептов, но после отказался от этой мысли, ведь на горе Сюаньду Шэнь Цяо пользовался большим уважением, если не почетом, и со всеми сохранял добрые отношения. Юй Ай, конечно, знал, что соученики разделяют его устремления и хотят вновь открыть школу миру, поддержать просвещенного государя и помочь тому в деле объединения Поднебесной, но он также понимал, что они едва ли желают сменить настоятеля обители. Кроме того, если старейшины и адепты увидят немощного и слепого Шэнь Цяо, может так статься, что они расчувствуются и позабудут о великих замыслах. Так что присутствие других адептов только помешает ему, и звать их не следует.

Рассудив так, Юй Ай взмахнул рукавом, и в его руке появился длинный меч.

То была одна из трех реликвий, которые Ци Фэнгэ оставил своим ученикам. Шэнь Цяо он отдал Шаньхэ Тунбэй – Скорбь гор и рек, младшей ученице Гу Хэнбо – Тяньвэй Шуйчунь, что означает Небо-для-кого-тысотворило-весну; Юй Аю же достался Цзюньцзы Буци, иное имя – Мужблагородный-не-утварь. Именно его достал Юй Ай, готовясь к бою.

Лезвие меча вдруг пошло рябью, как это бывает на поверхности воды, – то были переливы света, созданные истинной ци. Напитанный ею, клинок засиял так ярко, что темная ночь показалась едва ли не белым днем, украшенным блистательной радугой. Так выглядел «Меч Лазурной волны» – тайное искусство владения клинком, принадлежащее школе Сюаньду. У тех, кто постиг его в совершенстве, меч сиял и переливался немыслимым светом, и было отчетливо видно, как волны этого света набегают друг на друга, то стихая, то бурля, грозя вырасти до самых Небес и затопить землю.

В миг удара чудесным мечом противнику казалось, что он очутился в самом сердце бури и дождевые капли несутся на него с сокрушительной силой, сметающей все на своем пути. Вместе с тем он в ужасе чувствовал, как свирепый ветер тысячами лезвий пронзает его тело насквозь, добираясь до самых костей.

Но Янь Уши не стал дожидаться рокового удара, а загодя воспарил над землей, да так плавно и легко, будто поплыл по воздуху, подхваченный легким ветерком. Одна рука осталась у него за спиной, а другую он выставил перед собой. Легкий взмах рукавом – и в тот же миг все сотканные из истинной ци клинки, дождем летящие прямо в него, рассеялись без следа. Покончив с ними, Янь Уши неспешно выставил указательный палец, готовый принять на него любой удар. Точно так же он вскинул его, когда сражался у подножия пика Полушага со своим учеником, Юй Шэнъянем, правда, тогда Янь Уши задействовал лишь половину своей мощи. Но теперь потребовалось уже восемь десятых.

И хотя многочисленные клинки, сотканные из ци, были разом уничтожены, свет меча не погас, а, словно занавесь, спустился с неба и обволок лезвие меча. Следом Юй Ай одним взмахом очертил кончиком яркий полумесяц, посылая его в Янь Уши. Две волны истинной ци устремились друг к другу и сошлись ровно у пальца, выставленного Демоническим Владыкой. Столкнувшись, они стали давить друг друга, расходясь в стороны полукругом. Взметнулись рукава противников, одежды их нещадно трепало. И если б кто-нибудь оказался меж ними в тот миг, от него не осталось бы мокрого места. Даже Шэнь Цяо почувствовал натиск двух ци, хотя успел отойти от сражающихся подальше. Просто в момент столкновения волна незримой силы докатилась и до него и толкнула в грудь, отчего он едва не упал.

Тем временем Юй Ай скопил на острие меча немало ци, бурлящей, словно беспокойные воды. И вдруг эта ци обрушилась высокой волной прямо на голову Янь Уши!

Само название тайного искусства «Меч Лазурной волны» было весьма говорящим. Однажды почтеннейший Ци Фэнгэ отправился на восток, к самому морю, где на него снизошло озарение, пока он наблюдал, как поднимаются и опадают лазурные волны. Вернувшись домой, с той поры он день ото дня совершенствовал «Меч Лазурной волны» и достиг в этом деле таких высот, что это искусство стало основой основ на горе Сюаньду, и ученики изучали его прежде иных умений. Впрочем, каждый овладевал им по-разному, отчего исполнение тех или иных ударов, усиленных ци, заметно отличалось. Во многом это искусство опиралось на природный талант ученика, и отличить хорошее владение мечом от плохого не составляло труда.

Что до Юй Ая, то он овладел этим искусством в совершенстве и практически стал единым целым со своим мечом. Иными словами, он постиг сам дух этого искусства и более не занимался бездумным подражанием. Сверх того, Юй Ай сумел привнести в «Меч Лазурной волны» немало своего опыта, что успел приобрести, неустанно упражняясь с оружием.

И все же этот сокрушительный удар не пробил защиту Янь Уши – он остановил клинок одним только пальцем!

И тот вовсе не застыл на месте! Сдерживая острие меча, он беспрестанно двигался, но так стремительно, что нельзя было уловить глазом. Этим пальцем Янь Уши как будто прощупывал оборону противника, выискивая в ней бреши и уязвимости. Потребовалось всего ничего времени, прежде чем он обнаружил в заслоне, сотканном из истинной ци, несколько подходящих точек и ударил в них собственной ци.

Перед самым ударом Юй Ай вдруг припомнил, как почтеннейший Ци Фэнгэ рассказывал ученикам о достойных мастерах боевых искусств, и среди прочих имен он назвал Янь Уши. В те времена считалось, что против учителя может выступить разве что тюркский мастер Хулугу, а все прочие Ци Фэнгэ не соперники. Однако сам величайший мастер заметил, что через несколько лет Янь Уши вполне способен превзойти Хулугу, а то и победить его, Ци Фэнгэ, в честном поединке. Ведь этот несравненный следует сердцу и своим замыслам, а не бездумно подражает другим.

Взять, к примеру, «Сочинение о Киноварном Ян». Заурядностям этот труд лишь поможет постичь суть боевых искусств и откроет дорогу к вершинам мастерства. Иными словами, речь идет об основах, необходимых для прорыва в совершенствовании. Но положения, записанные в пяти цзюанях, нужны Янь Уши лишь как подсказки, чтобы с их помощью устранить мелкие несовершенства в своих уже развитых навыках. К тому же Демонический Владыка не станет слепо подчиняться каким-либо учениям и в точности подражать чужому искусству.

Чтобы ответить на атаку Юй Ая, Янь Уши использовал знаменитый «Перст весенних вод», о котором почтеннейший Ци Фэнгэ сложил двустишие:

Полнятся жалостью вешние воды – жаль отражение им, Ведомо тем: от мечтаний безумных остался лишь пепел один.

Некогда Янь Уши вызвал на поединок прославленного мастера и показал тому все, чего достиг за годы совершенствования. Несмотря на все старания Янь Уши и необыкновенную силу «Перста весенних вод», Ци Фэнгэ одолел юнца, но все же выказал тому уважение двумя меткими фразами.

Юй Ай, услышав от учителя эти строки, поначалу подумал, что сложены они от лица женщины, оплакивающей преждевременно угасшие чувства, и смысла их не постиг. Но вот он схлестнулся с Янь Уши, и то, о чем говорилось во второй строке, стало ясно как день. Стало быть, учитель в нескольких словах описал суть этого необыкновенного умения.

Палец противника не только остановил бурлящие волны ци, но и, выискав в заслоне Юй Ая уязвимости, без каких-либо усилий обрушил его. А ведь Юй Ай с таким трудом напитывал клинок истинной ци, стараясь и атаковать, и в то же время защититься! Но все вышло в точности, как и говорил великий мастер: «от мечтаний безумных остался лишь пепел один».

Янь Уши загнал его в угол, и Юй Аю не осталось иного выбора, кроме как задействовать весь запас ци, вложенный в клинок. Долго не раздумывая, он высвободил все без остатка.

Раздался оглушительный взрыв. Весь двор заволокло водяным паром. Камни сада разом потрескались и разошлись осколками. Откуда-то налетел свирепый ветер и стал рвать водяную дымку в клочья.

От взрыва скопленной ци Шэнь Цяо на мгновение-другое оглох, и лишь беспрестанный звон стоял в его ушах.

Несмотря на то, что павильон настоятеля-чжанцзяо располагался в отдалении от остальной части монастыря, грохот оказался такой силы, что переполошил всю обитель: вдалеке в павильонах стали загораться огни, и вскоре полусонные адепты, одевшиеся второпях как придется, высыпали наружу и поспешили во двор.

Подобного исхода Юй Ай никак не ожидал: он надеялся, что ему удастся схватить Шэнь Цяо без лишнего шума, но вдруг вмешался Янь Уши, и все надежды обойтись малой кровью рухнули.

Противники замерли на месте. Выждав немного, Юй Ай отступил на три шага, когда Янь Уши – на два. Оба уже знали, кто проиграет, ведь первый приложил все свои силы, когда второй – лишь восемь десятых.

Поднятая шумиха ничуть не смутила Янь Уши. Он держался подчеркнуто спокойно, однако по его лицу было видно, что он затаился, предвкушая интересное зрелище.

Глядя на него, Юй Ай от досады скрипнул зубами. Он понимал, что может кликнуть старейшин, и тогда они помогут задержать наглеца, заявившегося на гору Сюаньду без приглашения, да и Шэнь Цяо они не упустят. С другой стороны, уж очень ему не хотелось, чтобы другие встретились с бывшим настоятелем…

Пока он спешно размышлял, как стоит поступить, кто-то из соучеников добрался до двора, где развернулся поединок. И это был не кто иной, как Тань Юаньчунь, старший ученик Ци Фэнгэ.

И хотя он приходился Шэнь Цяо и Юй Аю дашисюном, то есть самым старшим по учению, но большим талантом не отличался и боевое искусство освоил посредственно. Характер у него был мягкий и кроткий – как говорится, из тех, кто даже мухи не обидит, и в любом споре Тань Юаньчунь стремился лишь поскорее примирить враждующих, а не утвердиться за чужой счет. Разумеется, такому человеку не суждено было возглавить даосскую школу, и пост настоятеля отошел к Шэнь Цяо. За свою доброту и великодушие Тань Юаньчунь пользовался всеобщим уважением, и когда Шэнь Цяо унаследовал школу Сюаньду, он тотчас сделал своего дашисюна старейшиной. С тех пор тот старательно взращивал и обучал третье поколение адептов.

Оказавшись на месте, Тань Юаньчунь первым делом заметил Юй Ая и несколько удивился.

– Шиди Юй? – с тревогой позвал он. – Откуда этот шум? Или это вы устроили? А кто этот господин?..

– Янь Уши, глава школы Чистой Луны, – спокойно ответствовал Юй Ай, будто ничего особенного не случилось.

Тань Юаньчунь так и ахнул от удивления. Как Демонический Владыка, глава неправедной школы, очутился на горе Сюаньду?!

Завидев Тань Юаньчуня, Янь Уши, будучи в прекрасном расположении духа, тут же обратился к нему, но вместо приветствия начал с дерзости:

– Так это ты старший ученик Ци Фэнгэ? В свое время я уступил этому несравненному, да вот теперь вижу, что его ученики никуда не годятся. Не желаешь сразиться со мной?

Тань Юаньчунь бросил на Юй Ая испуганный взгляд. Тот же невозмутимо заметил:

– Спору нет, глава Янь, вы поистине выдающийся мастер, однако адептов на горе Сюаньду немало, и вместе нам хватит сил, чтобы пленить вас. Или хотите сказать, что местные виды столь великолепны, что вы жаждете погостить у нас подольше?

На его колкость Янь Уши чуть ухмыльнулся и ответил не менее любезно:

– Без Ци Фэнгэ гора Сюаньду не стоит ни вэня.

Затем он повернулся к Шэнь Цяо и едко поинтересовался:

– Все никак не решишься уйти? Ждешь, когда твой шиди посадит тебя под замок, а потом возьмет тебя за ручку и заведет очередную песню про братскую любовь и другие нежные чувства?

Только после того как он обратился к Шэнь Цяо, Тань Юаньчунь заприметил еще одного гостя, что укрылся под деревом, в густой тени. Дышал он едва-едва, не издавал ни звука, вот почему Тань Юаньчуань далеко не сразу увидел его. К тому же появление Янь Уши в даосской обители произвело на этого бедного человека настолько неизгладимое впечатление, что он позабыл обо всем на свете.

Чуть оправившись, Тань Юаньчунь в волнении закричал:

– Чжанцзяо? Шиди?!

Опираясь на ствол и всячески стараясь не упасть, Шэнь Цяо повернул голову на крик и кивнул в знак приветствия.

– Давно не виделись, дашисюн. Все ли у тебя благополучно?

Появление шиди крепко удивило Тань Юаньчуня, но в то же время обрадовало. Позабыв об опасности, которую сулил приход Демонического Владыки, он было кинулся к Шэнь Цяо с криком:

– Ты цел? Когда ты вернулся?! И как ты… – он успел пройти всего ничего, прежде чем Юй Ай ловко преградил ему дорогу и строго окликнул:

– Дашисюн!

Волей-неволей пришлось умолкнуть и остановиться. Вместе с тем Тань Юаньчуню вдруг вспомнились грубые слова Янь Уши, и он вопросительно посмотрел на Юй Ая:

– Так что тут происходит?

Тот не ответил. И тогда, воспользовавшись моментом, к Тань Юаньчуню обратился Шэнь Цяо:

– Дашисюн, это правда, что вы собираетесь сделать Юй Ая новым настоятелем?

Его вопрос заметно смутил соученика. Он снова бросил взгляд на Юй Ая, а потом медленно перевел его на Шэнь Цяо. Отделываться пустыми любезностями этот кроткий человек не умел, а потому сказал всю правду без утайки:

– Пока тебя не было, шиди Юй взял на себя все хлопоты. Он и раньше помогал тебе с делами школы и лучше всех знал обязанности настоятеля. Когда ты сорвался с вершины и бесследно исчез, старейшины собрались и постановили, что временно исполнять твои обязанности будет шиди Юй, ну а после… Как бы то ни было, хорошо, что ты вернулся! Сперва надобно тебя вылечить, а уж дела обители мы обсудим потом!

Несмотря на все уговоры, Шэнь Цяо прекрасно понимал, что настоятелем горы Сюаньду ему уже не быть, ведь он проиграл Кунье и сделался калекой. Пускай даже братья и сестра по учению не станут возражать, сам он на этом посту не останется – не позволит себе, недостойному, распоряжаться наследием учителя, великого мастера прошлого.

Между тем Юй Ай от своего не отступится, сговор с тюрками не разорвет и будет проворачивать свои дела, не спрашивая позволения у настоятеля-калеки. Рано или поздно Пурпурный дворец окажется у него в руках. Таким образом, остаться здесь – все равно что добровольно угодить в плен.

Тщательно обдумав свое положение, Шэнь Цяо тяжко вздохнул и отбросил последние сомнения. Но обратился он с речью не к братьям по учению, а к Янь Уши:

– Глава Янь, сей Шэнь намерен обременить вас просьбой забрать его с собой.

– А-Цяо!

– Шиди!

Юй Ай и Тань Юаньчунь окликнули его вместе, однако в голосе одного звучал гнев, когда у другого – удивление. Судя по всему, старший брат по учению так и не взял в толк, когда это Шэнь Цяо спутался с неправедной школой.

Услышав просьбу Шэнь Цяо, Янь Уши вскинул одну бровь, впрочем, удивился мало. Он скорее счел выходку бывшего настоятеля занятной, отчего решил не отказывать ему. Выждав немного, Янь Уши многозначительно проронил:

– Еще не поздно передумать.

В этом он был прав: Шэнь Цяо еще мог остаться на горе, но времени, чтобы решить, какой путь избрать в жизни, почти не осталось. Мерцающие вдали огоньки постепенно приближались – это адепты горы Сюаньду спешили к павильону настоятеля, дабы выяснить, что там случилось. Хотя Шэнь Цяо их не видел, но отчетливо слышал нарастающий гул толпы, ведь у слепцов особенно чуткий слух.

Покачав головой, он снова обратился к Янь Уши:

– Нет, не передумаю.

Завидев, что Шэнь Цяо собирается сбежать с Янь Уши, Юй Ай страшно перепугался и вместе с тем разгневался:

– Нет, шиди, стой!!! – с этими словами он, перехватив меч, уж было бросился в атаку, чтобы не дать им уйти, но тут случилось непредвиденное. Янь Уши и не подумал уклоняться от его выпада. Вместо этого он стремительно перенесся к Шэнь Цяо, схватил того за пояс, подтащил к себе и выставил вперед в качестве живого щита. И Юй Ай едва не пронзил ему грудь.

– Хватит! Прекратите! – в ужасе закричал Тань Юаньчунь.

Испугавшись, что может сотворить непоправимое, Юй Ай резко опустил меч и для верности отступил на пару шагов. Видя его нерешительность, Янь Уши издевательски расхохотался и в мгновение ока бесследно исчез вместе с Шэнь Цяо.

Лишь его смех еще расходился гулким эхом среди скал.

– Каков наглец! Что за бесстыдство! – не сдержавшись, разразился бранью Юй Ай.

Глава 10

«Намерение меча»

Широко известно, что все мастера боевых искусств стараются следовать негласным правилам, принятым в вольнице-цзянху: кто-то потому, что искренне печется о своем добром имени, кто-то – из самолюбия и гордыни. И оттого поступок Янь Уши был так возмутителен. Он, человек высокого положения, обладающий невиданным мастерством, вздумал заслониться другим, как щитом! Из всех воителей в цзянху, пожалуй, лишь Демонический Владыка мог позволить себе подобное бесстыдство на грани сумасбродства, ведь он же с легкостью, без тени сомнения уничтожил драгоценную цзюань «Сочинения о Киноварном Ян». Неудивительно, что Юй Ай, оставленный на горе Сюаньду, так взбесился, что топал ногами. Впрочем, и кроткий Шэнь Цяо на мгновение утратил дар речи.

Следует сказать, что Янь Уши забрал его с собой, спустился с горы и, миновав городок Сюаньду, устремился к пригородной почтовой станции, где они уже побывали, прежде чем добраться до подножия. За станцией нашлась рощица с редко растущими деревьями – место тихое и привольное. И лишь там Янь Уши поставил Шэнь Цяо на землю.

– Премного благодарен, – поспешил поклониться тот.

Недавняя схватка не прошла для Шэнь Цяо бесследно: ци застоялась, ток крови нарушился, руки-ноги похолодели и онемели. Но вот ему дали время отдышаться и оправиться, и Шэнь Цяо вновь почувствовал, как тепло расходится по меридианам и жилам.

Однако Янь Уши, пусть дал ему прийти в себя, щадить чувства праведника не собирался. Едва они остановились, как он принялся высмеивать своего спутника:

– Какая надобность погнала тебя на гору? Все, чего ты добился, так это объяснений, и те лишь подтвердили мои слова: завидев выгоду, человек все лучшее в себе отметает! Твои братья по учению, с кем ты рос и совершенствовался, ничуть не сомневаясь, предали тебя. И всё – выгоды ради! Видно, считают, что ради места настоятеля можно и сбросить собрата с горы, а после притвориться, что и не было его вовсе. Помнится, Ци Фэнгэ хвастался, как праведна его школа, как благородны и честны его ученики, да вот на деле выяснилось, что замашки у них почище, чем у воспитанников неправедной школы! Поистине удивительные вещи творятся!

Разумеется, он лукавил, ведь знал, что, потеряв Шэнь Цяо, школа Сюаньду отправила людей на поиски, и те в свое время с ног сбились, обыскивая место поединка. Им не суждено было найти ни следа, ведь к тому времени Янь Уши уже велел подобрать Шэнь Цяо и унести его с собой. И всё же, зная все обстоятельства, он не желал сказать о даосах ни единого доброго слова. В конце концов ему страстно хотелось увидеть, как Шэнь Цяо совершенно отчается, падет духом и из добросердечного, пусть и нищего, праведника превратится в изгнанника, озлобленного на весь белый свет.

Но усилия Янь Уши были тщетны: на язвительные речи Шэнь Цяо не ответил ни словом. Отыскав поблизости подходящий валун, он осторожно присел на него, дабы передохнуть.

Причина в том, что Шэнь Цяо всегда подмечал за Юй Аем исключительное упрямство и врожденную жажду славы и выгоды. Во всем, что бы тот ни делал, он стремился к совершенству и наибольшей пользе, и эта привычка у Юй Ая была с самого детства. Не окажись он в монастыре горы Сюаньду, кто знает, куда бы завела его судьба. Быть может, он стал бы вторым Янь Уши. Однако это исключительное прилежание досталось обители праведников: Юй Ай отдал всего себя, все свои помыслы горе Сюаньду и с тех пор ни о чем кроме не заботился. Соученики видели в нем родного брата, питали к нему любовь и уважение, чем переменили честолюбца и отогрели его каменное сердце. И Юй Ай платил им той же любовью. Вторым Янь Уши он все же не стал, и оттого Шэнь Цяо поверил в его искренность. Мог ли он заподозрить в своем шиди предателя? Пожалуй, даже Ци Фэнгэ, будь он жив, не предугадал бы случившегося на горе Сюаньду.

К тому же Шэнь Цяо не имел права роптать: он сам потерпел поражение от тюрка Кунье, сам опозорил себя на глазах мастеров вольницыцзянху и разом лишился своего положения и доброго имени. Юй Аю ничего не оставалось, кроме как взять обязанности настоятеля-чжанцзяо на себя и после заступить на этот пост. Никто бы не счел его недостаточно опытным, соперников у него не было. Пусть даже Шэнь Цяо выжил после падения, но претендовать на место главы Сюаньду никак не мог, да и постыдился бы требовать свое у братьев по учению. Иными словами, этот случай определил положение Юй Ая раз и навсегда.

Возвышение шиди казалось закономерным, однако Шэнь Цяо смущало то, как горячо Юй Ай клялся в верности Сюаньду, с каким волнением говорил о трудностях и терзаниях, с которыми ему довелось столкнуться, и как пылко заверял, что готов на все ради величия родной школы.

Если Юй Ай говорил правду и действительно стремился не просто к главенству, то и его сговор с Кунье касался не только предательства и устранения прежнего настоятеля. Союз с тюрками, безусловно, подразумевал куда более значимые свершения.

Придя к этому выводу, Шэнь Цяо нахмурился. Но сколько бы он ни размышлял, а догадаться, что задумал Юй Ай, не мог. К тому же думать об этом было затруднительно: голова страшно болела, виски как будто пронзали раскаленные иглы, и Шэнь Цяо пришлось повременить с этим вопросом. Но кое-что он знал определенно, и это касалось тюрок.

Восстание пяти варварских племен погнало цзиньцев на юг, и с тех пор Поднебесная пребывала в раздробленности: рождались и терпели крах новые царства, династии их беспрестанно сменялись. Но в таких империях, как Чжоу и Ци, государями стали владыки сравнительно просвещенные. Хотя те и произошли от северных варваров, но за многие годы переняли традиции ханьцев и теперь во всем походили на них. Решись кто-нибудь из них объединить Поднебесную, и народ, быть может, и согласился бы на такого правителя, пусть и не без ропота. Но тюрок никто не желал терпеть. Те придерживались совершенно варварских обычаев: преимущественно кочевали и пасли скот, совершали набеги на соседние государства и беспрестанно грабили города. Народ знал за ними слишком много дурного, считая тюрок от природы свирепыми и непредсказуемыми. И никто бы не принял тюркских вождей за просвещенных государей. А потому нет оснований полагать, что Юй Ай без причины пошел бы против всей Поднебесной и презрел укоренившиеся представления о тюрках. Проще сказать, союз с тюрками явно сулил ему баснословную выгоду.

Но что он замышляет? Что могут предложить ему тюрки? И какая польза от этого Сюаньду?

Безусловно, Шэнь Цяо не мог обсудить свои догадки с Янь Уши. И хотя сейчас они гораздо ближе, чем незнакомцы и случайные попутчики, но приятелями так и не стали. Сверх того, Янь Уши сумасброд, нрав у него переменчивый – как можно говорить с ним о серьезных вещах?

Смирившись с тем, что понимания у Демонического Владыки не найдет, Шэнь Цяо остался один на один со своими мыслями. И смутные догадки не желали отпускать его: он раз за разом перебирал собранные сведения, но так и не смог постичь сути происходящего, словно смотрел на все сквозь туманную завесу. Такие же смутные образы тревожат взор, когда стремишься разглядеть двор сквозь тончайшую бумагу оконного переплета.

– Достаточно отдохнул? – вдруг осведомился у него Янь Уши.

Шэнь Цяо в недоумении вскинул голову. Поскольку его вывели из глубокой задумчивости, глядел он рассеянно, а на лице застыло выражение человека несведущего, ни в чем не повинного.

– Если отдохнул, давай сразимся, – неумолимо добавил Янь Уши. Шэнь Цяо от его вызова опешил, но тут же оправился и, горько усмехнувшись, возразил:

– Да разве я противник главе Яню? И вы уже знаете, каков я, поскольку испытывали на мне свою силу.

– Как думаешь, для чего я тебя забрал? – вслед удивился Янь Уши. – Жив ты или мертв, меня б ничуть не заботило, не познай ты «Сочинение о Киноварном Ян». Пожелай я одну лишь цзюань, стал бы таскать тебя за собой? Не проще ли самому взойти на гору Сюаньду и завладеть ею? Но дело в том, что я давно разыскиваю того, кто усвоил «Сочинение о Киноварном Ян», дабы через него, в бою, постичь искусство Тао Хунцзина. Ты знаком с двумя цзюанями и вполне постиг их содержание, а такая удача, как знаешь, мало кому выпадает в жизни. Что до твоей немощи, то боевые навыки восстановятся, не сомневайся, это лишь вопрос времени. Не могу же я драться сам с собой? А плешивого осла Сюэтина еще попробуй найди. Разве не остаешься ты один? Единственный подходящий соперник?

Шэнь Цяо встретил его надежды долгим молчанием. Наконец он проронил:

– От прежней мощи у меня осталась едва ли треть, к тому же в поединке с Юй Аем я получил тяжкие раны. Боюсь, глава Янь, сражаться я не в силах.

– Вот я и смилостивился над тобой, – подхватил Янь Уши. – Позволил тебе посидеть немного и передохнуть.

– Мне вдруг подумалось, что стоило бы остаться на горе Сюаньду… – безысходно пробормотал Шэнь Цяо.

Но Янь Уши его не слушал и все говорил о своем:

– Память к тебе возвратилась, стало быть, ты отчетливо помнишь положения той цзюани, что досталась тебе в наследство. Теперь прибавь к ней положения той цзюани, что прочел в Заоблачном монастыре, и если ты постигнешь суть той и другой части, несомненно, совершишь прорыв и достигнешь новой ступени мастерства.

Выслушав его, Шэнь Цяо согласно кивнул и честно сказал:

– Так и есть.

И тут ему пришло в голову, сколь многим он обязан Янь Уши. Пусть замыслы Демонического Владыки вовсе не чисты и не бескорыстны и все их знакомство он только тем и занят, что строит против него, Шэнь Цяо, козни, а потом наслаждается зрелищем чужих злоключений, а все же о тех милостях, которые Янь Уши вздумал оказать, забывать не следует. И Шэнь Цяо решил воздать ему должное.

– С тех пор как покинул вашу усадьбу, я так и не отблагодарил вас, глава Янь, – начал он. – Не прояви вы ко мне милосердия – и бродить мне веки вечные неприкаянным духом у пика Полушага.

– Уж лучше благодари свою внутреннюю ци, взращенную «Сочинением о Киноварном Ян», – парировал тот. – В ином случае стал бы я тебя спасать?

– Ну что ж, – немного помолчав, грустно улыбнулся Шэнь Цяо, – тогда воскурю благовония учителю и поблагодарю его за то, что передал цзюань мне.

– Сражаясь с Юй Аем, я подметил, что ток его ци ни в чем не схож с твоим током, стало быть, с «Сочинением о Киноварном Ян» он не знаком, – вдруг сообщил Янь Уши. – Верно ли я решил? Неужели Ци Фэнгэ передал цзюань лишь тебе одному?

– Именно так, – кивнул Шэнь Цяо. – В тот день учитель доверил «Блуждающую душу-хунь» лишь мне и строго-настрого наказал выучить ее наизусть, а записывать что-либо запретил. Среди моих братьев ходят слухи, что цзюань спрятана где-то в недрах горы Сюаньду, но я и по сей день не знаю, где именно и хранится ли она на прежнем месте.

– Неужели Ци Фэнгэ не желал, чтобы ваша цзюань передавалась из поколения в поколение? Чтобы ее положения принесли ученикам пользу? – удивился Янь Уши. – Почему же лишь тебе он дозволил ознакомиться с ней?

– Я задал ему тот же вопрос, – начал объяснять Шэнь Цяо. – Впрочем, он ничего не ответил. Как вам известно, совершенномудрый Тао и мой учитель были старыми друзьями, и я слышал, что, завершив «Сочинение о Киноварном Ян», великий алхимик горько пожалел о содеянном. Ему думалось, что его сочинение сведет Поднебесную с ума, все ополчатся против всех, и смертей будет несть числа. Видимо, мой учитель передал цзюань лишь мне, дабы, с одной стороны, сохранить наследие своего друга для следующих поколений, но в то же время не допустить, чтобы ее положения разошлись уж слишком широко и стали общеизвестными. Так он надеялся предотвратить междоусобные войны и борьбу между школами. Быть может, решения его непоследовательны, но тем самым он пытался смягчить непреодолимые противоречия.

Услышав об этом, Янь Уши презрительно фыркнул:

– Женская мягкосердечность! В этом весь Ци Фэнгэ. И всегда был таков. Хулугу и то пощадил, оставив своей школе в наследство одни лишь горести. Что толку быть несравненным мастером боевых искусств, если нерешителен как баба? К чему вообще обучать адептов боевым искусствам? Пусть бы тогда прославленный монастырь Сюаньду стал самой обыкновенной даосской обителью! Не желаешь междоусобицы в Поднебесной, так начни с себя!

Янь Уши так и сыпал колкостями, однако в его словах было зерно истины. Сам Шэнь Цяо во многом походил на своего учителя: оба имели доброе сердце и всячески заботились о других. Но и разница между ними достаточно велика, к тому же скитания заметно переменили Шэнь Цяо. Он увидел горести народа, как многие страдают от голода и прозябают в нищете, в то время как могущественные и родовитые дома поглощены борьбой за власть. Со временем он понял, что гора Сюаньду стоит не где-нибудь, а посреди суетного мира, и оттого обитель его братьев не может вечно пребывать в спокойствии и уединении, вдали от дрязг и раздоров. Рано или поздно придется сделать свой выбор.

Но увы! Самому Шэнь Цяо уже не суждено привнести в школу Сюаньду перемены – Юй Ай поторопился сам занять пост настоятеля и повел обитель в направлении, известном лишь ему одному.

Опустив голову, Шэнь Цяо глубоко задумался. Тем временем Янь Уши уже молча поднял указательный палец. Предупреждать о своих намерениях он не собирался. Впрочем, даже так Янь Уши не сумел застать Шэнь Цяо врасплох. С тех пор как ослеп, тот старательно совершенствовал остроту слуха и потому, уловив лишь легкое шевеление, поспешил оттолкнуться от камня, вскочить и уйти в сторону.

Цингун горы Сюаньду назывался «Радужная тень посреди неба» и считался непревзойденным. Когда Шэнь Цяо легко ступал по земле, его изящество и красота напоминали изящество и красоту лотоса на ветру, цветущего посреди глади пруда; и гибкостью своей он мог сравниться с упругими ветвями ивы… Ах, как описать это зрелище?.. Теперь же умения его представляли лишь бледную тень былого мастерства.

Его силы еще толком не восстановились, в то время как Янь Уши был изначально стремительнее него. Шэнь Цяо отошел всего-то на полшага, когда камень, на котором он только что сидел, с ужасающим грохотом брызнул осколками, и те устремились к несчастному. Ему еще несказанно повезло, что он сумел в последний миг собрать внутреннюю ци и защититься от камешков: лицо не пострадало, зато осколки посекли его рукав, разодрав тот в клочья, и оцарапали запястье – по белой коже побежали бусинки крови.

– Верно учитель изрек: «Полнятся жалостью вешние воды – жаль отражение им, ведомо тем: от мечтаний безумных остался лишь пепел один»! Точнее о вашем умении и не скажешь! – вскричал Шэнь Цяо и тут же умолк, весь обратившись в слух, дабы уловить малейшие движения Янь Уши. За то время, что они путешествовали вместе, Шэнь Цяо вполне изучил его нрав и теперь знал: если Демонический Владыка напал, то щадить уже не будет.

Значит, и ему придется биться что есть силы, дабы Янь Уши остался удовлетворен, а иначе его ждет жалкая и бессмысленная смерть.

«Перст весенних вод» был наиболее известен в цзянху, но владел этим умением лишь Янь Уши. С ним он разбил в пух и прах немало соперников, да и сам Ци Фэнгэ воздал ему должное, сложив двустишие в честь этого искусства. Несомненно, «Перст весенних вод» отличался самобытностью и требовал чрезвычайного мастерства, к тому же Янь Уши годами его совершенствовал, и теперь Шэнь Цяо наблюдал его во всей красе. И все же мало кто знал, что «Перст весенних вод» был рожден из тайного искусства владения мечом.

Изначально Янь Уши был превосходным мастером меча и со своим оружием ни на миг не расставался. Но однажды меч где-то сгинул, и с тех пор Янь Уши не мог найти себе клинок по руке. Он перепробовал многие, но всеми остался недоволен. И тогда он решил использовать вместо меча палец. Кто бы мог подумать, что из этого ухищрения родится непревзойденное умение, получившее столь нежное и красивое название! Однако те, кто испытал его на себе, вскоре обнаруживали, что за красотой и нежностью скрывается невероятная жестокость и неистовая мощь, которую Янь Уши без труда обрушивал на своих врагов и соперников.

Окажись в то мгновение перед Янь Уши человек с цепким взором, внимательно улавливающий каждый его жест, даже мельчайший, и он бы без тени сомнения счел движения Демонического Владыки медленными и грациозными, чуть ли не ласковыми – словно тот всего лишь желает смахнуть опавший лист с плеча противника. Но на самом деле видимый перст к тому времени был всего лишь иллюзией, ведь двигался так молниеносно, что и не поймешь, где находится и куда указывает на самом деле.

Однако Шэнь Цяо был слеп, и подобное зрелище не могло сбить его с толку. Зато все его чувства предельно обострились, отчего он воспринимал происходящее всем телом. Он ощущал, как со всех сторон его обступает невидимый заслон, упруго давит на него, и тяжесть его была уже так велика, что сравнима с горой: если обрушится, от него и мокрого места не останется. Чужая ци бурлила и, повинуясь покачиванию пальца, накатывала на Шэнь Цяо волнами, притом никогда не целясь в одну и ту же точку. То она давила на плечи, то перемещалась на шею, то еще куда, и всякий раз – совершенно непредсказуемо, да так, что невозможно защититься.

Незримые заслоны обступили Шэнь Цяо со всех сторон, запирая его, точно в ловушке; беспощадные волны вражеской ци обрушивались на него раз за разом, грозя раздавить своей силой, и укрыться от них было негде. Притом он не мог ни отступить, ни атаковать и вместе с тем чувствовал: как только собственный запас истинной ци истощится, нежный, как весенние воды, палец Янь Уши коснется его, и все будет кончено. Шэнь Цяо ждет верная смерть.

К тому времени он вернул себе лишь треть от прежних сил и как противник едва ли мог сравниться с мастером средней руки. Любой другой на его месте не стал бы даже тешить себя надеждой выжить в поединке с Янь Уши, однако у Шэнь Цяо было, в отличие от других, небольшое преимущество. Он знал не только боевое искусство школы Сюаньду, но и ознакомился с двумя цзюанями «Сочинения о Киноварном Ян», и хотя приходилось осваивать их наспех, да и времени испытать все то, что он узнал, не хватало, но память уже вернулась к нему, а значит, вместе с ней и способность противостоять врагу. Он уже не покорная жертва и без боя не уступит.

Шэнь Цяо взмахнул рукавом и встал в боевую стойку. То была начальная позиция «Меча Лазурной волны», прозванная «Тихим дуновением свежего ветерка». Тем же искусством владел Юй Ай и обратил его против Янь Уши, когда они схлестнулись.

Немногие знали, что за славным именем школы Сюаньду скрывался предельный аскетизм, и разнообразием боевых искусств она не отличалась – в ходу было всего два. Сам Ци Фэнгэ полагал, что боевое искусство – величайшая вещь в мире и превосходит все прочие искусства, а потому предельно равно истине. И так же, как и она сама, постигается постепенно, от простого к сложному, а, как известно, великое остроумие похоже на глупость. Истинному мастеру незачем изучать множество боевых искусств – достаточно и одного-двух, которые необходимо постичь в совершенстве, чтобы изменить их и подстраивать под свои нужды и сообразно случаю.

Как следовало из названия, «Тихое дуновение свежего ветерка» ощущалось ласковым и мягким. У Шэнь Цяо не было меча, и потому он просто сложил два пальца в подобие острия. Сделав так, он ощутил в себе знакомые перемены.

Поднявшись от даньтяня непрерывным потоком, ци устремилась вверх, проходя точки Ян-Гуань, Чжун-Шу, Чжи-Ян, расположенные вдоль позвоночника, и далее все выше и выше, пока не добралась до точки ФэнФу, что таится на срединной линии затылка. Скопившись там, ци потекла дальше, в руку, к точкам Сы-Ду и Вай-Гуань.

Тем временем Янь Уши возводил все новые и новые заслоны из ци, и те безжалостно давили Шэнь Цяо со всех сторон, не давая ему выбраться. Но прежде чем с ним было покончено, Шэнь Цяо собрал на кончиках пальцев истинную ци и приготовился действовать. Одно мгновение – и с них сорвался белый луч. Промелькнув, он тут же угас – так же промелькнет солнечный зайчик, отскочивший от лезвия. То вырвалась «ци меча», хотя клинок заменяли сложенные пальцы.

Высвободив ци, Шэнь Цяо принялся исполнять другие движения, необходимые для «Меча Лазурной волны». «Три аккорда сердечного циня» слились воедино, и пальцы Шэнь Цяо поочередно указали на узловые точки плетения ци, созданного Янь Уши. Послышался оглушительный грохот. Все заволокло пылевым облаком. В нем то и дело что-то искрилось и сияло, отчего думалось, что над противниками натянулась прозрачная сеть с вкраплениями сверкающих бусин.

Окажись неподалеку случайный наблюдатель, и он бы разглядел, как пылевое облако режут ослепительно-яркие лучи. Даже будучи слепым, Шэнь Цяо сумел прервать атаку Янь Уши, опираясь лишь на понимание, как сплел он свою искусную сеть.

Быть может, некто решит, что от нападения Янь Уши до ответного удара Шэнь Цяо прошло много времени, однако это заблуждение: все случилось в мгновение ока.

Янь Уши несколько удивился такому отпору, но вскоре удивление сменилось искренним интересом, и тот разгорался все больше и больше. Разжав согнутые пальцы, Янь Уши выставил ладонь, легко оторвался от земли и поплыл прямо на Шэнь Цяо, словно злой дух или демон. Настигнув противника, Янь Уши нанес три удара с трех разных сторон, и те обрушились на Шэнь Цяо, словно горный поток, словно смерч, разгулявшийся на море. И не сравнить с предыдущими атаками, которые теперь виделись детскими забавами: эти три удара поражали своим размахом и величием. Они возносили в небеса, до самых облаков, а потом ударяли безжалостно оземь. Что ни говори, но Янь Уши не удержал личину любезного господина, под которой прятал свои истинную необузданную сущность, – все маски были сброшены!

Три стороны – три удара. И все – как будто одновременно. Шэнь Цяо же – один-одинешенек, да и рук у него, как и у всякого, лишь две. Ответить на три удара он никак не мог и потому решил отступить.

Как только он разрушил невидимые заслоны из ци, сплетенные Янь Уши, ничто больше не держало его на месте, и Шэнь Цяо отступил на пару шагов. Точнее, успел только на пару, ведь три удара Янь Уши грозили вотвот обрушиться на него!

Разумеется, три удара не могли идти одновременно, ведь каким бы могучим и искусным мастером Янь Уши ни был, он оставался всего лишь человеком, а не вездесущим божеством. Однако он двигался так стремительно, что глаз не успевал следить за ним, потому и казалось, что атакует он сразу с трех сторон. На деле же его атаки, как и у всех прочих, следовали одна за другой.

Эта стремительность могла смутить любого, но не Шэнь Цяо, который совершенно ничего не видел. Именно благодаря слепоте он понял, в каком порядке идут удары, ведь слепцам не нужно смотреть, они полагаются лишь на слух.

Притом Шэнь Цяо был совершенно спокоен, что весьма удивительно, если представить, сколь многие невзгоды и мучения ему пришлось претерпеть в своей новой жизни и как разительно она отличалась от воспоминаний о прежних спокойных днях на горе Сюаньду. Некоторое время назад он еще пребывал в смятении и нерешительности, предательство шиди сбило его с толку, причинило боль сердцу, но теперь все тревоги утихли, все сомнения отступили.

В бытность настоятелем-чжанцзяо горы Сюаньду Шэнь Цяо тоже держался спокойно, но вовсе не так, как теперь. Прежде это было спокойствие человека, не знавшего душевных потрясений, но теперь он обрел непоколебимость того, кто уже пережил жестокую бурю, претерпел все тяготы и неудачи и на этом пути обрел истинное умиротворение. Высокие яростные волны улеглись, страшные водные валы опустились, выглянула луна и осветила гладь моря, сливающуюся с небосводом, – такая гармония царила у него в душе. Ни малейшая рябь не тревожила его сердце. Шэнь Цяо больше не испытывал ни радости, ни печали, ни скорби, ни ликования. Он был что трава у ступеней по весне, что низкие осенние облака, что отражение одинокого фонаря в колодце, что лунный свет на цветном стекле.

Сосредоточившись на звуках, Шэнь Цяо спокойно определил последовательность трех атак, и пальцы его сжались и разжались, подобно бутону лотоса. Тем самым он совершил три действия, входящие в искусство «Меча Лазурной волны»: «Седые кручи волн», «Предел солнца и луны» и «Пурпурные облака».

Но взгляни на него сейчас адепты горы Сюаньду, и не узнали бы в этом «Меч Лазурной волны». У Шэнь Цяо эти движения претерпели тысячи превращений и достигли лишь одному ему известного совершенства. Впрочем, вернись из мира мертвых Ци Фингэ, и он бы, несомненно, признал что Шэнь Цяо не только овладел всем, что следует знать на ступени «форма меча», но и вышел за грань «ци меча», тем самым достигнув предела «намерения меча»!

В вольнице-цзянху меч всегда ценился превыше любого другого оружия. И неслучайно большинство мастеров боевых искусств вооружались именно им. Однако хороших мечников среди них было мало, и еще меньше тех, кто достиг истинных вершин, не говоря уже о том, чтобы выйти за все пределы. В то же время совершенствующиеся признавали лишь четыре ступени этого искусства – те, где требуется вкладывать в оружие ци: «ци меча», «намерение меча», «сердце меча» и «дух меча».

Если воитель мог вкладывать в свой меч истинную ци, считалось, что он уже достиг «ци меча». Любой прежденебесный мастер был способен на это, и Шэнь Цяо, еще не утратив свои навыки, находился на этой ступени.

Он был одарен от природы, упражнялся с малых лет и к двадцати годам, миновав ступень формы меча, вошел в пределы «ци меча». Затем Ци Фэнгэ передал ему одну из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян», после чего Шэнь Цяо объединил ее положения касаемо средоточия ци с искусством «ци меча», и с тех пор его навыки улучшались с каждым днем. Иными словами, переход на ступень «намерение меча» был лишь делом времени, однако покушение на жизнь Шэнь Цяо лишило его всех достижений. Он сорвался с пика Полушага, и с его боевым искусством было покончено.

Лишь благодаря «Сочинению о Киноварном Ян» ему удалось сохранить крохи истинной ци и получить возможность начать все сначала, а иначе все те годы неустанного совершенствования, все его труды за первую половину жизни пошли бы прахом.

Но прежде Шэнь Цяо об этом догадался Янь Уши, ведь был человеком незаурядным, в высшей степени просвещенным. Он видел, на что способен этот даос. Под его неутомимым натиском Шэнь Цяо не просто не свалился без чувств, а, наоборот, воодушевился и вдруг разом взошел на ступень «намерение меча», что не могло не изумлять.

Янь Уши затеял этот поединок, поскольку жаждал озарения, благодаря которому сможет постичь саму суть «Сочинения о Киноварном Ян», после чего сумеет добиться в своем боевом искусстве полного совершенства. Вот отчего он то и дело вызывал Шэнь Цяо на бой, ведь его ток ци претерпел влияние положений, выведенных самим Тао Хунцзином. И чем сильнее становился Шэнь Цяо, тем больше радовался Янь Уши.

Что до Шэнь Цяо, то в его сердце царили покой и умиротворение. Он постиг «намерение меча» и тем самым вступил в совершенно новый мир – непостижимо чистый и ясный, неописуемо глубокий и таинственный. Этот мир раскинулся широко и просторно, точно океан, вмещающий сотни рек, или горы, что высятся на тысячи жэней. Но вместе с тем он был неописуемо тесен: ни на цунь не шагнуть ни вперед, ни назад, и даже опереться не на что. Но там, где рождается «намерение меча», рождается и намерение Дао.

Одно рождает два, два рождают три, а три рождают все существа. Если некуда ступить, сделай шаг – и обрящешь землю. Пусть перед глазами стоит кромешная тьма, но сердце твое видит свет.

Достигнув совершенного спокойствия и равновесия, Шэнь Цяо, пусть и был слеп, внутренним взором явственно видел все движения противника. А потому он невозмутимо выжидал, когда сможет своевременно ответить на атаку.

Между тем Янь Уши нацелил свой палец на точку между бровями Шэнь Цяо. Тот, почувствовав его намерения, решил не отступать, а принять удар. Вскинув правую руку, он развернул ладонь и тем самым закрылся от пальца Янь Уши.

Они сошлись, и от столкновения поднялась такая волна, что все камни в округе брызнули осколками. От удара во все стороны разлетелись искры, подобные проносящимся звездам на черном полотне неба.

Невообразимый грохот накрыл Шэнь Цяо, и тут же из его рта и носа хлынула кровь. Не выдержав удара, он отлетел далеко назад, пока не угодил спиной в ствол большого дерева. Ударившись об него, Шэнь Цяо тяжело рухнул наземь. Янь Уши в изумлении воскликнул: видно, ответ противника его впечатлил, тем более сам он, ничуть не щадя Шэнь Цяо, вложил в три удара никак не меньше половины своей мощи.

Янь Уши и подумать не мог, что Шэнь Цяо выстоит, ведь тот был слаб и болен. Но даос выдержал и даже сумел перейти на ступень «намерение меча». Впрочем, на большее ему не хватило сил, ведь Шэнь Цяо повредил само ядро владения ци, и восстановить его – дело не одного дня. Однако уже то, что Шэнь Цяо заприметил движения Янь Уши, а после принял его три удара и притом не умер на месте, было достойно похвалы. Тем самым праведник в который раз показал, как велико его природное дарование. Преданный, покалеченный, лишенный прежних сил, он, вопреки всему, постиг «намерение меча»! Неудивительно, что Ци Фэнгэ избрал его своим преемником.

И тем не менее пускай Шэнь Цяо не умер от удара Янь Уши, но остался еле жив и теперь едва дышал. Ему изначально не следовало отвечать на атаку Демонического Владыки, особенно после того, как истратил все силы в сражении с Юй Аем на горе Сюаньду, и все же он не стал спасаться бегством.

Дойдя до крайнего истощения, Шэнь Цяо лишился чувств.

Увидев, что с ним, Янь Уши подошел ближе, наклонился и, схватив за подбородок, вскинул голову Шэнь Цяо. Пальцами он чувствовал, что несчастный холоден как лед. На лице – ни кровинки, губы белее снега – вот-вот испустит дух.

Справедливости ради, следует сказать, что нездоровая бледность Шэнь Цяо не покидала его с тех самых пор, как он рухнул с пика Полушага, и всюду он бродил живым мертвецом. Однако никогда прежде он не выглядел так худо. И все же в этой мрачной бледности, в плотно сомкнутых веках и длинных, что птичьи перья, ресницах крылась хрупкая, болезненно робкая красота. В руках Янь Уши был вовсе не зрелый мужчина, а, скорее, кроткий очаровательный юноша. И этот уязвимый образ уже сыграл с Му Типо дурную шутку: глупец не распознал в полевой травке цветок-людоед.

Впрочем, этот цветок отличался добрым сердцем и мягким нравом, оттого и попадал раз за разом в беду. Можно подумать, он сам навлекал на себя несчастья и горести, однако извечно оказывалось, что он готов встретить любые испытания грудью, как будто предвидел, к чему эти мягкость и доброта ведут. Только совершенный глупец или слепец не разглядел бы, что за отзывчивостью и мягкостью Шэнь Цяо таятся сила и мастерство.

Поглядев на Шэнь Цяо, Янь Уши вдруг наклонился к нему и принялся с нежностью шептать:

– До чего же жалкая у тебя судьба! Наставник умер, с поста настоятеля согнали, братья по учению, с которыми ты рос, без зазрения совести предали тебя, а то и отвернулись, презирая твой образ мыслей и желаемый путь совершенствования. Теперь ты один, покалечен, изгнан с горы Сюаньду. Ничего-то у тебя не осталось… К чему влачить столь жалкое существование? Присоединяйся к Чистой Луне, освой «Основной Канон Феникса и Цилиня», а после я передам тебе те цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», с которыми ознакомился сам. Тогда твои навыки не просто вернутся – ты перейдешь на совершенно новую ступень, и твое владение мечом станет несравненным. Нужно лишь время! Сам ты потратишь никак не меньше трех-пяти лет, дабы вернуть себе лишь тень былого величия, но я обещаю тебе гораздо меньший срок. И когда ты окрепнешь, наберешься сил, уже будет не столь важно, чего ты желаешь: отомстить ли Юй Аю, убить ли его, вернуть ли себе пост настоятеля горы Сюаньду – ты всего добьешься с легкостью. Ну? Что скажешь?

Янь Уши был не из тех, кто бросает слова на ветер. Он решил воспользоваться тем, что Шэнь Цяо лишился чувств, а значит, его сознание не может дать достойный отпор. Лучшего времени, чтобы вторгнуться в чужой разум и навязать свою волю, и не придумаешь. Кроме того, Янь Уши использовал особое умение, названное «Демоническая песнь», которое позволяло любым словам западать в душу. Искушающие речи лились прямо в уши Шэнь Цяо, заполняли пустоту в его груди, трогали до самых глубин, и от каждого слова, усиленного ци, сотрясалось его сердце Дао.

Однако эти речи не успокоили его. Напротив, Шэнь Цяо нахмурился, лицо его исказила гримаса страдания. Тело задрожало, пытаясь сопротивляться, но Янь Уши не умолкал. Он с завидным упорством нашептывал ему:

– Юй Ай сговорился с Кунье погубить тебя, помог сбросить с горы, лишил тебя всех боевых умений. Ты должен ненавидеть его, должен желать его убить! Ты всё потерял: свое положение, навыки – всё! И даже такие глупцы и кривляки, как Чэнь Гун и Му Типо, издеваются и смеются над тобой, смеют напускать на себя важный вид! Неужели в твоем сердце нет ни капли ненависти? Разве ты не жаждешь расправы над ними? А ведь я могу помочь тебе…

Случайный прохожий, взглянув на них в тот момент, непременно счел бы, что эти двое ведут задушевную беседу, а то и вовсе подумал бы, что их связывают весьма особые отношения, но на самом деле ни о чем подобном речь не шла.

Пальцы Янь Уши все крепче и крепче стискивали подбородок Шэнь Цяо, безжалостно, до красных следов на белоснежной коже. Назавтра следы от этой хватки превратятся в черные синяки. Но вовсе не это мучило Шэнь Цяо, а «Демоническая песнь», что лилась ему медом в уши, и от нее нельзя было ни спрятаться, ни отгородиться.

Он не мог прийти в себя, но даже так крепко-накрепко стиснул зубы, стараясь всеми силами удержать язык, чтобы как-нибудь не проговориться, не согласиться на посулы Янь Уши. Даже будучи бессильным и беспомощным, одурманенным сладкими речами, Шэнь Цяо не позволял себе перейти черту. Если он хоть немного сдаст и поведется на эти уговоры, то раз и навсегда утратит свою суть.

– Что же ты не соглашаешься? От тебя ведь нужно лишь одно слово! Прошепчи «да», и я все для тебя сделаю! – нетерпеливо повторил Янь Уши, стараясь в своих речах надавить побольнее.

Шэнь Цяо, не имея возможности возразить ему вслух, про себя подумал: «Таким я быть не желаю! И если вздумаю что-либо сделать, то совершу это сам и когда мне будет угодно!»

Янь Уши уловил его возражения и принялся допытываться дальше:

– А каким ты желаешь быть? Что дурного в радости от возмездия? Убей их всех, ведь ты им ничем не обязан. Они первыми предали тебя!

Не приходя в себя, Шэнь Цяо упрямо помотал головой, отчего из уголка его рта побежала струйка крови. Лицо его скривилось, как от мучительной боли. Любой бы на его месте давно бы уже сдался, уступив искусству «Демонической песни», лишь бы избавиться от этой нескончаемой пытки, но Шэнь Цяо твердо решил терпеть и сносить все до самого конца. Янь Уши не мог из него ни слова вытянуть.

Как известно, весьма многие не ведают всего коварства и опасностей мира, отчего слепо растрачивают свою доброту на горе себе и другим. Иные же видят добро и зло во всех проявлениях, а все же остаются добры и ласковы, следуя своему первоначальному намерению.

Да только человек от природы зол. Кто в силах претерпеть все испытания на свете, все неудачи и горести и сохранить изначальное добро? И как не сбиться с первоначального намерения?

Янь Уши усмехнулся: он верил, что все равно добьется своего. Стерев с губ Шэнь Цяо кровь, он подхватил того под мышки, взял на руки и направился к ближайшему городку.

Глава 1 1

Текущее положение дел

Шэнь Цяо очнулся. Чувствовал он себя так, словно проспал очень долго, но даже в этом сне сознание не покинуло его полностью: он припоминал, что сквозь забытье слышал чью-то громкую речь и скрип колес повозки.

Прийти в себя он долго не мог, но ток его ци, взращенной когда-то благодаря «Сочинению о Киноварном Ян», ни на мгновение не прерывался, и его внутренние и внешние раны постепенно затягивались, притом незаметно для него самого. Исцеление шло медленно, но когда Шэнь Цяо наконец пришел в себя, ни тошнота, ни измождение больше его не терзали, как и все печали и тревоги.

Чуть только он приподнялся, как голова пошла кругом, отчего он схватился за виски. Все виделось ему будто бы сквозь пелену, как это бывает во сне. Шэнь Цяо совершенно растерялся, где он и что с ним.

Оглядевшись, он понял, что и вправду сидит в повозке, однако та больше не катится, а где-то остановилась. Куда они приехали, Шэнь Цяо и предположить не мог. Тогда он начал старательно припоминать, что было перед тем, как он лишился чувств. Кажется, они с Янь Уши сражались… Неужели он забрал его с собой?

Пока он ломал голову, кто и зачем положил его в повозку, снаружи послышался какой-то шорох, и занавеска приподнялась. Шэнь Цяо невольно вскинул голову и обратил лицо к тому, кто явился к нему.

– Проснулся? – спросили знакомым голосом, и от этого тона все волоски на теле Шэнь Цяо встали дыбом.

То был Янь Уши. И если бы Шэнь Цяо не успел попутешествовать с ним к горе Сюаньду, он бы ни за что не признал в этом голосе ничего знакомого. Да, манера говорить и выделять слова та же, но этот ласковый тон… Отчего-то думалось, что Демонический Владыка одержим, а иначе как объяснить эту ласку, проникающую в самое сердце? Приятелями они никогда не бывали… С чего бы вечно язвительному сумасброду, имя которого повергает людей в страх, обращаться к кому-либо ласково?

– Глава Янь… – нерешительно отозвался Шэнь Цяо. – Что случилось со мной?

– В бою ты получил тяжкие раны и несколько дней пребывал в забытье. Впрочем, внутренняя ци Киноварного Ян сделала свое дело, защитив твой меридиан Сердца. Еще немного отдохнешь – совсем оправишься. Прибыли мы в Инчжоу, и я уже подыскал нам постоялый двор, где и заночуем. Пойдем, – с этими словами Янь Уши наклонился, обхватил Шэнь Цяо и поднял того на руки.

От этого Шэнь Цяо пришел в такой ужас, что у него снова все волоски встали дыбом. Ему страшно захотелось немедленно вырваться и сбежать, но куда там! Он проспал несколько дней, тело его обессилело, сопротивляться он никак не мог. Оставалось только молча покориться.

Что до Янь Уши, то он совершенно не замечал страха, отразившегося на лице его спутника. А ведь Шэнь Цяо выпучил глаза так, будто призрака увидел. С ласковой улыбкой на устах Янь Уши понес его прямо на постоялый двор, через главные ворота, как будто не замечая, что люди вокруг откровенно глазеют. Даже управляющий, выбежавший встречать эту странную парочку, то и дело бросал на них любопытные взгляды.

Но Янь Уши до них дела не было. Он вместе со своей ношей невозмутимо прошествовал во внутренний двор. И тут-то управляющий запел соловьем:

– Знайте, господа, перед вами самый красивый внутренний дворик не только в нашей гостинице, но и во всем Инчжоу! Взгляните на наши карликовые деревья! На наш пруд! Убранством сие место ничуть не уступает самым богатым усадьбам! А ежели захотите насладиться весною, вам не придется поезжать в пригород и подниматься в горы – все лучшие виды Инчжоу вы найдете прямо тут!

Увы, Шэнь Цяо не мог засвидетельствовать воспеваемые красоты, но даже так весьма скоро сообразил, что плата за одну ночь здесь немалая.

Тем временем Янь Уши слушал управляющего с особым вниманием и не только позволил описать в подробностях всю обстановку, но и сам от случая к случаю вставлял ценные замечания, тем самым побуждая рассказывать все больше и больше. Воодушевленный таким поощрением, управляющий заливался соловьем лишь пуще и пуще. Притом Янь Уши все еще держал Шэнь Цяо на руках и прогуливался с ним по дворику столь беззаботно и легко, словно у него нет никакой ноши. Видя его силу и выносливость, управляющий невольно проникся к Демоническому Владыке благоговейным трепетом.

После всего случившегося Шэнь Цяо как никогда нуждался в отдыхе, даром что совсем недавно очнулся. Пока его носили по дворику, беднягу взяла страшная усталость, и он чуть не уснул прямо в объятиях Янь Уши.

Наконец управляющий спохватился, что пора бы и честь знать, и поспешил оставить гостей. Когда он ушел, Янь Уши отнес Шэнь Цяо в спальню и уложил на бамбуковую кушетку рядом с окном. На ней оказался весьма мягкий и плотно набитый овечьей шерстью тюфяк, и чуть только Шэнь Цяо очутился на постели, как тут же неописуемая нега, от которой загудели даже кости, охватила его.

Вскоре выяснилось, что Янь Уши не намерен его покидать. Более того, он сел рядом, на краю кушетки.

– На сей раз глава Янь взял лишь одну комнату? – не преминул поинтересоваться Шэнь Цяо.

– Нет конечно, – спокойно отозвался Янь Уши. – Я занял весь постоялый двор, а потому могу сидеть везде, где только вздумается. Эх ты! Несколько дней проспал, я всю дорогу о тебе заботился, а ты мне ни словечка благодарности не сказал! А теперь и вовсе пытаешься заговорить о другом. И это хваленое воспитание настоятеля Сюаньду?

«Просто вы ведете себя до крайности странно», – подумал на упреки Шэнь Цяо.

Но едва он закончил эту мысль, как Янь Уши вдруг потянулся к нему, чтобы по-хозяйски поправить воротник, – Шэнь Цяо вздрогнул, и не столько от неожиданности, сколько от испуга. Он никак не ожидал, что, пробудившись, найдет Демонического Владыку переменившимся, притом так явно. И уж тем более он и предположить не смел, что замышляет этот человек.

– Попрошу главу Яня не насмехаться надо мной, – только и промолвил Шэнь Цяо.

– Да где же я насмехаюсь? – удивился тот. – Ты хоть представляешь, сколь многие из Чистой Луны мечтают о подобном обращении, молчу уж о посторонних? В кои-то веки отнесся к кому-то с заботой и лаской, а от меня требуют тотчас прекратить!

Уголок рта Шэнь Цяо дернулся. И все же этим объяснением он не удовлетворился и продолжил расспрашивать своего спутника:

– Неужели сей Шэнь чем-то ненароком оскорбил главу Яня, пока лежал без чувств? Если все так, то сей Шэнь немедленно принесет главе Яню свои извинения. Надеюсь, великий глава Янь проявит снисхождение к несчастному слепцу.

На это Янь Уши вдруг расхохотался и вскочил с кушетки:

– Эх, Шэнь Цяо, Шэнь Цяо! Кругом твердят, какой же ты великодушный и искренний человек, но что-то я никакой искренности не вижу! Разве станет искренний человек затыкать другому рот, пользуясь своей слепотой?

На его отповедь Шэнь Цяо лишь сжал губы в нитку, но ничего не ответил.

Воспользовавшись случаем, Янь Уши наклонился к нему, выпростал из рукава правую руку и коснулся тремя пальцами его запястья, дабы, как выяснилось, послушать пульс. От прикосновения Шэнь Цяо снова вздрогнул, но уклониться не смог, а то и не захотел.

– До сих пор не видишь? – послушав достаточно, осведомился Янь Уши.

Шэнь Цяо кивнул.

– Похоже, перед тем как лишиться чувств, я израсходовал всю накопленную ци. Глаза до сих пор жжет, и я думаю, что на восстановление уйдет не один день.

– Не торопись, – успокоил его Янь Уши. – Отсюда до Северной Чжоу путь долгий, а мы возьмем повозку. Как раз по дороге поправишься и окрепнешь.

– До Северной Чжоу?.. – нахмурился Шэнь Цяо.

– А что? Не хочешь туда?

В сущности, вопрос был излишним. Как ни посмотри, но Шэнь Цяо и Янь Уши не имели ничего общего: их прошлое разительно отличалось, принадлежали они к разным школам – праведной и неправедной, – да и в образе мыслей никогда не сходились. Заносчивый Янь Уши совершенно не представлял, как Шэнь Цяо сохраняет непоколебимое спокойствие, ведь он утратил буквально все! А теперь Янь Уши и вовсе нарочно таскает его за собой, берет всюду, куда бы ни пошел, дабы все их видели. И если кто-то узнает в спутнике Демонического Владыки бывшего настоятелячжанцзяо школы Сюаньду, то слухи вмиг разлетятся по всей Поднебесной, и тогда позора уже не оберешься.

Другие станут вновь и вновь поминать Шэнь Цяо, сколь много он потерял, какие беды выпали на его долю, о чем сам он предпочитал лишний раз не задумываться. Так высоко взлетел и так низко пал! Был первым мастером выдающейся школы боевых искусств, чья слава гремела по всей Поднебесной, – стал ничтожным калекой без боевых умений, лишился поста настоятеля, и близкий друг и соученик предал его. Все, чему Шэнь Цяо преданно служил, во что верил с самого детства, оказалось никому не нужно – никто не поддерживал его устремлений. Что бы он ни делал, все порицалось, все было ни к месту и в корне неверно. Иными словами, весь прежний мир Шэнь Цяо был повергнут в прах.

Но куда хуже было то, что он вновь совершенно ослеп и больше не различал ясный день и темную ночь. В незнакомой обстановке он, пройдя пару шагов, запинался или на что-нибудь натыкался. Что уж говорить о таких пустяках, как умыться утром или самому одеться! Острый слух пригодится лишь в поединке, но в быту от него почти нет проку, и Шэнь Цяо такие мелкие неприятности весьма удручали.

Янь Уши не понимал, чем он тяготится, да и не желал понимать. Его интересовал только сам Шэнь Цяо.

Демонический Владыка, размышляя о судьбе подопечного, рассуждал так: если несравненный мастер, способный мановением руки унести чужую жизнь, вдруг утратит все свои силы и умения, а то и сделается ничтожнейшим калекой, которым будут все помыкать, он неизбежно дойдет в своем отчаянии до крайности: будет кричать, метаться, не находить себе места от тоски. Но раз Шэнь Цяо ничем не показывает бури в своей душе, кем можно его счесть? Что за твердость характера скрывается в этом обманчиво мягком и уязвимом человеке? Отчего он так спокоен?

Заслышав вопрос Янь Уши, Шэнь Цяо чуть склонил голову набок.

– Я опасаюсь, что в пути стану для главы Яня обузой. Мне неловко злоупотреблять вашей добротой.

Янь Уши ожидал, что тот не захочет отправляться в Северную Чжоу, попробует отказаться или возразить, но тут оказалось, что Шэнь Цяо весьма покладист. Тогда Янь Уши притворно вошел в его положение и предложил другое:

– Если хочешь, можешь вернуться к горе Сюаньду. Остановись в городке и поджидай случая увидеться с другими соучениками или старейшинами. Быть может, они не согласны с замыслами Юй Ая, поддержат тебя и помогут вернуть пост главы.

Однако Шэнь Цяо догадался, что Янь Уши ему нисколько не сочувствует, а лишь пытается разбередить старые раны. Не выказав и тени неудовольствия от своей догадки, Шэнь Цяо покачал головой и заметил:

– Мне так и не удалось оправиться и вернуть свое боевое искусство, к тому же я уже проиграл Кунье. Даже если вернусь на гору Сюаньду, мне будет стыдно требовать восстановить меня на посту настоятеля. Вдобавок следует учесть, что Юй Ай давно принял на себя обязанности главы, стало быть, обзавелся для своих нужд осведомителями. Нетрудно догадаться: меня схватят, едва я покажусь в окрестностях горы. Лучше уж держаться подальше от Сюаньду. А там, может быть, и разберусь, что происходит, – сказав так, он ненадолго умолк и улыбнулся. – И разве глава Янь не говорил когда-то, что все мои несчастья проистекают от нежелания понимать истинную природу вещей? От того, что я слишком далек от людей и мирских забот? А ведь в Северной Чжоу глава Янь занимает высокий пост. Несомненно, если последую за главой Янем, я смогу многому у него научиться и тем самым осознать свои прежние ошибки и избежать новых. Можно сказать, мне крупно повезло.

Выслушав его, Янь Уши в удивлении вскинул брови.

– Иными словами, тебе уже безразлично, что Юй Ай сговорился с тюрками?

Шэнь Цяо вновь покачал головой.

– В этом деле немало странностей. Пожалуй, глава Янь и сам заметил их. Как известно, проиграв, Хулугу сбежал, и двадцать лет о нем не было ни слуху ни духу. Но вот в цзянху появляется его ученик Кунье. Маловероятно, что он прибыл лишь для того, чтобы сразиться со мной. Несомненно, у сговора Кунье и Юй Ая есть какая-то подоплека, более неочевидная выгода, чем избавиться от прежнего настоятеля Сюаньду. Слышал, главе Яню уже довелось сразиться с Кунье. Разве похож он на безрассудного человека? Что скажете?

Янь Уши не стал ничего скрывать:

– Задатки у него неплохие, и со временем он вполне может стать вторым Хулугу. Разумеется, победить меня он не смог, но в бою я заметил, что парочку трюков он зачем-то приберег. Уж не знаю, отчего не воспользовался ими сразу, не показал все, на что способен. Несколько раз я пытался его раздразнить, но так ничего и не добился. В конце концов он не выдержал моего напора и просто сбежал к тюркам.

Другими словами, будь Кунье действительно горделив и безрассуден, он бы не стерпел издевки Янь Уши и напал бы на него, прибегнул бы ко всем доступным навыкам, дрался бы в полную силу, даже зная, что Демонический Владыка ему не соперник.

Шэнь Цяо в задумчивости нахмурился.

Безусловно, в этой истории переплелось очень многое. Кое-какие зацепки Шэнь Цяо уже нашел, однако распутать этот клубок загадочных событий пока не удавалось – главная нить, за которую потянешь – и все разойдется, так и не попала ему в руки. Неизвестного еще хватало с избытком.

Подумав об этом, Шэнь Цяо со вздохом подытожил:

– Похоже, глава Янь прав, и я не слишком-то осведомлен, каково положение дел в Поднебесной. Как говорится, прежде я глядел на мир со дна колодца и всем был доволен, упорствуя в своей косности. В истории с Юй Аем мне следует винить лишь себя, ведь это мое невежество не позволило разгадать замыслы шиди ни тогда, ни сейчас.

– Да сколько же в тебе сострадания! – насмешливо отозвался Янь Уши. – А ведь недаром говорят: один силач десятерых мастеров стоит. Каким бы ни был хитроумным план, все можно разрушить грубой силой. Если хватает мощи, можно вырезать хоть всю обитель. Тем более, решившись на предательство, они должны понимать, что рано или поздно ты вернешься, дабы свести с ними счеты. Или, узнав, что их вело, ты тут же всех поймешь и простишь?

Судя по всему, Янь Уши привык следовать правилу «если что не по тебе – просто убей», и Шэнь Цяо затруднялся что-либо противопоставить его воззрению.

– Пусть вы так говорите, но судите сами: Юй Ай подчинил себе всю обитель Сюаньду. И мои соученики, и старейшины Пурпурного дворца молча признали его главой. Даже дашисюн, человек кроткий и безобидный, считает, что шиди Юй гораздо лучше меня справляется с обязанностями главы. И за это я должен их всех вырезать? Да эти люди – опора Сюаньду, если их не станет – не станет и самой школы!

– Ну что ж, ты можешь восстановить былые умения и вернуть себе пост настоятеля-чжанцзяо, да только былую дружбу с соучениками никак не вернешь, – ядовито добавил Янь Уши. – Они уже предали тебя, их поступок засядет у тебя в голове, как кость в горле. Быть может, ты сумеешь позабыть былые обиды и раздоры, да только поверят ли они, что ты их действительно простил? – с этими словами он наклонился к Шэнь Цяо близкоблизко, да так, что тот почувствовал на коже чужое дыхание. Испытав неловкость, Шэнь Цяо отвернулся.

– У каждого человека найдутся дурные помыслы, – следом возразил он. – Вся разница в том, что кто-то искушается и творит зло, а кто-то – нет. С какой стати я должен кого-то осуждать?

– Неужели? Значит, дурные помыслы есть и у тебя? – не преминул поинтересоваться Янь Уши. – Не поделишься со мной?

Шэнь Цяо хотел было отпрянуть, но чужая рука удержала его за поясницу, и он сумел только чуть откинуться назад. Притом он и сам не понял, как его зажали в угол, да так, что теперь Шэнь Цяо совсем прилип к стене у кушетки. По-видимому, над ней висел какой-то свиток, и его нижний валик больно впивался в спину под лопатки.

А Янь Уши все не унимался:

– А-Цяо, поделись со мной своими дурными помыслами…

От того, как Янь Уши произнес «А-Цяо», у Шэнь Цяо мороз побежал по коже. Однако на его лице отразился не страх. Он и сам не заметил, как оказался очарован низким голосом, и до того, что, словно в забытье, раскрыл рот и послушно начал:

– Я…

Но тут в дверь постучали.

Шэнь Цяо вздрогнул и мигом пришел в себя.

– Вы использовали на мне неправедное искусство очарования?!

– То была «Демоническая песнь, что льется в сердце». Как помнишь, школа Обоюдной Радости, равно как и Чистая Луна, произошла из школы Солнца и Луны, и, само собой разумеется, я тоже владею искусством очарования. Глупышка Бай Жун! Ей еще учиться и учиться. Послушаешь ее разок – и уже ни за что не попадешься на крючок.

Хотя намерения Янь Уши раскрыли, он ни капли не смутился, а даже наоборот: стал держаться до того гордо, словно оказал Шэнь Цяо величайшую милость, использовав на нем «Демоническую песнь». Разве мог Шэнь Цяо, человек тихий и скромный, переспорить такого сумасброда? Не выдержав, он расхохотался и воскликнул:

– Неужели глава Янь, чего доброго, еще скажет, что я должен благодарить за эту честь!

– А то, – ничуть не сомневаясь, согласился Янь Уши. – Благодари.

К счастью, в комнату вошел слуга с подносом, на котором стояла миска с отваром, чашки и легкие закуски.

– Ваш целебный отвар, господин. Как и велели, приготовили по вашему рецепту. Вдобавок к нему напиток из семян лотоса и кое-какие сладости. Прошу к столу перекусить, к обеду мы подадим все остальные блюда.

Разумеется, целебный отвар следует готовить в лекарственной лавке, а вовсе не в гостинице, но что поделать? Янь Уши платил за услуги щедро. Можно сказать, едва переступив порог постоялого двора, он тут же озолотил всех слуг, и те закономерно решили, что у него денег куры не клюют. С тех пор они из кожи вон лезли, лишь бы угодить такому постояльцу.

Забрав миску с подноса, Янь Уши повернулся к Шэнь Цяо и сказал:

– Ты получил тяжкие раны и внутренние повреждения, тебе нужно отдыхать и поправляться. Этот отвар ускорит выздоровление. Давай-ка устраивайся, а я покормлю тебя с ложечки.

Шэнь Цяо ушам своим не поверил. Слуга тоже весьма растерялся. Чтобы такой надменный господин да такие ласковые речи вел? Будто не слово льется, а ручеек журчит… Нет, что-то тут не то! От такой нежности у бедного слуги аж слезы на глаза наворачивались. Но вот намечающуюся драку между этими двумя он, как назло, не застал. И оттого, смущенный сценой, разыгравшейся между двумя постояльцами, слуга так и замер на месте, не зная, что и думать. Но тут он обратил внимание на второго господина, хрупкого и болезненного.

«А ведь они оба мужчины, – сообразил бедняга. – Неужто… „обрезанные рукава“?» – догадка заставила его поежиться.

Что до Шэнь Цяо, то он теперь не на шутку испугался выходок Демонического Владыки и совершенно не мог взять в толк, что за представление разыгрывает сумасбродный глава Янь на этот раз и, более того, для чего он прибег к искусству «Демонической песни», умению неправедных школ. Янь Уши якобы желал выведать, что за дурные помыслы роятся в голове его спутника, но стоило их прервать, стоило слуге войти в комнату, как намерения этого человека тут же переменились. И Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как восхищаться стремительностью этих перемен и перевоплощений.

Но Янь Уши чужая растерянность ничуть не заботила. Не сводя с Шэнь Цяо пристального взгляда, он принялся ласково уговаривать:

– Не бойся, не обожжешься, я уже подул на отвар.

– Глава Янь… – только и успел выдавить из себя Шэнь Цяо, прежде чем ему заткнули рот ложкой.

Горькое терпкое снадобье подступило к самому горлу, и Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как его проглотить. Где одна ложка, там и вторая, и так Янь Уши мигом влил в своего подопечного добрую половину миски, притом с ласковой улыбкой на губах, не отводя от Шэнь Цяо нежного взгляда, будто ухаживал за любовью всей своей жизни.

Конечно, Шэнь Цяо не мог видеть, что написано на лице Янь Уши, зато слуга, заставший их, все подмечал. Волосы у него встали дыбом, в голове зароились мысли, как бы избежать подобной участи. Если он задержится тут подольше, то, чего доброго, господин Обрезанный Рукав его рано или поздно заметит, а там, того и гляди, заберет от хозяина. И что потом с ним, таким хорошим, будет?!

Сообразив, чем дело может кончиться, слуга торопливо поставил поднос, после чего, заискивающе улыбаясь, бочкомбочком поспешил к выходу:

– Приятного аппетита, господа. Сейчас я вас оставлю, но ежели пожелаете дать какое распоряжение, звоните в колокольчик – я мигом явлюсь вам услужить.

Янь Уши к нему даже головы не повернул – только утвердительно хмыкнул.

Вздохнув с нескрываемым облегчением и вытерев украдкой холодный пот со лба, слуга поторопился улизнуть.

Чуть только он вышел из комнаты, как Янь Уши грубо сунул миску в руки Шэнь Цяо и небрежно бросил ему:

– Сам допивай.

Шэнь Цяо опешил еще больше. Запах питья уже подсказал ему, что этот отвар улучшает ток ци и помогает от малокровия, однако столь резкие перемены в поведении Янь Уши любого оставили бы без слов. Не удержавшись, Шэнь Цяо осведомился:

– Глава Янь, вы заподозрили в чем-то слугу?

– Нет, – отмахнулся тот.

– Тогда почему… – начал было Шэнь Цяо, на что Янь Уши нагло рассмеялся.

– А что, понравилось, как ухаживают? Желаешь, чтобы всю миску споил?

Шэнь Цяо пораженно молчал. Не дождавшись ответа, Янь Уши приподнял его подбородок пальцем, дабы хорошенько рассмотреть черты.

– Как погляжу, на лицо ты не безобразен. По крайней мере, ничуть не хуже адептов трех школ, вышедших из Солнца и Луны, что постигают «Демоническую песнь» наравне с прочим учением. Не валяйся ты хворый днями и месяцами, так был бы еще красивее.

Возможно, будь Шэнь Цяо совсем бессилен, он бы не смог дать подобным издевкам отпор, однако он находился в сознании, уже несколько оправился, а потому сумел дернуть подбородком, высвобождая его из хватки Янь Уши. К счастью, тот не стал его держать и на чем-то настаивать. Отстранившись, Демонический Владыка невозмутимо поинтересовался:

– Слышал о «живой чаше»?

– Что же это? – ничего не подозревая, вежливо откликнулся Шэнь Цяо: уж очень серьезный тон был у Янь Уши.

– В домах окутанных дымкой цветов некоторых посетителей так угощают вином. Набирают полный рот и поят, – пояснил тот и рассмеялся. – Потому-то и говорят «живая чаша». Ежели желаешь испробовать этот способ на себе, что ж, это весьма возможно. Так уж и быть, напоим тебя лекарством.

Такого Шэнь Цяо стерпеть уже не мог. Он был человеком высоких моральных принципов, с раннего детства следил за чистотой своих помыслов и не выносил подобных шуточек на грани домогательств. Лицо его тут же запылало, однако не от смущения, а от гнева. И от гнева же он сжал губы в нитку и грозно замолк.

Увидев румянец на его лице, Янь Уши так и покатился со смеху. Он наконец-то довел праведника до гнева! Вывел из себя своими поддразниваниями! Судя по всему, возмущение Шэнь Цяо пришлось Янь Уши по вкусу: тот находил его весьма и весьма забавным. Что до Шэнь Цяо, то его гневный румянец почти тут же сменился мертвенной бледностью – теперь он был в ярости.

* * *

С тех пор Янь Уши нашел для себя новую забаву: дразнить праведника, стараясь довести его до белого каления. И особенно он стремился провернуть это на глазах толпы, в каком-нибудь людном месте. Как начнет глумиться и дурачиться, а там нет-нет да и посмотрит, что написано на лице Шэнь Цяо, смущен ли он, в гневе ли.

Однако Демоническому Владыке не повезло: Шэнь Цяо от рождения отличался мягким нравом и непоколебимой волей. Несколько таких представлений – и он уже совершенно привык к выходкам Янь Уши. Ни скабрезные шуточки, ни едкие замечания, ни другие непристойности ничуть не тревожили его. Впрочем, Янь Уши нисколько не потерял к этим издевкам интерес, а только раззадорился пуще прежнего. Быть может, его новой целью стало испытать волю Шэнь Цяо, узнать, где та грань, которую нельзя переступать; выведать, чего праведник все-таки не выдержит.

К счастью, пускай Янь Уши забрал Шэнь Цяо с собой, но при себе особо не держал и строго-настрого не запрещал куда-либо выходить. Другое дело, что Шэнь Цяо был не в силах отойти от Янь Уши далеко, да и не желал доставлять другим хлопот. Нередко он просто оставался в гостинице: сидел у окна, слушал, как завывает ветер, шумит дождь и шелестит листва.

Но бывало и так, что оба, путешествуя по Северной Чжоу, останавливались в людном месте. К примеру, так вышло, когда они вздумали отдохнуть на большом постоялом дворе, где обыкновенно гостили торговцы и чиновники. То была одна из крупнейших гостиниц Инчжоу, и в ее пределах ходили такие слухи и сведения, что в ином месте и не сыщешь. Именно потому Янь Уши избрал это место для отдыха, а не оттого, что прельстился ухоженным внутренним двориком.

В те времена гостиницы строили с общим залом, где могли собираться все постояльцы, и к нему прилегали отдельные залы побольше и поменьше.

Те, что поменьше, вмещали в себя всего нескольких человек, зато гости могли там обсудить свои дела без особых помех, не опасаясь любопытных взглядов и чужих ушей. В залах же побольше собирались служилые люди, земледельцы, ремесленники и купцы. Иначе говоря, каждому сословию – свой зал. Так постоялый двор и привлекал своих гостей.

Нередко случалось, что купец, пришедший в зал, отведенный для торгового люда, даже никого не зная, мог за обедом с кем-нибудь познакомиться и, ко всеобщему удовольствию, сторговаться, ведь, как известно, новые связи лишь улучшают сбыт. То же самое касалось и образованных господ, и всевозможного бродячего люда из цзянху. Бывало, конечно, и так, что купцы притворялись учеными и настойчиво присоединялись к господам не своего сословия, но обычно дело кончалось плачевно: наглецы скоро выставляли себя дураками. И, как правило, никто не осмеливался садиться не в своем зале, дабы не стать посмешищем.

Янь Уши издавна принадлежал миру цзянху, однако у него имелась еще одна личность – он был младшим наставником наследного принца Северной Чжоу. И поскольку округ Инчжоу как раз принадлежит этой стране, нетрудно представить, что случится, если кто-нибудь из местных чиновников прознает, что здесь остановился такой влиятельный господин. Неровен час, все они, от мала до велика, слетятся сюда, дабы лично поприветствовать Янь Уши и выразить свое почтение. А потому Демонический Владыка сразу отверг зал чиновников. Однако следом он пренебрег и залом, выделенным для вольного люда цзянху, а также тем, где собирались ученые. В конце концов он остановился на зале купцов, куда и повел Шэнь Цяо.

За время путешествия Шэнь Цяо уже привык ступать в кромешной тьме и от Янь Уши едва ли отставал. Тот, разумеется, шел впереди и направлял своего спутника, пока Шэнь Цяо, напирая на бамбуковую трость, следовал за ним. В тот день, как и всегда, Шэнь Цяо ничуть не нуждался в поводыре, однако Янь Уши, ведя его к гостинице, настоял на том, чтобы держать своего спутника за запястье, и тот просто не успел вовремя отдернуть руку, когда его потянулись схватить. Сопротивляться на людях было неудобно, и Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как смириться.

К несчастью, держась за руки, они походили на тех, кто состоит в весьма близких отношениях, что само по себе привлекало зевак.

С тех пор как они прибыли в Инчжоу, на людях Янь Уши обращался с Шэнь Цяо исключительно ласково. Другим же было невдомек, что за отношения связывают этих двоих, а потому они бросали на путешественников многозначительные взгляды. Особенно – на Шэнь Цяо. Повидимому, они принимали его за прелестного фаворита. И удивлялись, скорее, оттого, что никогда прежде не видали среди фаворитов слепцов.

Вот и в тот день, когда оба вошли в купеческий зал, на них сошлись любопытные и удивленные взоры. Особенно не таясь глазели на Шэнь Цяо.

Едва странная парочка уселась, как Янь Уши отказался от помощи слуги и стал лично расставлять перед Шэнь Цяо чашки и плошки. Уложив палочки для еды прямо перед спутником, Янь Уши снова завладел его рукой и принялся рассказывать и показывать, что за закуски и в каком порядке перед ним стоят. Как ни посмотри, сама чуткость и забота! Пожалуй, окажись на этом самом месте адепты Чистой Луны, и они бы не признали в этом участливом мужчине своего наставника!

Еще несколько дней назад всякий раз, когда Янь Уши прикасался к нему, Шэнь Цяо пробирала ледяная дрожь, однако даже страх и отвращение – чувства далеко не вечные. Со временем он привык к выходкам Демонического Владыки, и теперь, когда к нему снова прикоснулись, у Шэнь Цяо ни один мускул лица не дрогнул. Выслушав все любезности Янь Уши, он с холодным спокойствием взял палочки для еды, поблагодарил за заботу и неторопливо принялся за предложенные угощения. А зеваки, обнаружив, что странная парочка ведет себя так, будто в зале никого нет, мало-помалу успокоились и потеряли к ним всяческий интерес. Поворчав немного про себя, купцы вернулись к торговым делам.

Так вышло, что в том зале собрались гости, изъездившие всю Поднебесную вдоль и поперек. Многие из них не были знакомы, но посчитали: раз уж довелось встретиться за обедом, так отчего бы не обменяться ко всеобщей выгоде известиями и полезными сведениями? А там, глядишь, и новые знакомства заведутся. Как известно, имея поддержку, легче пробиться в жизни. Так что, поглядев на странную парочку, купцы снова загудели. Всего-то пара фраз – и речи полились рекой.

– Поговаривают, будто чжоуский император собирается пойти войной на юг… Неужто правда? – начал один. – Милостивые господа, может, из вас кто-нибудь знает? Тогда не сочтите за труд просветить своего невежественного брата. Много лет я езжу с севера на юг и обратно, так что хотелось бы к беде подготовиться. Товар потерять – еще куда ни шло, да как бы с жизнью не расстаться!

– Это точно! Верно говорит! – одобрительно зашумели другие.

– Второй господин Сюй, где ты это услышал? – вдруг спросили первого купца.

– Мне родственник рассказал, – пояснил тот. – Он трудится разнорабочим на благо местного начальника округа, там и услыхал эту весть. Верить ему можно.

– Я тоже об этом слышал, – поддержал его кто-то из купцов. – Стало быть, войну надо ждать. Сами посудите: император Чжоу – человек амбициозный, ради процветания страны живота своего не щадит, а южные земли сейчас богаты. Одна беда – они в руках у династии Чэнь… Так что ежели государь и в самом деле пожелает объединить Поднебесную, начать ему следует с низложения династии Чэнь!

– А я не верю! – тут же возразил еще кто-то. – Всего-то два года минуло с тех пор, как Тайцзянь вместе с нами ходил на север! Тогда, как помните, Северная Чжоу объединилась с Чэнь против Ци! Времени прошло всего ничего! Ежели Чжоу посмеет презреть дружбу с союзниками и нападет на Чэнь, мы утратим всякое человеколюбие! Вся Поднебесная будет нас презирать! Не бывать тому!

– Ха! Не смеши! Какое такое «человеколюбие»? Все мы из торговой братии, и нас интересует лишь одно: как бы товар повыгоднее сбыть! А что на твое человеколюбие купишь? Что выручишь? Им даже живот не набьешь!

Тут все разом загалдели, рассердились. Не ровен час, разругаются. Поглядев, какая суматоха поднялась, второй господин Сюй поспешил призвать всех к примирению:

– Не надо нам ссориться, не надо! Все мы тут люди торговые и не понаслышке знаем, что лишь дружелюбие сулит благосостояние. Пусть птицы высокого полета пекутся о делах государственных, а нам-то какое дело? Нам главное что? Узнать, будет ли война или нет. А если войне быть, надо выяснить, когда и где!

Его слова как будто всех успокоили. Волнения мигом улеглись, и купцы снова принялись вести беседы ласковые, без малейшей запальчивости. Оба спорщика тоже поутихли и, смутившись, расселись по своим местам, дабы вернуться к угощениям и выпивке.

Вдруг молчание нарушил один из сидящих за столами гостей, до того не участвовавший в споре. То был молодой мужчина, облаченный в легкие, но теплые на вид кожаные одежды, подвязанные широким поясом. Наружностью он напоминал южанина.

– Как по мне, вы оба ошибаетесь. Если чжоуский император пожелает развязать войну, начнет он вовсе не с государства Чэнь. В противном случае как же ему развивать торговлю между Чэнь и Чжоу? Нет, все дороги между нами должны быть неопасны.

– Если начнет не с Чэнь, то с чего же? – удивились другие.

– С того, кто будет послабее, ведь выбирают добычу полегче, – стал объяснять южанин. – Чем воевать с Чэнь, не лучше ли напасть на Ци? А если не на Ци, так еще тюрки есть. Проще говоря, к чему идти на Чэнь, когда это вовсе не с руки?

Прислушиваясь к ним, Шэнь Цяо отложил палочки и выпрямился. Пускай он некогда был уважаемым настоятелем-чжанцзяо горы Сюаньду, но прожил всю жизнь вдали от мирской суеты и государственными делами совершенно не интересовался, потому и знал куда меньше купцов, изъездивших весь белый свет. Но с тех пор как он покинул свою обитель, недостаток знаний о мире стал мало-помалу тяготить Шэнь Цяо и доставлять ему всяческие неудобства, отчего он взял за привычку прислушиваться ко всем, кто принимается рассуждать о текущем положении дел в Поднебесной.

– Тюрки? – переспросил кто-то. – Но с чего государству Чжоу воевать с тюрками? Прекраснее и плодороднее земель, чем Центральная равнина, и не сыщешь нигде! Так зачем нам лезть к тюркам, где даже птицы не гадят?

Южанин ответил:

– Пока государства Центральной равнины беспрестанно воюют меж собой, тюрки неуклонно расширяют свои владения на север. Под их натиском даже могучая Персидская империя не устояла. У хуася же земли тучные, люди талантливые, товаров много – разве тюрки с их алчностью упустят случай напасть? Никогда прежде они не бывали так сильны, как сейчас, при Таспар-кагане. А они, как знаете, народ заносчивый и своевольный: чем они могущественнее, тем честолюбивее и коварнее. И если они захотят вторгнуться на Центральную равнину, то первыми на их пути как раз окажутся царства Ци и Чжоу. Северная Чжоу видит, что государство Ци слабеет день ото дня, так что сейчас самое время на него напасть. Тюрки же – противник тоже серьезный, надолго оставлять без внимания не стоит. Если правитель Чжоу – государь мудрый и деятельный, то эти две возможности он ни за что не упустит, а с Чэнь можно и повременить. К тому же Великая Чэнь ничуть не слаба: захватить ее будет непросто. Ежели Юйвэнь Юн пожелает завладеть Чэнь, одними разговорами он не отделается. Думаю, вы попусту тревожитесь о войне.

– Господин рассудил разумно, – принялись перешептываться гости.

– Вы сказали «Великая Чэнь». Сами вы, случаем, не оттуда? – не преминул поинтересоваться кто-то.

– Вы правы, – просто согласился южанин. Скрываться он и не подумал.

– Господин, я некоторое время уже наблюдаю за вашими манерами и поведением, – следом добавил кто-то. – И на простого купца вы не походите. Скорее, вы странствующий ученый. Ежели так, позвольте напомнить, что здесь собирается сугубо торговый люд. Боюсь, если тут задержитесь, от этого пострадает ваше доброе имя.

Южанин в неловкости кашлянул:

– Я не ученый и не купец. А пришел сюда, дабы разделить всеобщее веселье.

Разумеется, никто ему не поверил. О делах государственных он рассуждал со знанием дела, говорил пылко, но вел себя по-прежнему сдержанно, не теряя статной осанки, чем походил на горделивую сосну. Купцы, изъездившие всю Поднебесную вдоль и поперек, прекрасно видели, что перед ними господин из знатной семьи, но ежели он сам не желает сознаваться, кто такой, то зачем выпытывать? Беседа в зале потекла в другое русло, и все принялись судачить об обычаях Чжоу.

Речь южанина глубоко тронула Шэнь Цяо, и он в задумчивости невольно приоткрыл рот. Очнулся он от того, что Янь Уши ловко сунул ему туда «постного гуся», а после с заботой поинтересовался:

– Ну как, А-Цяо? Вкусно тебе?

Ответить Шэнь Цяо не мог, даже если бы захотел. Но выплевывать подсунутое угощение он тоже не стал, поскольку было то некрасиво. Вот и пришлось ему кое-как проглотить его, отчего Шэнь Цяо невольно поморщился.

К счастью, он уже немного понимал, что за человек Янь Уши, иначе давно бы счел, что тот и в самом деле хочет сделать его своим фаворитом. На деле же Янь Уши всего-то сумасбродничал, творил все, что только в голову взбредет, лишь бы вывести своего спутника из себя. Видно, Демоническому Владыке хотелось поразвлечься, и вела его чистая прихоть. Точно такая же подсказала ему спасти Шэнь Цяо, когда тот рухнул с высоты пика Полушага.

Безусловно, порядочным человеком Янь Уши не назовешь, и спас он Шэнь Цяо вовсе не из благих намерений. Быть может, иной на месте спасенного решил бы, что ничем Демоническому Владыке не обязан, но Шэнь Цяо был истинным праведником, самым что ни на есть благородным мужем, к тому же отличался мягким характером и утонченными манерами. Он прекрасно помнил об оказанном ему благодеянии и считал, что, чем бы Янь Уши ни руководствовался, он совершил доброе дело, за что необходимо воздать ему должное. И пока этот человек не нарушает законы земные и небесные, он, Шэнь Цяо, не станет обращать на его выходки и сумасбродства никакого внимания. К несчастью, это намерение сыграло с Шэнь Цяо злую шутку: чем дольше он терпел, тем назойливее действовал Янь Уши, стараясь всячески перейти черту и тем самым вывести праведника из себя, чтобы после насладиться его смущением и гневом.

Тем временем после «постного гуся» Янь Уши задумал споить своему спутнику суп. Он уж было поднес ложку ко рту Шэнь Цяо, однако тот заупрямился и не пожелал его открывать. Разумеется, купцы, сидевшие в зале, не знали всей подоплеки и разом утвердились в своей первоначальной догадке: как есть «обрезанные рукава», ведь один господин кормит второго, причем второй нарочито капризничает.

Стоит сказать, подобные зрелища перестали быть редкостью еще с эпох Вэй и Цзинь, к тому же купцы по роду своей деятельности всегда многое знают и видят, их уже ничем не проймешь. И все же бесстыдство этой парочки неприятно поразило присутствующих, впрочем, поднимать шум по таким пустякам они не стали.

Так вышло, что из-за болезни Шэнь Цяо заметно исхудал, и от его былого сурового величия, присущего настоятелю-чжанцзяо, уже ничего не осталось. Теперь же, когда он злился или, наоборот, не стремился напустить на себя серьезность, Шэнь Цяо производил впечатление до крайности изнеженного и совершенно безобидного красавца. В свою очередь, Янь Уши всем видом намекал, что с ним лучше не связываться, притом по его вечно скучающему выражению лица легко было понять, что в своем спутнике он ничуть не заинтересован. Поддразнивал он Шэнь Цяо равнодушно, без намека на обожание, когда, как говорится, нельзя ни надышаться, ни наглядеться.

И вот некий господин, поглядев на странную парочку, решил попытать свою удачу. Подойдя к их столу, он вежливо обратился:

– Господин, могу ли я узнать ваше имя? Меня зовут Чжоу Фан, я из Лунси, моя семья поколениями занималась торговлей. Не согласитесь ли завязать знакомство?

Но Янь Уши и не подумал поприветствовать его – даже из-за стола не привстал. Он лишь лениво процедил:

– Что надобно?

В Лунси господин Чжоу Фан считался богачом и человеком весьма влиятельным. Заметив, что его имя не произвело на Янь Уши никакого впечатления, он испытал досаду и недовольство, отчего бесцеремонно спросил:

– Вероятно, это ваш наложник? Я готов дать двадцать золотых, если вы мне его уступите.

Услышав предложение, Янь Уши от души расхохотался, после чего повернулся к Шэнь Цяо и торжествующе объявил:

– Вот видишь, А-Цяо! Приживешься ты в цзянху или нет, а все равно сумеешь заработать на жизнь мордашкой! Давай-ка я тебя сбуду, а после выкраду и подыщу нового покупателя. Обещаю, не пройдет и месяца, как мы с тобой обзаведемся усадьбой в самом Чанъане, наймем красивых служанок и будем жить припеваючи, ни в чем себе не отказывая!

К тому времени Шэнь Цяо уже совершенно привык к тому, что глава Янь то и дело мелет чушь, поэтому ничего ему не ответил и даже не повернул к нему головы. Вместо этого он вежливо обратился к Чжоу Фану:

– Господин Чжоу, случилось недоразумение. Я вовсе не наложник.

Стоило Шэнь Цяо заговорить, как тотчас стало ясно, что он обладает прекрасными манерами, а сам очень сдержанный и утонченный человек. Выслушав его, Чжоу Фан понял, что ошибся, да еще и показал себя разнузданным развратником. Как смел он принять этого достойного господина за наложника!

– Я повел себя бесцеремонно, прошу господина простить меня, – сконфузился купец. – Скажите, как вас зовут? Смею ли я надеяться на знакомство с вами?

– Мое имя Шэнь Цяо.

– «Цяо» как «цяо» в «дереве» из строки «Там, под деревом юга с прямым стволом, не укрыться в тени никогда»?

– «Цяо» как в «обрывистой горе» из строки «Духов же светлых мы всех смягчили, к себе привлекая, также и духов рек и священных обрывистых гор».

Чжоу Фан неловко улыбнулся.

– Редкий иероглиф! Что ж, как говорится, пока не поссоришься – друг друга не узнаешь. Случилось недопонимание, но благодаря ему мы свели знакомство. Господин Шэнь, прошу, не вините меня за грубость, я как-нибудь обязательно нанесу вам визит с извинениями.

Шэнь Цяо приветливо засмеялся:

– Господин Чжоу, вы очень любезны, но, право, не стоит затруднять себя визитом. Я плохо вижу, и принимать гостей мне несподручно. Но если судьбе будет угодно вновь нас свести, я обязательно угощу вас вином.

На этом Шэнь Цяо явно дал понять, что беседа окончена, и настаивать на продолжении Чжоу Фану было бы неуместно. Сказав еще пару-другую ни к чему не обязывающих фраз, купец поспешил откланяться и удалиться.

Янь Уши наблюдал за ним с живейшим интересом, однако ни проронил ни слова. Дождавшись, когда Чжоу Фан уйдет, он снова расхохотался и воскликнул:

– Ну, А-Цяо, что же ты! Птичка сама залетела к нам в сети, а ты дал ей упорхнуть! Нельзя же так со мной, А-Цяо! Двадцать золотых уже были в наших руках!

Подобные колкости Янь Уши отпускал десятки раз на дню, так что Шэнь Цяо, привычный к ним, решил, как и всегда, на них не отвечать и просто сделать вид, что ничего не слышал. Он даже засобирался к себе в комнату, как вдруг Янь Уши преградил ему путь.

– В город пришла весна, уже распустились цветы. Пойдем-ка со мной, полюбуемся.

Всякий раз, когда Янь Уши предлагал что-либо, он говорил таким тоном, будто решение уже давно принято, а до чужого мнения или хотения ему нет никакого дела. И все же пускай Шэнь Цяо значительно уступал Демоническому Владыке как мастер боевых искусств, свободу действий он не утратил и мог отказаться от совместной прогулки. К тому же путешествовали они давно, и приказной тон Янь Уши его ничуть не пугал и не смущал. Покачав головой, Шэнь Цяо проронил:

– Не пойду. Глава Янь волен поступать как ему заблагорассудится, ну а я вернусь к себе в комнату.

Однако на этот раз Янь Уши не дал ему уйти, схватив за руку.

– И так целыми днями сидишь взаперти и ничего не делаешь! Для твоей же пользы стараюсь, дабы ты развеялся!

Шэнь Цяо промолчал, не став посвящать Янь Уши в свои ежедневные занятия.

Со стороны могло показаться, что он и вправду целыми днями сидит в комнате и бездельничает, однако на деле он либо медитировал и упражнялся, либо обдумывал «Сочинение о Киноварном Ян». Благодаря его положениям Шэнь Цяо не только постепенно выздоравливал, но и понемногу восполнял свои прежние силы, сумев вернуть уже около половины прежней мощи. «Сочинение о Киноварном Ян» было поистине глубоким и многогранным трудом: Шэнь Цяо не посмел бы утверждать, что во всех тонкостях понял даже ту часть, которую передал ему учитель Ци Фэнгэ.

А ведь к ней прибавилась еще одна цзюань, названная «Заблуждения». Возможность ознакомиться с ее положениями привела бы в восторг любого мастера вольницы-цзянху. Многие мечтали прикоснуться к сему тайному знанию и совершить прорыв в совершенствовании. Шэнь Цяо не стал исключением: он размышлял над положениями цзюани денно и нощно и теперь как никогда ясно видел, что совершенномудрый Тао Хунцзин познал Небо и землю. В его труде кроется глубокий смысл, и, дабы постичь его, требуется немало времени и неустанного труда. Но поскольку Шэнь Цяо почти ничего не видел и не различал яркий день и темную ночь, он мог с утра до вечера сидеть в своей комнате и бесконечно предаваться размышлениям. Порой он приходил к новым выводам, и это его несказанно радовало.

Беда в том, что Янь Уши не принимал отказов, и, если уж ему что-то втемяшилось, из головы уже не выбьешь. Победить его в драке Шэнь Цяо по-прежнему не мог. Видя, что Янь Уши упорствует и тянет его за собой, Шэнь Цяо волей-неволей уступил и двинулся за ним.

Однако далеко уйти от гостиницы они не успели. Их окликнули буквально через пару шагов:

– Глава Янь, подождите, пожалуйста.

Оба остановились и обернулись. Шэнь Цяо тут же прищурился как мог, дабы разобрать черты незнакомца. Из-за частых ран здоровье его оставалось неважным: оно то улучшалось, то снова ухудшалось, и слепота, в свою очередь, точно так же то отступала, то находила вновь. В хорошие дни Шэнь Цяо мог разобрать очертания людей и предметов, в плохие же перед ним царила непроглядная тьма. К счастью, с недавних пор он стал видеть получше, к тому же кругом было достаточно светло, и по одежде Шэнь Цяо сумел узнать того самого южанина, что совсем недавно говорил с купцами о возможной войне.

А поскольку незнакомец сразу обратился к Янь Уши по имени, можно с уверенностью сказать, что он подготовился к встрече и знает, кто перед ним. Не исключено, что он устроился в купеческом зале сугубо для того, чтобы завести с ним беседу.

Пока Шэнь Цяо размышлял об этом, мужчина их догнал и остановился в пяти-шести шагах. Сложив руки у груди в знак почтения, он представился:

– Меня зовут Се Сян, я ученик академии Великой Реки. Приветствую главу Яня.

Вскоре их догнал еще один мужчина, на вид чуть старше первого. Он встал несколько позади и не преминул представиться:

– Чжань Цзыцянь, ученик академии Великой Реки. Здравствуйте, глава Янь.

Янь Уши ответил им далеко не сразу. Его взгляд лениво скользнул по Чжань Цзыцяню и только потом вернулся к Се Сяну.

– Стало быть, ты – лучший ученик Жуянь Кэхуэя?

– Не стоит, глава Янь, вы хвалите меня незаслуженно, – смутился Се Сян. – Но владыка Жуянь действительно мой учитель.

– С чего ты взял, что я тебя хвалю? – удивился Янь Уши. – Я просто не стал высказывать все то, что о тебе думаю.

Уголок рта Се Сяна дернулся. От подобной бесцеремонности Шэнь Цяо и Чжань Цзыцянь разом опешили.

От природы Шэнь Цяо обладал мягким нравом и умел держаться с непоколебимым спокойствием. И хотя Янь Уши его всячески поддразнивал и донимал, Шэнь Цяо довольно скоро привык к подобному обращению и теперь был совершенно неуязвим для колких насмешек Демонического Владыки. Но хотя он сам встречал подобные нападки с совершенным равнодушием, Шэнь Цяо все равно сочувствовал новой жертве Янь Уши, юноше из академии Великой Реки.

Вдобавок ему доводилось слышать о Се Сяне. Он происходил из семейства Се уезда Чэнь и считался в академии Великой Реки лучшим учеником своего поколения. Ходили слухи, будто бы Жуянь Кэхуэй готовит его себе в преемники. Да и сам Се Сян всячески оправдывал возложенные на него надежды. Несмотря на юность, он уже считался одним из молодых мастеров вольницы-цзянху, поскольку постигал боевые искусства под наставничеством самого Жуянь Кэхуэя. А что до конфуцианского учения, то поговаривали, будто бы в этой науке он превзошел даже своего учителя. Академия Великой реки весьма часто созывала на диспуты конфуцианцев со всего света, и с некоторых пор голова морского чудовища неизменно доставалась Се Сяну. Иными словами, с Се Сяном следовало обходиться вежливо, и на то было множество причин, начиная с желания выказать почтение его прославленному учителю и заканчивая уважением к самому молодому дарованию. Однако Янь Уши решительно пренебрег всем, смеясь юноше прямо в лицо!

Разумеется, человек вспыльчивый никогда бы не стал любимцем Жуянь Кэхуэя. На лице Се Сяна лишь промелькнула тень неудовольствия, однако он тут же вернул себе самообладание.

– Сей Се исполняет поручение владыки академии Великой Реки: он приглашает главу Яня в Праздник двойной пятерки встретиться в Чанъане, в тереме Сосредоточия Ян.

– Раз Жуянь Кэхуэй так жаждет со мной увидеться, то пусть сам и приходит, – фыркнул Янь Уши. – Зачем такие сложности?

С этими словами Янь Уши круто развернулся, собираясь уйти, но Се Сян вновь окликнул его:

– Могу ли я просить главу Яня преподать мне урок и сразиться со мной?

Янь Уши усмехнулся и вдруг указал на Шэнь Цяо:

– Хочешь верь, а хочешь не верь, но ты даже ему в подметки не годишься.

К великому сожалению, облик Шэнь Цяо и вправду был обманчив, к тому же Янь Уши во время трапезы вел себя с ним неподобающе, как будто они состоят в чрезмерно близких отношениях. Неудивительно, что и Се Сян поддался всеобщему заблуждению. Услышав предложение Янь Уши, он грозно нахмурился, а на Шэнь Цяо даже не взглянул.

– Глава Янь, вы же выдающийся человек! Зачем унижать себя и позорить меня, выставляя на бой какого-то наложника?

В ответ Янь Уши притянул Шэнь Цяо поближе, хотя тот намеренно отошел от него на несколько шагов. И когда Демонический Владыка заговорил, его голос так и сочился медом:

– А-Цяо, он оскорбил тебя. Неужели ты стерпишь обиду?

Шэнь Цяо не нашелся с ответом.

Он ведь просто тихо-мирно стоял рядом, даже рта не раскрывал. Как же случилось, что его выставили крайним?

Глава 12

Встреча с врагами

Пускай Янь Уши втянул своего спутника в спор, Шэнь Цяо и сам был не прочь сразиться с Се Сяном. Судя по тому, что юноша сказал в купеческом зале, он явно не хвастун и не пустобрех, стало быть, противник из него выйдет достойный. Руководствуясь этими соображениями, Шэнь Цяо решил похвалить его:

– Слышал ваши суждения и многое постиг. Могу ли я попросить ваших наставлений и в боевом искусстве?

Доброе слово приятно всякому, и даже Се Сян, предубежденный против Шэнь Цяо, от такой обходительности смягчился: он больше не мог пренебречь этим человеком и повести себя грубо. Только вот сражаться Се Сян собирался с именитым Янь Уши, а тот возьми и выстави вместо себя безвестного молодого мужчину. Такие условия были сами по себе унизительны, и неважно, уступит Се Сян или одержит верх. А потому юноша спокойно принял похвалу и отказался принимать вызов:

– Благодарю за добрые слова, но, боюсь, я не смогу уделить вам время, поскольку спешу по поручению учителя.

– Что же ты? Разве не хотел сразиться со мной? – перебил его Янь Уши. Говорил он холодно, не скрывая высокомерия. – Сперва победи его, и после я сам сойдусь с тобой в поединке.

Среди конфуцианских школ академия Великой Реки считалась лучшей, и ее глава, Жуянь Кэхуэй, входил в тройку непревзойденных мастеров Поднебесной. Разумеется, его личный ученик Се Сян не мог быть слабым противником.

В бытность чжанцзяо Шэнь Цяо почти никогда не спускался с горы Сюаньду и не являл себя миру. Пожелай кто польстить ему, то сказал бы, что настоятелю пристало быть выше мирских забот и суеты. Но если выражаться прямо и грубо, то ему попросту не было дела до того, что творится в Поднебесной. Именно его безразличие и ограниченность породили беды обители Сюаньду и привели к запросу на перемены.

Теперь же Шэнь Цяо оказался посреди суетного мира, вынужденный волей-неволей встречаться с самыми разными людьми. Притом его здоровье и боевые навыки восстановились незначительно: он вернул себе едва ли половину от прежней мощи и оттого понимал: чтобы оправиться полностью, требуется, во-первых, время, а во-вторых, нужно оттачивать боевое искусство в поединках. Сидеть в комнате и медитировать будет мало.

Вот почему, прекрасно понимая, что Янь Уши ищет лишь ссоры и всячески подливает масла в огонь, Шэнь Цяо не отпустил Се Сяна:

– Сей Шэнь бездарен, не откажите ему в наставлениях. Давайте обменяемся хотя бы парой ударов.

В свою очередь, Се Сян даже не подозревал, кто такой Шэнь Цяо и сколь высокое положение он прежде занимал: некогда этот человек считался ровней его наставнику, Жуянь Кэхуэю. Насмешки Янь Уши больно задели Се Сяна, и хотя он обычно прекрасно владел собой, но тут их не снес. Рассердившись, юноша криво ухмыльнулся и бросил:

– Что ж! Как пожелаешь! – с этими словами он ринулся на Шэнь Цяо, собираясь схватить того за руку.

Сорвавшись с места, он проскочил быстрее молнии, выставив вперед ладонь с уже согнутыми для хвата пальцами. Каждое движение Се Сяна было исполнено красоты и изящества, какие можно увидеть, лишь наблюдая, как опадают с тихим шорохом и кружатся среди огромного сада цветки сливы или осыпается ароматная пудра из рук красавицы. В мгновение ока Се Сян настиг своего соперника.

Следует отметить, что боевое искусство академии Великой Реки всегда отличалось простотой в самом что ни на есть старинном понимании, ведь зиждилось на мудрости «великое остроумие похоже на глупость». Впрочем, решив наказать Шэнь Цяо за дерзость, Се Сян воспользовался далеко не заурядным сочетанием ударов, а прославленным «Разбивать золото, крошить нефрит». То было единственное сочетание приемов Великой Реки, в основе которого лежали скорость атаки и сложность исполнения. От этого зрелища у любого зеваки голова бы пошла кругом, ведь именно «Разбивать золото, крошить нефрит» прославило Се Сяна в цзянху и позволило ему войти в число лучших молодых мастеров.

Се Сян по праву полагался на свое боевое искусство и не сомневался в успехе атаки. Притом калечить Шэнь Цяо он не собирался, а хотел лишь проучить наглеца и сломать тому руку, дабы впредь не смел зазнаваться.

И вот кончики его пальцев почти коснулись рукава противника… Еще немного – и он достигнет цели, как вдруг!.. Се Сян сгреб лишь пустоту. Не сдержав досады, юноша издал удивленный возглас, но мигом пришел в себя и ринулся вперед, дабы предпринять новую попытку. И… снова промахнулся!

А ведь Се Сян многие годы оттачивал боевое искусство до совершенства. Предположим, в первый раз Шэнь Цяо просто повезло увернуться, но во второй он бы все равно не избежал хвата. По крайней мере, такое чудесным спасением или простым совпадением уже не назовешь.

Конечно, Се Сян дураком отродясь не был и мигом сообразил, что Шэнь Цяо лишь выглядит хрупким и беспомощным молодым мужчиной, которого и пальцем не тронь – тут же свалится с ног. Осознав свою ошибку, Се Сян тотчас посерьезнел и даже вынул свое оружие – линейку, вырезанную из редкой яшмы, чей алый цвет был куда ярче, чем бывает у карбункула. Этот алый выглядел до того густым, что чудилось: с грани линейки вот-вот капнет кровь. Достаточно наполнить линейку истинной ци, чтобы переломать любому противнику кости.

Однако… не на того напали!

Как мог Се Сян переломать Шэнь Цяо кости, если даже подобраться был не в силах? Всякий раз, как алая линейка почти что достигала своей цели, невидимый поток ци упорно отталкивал ее в сторону, не давая прикоснуться к Шэнь Цяо. Видя, что уступает, Се Сян усилил натиск – мириться с ничьей или поражением он не желал. Чтобы взять верх, он вложил в линейку еще больше истинной ци, и от этого алый камень воссиял ярко-ярко, расплескивая повсюду багряные отсветы заката.

Едва линейка засияла, как на Шэнь Цяо обрушилась, подобно буре, волна истинной ци. Поднялся ветер – засвистел, завыл и стал так бить в лицо, будто вот-вот расколет небо и разверзнет землю. Еще мгновение – и Шэнь Цяо оказался в самом сердце бури, однако поднявшийся вихрь не сумел поглотить его. Нет, даже подобраться ближе, чем на три цуня, и то не мог!

Се Сян был поражен до глубины души. После первой атаки он решил, что теперь-то в полной мере оценил силы и умения Шэнь Цяо, но оказалось, что истинная мощь противника превосходила ожидания многократно!

Перед глазами Шэнь Цяо все плыло, и вскоре он бросил попытки что-либо разглядеть. Вместо этого он сомкнул веки и целиком положился на слух.

В то же время Се Сян перешел на летящий шаг, легко оттолкнулся от земли и взмыл вверх, намереваясь обрушить линейку, наполненную истинной ци, на голову Шэнь Цяо. Однако тщетно! Взметнулась бамбуковая трость – и приняла линейку на себя. Удивительное дело: трость выдержала натиск и не переломилась! В тот же миг противники сошлись близкоблизко и молниеносно обменялись добрым десятком ударов.

Чжань Цзыцянь, второй адепт Великой Реки, поначалу тоже не ожидал от Шэнь Цяо серьезного отпора, но теперь наблюдал за поединком во все глаза и затаив дыхание. Он страшно переживал за своего шиди, однако боялся и слово вымолвить, дабы ненароком не отвлечь его от тяжкого сражения. Янь Уши, напротив, как будто не придавал бою большого значения. Держался он расслабленно и легко, стоял, заложив руку за спину, и явно наслаждался зрелищем, разворачивающимся пред его взором.

Испокон веку боевое искусство академии Великой Реки отличалось основательностью и величием, однако в бою Се Сян презрел и то, и другое. С каждым ударом он распалялся все больше и больше и теперь не желал давать противнику спуску.

С первого дня появления в вольнице-цзянху Се Сян обычно побеждал, а те редкие поражения, что выпадали на его долю, случались в боях с людьми выдающимися, из старшего поколения, а то и с теми, кто входит в десятку лучших мастеров Поднебесной. Таким, как говорится, и уступить не стыдно. Но вот против него вышел безродный и безвестный человек, быть может, вчерашний юнец, вдобавок совершенно слепой! В таком бою Се Сян не смирился бы даже с ничьей, не говоря уж о поражении.

Схватка вышла яростной, однако противники действовали в высшей степени осмотрительно и не стремились сражаться на большом расстоянии, поскольку боролись посреди оживленной улицы, едва ли не в толпе прохожих, и не желали их вовлекать. Пускай Се Сян отличался высокомерием, но и он не хотел, чтобы пострадали невинные.

Как только противники обменялись парой сотен ударов, Шэнь Цяо почувствовал, что ему отчаянно не хватает ци. Неудивительно, ведь с каждой атакой она стремительно покидала его тело. Очень скоро Шэнь Цяо понял: если поединок затянется, исход будет для него плачевен. Поэтому, выгадав возможность, он не мешкая оттолкнулся тростью от земли и, разметав рукава, взмыл вверх, дабы выставленной ладонью нанести противнику удар, подкрепленный истинной ци. Паря в этот миг над землей, он всем своим видом уподобился небожителю, сошедшему в бренный мир.

От выставленной ладони поднялась буря, и Се Сян, ничуть не отставая от Шэнь Цяо, тоже взмыл в воздух и встретил удар противника таким же ударом, притом другой рукой занеся яшмовую линейку для последующей атаки. Однако его замысел не удался: линейка замерла, так и не обрушившись на противника. Ладони Се Сяна и Шэнь Цяо встретились, пусть и не соприкоснулись, и вместе с тем сошлись два потока истинной ци, от которой оба задрожали всем телом. Всего мгновение – и соперники отозвали истинную ци, после чего плавно опустились на землю.

Заметив, что Се Сян побелел как полотно, Чжань Цзыцянь бросился к нему и стал расспрашивать:

– Шиди, что с тобой?

Се Сян схватился за грудь и с тревогой на лице свел брови, но отвечать ничего не стал, а только покачал головой, после чего перевел взгляд на Шэнь Цяо. Было видно, что теперь он смотрит на него совсем другими глазами.

– Виноват. Я отнесся к вам свысока, – наконец проронил он.

– Вы слишком скромны, господин Се, – возразил Шэнь Цяо. – Я тоже пострадал.

Его ответ нисколько не утешил Се Сяня – ничья расстроила его ни на шутку:

– В мире полно спрятавшихся драконов и затаившихся тигров – выдающегося человека можно повстречать где угодно. Я переоценил себя, мне не следовало так надменно себя вести, – удрученно признал он, после чего взглянул на Янь Уши и продолжил:

– Глава Янь прав. Даже вашего спутника я не сумел победить, о поединке с вами не может быть и речи.

Сказав так, Се Сян почтительно поклонился и ушел. Взглянуть на Шэнь Цяо он больше не пожелал. Чжань Цзыцянь пробовал было окликнуть его, но Се Сян даже не оглянулся, и бедняге ничего не оставалось, кроме как броситься за ним вдогонку. Пройдя пару шагов, Чжань Цзыцянь вдруг вспомнил о приличиях, развернулся и с извиняющейся улыбкой поклонился Шэнь Цяо, после чего поспешил за своим шиди.

Несмотря на победу, Шэнь Цяо тоже чувствовал себя худо: недаром Се Сян ходит у Жуянь Кэхуэя в любимчиках, а другие прочат ему место главы академии Великой Реки. Быть может, этот юнец пока уступает десятке лучших мастеров Поднебесной, однако в своем совершенствовании не слишком далек от них и со временем, несомненно, войдет в число несравненных.

Но и Шэнь Цяо показал не все, на что был способен: он еще не оправился от тяжких ран и располагал лишь половиной прежних сил. Поединок, сказать по чести, он свел в ничью с большим трудом, к тому же, когда сошлись две волны истинной ци, сильно пострадал. Се Сян отделался легким колебанием внутренних токов, в то время как Шэнь Цяо опять получил повреждения, отчего у него горлом пошла кровь.

Завидев, как ему дурно, Янь Уши вздохнул и пробормотал:

– Похоже, цветами не полюбуемся.

Сказав так, он подошел к ослабшему Шэнь Цяо, ловко подхватил его на руки и понес в гостиницу.

От этого Шэнь Цяо заметно рассердился и попытался было вырваться:

– Глава Янь, я в состоянии дойти и сам!..

– Еще раз дернешься – и по возвращении напою тебя из «живой чаши», – пригрозил Янь Уши.

Делать нечего, Шэнь Цяо пришлось смириться, хотя ему казалось, что порой Янь Уши своими выходками больше походит на головореза или сквернавца, чем на патриарха школы боевых искусств.

Очутившись у себя в покоях, Шэнь Цяо тут же уснул, а когда проснулся, за окном уже совсем стемнело. По комнате разливался нежный аромат цветущей сливы, у кровати подрагивал одинокий огонек свечи. Было очень тихо – Янь Уши куда-то отбыл.

Несмотря на полумрак, Шэнь Цяо без труда приподнялся, сел, обулся, подошел к дверям и позвонил в колокольчик. Все это он проделал ловко и изящно, поскольку уже привык к обстановке комнаты и освоил многое, что пригодится слепцу в быту. Если бы кто-нибудь пожелал понаблюдать за ним, он бы непременно нашел, что Шэнь Цяо прекрасно справляется. Так и не скажешь, что ничего не видит.

Вскоре в дверь постучали, и, дождавшись позволения, в покои вошел слуга. Любезно улыбаясь, он осведомился:

– Чего изволите, господин?

– Который час?

– Час петуха, господин.

– На кухне что-нибудь осталось?

– Конечно-конечно! Чего желаете? Очаг еще горит, только распорядитесь – и сразу приготовим!

– Тогда затрудню вас просьбой принести мне рисовую кашу и немного овощных закусок.

Выслушав распоряжение, слуга снова заверил, что все будет сделано, и, предполагая, что других наказов не последует, уж было хотел откланяться, как вдруг Шэнь Цяо снова обратился к нему:

– И еще… Если возможно, прошу приготовить пару блюд посложнее: принесите «кошачьи ушки» и говядину в специях.

– Ну что вы, господин, не стесняйтесь! Для гостей у нас круглый год есть все необходимое! Я немедленно отправлюсь на кухню и скажу, чтобы все приготовили и подали! Извольте немного подождать.

Шэнь Цяо согласно кивнул:

– Будьте так добры.

Все, что он заказал, готовилось чрезвычайно легко. К примеру, говядину заранее мариновали в соевом соусе и специях, отваривали, остужали и держали на холоде, дабы после нарезать на ломти и подать гостям. Для супа с «кошачьими ушками» требовалось всего-то бросить в кипящий бульон пригоршню клецок. Ну а рисовая каша и маринованные овощи готовились и того проще. Не прошло и половины большого часа, как все кушанья были поданы.

Усевшись за стол, Шэнь Цяо неторопливо принялся за рисовую кашу, но успел съесть всего-то несколько ложек, прежде чем дверь в комнату распахнулась. Узнав по шагам, кто вернулся, Шэнь Цяо не потрудился разомкнуть веки и обратить к вошедшему лицо.

Разумеется, на пороге стоял Янь Уши. Отворив дверь, он запустил в покои студеный весенний воздух – погода вечерами стояла ясная, но еще холодная. Пройдя в комнату, Янь Уши тут же сел за стол и не преминул заметить:

– Как понимаю, «кошачьи ушки» и говядину ты заказал мне? Надо признать, в дороге ты обходишься малым, кормить тебя вовсе не накладно. Овощи да каша – вот и вся твоя еда, так с чего бы тебе перемениться?

Шэнь Цяо ответил ему улыбкой. Он действительно заказал эти блюда для Янь Уши, полагая, что тот скоро вернется.

Но Демонический Владыка оценил его доброту своеобразно и следом принялся над Шэнь Цяо подшучивать:

– Мы с тобой и встретились-то случайно, считай, что ряски на воде: и не понять со стороны, кто мы друг другу, ведь больше смахиваем на врагов, чем на друзей. А тут такая забота! Впрочем, в быту ты всегда заботлив и участлив. А к шиди Юю, быть может, и того нежнее относился. Не так ли?

Доев кашу, Шэнь Цяо поставил чашу на стол и, горько усмехнувшись, ответил:

– Верно говорят: умеют же иные взять чайник, что не кипит. В искусстве разбередить раны вам нет равных, глава Янь!

– Ну а ты, видно, упрям, что крепость с медными стенами да железными валами, вдобавок слеп и невежественен! – не остался в долгу Янь Уши. – Тебя предали, а ты о нем все вспоминаешь и вспоминаешь! Притом с такой теплотой! Словно и не изменилось ничего между вами.

Шэнь Цяо не стал отвечать на эту колкость. Он понимал: дай только Янь Уши повод, и тот снова пустится рассуждать, что человек от природы зол. Уж лучше промолчать.

Однако Янь Уши, по-видимому, позабавила забота Шэнь Цяо, хотя услугу тот оказал – сущий пустяк: всего-то распорядился, чтобы приготовили и принесли легкие закуски на ночь. Посмеиваясь над праведником, Янь Уши как будто перевел разговор в иное русло, а на деле шутил все об одном:

– Эх, А-Цяо, а ты и впрямь готов окружить других нежной заботой. Представляю, сколь предусмотрителен ты будешь со своей любимой. Интересно, кем будет эта счастливица? Боюсь, чтобы заслужить такой дар небес, как встречу с тобой, ей пришлось несколько прошлых жизней провести в неустанном самосовершенствовании!

«А-Цяо» в исполнении Янь Уши прозвучало для Шэнь Цяо как гром среди ясного неба. На мгновение он обмер, а когда пришел в себя, уже не мог держаться спокойно и промолчать:

– Не шутите так, глава Янь. Ступив на путь постижения Дао, я поклялся, что никогда не женюсь.

На это Янь Уши снова рассмеялся и вдруг нагнулся близко-близко, потянулся к Шэнь Цяо, коснулся виска и убрал за ухо прядь.

– Разве у вас, даосов, нет такого явления как «даосская пара»? Чтобы сочетаться, вам даже не требуется соблюдать мирские обычаи. Ну а если все строго, можно и забыть про гору Сюаньду – все равно тебе не вернуться. Тогда не лучше ли сделаться адептом Чистой Луны и пойти со мной? Положим, моим учеником ты быть не хочешь, ну так не беда! Сопровождай меня в ином качестве!

От этого предложения Шэнь Цяо страшно изменился в лице, все волоски на его теле встали дыбом. Разумеется, он понимал, что Янь Уши – тот еще своеволец и сумасброд, презирающий мирские обычаи и условности, и все же не мог сказать определенно, смеется ли над ним этот человек или говорит всерьез. И потому Шэнь Цяо, нахмурившись, начал издалека:

– Глава Янь, безусловно, вы очень добры ко мне…

Но едва он заговорил, как Янь Уши отвернулся от него и фыркнул в сторону – Шэнь Цяо пораженно умолк. И тут-то Демонический Владыка бросил сдерживаться: схватившись за живот, он так и покатился со смеху. И смеялся так долго и натужно, что под конец совсем обессилел и завалился боком на стол.

– Ну А-Цяо, ну насмешил! – кое-как отдышавшись, выдал он. – Смех после еды – первая закуска, особо если шутка так хороша. А с приправой в виде А-Цяо – и того лучше! Сплошное наслаждение!

К тому времени Шэнь Цяо уже не мог не догадаться, что его просто дразнят. Возмущенный таким обращением, он сжал губы в нитку и прикрыл глаза, намереваясь отдохнуть после еды. Что бы ни говорил Янь Уши, Шэнь Цяо больше не отвечал, дабы не потешать своего сотрапезника.

* * *

Путь от Инчжоу до Чанъаня неблизок: нужно пересечь никак не меньше половины земель Северной Чжоу. Впрочем, Янь Уши благодаря своему цингуну мог добраться до места всего за пару дней. Зная это за своим учителем, его старший ученик Бянь Яньмэй, чуть только получил известие, что Янь Уши скоро прибудет, мигом собрал слуг и отрядил их в столицу, дабы те привели хозяйскую усадьбу в надлежащий вид.

В действительности Янь Уши не занимал официальной должности при дворе, однако государь Чжоу весьма им дорожил и в знак своего расположения присвоил звание младшего наставника наследного принца. Разумеется, подобный пост предполагает неустанную заботу о подопечном, но в распоряжении Юйвэнь Юня было столько высокообразованных придворных и чиновников Восточного дворца, что в участии Янь Уши он уже не нуждался. Именно они занимались воспитанием и обучением принца, тогда как Янь Уши часто бывал совершенно свободен. И все же, стремясь выразить свое покровительство, император пожаловал Демоническому Владыке столичную резиденцию, дабы тому было где остановиться.

Только в ней не было никакой надобности, и в этом доме Янь Уши проживал крайне редко. Дело в том, что Чистая Луна никогда не нуждалась в средствах, и Янь Уши уже давно обзавелся собственной усадьбой в Чанъане, где и предпочитал останавливаться, в то время как резиденция младшего наставника пустовала годами. Само собой разумеется, вся необходимая обстановка и прислуга в ней имелись, но, как известно, без хозяина дом приходит в упадок, в связи с чем надобно посылать туда слуг, дабы они привели все комнаты в порядок. В письме Янь Уши оговорил особо, что собирается остановиться в резиденции младшего наставника, и Бянь Яньмэй был вынужден ею заняться в срочном порядке.

Но следом случилось странное: спустя несколько дней Демонический Владыка так и не пожаловал. Не явился он и позже, чему Бянь Яньмэй несколько удивился, но переживать не стал, поскольку верил в мастерство Янь Уши и не сомневался, что с ним ничего не случится. Быть может, в дороге его задержало какое-то срочное дело. Бянь Яньмэй и не подумал бы посылать людей разыскивать учителя, если бы чжоуский император не стал беспрестанно вызывать самого Бянь Яньмэя во дворец и расспрашивать, когда же прибудет Янь Уши. Судя по всему, он желал как можно скорее встретиться с ним и переговорить. Делать нечего, императору не откажешь, и Бянь Яньмэю пришлось разослать подчиненных по окрестным гостиницам, дабы выяснить в точности, когда же учитель прибудет в столицу.

И вот третьего дня третьего месяца, аккурат в Праздник девушек, когда все городские барышни имеют обыкновение выезжать за город и прогуливаться на природе, Бянь Яньмэй наконец-то получил вести с постоялого двора в Лочжоу: не сегодня завтра Янь Уши прибудет в Чанъань.

Само собой разумеется, ученик обязан выйти встречать учителя, и Бянь Яньмэй, получив весть, тут же отложил все дела и выехал за город поджидать Янь Уши.

К несчастью, день был праздничный, и в пригороде народу собралось видимо-невидимо – можно сказать, яблоку негде упасть. На прогулку вышли не только яшмы из бедных семей, но и красавицы-дочери весьма состоятельных и влиятельных людей – купцов, сановников и знати. Из городских ворот одна за другой выезжали богато украшенные повозки, сопровождаемые многочисленной прислугой, всюду шныряли разносчики, сбывая свой товар. Все они слились в одну толпу, и та текла нескончаемым потоком, как это обычно бывает на Праздник фонарей.

Столкнувшись с людским морем, Бянь Яньмэй испытал немало трудностей, и знание боевых искусств ничуть не помогало делу: нельзя же побежать прямо по головам и крышам повозок – хлопот и бед потом не оберешься, а во времени едва ли выиграешь. Так что ему ничего не оставалось, кроме как бросить свою повозку, отделиться от этого людского моря и двинуться навстречу Янь Уши пешком.

Вместе с ним напросился Цзи Ин, человек проверенный и исключительно преданный, поклявшийся служить Чистой Луне до гробовой доски. Он прислуживал Бянь Яньмэю уже много лет и всячески помогал ему со всеми повседневными делами в столице. Цзи Ин неплохо овладел боевыми искусствами, проявлял себя сугубо с полезной стороны, так что Бянь Яньмэй, немного подумав, согласился взять его с собой.

В городе они обошли толпу переулками, однако у главных ворот все равно застряли: слишком много скопилось повозок на выезде, так что покинуть его пределы они смогли далеко не сразу.

В трех ли от города стоял чайный домик. Из-за бедной обстановки никто из барышень, вышедших на прогулку, не пожелал там задерживаться, зато вид оттуда открывался прекрасный, и всяк мог наблюдать, кто направляется к главным воротам. Остановившись в этом чайном домике, Бянь Яньмэй заказал две чашки чая и вместе Цзи Ином устроился за столом, приготовившись ждать.

Цзи Ин, очевидно, тревожился.

– Господин, а вдруг мы опоздали? Вдруг учитель Янь уже в городе?

– Вряд ли, – возразил Бянь Яньмэй. – Явились мы рано, время еще есть.

Следом он подметил, что от переживаний Цзи Ин вцепился в свою чашку аж двумя руками, и не удержался от смеха:

– Чего же ты трясешься? Тебе ведь не впервой встречаться с учителем, он тебя не съест!

На этих словах лицо Цзи Ина вытянулось, на глаза навернулись слезы. – В прошлый раз сей ничтожный оказался до того нерадив, что получил от учителя Яня нагоняй. Хорошо бы сегодня он не выдал добавки!

– Да не волнуйся ты так, нагоняй тебе не грозит. Ежели учитель прознает, что ты не из адептов Чистой Луны, он просто одним махом прибьет тебя, вот и дело с концом.

Цзи Ин так и обмер.

– Господин, н-не понимаю, о чем вы…

Бянь Яньмэй искривил губы в усмешке:

– Сам знаешь о чем. Притворился моим слугой ты прекрасно: позаимствовал и его речь, и поступки, и поведение в целом. Даже меня чуть не одурачил. Но все равно допустил огромную оплошность.

На этих словах ложный Цзи Ин окончательно понял, что разоблачен и притворяться больше нет смысла. Бросив лебезить так, как это и положено слуге, он спокойным тоном поинтересовался:

– Тогда попрошу наставлений: скажи, где я ошибся?

– Цзи Ин относится к учителю с благоговением, но боится его до дрожи. Он бы ни за что по собственной воле не отправился со мной за город. Во всем остальном ты играл свою роль безупречно, но, как я и говорил, эту малость все же упустил.

Выслушав его, ложный Цзи Ин расхохотался в голос.

– А ты и вправду достойный ученик Янь Уши! Но я и так собирался поскорее избавиться от этой личины!

Его смех и признание стерли ухмылку с лица Бянь Яньмэя. Он грозно спросил:

– Кто ты такой? И где Цзи Ин?

– Раз настолько прозорлив, отчего бы не догадаться самому? – самодовольно начал ложный Цзи Ин. – А раз догадался, к чему спрашивать, где он и что с ним сталось? Мы же старые враги, как можно не узнать друг друга при встрече?

На миг Бянь Яньмэй окаменел, лицо его исказилось от гнева.

– Ты Хо Сицзин из школы Обоюдной Радости!

Хо Сицзин был печально известен в вольнице-цзянху тем, что в совершенстве освоил искусство смены лиц, и если уж он снял с кого-то кожу, то можно считать, что жертва уже мертва. Безусловно, Цзи Ин был хорошим бойцом и не посрамил школу Чистой Луны, однако Хо Сицзину он явно уступал. Шэнь Цяо и Чэнь Гунь, повстречавшись с этим человеком, тоже могли потерять свои лица, однако вмешалась Бай Жун, и только благодаря ей несчастным удалось сбежать.

Сколько лет Хо Сицзину, доподлинно было неизвестно: одни давали тридцать-сорок, другие – пятьдесят-шестьдесят. Лица он менял часто, порою без всякой надобности, и неизменно выбирал миловидных юношей. Можно сказать, за бытность свою мастером боевых искусств он срезал никак не меньше нескольких десятков, а то и сотню лиц. Неудивительно, что добра ему никто не желал и последователи праведного и неправедного путей относились к нему одинаково дурно.

Хо Сицзин принадлежал к школе Обоюдной Радости, о которой тоже ходила дурная слава, поскольку ее адепты пользовались «Демонической песней, что льется в сердце», а также истощали чужие тела, дабы самим наливаться силами. И все же ни один ученик или старейшина этой неправедной школы не нажил столько врагов, сколько Хо Сицзин – казалось, его ненавидит лютой ненавистью вся Поднебесная.

– Дружище Бянь, что же тебя всего перекосило? – со смехом спросил Хо Сицзин, когда его узнали. – Как помнишь, наши школы имеют общее происхождение, стало быть, мы с тобой почти что родня. Мы же столько лет не виделись! И я пришел к тебе с добрыми намерениями, а вовсе не для того, чтобы сразиться или убить!

Но Бянь Яньмэй и не подумал его привечать. Вместо этого он холодно заметил:

– Много лет Цзи Ин находился подле меня, а ты содрал с него кожу и отнял жизнь. Не будь я Бянь Яньмэем, если не отомщу за него!

Не дожидаясь, когда он нападет, Хо Сицзин поспешил отступить на несколько шагов.

– Дружище Бянь, пойми меня правильно! Когда я положил на него глаз, поймал и начал резать, я еще не знал, что он твой человек! Он сам сказал мне об этом, когда я срезал уже половину. Сам посуди, как мог я остановиться на полпути? Он бы все равно, скорее всего, не выжил, да и прежний облик не сохранил бы, вот я и счел, что лучше довести дело до конца: так хоть польза будет, да и тебе, видя это лицо, не придется по нему тосковать. Что до меня, то явился я по приказу главы, дабы навестить вашего учителя. К нему есть важное дело, нужно его обсудить.

Поминая Сан Цзинсина, старейшину школы Обоюдной Радости, Хо Сицзин рассчитывал несколько устрашить Бянь Яньмэя, ведь за убийство Цзи Ина вины он не чувствовал и раскаиваться не намеревался. Однако Хо Сицзин ошибся: Бянь Яньмэй не собирался вести с ним беседы и в чем-то упрекать. Вместо этого он сложил указательный и средний палец в подобие острия и тотчас рассек рукой воздух, направляя истинную ци в негодяя. Ледяная волна стремительно помчалась к Хо Сицзину, с каждым мгновением набирая плотность и форму, дабы обрушиться тому на голову смертоносным потоком.

От этой атаки Хо Сицзин увернулся едва-едва. Вместе с тем ему пришлось отступить на несколько десятков шагов, дабы хоть как-то развернуться и суметь дать отпор. Но Бянь Яньмэй не позволял ему сколько-нибудь освоиться и подыскать удобное место – он рывком сократил расстояние между ними, притом не прекращая яростно атаковать. Всего мгновение – и тихий чайный домик превратился в поле ожесточенной битвы. Все столы и стулья разлетелись в щепки, хозяева и гости в ужасе разбежались – не осталось никого, кроме двух адептов неправедного пути.

Как и Янь Уши, Бянь Яньмэй практиковал «Перст весенних вод» – особое умение, вобравшее в себя искусство владения мечом, принятое в школе Чистой Луны, однако несколько измененное: для сражения больше не требовалось оружие – хватало и сложенных пальцев. Но если в исполнении Янь Уши «Перст весенних вод» был воплощением дерзости и самоуверенности, то в атаках ученика читалась неудержимая ярость.

Он, как и его учитель, обходился без меча, но сила удара его пальцев ничуть не уступала силе удара клинка, а то и превосходила ее. Дух его был неукротим, словно бурливые воды осеннего паводка, сила такова, что легким мановением руки он мог бы и горы свернуть. То была мощь, сметающая все на своем пути, готовая разорвать всякого, усеять землю трупами и напоить кровью. И эта неудержимая мощь обступила Хо Сицзина со всех сторон.

Сам Хо Сицзин был учеником Сан Цзинсина, одного из десяти сильнейших мастеров Поднебесной, и считался его любимцем. Он без зазрения совести лебезил и пресмыкался перед учителем, находил и привозил ему красавиц, а потому многое сходило ему с рук. Если бы не заступничество учителя, то Хо Сицзин уже давным-давно бы поплатился за смерти всех тех, с кого он когда-либо срезал кожу, притом самым страшным образом: его бы четвертовали, привязав к пятерке коней.

Привыкнув к безнаказанности, Хо Сицзин мнил себя весьма искусным мастером. Бянь Яньмэя он всерьез не принимал, ибо знал, что старший ученик Янь Уши день за днем только тем и занят, что налаживает крепкие связи между школой Чистой Луны и чжоуским двором, стало быть, проводит свое время в кругу придворных чиновников, к тому же и сам занимает чиновничью должность. А как известно, если человек неустанно упражняется умственно, ему вечно недостает времени, чтобы упражняться телесно, и такой господин уже вряд ли будет выдающимся мастером боевых искусств.

Увы, Хо Сицзин, на свою беду, недооценил противника. Впрочем, он довольно скоро осознал свою ошибку и в ловушке Бянь Яньмэя не задержался. Но и одолеть ученика Янь Уши оказалось весьма непростым делом.

Что до Бянь Яньмэя, то он твердо решил отнять жизнь Хо Сицзина. Оба принадлежали к неправедному пути, но это обстоятельство нисколько не смягчило его сердце. Другое дело, Хо Сицзин оказался весьма сильным бойцом, что стало ясно как день, когда оба обменялись не одной сотней ударов. Смертельная схватка затягивалась, но ни один ни другой не мог достичь существенного перевеса. То преимущество, которое Бянь Яньмэй заполучил в самом начале, весьма скоро сошло на нет.

Что до Хо Сицзина, то бой ему быстро наскучил, и он задумался, надо ли его продолжать или лучше сбежать. Как ни посмотри, выбор не из простых. Если продолжить, не исключено, что подвернется возможность ударить Бянь Яньмэя исподтишка, и тогда, взяв его в пленники, можно принудить самого Янь Уши покориться. А то и вовсе передать Бянь Яньмэя своему учителю, дабы тот задумал кое-что получше. И то и другое в школе Обоюдной Радости посчитают подвигом. И все же проще сказать, чем сделать: что сам Хо Сицзин, что его противник принадлежали к неправедной школе, стало быть, не отличались ни глупостью, ни наивностью, ни порядочностью. Если противник всегда держится настороже, ударить его исподтишка – задача не из легких. Кроме того, Хо Сицзин уже достаточно долго бился с Бянь Яньмэем, а так и не заметил за ним ни единой ошибки, не нашел ни единой возможности подловить его и как-нибудь одолеть.

Чуть только он поразмыслил об этом, как услышал:

– Такая дрянь попалась, а одолеть не можешь. Мне, Янь Уши, стыдно называть тебя своим учеником.

Эта отповедь, произнесенная ледяным тоном, прозвучала для Хо Сицзина словно гром среди ясного неба. Следом он ощутил сильнейший толчок в грудь, отчего едва не исторг из себя много крови. Голова у него закружилась, он страшно побледнел. Теперь ему уже ни до чего не было дела. Осталась лишь одна отчаянная мысль: надо бежать что есть мочи!

Удар нанес Бянь Яньмэй, когда Хо Сицзин на мгновение отвлекся, заслышав чужой голос. Тут же в его защите образовалась брешь, чем и воспользовался старший ученик Янь Уши. Хватило и одного точно выполненного взмаха, чтобы волна истинной ци отбросила Хо Сицзина назад. Его резко подкинуло, не стерпев боли, он закричал, но все равно сумел как-то перевернуться в воздухе и попытался было улизнуть. Но прямо перед отскоком его настигла какая-то другая сила и безжалостно впечатала в землю.

Задыхаясь, Хо Сицзин схватился за грудь и в ужасе уставился на красивого мужчину средних лет в черном одеянии, который откуда ни возьмись появился неподалеку, прямо под деревом. Рядом с ним стоял другой мужчина, но уже заметно моложе и крайне болезненного вида. Он с силой налегал на бамбуковую трость. Вне всяких сомнений, господином в черном был сам Янь Уши, но и другого, помоложе, Хо Сицзин тоже узнал, ведь питал настоящую страсть к миловидным лицам и каждое отчетливо помнил. То был красавец, чьим обличьем по милости Бай Жун так и не удалось завладеть.

Однако теперь Хо Сицзину было не до срезания лиц – самому бы ноги унести. Он весь окаменел, как будто повстречал смертельного врага. Немного поразмыслив, адепт Обоюдной Радости вымученно улыбнулся и принялся пресмыкаться перед Янь Уши:

– Хо Сицзин приветствует главу Яня! Учитель Сан Цзинсин послал меня выразить старейшине свое глубочайшее почтение.

Верно говорят: на каждого разбойника найдется свой разбойник. Пожалуй, окажись здесь духи всех безвинно погибших, кому без жалости срезали лица, и они бы не признали в этом ничтожестве дерзкого злодея Хо Сицзина. Кто бы мог подумать, что он способен вести себя тише воды ниже травы! Он до того боялся Янь Уши, что мечтал под землю провалиться или сжаться до крупицы, лишь бы тот его не заметил.

– Старейшине? Неужто я так стар? – небрежно поинтересовался Янь Уши и растянул губы в кривой усмешке.

Все это время Хо Сицзин отчаянно ломал голову, как бы польстить Янь Уши, дабы тот, смягчившись, его отпустил, однако неожиданное замечание Демонического Владыки сбило его с мысли. Лицо Хо Сицзина застыло, он открыл было рот, однако не издал ни звука.

Завидев учителя, Бянь Яньмэй тоже разволновался, но быстро сумел взять себя в руки. Почтительно поклонившись, он торжественно произнес:

– Ученик приветствует учителя! Как поживаете? Все ли спокойно?

Заслышав приветствие, Янь Уши перевел взгляд на старшего ученика:

– Раз не сумел одолеть даже такую дрянь, видно, ты давно пренебрегаешь совершенствованием. Целыми днями крутишься среди придворных, а упражняться и не думаешь. Или я не прав?

Бянь Яньмэй потупился.

– Упрек учителя справедлив.

Заслышав эти слова, «такая дрянь» Хо Сицзин заметно помрачнел: он был в бешенстве, но не смел ничего сказать. С появлением Янь Уши он бросил всякую надежду одолеть противника, не говоря уже о том, чтобы извлечь какую-либо выгоду из случившегося. Теперь лучшим выбором будет сбежать, но весь вопрос, как это сделать. И пока учитель и ученик беседовали, Хо Сицзин краем глаза изучал окрестности в поисках наилучшего пути к отступлению.

Хо Сицзин понимал: раз он убил слугу адепта чужой школы, просто так его не отпустят. Может, глава Янь и не станет лично сражаться с ним, но и удерживать своего ученика от мести не будет. Надеяться же на милосердие Бянь Яньмэя и вовсе не приходилось: как и все они, Бянь Яньмэй тоже принадлежит к школе неправедного пути, а значит, ни особой порядочностью, ни благородством не отличается. А просто сбежать, пока Янь Уши здесь, тоже, скорее всего, не выйдет.

Но тут Хо Сицзин очень кстати обратил внимание на Шэнь Цяо, стоявшего позади Демонического Владыки.

Хо Сицзину хватило и пары мгновений, чтобы у него созрело решение, и он начал действовать. Подскочив рывком с места, он бросился на Шэнь Цяо, еще не зная, что этот замысел станет для него роковым.

Все случилось в мгновение ока, и никто бы при всем желании не сумел помешать Хо Сицзину. Бянь Яньмэй растерялся, не зная, что и предпринять. Он не мог решить, надо ли вмешиваться, ведь не представлял, что связывает молодого мужчину, опирающегося на трость, и его учителя. В свою очередь, Янь Уши, пускай и стоял близко, даже не шелохнулся, чтобы помочь своему спутнику. Заметив, что учитель остался совершенно равнодушен, Бянь Яньмэй решил тоже не спасать незнакомца, а поглядеть, чем дело кончится.

Хо Сицзин бросился на свою жертву стремительно: мелькнул, точно тень, и тотчас вырос прямо перед Шэнь Цяо. Он уже потянулся и, казалось, вот-вот схватит Шэнь Цяо за запястье, однако тот… в последний миг рыбкой выскользнул прямо из хвата. Сердце Хо Сицзина заколотилось. Он разом осознал: дело плохо! Атака не удалась, надо отступать не раздумывая. Взглянуть на Янь Уши он даже не посмел – это стоило бы Хо Сицзину рокового промедления, что помешало бы ему сбежать. Вместо этого он предпочел броситься назад, однако все опять пошло не по замыслу. На него напали, и это был не Янь Уши, а безвестный слепец, которого Хо Сицзин надеялся взять в заложники. Притом ударил слепец не чем-нибудь, а самой заурядной бамбуковой тростью!

Изумруднозеленая, чрезвычайно гладкая, она расщепилась только на конце, которым, по-видимому, беспрестанно постукивали по земле. Дабы облегчить себе путь, подобные трости берут чиновники и ученые, если им приходится подниматься в горы. Иначе говоря, трость Шэнь Цяо ничем не отличалась от любой другой трости путника, купленной у какого-нибудь старика-крестьянина. И обрушилась она на Хо Сицзина, как самая заурядная палка, ничем не украшенная и не окованная, однако негодяй тут же переменился в лице. Он почувствовал, что от трости веет лютым холодом, ледяная ци сочилась из нее, и когда та коснулась шеи Хо Сицзина, ему почудилось прикосновение топора палача или острого клинка, готового вот-вот снести голову. На миг весь мир застыл перед глазами Хо Сицзина – и следом на него обрушилась необоримая сила, подобная буре, что гонит и собирает тучи.

Хо Сицзин запоздало понял: тот, кого он принял за мягкую хурму, оказался горячим бататом. Но раскаиваться было уже поздно. Выступи против Хо Сицзина один только Шэнь Цяо, и он, разумеется, не побоялся бы помериться со слепцом силами, однако рядом стоял Янь Уши, и он-то пугал адепта Обоюдной Радости не на шутку. Впрочем, ввязываться в заведомо трудный бой Хо Сицзин не желал, а потому принял единственное доступное решение: бежать не оглядываясь.

Однако ему не позволили даже этого. Едва Хо Сицзин отступил на пару чжанов, как его вдруг настиг Шэнь Цяо и сделал это чрезвычайно легко. Ступал он по земле уверенно и твердо, притом совершенно невесомо, словно состоял не из плоти и крови, а из воздуха. И как бы Хо Сицзин ни петлял, как бы ни хитрил, но этот небожитель неустанно догонял его, держась совсем рядом.

Бянь Яньмэй не пожелал вмешиваться в поединок, но наблюдал за ним с превеликим удивлением. Его весьма заинтересовала поступь Шэнь Цяо. Сам Бянь Яньмэй владел цингуном, принятым в школе Чистой Луны, где особое внимание уделялось легкости и красоте движений. Шаги Шэнь Цяо чем-то напоминали цингун Чистой Луны, но и отличий Бянь Яньмэнь видел множество. Казалось, в невесомых шагах Шэнь Цяо было что-то от преднебесных восьми триграмм и от Пурпурной астрологии. Отчего-то думалось, что этот цингун легко постичь, однако при внимательном рассмотрении неизбежно оказывалось, что шаги складываются как будто хаотично и весьма трудны для освоения. Чтобы разобраться в их сочетании, быть может, потребуется целая вечность.

Наблюдая это изящество, Бянь Яньмэй лихорадочно перебирал в голове всех мастеров боевых искусств Поднебесной, стремясь угадать, что за противник достался Хо Сицзину. Слепота – признак редкий и сразу привязывается к имени, однако при всем старании Бянь Яньмэй не смог припомнить ни одного несравненного с подобным недугом. Учитель подсказок тоже не дал: взглянув на него, старший ученик заметил, что тот наблюдает за поединком с совершенным равнодушием, будто ничего необычного не случилось и подобного следовало ожидать. Все усилия Бянь Яньмэя оказались тщетны, и ему ничего не оставалось, кроме как отложить все вопросы на потом и просто наблюдать за поединком двух мастеров.

Сам Шэнь Цяо, напав на Хо Сицзина, всерьез намеревался покончить с ним. Дурная слава о нем гремела по всей Поднебесной, и всяк знал, что преступлениям этого человека уже несть числа. Хуже того, Хо Сицзин раз от раза становился все алчнее и алчнее и теперь, завидев мужчину или юношу с красивым лицом, уже не умел себя сдержать: тут же хватал несчастного, срезал кожу и нацеплял на себя новую личину. Порой на него находило что-то, и Хо Сицзин менял облик дважды-трижды за месяц. Само собой разумеется, никто из его жертв не выживал, притом негодяю было совершенно безразлично, откуда очередной юноша взялся, из цзянху ли он или из простых людей. Если уж Хо Сицзин положил на кого глаз, участь красавца была предрешена. Родные и близкие убитых ненавидели Хо Сицзина лютой ненавистью, да только этот негодяй был сильным мастером боевых искусств и пользовался покровительством школы Обоюдной Радости. Многие пытались отомстить ему, но никто не достиг своей цели и просто погиб ни за что ни про что.

Шэнь Цяо от природы был человеком мягким и добрым, и, чтобы его разозлить, потребовалось бы немало усилий. Но, как говорят буддисты, в руках громы и молнии, а в сердце милосердие бодхисаттвы; даосы учат тому же: искореняй зло и проповедуй добро. Иными словами, если уж Шэнь Цяо приходил в праведный гнев и принимался карать за злодеяния, он твердо решал довести дело до конца. Хо Сицзина он преследовал яростно и беспощадно, вознамерившись воздать тому за все грехи и стереть его с лица земли.

К несчастью, Шэнь Цяо отравили ядом «Радость от встречи», отчего он уступил в бою, упал с вершины и получил множество внутренних и внешних ран. В противном случае Хо Сицзин был бы ему не соперник. Теперь же Шэнь Цяо располагал лишь половиной прежних сил и был почти слеп. Разумеется, положения из «Сочинения о Киноварном Ян» очищали загрязненное и способствовали чистому, однако «Радость от встречи» – снадобье чрезвычайно редкое и особое: оно не просто повреждало ток ци, но и выводилось весьма долго – его остатки тревожили Шэнь Цяо и по сей день. Так что смертельная схватка с Хо Сицзином шла на равных, и нельзя было сказать точно, кто одержит верх.

Между тем Хо Сицзин не собирался с Шэнь Цяо сражаться. Главным образом потому, что мог вмешаться Янь Уши. Пока что он стоял в стороне, однако наблюдал за схваткой с кровожадностью тигра, готового вотвот напрыгнуть. Кто знает, что взбредет ему в голову? Решив не искушать судьбу, Хо Сицзин торопился скрыться, однако Шэнь Цяо все не отставал и упорно преследовал его. По мере того как они сражались, тревога все больше и больше охватывала Хо Сицзина. Какая жалость, что нельзя просто подобраться к этому слепцу и задушить, как обычного человека! Увы! Мастерство спутника Янь Уши было велико и не позволяло даже выискать в его обороне брешь и атаковать. Иначе говоря, Хо Сицзин только увязал в поединке, а выйти из него никак не мог.

Как известно, с волнением приходят ошибки: сражаясь, воин начинает двигаться небрежно, внимание его рассеивается, и отточенные навыки обрастают уязвимостями. Шэнь Цяо почти ничего не видел, а потому в бою больше полагался на рассудок, чем на что-либо еще. Стоило Хо Сицзину на миг утратить бдительность и оставить брешь в защите, как Шэнь Цяо тут же превратил ложный выпад в истинный: тростью, будто мечом, он нанес один-единственный укол, целясь прямо в сердце.

Бамбуковая трость казалась Хо Сицзину легкой как перышко, скользила мягко и гладко, словно пальцы по щеке возлюбленной, но было ясно: если ее конец достигнет цели, вся трость войдет ему в грудь и пронзит насквозь. Сообразив, что ему грозит, Хо Сицзин тотчас замер после рывка и, стиснув зубы, всем телом отклонился назад, стремясь избежать карающей трости. Одновременно он сам нанес удар, собрав в ладони внутреннюю ци. Тут же на Шэнь Цяо налетел ветер, и невидимая волна с громовым рокотом ударила по нему. Хо Сицзин надеялся, что теперь-то слепец оставит его в покое, однако и тут допустил смертельный просчет.

Шэнь Цяо не стал ни уклоняться, ни отступать. Он по-прежнему неумолимо теснил Хо Сицзина и даже не взглянул на ладонь, угрожающе занесенную в его сторону. Удар чужой ци не просто не ранил его – рука Хо Сицзина прошла прямо сквозь туловище Шэнь Цяо, словно на самом деле перед ним никого и не было.

Хо Сицзин в страхе побледнел. Неужели «Теневое перемещение»? То самое невероятное и неповторимое умение Ци Фэнгэ, некогда прославившее его?!

Догадавшись, чем пользуется противник, Хо Сицзин еще не успел толком разогнуться и увернуться, как его пронзила невыносимая боль. Кто-то угодил ему в туловище, и не просто, а как будто запустил руку в грудь и теперь пытался вырвать из нее сердце! Не выдержав такой муки, Хо Сицзин закричал во все горло.

И все же бамбуковая трость не пронзила его насквозь. В самый последний момент ее перехватила невидимая рука и совершенно обездвижила, не позволяя двинуться ни туда, ни сюда. Шэнь Цяо разом переменился в лице.

Следом повеяло нездешним ароматом – Шэнь Цяо чуть нахмурился. Ему хватило и намека, чтобы догадаться, что теперь будет, и принять верное решение: он тут же выпустил трость и с помощью «Теневого перемещения» начал стремительно отступать назад, к дереву, где и стоял прежде.

Умение Ци Фингэ воистину называлось «Теневое перемещение» и представляло собой улучшенную легкую поступь. И Шэнь Цяо как нельзя вовремя на нее перешел. Чуть только он отпустил трость, как она треснула и разлетелась во все стороны щепками, часть из которых понеслась прямо в него. Отпусти он на мгновение позже – и тогда бы во все стороны летели уже куски его плоти.

Предчувствуя опасность, Шэнь Цяо отступал все дальше и дальше и вот оказался под тем же деревом, где стоял прежде, в начале поединка. От разлетевшихся щепок он защитился, взмахнув рукавом, – те попадали наземь, как будто наткнулись на невидимый заслон.

– Ох, неужели я столь невежественна, что даже не заметила, как в цзянху объявился такой мастер? – следом произнесли нежным голоском. Вновь повеяло неземным ароматом, и послышался смех.

Рядом с Хо Сицзином как из-под земли выросла удивительная красавица. Белое ее платье трепетало на ветру, поясок так и реял – она словно сошла с портретов бессмертных дев прежних династий. Впрочем, в отличие от строгих небожительниц, в ее выразительных глазах не было холода – они лучились теплом и бросали игривые взгляды. Сладкий голосок красавицы манил, требовал вопреки всему последовать за ней, и всякое слово, сказанное ею, проникало в самое сердце.

Ее приход не сулил ничего хорошего. При виде нее Бянь Яньмэй посерьезнел и насторожился пуще прежнего. На чары красавицы он не клюнул и обманываться ее обликом не собирался.

После рокового удара Хо Сицзин повалился на землю как подкошенный, и у него горлом пошла кровь. Он уж было подумал, что пробил его смертный час. С трудом приподнявшись, Хо Сицзин запоздало заметил красавицу, стоящую подле него, и его-то, в отличие от Бянь Яньмэя, охватило безудержное ликование:

– Глава! Глава! – возопил он. – Спасите! Они хотят меня убить!

Он был готов кинуться ей в ноги и, как утопающий, увидавший спасительную корягу, с рыданиями вцепиться в подол одеяний. Впрочем, остатки здравого смысла он еще не утратил, а потому сумел сдержать этот безумный порыв, что не помешало ему, валяясь на прежнем месте, вопить во все горло о помощи.

Красавица даже не обернулась к нему. Вместо этого ее взгляд скользнул по Шэнь Цяо и Бянь Яньмэю, пока не остановился на Янь Уши. Улыбнувшись ему, она произнесла:

– Янь-лан, уже десять лет минуло, как мы виделись в последний раз, а ты все так же красив и изящен. Я преклоняюсь пред тобой!

Несмотря на любезности, Демонический Владыка не удостоил ее ни слова, и тогда на правах старшего ученика заговорил Бянь Яньмэй:

– Хо Сицзин погубил моего слугу. Судя по всему, глава Юань хочет сделать вид, будто он никого не убивал?

Юань Сюсю стрельнула в его сторону глазками и лукаво улыбнулась:

– Пусть Хо Сицзин и принадлежит к школе Обоюдной Радости, однако подчиняется исключительно Сан Цзинсину, ко мне он никакого отношения не имеет. Сегодня я пришла по делу к главе Яню. И если глава Янь согласится исполнить мою просьбу, то, так и быть, я оставлю Хо Сицзина вам. Поступайте с ним по своему усмотрению.

На этих словах Хо Сицзин изменился в лице, а Бянь Яньмэй со смешком заметил:

– Как бессердечна глава Юань! А ведь говорят: если хоть день прожили супругами, то преданны друг другу на всю жизнь. Сан Цзинсина и главу Юань связывает очень многое, а значит, его ученик вам тоже не чужой. Что будет, когда другие прознают, что вы бросили его на произвол судьбы? Ваши собственные ученики, случаем, не разочаруются?

На его упреки Юань Сюсю даже бровью не повела.

– Потребуй у меня Хо Сицзина кто иной, и я бы, конечно, не отдала его. Но раз требует Янь-лан, выбора у меня нет, я должна уступить его просьбе! – объяснившись так, она посмотрела на Янь Уши с безграничной любовью и нежностью.

– Янь-лан, мы не виделись целых десять лет! Неужели ты ни словечка не скажешь?

Поведи себя так любая другая женщина, и Бянь Яньмэй бы счел, что она и учитель некогда питали друг к другу нежные чувства. На самом же деле перед ним стояли главы двух неправедных школ, вышедшие из одного истока, – Обоюдной Радости и Чистой Луны, стало быть, все уговоры красавицы, каждая ее улыбка и жест – не более чем часть «Демонической песни, что льется в сердце». И все же, вполне осознавая, какие чары она накладывает, Бянь Яньмэй постепенно им уступал: от улыбок и голоса красавицы у него голова шла кругом, и он волей-неволей проникался к Юань Сюсю любовью и восхищением. Чтобы вырваться из этих пут и хоть немного прийти в себя, ему пришлось, сделав над собой усилие, отвернуться.

– Хоть словечко? – между тем откликнулся Янь Уши. – Что ж, я давно хотел тебе кое-что сказать.

– Говори же, Янь-лан, – Юань Сюсю бросила ему еще один нежный взгляд, подавляющий волю.

– Если уж вознамерилась прикинуться небожительницей или феей, будь добра, перестань вести себя как последняя потаскуха, – холодно обрубил тот. – Быть может, другие мужчины на такое клюют, но меня от подобного воротит. И если вздумаешь в следующий раз явиться ко мне, уж потрудись прикрыть лицо, а то смотреть на тебя тошно, и до того, что за обедом кусок в горло не полезет.

И Бянь Яньмэй, и Шэнь Цяо опешили от такой отповеди. Юань Сюсю, похоже, тоже не ожидала подобных оскорблений. Завидев, как побледнело от гнева ее лицо, Бянь Яньмэй едва сдержался, чтобы не покатиться со смеху. Теперь глаза Юань Сюсю не лучились теплом, а метали гневные молнии. Будь ее воля, она бы убила Янь Уши на месте.

Правда, вскоре она вполне овладела собой и даже заулыбалась.

– Благодарю за наставление, Янь-лан. По возвращении я сразу сменю наряд и надену то, что тебе нравится, лишь бы ты был доволен, – сладко молвила она.

Янь Уши в сомнении вскинул брови.

– Уже десять лет минуло, как мы в последний раз виделись, а ты все та же: на устах мед, а за пазухой нож.

Юань Сюсю сделала вид, будто не услышала его замечания, и кротко продолжила:

– Янь-лан, быть может, найдем тихое местечко, и я тебе все подробно расскажу?

– Не стоит. Сама ведь знаешь, мое терпение не безгранично, – сухо отказал Янь Уши.

– Янь-лан, у тебя и вправду сердце – камень. Даже не знаю, что за женщина сумеет тебя увлечь. Как ни соблазняла я тебя в свое время, ты так и не согласился насладиться со мной весенним ветром. Я уж было подумала, что не нравлюсь мужчинам, – вздохнув, посетовала Юань Сюсю, после чего разом переменилась и перевела разговор в другое русло:

– Империя Чжоу собирается пойти войной на империю Ци. Несомненно, тебе, Янь-лан, это уже известно?

– И что с того?

– Некогда слава о школе Солнца и Луны гремела по всей Поднебесной, а об академиях вроде Великой Реки никто ничего не знал и не слышал. Теперь же все иначе: когда в горах нет тигра, и обезьяна будет императором. Школа Солнца и Луны распалась на три ветви, а остальные и рады воспользоваться случаем. Но если школы Чистой Луны и Обоюдной Радости воссоединятся, разве кто-то сравнится с нами? Что смогут сделать плешивый старый осел Сюэтин и начетник Жуянь Кэхуэй?

Янь Уши промолчал.

Прежде Юань Сюсю пребывала в уверенности, что никто не сумеет противостоять ее «Демонической песни», однако теперь она имела дело с Янь Уши, могучим и дерзким мастером, следующим, как и она, неправедному пути. Как бы блестяще Юань Сюсю ни владела своими чарами, на Янь Уши они не действовали. Пускай в разговоре Юань Сюсю все так же мило улыбалась Демоническому Владыке, но в глубине души кипела от гнева.

– Если Янь-лан уговорит правителя Чжоу не нападать на Ци, я сделаю для него все, что угодно!

– Тогда сдавайся в плен и клянись мне в верности.

– Что?! – не поверила своим ушам Юань Сюсю.

– Сама же сказала, что все сделаешь. Пусть школа Обоюдной Радости перестанет существовать, а ее адепты перейдут под крыло Чистой Луны. Ради такого события я готов уговорить чжоуского императора не воевать с империей Ци.

Улыбка Юань Сюсю тотчас померкла.

– Янь-лан, зачем же так давить? Академии Великой Реки уже давно не терпится стравить Чжоу и Ци, дабы Южная Чэнь собрала все барыши. Если ты убедишь правителя Чжоу не развязывать войну, я, в свою очередь, уговорю правителя Ци уступить Хэнчжоу и Шочжоу на севере. И тогда чжоуский император, несомненно, отметит твои заслуги в собирании земель. Что скажешь на это предложение?

– Севернее от Хэнчжоу и Шочжоу пролегает Великая стена. Как помню, эти земли граничат с тюрками.

Юань Сюсю угодливо рассмеялась.

– Однако они обширны. Если забрать их легче, чем пылинку сдуть, разве откажется чжоуский император от лакомого кусочка?

– К чему ему мелочиться? Так или иначе, государство Ци уже вещь в мешке – только руку протяни. Зачем менять большое на малое? – степенно ответствовал Янь Уши.

Говорил он разумно, подробно отклоняя каждое из предложений Юань Сюсю, и вскоре она поняла, что он даже не думает заключать со школой Обоюдной Радости союз, а просто смеется над нею. Вместе с догадкой померкла и нежная улыбка главы Юань.

– Не ожидала, Янь-лан, что ты окажешься таким гордецом. Помнится, десять лет назад ты получил в бою с Цуй Юваном тяжкую рану и поумерил свой пыл. Неужели решил, что, раз он умер, теперь ты сильнейший мастер во всей Поднебесной?

– Уж не знаю, сильнейший ли я в Поднебесной, – невозмутимо парировал Янь Уши, – но уж посильнее тебя буду. Порой даже диву даюсь: отчего Сан Цзинсин, столь жадный до власти и славы, никак тебя не свергнет? Отчего он довольствуется жалкой ролью любовника?

Юань Сюсю на это зло захихикала:

– Диву даешься? Ну что ж, попробуй и ты меня одолеть! Быть может, все тут же прояснится! Однако, боюсь, ты скорее из тех, кто хорош только языком чесать, а в постели ничего собой не представляешь!

Судя по этим словам, Янь Уши разгневал ее не на шутку. Юань Сюсю еще не договорила, а ее рукава уже взметнулись, и несколько десятков тончайших полупрозрачных игл разом полетели к Янь Уши и Шэнь Цяо. Невидимые и стремительные, они обрушивались на врага мелким дождем, и от них невозможно было укрыться.

Впрочем, Юань Сюсю прекрасно понимала, что одними иглами Янь Уши не возьмешь: они всего-то отвлекали внимание противника и помогали подготовиться к битве. Следом вся фигура Юань Сюсю пришла в движение, поплыла и преобразилась, словно она была не красавицей из плоти и крови, а миражом или призраком. В то же время в ее руках возникло по черному клинку. Едва очутившись в ладонях, мечи разом вспыхнули, и две волны ци отрезали Янь Уши пути справа и слева.

Надо отметить, школа Обоюдной Радости славилась не только «Демонической песнью, что льется в сердце» и умением вытягивать силы жертв. Да и Юань Сюсю возглавила эту ветвь далеко не случайно: в десятке лучших мастеров Поднебесной она занимала предпоследнее место, но лишь потому, что была женщиной и редко сражалась на глазах у других. На деле же она обладала куда большей силой, которую и пожелала показать Янь Уши. Сам он достиг в боевых искусствах невероятного совершенства, но даже так его противница едва ли ему уступала: они уже обменялись не одним десятком ударов, а исход сражения все не определялся. Среди мастеров боевых искусств Юань Сюсю поистине недооценивали!

Ожесточенная схватка Янь Уши и Юань Сюсю поражала воображение, что неудивительно, ведь в бой вступили несравненные, первые среди первых. Наблюдая за ними, Бянь Яньмэй прекрасно понимал, что не в силах помочь учителю. Но и упускать случая поглядеть и поучиться у таких великих людей никак нельзя. Вот он и стоял, завороженный, стараясь уловить глазом каждое движение.

А вот Хо Сицзина бой нисколько не интересовал. Осознав, что ему выпала единственная возможность сделать ноги, он, невзирая на тяжкую рану, попытался скрыться. И уж было перешел на легкую поступь, однако успел сделать лишь несколько шагов, как вдруг… Он услышал за собой характерный свист рассекаемого воздуха, однако уклониться или обернуться не успел. По спине побежал холодок. Хо Сицзин невольно опустил голову и посмотрел себе на грудь.

Из нее торчала окровавленная ветка! Пробив его насквозь прямо там, где сердце, она вынесла ошметок органа наружу. И теперь Хо Сицзин наблюдал алый клочок, повисший на самом ее конце. От страха он выпучил глаза и так и застыл с окаменевшим лицом.

На Хо Сицзине все еще была личина слуги Бянь Яньмэя, отчего и без того пугающее зрелище стало безотчетно жутким. Злодей как будто никак не мог поверить, что его настигли, попытался из последних сил обернуться, дабы поглядеть на своего убийцу и запомнить его черты, но стоило ему шевельнуться, как горлом пошла кровь. Пронзенное тело рухнуло на землю ничком, и больше Хо Сицзин не подавал признаков жизни.

Так нашел свой конец негодяй, всю жизнь творивший лишь зло, тот, кого считали демоном во плоти. С застывшей маской ужаса на лице, с широко распахнутыми невидящими глазами, он покинул мир живых. Казалось, он все никак не мог смириться ни с поражением, ни со смертью.

Роковой удар нанес Шэнь Цяо, однако радости от того, что расправился со злодеем, не испытал. Оперевшись на ствол ближайшего дерева, он медленно сел. Поединок между Янь Уши и Юань Сюсю был ему безразличен – Шэнь Цяо и не подумал прислушаться к нему. Вместо этого он решил немного отдохнуть. И, прикрыв глаза, сам не заметил, как задремал.

* * *

Нередко люди, незнакомые с истинным положение дел, считали, что Юань Сюсю добилась места главы лишь благодаря неправедному умению пить чужие жизненные силы и тем самым приумножать свою красоту, а также благодаря Сан Цзинсину, с которым состояла в любовной связи. Сан Цзинсин был некогда учеником покойного Цуй Ювана. После кончины учителя он поддержал Юань Сюсю, пожелавшую возглавить школу Обоюдной Радости, и помог ей упрочить свое положение. Добровольно покорившись ей, он с тех пор довольствовался лишь ролью старейшины. Но как бы неприятно удивились клеветники, выпади им случай сразиться с Юань Сюсю!

Дело в том, что ей всего-то нравилось прикидываться хрупкой барышней, а показывать свою истинную силу она не спешила, равно как и бороться с людской молвой. Юань Сюсю считала, что подобные сплетни ей лишь на руку: пусть враги до поры до времени не догадываются о ее могуществе. Да и как может заурядная фаворитка господствовать в школе Обоюдной Радости, которая собрала под своим крылом множество сильных мастеров Поднебесной? Их было что деревьев в лесу, и все интриговали против всех. Чтобы приструнить каждого, требовались определенная сила и влияние, и покровительство мужчины тут не поможет.

Что до Янь Уши, то сплетни о любовной связи между Сан Цзинсином и Юань Сюсю и о том, что та получила свой пост через постель, его нисколько не интересовали. Он не обманывался и прекрасно знал, что в школе Обоюдной Радости все непросто, а Юань Сюсю и Сан Цзинсин лишь на людях прикидываются любовниками, притом сами, быть может, терпеть друг друга не могут. Об этом говорило хотя бы то, что Сан Цзинсин отправил в Чистую Луну своего адепта, Хо Сицзина, не уведомив об этом главу Юань. И потому-то, наткнувшись на него, та была неприятно удивлена и не вняла его мольбам о помощи.

Вдобавок десять лет назад Янь Уши уже доводилось сражаться с этой женщиной, и хотя он сумел ее одолеть, но большими усилиями, и преимущество вышло незначительным. Несомненно, за десять лет его силы и мастерство возросли, но и Юань Сюсю не стояла на месте.

Дело осложнялось и тем, что адепты Обоюдной Радости тоже совершенствовались по заветам «Основного Канона Феникса и Цилиня». Пускай Юань Сюсю уступала Янь Уши в силе, однако и она достигла вершин мастерства. Вдобавок, когда школа Солнца и Луны разошлась на три ветви, школа Обоюдной Радости сумела завладеть «Каноном Обоюдной Радости», благодаря которому и получила свое название. В этом труде описывались секреты парного совершенствования, обмена жизненными силами, в том числе тайный способ высасывать их из других. Но мало кто помнил, что в этом каноне, посвященном, как многие думали, искусству соития, содержатся цзюани, где описываются тонкости работы с внутренней ци и особые навыки владения мечом.

Так, в «Каноне Обоюдной Радости» излагался способ, как мужчина и женщина могут сражаться бок о бок, согласовывая свои удары, тем самым добиваясь совершенной защиты от врага. Обычно каждый адепт изучал лишь свою половину навыков, но Юань Сюсю не стала ограничиваться «женской» последовательностью. Она освоила все положения и достигла невероятных высот: теперь глава Юань практиковала и «мужское», и «женское» искусство владения мечом, притом вооружившись парными клинками. То есть каждой руке было назначено свое сочетание навыков, что обеспечивало смертоносность и неуязвимость. Так что противник Янь Уши выпал достойный.

Сама Юань Сюсю не позволяла себе ни малейшей небрежности в бою с Янь Уши. К тому времени она уже достигла пределов десятой ступени «Основного Канона Феникса и Цилиня» и в поединке с Демоническим Владыкой высвободила всю свою мощь.

Мечи Юань Сюсю мелькали так быстро, что уже видом напоминали два черных луча, готовые поглотить весь мир. Поднялся ветер, небо заволокло грозовыми тучами, сквозь которые не мог пробиться ни лучик света. У ног Юань Сюсю поднялась самая настоящая буря, закрутились яростные вихри, будто она дракон, выходящий из воды. И эта необоримая сила пыталась поглотить Янь Уши!

Теперь уже Бянь Яньмэй не различал движений двух несравненных. И воочию убедился, как глубоко ошибался, мня себе одним из лучших мастеров Поднебесной и кичась своими умениями. Разумеется, всегда есть лучшие, но вместе с тем бывают и лучшие из лучших. И если он, Бянь Яньмэй, сейчас же не займется совершенствованием и не будет упражняться как проклятый, он и за всю жизнь не достигнет успехов учителя.

Между тем с неба обильно посыпались черные хлопья, ветер невообразимо завывал, оглушая свистом и визгом. Попавшим в эту бурю уже казалось, что на них с востока движется стотысячная армия демонов и дерет глотки.

Натиск истинной ци Юань Сюсю беспрестанно усиливался, и Бянь Яньмэй с каждым мгновением пригибался к земле все ниже и ниже. Он едва стоял на ногах, и ему ничего не оставалось, кроме как поднять заслон из собственной ци и отступить хотя бы на несколько шагов. Прежде он, как и многие другие, считал, что Юань Сюсю добилась поста главы лишь благодаря исключительной красоте да искусству обольщать мужчин, но теперь видел, что жестоко обманулся. Бянь Яньмэй больше и помыслить не смел выказывать ей пренебрежение. Тем более кто может выступить против его учителя, Янь Уши, и держаться на равных? Считанные единицы!

Однако Юань Сюсю пришлось не столь легко, как навоображал себе Бянь Яньмэй. Как говорится, кто горя хлебнет, тот и познает его меру. Разумеется, для этого боя она высвободила всю накопленную ци, вдобавок выпустила мечи из рук, и те, подобно теням, то пропадая, то появляясь вновь, стали сечь противника, повинуясь лишь ее намерению. В ответ Янь Уши возвел неприступную крепость из ци, благодаря чему ни один удар черных клинков не мог настичь его. Более того, со временем этот заслон стал засасывать мечи, лишая Юань Сюсю оружия.

Ей повезло вовремя заметить, что обманчиво мягкая ладонь Янь Уши нацелилась прямо на нее. Вынужденная защищаться, Юань Сюсю призвала мечи обратно, поближе, и заставила мелькать перед ней. Клинки заплясали, создавая будто бы непроницаемый заслон из лезвий. Однако это не помогло – Янь Уши в мгновение ока вырос перед ней. Юань Сюсю нахмурилась. Выбора на осталось, пришлось принять ладонь противника своей мягкой белой рукой.

И вот они сошлись с гулким рокотом. Заслон из порхающих мечей, который выставила Юань Сюсю, пал. Сама глава стремительно отступила, покачиваясь на каждом шагу, словно воздушный змей или ряска на воде. Лишь спустя восемь-девять шагов она выпрямилась, встала потверже и, вскинув голову, обворожительно улыбнулась своему противнику, словно ничего и не произошло:

– Янь-лан, вижу, десять лет в затворе ты провел плодотворно! Чуть до полусмерти не прибил! Ах, мое сердечко до сих пор так трепещет!

Янь Уши остался стоять на прежнем месте. Он не собирался ни преследовать соперницу, ни добивать ее. Пожелай он и в самом деле лишить Юань Сюсю жизни, и ничто бы не помешало ему. Однако он сам не остался бы цел и заплатил бы за ее смерть немалую цену. В таких случаях говорят: либо рыба умрет, либо сеть порвется. Да и какая ему выгода стараться? Только школа Обоюдной Радости будет рада избавиться от текущей главы, а Чистой Луне ее смерть безразлична и значимой пользы не принесет.

Кажется, Юань Сюсю прекрасно понимала, какие у Янь Уши есть соображения на ее счет, потому-то не торопилась сбежать. И так вышло, что ее взгляд случайно упал на мертвого Хо Сицзина. Завидев его, Юань Сюсю чуть изменилась в лице.

– Прежде чем побить собаку, принято хозяина спрашивать. К тому же Хо Сицзин занимал в моей школе не последнее место. А человек Яньлана вот так просто берет и убивает его? – возмутилась она.

Ответил ей Бянь Яньмэй, осмелевший в присутствии Янь Уши. Пускай вовсе не он сразил Хо Сицзина, но церемониться с Юань Сюсю не собирался:

– А прежде Хо Сицзин убил моего слугу! Разве за это он не заслуживает смерти? Да и хорошо бы вспомнить, сколь много адептов Чистой Луны за все эти годы покалечила и убила школа Обоюдной Радости! Не лучше ли решить, что мы уравняли счет? Что скажете, глава Юань?

На это Юань Сюсю лишь посмеялась.

– Раз так запел, стало быть, погиб он не от твоей руки.

Она еще не договорила, как вдруг исчезла, будто испарилась. Мгновение назад Юань Сюсю шутила и смеялась, но тут лицо ее исказилось, и она, мелькнув неуловимой тенью, переместилась прямо к Шэнь Цяо и потянулась к его горлу!

Тот как будто крепко спал под деревом, не чуя под собой ног – поединок с Хо Сицзином истратил все его силы. Тем не менее Шэнь Цяо был самым что ни на есть мастером боевых искусств, обладающим превосходным чутьем. Юань Сюсю еще не добралась до него, а он уже почувствовал угрозу. Обычный человек, заподозрив что-то, первым делом откроет глаза и примется оглядываться, дабы понять, как следует действовать, но Шэнь Цяо не требовалось видеть врага и размышлять, как необходимо поступить.

Едва придя в себя, он мигом ухватился за ствол и одним рывком скрылся за ним. И это все не размыкая глаз, не вдумываясь, что с ним хотят сделать!

Мгновением позже по стволу расползлась длинная трещина. Ее оставила вовсе не рука Юань Сюсю, а волна направленной ци. Задержись Шэнь Цяо хоть на полшага, и разрез пришелся бы не на кору, а на его собственную шею.

Что ж, от первой атаки он сумел уклониться, но за ней последовала вторая, и Шэнь Цяо, не успевший толком проснуться, уже не смог бы ее избежать. И вот Юань Сюсю уже занесла свою карающую руку…

Защититься было нечем: бамбуковая трость разлетелась в щепки. Шэнь Цяо стоял перед недоброжелательницей совершенно безоружный и не имел достаточно времени сбежать. Ему ничего не оставалось, кроме как принять этот навязанный бой, даром что от его прежних сил осталась всего-то половина. Заурядного адепта он бы еще смог сразить, но против него вышла сама Юань Сюсю, глава школы Обоюдной Радости, величайший мастер своего времени. Шэнь Цяо не питал ни малейшей надежды одолеть эту женщину.

И все же в ответ на ее удар он и сам послал ци, после чего принялся пятиться, стараясь хоть сколько-нибудь отойти от напавшей. К сожалению, он весьма скоро уперся спиной в ближайшее дерево. Лицо Шэнь Цяо было мертвенно-бледно, горлом пошла кровь, однако он постарался проглотить ее, а не исторгнуть.

Сама Юань Сюсю весьма удивилась его сопротивлению. Хо Сицзина она откровенно недолюбливала, но сочла, что за гибель любого адепта Обоюдной Радости необходимо мстить. Нападая на Шэнь Цяо, она рассчитывала покончить с ним одним взмахом, а если не получится, то вторым, однако ее противник не пал.

Тогда она замахнулась в третий раз. Отступать Шэнь Цяо было некуда, защититься он не мог. Ему ничего не оставалось, кроме как прикрыть глаза и встретить свою смерть.

На Янь Уши надежды не было. Когда Юань Сюсю напала на Шэнь Цяо и ударила в первый раз, тот даже не шелохнулся, предпочитая остаться равнодушным наблюдателям.

Шэнь Цяо не сомневался: и третий удар он не отвратит.

Глава 13

Сотрудничество

Нанося первый удар, Юань Сюсю прощупывала, как далеко может зайти. Пожелай Янь Уши остановить ее, и она бы, пожалуй, не стала замахиваться во второй раз. Однако Демонический Владыка даже не шелохнулся, и Юань Сюсю сочла, что этот миловидный фаворит ему не слишком-то нужен. Потому она, хихикнув, замахнулась в третий раз, надеясь уже покончить с Шэнь Цяо: он должен был ответить за смерть Хо Сицзина. Однако все вышло не так, как предполагала глава Юань.

Она уже воспарила и бросилась на Шэнь Цяо, вскинула для удара руку, как вдруг застыла прямо в воздухе. Рука ее нависла над головой Шэнь Цяо, но так и не обрушилась. Юань Сюсю вдруг изменилась в лице, а затем изогнулась совершенно немыслимым образом. Судя по всему, она стремилась избежать «Перста весенних вод», направленного ей в спину. Легкая ее фигурка покачнулась, словно побег ивы по весне, – и вот Юань Сюсю уже ступила носками на ветвь ближайшего дерева. Но задерживаться там не стала, а тотчас пропала, словно и не было ее. Лишь мелькнуло разок белое платье, да издалека донесся нежный голос и звонкий смех:

– Янь-лан, как же ты жесток! Что ж, сейчас я покину тебя. Поговорим о нашей прежней дружбе как-нибудь в другой раз!

Поступок Янь Уши оставил Шэнь Цяо и Бянь Яньмэя в растерянности: первый и вовсе не надеялся, что его спутник захочет за него вступиться, а второй за своим учителем никогда милосердия не подмечал, но болтать лишнего не осмелился. Вместо этого Бянь Яньмэй торопливо выступил вперед и со всем почтением поприветствовал наставника:

– Учитель, добро пожаловать в Чанъань! Ваш ученик оказался неумел, прошу учителя отругать меня за случившееся сегодня!

Но Янь Уши не удостоил его ни слова. Вместо этого он подошел к Шэнь Цяо и протянул руку, помогая встать.

– Цел? – осведомился он.

Шэнь Цяо молча покачал головой: у него не осталось сил даже говорить. Поглядев, как он плох, Янь Уши, ничуть не сомневаясь, подхватил Шэнь Цяо на руки. Тот не сопротивлялся: впал то ли в забытье, то ли в дрему, отчего все его тело обмякло, и со стороны могло показаться, что он покладисто принимает чужую заботу.

Только тогда Янь Уши обернулся к ученику и как ни в чем не бывало бросил:

– Сперва вернемся в город и переговорим уже там.

Янь Уши держался так, будто ничего особенного не случилось, тогда как Бянь Яньмэй остался в полной растерянности. Он крепко удивился поступку учителя, но не стал ни о чем расспрашивать и даже виду не подал, что его что-то смущает.

Когда Янь Уши вдруг объявился под деревом в сопровождении безвестного молодого мужчины, Бянь Яньмэй не придал тому особого значения. Затем Янь Уши схлестнулся с Юань Сюсю, и старший ученик был целиком и полностью поглощен поединком двух несравненных, а о Хо Сицзине и вовсе позабыл, отчего и не заметил, как спутник Янь Уши убил его. Когда же Юань Сюсю вздумала расправиться с незнакомцем, Бянь Яньмэй, взглянув на учителя, увидел, что тот даже бровью не повел, и тоже не стал вмешиваться. Но дело кончилось совсем иначе, чем думал Бянь Яньмэй, и теперь он чувствовал, что окончательно запутался.

Еще на пути в город Бянь Яньмэй, улучив возможность, спросил у Янь Уши:

– Учитель, как следует обращаться к вашему спутнику?

– Его зовут Шэнь Цяо, – коротко ответил Янь Уши.

Бянь Яньмэю это имя показалось странно знакомым, и он, опустив голову, стал перебирать в памяти всех известных ему мастеров боевых искусств. – Он настоятель школы Сюаньду, – наблюдая, как он силится вспомнить, подсказал Янь Уши.

Что?!

Правда грянула словно гром среди ясного неба. Бянь Яньмэй уставился на Шэнь Цяо с таким изумлением, что еще немного, и глаза выйдут из орбит.

Кто такой Шэнь Цяо? Настоятель горы Сюаньду. А что она собой представляет? Лучшую даосскую школу Поднебесной. Ныне обитель Сюаньду закрыта от внешнего мира и былая слава ее уже померкла, но до сих пор Поднебесная помнит, что к ней принадлежал почтеннейший Ци Фэнгэ, заставивший весь свет говорить о Сюаньду с благоговением.

Но как же вышло, что нынешний настоятель этой праведной школы оказался в руках Демонического Владыки, главы неправедной Чистой Луны?

Бянь Яньмэй, разумеется, слышал о поединке Шэнь Цяо и Кунье, а также о том, что даос проиграл и рухнул с пика Полушага, однако подробности ему были неизвестны. В ту пору Бянь Яньмэя больше занимали государственные дела Северной Чжоу, и того поединка он не видел. Узнать же от своего шиди Юй Шэнъяня все подробности он не мог, поскольку тот, повинуясь указаниям учителя, отправился совершенствоваться к пику Полушага, и соученики давно не виделись. Вот так и вышло, что Бянь Яньмэй почти ничего не знал об этой истории.

Выяснив, кого подобрал Янь Уши, Бянь Яньмэй в смущении кашлянул и не преминул заметить:

– Насколько мне известно, Шэнь Цяо унаследовал рясу и патру Ци Фэнгэ и некогда входил в десятку лучших мастеров Поднебесной. Как же случилось, что он пал после двух взмахов Юань Сюсю?

– От прежних сил у него осталась едва ли половина, – охотно пояснил Янь Уши. – Да и следует учесть, что в последнее время я еженощно заставляю его упражняться. Как видишь, сна ему перепадает мало, оттого днем он скоро утомляется.

Последнее Янь Уши бросил мимоходом, особо не задумываясь над словами, чем поставил Бянь Яньмэя в тупик. Еженощно заставляет упражняться и сна перепадает мало? Как это понимать? Любой бы истолковал эти слова превратно.

На деле же Янь Уши подразумевал, что все это время он вынуждал Шэнь Цяо сражаться, дабы высвободить его скрытые силы. Щадить подопечного Демонический Владыка и не думал, и Шэнь Цяо, истратив весь запас накопленной ци, раз за разом оказывался на волосок от гибели. Но и днем, пережив утомительный бой, он не находил покоя: Янь Уши вовлекал его в бесконечные диспуты обо всем, что имело отношение к боевым искусствам. К примеру, вопрошал, чем Демоническое сердце отличается от сердца Дао. И вот так день за днем Шэнь Цяо испытывали на прочность. Неудивительно, что под конец его тело не выдержало: убив Хо Сицзина, он сел под деревом и провалился в сон.

Трудно сказать, о чем думал Янь Уши, бросая ученику двусмысленную фразу. Быть может, его нисколько не волновало, что тот решит, или же, наоборот, в этом был злой умысел. Так или иначе, мимоходом брошенные слова еще больше запутали Бянь Яньмэя. Будучи в плену заблуждений, он стал смотреть на Шэнь Цяо совершенно другими глазами.

* * *

Очнулся Шэнь Цяо уже в резиденции младшего наставника. Янь Уши снова отбыл – его вызвал к себе чжоуский император. Присматривать за гостем остался Бянь Яньмэй. Уезжать по своим делам он не спешил и надеялся немного изучить Шэнь Цяо, дабы составить о нем собственное мнение. Как только слуги доложили, что тот очнулся, Бянь Яньмэй отправился к нему с визитом.

И прямо с порога старший ученик обнаружил, что бодрствующий и спящий Шэнь Цяо – люди совершенно разные, и до такой степени, что волей-неволей Бянь Яньмэй засомневался в прежних выводах. Пока даос пребывал в забытье, он казался совершенно безобидным кротким и хрупким мужчиной, едва ли не юношей. Завидев такого в руках Янь Уши, любой бы понял превратно, что за отношения между ними.

Разумеется, Бянь Яньмэй не ограничился наблюдениями. По возвращении в город он послал людей выяснить подробности. Получив необходимые сведения и тщательно обдумав все, что видел и слышал, Бянь Яньмэй изложил для себя эту историю так.

Тюрок Кунье вызвал настоятеля школы Сюаньду на поединок на пике Полушага, где даос проиграл и получил тяжкие раны. Возвращаться в родную обитель он постыдился, и очень кстати его обнаружил учитель Янь Уши, который и предложил тому сделаться фаворитом. Даос, пусть и с неохотой, согласился на его покровительство и защиту. Понимая, что поступок его постыден и бесславен, этот Шэнь Цяо до последнего не решался открывать другим свое имя и происхождение. Так и путешествовал он, безвестный и безымянный, с учителем Янь Уши.

Но стоило Бянь Яньмэю увидеть проснувшегося Шэнь Цяо, как он тут же засомневался, что все понял верно. За столом сидел опрятно и строго одетый господин. Взгляд его был рассеян, как у слепца, на прекрасном бледном лице застыло отрешенное выражение, какое встретишь разве что у отшельников, навеки отдалившихся от мирской суеты. Иными словами, весь облик Шэнь Цяо говорил о том, что он никак не может быть человеком продажным. Приживалом, что пойдет даже в наложники, лишь бы жить сыто и спокойно.

И Бянь Яньмэй, сам того не замечая, обратился к нему с почтением:

– Настоятель Шэнь, вы наш гость, прибывший издалека, располагайтесь в резиденции со всеми удобствами. Боюсь, в ближайшие дни учитель будет занят и не сможет позаботиться о вас лично. Однако здесь полно слуг. Если вам что-то понадобится, просто прикажите, и все будет сделано. – Премного благодарен, господин Бянь. Я уже доставил вам немало забот и хлопот.

Бянь Яньмэй на это вежливо улыбнулся:

– К чему говорить о хлопотах? Вас привел наш учитель, резиденция принадлежит ему, и мы рады вам услужить – такова наша обязанность.

Пусть старший ученик рассыпался в любезностях, но на деле был весьма разочарован своим собеседником. Подумать только! Некогда этот господин был личным учеником Ци Фэнгэ, кого чтила и считала образцом благонравия вся Поднебесная. Однако Шэнь Цяо, даром что учился у этого великого человека, мало того, что уступил в битве, так вдобавок не пожелал погибнуть геройской смертью, не стал, в свою очередь, образцом мужества, не встретил достойный конец, а предпочел спастись, сделавшись чьим-то фаворитом! И теперь влачит жалкое существование, выпрашивая милости у других. Как прикажете к такому относиться?

Выслушав все заверения Бянь Яньмэя, Шэнь Цяо вежливо покачал головой:

– Убив Хо Сицзина, я доставил вам немало забот и хлопот. Преступления его бесчисленны и не заслуживают прощения. Дабы он больше не отнимал чужие жизни, мне пришлось отнять жизнь у него. Однако Хо Сицзин принадлежит к Обоюдной Радости, и своим поступком я, несомненно, посеял раздор между вашими школами.

Бянь Яньмэй никак не ожидал, что Шэнь Цяо уведет разговор в иное русло и припомнит недавнее происшествие. Несколько растерявшись, старший ученик не сразу ответил гостю:

– Между школами Обоюдной Радости и Чистой Луны давно посеян раздор, настоятель Шэнь не прилагал к этому руку. Как помните, Хо Сицзин убил моего слугу, и, сказать по правде, это мне следовало отомстить за погубленную жизнь, и теперь я просто обязан поблагодарить настоятеля Шэня за оказанную услугу.

Горько усмехнувшись, Шэнь Цяо ответил, не щадя себя:

– В былые времена, пожелай при мне кто расправиться с неугодным, я бы тотчас бросился его отговаривать, мня, что делаю это из человеколюбия. Однако, повстречав Хо Сицзина, о своей праведности я позабыл и, не сдержавшись, покончил с ним. Многие годы я обманывал себя, что в уединении совершенствую свою душу и воспитываю характер, а на деле все – ложь. Чего ни коснись – двуличие.

Пока он излагал свои мысли, его бледное усталое лицо оставалось мудрым и безмятежным. Даже упреки к себе и горькая усмешка показались Бянь Яньмэю мягкими и ничуть не отвращали. Не пожалеть этого скорбного человека старший ученик никак не мог:

– Как говорят конфуцианцы, на зло отвечай справедливостью. Зачем отвечать добродетелью? Хо Сицзин причинил другим немало зла, даже я не могу сказать про него ни единого доброго слова, хотя мы оба принадлежим к неправедному пути и вышли из школы Солнца и Луны. Думаю, весьма многие благодарны вам за то, что расправились с ним.

После они еще немного побеседовали, и Бянь Яньмэй, обнаружив, что гость его утомился, поспешил встать и попрощаться.

Выходя из комнаты, он почувствовал на лице сквозной ветерок и вдруг осознал, что переменился к Шэнь Цяо. Если раньше он не питал к нему никакого уважения, то теперь, лишь немного переговорив с ним, совершенно перестал презирать, а даже, наоборот, проникся к нему сочувствием и нашел в этом даосе человека приветливого и приятного.

Шэнь Цяо тоже заметил, как переменился к нему Бянь Яньмэй. Впрочем, он того и добивался, заговорив с ним о смерти Хо Сицзина. Таким образом Шэнь Цяо подчеркнул, что оказал Чистой Луне и всей Поднебесной большую услугу, а также дал понять, что вовсе не «императорский лакомый кусочек», а сопровождает Янь Уши сугубо по воле случая. Что наложником никому и ни при каких обстоятельствах не будет.

И когда Бянь Яньмэй уразумел все эти намеки, последние крупицы презрения к слепцу растаяли, как дым.

* * *

Вернувшись от императора, Янь Уши застал Шэнь Цяо на прежнем месте, в гостевых покоях: тот играл в вэйци с закрытыми глазами. Противника ему не нашлось, и он развлекал сам себя, держа в одной руке белые, а в другой черные камни. Шэнь Цяо определял их расположение на доске на ощупь, стараясь запомнить, где какой камушек лежит и какая картина обрисовывается в целом. Ходил он чрезвычайно медленно, подолгу размышлял, но всякий раз, когда помещал очередной камень на доску, делал это безупречно и четко, в перекрестье линий, ни на волос не отклоняясь ни влево, ни вправо.

Силы постепенно возвращались к Шэнь Цяо, но видел он то лучше, то хуже. Нередко бывало так, что он различал смутные очертания окружающих его предметов, но куда чаще он ничем не отличался от слепца. Впрочем, Шэнь Цяо уже смирился со своим положением и мысленно приготовился к худшему. С тех пор он день ото дня стал упражняться, дабы развить слух и научиться больше не полагаться на глаза.

Обнаружив подопечного за игрой в вэйци, Янь Уши надолго задержался дверях, наблюдая это необычное зрелище. Подумав немного, он все-таки вошел, но ступал совершенно неслышно, и Шэнь Цяо, поглощенный игрой, его не заметил. Только когда кто-то вынул из его руки камешек и положил на стол, Шэнь Цяо приподнял веки и соизволил вглядеться в неясный силуэт, вдруг возникший перед ним.

– Глава Янь? – узнал его Шэнь Цяо, и на губах даоса сама собой расцвела улыбка.

– Слышал, ты сегодня повстречал в городе принцессу Цинду и она отнеслась к тебе весьма благосклонно? – вместо ответа поинтересовался Янь Уши.

На это Шэнь Цяо вежливо посмеялся.

– Столкнулись мы случайно, ни о какой благосклонности не может быть и речи: где горделивая дочь Небес, а где я, простолюдин? Глава Янь, верно, шутит.

С тех пор как они прибыли в столицу, Янь Уши по-прежнему не держал Шэнь Цяо при себе и позволял разгуливать в пределах города где только вздумается. Однако за ним приставили приглядывать Бянь Яньмэя, который строго-настрого велел страже не выпускать похожего на даоса слепца за городские ворота. Иначе говоря, вздумай Шэнь Цяо потихоньку уйти, его бы тут же остановили, а после передали в руки Янь Уши или Бянь Яньмэю.

– Как бы не так, – хмыкнул Янь Уши. – Слышал, в Ечэне, куда ты отправился вместе с Юй Шэнъянем, тебе точно так же посчастливилось столкнуться с любимой дочерью Хань Фэна, и та тоже не преминула уделить тебе толику своего царственного внимания. Жаль только, принцесса Цинду весьма строгих нравов. Прознай она, что ты живешь у меня в резиденции, и тут же перестанет считать тебя порядочным человеком. И все же как не повезло упустить принцессу! Такая прекрасная партия! Женившись на ней, ты бы мог заручиться поддержкой императора и без труда вернуть себе пост главы Сюаньду.

Послушав, как он потешается над ним, Шэнь Цяо в полной растерянности пробормотал:

– Неужели глава Янь так отчаянно скучает, что выдумывает всякие небылицы? С принцессой Цинду мы всего лишь обменялись парой ничего не значащих любезных фраз, а в вашем воображении сия мимолетная встреча приобрела небывалый размах.

Но Янь Уши с ним не согласился. Протянув руку к Шэнь Цяо, он бесцеремонно потрепал того по щеке и принялся в шутку рассуждать:

– Думаешь, принцесса Цинду – какая-нибудь яшма из бедной семьи, что готова обмениваться любезностями с первым встречным? Пусть ты утратил свои боевые навыки, но личико еще при тебе, и на него могут клюнуть немало цветков персика. Разве Му Типо не один из тех, кто прельстился твоей красотой? Впредь советую: когда в следующий раз отправишься на прогулку, прихвати с собой вуаль. Возьми-ка пример со знатных дам: скрывая лицо, они надеются избежать любовных неприятностей и ежедневных приставаний. А то, чего доброго, поползут слухи, будто бы мой фаворит принимает ухаживания от всех, кто только заикнется, и каждому раздает милости. И куда мне тогда деваться от позора?

Шэнь Цяо уже успел попутешествовать с Янь Уши и сколько-нибудь изучить его характер, отчего знал, что с таким упорством он поддразнивает сугубо в двух случаях: либо у него прекрасное расположение духа, либо до отвратительного дурное. И пока оставалось неясно, в каком он пребывает в сию пору.

Как Шэнь Цяо и предполагал, Янь Уши вдруг бросил свои издевки и сообщил:

– Я пришел к тебе с двумя вестями, хорошей и дурной. Какую хочешь услышать первой?

– Для кого она хороша? Для меня или для главы Яня? – не преминул узнать Шэнь Цяо.

– Конечно же для тебя! Своими подозрениями ты мне душу ранишь, – возмущаясь, Янь Уши наклонился к Шэнь Цяо близкоблизко. То, что он должен был воскликнуть, прозвучало очень тихо, вкрадчиво и весьма двусмысленно.

И хотя подобные шутки Янь Уши отпускал постоянно, Шэнь Цяо никак не мог к ним привыкнуть. Вот и в этот раз он чуть отклонился, стараясь спастись от теплого дыхания Янь Уши, которое уже касалось его лица. Впрочем, он не слишком преуспел, поскольку вместо лица подставил ухо, и от чужого дыхания оно тут же порозовело, напоминая пурпур, брошенный на белый нефрит. Как говорится, и глаз не оторвать, и потрогать очень уж хочется.

Своеволец Янь Уши так и сделал. Чтобы спастись от его любопытства, Шэнь Цяо вскинул руку, заслоняя ухо, и они тут же обменялись парой десятков мелких ударов, хотя один сидел, а другой склонился к нему. Нетрудно догадаться, кто одержал верх. Покончив с сопротивлением Шэнь Цяо, Янь Уши рывком притянул его к себе, и тот очутился в его объятиях. Однако Демоническому Владыке это не слишком понравилось. В недовольстве он даже прищелкнул языком:

– Слишком тощий, даже обнимать не хочется! – и немедля оттолкнул подопечного.

Его наглость оставила Шэнь Цяо без слов. Он аж задохнулся от возмущения.

– А вот держать тебя за руку приятно, – тем временем продолжал Янь Уши.

В своем мнении он ничуть не лукавил. Длинные и тонкие пальцы Шэнь Цяо отличались известным изяществом. Затяжная болезнь сказалась на его кровотоке, отчего они вечно были прохладными и бледными, словно выточенными из белого нефрита. Завладев ладонью Шэнь Цяо, Янь Уши вертел ею и так и сяк, и со временем она, прежде ледяная, согрелась естественным образом и стала напоминать теплый нефрит.

Самого Янь Уши мало волновало, что чувствует Шэнь Цяо, когда с ним обращаются так вольно. Демонический Владыка и прежде позволял себе вопиющие выходки, и, как к этому отнесутся другие, ему было совершенно безразлично. Главное – чтобы шутка забавляла его самого, а нравится подобное Шэнь Цяо или нет – не его, Янь Уши, забота. Хуже того, покажи Шэнь Цяо свои возмущение и гнев, и этот своеволец распоясался бы еще больше, лишь бы довести праведника до белого каления и посмеяться самому.

Вот и в этот раз, вскинув голову, Янь Уши наткнулся на обескураженное лицо Шэнь Цяо и, не удержавшись, громогласно расхохотался.

– А-Цяо, что с тобой? Ты чем-то недоволен? А я-то пришел поделиться с тобой вестями с горы Сюаньду! Неужели тебе не интересно?

Воспользовавшись тем, что собеседник отвлекся, Шэнь Цяо отдернул руку и спрятал ее в рукав. Янь Уши с сожалением проводил ее взглядом и принялся рассказывать первую весть:

– Очень жаль, что ты предпочел немедленно покинуть Сюаньду и не стал дожидаться совета Нефритовой террасы. Тогда бы и сам стал свидетелем этого небывалого зрелища. Говорят, Ли Цинъюй, ученик И Бичэня из храма Чистого Ян, что на горе Цинчэн, одержал верх над Лянь Шэном, учеником монаха Сюэтина. Далее он одолел конфуцианца Хэ Сыюна, воспитанника академии Великой Реки. Но самое главное – он поверг сразу двух старейшин горы Сюаньду! Под конец против него вышел твой шиди Юй и с трудом одолел юнца, опередив лишь на полшага. Несмотря на поражение, имя Ли Цинъюя прогремело по всей Поднебесной – так он поразил присутствующих своим искусством.

Узнав все подробности, Шэнь Цяо тоже удивился:

– Ли Цинъюй? Слышал, он последний ученик И Бичэня. Насколько мне известно, юноша редко появляется на людях.

– Все так, – откликнулся Янь Уши. – Впервые он вышел сражаться лишь пару дней назад, когда устроили совет Нефритовой террасы, и оба поединка прославили его.

Речь шла о новом поколении мастеров, к которому принадлежали Ли Цинъюй, Лянь Шэн и Хэ Сыюн. Несомненно, десятке несравненных, почитаемых в Поднебесной, они во всем уступали, однако все равно считались молодыми дарованиями, и мало кто в цзянху мог сравниться с ними. Поражение Ли Цинъюя в последнем бою ничего не значило: против него вышел сам Юй Ай и опередил того всего на полшага, что считалось невероятным достижением, если учесть, сколь высокое положение занимает противник. Так что и здесь Ли Цинъюй заслужил не позор, а славу.

Подумать только! Сам Юй Ай, ученик прославленного и непревзойденного Ци Фэнгэ, кого чтила вся Поднебесная, уступил юнцу всего на полшага! Разве это не означает, что Ли Цинъюй вот-вот достигнет небывалых вершин самосовершенствования и сравнится в мастерстве с нынешним настоятелем горы Сюаньду? Бесспорно, Ли Цинъюй еще очень молод и все же, едва покинув Цинчэн, так скоро заслужил себе доброе имя… Разве не следует полагать, что со временем этот ученик возвысится до несравненного мастера?

Что до самой горы Сюаньду, то дела ее были плохи. Сперва Шэнь Цяо, проиграв Кунье, лишил ее былой славы и почитания, и хотя причина у него имелась достойная, но другие о ней не знали и следом решили, что Шэнь Цяо все это время незаслуженно пользовался достоянием своего учителя. Они предполагали, что боевым искусством он владел посредственно и не унаследовал все то, что знал Ци Фэнгэ, а иначе не уступил бы тюрку в поединке. Юй Ай же, дабы вернуть горе Сюаньду ее доброе имя, вздумал собрать там совет Нефритовой террасы и объявить, что сия обитель готова открыться миру, а заодно напомнить о ее величии и поразить всех в Поднебесной своим искусством. Откуда ему было знать, что к ним пожалует юнец Ли Цинъюй и одолеет сразу двух старейшин горы Сюаньду? Иначе говоря, совет Нефритовой террасы не только не вернул Сюаньду былую славу, но и отдал все свое внимание молодому дарованию Ли Цинъюю. Разумеется, это не значит, что Сюаньду пала и стала третьесортной школой боевых искусств, однако для Юй Ая такой исход был весьма неудачен и ничего хорошего не предвещал. Теперь, когда станут говорить о Сюаньду, благоговения будет меньше, а полунамеков больше.

И все же надо признать, что почтеннейший Ци Фэнгэ был единственным в своем роде. С его уходом Сюаньду слишком переменилась:

от былой величественной и могущественной даосской школы остались одни воспоминания. Неудивительно, что перед смертью великий мастер наказал закрыть ее от мира: быть может, предвидел, что последующие поколения учеников не сравнятся с ним и не оправдают возложенных ожиданий, вот и решился на отчаянный шаг.

Такие пересуды ходили в Поднебесной.

Но, в отличие от многих, Шэнь Цяо обладал ясным живым умом, и ему хватило лишь пары намеков Янь Уши, чтобы догадаться, каково истинное положение дел, и предугадать дальнейшее развитие событий.

– В свое время мне довелось слышать, будто почтеннейший И Бичэнь уже в преклонном возрасте взялся учить весьма одаренного мальчика, – издалека начал он. – К пятнадцати годам этот талантливый ученик сумел выучить наизусть все труды храма Чистого Ян. Однако многоуважаемый И Бичэнь так и не позволил ему спуститься с горы и выйти в люди, а вместо этого велел в одиночку отправиться в Западный край, к горам Куньлунь. Бесспорно, великий мастер умел видеть наперед и знал, какая участь уготована его ученику. Сей меч полировали долгие десять лет, и вот он обнажился и воссиял ярко-ярко!

– До чего же ты охоч выставлять себя праведником… – посетовал на восторги собеседника Янь Уши. – Говорю же тебе, добрая слава Сюаньду вот-вот померкнет, и лучшей назовут другую даосскую обитель. Мало того! Твой шиди потерпел крупную неудачу, а соученики твои и вовсе опозорились. А ты что? Ничуть не сокрушаешься и на все лады хвалишь юнца Ли Цинъюя!

– Сколько себя помню, Юй Ай всегда был самонадеян и запальчив. Ему будет полезно усвоить этот урок, – спокойно возразил Шэнь Цяо. – Да и какой школе возможно надеяться, что она будет вечно удерживать первенство в Поднебесной? Каждому суждено пережить взлеты и падения, и судьбы школ и кланов тому не исключение.

– А ты и впрямь не желаешь все принимать близко к сердцу! – рассмеялся Янь Уши.

– Глава Янь сказал, что у него две вести, хорошая и дурная, – решил напомнить Шэнь Цяо. – Так какова же хорошая весть?

– Хорошую я тебе только что рассказал: Ли Цинъюй отнял первенство у горы Сюаньду, а твой шиди Юй опозорился при совете Нефритовой террасы. Ну? Разве не хорошо для тебя?

Его суждения заставили Шэнь Цяо пораженно замолкнуть. Оправившись от ошеломления, он спросил:

– Так какова дурная?

– Дурная такова, что Юй Ай и впрямь сговорился с тюрками, – коротко ответствовал Янь Уши. – Твои опасения сбылись.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Шэнь Цяо.

Янь Уши намеренно промолчал, выжидая, когда на лице собеседника проявится нетерпение, а сам он невольно подастся вперед. Лишь когда Шэнь Цяо выказал свою заинтересованность, Демонический Владыка соизволил продолжать:

– Сразу после совета Нефритовой террасы на гору Сюаньду прибыл гонец Эрфу-хана с просьбой направить к нему даосов, чтобы те стали проповедовать свое учение в Восточно-тюркском каганате.

Эти сведения обеспокоили Шэнь Цяо куда больше прежних: он нахмурился еще заметнее.

– Ведомо тебе, кто такой Эрфу-хан? – осведомился Янь Уши.

Тот молча кивнул.

В путешествии с Янь Уши он вовсе не бездельничал и кроме «Сочинения о Киноварном Ян» изучал нынешнее положение дел в Поднебесной. Судя по тому, что Шэнь Цяо удалось узнать, Тюркский каганат ныне переживает расцвет. Даже таким могущественным государствам, как Северные Чжоу и Ци, пришлось ему покориться. Верховным правителем в Тюркском каганате выступал Таспар-каган, что поставил своего брата и племянника управлять западными и восточными землями соответственно. Правителя Восточно-тюркского каганата звали Шету, и носил он титул Эрфу-хана. Сей муж, если верить слухам, отличался честолюбием и большими талантами и ни в чем не уступал Таспар-кагану. Как говорят в народе: не мелкая рыбешка в пруду.

Но также следует учитывать, что между Тюркским каганатом и горой Сюаньду пролегают тысячи ли, а ее адепты долгое время пренебрегали мирскими делами и заботами, пребывая в нерушимом уединении. Но чуть только Юй Ай объявил, что известнейшая даосская обитель открывает свои двери всем желающим, как тюрки оказались тут как тут, моля проповедовать им даосское учение. Немудрено, что сие событие наделало немало шуму и породило множество слухов.

Следом Шэнь Цяо вспомнил о сговоре Юй Ая с Кунье. Видно, избавиться от него, прежнего настоятеля, было далеко не главным замыслом. Но какая выгода от этого Сюаньду? Что они получат от тюрок?

– Он хочет уговорить тигра отдать свою шкуру, – пораженно заметил Шэнь Цяо вслух.

– Очень вряд ли, – усмехнулся Янь Уши. – Ныне тюрки переживают расцвет, стало быть, если не хочешь с ними войны, придется покориться. Разве не из этих соображений чжоуский император взял в жены императрицу из тюрок?

Шэнь Цяо покачал головой и возразил:

– С тех пор как нынешний император Чжоу вырвал власть у своего двоюродного брата Юйвэнь Ху, прошло уже много лет. Каких только невзгод он не перевидал! Как говорится, и бури, и ветра, и дождь, и снег, и тысячи мечей. Слышал, он намеренно отдалился от рода Ашина, дабы не попасть под влияние тюрок. Видно, государь Чжоу – человек в высшей степени разумный. Разумеется, мой шиди Юй Ай тоже с детства отличался умом и осторожностью. Однако, замыслив великие деяния, он не учел, что Сюаньду многие годы была закрыта от мира. Как бы эта самоуверенность не сыграла с ним злую шутку… Сговор с тюрками, быть может, принесет одни беды и никакой пользы для нашей обители.

Выслушав его, Янь Уши подобрал со стола пригласительную карточку, которую, войдя, тихо положил туда. Сунув ее за пазуху Шэнь Цяо, он справедливо заметил:

– К чему теперь думать о них? Для Сюаньду ты все равно что изгой. Поговорим о другом. Меня, как ты понимаешь, пригласили на пир в честь дня рождения. Присутствовать там я не могу, времени нет, а вот тебя это сборище должно заинтересовать.

Дело было к вечеру, и в тусклом свете свечей Шэнь Цяо даже не попытался разомкнуть веки, дабы разобрать иероглифы в приглашении. Вместо этого он стал изучать его пальцами. Чуткие кончики прошлись по чернилам, чуть выступившим над гладью бумаги, и Шэнь Цяо смог нащупать чье-то имя: «Су Вэй».

Угадав его, он в недоумении склонил голову набок.

– Этого человека я не знаю.

– Его зовут Су Вэй, он же Су Увэй, уездный гун Мэйяна. Титул и земли он унаследовал от отца. Женат на дочери Юйвэнь Ху, и, скажем прямо, этот брак должен был навредить ему. Однако чжоуский император бережет способных людей, а Су Вэй – весьма талантлив. До того как император вздумал доверить ему важный пост, Су Вэй вовремя ушел со службы, ловко сославшись на болезнь. Теперь он сидит дома, читает труды ученых мужей. Послезавтра его матушке исполнится пятьдесят лет, подарки пришлет даже императорский двор. Тебе же следует знать, – тут Янь Уши вдруг перескочил с одного на другое, – у Су Вэя есть младший брат, имя его Су Цяо. Он мастер боевых искусств. Угадай, кто его учитель?

Заметив, что Шэнь Цяо слушает его чрезвычайно внимательно, Янь Уши воспользовался случаем и вновь попытался завладеть его рукой. Но тут оказалось, что его подопечный держит ухо востро. Ожидая очередной шутки, он при первой же угрозе попрятал обе руки за спину. Правда, следом Шэнь Цяо запоздало сообразил, что для бывшего настоятеля подобное поведение – самое что ни на есть ребячество. Делать нечего, пришлось степенно складывать руки перед собой, убрав кисти в рукава.

Заметив, с каким усердием Шэнь Цяо избегает его прикосновений, Янь Уши прищелкнул языком и стал укорять:

– Ай-яй-яй! Я тебе и еду, и крышу над головой дал, вестей столько принес, а ты мне руки пожалел!

Но Шэнь Цяо даже не шелохнулся.

– В резиденции полным-полно красавиц. Главе Яню стоит лишь пожелать, и любая охотно услужит ему.

– А-Цяо, какой же ты скучный!

Но сколько бы Янь Уши ни ворчал, а закончить рассказ было надо:

– Так вот, Су Цяо обучался в храме Чистого Ян, и Ли Цинъюю, ныне знаменитому тем, что уступил Юй Аю лишь на полшага, он приходится шисюном.

Некоторое время Шэнь Цяо размышлял над этими словами.

– Имя Ли Цинъюя хорошо известно в цзянху, даже мне доводилось о нем слышать, тогда как о Су Цяо у меня нет никаких представлений…

– Он из знатного чиновного рода, громкой славы иметь не может. Надо же заботиться о добром имени Су Вэя, тот ведь ему как отец. Поэтому в том, что никто толком о Су Цяо не знает, ничего удивительного нет. Между тем Ли Цинъюй приходится ему собратом по учению, и оба, несомненно, приглашены на пир в честь дня рождения матушки Су Вэя. Разве тебе не любопытно взглянуть на это восходящее светило? На того, кто бросил школе Сюаньду вызов и чуть не одолел твоего шиди?

В задумчивости Шэнь Цяо еще раз провел кончиками пальцев по иероглифам приглашения и чуть заметно кивнул:

– Вот как. Благодарю главу Яня за эту возможность.

Янь Уши ответил ему смехом.

– Сам-то я не вожу знакомство с семейством Су, однако им пришлось выслать мне приглашение, поскольку я занимаю пост младшего наставника наследного принца. Они и не рассчитывают, что я приду. Если все-таки надумаешь отправиться к ним от моего имени, вручи и подарок заодно – надо же соблюдать хоть какие-то приличия.

Последняя фраза в его устах прозвучала до крайности странно, ведь Янь Уши, быть может, только и делал, что приличиями пренебрегал, но Шэнь Цяо не стал слишком долго размышлять об этом.

– Как пожелаете, – коротко согласился он.

* * *

Су Вэй происходил из старинного знатного рода Су, известного и многоуважаемого, и был рожден в столице. Его отец, Су Чуо, был далеко не последним сановником Западной Вэй, а мать происходила из семьи Юйвэнь и была Юйвэнь Ху дочерью, а нынешнему чжоускому императору – двоюродной племянницей. Несмотря на то, что Юйвэнь Юн без жалости предал смерти Юйвэнь Ху, своего двоюродного брата, карать его родных он не стал и никогда не обделял племянницу милостями.

В те времена многие знатные дома стремились породниться с императором, ведь брачные узы – связь неразрывная, куда прочнее десяти тысяч нитей. И в этом отношении семейство Су исключением не было. Дабы почтить дом, связанный с самим императором, на торжество по случаю дня рождения матушки Су Вэя собралось видимо-невидимо гостей. Все они наперебой стремились поздравить ее и пожелать долгих лет жизни. В назначенный день перед воротами усадьбы теснилось столько повозок, что и не счесть, и некоторые из них были вынуждены перегородить городскую улицу, отчего семейству Су пришлось отрядить слугу, дабы тот помог возчикам разъехаться и не мешать прохожим.

Когда Шэнь Цяо прибыл в повозке, имеющей знаки отличия младшего наставника наследного принца, его появление наделало немало шуму, а хозяина дома и вовсе поразило до глубины души. Су Вэй принимал приглашенных в доме, когда слуги доложили ему о высокопоставленном госте.

Все знали, что в действительности Янь Уши не несет службу при дворе, однако чжоуский император безоговорочно доверял Чистой Луне и всячески возвышал ее учеников. Поговаривали даже, будто Юйвэнь Юн предал смерти Юйвэнь Ху и единолично завладел властью не без помощи адептов этой неправедной школы. Что до Су Вэя, то он принадлежал к кругу книгочеев и чиновников, и хотя сам на службе не состоял, но наживать себе врагов при дворе не собирался, а потому не пренебрегал приличиями. Приглашение Янь Уши он отправил сугубо из вежливости, не ожидая, что младший наставник и в самом деле вздумает его навестить. Услышав о повозке, прибывшей из резиденции императорского ставленника, Су Вэй тотчас бросился наружу – встречать дорогого гостя.

Человек, вышедший к нему, оказался совершенно ему незнаком. Су Вэй виделся с Янь Уши, быть может, дважды или трижды, но даже так признал бы его и без труда отличил от всех прочих. Господина же, приехавшего по приглашению, он никогда не знал, и это обстоятельство еще больше сбило Су Вэя с толку.

– Господин, позвольте узнать… – осторожно начал он.

– Мое имя Шэнь Цяо. Его величество вызвал главу Яня во дворец ради дел государственных, сегодня он весьма занят и не может посетить вас лично. Я прибыл к вам передать поздравления от его имени. Надеюсь, господин Су не в обиде.

Его слова, как и то, что он прибыл из резиденции младшего наставника, несколько успокоили Су Вэя. Улыбнувшись, он радушно воскликнул:

– Ах вот оно что! Проходите, господин Шэнь!

Но про себя Су Вэй очень удивился. Насколько он знал, Янь Уши – прославленный мастер боевых искусств, человек из вольницы-цзянху. Также от своего брата он слышал, будто Чистую Луну, приближенную к императору, весьма многие считают неправедной. Однако тот, кто вышел к нему, ничем не напоминал ни странствующего мастера, ни придворного чиновника. Несмотря на болезненность, больше всего молодой мужчина походил на небожителя. Как говорится, облик даоса, манеры бессмертного. Иными словами, отчего-то гость казался человеком в высшей степени незаурядным… Неужели Янь Уши свел дружбу с ученым мужем?

Вслед за Су Вэем удивились и все его гости. Они тоже сгорали от любопытства, не понимая, что за слепой господин посетил их, раз сам хозяин дома вышел его встречать.

В ту пору имя Янь Уши гремело по всей Северной Чжоу, но мало кто мог похвастаться личным знакомством с ним. И потому, завидев Шэнь Цяо, вошедшего вслед за Су Вэем, многие тут же приняли его за главу Чистой Луны. Недопонимание внесла и принцесса Цинду, известная своим строгим нравом и привычкой сторониться незнакомцев: едва Шэнь Цяо появился, как она вдруг сама подошла к нему и поприветствовала. Надо ли говорить, что любопытство гостей разгорелось пуще прежнего?

Благодаря Су Цяо, младшему брату Су Вэя, среди собравшихся были не только вельможи и сановники родовитых домов, но и мастера вольницыцзянху. К сожалению, И Бичэнь, патриарх храма Чистого Ян, так и не смог присутствовать лично, однако послал на пир своего лучшего ученика, Ли Цинъюя. Его появление было весьма кстати, ведь накануне юноша проявил себя на совете Нефритовой террасы, что прошел на горе Сюаньду. Всего несколько дней назад он был безвестным учеником, а тут разом сделался прославленным мастером. Теперь имя его звучало то там, то здесь, и другие не давали ему проходу. Видимо, заметили, что гора Сюаньду постепенно уступает свою славу и звание лучшей даосской школы храму Чистого Ян. А заметив, поспешили заручиться расположением юного дарования, и теперь всюду, куда бы Ли Цинъюй ни пошел, его окружала толпа льстецов.

Несмотря на то, что почитатели ходили по пятам лишь за Ли Цинъюем, в его отношения с Су Цяо это раскол не привнесло: оба прекрасно ладили и всячески поддерживали друг друга. Так, Су Цяо мигом перезнакомил своего брата по учению с друзьями семейства Су, а Ли Цинъюй, в свою очередь, обмениваясь приветствиями с очередным мастером боевых искусств, не забывал вставить похвальное словечко о Су Цяо.

Тем временем принцесса Цинду пригласила Шэнь Цяо сесть рядом с ней, однако тот вежливо отказался и занял место, отведенное для него хозяином дома. Плохим оно быть не могло, поскольку в первую очередь предназначалось Янь Уши. Вдобавок Шэнь Цяо весьма повезло с соседом. Гость, сидевший подле него, скоро заметил, что тот плохо видит, и велел служанкам, принесшим угощения, расставить их на столике прямо перед Шэнь Цяо, но с правой стороны, чтобы тому было удобнее есть.

Забота незнакомца тронула Шэнь Цяо, и он поспешил выразить тому свою признательность:

– Премного благодарен, господин. Меня зовут Шэнь Цяо. Позвольте же узнать ваше имя.

Тот рассмеялся.

– Такой пустяк не стоит благодарности, я всего-то пару слов сказал. Не нужно церемоний, господин Шэнь. А зовут меня Цзянь, я принадлежу к семейству Пулюжу.

Представившись так, Пулюжу Цзянь и не подумал выпытывать у Шэнь Цяо, кто он такой и каково его происхождение, а также что сталось с его глазами. Вместо этого он принялся подробно говорить о хозяине доме, Су Вэе, описывая его как весьма талантливого и прославленного мужа, а также прекрасного знатока законов и поэзии. При этом в его словах чувствовалось неподдельное восхищение.

Рассуждая о поэзии и литературе, довольно сложно обойти четыре господствующих учения: буддизм, даосизм, конфуцианство и легизм. В Северной Чжоу всегда был силен буддизм, а при регентстве Юйвэнь Ху монах Сюэтин и вовсе сделался наставником государя. Но после на престол взошел Юйвэнь Юн, и ветер переменился. Новый император всеми силами стремился искоренить это учение и окончательно избавиться от всякого влияния Юйвэнь Ху, однако дело шло трудно, ведь народ так скоро не заставишь отречься от привычных верований.

Пулюжу Цзянь и сам был буддистом, но против даосизма не выступал, а даже весьма интересовался им. Неожиданно для себя в Шэнь Цяо он нашел ценного собеседника, обладающего глубокими познаниями в этой области, чем не преминул воспользоваться. Побеседовав всего ничего, оба взаимно прониклись глубоким уважением и стали вести разговор как старые добрые друзья.

Тем временем к Шэнь Цяо снова подошли люди принцессы Цинду, приглашая его присесть к ней. Заметив, как его уговаривают, Пулюжу Цзянь в шутку сказал:

– Сколь многие ныне завидуют вам! А ведь во всей столице едва ли найдется парочка-другая счастливцев, до кого снизойдет сама принцесса Цинду, желая завести знакомство!

– Вижу, я тебя изрядно посмешил, брат Пулюжу, – ответил ему в тон Шэнь Цяо.

Впрочем, тот не стал продолжать шутку, а обратил внимание на других пирующих:

– Говорят, Су Цяо, младший брат Су Вэя, обучался в храме Чистого Ян. Вероятно, именно потому на сегодняшнем пиру так много именитых мастеров боевых искусств.

– Брат Пулюжу знает их всех? – не преминул спросить Шэнь Цяо.

– Когда-то я страстно восхищался людьми из цзянху и завидовал их свободе, – честно ответствовал тот. – Подражая им, я и сам провел несколько лет, бесцельно скитаясь по всей стране. Так что пару-тройку известнейших лиц, несомненно, узнаю.

– Тогда могу ли я попросить брата Пулюжу рассказать мне о них?

– Разумеется, за чем дело стало! – оживился тот и принялся указывать то на одного, то на другого, сопровождая каждый жест подробными объяснениями. – Су Цяо ты уже знаешь, а вот юноша рядом с ним – знаменитый Ли Цинъюй. Вместе они точь-в-точь как два парных нефрита, однако Ли Цинъюя узнают все-таки почаще. Пару дней назад на горе Сюаньду он показал свою силу и впечатлил всех, впрочем, ты и сам, как я думаю, об этом слышал. Говорит с ними сейчас Чжансунь Шэн, ученик школы Чжуннань. Она малоизвестна, но сам Чжансунь Шэн из знатного рода и прекрасно стреляет из лука. Весьма немногие смеют соперничать с ним в этом искусстве. А вот господин в желтом рядом с ним – это Доу Яньшань.

С трудом различив его, Шэнь Цяо невольно ахнул:

– Глава Союза Вездесущих?!

– Истинно так.

Поглядев на него, Шэнь Цяо подумал, что этот господин, вне всяких сомнений, питает ненависть к Янь Уши за погубленную цзюань «Сочинения о Киноварном Ян». В Заоблачном монастыре Союз Вездесущих стремился во что бы то ни стало ее сохранить и всячески отбивался от преследователей, однако к ним не впору заявился Демонический Владыка и мановением руки обратил все их надежды в прах. Разумеется, в ту злополучную ночь многие, в том числе и Юнь Фуи, заместительница главы Союза Вездесущих, услышали содержание цзюани, которую вынудили прочесть Шэнь Цяо, но как много они запомнили? Сколь точно записали ее положения? Не закралась ли в них ошибка? Впрочем, как ни посмотри, своим поступком Янь Уши обвел соперников вокруг пальца и нажил себе врагов.

Но когда подошло время неминуемой встречи, Доу Яньшань лишь скользнул по Шэнь Цяо равнодушным взглядом и остался сидеть на месте. Видимо, решил, что пришедший вместо Демонического Владыки не достоин даже слова приветствия.

Тем временем Пулюжу Цзянь продолжал:

– Как помнишь, прежде наставником государя был монах Сюэтин. Этот титул пожаловал ему Юйвэнь Ху, и, несмотря на смерть покровителя, Сюэтина с семейством Су связывают весьма крепкие узы. Его следовало бы ожидать, однако странное дело: он и сам до сих пор не прибыл, и ученика не прислал. Уж не знаю, что за причина его задержала. А между тем погляди на тех мужчину с женщиной. Он прибыл из школы Лазоревых Облаков, что на горе Тайшань, а она – из Стеклянного дворца, что на горе Фанчжан. Обе школы издавна поддерживают дружеские связи с храмом Чистого Ян. Видно, пожаловали на пир из уважения к почтеннейшему И Бичэню. Остальные же люди совсем незначительные, вышли из малоизвестных и невлиятельных школ, чьи названия тебе ни о чем не скажут. Утомлять собеседника их перечислением совершенно ни к чему.

Говоря так, Пулюжу Цзянь несколько лукавил, ведь те, кого он обошел вниманием, все же были людьми незаурядными, и в цзянху их нередко знали. Однако Пулюжу Цзянь вращался среди лучших из лучших мастеров боевых искусств Северной Чжоу, вот и вышло, что в его устах люди достойные и почитаемые на своей земле вдруг сделались незначительными и не имеющими никакого политического веса. Впрочем, закон цзянху гласит: кто сильнее, тот и прав, и каждая рыбешка крупна лишь в своем пруду.

Несмотря на то, что люди, на кого указывал Пулюжу Цзянь, перед глазами Шэнь Цяо совершенно расплывались, он постарался запомнить каждого до мельчайшей черты, полагаясь на то, как они одеты, сложены или на манеру держаться.

Пока они беседовали друг с другом, в зал вдруг вошли еще двое, и Шэнь Цяо эти господа показались смутно знакомыми. Обменявшись с хозяином любезностями, новоприбывшие огляделись и заметили Шэнь Цяо.

Первым вошел Се Сян и, завидев знакомое лицо, несколько опешил, но скоро пришел в себя и ограничился кивком в качестве приветствия. За ним следовал Чжань Цзыцянь, и как раз он с охотой подошел к Шэнь Цяо, дабы радостно воскликнуть:

– Господин Шэнь, и вы здесь!

– Брат Чжань, какая встреча! – улыбнулся Шэнь Цяо.

– Это точно!

Еще с первого дня мимолетного знакомства Шэнь Цяо пришелся Чжань Цзыцяню по нраву, и теперь он подумывал сесть рядом с ним, дабы вступить в дружескую беседу. К несчастью, его нагнал Се Сян и не преминул напомнить:

– Шисюн, хозяин уже подготовил нам места. Самовольно пересесть будет неучтиво.

Делать нечего, пришлось согласиться, но, прежде чем уйти, Чжань Цзыцянь ненадолго задержался и торопливо сказал:

– Какая же удача повстречаться с вами, господин Шэнь! Мне бы хотелось кое-что обсудить. Если не затруднит, прошу задержаться после пира.

Его просьба показалась Шэнь Цяо немного странной, ведь ничто не связывало его с академией Великой Реки, а Чжань Цзыцянь, в свою очередь, не знал, кто он на самом деле. Они встретились случайно, будто ряски на воде, и Шэнь Цяо не мог даже предположить, для чего понадобился этому конфуцианцу. Однако он согласно кивнул:

– Хорошо.

Когда Се Сян и Чжань Цзыцянь ушли, Пулюжу Цзянь заметил:

– В Южной Чэнь академия Великой Реки вознеслась небывало, отчего ее адепты стали очень надменны. И одного взгляда на Се Сяна достаточно, чтобы понять, как высоко он себя ценит. Насколько мне известно, сейчас Чжоу хочет заключить союз с Чэнь, дабы вместе напасть на государство Ци. И гадать не нужно: эта парочка конфуцианцев прибыла сюда, сопровождая посланца Чэнь. Впрочем, здесь уже не Чэнь, а Северная Чжоу, а они не у себя дома, а в гостях, стало быть, распоряжаться другими не могут. Тебе не стоит так церемониться с ними.

Шэнь Цяо на это вежливо посмеялся.

– Вы правы, Се Сян и в самом деле гордец, но Чжань Цзыцянь – чрезвычайно приятный юноша.

Шэнь Цяо еще помнил: когда Се Сян выступил против него на оживленной улице, он всячески старался уменьшить замах, дабы не пострадали невинные люди. Пусть сей юноша непомерно горд, однако вовсе не зол, стало быть, его надменность можно и потерпеть.

Вот так, беседуя друг с другом, Шэнь Цяо и Пулюжу Цзянь дождались начала пира.

Глава 14

На пиру

И вот толпа гостей понемногу разошлась, расселась, и теперь в зале яблоку было негде упасть. На торжество собралась как будто вся Поднебесная: императорская родня, всевозможные сановники и приближенные ко двору вельможи, а также мастера боевых искусств самых разных школ и религиозных учений. Подобное зрелище редко увидишь, и причина тому – особое положение братьев. Они разительно отличались друг от друга: один был книжником, другой – даосом, учеником уважаемой школы.

Нравы в те времена царили весьма свободные: мужчины и женщины пировали в одной зале, пусть каждого и усадили за отдельный столик. Перегородкой между ними служила лишь невысокая ширма, да и та больше украшала, чем скрывала что-либо от посторонних глаз.

По большей части о гостях хлопотала супруга Су Вэя, а госпожа Цинь, ради которой все собрались, царственно восседала на почетном месте, во главе вереницы столиков. По обе руки от нее разместились два сына – Су Вэй и Су Цяо. Всюду мелькали расторопные служанки, подавая гостям изысканные кушанья и вино. Гости оживленно гудели, не забывая угощаться. Словом, все были чрезвычайно довольны и прекрасно проводили время.

Слух и взор их услаждали чудесные танцы и музыка: тут были и барабаны, и цитры-сэ, и флейты-сяо, а танцовщицы в пестрых нарядах так и порхали перед столиками. Разумеется, Шэнь Цяо с трудом различал их черты – лишь смутные образы, – и все же ему удалось выхватить из пестроты грациозный и нежный облик девушек. Ленты их платьев так и реяли – точь-в-точь как у небожительниц, сошедших в суетный мир, что ступают исключительно по распустившимся цветам. Танец этих божественных созданий был исполнен чистоты и невинности, и все же в нем таился безотчетный соблазн. По крайней мере, он разительно отличался от хутэн и плясок жунов, бывших тогда в ходу, а также от танцев южных династий, о каких один прославленный поэт сказал так: «Голову дева склоняет, воздев рукава над собою, и на осеннем ветру шпилька из яшмы плывет». Завидев нечто необычное и прежде незнакомое, гости разразились восторженными возгласами, а те, кто и сам любил после выпивки поплясать, не удержались и принялись громко, вслед барабанам, отбивать ритм.

Заметив, что Шэнь Цяо наблюдает за незнакомыми танцами с интересом, Пулюжу Цзянь любезно пояснил:

– Сия плясовая мелодия называется «сяотянь», иначе говоря, «Малое небо», возникла она в государстве Куча. После его падения эта музыка разошлась по всей Центральной равнине. Кучанцы почитали Будду, и потому песня тоже вдохновлена учением Будды.

Шэнь Цяо обрадовался этому объяснению и, рассмеявшись, воскликнул:

– Ах вот оно что! Тогда неудивительно, что на девушках полнымполно украшений, а плечи и пупки у них обнажены. Стало быть, это кучанские танцы!

Пулюжу Цзянь ответил с любезной улыбкой:

– Все так.

Веселье было в самом разгаре, когда в залу торопливо вошел слуга и направился прямиком к Су Вэю. Добравшись до своего господина, тот наклонился к его уху и что-то прошептал, после чего Су Вэй, чуть изменившись в лице, тут же махнул рукой, повелевая остановить музыку и танцы. Мелодия оборвалась с протяжным визгом струны, танцовщицы замерли на месте. Гости, которых вдруг вырвали из бескрайнего блаженства, в недоумении посмотрели на хозяина.

Приняв почтительную позу и сложив руки у груди, Су Вэй поклонился им и сообщил:

– Весть о дне рождения матушки достигла самой императрицы. Ее величество отправила посыльного с поздравлением и подарками. Как видите, господа, дело неотложное, прошу вас немного подождать, пока я принимаю посланца. После я снова вернусь к вам.

Все знали, что чжоуская императрица происходит из рода Ашина, иначе сказать, принадлежит к Тюркскому каганату. Император женился на ней, дабы привлечь тюрок на свою сторону. Прежде императрица не поддерживала отношения с семейством Су, да и сам император уже послал гонца с поздравлениями и подарками – к чему теперь утруждаться? Казалось бы, ей нет никакого дела до праздника, однако она зачем-то отрядила посланца, и вот он здесь.

Гости растерянно переглянулись: они не могли взять в толк, что здесь происходит. Но раз посланник прибыл от самой императрицы, хозяин просто обязан встретить его лично и поблагодарить за милость.

В зале воцарилась гнетущая тишина. Все взоры были устремлены на входные двери. Поправив платье, Су Вэй уж было устремился к ним, как вдруг снаружи раздался чей-то громкий хохот и следом – дерзкий возглас:

– Не стоит тревожить уездного гуна Мэйяна, я и сам войду!

Никто не узнал этот голос, но всем показалось, что незнакомец, спешащий к ним, – человек грубый и бесцеремонный. Впрочем, никакой беды они не ждали, тогда как Шэнь Цяо в предчувствии своем чуть нахмурился: ему вдруг подумалось, что новый гость явился не к добру.

Вскоре в залу вошел молодой мужчина, весьма высокий и крепкий на вид. Одет он был в духе Центральной равнины, однако в ханьском наряде все равно чувствовалась нездешняя лихость и удаль. Окладистая борода, пронзительный взгляд, дерзкие повадки… Переступив порог, он даже не посмотрел на Су Вэя, а стал пристально вглядываться в гостей, выискивая кого-то. Мало кто мог устоять перед этим взглядом. Пожалуй, лишь мастера боевых искусств из вольницы-цзянху.

Стояла мертвая тишина. Никто не произнес ни слова. Всем тут же сделалось не по себе. Поглядев на вошедшего, Пулюжу Цзянь тихо ахнул от изумления и зашептал Шэнь Цяо:

– Весь его облик исполнен внутренний ци! Как бы не оказался он прежденебесным мастером! Тогда отчего же я не встречал его в Чанъане?

Между тем Су Вэй начал свою благодарственную речь:

– Благосклонность императрицы – большая честь, и семейство Су бесконечно признательно за оказанную милость. Но позвольте узнать, как вас зовут?

Посланец усмехнулся.

– Не нужно церемоний, уездный гун Мэйяна. Мое имя Дуань Вэньян. Ваша матушка славится милосердием, и императрица весьма наслышана о ней. Увы, до сих пор ее величеству не довелось познакомиться с нею лично. Однако, узнав, что у вашей матушки день рождения, императрица тотчас послала вашего покорного слугу преподнести скромный подарок в знак уважения.

Выслушав эту любезность, Су Вэй, сложив руки, почтительно поклонился.

– Семейство Су от всей души благодарит ее величество за заботу о матушке. Позвольте выразить императрице наше глубочайшее почтение. Посланник Дуань, ежели не торопитесь, не соблаговолите ли присоединиться к нашему торжеству? Всяк, кто пришел сегодня к нам, будет принят с радушием и почестями, как дорогой гость.

Судя по всему, посланник представлял императрицу и ее род Ашина, а потому госпожа Цинь вместе с Су Цяо, последовав примеру Су Вэя, встали из-за стола, дабы поприветствовать Дуань Вэньяна.

Но тот, выслушав речь, лишь рассмеялся.

– Не будем пока торопиться. Быть может, и присаживаться мне ни к чему. Я к вам еще по одному делу, которое хотел бы обсудить с госпожой Цинь.

Су Вэя эта просьба ввела в недоумение: матушка его происходила из знатного рода и никогда не бывала в землях тюрок. А ведь Дуань Вэньян, как видно, тюрок. Что может его связывать с матушкой Цинь? Что за дело он желает обсудить? Не придя ни к какому выводу, Су Вэй все так же любезно произнес:

– Прошу, говорите, посланник Дуань.

Тот не заставил себя ждать:

– Госпожа Цинь, некто попросил меня передать вам привет и спросить: не забыли ли вы старого друга, что прождал вас тридцать лет при Тюркском каганате?

От таких речей лица у Су Вэя и Су Цяо вытянулись, они с изумлением перевели взгляды на мать, но та осталась совершенно спокойна. Ни один мускул не дрогнул.

– Боюсь, вы ошиблись, юноша, – ласково отозвалась она.

Дуань Вэньян ослепительно улыбнулся и, ничуть не сомневаясь, продолжил говорить о своем:

– Так и знал, что госпожа Цинь сама не признается. Неужели вы хотите вынудить меня рассказать эту историю при всем честном народе?

Теперь уже и Су Вэй догадался, что появление этого странного человека – не к добру. Подпустив величия и внушительности, он заговорил с посланцем вновь:

– Господин, вы повели себя грубо. Неужели императрица повелела не передать подарок, а искать с семейством Су ссоры? Никогда прежде мы не враждовали с ее величеством, равно как и не бывали в числе ее приближенных. К чему императрице допускать такую бестактность на торжестве в честь дня рождения матушки? Что ж, как бы то ни было, я вынужден доложить об этом происшествии его величеству. А вас прошу удалиться. Эй, проводите гостя!

Слуги дома Су поспешили к Дуань Вэньяну. Они хотели было выволочь его из залы, но тот лишь махнул рукавом – и все тотчас попадали как подкошенные. Увидев, что с ними стало, гости разом вскинулись, поднялись с мест и с ужасом уставились на Дуань Вэньяна. Многие из них были так возмущены, что еще немного – и стали бы в голос бранить тюрка.

Завидев, как посланец обошелся со слугами дома, Су Цяо не на шутку разгневался:

– Да как ты посмел дебоширить в гостях?! Явился сюда непрошеный и тут же взялся браниться и руки распускать! Семейство Су не потерпит таких унижений!

Пообещав расплату, он уж было кинулся на обидчика, как вдруг Дуань Вэньян шагнул назад и, возвысив голос, заговорил:

– Не торопитесь! Прежде я скажу то, что имею сказать, а там уважаемые господа решат, надо ли затевать драку. Дело это особой важности. Как гляжу, в этой зале собрались люди достойные, так что прошу выслушать меня и рассудить, кто прав: я или госпожа Цинь. Нарочно я затеял ссору или это у госпожи Цинь совесть нечиста?

Но дожидаться согласия других он не стал, а, обернувшись к матушке семейства Су, провозгласил:

– Госпожа, прошу, верните реликвию моего учителя!

Его требование привело Су Цяо в ярость:

– Довольно лить грязь, тюркский варвар! Моя матушка происходит из знатного гуаньчжунского рода, так какое отношение она имеет к тюркам?! Если ты сейчас же не объяснишься и не вернешь ей доброе имя и честь, на которые посягнул, я не позволю тебе избежать возмездия! Скрыться от нас – дело нелегкое! – сказав так, он обнажил меч, сверкающий, точно водная гладь. Один вид этого клинка говорил, что внутри него таится смертоносная сила.

Следом из толпы вышел Ли Цинъюй и бесстрастно произнес:

– Можно есть все без разбору, но бросаться без разбору словами не следует. Госпожа Цинь – матушка моего шисюна, и я почитаю ее как как родную мать. Если посмеешь оклеветать ее, храм Чистого Ян не останется в стороне.

Тем самым он намекал, что даже в случае, если Су Вэй не подаст жалобу и его величество с другими сановниками останется в неведении о случившемся, в дело вмешается храм Чистого Ян и не спустит тюрку оскорбления. Иначе сказать, Дуань Вэньяна, равно как и его соучеников, ждут большие неприятности.

Слова Ли Цинъюя имели особый вес, поскольку накануне он сумел одолеть прославленных молодых мастеров, таких как Лянь Шэн и Хэ Сыюн, и уступил Юй Аю, нынешнему настоятелю Сюаньду, всего-то на полшага. Вместе с тем он возвысил храм Чистого Ян до новых высот, и теперь его даосская школа влиянием и могуществом превосходила даже прославленную Сюаньду. Не стоит забывать и то, что во главе храма Чистого Ян стоял почтеннейший И Бичэнь, входящий в десятку лучших мастеров Поднебесной. Будь на месте Дуань Вэньяна иной мастер, он бы прислушался к этой угрозе, но тюрок даже бровью не повел.

На предупреждение он ответил смехом:

– Как говорится, с правдой пройдешь везде, а без нее и шагу не ступишь. Прежде мне доводилось слышать, что люди Центральной равнины рассудительны и разумны, вот я и пришел искать справедливости. Неужто вы силой заткнете мне рот, так и не разобравшись, кто прав, кто виноват? Госпожа Цинь от всего отпирается, ее вы выслушали, так послушайте и меня. Односложное имя госпожи Цинь – Нин, второе имя – Шуанхань. Все верно?

От его вопроса у братьев Су чуть сердце из груди не выпрыгнуло – познания тюрка их страшно напугали. Оба понимали: даже второе имя матушки было известно всего нескольким самым близким родственникам, не говоря уж о ее девичьем имени. Так откуда его узнала императрица Ашина? Как оно досталось этому странному тюрку?

Между тем Дуань Вэньян упрямо продолжал:

– Больше тридцати лет назад Цинь Шуанхань пришла в земли тюрок и напросилась в ученицы к моему наставнику. Своего она добилась: учитель души в ней не чаял и во всем доверял как себе. Пользуясь своим положением, в один день она похитила реликвию учителя и сбежала на Центральную равнину. Спустя годы учитель велел мне найти эту женщину и вернуть украденное в каганат. Я без устали искал ее повсюду, пока случайно не наткнулся на госпожу Цинь, мать уездного гуна Мэйяна. И каково же было мое удивление, когда я понял, что она и есть та самая Цинь Шуанхань! Та самая, кого я обыскался! – под конец воскликнул он и снова засмеялся.

Отсмеявшись, посланник каганата продолжал:

– До чего же хороша ваша матушка, когда надо на годы скрыться! Кто бы мог подумать, что добродетельная госпожа Цинь, о ком говорят, будто бы она за ворота не выйдет, из-за двери не покажется, и есть та самая Айсауле, чье имя гремело за Стеной много лет назад!

– Чушь! – не выдержав, взвился Су Цяо. – Матушка никогда не бывала за Стеной, в тюркских землях! Раз вздумал отыскать родню, ищи ее в другом месте, а на семейство Су нечего клеветать! Думаешь, нас так легко смешать с грязью?! Как бы не так!

На его выпад Дуань Вэньян лишь вскинул брови. А когда заговорил вновь, в голосе его звучала звенящая правда:

– Так что теперь, госпожа Цинь? И впредь будете отпираться? Если память мне не изменяет, перстень на вашей правой руке и есть та самая реликвия, святыня моего народа, символ, подтверждающий имя и высокое положение учителя. На поверхности камня вырезан наш знак – золотой лотос. Неужели и теперь скажете, что это совпадение?

Никто из присутствующих не ждал такого поворота событий. Все пришли в замешательство, взгляды гостей сами собой сошлись на руках госпожи Цинь. И тогда они обнаружили, что на правой она и впрямь носит перстень с прозрачным камнем, на котором сверкает и переливается золотом некий знак.

К тому времени Су Вэй окончательно понял, что пребывание Дуань Вэньяна ничем хорошим не кончится, и про себя посетовал, что не сумел остановить тюрка сразу, как только тот вошел.

После очередного обвинения вдруг слово взяла принцесса Цинду. Говорила она уверенно и твердо, сохраняя собственное достоинство:

– Чего бы ни желал добиться, помни: ты на торжестве в честь дня рождения госпожи Цинь. Все присутствующие собрались здесь для того, чтобы порадоваться за нее и пожелать долгих лет жизни. Ты же своим появлением всех переполошил и встревожил. Вижу, ты лишь прикрываешься именем и поручением императрицы, а сам думаешь о своем деле. Ну что ж, поедем со мной во дворец, там я устрою тебе встречу с ее величеством, и так мы узнаем твои истинные намерения. Ума не приложу, для чего императрице портить другим людям праздник.

Дуань Вэньян неторопливо ее поправил:

– Императрица поручила мне передать подарки и поздравления. Ее наказ я исполнил, все необходимые приличия соблюл. А то, о чем говорю сейчас, наказ уже моего учителя. Что до поездки во дворец, то я не прочь. Его величество – правитель могущественный и мудрый, он не станет чинить мне препятствий и воспрещать мою просьбу к госпоже Цинь. Тем более я лишь прошу вернуть нашу реликвию! Да и слава моего учителя такова, что с нею не поспоришь, и нет никакой надобности госпоже Цинь усложнять себе жизнь, – последнее тюрок сказал с нескрываемой гордостью. – И кто же учитель? – поторопился узнать Ли Цинъюй.

Дуань Вэньян усмехнулся.

– Тюркский мастер боевых искусств Хулугу! Так-то!

Гости разом загалдели. Одно только имя повергло их в страх.

Хулугу, тот самый Хулугу! Двадцать лет назад он сошелся в поединке с лучшим мастером Поднебесной, почтеннейшим Ци Фэнгэ. Все слышали об этой легендарной битве, восторженные рассказы о ней передавали из уст в уста. Хулугу потерпел поражение и был вынужден дать клятву не появляться на Центральной равнине целых двадцать лет. Он сдержал слово: все эти двадцать лет его нога не ступала на земли хуася.

Когда мастер боевых искусств достигает вершин Ци Фэнгэ и Хулугу, ему уже не суждено погибнуть в битве, поскольку нередко на пути совершенствования его отделяет от противника всего-то полшага. Ци Фэнгэ потому и пощадил Хулугу, что нашел в нем несравненного соперника, к тому же убить его было не так-то просто. Вот праведник с горы Сюаньду и ограничился одной лишь клятвой. Впрочем, будь на месте Ци Фэнгэ тот же Янь Уши, он бы не удовлетворился малым и попытался раз и навсегда расправиться с тюрком. А если бы не сумел, то взял бы с него иную клятву – покончить с собой. Демонический Владыка всегда считал, что скосить траву мало, надобно вырвать ее с корнем, а иначе жди, когда прорастет. Он никогда не позволял себе сомнений и одним махом расправился бы с тем, кто принесет его школе одни горести и беды.

Но почтеннейший Ци Фэнгэ был не таков. Пусть он понимал, что тюрки издавна заглядываются на Центральную равнину, однако слишком уважал Хулугу как величайшего мастера своего поколения. Потому-то и не пожелал унижать достойного противника бесчестным требованием покончить с собой. Ци Фэнгэ сохранил Хулугу жизнь, ограничившись договором не появляться на Центральной равнине целых двадцать лет.

И вот минул указанный срок. Ци Фэнгэ покинул этот мир, а Хулугу так и не показался на Центральной равнине. Зато в мире цзянху объявились два его ученика, с которыми были связаны довольно громкие события. Первый из них, Кунье, сбросил с пика Полушага Шэнь Цяо, настоятеля горы Сюаньду. Теперь же в дом семейства Су заявился второй, Дуань Вэньян, и вдруг объявил, будто бы матушка Су Вэя и Су Цяо некогда ходила в ученицах самого Хулугу!

Однако падение Шэнь Цяо больше никого не будоражило – весть эта старая, и на горе Сюаньду уже избрали нового настоятеля. Поднявшаяся шумиха несколько улеглась, и мало кто интересовался, что сталось с павшим даосом, как сложилась его судьба. Теперь о нем вспоминали, лишь когда заговаривали о возможной войне, да и то скорее сетовали, что почтеннейший Ци Фэнгэ не оставил достойного преемника.

А вот второе событие с участием тюрок разворачивалось прямо на глазах зевак и обещало быть громким. Многих из них больше не волновало, правду ли сказал Дуань Вэньян: госпожа Цинь уже пострадала, на ее доброе имя пала тень подозрений.

Саму госпожу Цинь заслонили ее сыновья, надеясь укрыть от обидчика. Но когда дело приняло совсем уж опасный оборот, она все-таки соизволила заговорить:

– Раз Хулугу так нужна эта реликвия, отчего же он сам не явится и не заберет ее? Зачем посылать тебя?

Ее вопрос сам по себе подтвердил все сказанное Дуань Вэньяном. Су Цяо оторопело обернулся к ней и с трудом выдавил из себя:

– Матушка, вы?..

Госпожа Цинь мельком глянула на него и тут же вернулась к обидчику:

– Эх ты! А ведомо ли тебе, что за реликвию ты спрашиваешь? Золотой лотос – знак тюрок и святыня огнепоклонников. Пока перстень был на руке Хулугу, он мог приказать мастерам боевых искусств всевозможных народов: персам, тогонцам, юйтяньцам, дансянам – собраться под его началом, дабы помочь кагану захватить Центральную равнину. Северную Чжоу тогда еще не основали, Восточная и Западная Вэй были ослаблены, поскольку беспрестанно воевали друг с другом. Оба государства не смогли бы дать отпор тюркам, пожелай те пойти на юг и вторгнуться в исконные земли хуася. Я забрала реликвию, и Хулугу больше не смел претендовать на главенство среди огнепоклонников. Так я лишила тюрок правой руки, дабы впредь они не могли объединять под своим началом прославленных и отважных мужей за Стеной. А теперь пусть другие рассудят: разве я поступила дурно?

Ее рассказ привел сыновей в крайнее замешательство. Су Вэй и Су Цяо и знать не знали, что их матушка пережила такие великие события.

Тем временем госпожа Цинь обратилась к Дуань Вэньяну:

– Перстень на моей руке – действительно наследие Хулугу, то самое, что я принесла на Центральную равнину. Однако прошло столько времени, а Хулугу так и не послал за ним. Отчего же теперь, спустя тридцать лет, тюрки о нем вспомнили?

На это Дуань Вэньян спокойно ответил:

– Такова последняя воля моего учителя на смертном одре. И ученику надлежит ее исполнить.

Узнав эту весть, госпожа Цинь еле заметно вздрогнула, и все же на ее лице можно было прочесть, что она ожидала подобного исхода. Воцарилось долгое молчание, прерванное бормотанием госпожи Цинь:

– Вот как… Вот как!

Дуань Вэньян не преминул воспользоваться случаем и напомнить о себе:

– Раз госпожа Цинь во всем созналась, наше дело легко уладить. Прошу, передайте перстень мне, дабы я исполнил последнюю волю учителя.

Едва договорив, он как будто вспомнил о чем-то еще и стал глядеть по сторонам, высматривая кого-то из гостей, пока его взгляд вдруг не остановился на Шэнь Цяо. Не долго думая, Дуань Вэньян обратился к нему, как будто только что заметил:

– Настоятель Шэнь! Какая встреча! Оказывается, и вы здесь! Могу ли я затруднить вас просьбой стать свидетелем при передаче перстня?

Изумленные гости разом повернулись к Шэнь Цяо, однако тот ничуть не смутился и остался совершенно спокоен:

– Боюсь, вынужден разочаровать брата Дуаня, я больше не настоятель.

То, что Дуань Вэньян узнал Шэнь Цяо, когда другие находили его незнакомым, объяснялось очень просто. Дабы бросить вызов ученику Ци Фэнгэ, Кунье послал с письмом на Сюаньду именно Дуань Вэньяна, которого и принял Шэнь Цяо, потому-то тюрок знал его в лицо. Тогда закономерно спрашивается, отчего же сам Дуань Вэньян, приходившийся Кунье шисюном, не вышел против горы Сюаньду, но и на это есть простое объяснение. Дуань Вэньян, даром что примкнул к тюркам, по крови был ханьцем, а значит, в глазах тюрок само происхождение Дуань Вэньяна ставило его ниже Кунье. Вот так и вышло, что из этих двоих выйти от имени учителя мог только Кунье. Впрочем, истинное положение вещей мало кто знал.

Выслушав ответ Шэнь Цяо, Дуань Вэньян рассмеялся:

– Настоятель Шэнь поистине великий отшельник! Даже посреди мирской суеты остается верен себе! Что ни говори, но в нравственной чистоте и добродетели храм Чистого Ян никогда не достигнет высот горы Сюаньду! Однако меня мучит один вопрос: отчего вы явились на торжество от имени Янь Уши, главы неправедной Чистой Луны? По цзянху ходят слухи, будто бы вы стали с главой Янем прямо-таки неразлучны! Неужто они правдивы? И вы с главой Янем так близки?

Никто из гостей и подумать не мог, что, придя на пир в дом Су, станет свидетелем даже не одного, а целых двух представлений! Собравшиеся тотчас загудели, взоры их сошлись на Шэнь Цяо. На кого ни взгляни – всяк находится в полнейшем изумлении. Даже Пулюжу Цзянь, сидевший рядом с Шэнь Цяо, в потрясении обернулся к нему.

Гости знали, что поединок с Кунье закончился для Шэнь Цяо поражением. Но мало того – он сорвался с пика Полушага и с тех пор бесследно исчез. Его не могли найти ни живым, ни мертвым, хотя, казалось бы, для этого перевернули каждый камешек. Многие предполагали, что, не стерпев такого позора, Шэнь Цяо решил не возвращаться на гору Сюаньду, а, затаившись и скрыв свое имя, удалился от мирской суеты и стал отшельником. Никто и предположить не смел, что Шэнь Цяо вдруг объявится в Северной Чжоу, на пиру именитого господина Су. И особенно, быть может, не ожидал Ли Цинъюй. Он пристально вглядывался в Шэнь Цяо, и на его лице читалось нескрываемое разочарование.

Еще задолго до совета Нефритовой террасы, только узнав о пропаже настоятеля Сюаньду, юноша втайне досадовал, что ему более не суждено сразиться с Шэнь Цяо, прославленным преемником Ци Фэнгэ. А теперь он увидел Шэнь Цяо лично, заметил его болезнь и измождение и раздосадовался еще больше, но вовсе не потому, что одним достойным соперником стало меньше, а оттого, что этого человека и соперником-то не назвать.

На все расспросы Дуань Вэньяна Шэнь Цяо ответил полным молчанием. Воспользовавшись тем, что гости заняты им, госпожа Цинь со вздохом сняла перстень с руки и вручила Су Цяо:

– Прошло много лет: вещи остались прежними, а люди уже другие, – горько посетовала она. – Он сказала правду, сей перстень принадлежал Хулугу. Пора бы ему вернуться к хозяину. Ступай же, сын мой, и отдай его посланнику.

Она родилась в богатой и знатной семье, но отправилась в земли тюрок, дабы стать ученицей Хулугу. Между тем ее сыновья с раннего детства полагали, что матушка вела самую обыкновенную жизнь госпожи из хорошей семьи, вышла замуж и жила с отцом душа в душу. Но теперь оба слышали в ее словах отголоски сложных трепетных чувств, намеки на то, что ее и Хулугу связывало нечто большее, чем отношения учителя и ученицы. Эту догадку подтверждало и то, что сам Хулугу повел себя до крайности странно. Ученица лишила его столь ценной реликвии, а он целых тридцать лет не спешил ее возвращать. Лишь после его смерти Дуань Вэньян наконец явился за перстнем, и так дела давно минувших дней стали известны всему миру.

Су Цяо принял перстень от матери, хотя сам изнывал от тревоги: как говорится, и на сердце скребет, и печень царапает. Однако он понимал, что сейчас не время допытываться у нее, как же случилась эта история. Вместо этого он подозвал слугу и велел ему передать реликвию Дуань Вэньяну.

Забрав перстень, Дуань Вэньян поклонился на тюркский манер:

– Госпожа Цинь действительно мудра и понимает, что должно, а что нет. Премного благодарен. Теперь я могу отчитаться перед учителем, что исполнил его волю и забрал реликвию.

– Как скончался Хулугу? – вдруг перебила его госпожа Цинь.

Дуань Вэньян горестно вздохнул и подробно ответил:

– Учитель намеревался достичь предела небожителя и для совершенствования на три года ушел в затвор, запретив нам входить к нему и как-либо беспокоить. Спустя три года мы вошли к нему и обнаружили, что учитель уже почил в позе созерцания.

Те из гостей, кто был в возрасте, еще помнили честолюбивого и свирепого Хулугу, что много лет назад одного за другим побеждал мастеров боевых искусств Центральной равнины, и лишь Ци Фэнгэ сумел остановить его. Увы! Несравненные прошлого уже скончались, и память о них рассеивалась, что дым. Какие бы невзгоды ни переживала Поднебесная, какие бы события ни сотрясали ее, Хулугу и Ци Фэнгэ ее судьба больше не касалась. Невиданные таланты канули в небытие, оставив другим одни сожаления да горестные вздохи.

Госпожа Цинь молчала. Кто знает, о чем она думала?

Появление Дуань Вэньяна и его дерзкие требования испортили торжество в честь дня рождения матушки, и ее сыновья негодовали по праву. Ни Су Вэй, ни Су Цяо не желали больше церемониться со спесивым тюрком:

– А теперь, господин, мы требуем поскорее покинуть усадьбу Су! Перстень вам отдали, чего еще желать?

– Не спешите меня прогонять, – лениво отозвался Дуань Вэньян. – Пришел я сюда еще по одному делу. Хочу узнать, нет ли у вас нужного мне человека.

От этих слов Су Цяо испугался, что незваный гость собирается поставить матушку в невыгодное положение, и холодно ответил:

– У нас нет того, кого ты ищешь.

Дуань Вэньян на это ухмыльнулся:

– Господа даже не спросили, кто мне нужен, а уже в отказ. Не волнуйтесь, более я не собираюсь чинить неприятностей госпоже Цинь: она вернула перстень, воля учителя исполнена, и мне незачем докучать ей. Однако человека, что я ищу, требует к себе Таспар-каган. Он повелел мне любой ценой привести его.

– В таком случае обратись с просьбой к его величеству, – поспешил отмахнуться Су Цяо. – Как говорится, в малый храм большого Будду не поставишь: семейство Су не обладает должным влиянием. Эй, слуги, проводите гостя!

– Не торопитесь! – прорычал Дуань Вэньян. – У уездного гуна Мэйяна есть младшая двоюродная сестра, не так ли? А та, в свою очередь, вышла замуж за Юань Сюна. Между ним и тюрками всегда был разлад, однако ныне Тюркский каганат заключил союз с Северной Чжоу, в честь чего каган повелел мне доставить к нему этого Юань Сюна со всей его семьей, дабы тот понес заслуженное наказание. Прошу уездного гуна Мэйяна выдать его мне!

Су Вэй, заслышав это новое требование, слегка изменился в лице.

Дуань Вэньян действительно говорил о ближайшей родственнице, о двоюродной сестре братьев Су по отцу, которая в свое время вышла замуж за Юань Сюна. Тот, к несчастью, смертельно оскорбил и прогневил тюрок, и теперь, когда Тюркский каганат и Северная Чжоу заключили союз, справедливо опасался, что его потребуют выдать. Зная о его бедственном положении, Су Вэй втайне приютил его с семьей, однако Дуань Вэньян как-то сумел прознать, где они скрываются, нагрянул в дом Су под надуманным предлогом и теперь стоял на своем.

– Откуда мне знать, где они? Ведать не ведаю! Тебе нужно – ты и разыскивай, а семейство Су тревожить не смей! – взвился Су Цяо. По мере развития неприятной беседы он горячился все больше и больше.

Но Дуань Вэньян его будто не слышал и все упорствовал на своем:

– Уездный гун Мэйяна, прошу, не ставьте меня в трудное положение. Памятуя о том, что ваша мать некогда была ученицей учителя, я нарочно пришел к вам, не став беспокоить его величество. Ежели выдать Юань Сюна прикажет сам чжоуский государь, боюсь, для семейства Су настанут суровые времена.

Его посулы окончательно взбесили Су Цяо:

– Так ты нарочно явился на пир в честь дня рождения матушки, дабы похваляться своей силой и властью! Сперва спросил перстень, и мы его дали, но теперь вздумал требовать больше! Как говорится, получив цунь, решил продвинуться на чи?! Думаешь, семейство Су тебя боится? Тебе уже сказали, что Юань Сюна здесь нет, так нечего упорствовать! Проваливай!

От этих речей улыбка сошла с лица Дуань Вэньяна. Прищурившись, он впился взглядом в юношу и спокойно предложил:

– Говорят, второй господин Су – ученик храма Чистого Ян и обладает незаурядным мастерством. Раз уж нам довелось встретиться, не откажитесь преподать мне урок.

Су Цяо холодно усмехнулся и торжествующе заметил:

– Ага! Вот и показался лисий хвост! Теперь-то ясно, что ты явился сюда, дабы сорвать торжество и опозорить нашу семью, хотя всячески притворялся благочестивым господином, не желающим никому зла! Что ж! Ты сам ворвался в наш дом, сам напросился на поединок! Не смей потом бежать, поджав хвост, к кагану и жаловаться на раны иль увечья, ежели, конечно, ты не найдешь здесь свою смерть!

Он еще не договорил, а уже воспарил и молниеносно бросился на Дуань Вэньяна. Впрочем, несмотря на горячность юноши, его атака не была бездумной. Объединив цингун и искусство владения мечом, принятое в храме Чистого Ян, он добился невероятной отточенности выпадов. Клинок стал продолжением его руки, послушным мельчайшим движениям воли, отчего теперь каждый взмах Су Цяо был до крайности выверен, красив и непринужден. Многие гости, поглядев, как он сражается, не удержались от восхищенных возгласов.

Меч Су Цяо воссиял ослепительным светом, словно свежевыпавший снег на солнце. Однако ни сияющий меч, ни само боевое искусство юноши ничуть не впечатлили Дуань Вэньяна: тот держался на редкость невозмутимо. И когда сияющий клинок понесся к нему, он не стал отступать, а всего-то выставил против него обманчиво беззащитную ладонь.

Казалось, лезвие вот-вот вопьется в нее, разрубит, обнажив плоть и кости, однако вышло совершенно иначе. Столкнувшись с ладонью Дуань Вэньяна, сияющий меч даже не поранил ее, а вместо этого вдруг померк, словно и не было чудесного света. Вместе с тем пальцы правой руки тюрка сомкнулись на клинке, Дуань Вэньян чуть повернул запястье, и лезвие заметно задрожало, загудело, словно натянутая струна, хотя обманчиво виделось, что противник лишь слегка придерживает его, не вкладывая особой силы.

От клинка дрожь передалась Су Цяо, и тот чуть не выпустил его. Лицо юноши вытянулось от изумления: он отчаянно не желал верить тому, что видят его глаза. И не мог согласиться с тем, что значительно уступает какому-то тюрку! Разумеется, он не был первым учеником в храме Чистого Ян и не шел ни в какое сравнение с Ли Цинъюем, однако в цзянху его признавали сильным бойцом. Никогда прежде Су Цяо не бывал так близок к разгромному поражению! А ведь они только-только вступили в поединок! Неужто тюрок, оттого что обучался у самого Хулугу, так силен и значительно превосходит его, ученика И Бичэня?

Такого унижения Су Цяо стерпеть не мог. Он немедля отвел меч и отскочил назад, дабы, схватившись за колонну и обойдя вокруг нее, напасть на своего противника с другой стороны. Его клинок, наполненный истинной ци, снова воссиял. Су Цяо замахнулся, метя прямо в лицо тюрка, надеясь нанести могучий удар, как вдруг…

Дуань Вэньян звонко рассмеялся и проронил:

– Тесноват зал для доброго поединка! Никакого веселья! – и одним прыжком выскочил наружу.

Су Цяо погнался за ним. В мгновение ока оба оказались во дворе усадьбы Су. Меч Су Цяо, наполненный истинной ци, озарил всю округу, и, когда юноша направил сияющую волну в сторону Дуань Вэньяна, густая морозная ци разошлась полукругом.

Предвкушая невиданное зрелище, следом из усадьбы высыпали многочисленные гости и принялись следить за боем, гадая, чем же он кончится. От каждого выпада и столкновения у них дух захватывало и по коже бежали мурашки. Впрочем, далеко не все решились выйти из залы. К примеру, принцесса Цинду была совершенно не знакома с боевыми искусствами и не желала наблюдать, как льется кровь, а потому предпочла остаться в зале, вместе с госпожой Цинь.

Итак, один вооружен сияющим мечом, из которого бурливой рекой льется морозная ци, захлестывая небо и землю, другой же совершенно безоружен, как говорится, ни цуня железа в руках. Морозная ци преследует его, куда бы он ни переместился, встает на его пути заслоном, грозя вот-вот накрыть с головой и погубить. Дуань Вэньян толком не отбивается от нее, но беспрестанно ускользает, пребывая на волосок от смерти, и никто не знает, сколь долго он продержится. Пока зеваки глазели на это зрелище, люди опытные наблюдали куда более важные знаки и ничуть не обманывались: Дуань Вэньян ничем не рискует, отказываясь сталкиваться с морозной ци, и, хотя каждый его шаг, каждое движение видится опасным, смерть ему явно не грозит, ведь преимущество изначально было на его стороне.

Во двор выбежал и Пулюжу Цзянь вместе с Шэнь Цяо. Понаблюдав, как изворачивается тюрок, Пулюжу Цзянь в изумлении ахнул и шепнул Шэнь Цяо:

– Сдается мне, второго господина Су просто дразнят!

Шэнь Цяо кивнул.

– Я тоже так думаю.

Услышав его слова, Пулюжу Цзянь не сдержал изумления:

– Брат Шэнь видит, что происходит?

Шэнь Цяо улыбнулся.

– Нет, не вижу, но отчетливо слышу.

– Слышите?

– Звон меча, течение ци, шум шагов и даже дыхание, – скромно пояснил тот. – У слепцов слух гораздо острее, чем у видящих. А что касается действий Дуань Вэньяна, думаю, вы совершенно правы. Он позволяет атаковать, всячески затягивает схватку, а сам прощупывает, как велико искусство владения мечом в храме Чистого Ян и в чем его сила. Очень жаль, что Су Цяо попался на его крючок и не догадывается, чего на самом деле хочет противник.

Похоже, намерения тюрка поняли не только двое приятелей, но и Ли Цинъюй, шиди Су Цяо. Но поскольку победитель еще не определился, присоединиться юноша никак не мог: это бы помешало честному исходу поединка и стало бы пренебрежением к бойцам, а то и полным неуважением к силам и способностям Су Цяо. Вот почему Ли Цинъюю, пускай он все понимал, оставалось лишь стоять и ждать, чем дело кончится.

Выслушав Шэнь Цяо, Пулюжу Цзянь следом спросил:

– А каков Кунье по сравнению с Дуань Вэньяном? Оба учились у великого Хулугу. Равны ли они? Что скажете?

Только когда вопрос сорвался с его уст, он спохватился, что, быть может, допустил бестактность и выяснять подобное у Шэнь Цяо, проигравшего Кунье, не следует. Испугавшись, что незаслуженно обидел знакомца, Пулюжу Цзянь поспешил добавить:

– Что же это я! Нижайше прошу прощения! Я никоим образом не желал напоминать брату Шэню о том тягостном дне!

– Ничего страшного, – посмеявшись, успокоил его тот. – Бесспорно, Кунье силен, но искусство его гораздо грубее и яростнее, чем у Дуань Вэньяна, да и умениями он пользуется не так свободно и уверенно, как его соученик. Думается мне, Дуань Вэньян куда лучше постиг наставления своего учителя и вскоре сможет превзойти Кунье.

Пулюжу Цзянь, услышав это, разом помрачнел:

– Стало быть, этот человек явился к семейству Су не столько для того, чтобы добыть реликвию или захватить беглое семейство сестры господина Су, сколько для того, чтобы сделать себе имя.

Шэнь Цяо кивнул.

– Совершенно с вами согласен.

Беда в том, что Су Цяо привел на пир немало тех, кто как-либо причастен к вольнице-цзянху, – они составляли больше половины всех приглашенных. Многие из них принадлежали к новому поколению и рассчитывали однажды войти в десятку лучших мастеров Поднебесной. Но если Дуань Вэньян одолеет каждого из них, это будет значить, что он превосходит многие школы боевых искусств Поднебесной, что станет таким же громким событием, как и поражение Шэнь Цяо.

Несомненно, тюрки шаг за шагом стремились упрочить свое превосходство. Прежде всего, они заключили союз с Северной Чжоу, укрепив его браком между чжоуским императором и племянницей Таспар-кагана. В то же время они втайне сохраняли отношения с Северной Ци. Об этом свидетельствует хотя бы то, что во время войны двух государств тюрки сугубо для видимости поддерживали устремления Северной Чжоу, притом укрывая у себя бежавших циских чиновников и знать. Несведущему человеку могло показаться, что тюрки всего-навсего осторожничают, будто крысы, высунувшие нос из норки, и пока не оглянутся хорошенько, нужную сторону не выберут. Однако на деле в подобной осторожности не было никакого смысла: Тюркский каганат процветал и обладал в этих землях наибольшей властью и силой. Северная Чжоу, Северная Ци – да какая им разница? Оба государства не смели вызвать их недовольство, и тюрки даже не скрывали своих притязаний. Как говорится, у волка и сердце волчье – жадное да жестокое.

В свое время великие замыслы Тюркского каганата думал осуществить Хулугу, однако проиграл и с тех пор больше не показывался на Центральной равнине. И вот в Поднебесной стали появляться его ученики, стремясь воплотить в жизнь чаяния учителя. Сперва Кунье вызвал на поединок настоятеля горы Сюаньду, разбил Шэнь Цяо на голову и в первом же бою добился неувядающей славы. Затем в усадьбе Су, где собрались все лучшие мастера нового поколения, вдруг объявился Дуань Вэньян и так оскорбил хозяев, что ученикам прославленных школ волей-неволей пришлось за них вступиться. Безусловно, если бы Янь Уши не задал Кунье хорошую трепку, сейчас бы тюрки вели себя еще разнузданнее.

Пока Пулюжу Цзянь и Шэнь Цяо обменивались догадками, Дуань Вэньян вдруг что-то сделал с Су Цяо. Померкло сияние меча, раздался громогласный хохот тюрка, и следом послышался глухой ох даоса. Не успели гости и глазом моргнуть, как второй господин Су был повержен и, потеряв опору, скатился с крыши вниз.

– Второй господин! – в ужасе вскричал Су Вэй, бросился к брату и чуть приподнял его, помогая сесть. – Ты цел?

Су Цяо не ответил ему – лишь покачал головой. Лицо его исказилось от невыносимой боли, однако юноша не издал ни звука.

Следом с крыши легко и непринужденно спрыгнул Дуань Вэньян.

Гостей дома Су он возмутил до глубины души, но как бы они ни кипели от гнева, все равно не могли не признать: сила тюрка не вызывает сомнений.

Завидев незваного гостя, Су Вэй в гневе вскричал:

– Дуань Вэньян, ты зашел слишком далеко! Неужели ты и впрямь думаешь, что в семье Су тебя некому остановить?

Дуань Вэньян, услышав его вопрос, усмехнулся.

– Уездный гун, вы несправедливы ко мне. Первым напал ваш брат, так зачем же винить меня? Как только вы выдадите мне Юань Сюна с семьей, я немедленно уйду и больше вас не побеспокою.

– Каков нахал! Мы и так пошли тебе на уступки, а ты вздумал пренебрегать нами, сочтя слабыми и ничтожными? Раз такое дело, давай сразимся! Хоть погляжу, чему ты выучился у Хулугу!

Неожиданно во дворе появилась госпожа Цинь. Сегодня ей исполнилось пятьдесят, но, быть может, благодаря неустанной работе с внутренней ци, на ее лице не было ни морщинки. Она выглядела как красивая и изящная зрелая женщина средних лет.

– Раз такое дело, мне следует называть госпожу своей шицзе, сестрицей-наставницей, – с горечью заговорил Дуань Вэньян. – Правда, тридцать лет назад вы сбежали, прихватив с собой перстень, после чего учитель исключил вас из числа своих учеников. Притом мне рассказывали, что он весьма высоко ценил вас и даже надеялся, как говорится, передать вам рясу и патру. Но госпожа соблазнила учителя, похитила реликвию и была такова. Неужели вас не берет стыд за этот поступок?

– Замолчи! – вскричали братья Су. Оба задыхались от гнева и не могли слушать, как тюрок позорит их матушку.

Но сама госпожа Цинь ничуть не оскорбилась, а только холодно улыбнулась противнику.

– Откуда юнцу знать, что произошло между мной и Хулугу! Неужто среди тюрок не осталось талантов, раз он послал тебя, умеющего лишь языком чесать? – закончив свою отповедь, она обернулась к Су Вэй и велела:

– Старший господин, подай мне меч второго господина.

Однако Су Вэй не успел даже шелохнуться, как раздался чей-то голос:

– Госпожа, к чему вам унижаться и снисходить до варвара? Не утруждайте себя боем с ним. Раз уж ученик храма Чистого Ян вызвал тюрка на бой, стало быть, и покончить с ним надлежит ученику из того же храма.

Говорил не кто иной, как Ли Цинъюй. Сам он, казалось, даже скучал: голос – спокоен, тон – равнодушен, на лице – ни тени ярости и злобы. Но как раз это видимое безразличие заставило Дуань Вэньяна насторожиться. Он бросил на Ли Цинъюя пристальный взгляд и заметил:

– Должно быть, вы господин Ли, один из парных нефритов, притом лучший из них. Нет… Боюсь, шисюн и мизинца вашего не стоит. Как же несправедливо, что его, бесталанного, равняют с таким дарованием, как вы!

Судя по всему, тюрок пытался вывести Ли Цинъюя из терпения, но тот не обратил на его издевки ни малейшего внимания. Обнажив меч, он встал на изготовку: кончик клинка смотрит в землю, запястье наполовину развернуто, все тело расслаблено. Казалось, Ли Цинъюй по-прежнему не собирается драться с противником всерьез.

Видя его решимость, Дуань Вэньян помрачнел. В руке тюрка неведомым образом возник обыкновенного вида кнут – черный, тонкий и длинный. Из чьей кожи он сделан, так сразу и не скажешь, однако она маслянисто поблескивала на свету и как будто не представляла собой ничего особенного. По крайней мере, Пулюжу Цзянь так ничего и не углядел, хотя всматривался в оружие незваного гостя со всем тщанием. Не выдержав, он обратился к Шэнь Цяо:

– Брат Шэнь, погляди-ка на кнут. Нет ли в нем чего-нибудь особенного?

Тот покачал головой и напомнил:

– В подробностях мне не разглядеть. Каков он из себя?

Пулюжу Цзянь старательно описал оружие. Шэнь Цяо, выслушав его, крепко задумался.

– Если не ошибаюсь, он сделан из кожи крокодила Южного моря, вымоченной в секретных снадобьях народа мяо. Изготовленный таким способом кнут чрезвычайно гибок и прочен. Даже острейшее лезвие едва ли рассечет его.

– Ах вот как… – протянул Пулюжу Цзянь. – Бесспорно, оружие достойное. Похоже, молодой господин Ли встретил в лице тюрка равного противника!

Не только он предвкушал этот поединок, но и все остальные гости. Шутка ли! Сойдутся два могучих соперника! Несомненно, им есть что показать, и другие сумеют насладиться невообразимым зрелищем.

Едва Пулюжу Цзянь договорил, как Ли Цинъюй сорвался со своего места. И хотя с Су Цяо они были братьями по учению, но юноша действовал совершенно иначе.

Су Цяо, как видно, всегда ставил на свою стремительность: его движения были резкими и напористыми – такими, чтобы не дать противнику опомниться. А ежели он высвобождал свою морозную ци, та накатывала на врага сияющими волнами, строя вокруг него невидимые заслоны. Как говорится, силки на небе и сети на земле. Противник же, видя, что отступать некуда, падал духом, что позволяло Су Цяо с легкостью подавить всякое сопротивление. Иными словами, если соперник слаб, такая манера вести бой придется как нельзя кстати. В то же время она оказалась совершенно бесполезна против Дуань Вэньяна, что плотно окутывал себя ци, тем самым уподобляясь неприступной крепости с медными стенами да железными валами. С такой защитой ему был не страшен ни сияющий меч Су Цяо, ни волны его морозной ци. Выждав подходящий момент, тюрок нанес юноше сокрушительный удар и разом закончил поединок.

Но Ли Цинъюй ни в чем не походил на собрата по учению. Он как будто никуда не спешил, а то и, на взгляд собравшихся гостей, чрезмерно медлил. Его плавные текучие движения напоминали трепет лепестков, собранных в бутон, что не спешат раскрыться, согретые солнцем. Другим ошибочно казалось, что Ли Цинъюй всего-то сжимает рукоять опущенного меча. Зевак смущало, что лезвие зачем-то направлено не на врага, а повернуто наискось, к земле.

Но Дуань Вэньян отчетливо видел: его соперник посылает истинную ци в меч, оттуда – в кончик, а уж с него ци течет прямо в землю. И когда зеленоватые кирпичи, которыми был вымощен двор, напитались достаточно, по ним вдруг разом побежала длинная трещина. Еще немного – и невидимая сила выдрала их из земли, подняла в воздух и метнула в Дуань Вэньяна!

Вместе с ними взмыл и Ли Цинъюй, не дожидаясь, когда тюрок от всего отобьется. Двигался молодой даос до того стремительно, что совершенно слился со своим мечом и уже напоминал видом длинную белую стрелу, выпущенную из лука. Она понеслась прямо к Дуань Вэньяну, и казалось, что никакой заслон из ци ее не остановит. Раздался оглушительный грохот. Ослепительная вспышка озарила округу, как это бывает в сильные грозы, однако дождь так и не пролился. Вместо капель всюду посыпались синие и лиловые искры, и по земле побежали крошечные молнии.

Заслон из ци был пробит!

От промедления – к стремительности, от покоя – к действию, и все переменилось за один только миг! Те гости, что ненадолго отвели глаза, и вовсе не увидели, что произошло перед ними.

Дуань Вэньян замахнулся кнутом, и его хвост встретился с лезвием меча. Вместе с тем столкнулись два потока истинной ци и стали давить друг на друга, словно могучие ваны, что сошлись лицом к лицу в смертельной схватке. Тут же налетел ветер, принося с собой грозовые темные тучи. Волны ци забурлили и стали подниматься все выше и выше, точно полноводная река, что устремляется прямо в море. Было ясно одно: либо кнут переломит меч, либо меч разрубит кнут!

Но следом случилось невероятное – Дуань Вэньян промахнулся. Кнут уже навис над противником, гости уже явственно видели тень, что грозила пасть на Ли Цинъюя и раскроить его. Но юноша вдруг исчез – тень так и не рассекла свою цель. А когда он снова появился, против тюрка выступили уже трое! То был сам Ли Цинъюй, но существующий сразу в трех видах, обступивший противника с трех сторон: позади, справа и слева. И все трое двигались одновременно, указывая острием меча на Дуань Вэньяна!

Шэнь Цяо услышал, как кто-то рядом восхищенно выдохнул:

– «Намерение меча»! Стало быть, Ли Цинъюй уже достиг этой ступени!

Глава 15

Подстрекательство

Как уже говорилось, совершенствующиеся признавали лишь четыре ступени искусства владения мечом – те, где требуется вкладывать в оружие ци: «ци меча», «намерение меча», «сердце меча» и «дух меча». Люди простые и несведущие нередко считали, что тот, кто умеет направлять в свой клинок ци, уже достиг невероятных высот, однако на деле это было лишь первой ступенью совершенствования, невпечатляющим началом.

Безусловно, мало кому удавалось достичь даже первой ступени. Бывало и так, что человек, постигая это искусство всю свою жизнь, так и не восходил на ступень и не подбирал ключ к вратам, ведущим дальше. В таком случае ему приходилось полагаться сугубо на «форму меча» и оттачивать каждый свой выпад, каждое боевое движение. Даже Шэнь Цяо постиг «намерение меча» лишь благодаря Янь Уши. Тот долго и терпеливо изматывал даоса, заставлял сражаться из последних сил, насмерть, требуя зайти за все мыслимые и немыслимые пределы. Понимая, что вот-вот погибнет, Шэнь Цяо в роковой миг все-таки постиг «намерение меча».

В отличие от него, потратившего на совершенствование десятилетия, Ли Цинъюй познал «намерение меча» весьма рано, что свидетельствовало о незаурядном даре юноши. А что до его поражения в схватке с Юй Аем, то не стоит забывать, что Ли Цинъюй уступил лишь на полшага, и до сих пор неясно, отчего: то ли он еще не взошел на новую ступень, то ли взошел, но не освоился с приобретенным искусством.

Едва один из гостей пораженно произнес «намерение меча», как эта фраза разошлась по всей толпе зевак, и они стали смотреть на Ли Цинъюя совершенно другими глазами. Многие вспомнили, что его учитель – прославленный И Бичэнь, входящий в десятку лучших мастеров Поднебесной, а теперь и Ли Цинъюй претендует на то, чтобы попасть в нее. Пожалуй, после таких событий возвышения храма Чистого Ян уже не избежать – это лишь вопрос времени.

Однако Дуань Вэньян не собирался уступать юному дарованию. Пусть он не мог так сразу угадать, какой из трех Ли Цинъюев настоящий, но в этом и не было нужды. Вместо этого тюрок с силой хлестнул по земле, оттолкнулся от нее, взмыл вверх и перескочил на ветку дерева, дабы там, зацепившись кнутом, круто развернуться и прыгнуть уже на Ли Цинъюя. Хвост его кнута отбрасывал длинные тени, которые вдруг стали разрастаться, множиться, пока не накрыли все три миража, созданных ци.

Дуань Вэньян еще сам не опустился на землю, а его истинная ци вслед за тенями кнута уже окутала все вокруг. Какая бы из трех фигур ни оказалась настоящей, каждой из них все равно бы пришлось продираться сквозь заслон из ци. Таким образом Дуань Вэньян решил мгновенно переломить ход боя.

Надо сказать, внутренняя ци Дуань Вэньяна была такой же, как и он сам: свободолюбивой, своевольной, дерзкой и напористой. Она была всюду, наполняла все кругом. Искать ее исток – все равно что карабкаться по ледяному склону или высматривать следы антилопы, что повисла на рогах. Ци тюрка проникала в мельчайшие трещинки мощенного камнем двора, забивалась в закоулки, разливалась без конца и края, и от нее нельзя было скрыться. Поток ее захлестнул даже деревья усадьбы и посрывал с них всю листву и мелкие ветки, но те не пали, как положено, на землю. Подхваченные ураганом, они закружились плотным кольцом, охватывающим соперников, да так стремительно, что зеваки не могли разглядеть, что происходит за этим изумрудным заслоном.

Обескураженные гости были не в силах предположить, что происходит с противниками, кто из них отступает в страхе, а кто торжествует победу, отчего изнемогали от догадок и переживаний. Ученики храма Чистого Ян весьма тревожились за Ли Цинъюя, хотя как никто знали, что он может постоять за себя. И все же им казалось, что соперник ему достался непредсказуемый и трудный, от такого можно ожидать всего что угодно. Особенно беспокоился Су Цяо, который уже бросил вызов тюрку и потерпел разгромное поражение. Он знал, какой мощью обладает Дуань Вэньян, и боялся, что шиди его не победит.

Если сбудутся самые худшие опасения и Дуань Вэньян одержит верх, против него уже никто не выступит: среди гостей больше не было достойного мастера, способного дать ему отпор. В таком случае совершенно безразлично, добьется ли тюрок своего, заберет ли с собой родню Су Вэя. Весть о том, что лучшие молодые мастера цзянху уступили какому-то варвару, разойдется по всей Поднебесной, отчего спесивые тюрки совсем бросят осторожничать и станут хозяйничать на Центральной равнине как им вздумается. Их самоуправство и наглость приведут к тому, что совершенствующиеся окончательно падут духом и не захотят сопротивляться вторжению в родные земли. Быть может, в этом и состоял истинный замысел Дуань Вэньяна.

Пока мысли Су Цяо метались в беспорядке, ураган листвы, отсекший противников от любопытных гостей, несколько улегся, и все, что ци подняла в воздух, разом попадало на землю, открывая взору необычное зрелище.

Двое стояли друг против друга. Ли Цинъюй – на прежнем месте, однако клинок его как будто вырвали из рук – он покоился на земле неподалеку. Сам юноша держался по-прежнему чрезвычайно спокойно, если не равнодушно. Дуань Вэньян же после прыжка значительно продвинулся к противнику, но все-таки не сошелся с ним близко. В руке он сжимал кнут. На обоих – ни царапины, словно и не было между ними боя.

Гости глядели на них в полнейшем замешательстве. Царила мертвая тишина.

И тут Дуань Вэньян расхохотался во все горло и воскликнул:

– Что ж, слава молодого господина Ли возникла не на пустом месте! В таком юном возрасте постичь «намерение меча»! Несомненно, вас ждет великое будущее. Я, Дуань Вэньян, признаю ваше превосходство!

Ли Цинъюй неспешно возразил:

– Мои умения уступают вашим. Больше мне сказать нечего.

После таких речей гостям ничего не оставалось, кроме как переводить взгляды с одного на другого, недоумевая, кто из них одержал верх. Как это понимать? Один говорит, будто бы признает превосходство другого, когда второй уверяет, что его умения уступают умениям соперника. Кого назвать победителем?

Заслышав, что сказал молодой даос, Дуань Вэньян снова громогласно рассмеялся и как будто признался:

– Сперва я пришел сюда, разыскивая определенного человека, и никак не ожидал, что мне выпадет случай обменяться опытом со столь даровитым юношей из нового поколения. Что ж, теперь я могу сказать, что мое долгое путешествие было не зря!

– Если брат Дуань пожелает сразиться еще, – вдруг вмешался Се Сян, – академия Великой Реки будет рада ему услужить. Ее ученики не откажутся помериться с вами силами.

Заложив руку за спину, Дуань Вэньян обернулся к нему и презрительно выдал:

– Академия Великой Реки? Еще куда ни шло, если б меня вызвал сам Жуянь Кэхуэй. Ну а ты-то к чему сотрясаешь воздух? Мне ты явно не соперник. Поговаривали, будто в доме семейства Су соберется целая плеяда талантов: ученики академии Великой Реки, храма Чистого Ян, бойцы Союза Вездесущих… Иначе сказать, представители самых прославленных школ Поднебесных и вольных объединений! И я с такой надеждой и благоговением устремился сюда! Но что я вижу? Слава этих мастеров оказалась преувеличена! Если не считать молодого господина Ли, среди вас я не найду ни одного достойного противника – кругом одни посредственности! – тут он остановился и немного помолчал, после чего продолжил:

– Ах да, чуть не забыл! Еще есть настоятель Шэнь! Твои умения, быть может, когда-то были получше, чем у других, да только мой шиди тебя одолел, и ныне они ничего не стоят. Теперь ты все равно что беззубый тигр! Как у вас говорится? Если тигр спустился с гор, его и собака обидит. Проще сказать, тот, кто утратил былое величие, вместе с тем теряет и всяческое уважение. Так и ты, Шэнь Цяо! На гору Сюаньду тебе путь заказан, вот ты и бродишь всюду, подобно бездомной псине. Глава Янь взял тебя под крылышко, а ты и рад прибиться! Уж лучше бы покончил с собой, чем терпеть подобные унижения! Да как тебя земля еще носит?

Не скупясь на грубости, Дуань Вэньян нагло улыбался Шэнь Цяо, но в глазах тюрка застыло холодное равнодушие. Мало того, что он больше не считал слепца достойным соперником, так и вовсе решил, что теперь тот хуже бродяги и попрошайки, с кем и говорить будет зазорно.

Шэнь Цяо оскорбили при всем честном народе, и его новый знакомец, Пулюжу Цзянь, мельком подумал, что, если бы так отзывались о нем, он бы не стерпел издевок и кинулся на обидчика. Однако Шэнь Цяо на все оскорбления лишь опустил взгляд, словно ничего не слышал, а то и задремал на месте. Подобная стойкость и самообладание восхитили Пулюжу Цзяня, но он знал, что других это ничуть не тронет. Обыватели презирают тех, кто не дает отпор обидчикам.

Бессовестные речи Дуань Вэньяна вызвали у Се Сяна ярость. Разумеется, его нисколько не волновало, что тюрок наговорил о Шэнь Цяо. Беда в том, что незваный гость ни во что не ставил доброе имя академии Великой Реки, и такое спустить Се Сян никак не мог. Если верить словам Дуань Вэньяна, достойным он посчитал разве что Ли Цинъюя и его храм Чистого Ян, тогда как остальных попросту презирал.

Холодно усмехнувшись, Се Сян уж было приготовился задать тюрку добрую трепку, как вдруг его намерения перебил Су Вэй, который принялся обличать наглеца:

– Дуань Вэньян, ты превратил торжество в честь дня рождения моей матушки в побоище, решив поупражняться здесь в силе и остроумии, чем доставил нам немало хлопот! Поскольку ты явился от имени императрицы, я доложу его величеству о том, что здесь произошло! И попрошу принять соответствующие меры! А сейчас советую немедля покинуть мой дом!

Дуань Вэньян на это лишь рассмеялся и поспешил добавить:

– И вполне доволен первой пробой сил! Мы с молодым господином Ли чудно поупражнялись! Не гони меня, гун Мэйяна, я и так собираюсь уйти. До скорой встречи!

Досказав все, что хотел, тюрок попробовал было покинуть двор, но ему помешали. Се Сян больше не мог выжидать, когда подвернется возможность вступить в разговор и в драку. Он не желал упускать случая сбить с наглеца спесь.

– Стой! Се Сян, адепт академии Великой Реки, просит брата Дуаня преподать ему урок!

Еще не договорив, он обнажил меч и бросился на Дуань Вэньяна. И промелькнул так быстро, словно и не бежал вовсе, а, точно радуга, широко шагнул, перекинув половину себя сразу на другую сторону. Впрочем, Дуань Вэньян как будто предвидел, что на него нападут. Даже не оглянувшись, он оттолкнулся носком от земли, перелетел на крышу и мгновенно исчез, словно испарился, не оставив после себя и тени. Лишь издалека раздались его смех и едкое замечание:

– Господин Се, видно, хочет прославиться за мой счет. Уж прошу меня простить, но вам это не удастся – я не желаю составлять вам компанию! Вот постигнете «намерение меча», тогда и поговорим!

Противник ушел, и Се Сяну ничего не оставалось, кроме как с достоинством сойти на землю и вложить меч в ножны. Не скрывая ненависти, он уставился на крышу, где только что скрылся тюрок.

Вдруг послышался чей-то встревоженный голос:

– Молодой господин Ли, вы целы?

Гости разом обернулись к Ли Цинъюю: тот, достав платок, аккуратно сплюнул кровавую пену и покачал головой.

– Ничего смертельного. Небольшие внутренние повреждения, пройдет через несколько дней.

И только тогда гости поняли, какой смысл вкладывал Ли Цинъюй, говоря, будто бы его умения хуже, чем у тюрка. Но если даже молодой даос, постигший «намерение меча», не мог сравниться с Дуань Вэньяном, то какой невообразимой мощью обладает этот человек? Как далеко он продвинулся в своем совершенствовании? Неужели он второй Хулугу?

При одной только мысли об этом мастера боевых искусств, пришедшие в дом Су, в ужасе переглянулись. Се Сян тоже был темнее тучи.

До сего дня он ошибочно считал, что от природы имеет неплохие способности и к своим годам достиг определенного совершенства. Последние несколько лет юноша бродил по цзянху, выискивал сильных противников, которых неизменно побеждал, и у него сложилось ложное впечатление, будто и он весьма силен. Как говорится, пусть даже не входит в десятку лучших мастеров Поднебесной, а все равно не так уж плох и далек от нее. Нужно только приложить еще чуть-чуть усилий, дабы достичь этих высот.

Но все его чаяния чуть ли не в один день пошли прахом. Вдруг откуда ни возьмись друг за другом стали появляться по-настоящему могучие мастера: сначала юное дарование Ли Цинъюй, постигший «намерение меча», затем Дуань Вэньян, оказавшийся куда сильнее Ли Цинъюя. Вполне естественно, что на смену старшему поколению приходит новое и со временем смещает его, предавая забвению, но бывает и так, что внутри одного поколения один несравненный почти тут же сменяется другим, и тот, что моложе, нередко оказывается даровитее того, что постарше. Так на горной гряде одна гора высится над другой, а впереди и вовсе те, что всех выше.

Пока Се Сян молча стоял в растрепанных чувствах, Ли Цинъюй, выждав подходящий момент, подошел к Шэнь Цяо.

– Настоятель Шэнь, – позвал он.

– Я уже не настоятель, – спокойно поправил юношу Шэнь Цяо. – Молодой господин Ли, не стоит так ко мне обращаться.

Но Ли Цинъюй пропустил это замечание мимо ушей и стал гнуть свое:

– Я постиг «намерение меча», а все равно оказался немного слабее Дуань Вэньяна. Неужели его шиди Кунье еще сильнее?

Шэнь Цяо покачал головой:

– Кунье воистину искусный мастер, однако во всем уступает Дуань Вэньяну.

– Как я слышал, в старину Ци Фэнгэ был лучшим мастером Поднебесной, его искусство вызывало у всех восхищение. Настоятель Шэнь был его любимым учеником и унаследовал рясу и патру, однако не смог одолеть даже Кунье, – начав издалека, безжалостно закончил Ли Цинъюй.

Шэнь Цяо ничего не ответил на его намек.

Тихо вздохнув, юноша продолжал:

– Когда вы родились, я еще не родился, когда я родился, вы уже постарели. Мне хотелось воочию понаблюдать изящное искусство почтеннейшего Ци Фэнгэ, и я надеялся, что на горе Сюаньду остались его преемники, но увы, увы…

Ли Цинъюй держался по-прежнему спокойно, даже равнодушно, однако в его «увы» отчетливо слышалась горечь. Сей юноша был по-настоящему предан боевым искусствам. Он не глядел свысока на тех, чье природное дарование оказалось хуже или кому не удалось поступить в учение к прославленному мастеру, но с Шэнь Цяо все было иначе. Тому, в отличие от многих других, несказанно повезло: он родился с исключительным талантом, учитель его – сам прославленный Ци Фэнгэ… как можно было все упустить? Ли Цинъюй не просто презирал Шэнь Цяо за нерадивость, он смутно злился на него, ведь тот не сумел воспользоваться всем тем, что имел.

Его сетования уловили чутким ухом собравшиеся гости и окончательно разочаровались в Шэнь Цяо. Сперва о слепце пренебрежительно отозвался Дуань Вэньян, теперь еще и юное дарование Ли Цинъюй сокрушенно вздыхал и едва ли не прямо говорил, что этот человек ничем не оправдывает славу горы Сюаньду. Неудивительно, что все собравшиеся стали бросать на Шэнь Цяо подозрительные и недовольные взгляды.

На месте несчастного любой бы, не стерпев таких унижений, изменился в лице, пришел в ярость и поспешил удалиться, дабы скрыться от осуждающих взглядов и новых оскорблений. Но Шэнь Цяо сохранял непоколебимое спокойствие. Быть может, оттого, что мог вытерпеть гораздо больше, нежели другие, а то и вовсе могло оказаться, что он не обращает на обидчиков никакого внимания. Он стоял себе, не шелохнувшись, на оскорбительные намеки юнца даже бровью не повел, к тому же, когда тот закончил, согласно кивнул, будто спорить тут было не о чем.

– Безусловно, искусство учителя отличалось необыкновенным изяществом. Мало кто может сравниться с ним. Жаль, что молодой господин Ли поздно родился и не застал моего учителя. Он бы, несомненно, высоко оценил ваш удивительный талант, – вежливо отозвался Шэнь Цяо, когда Ли Цинъюй сказал ему все, что желал.

Его ответ восхитил Пулюжу Цзяня: какая обходительность, какая выдержка и доброжелательность! Так похвалить собеседника и даже не коснуться нанесенного оскорбления!

По-видимому, Ли Цинъюй тоже не ожидал подобного ответа. Не меняя ровного тона, он сказал:

– Господин, прежде вы были прекрасным человеком, так отчего пустились в пляску с демоном? Отчего решили так низко пасть?

Под «демоном» он, очевидно, имел в виду Демонического Владыку Янь Уши. Прежде Шэнь Цяо был главой праведной школы, но теперь спутался с последователями неправедного пути. Неудивительно, что другие даосы посчитали это падением. Вот только Янь Уши, хоть и был в глазах других мастеров лишь главой демонической школы, в то же время занимал должность младшего наставника наследного принца и пользовался благоволением императора. Памятуя об этом, Пулюжу Цзянь, нахмурившись, решил вместо Шэнь Цяо дать юнцу отпор:

– Молодой господин Ли, вы действительно очень талантливы, и я преклоняюсь перед вашим мастерством. Но ведь тот, кто талантливее и сильнее, должен иметь и душу открытую, что долина. Иными словами, держаться скромно и не потворствовать своим предубеждениям. Господин Шэнь нездоров, он ничем вас не оскорбил, так почему же вы говорите с ним столь надменно и дерзко? Ваше поведение недостойно ученика именитой школы!

Ли Цинъюй бросил на Пулюжу Цзяня взгляд, но так ничего и не сказал, а просто развернулся и пошел от них прочь.

Но на полпути его остановил Су Вэй. Поклонившись ему, он возвысил голос и обратился к гостям:

– Сегодня к нам явился незваный гость и омрачил светлый праздник. Безусловно, в этом наши недосмотр и великая вина. Благодарю вас, господа, за то, что поддержали нас в трудный миг и заступились, как это и подобает верным друзьям. Как видите, мой младший брат ранен, пир придется окончить. Приношу свои глубочайшие извинения и надеюсь, что вновь созову вас по иному поводу.

Того, что случится на пиру, никто не мог предугадать, и гости, понимая это, остались не в обиде. Напротив, они принялись наперебой утешать и успокаивать Су Вэя, а некоторые родовитые дома, стародавние друзья семейства Су, и вовсе стали обсуждать с хозяином, как бы подать жалобу императору.

Гости один за другим стали прощаться с хозяевами и разъезжаться по домам. Госпожа Цинь отправила служанку к Ли Цинъюю, дабы та пригласила его отдохнуть во внутренних покоях, пока тот не излечит свои раны.

Заторопился домой и Пулюжу Цзянь. Обернувшись к Шэнь Цяо, он сказал:

– Пожалуй, и нам пора откланяться, брат Шэнь.

Тот согласно кивнул, но ответить толком не успел – его прервал пугающе знакомый голос, раздающийся как будто издалека. Он звучал ясно и чисто, проникал прямо в уши и представлял собой особое умение. Оно явно превосходило знаменитую «Тайную речь» – другое подобное умение, используя которое, можно было усилить голос, дабы передать послание точно в ухо нужному человеку, да так, чтобы другие не слышали. Но то тайное умение, благодаря которому знакомый голос раздавался по всему двору, оказалось куда сложнее и искуснее: надо было не только разнести его на большое расстояние, но и распределить звук так, чтобы никто не догадался, где находится говорящий.

Невидимка дерзко объявил:

– Только я удалился, как мне пришла в голову блестящая мысль! Раз уж вы не желаете выдавать Юань Сюна с супругой, приглашу-ка я госпожу Цинь погостить у меня. И тогда посмотрим, кто вам больше дорог: матушка или двоюродная сестрица!

Какой неожиданный поворот! Который раз за вечер!

Су Вэй и Су Цяо, заслышав эту речь, мигом переменились в лице. Оба понимали, что на этот раз им не выстоять, не защитить матушку. Один был человеком ученым и чиновником по своей сути, а такой, как говорится, и курицу связать не сможет. Второй же только что сразился с Дуань Вэньяном, потерпел разгромное поражение и получил тяжкие раны. Правую руку ему до того повредили, что он не мог пошевелить пальцами. Тем не менее Су Цяо из последних сил бросился к матушке, надеясь заслонить ее собой. Увы! Не успел он толком коснуться ее, как неведомая сила отбросила его и крепко приложила о камни, которыми был вымощен двор. Другие гости и глазом моргнуть не успели, как все случилось, они даже не поняли, как второй господин снова пострадал.

Кто бы мог подумать, что Дуань Вэньян уйдет, чтобы тотчас возвратиться!

Однако по здравом размышлении нетрудно прийти к выводу, что тюрок все продумал заранее. Уходя, он ни словом не обмолвился, что отказывается от требования выдать Юань Сюна вместе с его семьей. Судя по всему, он просто решил сделать вид, будто покидает усадьбу Су, дабы выгадать время и обескуражить своим появлением хозяина и его гостей.

Безусловно, Дуань Вэньян поступил бесчестно и подло, слова его расходятся с делами, но что толку упрекать его и взывать к совести перед лицом смертельной угрозы? Притом императорский двор, равно как и вольница-цзянху, руководствуется лишь одним законом, что царит во всей Поднебесной: сильный слабого ест. У кого больше кулаки, тот и прав.

А потому, как только Су Цяо отбросило от госпожи Цинь, Ли Цинъюй, Доу Яньшань и Се Сян, не сговариваясь, разом кинулись на Дуань Вэньяна, надеясь помешать ему захватить пленницу. Все трое считались лучшими из молодого поколения мастеров Поднебесной. Несомненно, они уступали первой десятке сильнейших, однако думалось, что разница между ними не так уж велика – не разверзшаяся пропасть. Да и молодой господин Ли вполне мог претендовать на место в десятке сильнейших, раз сумел выстоять против Дуань Вэньяна в одиночку и, как уже выяснилось, лишь немного уступает его умениям. Теперь же против тюрка вышли трое – как могут они промахнуться? Но увы! Все трое просчитались.

Еще не добравшись до госпожи Цинь, Дуань Вэньян ни с того ни с сего передумал и нацелился на ее сына, господина Су Вэя! Напасть на женщину пятидесяти лет, что в молодости обучалась у самого Хулугу, – еще куда ни шло. Разумеется, госпожа Цинь многие годы ни с кем не сражалась, но боевое искусство не растеряла и смогла бы дать тюрку отпор. Но ее сын, господин Су Вэй, был всего лишь книжником, ученым мужем до мозга костей, и боевыми искусствами не владел ни в какой степени. И судя по тому, как к нему подбирался Дуань Вэньян, сколь скупо и уверенно он действовал, именно Су Вэй был его изначальной целью, а недавние слова о желании забрать с собой госпожу Цинь – лишь обманка.

Обнаружив, что цель тюрка – вовсе не госпожа Цинь, а ее сын, трое юношей несколько замедлились, обернулись и уж было кинулись обратно, однако Дуань Вэньян, взмахнув рукавом, нанес мощный удар, поразивший сразу всех. На мгновение-другое они замешкались, из-за чего потеряли драгоценную возможности увести Су Вэя из-под карающей руки. Потянувшись к нему, Дуань Вэньян почти что сомкнул пальцы на горле Су Вэя, когда Ли Цинъюй, Доу Яньшань и Се Сян наконец-то кинулись в атаку. Но они были далеко и уже не успевали спасти хозяина дома!

– Брат! – в ужасе вскричал Су Цяо.

Лицо госпожи Цинь исказила яростная гримаса:

– Не тронь моего сына! – рявкнула она.

Вдруг Дуань Вэньян воскликнул в изумлении, но вовсе не потому, что его смутили крики госпожи Цинь и ее сына, и не оттого, что Ли Цинъюй и другие добрались до него. Откуда ни возьмись перед ним возникла бамбуковая трость и преградила тюрку путь. Дуань Вэньян попытался было небрежно ее оттолкнуть, но даже не сумел перехватить – она вырвалась из руки, словно рыба-вьюн. Он потянулся за ней раз, другой и третий, но с тем же успехом. Дело в том, что вместе с тростью путь преграждала чья-то истинная ци – зыбкая, колышущаяся, уложенная перед ним в несколько слоев. Действовала эта ци не грубо, а мягко, но даже так неустанно давила на Дуань Вэньяна, становясь крепче и плотнее с каждым новым усилием. В конце концов тюрку пришлось просто бросить Су Вэя и всецело отдаться бою с неожиданным противником.

И каково же было его изумление, когда он понял, что ему помешал не кто-нибудь, а жалкий слепец!

Глаза Шэнь Цяо оставались полуприкрыты, лицо – безмятежная водная гладь. Со стороны казалось, что бамбуковая трость сама пляшет в его руках и бьет куда пожелает – своевольно, без какой-либо закономерности. Но именно эти обманчиво беспорядочные удары встревожили Дуань Вэньяна как ничто другое. В бою со слепцом он казался заметно мрачнее, ведь боялся допустить малейшую небрежность, тогда как с Ли Цинъюем сражался куда спокойнее и свободнее.

Противники сошлись и в одно мгновение обменялись доброй сотней ударов. Их силуэты так и мелькали тенями то там, то здесь, то появляясь на свету, то скрываясь во тьме: с земли они шмыгнули на крышу, с крыши – на дерево, да так быстро, что и глазом не уследить. Движения каждого – то мягкие и сдержанные, то яростные и стремительные. Оба атаковали и защищались чуть ли не одновременно, притом до того молниеносно, что те гости из цзянху, кто был послабее, не успевали догадаться, какой навык или удар пустили в ход.

Спустя некоторое время многие мастера боевых искусств, пришедшие как гости, оторопело обнаружили, что Шэнь Цяо ничуть не уступает тюрку.

Пока Дуань Вэньян всецело отдавался бою с Шэнь Цяо, потеряв какой-либо интерес к Су Вэю, его домашние, воспользовавшись случаем, подбежали к нему и обступили со всех сторон. Недолго думая, Су Цяо отправил матушку и брата в сопровождении слуг во внутренние покои, а сам, несмотря на боль, остался доглядеть поединок.

Чем дольше гости наблюдали за двумя мастерами, тем больше удивлялись, однако куда больше удивлялся сам Дуань Вэньян, ведь не ожидал от слепца такого боевого искусства. Все видели, что под градом насмешек тюрка Шэнь Цяо смиренно промолчал, на упреки Ли Цинъюя он также ничего не ответил, а потому другие сочли, что эти насмешки и упреки были заслуженными. Вот отчего Дуань Вэньян, как и все гости, решил, что этот человек уже сломлен, от былого Шэнь Цяо осталась лишь половина.

Вдобавок многие справедливо считали, что даже доброе имя куда легче вернуть, чем восстановить прежнее боевое искусство, ведь без него в цзянху едва ли можно упрочить свое положение. Только и остается, что искать себе покровителя. Впрочем, будь этот покровитель хоть тысячу раз могущественным и влиятельным человеком, личного позора не избежать.

На того глупца, кто осмелится так пасть, несомненно, станут глядеть как на последнего попрошайку, как на отребье без стыда и без совести.

Поначалу о Шэнь Цяо подумали точно так же, но вот незадача! Этот господин, павший так низко, вдруг совершил то, чего не добились прославленные мастера боевых искусств: он остановил Дуань Вэньяна и теперь сражался с ним на равных!

Увидев, на что он способен, пожалуй, многие невольно подумали: какникак, настоятель горы Сюаньду, чего еще от него ожидать? Славу этой обители принес почтеннейший Ци Фэнгэ, разве мог он без какой-либо причины сделать Шэнь Цяо своим преемником?

И следом возникал закономерный вопрос: раз этому даосу по силам сражаться с Дуань Вэньяном, отчего же он проиграл Кунье, так низко пал и теперь вынужден влачить жалкое существование? Неужто за его поражением стоит какая-то тайна?

Как бы то ни было, ни к чему определенному гости так и не пришли – лишь к смутным догадкам и тревожащим душу вопросам. Да и отвести взгляд от боя они не смели, справедливо опасаясь, что могут пропустить нечто важное. Справедливости ради, поединок между Шэнь Цяо и Дуань Вэньяном ничуть не уступал поединку тюрка с Ли Цинъюем, так отчего бы не посмотреть?

И никто из них не догадывался, что обманчиво легкие и мимолетные движения Шэнь Цяо даются ему весьма непросто. Дуань Вэньян оказался могучим противником, вдобавок своими умениями он явно превосходил Кунье. До сих пор Шэнь Цяо удавалось держаться лишь потому, что он успел вернуть себе где-то половину прежних сил, а также благодаря Ли Цинъюю, который в недавнем бою все-таки сумел нанести тюрку рану. Кроме того, Шэнь Цяо повезло, что школа Сюаньду некогда вобрала в себя сокровенное учение восьми преднебесных триграмм, основы Пурпурной астрологии и другие науки о расположении звезд, что придавали боевому искусству этой даосской обители особое изящество и ловкость. Движения Шэнь Цяо были исполнены загадочной непредсказуемости, какой прежде Дуань Вэньян не встречал: сражаться с адептами горы Сюаньду ему не доводилось. Именно стечение этих обстоятельств и привело к тому, что тюрок безнадежно упустил свой шанс переломить ход боя и навязать противнику защиту и отступление.

Схватка между Дуань Вэньяном и Шэнь Цяо заворожила гостей своей свирепой красочностью. Могучие удары кнута так и сыпались, кроша все на своем пути, и вслед за ними дерзкая и напористая ци тюрка захлестывала двор волнами, стремясь окружить и раздавить Шэнь Цяо. С каждым мгновением эти невидимые валы накатывали на него со всевозрастающей свирепостью, грозя разбить хрупкий сосуд его тела. Подобный прекрасной фарфоровой вазе, Шэнь Цяо был нестерпимо уязвим, и все казалось: сожми его покрепче, ударь как следует – и он разойдется осколками.

Вдруг раздался треск – то развалилась пополам бамбуковая трость. – Лови! – следом крикнул Ли Цинъюй и бросил Шэнь Цяо свой меч Цюшуй, также известный под именем Осенние воды.

Лишь полагаясь на слух, Шэнь Цяо понял, с какой стороны ему бросили оружие, и, не поворачивая головы, спокойно протянул руку, дабы в следующую секунду его пальцы обхватили рукоять. Один изящный взмах – и ци, вырвавшись из меча, разом рассекла все девять теней, порожденных кнутом Дуань Вэньяна! Как говорится, земля треснула, обвалились горы, плотина рухнула: истинная ци неудержимым потоком понеслась на врага, сметая все на своем пути!

При виде нее Дуань Вэньян слегка изменился в лице. Останавливать этот поток было нечем – беспощадный свет поглотил все черные тени, брошенные кнутом. И теперь тюрку ничего не оставалось, кроме как бежать с поля боя.

Волна белого света, обрушившаяся на Дуань Вэньяна, ничуть не походила на «ци меча»: она словно не имела ни формы, ни плотности, да и ощущалась совсем не так, как волна истинной ци. Она стремительно катилась за Дуань Вэньяном, напоминая видом то ли шелковую ленту, то ли вуаль, и неотступно, точно тень, преследовала врага, будто у нее имелась собственная воля. Гонимый ею, Дуань Вэньян не знал, куда ему деться. Эта волна света не давала ему ни малейшей передышки.

– Что же это? «Ци меча»? – поглядев на диковинную силу, воскликнул Чжань Цзыцянь.

– Нет, это «намерение меча», – поправил его Се Сян.

– Тогда отчего его искусство так отличается от «намерения меча» Ли Цинъюя? – не унимался соученик.

– Просто «намерение меча» Ли Цинъюя еще не обрело свою форму, тогда как перед нами уже завершенное «намерение меча», – терпеливо стал объяснять Се Сян.

– Как же так? Разве то, что не имеет формы, не превосходит все, что форму имеет? – удивился Чжань Цзыцянь. – Стало быть, Ли Цинъюй все-таки сильнее?

– «Намерение меча» изначально бесформенно, так отчего же тому, что не имеет формы, превосходить то, что форму приобрело? – с укором возразил Се Сян. – Ежели мастер способен дать форму изначально бесформенному «намерению меча», стало быть, он постиг суть Дао меча и стоит на пороге освоения «сердца меча»!

Чжань Цзыцяня вдруг осенило, и он совершенно постиг то, что так стремился объяснить ему шиди. И следом простая благожелательность, которую невольно питал Чжань Цзыцянь к Шэнь Цяо, сменилась неподдельным восхищением.

Тем временем Дуань Вэньян все отступал и отступал. Он уже сделал несколько десятков шагов, но сияющая лента, воплощенное «намерение меча», на вид нежная и расплывчатая, нисколько не отставала и продолжала упорно преследовать врага, выставив острие вперед, дабы при случае пронзить врага. Казалось, тюрку уже не отбиться – остается только сдаться. Но вот лезвие меча и кончик кнута встретились! То был не простой кнут, а из кожи крокодила Южного моря, вымоченной в секретных снадобьях народа мяо. Однако «намерение меча» с легкостью рассекло его!

Дуань Вэньян заметно помрачнел и, выставив ладонь, направил истинную ци на Шэнь Цяо – поднялась чудовищная буря, и порывистый ветер стал хлестать сияющую ленту меча. В мгновение ока все смешалось, как это бывает, когда облака, повисшие над отвесной кручей, сгущаются и закручиваются в столб; или как это случается, когда горная река несет с собой все, что успела смыть, смешивает с пенящимися волнами, пока не обрушивает вниз с головокружительной высоты водопада, и тогда вода и Небо сливаются воедино – и не скажешь, где одно, а где – другое.

Так случилось и здесь. «Намерение меча» вдруг выросло из скромной сияющей ленты в огромный вал высотой до небес. Покачнувшись раздругой, эта гигантская волна вдруг обвалилась и хлынула во все стороны, захлестывая все, что было во дворе. Завидев, как над ними нависла такая громада, гости смертельно побледнели, некоторые попытались бежать, но, когда волна догнала их, вдруг выяснилось, что это не вода, а всего лишь свет. Мираж, созданный «намерением меча». И все же те, кого она накрыла, почувствовали кожей холодную морось. Вместе с тем они разом поняли, сколь велика сила «намерения меча».

Чжань Цзыцянь, адепт академии Великой Реки, тоже обманулся его видом и, не удержавшись, провел рукой по лицу, думая собрать осевшие капли, только их и в помине не было, что разожгло в нем еще больший интерес. И тут-то его соученик Се Сян сказал:

– Все обошлось лишь потому, что «намерение меча» господина Шэня еще не доведено до совершенства. Как только оно достигнет своего наивысшего вида, могут пострадать даже случайные свидетели этого несравненного искусства.

Чжань Цзыцянь всегда восхищался проницательностью своего шиди, а потому не преминул узнать:

– Мне показалось, что его внутренняя ци как будто не совсем соответствует «намерению меча»… Отчего же так вышло?

Се Сян, не отводя глаз от поединка, согласно хмыкнул.

– Вероятно, господин Шэнь страдает от затяжной болезни, – наконец высказался он. – Его внутренние силы далеко не те, что прежде. Он постиг «намерение меча», однако не может воплотить его наилучшим образом. Боюсь, долго он не продержится.

Чжань Цзыцянь поспешил перевести взгляд на сражающегося Шэнь Цяо. Он всем сердцем сочувствовал ему и желал, чтобы его знакомец одолел тюрка. Вот только в схватке сошлись сияющий меч и кнут, порождающий множество теней, и когда они плясали, разя друг друга, нельзя было толком разобрать, кто из противников преуспевает.

А на деле происходило вот что: Дуань Вэньян уже обессилел, от его кнута отрубили конец, к тому же до боя со слепцом он сходился с Ли Цинъюем и получил от него чувствительную рану. Теперь тюрок раскаивался, что поддразнивал бывшего настоятеля Шэня, притом что сильно его недооценил. Безусловно, Шэнь Цяо не доставало ци, но его «намерение меча» было стремительным и яростным. Даже Дуань Вэньяну при всех его талантах и запасе ци не хватало прыти и мощи, чтобы беспрестанно то уклоняться, то защищаться от разящего светом клинка.

И вот Дуань Вэньян, избежав очередной атаки, увидел, что «намерение меча» ярко вспыхнуло. Это испугало тюрка, и он подумал, как бы его противник, как говорится, не вернулся, вздымая пыль, с новыми силами. Нападать на Шэнь Цяо он счел неразумным и решил отступить. Но перед тем как уйти, Дуань Вэньян выкрикнул:

– Настоятель Шэнь поистине пользуется заслуженной славой! – и засмеялся. – Сегодня мне недосуг потешиться с вами, но как-нибудь в другой раз я попрошу снова преподать мне урок! А пока разрешите откланяться!

Отдав противнику должное, Дуань Вэньян тут же исчез. Остановить его не могли при всем желании. Даром что этот человек из тюрок, его легкая поступь была стремительна и совершенна, пускай и своеобразна. И никто бы не посмел утверждать, будто узнаёт эту необычайную поступь и все прочие движения. Откуда она взялась? Кто ей учит? Неизвестно.

Шэнь Цяо и не подумал за ним гнаться, а отпустил на все четыре стороны. Теперь он был единственным в цзянху, кому довелось сразиться и с Кунье, и с Дуань Вэньяном. Сам он отчетливо понимал, что, если бы его не предали и не отравили, Кунье бы никогда не поверг его, и дело не в том, что тюрок так плох. Просто Шэнь Цяо в расцвете сил был ему не соперник. Дуань Вэньян же был гораздо сильнее. Он видел это благодаря своим знаниям и опыту, которые, в отличие от прежней мощи, никуда не делись. В то же время боевое искусство Дуань Вэньяна искренне поразило Шэнь Цяо: он находил его ужасающе сильным, притом мощь эта была бесконечна. Несмотря на то, что Шэнь Цяо как будто постепенно одолевал его, на деле он не мог даже нащупать пределы Дуань Вэньяна. Если бы схватка между ними затянулась, Шэнь Цяо, словно стрела на излете, вне всяких сомнений, проиграл бы. Повезло, что Дуань Вэньян предпочел прервать бой и поспешно удалиться.

Когда тюрок скрылся, Шэнь Цяо остался стоять на прежнем месте, едва переводя дух. Все улеглось, и он обнаружил, что «намерение меча» отняло у него почти всю накопленную ци. От этого Шэнь Цяо взяла страшная слабость, ноги еле держали его. Осознав, как ему худо, он про себя горько усмехнулся.

И тут к нему подошел Ли Цинъюй.

– Настоятель Шэнь, – позвал юноша.

Шэнь Цяо без всяких просьб протянул ему меч Осенние воды, чью рукоять сжимал до сих пор, и вежливо произнес:

– Премного благодарен, молодой господин Ли, за то, что одолжили мне меч. Жаль только, я слишком слаб и лишь опозорил добрый клинок.

Ли Цинъюй спокойно принял его и как будто между прочим заметил:

– Не принимайте близко к сердцу мои сегодняшние слова, я наговорил лишнего.

Очевидно, юноша не отличался уступчивым нравом. Судя по всему, он не привык снисходить до извинений. Даже его слова раскаяния прозвучали сурово и холодно.

Но Шэнь Цяо на это лишь улыбнулся:

– Молодой господин Ли, вы очень добры ко мне. Если бы не ваш меч, боюсь, я бы уже, бездыханный, лежал на этом самом месте.

Из-за того, что Шэнь Цяо обычно видел плохо и лишь смутно различал общие очертания предметов, со временем у него вошло в привычку щуриться, когда нужно было разглядеть людей или обстановку. В тот момент его тусклый взгляд казался безжизненным, сами глаза – как будто подернутыми поволокой, которая тускло мерцала на свету. Заметив недуг, собеседники невольно жалели Шэнь Цяо и горестно вздыхали.

Но Ли Цинъюй, внимательно поглядев на Шэнь Цяо, вздыхать не стал, а вдруг выдал:

– Если вам негде преклонить голову, это легко поправить. Храм Чистого Ян всегда примет вас. Вам незачем мыкаться по белу свету и жить из милости у тех, кто вам не по нраву.

К тому времени к ним уже присоединился Су Цяо, и он, заслышав эти слова, страшно удивился. В храме Чистого Ян все адепты знали: у младшего брата по учению нрав суров, что горы, и холоден, что железо, и ничего, кроме боевых искусств, он не уважает. С некоторой теплотой Ли Цинъюй, быть может, относился лишь к своему наставнику да к соученикам. Никогда прежде Су Цяо не видел, чтобы его шиди пожалел хоть кого-нибудь или подбодрил, не говоря уже о том, чтобы любезно пригласить в храм Чистого Ян пожить немного. Кто бы мог подумать, что он проникнется таким уважением к Шэнь Цяо и окружит своим вниманием? И это его, совершенного незнакомца!

По-видимому, Шэнь Цяо тоже не ожидал от юноши такой сердечности. На миг он застыл в изумлении, но довольно скоро оправился и, улыбаясь, промолвил:

– Благодарю вас за участие, молодой господин Ли.

Благодарность благодарностью, но Шэнь Цяо так и не сказал, согласен он или нет, а это значит, что он вежливо отклонил предложение Ли Цинъюя. Сам Шэнь Цяо рассудил так: они встретились случайно, словно ряски на воде, и никакие приятельские отношения их не связывают. Следовательно, будет неуместно доставлять лишние хлопоты храму Чистого Ян и беспокоить его своим присутствием.

И юноша вполне понял его отказ. Не став больше ничего говорить, Ли Цинъюй поклонился как был – с мечом в руке – и неторопливо удалился.

Хотя никто из гостей так явно не выказывал Шэнь Цяо свое пренебрежение, если не считать Ли Цинъюя и спесивого тюрка, однако до боя едва ли не каждый глядел на него с презрением. Шутка ли! Был настоятелем горы Сюаньду, а теперь мыкается по белу свету, попрошайничая у сильных мира сего! Однако бой с Дуань Вэньяном расставил все на свои места, и от былого равнодушия и презрения не осталось и следа. Пусть Шэнь Цяо и повезло сражаться с тюрком вторым, а не первым, но если бы не он, кто бы прогнал Дуань Вэньяна? Кто бы решился сказать, что обратит того в бегство?

Тем временем госпожа Цинь, поддерживаемая под руку служанкой, тоже подошла к Шэнь Цяо и вместе с сыновьями опустилась на колени, дабы простереться перед ним в глубоком поклоне. Сделав так, она сердечно молвила:

– Примите благодарность сей старухи, господин Шэнь. Вы спасли моего сына.

Шэнь Цяо бросился к ней, помогая госпоже Цинь встать:

– Что вы! Не нужно церемоний! Дуань Вэньян поступил бесчестно, когда сперва ушел, а после вернулся, да еще и напал на уездного гуна Мэйяна! Раз я ваш гость, помочь вам – мой долг.

– Как бы то ни было, вы наш спаситель, – степенно продолжала госпожа Цинь. – Двери нашего дома всегда открыты для вас. Если вам что-нибудь понадобится, господин Шэнь, дайте знать. Семейство Су приложит все силы, дабы помочь вам.

Хотя семейство Су, быть может, не слишком влиятельно, однако само обещание, сорвавшееся с уст госпожи Цинь, говорило о ее искренней благодарности.

Появление Дуань Вэньяна прервало пир, и гостям волей-неволей пришлось расходиться. Как говорится, пришли радостными, ушли разочарованными. Пулюжу Цзянь и Шэнь Цяо покинули усадьбу вместе, и перед тем, как распрощаться, новый знакомец предложил Шэнь Цяо выбрать удачный день и как-нибудь навестить его, после чего откланялся и ушел.

Сам Шэнь Цяо уже садился в повозку, как вдруг его окликнул Чжань Цзыцянь:

– Господин Шэнь, погодите! – догнав его, он сложил руки и низко поклонился.

– Я все хотел попросить вас о небольшой услуге, да не мог улучить возможность! Пожалуйста, не откажите!

Шэнь Цяо удивился.

– Вы так серьезны… В чем же дело?

Чжань Цзыцянь просительно улыбнулся:

– С вашего позволения, я бы хотел запечатлеть вас на картине.

– Меня? На картине?

– Именно так. Всю жизнь я тяготею к живописи и больше всего на свете люблю изображать бессмертных. Вот только где их обрящешь в нашем суетном бренном мире? Но, увидев вас, господин Шэнь, я тотчас понял: вы близки к небожителю как никто. По крайней мере, к тому образу, что породило мое воображение. Так что прошу: позвольте вас изобразить!

За время путешествия Шэнь Цяо довелось слышать немало странных просьб, но еще никто не спрашивал позволения нарисовать его. От этого ему сделалось и забавно, и неловко. Он и не знал, что следует ответить.

Из затруднения его вывел Се Сян, который подошел следом. Завидев смущение Шэнь Цяо, он не дал Чжань Цзыцяню продолжить уговоры и поспешил вмешаться:

– Господин Шэнь, надеюсь, слова шисюна не обидели вас? Он всегда такой, когда речь заходит о живописи, – с этими словами он схватил Чжань Цзыцяня за руку и поволок за собой, надеясь увести его куда подальше.

– Эй-эй! – завозмущался тот и попытался вырваться, но куда там! Се Сян был гораздо сильнее. Сообразив, что попытки его тщетны, Чжань Цзыцянь, бросив парочку умоляющих взглядов на Шэнь Цяо, закричал на весь двор:

– Господин Шэнь, не вздумайте уезжать из столицы! Я обязательно подыщу подходящий день и как можно скорее навещу вас!

Шэнь Цяо на его вопли лишь с улыбкой покачал головой, после чего повернулся к дверце повозки, забрался внутрь, достал платок и наконец-то исторг из себя застоявшуюся кровь. Вид у него сделался донельзя измученный.

Безусловно, он только что одержал победу над тюрком, прогнал его, и в ближайшие полмесяца Дуань Вэньян к семейству Су не явится, ведь раньше этого срока свои раны не залечит. Столкнувшись с «намерением меча», тот заметно пострадал, однако и сам Шэнь Цяо легко не отделался. Он получил множество внутренних повреждений, ток ци опять нарушился, и все это время он терпел сильную боль, дабы не показать другим, как тяжко ему приходится. Быть может, Се Сян заметил его недуг и полученные раны, вот и пресек надоедливые просьбы Чжань Цзыцяня.

В повозке было удобно и уютно, ведь она принадлежала Янь Уши, а тот любил пышность и роскошь. Прислуга в его усадьбах извечно старалась ему угодить, и повозка, привезшая Шэнь Цяо в гости, была выше всех похвал.

Велев возчику трогаться, Шэнь Цяо несколько успокоился, расслабился и пригрелся. Больше не нужно было держать лицо и стойко сносить проявления болезни, а потому он, чуть нахмурившись, с усталым видом откинулся на сиденье, прикрыл глаза и сам не заметил, как уснул. Ему думалось, что они возвращаются прямиком в резиденцию младшего наставника наследного принца…

* * *

Шэнь Цяо страшно устал и спал как убитый, не чуя под собою ног. Проснулся он сильно позже и по стуку колес определил, что они все еще куда-то едут. От этого Шэнь Цяо стало безотчетно тревожно.

Вскинувшись, он приподнял полог и выглянул наружу, силясь рассмотреть дорогу. Глаза выхватили смутные очертания городских предместий, и Шэнь Цяо тут же догадался, что за городскую стену они уже выехали. Притом направлялись куда угодно, но не в резиденцию младшего наставника.

– Старина Вэй, это же ты? – с тревогой окликнул возчика Шэнь Цяо.

Ответа не последовало, но повозка несколько замедлилась, а там и вовсе остановилась. Возчик обернулся. Его одежда и впрямь принадлежала старине Вэю, да только вместо мужского лица показалось очаровательное личико молодой девушки с явными ямочками на щеках, которые не пропадали, даже когда улыбка сходила с ее губ. Разумеется, Шэнь Цяо не мог толком разглядеть ее черт, но чуть только девушка заговорила, как он узнал ее:

– Усадьбу Су сторожат из рук вон плохо, и я не первая, кто подметил это! Всего-то и надо, что нацепить тряпье старины Вэя, прикрыть голову соломенной шляпой да заговорить его голосом. Даже его личину принимать не нужно! У них там самый настоящий проходной двор: заходи кто хочешь, никто ничего не заподозрит. Повезло семейству Су, разок ты прогнал Дуань Вэньяна, да только во второй раз уже не прогонишь!

– Где старина Вэй? – строго спросил у девицы Шэнь Цяо.

Бай Жун (а это была именно она) надула губки:

– Отчего настоятель Шэнь спрашивает про какого-то старикашку, когда перед ним сидит такая красавица, как я? А вам и дела нет! Да убила я его, убила! Что еще с ним делать?

Шэнь Цяо вдруг заулыбался.

– Вы совершенно правы, мой вопрос был неуместен. Разве станет такая смышленая барышня убивать возчика и тем самым искать ссоры с Янь Уши?

Бай Жун расплылась в ответной улыбке.

– Уж если я тебя похитила, как думаешь, что сталось с возчиком? Или боишься, что утаю правду? Ну ладно, ладно, так и быть, поведаю, что с ним, с меня не убудет. Ты рассудил верно: к чему мне убивать какого-то старикашку? Подкралась, оглушила да бросила на конюшне – вот и вся недолга! Так и лежит там, при усадьбе Су. А уж дальше как повезет! Если его кони затопчут, мне-то какое дело? К тому же Янь Уши не больно-то о тебе печется: лучше всех знает, что здоровье у тебя неважное, чуть перетрудишься – тут же кровью плюешься, а все равно отправил с тобою только возчика. Неужели нарочно так поступил, предвидя, что случится на пиру?

Шэнь Цяо на это покачал головой и напомнил:

– Наши отношения с Янь Уши вовсе не таковы, как воображают другие. А потому сеять раздор между нами бесполезно. Лучше скажите, барышня Бай, для чего вы привезли меня сюда.

Бай Жун вдруг шагнула к нему и оказалась совсем близко – так, что ее теплое ароматное дыхание коснулось лица Шэнь Цяо. Тот нахмурился, подался назад, но Бай Жун ловко потянулась к нему, пытаясь схватить. Отбиться от нее было нечем – бамбуковая трость переломилась, когда пришлось сражаться с Дуань Вэньяном, и Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как дать отпор голыми руками. В один миг он обменялся с девицей не одним десятком ударов.

Бай Жун атаковала стремительно и до того быстро складывала пальцы в непрерывно меняющиеся бутоны цветков, что их очертания нельзя было уловить глазом, и казалось, что кисти ее замерли и лишь трепещут кончики пальцев. Один вздох – а бутон уже успел подняться, распуститься в пышный цветок и увянуть. Весь непрерывный цикл жизни и смерти, расцвета и упадка воплощался в руках девушки за какую-то долю мгновения. Таково было сильнейшее умение Бай Жун – «Печать голубого лотоса». Но кто бы мог подумать, что против Шэнь Цяо она будет совершенно бесполезна! Даос с легкостью предсказывал каждое движение соперницы и отвечал на все ее удары не слишком поздно и не слишком рано – за долю мгновения, как они попадут в цель, тем самым опережая ее на полшага.

В своих ожиданиях Бай Жун, несомненно, обманулась: она не видела поединка Шэнь Цяо и Дуань Вэньяна, а потому думала, что ее знакомец ничуть не переменился с тех пор, как они в последний раз виделись в Хуайчжоу, что Шэнь Цяо по-прежнему тяжело болен и слаб. И как же она удивилась, когда он с легкостью пресек все удары «Печати голубого лотоса» – наивысшего искусства из тех, что освоила Бай Жун!

– А я-то не верила слухам, будто бы ты погубил моего шисюна. Оказалось, все – чистая правда! Неужели ты восстановил былые навыки? – восхитилась она, попутно уворачиваясь от очередного удара Шэнь Цяо.

Вдруг Бай Жун исчезла из виду и возникла уже за спиной своей жертвы. Надавив на нужную точку на спине Шэнь Цяо, она обхватила его сзади за пояс и наклонилась к самому уху, дабы прошептать:

– Ты же даос, так отчего родился таким писаным красавцем? И как прикажешь нам, адептам неправедной школы, вести дела с таким-то соперником?

Шэнь Цяо хотел было ей возразить и уже повернулся к девушке, как та, улучив мгновение, чмокнула его в кончик носа! Все случилось в мгновение ока, и воспротивиться Шэнь Цяо толком не мог. Поединок с Дуань Вэньяном подорвал его силы, отчего с Бай Жун он уже сражался кое-как. Да и не ожидал он, что противница выкинет подобную шутку. От поцелуя он страшно перепугался – на лице его застыл ужас.

Поглядев на него, Бай Жун захихикала и призналась:

– С первого дня, как увидела тебя, мечтала это сделать! И вот мое желание исполнилось!

Между тем Шэнь Цяо не мог даже пошевелиться. Девица крепко держала его со спины, надавливая на определенную точку, тем самым пресекая любое сопротивление. Сообразив, что трепыхаться бессмысленно, что он совершенно обездвижен, Шэнь Цяо устало спросил:

– Чего же ты хочешь?

– Это ведь ты убил Хо Сицзина, а еще спрашиваешь! – как будто удивилась Бай Жун. – А знаешь ли ты, что мой шисюн всегда умел подлизаться к учителю? Да и учитель весьма любил его. Когда ты погубил шисюна, учитель так разгневался, что приказал мне разыскать тебя, пленить и привезти к нему на расправу.

Но чем дольше она глядела на Шэнь Цяо, тем больше убеждалась в его неземной красоте. Безусловно, в школе Обоюдной Радости хватало красавиц и красавцев, но поскольку все они практиковали «Демоническую песнь, что льется в сердце» и пользовались ею без зазрения совести к своей вящей выгоде, в их красоте не было ничего чистого и отрешенного, далекого от мирского, что угадывалось в облике Шэнь Цяо. Проще говоря, адептов Обоюдной Радости можно сравнить с демонами-обольстителями, что обретаются в мирской суете среди шести страстей человеческих, тогда как Шэнь Цяо – будто ожившая статуя божества, поставленная в монастыре на вершине горы, где неведомы ни горе, ни радости.

Одна беда: все святотатцы таковы, что только и думают, как бы осквернить все чистое и безгрешное. И Бай Жун не была исключением.

Убедившись, что жертва не вырвется, она радостно продолжила:

– Но сейчас мне не очень-то хочется тебя отдавать. Погляди на себя – ты же писаный красавец! Если попадешь к учителю, тяжко тебе придется – как бы не замучил тебя до смерти. Как ни крути, а личико пострадает. Но можно поступить иначе. Помнится, ты читал нам цзюань «Заблуждения» из «Сочинения о Киноварном Ян», однако я, к сожалению, усвоила ее не до конца. Но если ты согласишься еще раз изложить положения из нее, так и быть, я тебя отпущу, вернусь к учителю и скажу, что не смогла одолеть главу Яня. Ну? Что скажешь?

– Отчего же ты не потребуешь еще и «Блуждающую душу-хунь»? Она хранится на горе Сюаньду, и ты знаешь, кто я такой и какой пост занимал прежде, – невольно задался вопросом Шэнь Цяо.

– Ты меня за дурочку держишь? – звонко рассмеялась Бай Жун. – «Блуждающую душу-хунь» я ни разу не слышала, ты можешь нарочно перепутать последовательность положений, а я даже не пойму, правильно ли ты мне рассказываешь. А вот «Заблуждения» я уже знаю и большую часть сколько-нибудь запомнила. Может, не дословно, но все равно замечу, если ты переставишь что-нибудь местами или как-нибудь еще обманешь меня. – А если я откажу тебе? – упрямо допытывался Шэнь Цяо.

– Что ж, очень жаль, придется отдать тебя учителю, – премило сообщила Бай Жун. – Неужели ты не слышал, какая о нем ходит слава? Он жесток и куда страшнее моего шисюна, Хо Сицзина. Уж если ты попал к учителю, тебе не позавидуешь, ведь он так любит набираться сил от чужого тела. Мужчина или женщина – всяк становится его жертвой. Он выжимает других до капли, пытает, можно сказать, до смерти. Страшно представить, что он с тобой, таким красавцем, сделает, если ты угодишь к нему!

Шэнь Цяо устало вздохнул:

– Кого ни возьми, все думают, будто я тигр, спустившийся в долину, и стерплю любое оскорбление, вот и гадают, как лучше мной распорядиться, будто я вещь, а не человек. Как же тут не набраться сил? Как не вернуть себе боевое искусство? Издеваться над другими я не намерен, но и глумиться над собой не позволю!

Его слова ошеломили Бай Жун, и та на мгновение утратила бдительность. Но когда увидела, что даос вскидывает руку и наставляет на нее свой тонкий указательный палец, она мигом сообразила, что ей грозит и что означали его слова. Бай Жун, побелев от ужаса, вскричала:

– «Перст весенних вод»?! Откуда тебе знать «Перст весенних вод»?!

Делать нечего, пришлось ей отпустить свою жертву и спешно отступить.

Глава 16

Покушение

В том, что Бай Жун так перепугалась, не было ничего удивительного: все адепты неправедных школ боялись Янь Уши до дрожи. В свое время, еще до того как уйти в затвор, Демонический Владыка бросил вызов всем демоническим сектам, вышедшим из Солнца и Луны, и уничтожил никак не меньше половины лучших мастеров Зеркала Дхармы, после чего принялся за школу Обоюдной Радости и серьезно подорвал ее силы. Он был как никто близок к тому, чтобы вновь объединить три ветви под началом школы Мудрости, однако поединок с Цуй Юваном прервал череду побед Янь Уши. Получив тяжкую рану, Демонический Владыка удалился на десять лет в затвор. Кто знает, чем бы дело кончилось, не помешай ему Цуй Юван? Не исключено, что Янь Уши подчинил бы себе мятежные школы и объединил их под своим началом. Вот отчего многие адепты Зеркала Дхармы и Обоюдной Радости при одном только звуке его имени трепетали от ужаса: за многие годы застарелый страх настолько въелся в них, что и не вывести. И то, что этот несравненный однажды проиграл Цуй Ювану, нисколько не меняло дела.

В те годы, когда Янь Уши буйствовал, не щадя никого, Бай Жун была совсем девочкой и, несомненно, не могла тягаться с ним. Не осмелилась она и впредь: накануне учитель велел ей убить Бянь Яньмэя, старшего ученика школы Чистой Луны, однако, как назло, Бай Жун повстречалась не сама жертва, а Янь Уши, который тут же напал на нее и едва не прихлопнул как муху. Бай Жун еще повезло, что он позволил ей унести ноги. И одного взгляда хватило, чтобы понять, отчего люди в цзянху прозвали Янь Уши Демоническим Владыкой. Если бы Шэнь Цяо сопровождали адепты Чистой Луны или сам глава, Бай Жун не осмелилась бы его похитить. Однако, увидав, что его оставили совсем одного, она решила испробовать свои силы.

Но стоило ей завидеть, как даос вскинул палец, будто бы собираясь атаковать «Перстом весенних вод», как Бай Жун испытала знакомый ужас. То же самое с ней случилось, когда на днях она столкнулась с Янь Уши и лишь чудом избежала смерти. Принимать атаку девушка побоялась и, отскочив в сторону, попятилась, но мириться с тем, что пойманная птичка вот-вот упорхнет, Бай Жун не собиралась. А потому, проскользнув рыбкой вдоль стенки повозки, она уж думала зайти Шэнь Цяо за спину, а там мигом схватить и обездвижить его. Но каково же было ее удивление, когда слепец вдруг обернулся к ней, будто у него глаза на спине выросли! Указующий перст сменился выставленной ладонью – Шэнь Цяо атаковал. Пусть движения даоса казались мягкими, как будто бессильными, но на деле в удар он вложил немало внутренний ци и направил на противницу неукротимый поток, сметающий все на своем пути.

При таком отпоре Бай Жун уже не могла легкомысленно отнестись к бою. Пока слепец не указал на нее «Перстом весенних вод», она и не догадывалась, сколь сильно недооценила противника и какую оплошность допустила. Впрочем, ее можно понять: только что она видела, как Шэнь Цяо исторгает из себя кровь в платок, и справедливо рассудила, что в бою с Дуань Вэньяном ее знакомец истощил последние силы. Кто бы на ее месте догадался, что он окажется настолько силен и вынослив!

У Бай Жун были нежные белые ручки, и те если не сводили мужчин с ума, то заставляли их проникаться жалостью к хорошенькой девушке. Многие из них считали, что такую красавицу и вовсе бить зазорно. Однако Шэнь Цяо был слеп и попросту не различал всех прелестей Бай Жун.

Иначе говоря, все тайное искусство очарования, присущее школе Обоюдной Радости и выраженное во внешней красоте, не имело над даосом власти.

Ладони противников встретились без суеты и без малейшего шума – и не сравнить с обычным поединком совершенствующихся. Скорее, касание напоминало ласку женщины, льнущей к горячо обожаемому возлюбленному. Однако Бай Жун почувствовала нестерпимую боль в груди, будто ее ударили в солнечное сплетение. В удивлении она широко распахнула глаза, не желая верить, что слепец и в самом деле навредил ей. Впрочем, Бай Жун быстро опомнилась, стиснула зубы от злости и следом так ударила по повозке, что ту подбросило, и в следующее мгновение она разлетелась на мелкие щепки! Перепуганная лошадь заметалась в упряжке, а когда получила нежданную свободу, поскакала куда глаза глядят, прямо на Шэнь Цяо. Тому ничего не оставалось, кроме как вскочить ей на спину и, ухватив поводья, крепко натянуть их, требуя у беглянки остановиться. Лошадь заржала, но кое-как сбавила бег, а там и вовсе встала как вкопанная.

И тут Шэнь Цяо услышал за спиной тихий вздох:

– До чего же Шэнь-лан добр и ласков: даже лошадь не обидит! Аж немножечко завидно стало, что вся эта доброта досталась главе Яню! – в голоске Бай Жун слышалась нежнейшая любовь, но действовала она до крайности безжалостно.

Завидев, что Шэнь Цяо занят тем, что пытается совладать с лошадью, Бай Жун набросилась на него с новыми силами и ударила в спину. Она не боялась покалечить свою жертву, ведь от этого Шэнь Цяо не утратит способность говорить и уж как-нибудь сумеет рассказать ей «Заблуждения» из «Сочинения о Киноварном Ян».

Шэнь Цяо охнул, но не обернулся, а припал к лошади, пока не навалился на нее окончательно. Съехав набок, он стал одной рукой натягивать поводья покрепче, а второй толкнул кобылу в загривок, понуждая ту опуститься и лечь на землю. Все это он проделал для того, чтобы удар Бай Жун не задел ее. Как только лошадь легла, Шэнь Цяо соскочил на землю и, развернувшись, бросился на Бай Жун, но та и не думала продолжать поединок и сходиться с ним лицом к лицу. Она уже пострадала от чужой ци и предпочла скрыться в лесу. Только Шэнь Цяо хватился ее, как девицы и след простыл – лишь звонкий смех доносился издалека:

– Шэнь-лан даже лошадь готов спасти, а со мною, бедняжкой, так жесток! Ну ничего! Однажды я вернусь, и мы вдоволь наиграемся с тобой!

Лишь убедившись, что похитительница скрылась, Шэнь Цяо позволил себе немного сдать, однако следом обнаружил, что окончательно обессилел. Ноги его не держали, отчего Шэнь Цяо пришлось навалиться на спину лошади. Он хотел осторожно сесть, но не удержался и рухнул на колени прямо на землю. К тому времени кобыла несколько успокоилась и больше не думала вскакивать на ноги и куда-то нестись. Повернувшись к Шэнь Цяо, она пару раз фыркнула и наклонила голову, разглядывая человека, опирающегося на нее. В ее больших влажных глазах читалось недоумение.

Шэнь Цяо легонько похлопал ее по спине.

– Прости, что впутал тебя в неприятности…

Договорить он не сумел: кровь подступила к горлу, и более сдерживать ее Шэнь Цяо не мог. Он пытался было прикрыть рот рукой, но крови было слишком много – ее струйки просочились сквозь пальцы и потекли по руке. Делать нечего: опустив руку, он покорно изверг все, что требовалось извергнуть, а после вытер губы рукавом.

Избавившись от скопившейся крови, Шэнь Цяо с трудом перевел дух, но на этом беды его не кончились. Голова потяжелела и закружилась, в ушах зашумело, тело охватила такая слабость, что хотелось просто лечь, закрыть глаза и больше ни о чем не думать.

Впрочем, ничего необычного в его недуге не было: еще с тех времен, как Шэнь Цяо рухнул с пика Полушага, тело беспрестанно подводило его, слабость брала свое, и нередко он оказывался изможден до полусмерти. Бесспорно, его боевые навыки постепенно восстанавливались, однако крепость тела не приходила: в беспрестанных боях Шэнь Цяо получал все новые и новые внутренние повреждения, и его меридианы попросту не успевали затягиваться. На то была и другая причина: постигнув положения «Сочинения о Киноварном Ян», Шэнь Цяо уже довольно долго занимался совершенствованием внутренней ци и вскоре закономерно попал в «бутылочное горлышко». Полагаться же на знакомые положения школы Сюаньду он более не смел, зная, что с их помощью поврежденное основание не восстановить.

Что ж, привычка привычкой, но недуг взял свое. Шэнь Цяо было так дурно, что он и подняться не мог. Делать нечего: пришлось, прикрыв глаза, припасть к лошади, дабы сколько-нибудь отдохнуть и переждать приступ невыносимого головокружения. Вернуться в город верхом он был еще не в силах.

Но едва он преклонил голову, как услышал:

– Настоятель Шэнь, слышали ль вы пословицу «пока богомол ловит цикаду, его подстерегает чиж»?

Голос звучал не слишком громко, но и не тихо, притом в тоне незнакомца не было ни намека на угрозу или надменность. Казалось, он всего-то любезно осведомляется о мнении Шэнь Цяо. Таким тоном обычно спрашивают дорогу, а не ищут ссоры.

Не открывая глаз, Шэнь Цяо хрипло ответил:

– Ваш голос, уважаемый господин, мне незнаком. Похоже, мы с вами прежде не встречались.

– Так и есть, – согласился тот. – Сегодня мы увиделись впервые. Никак не ожидал, что Бай Жун меня опередит, но это даже к лучшему, а иначе в столь выгодном положении оказался бы не я. Как вы себя чувствуете?

Шэнь Цяо покачал головой:

– К несчастью, не могу встать и как следует вас поприветствовать. Прошу извинить мою неучтивость.

– Не стоит утруждаться, – участливо откликнулся незнакомец.

Тем не менее помочь он так и не сподобился. Уйти тоже не захотел.

Тогда Шэнь Цяо со вздохом заметил:

– Уважаемый господин, я до сих пор не знаю вашего досточтимого имени.

Собеседник рассмеялся.

– Настоятель Шэнь, пусть мы и встретились с вами впервые, а мне уже кажется, что мы с вами старые добрые знакомцы. Ваша учтивость восхитила меня, и до того, что я совсем позабыл представиться. Ношу я скромную фамилию Гуан, сам родом с земель, что к западу от Хуанхэ. Ныне брожу по белу свету.

Фамилия Гуан встречалась чрезвычайно редко, и в цзянху ее обладателей можно было по пальцам пересчесть, причем одной руки.

– Какими заслугами я обязан тому, что сам глава Зеркала Дхармы удостоил меня своим посещением? – не преминул узнать Шэнь Цяо.

– Я давно уже наблюдаю за настоятелем Шэнем и восхищаюсь тем, какая о нем ходит добрая слава, – все так же любезно объяснил Гуан Линсань (таково было полное имя этого человека). – Как досадно, что нам суждено было встретиться только сейчас. Узнав, что вы пали с пика Полушага, я глубоко опечалился и горько сожалел о вашей участи. Однако сегодня имел удовольствие воочию наблюдать, с каким изяществом вы одолели двух мастеров подряд. О радость!

Шэнь Цяо на это горько усмехнулся:

– Глава Гуан, не стоит так изысканно изъясняться – нет нужды. Вы можете прямо сообщить мне, зачем пожаловали. Того и гляди, я лишусь чувств, и в таком случае, что бы вы ни поведали, я не услышу самой сути сказанного.

Шэнь Цяо был так плох и мучился от боли, что собеседнику не нужно было самому переживать подобный недуг, дабы понять его, – хватало и мельком брошенного взгляда. Но даже сквозь муку он умудрился шутить. Одно только это заставило Гуан Линсаня проникнуться к нему глубоким уважением, и он не заставил себя упрашивать:

– Однажды глава Янь позаимствовал кое-что у Зеркала Дхармы и до сих пор так и не отдал. Мне ничего не остается, кроме как просить настоятеля Шэня погостить у нас некоторое время, пока искомый предмет не вернется к владельцам.

– Тогда, боюсь, вы просчитались, – стал говорить через силу Шэнь Цяо. – Как бы не вышло, что главе Гуану придется содержать лишний рот себе в убыток. Пожалуй, даже палочки для еды, которыми пользуется глава Янь, куда ценнее такого гостя, – закончив говорить, он устало прикрыл глаза.

Силы окончательно покинули его, лицо посерело, брови сошлись на переносице. Казалось, от измождения и невыносимых мук он вот-вот скончается. Гуан Линсань, бросив на даоса беглый взгляд, тоже забеспокоился, как бы тот не умер. Убедившись, что Шэнь Цяо совсем плох, глава Зеркала Дхармы потянулся к его руке, дабы пощупать пульс, а заодно влить в несчастного немного своей ци. Но коснуться Шэнь Цяо он так и не успел – пришлось отскочить на добрых десять чи.

Чуть только он отступил, как на том самом месте образовалась внушительная рытвина.

Сообразив, кто перед ним, Гуан Линсань, посмеиваясь, сказал:

– Невежды болтают, будто бы глава Янь подобрал искалеченного настоятеля Шэня, дабы еще больше унизить его, едва ли не сделать собственным «лакомым кусочком». Но что я вижу? Одна ложь да сплетни! Позвольте подметить, глава Янь: мы столько с вами не виделись, а вы стали еще искуснее и изящнее.

Янь Уши, не отвечая ему, бросил взгляд на Шэнь Цяо: глаза закрыты, тело обмякло, и не понять, лишился он чувств или же просто спит. На рукаве расплылось крупное кровавое пятно. Худая рука в бессилье свесилась.

Наконец Демонический Владыка удостоил Гуан Линсаня и взгляда, и слова:

– Слышал, за те десять лет, что я отсутствовал, школа Обоюдной Радости почти что вытеснила Зеркало Дхармы с Центральной равнины. Сопротивляться вы не могли, вот и бежали в Тогон. Вам не кажется, глава Гуан, что вы не очень-то справляетесь на своем посту?

– Спору нет, мои умения значительно уступают вашим, глава Янь, – вежливо улыбнулся Гуан Линсань. – К тому же вам достался целый настоятель горы Сюаньду. Он вам и постель согреет, и в парном совершенствовании пособит, да еще и боевое искусство на нем можно оттачивать: считайте, три пользы разом извлечете. Между тем весьма многие завидуют вам черной завистью, вот и я подумывал забрать вашего подопечного на несколько деньков. Как мне было догадаться, что глава Янь лично примчится забрать его! Видно, он вам очень и очень дорог.

Гуан Линсань одевался как кабинетный ученый и производил впечатление человека просвещенного и благовоспитанного, но стоило ему открыть рот и заговорить, как тут же в его манере промелькнул самый что ни на есть адепт неправедного пути. В своих намеках он ничуть не стеснялся. – Также поговаривают, будто бы Зеркало Дхармы приобрело в Тогоне немалый вес, – неумолимо, будто не слыша собеседника, напирал Янь Уши. – Сам хан Куалюй всецело доверяет вашим советам. Как говорится, горы высоко, император далеко – пожалуй, только там вы и чувствуете себя как рыба в воде.

Как и всегда, Янь Уши говорил с нескрываемой издевкой. Иного вспыльчивого человека такой тон мгновенно оскорбит и выведет из себя, да только Гуан Линсань не мог позволить себе гневаться. Боевыми искусствами Янь Уши владел в совершенстве, и сражаться с ним попросту бессмысленно: как ни старайся, все равно не одолеешь. Слишком многие в цзянху спускали ему такую дерзость, отчего Янь Уши со временем взял в привычку грубить всем и каждому, и эта манера стала его опознавательным знаком.

Гуан Линсань на замечание Янь Уши чуть ухмыльнулся и отдал «дань вежливости»:

– Ну что вы! С главой Янем нам не сравниться. Влияние Чистой Луны разошлось по всей Северной Чжоу, и с некоторых пор вам благоволит сам император, во всем полагаясь на вас. Между тем школа Обоюдной Радости завоевала доверие императора Ци, тогда как в Чэнь господствует академия Великой Реки. Впрочем, положение последних шатко: буддисты и даосы хищно, будто тигры, кружат неподалеку, высматривая возможность прыгнуть на врага и заявить свое право на власть. Куда уж нам, Зеркалу Дхармы, тягаться с вами? Мы слишком слабы, вот и пришлось удалиться в дальние края. Больше деваться некуда.

Янь Уши чуть прищурился, у красивых «глаз феникса» пролегли едва заметные морщинки:

– Раз так, отчего ты не занят делами в Тогоне, а бродишь по чжоуским землям?

– Разумеется, я прибыл сюда разыскать главу Яня, – спокойно ответствовал Гуан Линсань. – Надеюсь, глава Янь проявит милость и вернет Зеркалу Дхармы Сянчэнь Гу – Душистую кость?

– Чего ради? – насмешливо отозвался Демонический Владыка. – Или на ней твое имя вырезано?

– Она – наследие моего учителя, – холодно напомнил тот.

Тут уж Янь Уши не стерпел и расхохотался во всю глотку:

– Помнится, десять лет назад ты и думать не смел говорить со мной в таком тоне! Неужели мужества набрался за все эти годы?

Следует добавить, что, пускай в цзянху испокон веку уважали лишь силу, многие школы боевых искусств предпочитали сохранять лицо, держаться хоть каких-то приличий и лишний раз черту не переступать. Однако неправедные школы относились к этому молчаливому согласию с полнейшим равнодушием и ничем себя не ограничивали, справедливо полагая, что кроме силы ничего и не требуется. Только силу они и превозносили, а до другого им дела не было. Как говорится, если силен, в Поднебесной ты получишь все, ну а ежели слаб, тебя ждет незавидный конец. Убьют иль покалечат – пеняй лишь на себя.

Десять лет назад, до того как уйти в затвор, Янь Уши держал в кулаке все три неправедные школы, да так, что те боялись даже вздохнуть. Но за годы многое поистерлось в их памяти. Многое… в том числе страх.

Несомненно, пребывая в затворе, Янь Уши далеко продвинулся в своем совершенствовании, но и другие несравненные не стояли на месте. Вдобавок не стоит забывать, что и Гуан Линсань входит в десятку лучших мастеров Поднебесной. Едва ли он уступает Янь Уши, а если все же уступает, то разница между ними – не разверзшаяся пропасть.

* * *

Очнувшись, Шэнь Цяо тихо застонал и с трудом разомкнул отяжелевшие веки. Перед глазами все расплывалось. Благо перед ним стояла не сплошная чернота, как это бывало прежде, но от слепоты это мало чем отличалось – все равно ничего толком не разглядеть. Измучившись вглядываться в расплывчатые силуэты, Шэнь Цяо предпочел снова закрыть глаза и больше ничего не видеть.

Вдруг над ним раздался нежный голосок:

– Господин Шэнь, просыпайтесь! Лекарство готово, надо выпить, пока теплое! Давайте-давайте, я вам помогу.

Он тотчас узнал Жужу, служанку при резиденции младшего наставника. Она прислуживала ему с того самого дня, как они прибыли сюда.

– Я в резиденции… младшего наставника? – оторопело спросил Шэнь Цяо. Сам он помнил лишь встречу с Гуан Линсанем, с которым так и не успел толком поговорить, поскольку лишился чувств.

Заслышав его вопрос, Жужу прыснула со смеху.

– Все так, господин, а иначе как бы тут оказалась Жужу? Хозяин принес вас обратно.

Следом она поднесла миску с отваром к губам Шэнь Цяо и терпеливо напоила его. Покончив с этим делом, служанка заботливо поправила ему одеяло.

– Приходил врач, осмотрел и сказал, что у вас недостаточно ци, к тому же при малокровии нужно больше пить кроветворных отваров.

Шэнь Цяо рассеянно кивнул.

– А где глава Янь?

– В кабинете, – с готовностью доложила Жужу. – Разговаривает со старшим молодым господином.

Тем самым она подразумевала, что Янь Уши вызвал Бянь Яньмэя, своего старшего ученика, и ведет с ним обстоятельную беседу.

Быть может, в поданной чаше кроме кроветворного отвара было еще что-то для успокоения духа, отчего Шэнь Цяо тотчас стало клонить в сон. Не успел он толком расспросить Жужу, как веки его отяжелели, глаза сами собой закрылись, и он задремал. Проспал Шэнь Цяо долго, а когда проснулся, уже стемнело и зажгли свечи. Сбоку от постели застыл чей-то размытый силуэт.

– Глава Янь? – невольно позвал Шэнь Цяо. Ощупав постель, он кое-как приподнялся и сел.

Услышав его зов, Янь Уши хмыкнул и опустил книгу, но не стал подходить к нему и как-либо помогать устроиться.

– Гуан Линсань бежал? – первым делом спросил Шэнь Цяо.

– Да. После поединка.

– Его боевые навыки отличаются известным мастерством, однако вам он, судя по всему, не соперник.

Больше Шэнь Цяо ничего не добавил. И даже не удивился своевременному появлению Янь Уши, который, можно сказать, спас его от неминуемого плена.

– Слышал, на пиру семейства Су ты сразился с Дуань Вэньяном, – вдруг завел разговор Янь Уши.

– Вы правы. И его умения просто превосходны. Со временем он достигнет расцвета сил несравненного Хулугу, когда тот сошелся в поединке с почтеннейшим Ци Фэнгэ.

– И каков он по сравнению с Кунье?

– Гораздо сильнее.

– Другими словами, твоя сегодняшняя победа – счастливая случайность? Ничего больше?

– Верно, – Шэнь Цяо не стал приписывать заслугу себе. – Прежде он сражался с Ли Цинъюем и получил тяжкую рану, благодаря чему я обрел преимущество.

– Только что я слушал твой пульс, и, надо сказать, положений из двух цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян» тебе явно недостаточно. В день, когда ты рухнул с пика Полушага, яд «Радость от встречи» уже проник в твои кости до самого мозга и разрушил основание. Прежде думалось, что и двух цзюаней хватит, дабы восстановить твои меридианы, но, как видно, исцеление незначительно. Но куда больше беспокоит то, что твое сердце Дао понемногу разрушается. В бою ты лишь приобретаешь новые повреждения, неровен час, оно и вовсе уничтожится. И тогда даже чудо тебе не поможет. Сколь бы ни был велик труд Тао Хунцзина, но если уж чудо не спасет, то и положения о Киноварном Ян окажутся бессильны.

Важно отметить, сердце Дао, о котором они говорили, никогда не было сердцем в обычном смысле этого слова. Так называли то самое основание, присущее совершенствующимся, средоточие, на которое те опирались. Дабы его заложить, Шэнь Цяо с раннего детства, как только поступил в ученики, неустанно работал с внутренней ци. То, что у него вышло в конце, и называлось «сердцем Дао». Но если оно разрушится, все те боевые движения, что он изучил, окажутся совершенно бесполезны, поскольку в них нельзя будет вложить истинную ци. Стало быть, Шэнь Цяо навсегда утратит то, что успел усвоить за многие годы, и никаких высот больше не достигнет.

Иначе сказать, в результате трудного поединка на пике Полушага и медленно действующего яда сердце Дао потерпело серьезные повреждения, и с тех пор Шэнь Цяо только тем и занимался, что восстанавливал его с помощью положений «Сочинения о Киноварном Ян». Средство это верное, иного способа не найти, однако беда в том, что Шэнь Цяо ознакомился лишь с двумя цзюанями из пяти, а не со всем трудом. К тому же, странствуя по вольнице-цзянху, невозможно избежать стычек с другими мастерами. Все они своими атаками как-либо повреждали ток ци Шэнь Цяо, отчего того беспрестанно отбрасывало к самому началу пути долгого исцеления. Сердце Дао вновь и вновь повреждалось, а это рано или поздно приведет к необратимым последствиям: однажды положения «Сочинения о Киноварном Ян» уже не помогут восстановить Шэнь Цяо внутренний ток и меридианы, и тогда от сердца Дао не останется даже воспоминаний.

Предупреждая Шэнь Цяо о неизбежном, Янь Уши по-своему лукавил, ведь он тоже был повинен в разрушении сердца Дао. Демонический Владыка никогда не давал Шэнь Цяо продыху, беспрестанно, вопреки болезни и слепоте, вызывая того на трудные поединки, где ничуть не жалел и доводил несчастного чуть ли не до полусмерти. Вот отчего Шэнь Цяо, слушая его предупреждения, сказанные серьезным, даже мрачным тоном, не знал, что и думать. Как будто Демонический Владыка позабыл, какой вклад внес в мучения своего подопечного! Как лучше его описать? Двуличным? Бесстыжим? Сумасбродом? Шэнь Цяо даже растерялся от такой наглости.

Впрочем, упрекать Янь Уши вслух или уличать во лжи он не стал, а вместо этого спросил:

– Раз завели про это речь, безусловно, у вас уже созрело подходящее решение?

– А то, – невозмутимо согласился Янь Уши. – Откажись от сердца Дао и позволь мне пересадить тебе Демоническое сердце. В таком случае ты сможешь сразу же приступить к «Основному Канону Феникса и Цилиня», и твоя беда уйдет сама собой.

Шэнь Цяо устало вздохнул:

– Что ни говори, а глава Янь привык действовать продуманно и на каждом шагу старательно закрепляет свои позиции. Мое почтение! Однако вы забыли кое-что важное: если пересадить человеку Демоническое сердце, природа его неминуемо исказится – он станет переменчив нравом, в нем проснутся жестокость и кровожадность. Возможно, вас такое порадует, но для меня это все равно что утратить свою суть. В чем польза для меня? Даже если преуспею в боевых искусствах?

Янь Уши не сдержал ядовитой ухмылки:

– Что есть суть? Человек от природы зол. Разве, следуя велениям своего сердца, ты тем самым не следуешь своей сути? Вспомни Чэнь Гуна и сколько добра ты ему сделал. Вместе вы путешествовали, пережили множество невзгод, но в решающий момент он решил навлечь на тебя беду, впутать в свое грязное дельце, хотя у него была сотня способов отвертеться и спасти тебя! Но чего от него ждать? Никто не учил его ни читать, ни писать, ни ладить с другими, происхождение у него низкое, отчего он и сам сделался низким человеком. Разве его низкий поступок не соответствует низости, что вошла в его плоть и кровь, одним словом, его сути?

Шэнь Цяо хотел было отвернуться от его обличающих речей, но Янь Уши схватил даоса за подбородок и насильно повернул к себе, дабы не позволить избежать неприятного разговора.

– Ты же с завидным упорством держишься за сердце Дао и свое благочестие, но лишь потому, что ни разу не бывал в настоящей беде, – досказал Янь Уши ему прямо в лицо. – Еще никто не доводил тебя до полного отчаяния. Или я не прав?

Веки безжизненных глаз Шэнь Цяо медленно опустились, дабы тотчас приподняться. Длинные тонкие ресницы затрепетали. Он молча выслушивал все обвинения, сыплющиеся на него градом, пока не вымолвил одно-единственное слово:

– Правы.

Но Янь Уши не унимался:

– В положениях «Сочинения о Киноварном Ян» скрыта огромная сила, но даже она не способна породить бытие из небытия. Ныне твое основание повреждено, на каждом шагу у тебя горлом идет кровь, чуть больше усилий – и ты лишаешься чувств. Дело твое дрянь, и ни за какие три-пять лет твое боевое искусство не восстановится. Так и будешь бродить по белу свету полумертвым, пока окончательно не издохнешь. Мало того! Всяк знает, что ты проживаешь в резиденции младшего наставника, слухи о нашей связи вскоре разойдутся по всей Поднебесной. А я, да будет тебе известно, нажил немало врагов, и те думают объединиться. Но мне-то они ничего не сделают, а вот тебя можно пленить. Как считаешь, что с тобой станется? Под пытками они вытянут из тебя положения той цзюани, что я уничтожил, а затем и вовсе надругаются над тобой, убьют и всячески осквернят тело. Надобно же им выместить злобу! Ну? Что скажешь? Хочешь и это снести? Стоит ли так цепляться за сердце Дао?

Тут терпение Шэнь Цяо лопнуло, и он, оттолкнув руку Янь Уши, воскликнул:

– Вот когда все это случится, тогда и отвечу на ваш вопрос! А ныне главе Яню не стоит обо мне беспокоиться!

Однако, встретив такой отпор, Янь Уши отчего-то не пришел в ярость, не стал убеждать еще настойчивее, а только фыркнул со смеху. Лицо его прояснилось.

– Ладно тебе, не серчай. Я лишь хотел страху на тебя нагнать, а ты сразу на дыбы!

Эта перемена в поведении оставила Шэнь Цяо без слов. Говорят, понять женщину сложнее, чем отыскать иголку в стоге сена. Но оказалось, что понять Демонического Владыку – все равно что отыскать иголку на бескрайнем поле.

К счастью, их спор прервали – кто-то постучал в дверь.

– Входи, – откликнулся Янь Уши.

К ним тут же шмыгнула Жужу с миской готового отвара в руках.

– Вторая чаша лекарственного питья для господина Шэня, хозяин.

– Поставь сюда, – распорядился тот.

Жужу повиновалась и, уходя, напомнила больному:

– Господин Шэнь, отвар надобно выпить, пока горячий, так он лучше подействует.

Поблагодарив услужливую девушку, Шэнь Цяо и впрямь потянулся за чашей, обхватил ее двумя руками, поднес ко рту, залпом осушил и невольно скривился.

С детства у Шэнь Цяо был один маленький недостаток: он любил сладкое и терпеть не мог горькое, отчего со времен ученичества на горе Сюаньду всячески избегал принимать лекарства. Узнав, что можно, направляя ток ци, укрепить свое тело и навсегда избавиться от всех недугов, он принялся неустанно упражняться, отчего вскоре сделался самым усердным учеником обители. Другие считали его прилежным и трудолюбивым, а он-то на деле просто не желал пить ничего горького! Впрочем, от лекарств, если приходилось их принимать, Шэнь Цяо никогда не отказывался. У Янь Уши он тоже нос не воротил, а безропотно выпивал все, что бы ни давали. Тем не менее от детской привычки так просто не избавиться. Всякий раз, когда Шэнь Цяо поглощал что-нибудь горькое, уголки его губ начинали подрагивать сами собой, а лицо – кривиться, что было заметно другим.

И Янь Уши тоже подметил это. Как только Шэнь Цяо поставил на место пустую чашу, тот схватил лежавший на блюде засахаренный фрукт и ловко сунул его в рот больному.

– А-Цяо, – медовым голосом начал Янь Уши, – если тебе не по нраву все горькое, мог бы и сказать мне. Я бы тогда распорядился всякий раз добавлять в отвар немного солодового сахара. Ну же, улыбнись, не надо хмуриться!

Его забота, равно как и уступчивость несколько мгновений назад, оставила Шэнь Цяо без слов. Он вдруг ощутил страшное измождение от выходок Демонического Владыки. Недавние происшествия тоже отняли у него все силы, и теперь он чувствовал, как сильно устал и душой, и телом.

Видя, какой нежной заботой господин окружает Шэнь Цяо, Жужу невольно улыбнулась понимающей улыбкой. Она провела с этим добрым и учтивым даосом уже порядочно времени и привязалась к нему всей душой. И оттого надеялась, что ее хозяин, как и она сама, всячески расстарается для гостя. Бедной девушке и невдомек было, что Шэнь Цяо подсунутый фрукт едва проглотил, хотя в первое мгновение подумывал выплюнуть его прямо в лицо своего благодетеля. И от замысла отказался сугубо потому, что это было ниже его достоинства. Сладость фрукта нисколько не перебила горький отвар, ведь тот оказался куда горше всех предыдущих. Вдобавок чуть только Шэнь Цяо проглотил фрукт, как в животе его опасно забурлило.

Тем временем Янь Уши, подперев щеку, с усмешкой наблюдал за бурей в душе Шэнь Цяо. Но заметив, что даос вот-вот взорвется возмущением, он оставил свои неуместные ухаживания и торопливо подсунул для обсуждения новую тему:

– Сегодня я был во дворце, встречался с императором Чжоу. Он велел мне передать, что желает тебя видеть.

– Меня? – Шэнь Цяо так и застыл на месте. Что ни говори, но Янь Уши удалось завладеть его вниманием.

– Отправимся к нему завтра с утра. Он примет тебя примерно к часу дракона, после всех встреч с сановниками.

– Но зачем же я понадобился императору? Случаем, вы не знаете, глава Янь? Ведь ныне я не занимаю никакого положения и едва ли отличаюсь от простолюдинов.

– А ты догадайся, – с усмешкой бросил тот.

Будучи знаком с упрямством Янь Уши как никто иной, Шэнь Цяо понимал, что так просто подсказок из него не вытянешь. Делать нечего, пришлось рассуждать самому.

– Накануне я побывал в усадьбе Су, на пиру, устроенном в честь дня рождения матушки главы семейства. Там мне пришлось сразиться с Дуань Вэньяном, однако весть об этом не могла так быстро дойти до императорского двора и самого императора. Следовательно, его желание меня увидеть не связано с недавним происшествием. Стало быть, дело в горе Сюаньду? Возможно, его величество как-то прознал, что Тюркский каганат пригласил Юй Ая и других братьев обители проповедовать даосизм на востоке? Безусловно, Тюркский каганат и Северную Чжоу сейчас объединяет брачный союз, однако правители этих государств никогда не доверяли друг другу и втайне вынашивают коварные замыслы, притом держат ухо востро, поджидая очередного хода противника. Иначе сказать, чжоуский император желает, чтобы я что-то для него сделал?

– Умница! – обрадовался Янь Уши и захлопал в ладоши. – Вот видишь, и сам догадаешься, даже если я промолчу!

– Но чего желает от меня чжоуский император? – размышляя, Шэнь Цяо нахмурился.

– Вот пойдешь к нему и сам все узнаешь, – отмахнулся Демонический Владыка. – Заодно я хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня.

Шэнь Цяо в знак несогласия покачал головой:

– Если придется попрать все законы земные и небесные, я ничем не смогу вам помочь.

– О чем ты? – как будто удивился Янь Уши и, протянув руку, провел пальцами по лицу подопечного, несколько задержавшись на его губах. Отвернуться Шэнь Цяо не успел, отчего прикосновение получилось слишком долгим, и губы от него несколько порозовели. Янь Уши же, не обращая на это никакого внимания, тем временем продолжал:

– Помнится, при царствах Цинь и Хань гора Сюаньду процветала. Если верить слухам, первым настоятелем вашей обители стал странствующий даос, освоивший искусство предсказания срока жизни по голосу. Сама Сюй Фу некогда училась у него.

На это Шэнь Цяо вежливо посмеялся и возразил:

– В миру любят раздувать слухи о нашей обители. К сожалению, мне неизвестно, была ли какая-либо связь между женщиной-тинхоу и основателем школы Сюаньду. Умение гадать по наружности – одно из главных даосских искусств, доступное всем. Предсказание срока жизни по голосу – навык более сложный и редкий, впрочем, не такой уж удивительный. Как известно, голос исходит из тела, и, если то страдает каким-либо недугом, это обязательно скажется на голосе. К примеру, при избытке огня в легких он становится хриплым и глубоким, слышится свист, какой издают ручные меха. Если совершенствующийся сколько-нибудь смыслит в боевых искусствах и медицине, ему не составит труда догадаться, в чем тут дело.

По его объяснениям Янь Уши понял, что Шэнь Цяо и в самом деле владеет этим умением.

– Тогда я хочу, чтобы ты послушал голос Юйвэнь Юна.

Шэнь Цяо в удивлении свел брови:

– Думается, при дворе чжоуского императора хватает искусных лекарей. К тому же во врачевании важнее всего смотреть, слушать, опрашивать и прощупывать пульс. Не может быть, чтобы ни один придворный лекарь не заметил недуг самого императора! Боюсь, от меня не будет большого проку – в предсказании срока жизни по голосу я не слишком-то хорош.

– Дело в том, что в молодости Юйвэнь Юн стал свидетелем того, как Юйвэнь Ху подкупил придворного лекаря, дабы тот подмешал яд в пищу иль питье Юйвэнь Юя, – пояснил Янь Уши. – С тех пор наш император всячески скрывает болезни и отказывается принимать у себя целителей. По своей воле он ни за что не допустит, чтобы его осматривал и лечил придворный лекарь. Однако вот уже сколько лет император днями и ночами поглощен заботами о государстве, и запущенные болезни в нем уже укоренились. Боюсь, тело его получило существенные повреждения. Безусловно, некоторые соображения на этот счет у меня имеются, но я хочу, чтобы и ты послушал его.

Подумав над сказанным немного, Шэнь Цяо чуть кивнул:

– Сделаю как пожелаете.

Получив его согласие, Янь Уши расплылся в улыбке:

– Мой А-Цяо – лучше всех!

Заслышав очередное «А-Цяо», Шэнь Цяо застыл с каменным лицом.

Увидев, что тот опять отдалился, Янь Уши вдруг объявил:

– У меня есть для тебя подарок, – и хлопнул в ладоши. Кто-то из служанок поспешил заглянуть в комнату.

– Какие будут приказания, хозяин?

– Принеси сюда тот короб с мечом, что хранится у меня в кабинете.

Служанка кивнула, поспешила удалиться и вскоре вернулась с требуемым коробом. Она подавала его почтительно, вытянув обе руки.

Взяв короб, Янь Уши пару раз ласково провел по его крышке ладонью, после чего вложил его прямо в руки Шэнь Цяо. Тот с недоумением ощупал его, отыскал замок, раскрыл и неожиданно для себя коснулся кромки меча. Не сдержав счастья, он воскликнул:

– Это же Шаньхэ Тунбэй – Скорбь гор и рек!

– Рад? – посмеиваясь, спросил Янь Уши.

– Премного благодарен вам, глава Янь, что сберегли его!

Когда Шэнь Цяо очнулся после падения с пика Полушага, меча при нем уже не было. В первое время он почти ничего не помнил и даже не знал, что прежде владел клинком. Позже, вспомнив о своем прошлом, Шэнь Цяо попробовал было поспрашивать о мече Янь Уши, но тот уклонился от ответа, и надоедать ему с расспросами Шэнь Цяо посчитал неуместным. В конце концов, какие у него основания полагать, что Скорбь гор и рек подобрал именно Демонический Владыка? Еще при падении меч мог затеряться между скалами. А если Янь Уши и впрямь завладел им, то тут ничего не поделаешь. Будучи больным и немощным, Шэнь Цяо постыдился бы просить у этого несравненного столь благородный клинок, не говоря уже о том, чтобы владеть им.

Но раз потеря нашлась, как теперь не радоваться? Скорбь гор и рек Шэнь Цяо получил в подарок от учителя, когда ему только-только исполнилось семь, и с тех пор он ни на мгновение не расставался с ним: куда он, туда и меч. За годы владения он стал для Шэнь Цяо куда больше, чем просто искусно выкованным клинком. Вот и теперь, воссоединившись со своим «другом», Шэнь Цяо почувствовал, сколь дорог ему Шаньхэ Тунбэй: лик даоса так и светился священным восторгом, изящные руки беспрестанно поглаживали кромку меча. В этот счастливый миг Шэнь Цяо напоминал искусно вырезанную статую из белого нефрита. Мало кто на этой земле сумел бы остаться равнодушным при виде его неземного образа.

И Янь Уши не стал исключением. Хоть он был не из тех, кто охоч наслаждаться ароматом цветов и оберегать нефрит, но никогда не отказывал себе в удовольствии полюбоваться на чужую красу. При виде счастья Шэнь Цяо сердце его возрадовалось, и он не удержался от соблазна еще немного подразнить своего подопечного:

– Улыбнись-ка еще разок, – медовым голосом попросил Янь Уши, чем тут же стер с лица даоса блаженное выражение. Шэнь Цяо испуганно поджал губы, черты его окаменели.

Делать нечего, пришлось Янь Уши, пусть и не без досады, идти на попятную:

– Эх, А-Цяо, А-Цяо! Чего же ты унылый вид делаешь? Я, можно сказать, вернул нефрит в целости и сохранности в царство Чжао, а ты вот как со мной! Так-то ты меня благодаришь!

Однако, пожив немного с «демоном», Шэнь Цяо и сам научился лукавить:

– Разве глава Янь вернул мне Скорбь гор и рек не в знак благодарности за то, что я завтра отправлюсь к императорскому двору и предскажу, сколь долгой будет жизнь чжоуского государя?

На эту уловку Янь Уши лишь снисходительно улыбнулся и проронил:

– Ну что ж, как пожелаешь.

Шэнь Цяо не стал обращать внимания на его сумасбродства и вместо этого заговорил о своем:

– Недавно вы верно сказали: мои важнейшие меридианы повреждены, и даже с помощью положений двух цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян» вернуться к прежнему боевому искусству будет до крайности трудно. Однако я не хочу разрушать сердце Дао и ступать на неправедный путь. Как понимаю, вы желаете взрастить во мне достойного противника, но, к сожалению, вам придется подождать никак не меньше восьми-десяти лет, а до того сражения со мной не доставят вам никакого удовольствия. В таком случае, с вашего позволения, глава Янь, я хотел бы покинуть Северную Чжоу сразу после императорского приема.

Но Янь Уши не придал его словам особого значения:

– Куда же ты направишься? Ты так плох, что без защиты тебе уже не обойтись. Достаточно двух-четырех мастеров боевых искусств, чтобы взять тебя измором, сражайся они с тобой по очереди или нет. Можно сказать, своей глупостью ты обрекаешь себя на милость врагов.

– Однако путей совершенствования – великое множество, и по пальцам не счесть их все, – начал издалека Шэнь Цяо. – Но все они сводятся к двум основным: путь отшельника или же путь в бренном мире. Ежели выбрал обретать себя в миру, дóлжно терпеливо сносить все помехи и трудности, вызванные шестью страстями и мирской суетой. Таков и мой путь постижения Дао. Вы совершенно правы, сейчас я мало на что способен, но все же решил: даже если придется трудно, я как-нибудь выберусь из беды и постою за себя. Оставшись под защитой главы Яня, разве не окажусь я тем самым в добровольном заточении? И чем же моя участь будет отличаться от той, что мне обещана на горе Сюаньду?

Вот как он рассудил.

Безусловно, Шэнь Цяо уже пал на самое дно, перепачкался в грязи и пыли, дошел до жалкого состояния, и теперь любой имеет право вытереть о него ноги. Тем не менее он все равно боролся за достойное существование, пусть даже из последних сил, стремился шаг за шагом взойти на прежнюю высоту. Друзья предали его, за добро заплатили черной неблагодарностью, но Шэнь Цяо как будто не принял эти горести близко к сердцу. Однако его упорство было что обоюдоострый меч: других так и подмывало лишний раз наступить на него, потопить его в еще большем грехе и грязи, дабы посмотреть, выдержит ли он на сей раз, не сломится ли его дух. Будет ли это личико еще прекраснее, если он зальется слезами и станет умолять о пощаде?

Янь Уши, прекрасно зная, каков даос из себя и что его ждет, со смехом согласился:

– Раз желаешь уйти, держать тебя не стану. Однако советую повременить. Быть может, ты слышал, что Чжоу и Чэнь собираются заключить союз? Академия Великой Реки аж отрядила своих людей, и те сопроводили сюда чэньского посла. Император принял его и со дня на день предложит соглашение, которое, разумеется, отправит с собственным послом. Притом его величество справедливо опасается, что государство Ци будет чинить этому союзу всяческие препоны, отчего собирается направить адептов Чистой Луны на защиту посла. Сперва я подумывал поручить это дело Бянь Яньмэю, но теперь решил, что отправлюсь сам. Тем более меня давно там поджидает Жуянь Кэхуэй, а с ним надобно повидаться. Как ты знаешь, он входит в тройку величайших мастеров Поднебесной. Неужели тебе не любопытно взглянуть на наш поединок?

Каким бы свободолюбивым Шэнь Цяо ни был, но против такого соблазна не мог устоять. Услыхав, что намечается бой между двумя прославленными мастерами, он тут же оживился:

– Стало быть, глава Янь уже послал вызов владыке Жуяню?

– К чему мне так стараться? – хмыкнул Янь Уши. – С тобой, А-Цяо, все ясно, до драки ты не охоч, но не станешь же ты думать, что все такие же, как ты? Да как только Жуянь Кэхуэй прознает, что я вот-вот явлюсь на правый берег Янцзы, он тут же примчится туда и сделает все, чтобы сразиться со мной. Если он повергнет меня, то не только прославится на всю Поднебесную, но и очернит славное имя школы Чистой Луны, что неизбежно скажется на ее влиянии в Северной Чжоу. В таком случае поднимут голову все те, кто не прочь разжиться богатством и почетом, а также жаждет подорвать доверие Юйвэнь Юна ко мне. Они сочтут, что этот поединок – весьма выгодное дельце. Даже не знаю, сколь многих он расшевелит и заставить действовать…

Поразмыслив над его суждениями, Шэнь Цяо волей-неволей согласился. Безусловно, он не одобрял способы Демонического Владыки расправляться с врагами, но в то же время не мог не восхищаться им как мастером боевых искусств.

– Как заманчиво… Поединок двух величайших мастеров нашего времени… Такое никто упустить не захочет, – с восторгом отозвался он. – Сие зрелище соберет немало любопытствующих. Даже если устроить поединок в глуши, слухи о нем разойдутся по всей Поднебесной, и все дремучие леса и бескрайние поля будут полниться совершенствующимися. – Прямо как во время твоего поединка с Кунье на пике Полушага, – не скрывая ехидства, подхватил Янь Уши. – Тогда ты проиграл на глазах у всей вольницы-цзянху и разом утратил свои пост и доброе имя.

Шэнь Цяо, наткнувшись на его издевку, пораженно умолк. Глядя на него, Янь Уши расхохотался:

– А что? Мысль-то неплохая! Испокон веку конфуцианцы только тем и заняты, что языком чешут о вещах путаных и пространных да поучают всякого без дела и без спросу. Разглагольствования Жуянь Кэхуэя так и вовсе нагоняют на меня тоску. Ежели одолею его, я буду вправе запретить ему вести свои речи и впредь докучать другим. Да как бы он не пожалел, что я его не прикончил… Решено! Заставлю-ка его прилюдно принести клятву умолкнуть на веки вечные!

* * *

На следующее утро Шэнь Цяо и Янь Уши встали рано и отправились к императорскому двору. Прибыв на место, они вдруг обнаружили, что государь, учтя слепоту одного из гостей, послал за ними повозку, которая подвезла их прямо к залу Установления Спокойствия, иначе прозванному Цяньань. В противном случае им пришлось бы идти пешком от ворот резиденции до главного зала приемов, на что потребовалось бы немало времени.

После падения империи Хань в Поднебесной разразилась смута, больше известная под названием Троецарствие. В эпоху Цзинь страну удалось объединить, но спокойствие было недолгим: вспыхнул пожар войны, вынудивший перенести столицу в другое место. После всех бед правящая династия сохранила власть только над юго-востоком. Следующее столетие прошло в раздоре, известном как эпоха Шестнадцати варварских государств. Единого императора больше не было, а у многочисленных властителей уже не хватало ни людей, ни средств на постройку величественных дворцов. Те из них, кто добился сколько-нибудь значимого успеха, предпочитали все, что у них есть, тратить на войну, благодаря которой можно было защититься от врагов, а также собрать побольше земель и захватить чужие богатства. В том же духе рассуждал и государь Северной Чжоу. Вот отчего его дворец не шел ни в какое сравнение с дворцами ханьской эпохи – Вэйян и Чанлэ, Бесконечным и Вечной радости.

О самом Юйвэнь Юне ходила и дурная, и благая слава. Жил он просто, о народе заботился, но вместе с тем был донельзя мнителен, с сановниками и подданными обращался строго. Взойдя на трон, он тут же запретил буддизм и даосизм, да и с конфуцианцами дружбы не водил. Свою поддержку он направил на легистов, чья школа переживала упадок еще со времен императора У-ди. Также чжоуский император благоволил школе Чистой Луны, которая помогла ему укрепить власть и влияние, за что его многие осуждали.

С тех пор как Шэнь Цяо покинул гору Сюаньду и отправился в путешествие, ему доводилось слышать немало об этом государе. Мнения ходили самые разные, но, пожалуй, гораздо чаще о нем отзывались дурно, чем хорошо. И когда император изволил поинтересоваться, что о нем говорят в народе, Шэнь Цяо не стал льстить ему, а ответил так, как счел нужным. Это случилось вскоре после того, как его и Янь Уши учтиво пригласили войти к его величеству.

Впрочем, Юйвэнь Юн начал издалека:

– Говорят, господин какое-то время скитался в народе и лично пережил многие горести и невзгоды. Стало быть, имел неудовольствие наблюдать их воочию. Хотелось бы знать, как в народе отзываются о Нас?

Чуть поколебавшись, Шэнь Цяо сказал всю правду без утайки:

– Есть те, кто бранит, и те, кто превозносит.

Юйвэнь Юн на это расхохотался и не преминул допытаться:

– За что же превозносят? За что же бранят?

– Превозносят вас за скромность и искоренение взяточничества. Бранят же за то, что запретили буддизм с даосизмом, поощряете вой ны, а с людьми обходитесь слишком сурово.

Выслушав его, Юйвэнь Юн задал другой каверзный вопрос:

– Прежде господин был настоятелем горы Сюаньду. Запретив буддизм и даосизм, Мы стали врагами и вам. Вы, должно быть, ненавидите Нас?

Его вопросы следовали один за другим, опомниться он не давал, и чувствовалось, что чжоуский государь – человек властный, привыкший выискивать у других тайные умыслы.

На беду, Янь Уши ничуть не собирался помогать Шэнь Цяо как-нибудь отговориться и тем самым выйти из затруднительного положения. Он сидел себе на коленях и отстраненно наблюдал, как Юйвэнь Юн допрашивает своего гостя.

Наконец Шэнь Цяо нашелся, что следует сделать:

– Осмелюсь спросить ваше величество, отчего же вы запретили буддизм и даосизм?

На это император охотно дал обстоятельный ответ:

– Простой народ суеверен и слепо верит всему, о чем говорят буддисты и даосы. Они готовы пожертвовать все, что имеют при жизни, дабы после уповать на награду, что ждет их в следующей. Следовательно, принимаются бездельничать без меры. Это во-первых. Во-вторых, непомерные пожертвования, взятые у народа, позволили буддистам и даосам заполучить обширные пахотные земли, куда они берут работать крестьян, но делают это задарма, прикрываясь тем, что те якобы поступили в учение. В-третьих, налоги буддисты и даосы платить не желают, весь урожай оставляют себе. К чему же это приведет? Императорский двор не получит ни зернышка риса, тогда как те будут постепенно набирать силу и власть, перестанут признавать законы и в конце концов обратятся против Нас. Тем самым они посеют в народе смуту. Иными словами, случится то же, что и шестьдесят лет назад, когда Фацин провозгласил себя новым Буддой, собрал толпу и устроил бунт.

В исконных землях хуася императорская власть испокон веку значила куда больше любых религиозных течений. И ежели какое-то из них начинало угрожать благосостоянию государства, его тотчас запрещали и всячески искореняли. Безусловно, ныне были виновны буддисты, однако пострадали и даосы: они угодили под горячую руку разошедшегося государя. Юйвэнь Юн, желая предотвратить возможные беды, запретил разом и буддизм, и даосизм.

Что до конфуцианцев, то с ними вышла иная история, и виной тому удивительное недопонимание. Сперва Юйвэнь Юн желал возвысить их, для чего лично отправил Жуянь Кэхуэю письмо, велев прибыть в Чанъань и начать проповедовать свое учение. Но тот вежливо отказался, чем привел императора в страшный гнев. Ведомый им, Юйвэнь Юн запретил и конфуцианство, тем самым обратив против себя сразу три учения Поднебесной.

Изложив свои соображения, Юйвэнь Юн пристально посмотрел на Шэнь Цяо и задал очередной каверзный вопрос:

– Господин и сам даос. Несомненно, вы считаете, что Мы ошибаемся?

– Дао подобно воде, – в ответ невозмутимо изрек Шэнь Цяо. – Вода приносит пользу всем существам и не борется с ними. Дао следует самому себе и уподобляется пылинке. Лишь тот, кто следует велению Неба и собственному сердцу, может познать Дао.

Тем самым он намекнул, что даосы, о которых говорит император, являются ложными адептами учения, и те, кто вредит другим ради собственной выгоды, считаются хуже грязи. Своим ответом Шэнь Цяо надеялся подсказать, что нельзя по своекорыстным властолюбцам судить о всех даосах.

Увидев, что гость отвечает просто и четко, без колебаний, притом не просит ни за даосизм, ни за себя, ни за свою школу, Юйвэнь Юн весьма обрадовался, черты лица его разгладились. Прежде до Шэнь Цяо на прием приходили лишь те, кто думал только об одном – как бы выпросить у императора некоторые послабления, и ради того пускался в пространные рассуждения.

Дослушав Шэнь Цяо, Юйвэнь Юн заметил:

– Мы уже наслышаны о славе горы Сюаньду, и сегодня случай наконец-то свел Нас с господином Шэнем. С первого взгляда ясно, что ваша обитель вполне заслужила свою громкую славу. Целыми днями Мы только и слышим, как другие просят за даосизм и буддизм, а лучше бы эти люди послушали вас! Те даосы, с кем я борюсь и кого запрещаю, – адепты ложного учения, мошенники, прикрывающиеся именами небожителей. Они даже не ступали на путь постижения Дао! Такие не нужны ни государству, ни народу. Чем быстрее Мы с ними покончим, тем всем будет лучше! – последнее он сказал с кровожадной свирепостью.

Шэнь Цяо его речь не слишком-то пришлась по нраву. И хотя он не имел отношения к тем, кто выколачивает из других подаяние и вымогает поля, но к даосам себя причислял, а потому не мог встать под знамя императора в его борьбе с даосизмом. Впрочем, Юйвэнь Юн и не желал слышать от него льстивые речи. Покончив с угрозами, он снова взглянул на Шэнь Цяо, сидевшего за столиком слева, и, не сводя с него глаз, заговорил куда мягче, чем было до этого:

– Для Нас встреча с господином – все равно что встреча со старым знакомцем. Ваши манеры утонченны и вызывают уважение и восхищение. Нам бы хотелось помочь вам возродить основы даосизма и проповедовать его таким, каков он должен быть. Что вы думаете по этому поводу?

– Сей даос плохо понимает, о чем говорит ваше величество, – скромно ответствовал Шэнь Цяо. – Прошу пояснить для сего ничтожного.

Юйвэнь Юн в своих решениях и поступках был, что называется, свиреп как гром и быстр как ветер. Дела он вел открыто, с людьми говорил начистоту и не любил кружить вокруг да около.

– Мы уже выслушали младшего наставника Яня и знаем, что в тот день на пике Полушага вы проиграли сугубо потому, что пали жертвой заговора. В таком случае Пурпурный дворец Сюаньду не имеет права отнимать ваш пост настоятеля. Как говорится, если человеку не рады в одном месте, стало быть, его с радостью примут в другом. Раз господину на гору Сюаньду больше хода нет, ничто не мешает вам воссоздать учение Сюаньду здесь, в Чанъане. Господин – великий талант и просияет везде, где бы он ни был.

Только на этих словах на лице Шэнь Цяо отразилось удивление. На сей раз император выразился предельно ясно: он желает, чтобы его гость остался в Чанъане и основал свою даосскую обитель. Иными словами, открыл двери еще одного Пурпурного дворца Сюаньду. И поскольку Шэнь Цяо был назначен настоятелем самим Ци Фэнгэ, вопроса преемственности в этом случае не возникнет. Ни у кого язык не повернется заявить, будто бы новый Пурпурный дворец – лишь подделка.

Но тогда в Поднебесной появятся два Пурпурных дворца Сюаньду, и начнется противостояние между новой школой, основанной Шэнь Цяо, и старой, что расположена далеко-далеко, на самой вершине горы Сюаньду. Притом император намекал, что готов поддержать Шэнь Цяо в его начинаниях, одолжить ему влияние императорского двора, однако эта услуга, разумеется, не будет безвозмездной. Также первое время новый Пурпурный дворец Сюаньду будет слаб и неизбежно зависим от покровительства государя. Судя по всему, выдвигая столь щедрое предложение, Юйвэнь Юн желал воспользоваться Шэнь Цяо, дабы насадить среди даосов собственное влияние и навязать свои воззрения.

Другое дело, что и сам Шэнь Цяо в накладе не останется. Если он согласится, император тотчас возвысит его, и он встанет наравне с другими главами школ и обителей. В таком случае Янь Уши уже не сможет дразнить его и обращаться как с ручной зверушкой или игрушкой.

Размышляя об этом, Шэнь Цяо невольно бросил взгляд на Демонического Владыку – тот, пусть и сидел на коленях, умудрялся сохранять вальяжный вид человека, устроившегося со всеми удобствами. Пожалуй, так держаться мог разве что глава неправедной школы Чистой Луны. Выражение лица вполне соответствовало позе: черты разгладились, уголки губ приподнялись в полуусмешке. Янь Уши как будто не чувствовал, что в словах государя таится угроза для него самого, а, скорее, с большим интересом выжидал, что ответит ему Шэнь Цяо.

Над предложением Юйвэнь Юна гость раздумывал недолго. Выждав некоторое время, Шэнь Цяо почтительно начал:

– Премного благодарен за вашу доброту, ваше величество, однако сей ничтожный даос не достоин такой чести. Боюсь, я недостаточно добродетелен и не оправдаю ожиданий вашего величества.

Юйвэнь Юн удивился, на лице его промелькнула тень неудовольствия. Он-то считал, что выдвинул выгодное предложение, пусть даже в основе его лежит неприкрытая корысть: укрепить собственное положение и императорскую власть в мире совершенствующихся.

Услышав отказ своего подопечного, Янь Уши усмехнулся и несколько дерзко напомнил:

– А я говорил, ваше величество, что А-Цяо – истинно благородный муж: чем гнуть шею, скорее погибнет, но милости ваши не примет. Вы же, ваше величество, мне не поверили, так еще побились со мной об заклад. Ну а теперь, когда проиграли, как вы намерены расплатиться?

И хотя младший наставник позволял себе много вольности, Юйвэнь Юн вовсе не рассердился, а лишь растерянно произнес:

– Мы не понимаем ваших чаяний, господин. Столько скитаться по белу свету – и вдруг отказывать Нам? Разве Наше предложение не вдохновило вас? Не побудило начать новую жизнь? Неужели вы смиренно отойдете в сторону и уступите предателям гору Сюаньду? Смиритесь с тем, что никто во всей Поднебесной не понимает и не принимает вас? Мало того! Кругом считают вас человеком никчемным и пропащим! Так для чего отказываться?

Шэнь Цяо загадочно улыбнулся ему, но промолчал.

Завидев эту улыбку, Юйвэнь Юн помрачнел пуще прежнего, однако приказать схватить этого человека и заключить под стражу он не мог – не было весомой причины. Государю ничего не оставалось, кроме как сохранить лицо. Выждав немного, тот проронил:

– Что ж! Еще раз обдумайте Наше предложение, господин. Ежели передумаете и пожалеете о своем решении, приходите к Нам в любое время, и мы поговорим.

Закончив так, он со смехом обернулся к Янь Уши и молвил:

– А что до вас, младший наставник, то во всей Поднебесной не сыскать сокровищ, которые вы не смогли бы достать, если бы захотели. Лишь одна по-настоящему драгоценная вещь хранится во внутреннем дворце, и то цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», однако с нею вы уже ознакомились. Что иное вы сочтете таким же ценным? Быть может, вы позволите уладить наш спор тем, что сегодня Мы угостим вас обоих?

Судя по тому, сколь вольно Юйвэнь Юн разговаривал с Янь Уши, можно было предположить, как высоко он ценит Демонического Владыку. Быть может, относится даже с большим уважением, чем к собственным сановникам. Император был человеком властным и сильным, и лишь Янь Уши, пожалуй, не уступал ему в силе и могуществе, а потому они могли беседовать сколько-нибудь на равных.

* * *

Отобедав, Шэнь Цяо и Янь Уши вышли из дворца, но заговорили лишь тогда, когда сели в повозку, присланную из резиденции младшего наставника.

– Что скажешь? – первым нарушил молчание Янь Уши.

Шэнь Цяо нахмурился.

– Судя по голосу, он уже давно страдает от печеночного огня. То, что долго подвергается жару, становится сухим и хрупким. Боюсь, ему недолго осталось.

Янь Уши на это глубоко задумался. Увидев, какую перемену вызвали его слова, Шэнь Цяо поспешил добавить:

– Но мои познания несовершенны, к тому же я не лекарь. Не исключено, что я услышал что-то не то или неверно истолковал. Уж лучше попросить его величество обратиться к придворному лекарю, дабы тот его осмотрел.

Нельзя сказать определенно, что в те годы Юйвэнь Юн был тяжело болен. С тех самых пор как он вырвал власть из рук двоюродного брата Юйвэнь Ху, этот человек трудился на благо государства, не щадя живота своего: вставал рано, ложился поздно, всегда держался настороже и ни на мгновение не забывал о делах управления страной. Чтобы привлечь на свою сторону тюрок, Юйвэнь Юн пошел даже на то, чтобы взять супругу из Тюркского каганата. Сделав ее императрицей, на этом он не успокоился и день за днем относился к ней нежно и ласково, дабы тюрки поверили в искренность его намерений. Разумеется, подобное зависимое положение стало бы унизительным для любого императора тех времен, в особенности для такого властного и могущественного человека, каким был Юйвэнь Юн. Тем не менее он все терпеливо сносил и не позволял себе жалоб, а поскольку с детства отличался крепким здоровьем, в первые годы правления никто за ним недуга не подмечал.

Однако с течением времени любое тело стареет и изнашивается, будь оно хоть выковано из железа. Когда ин, вэй, ци и кровь полностью придут в негодность, человека ждет неминуемый конец. Но порой никаких признаков погибели не наблюдается, все как будто работает исправно. В таком случае даже если придворный лекарь осмотрит императора, он, скорее всего, ничего толком не найдет. Быть может, небольшую недостаточность ци и признаки переутомления, но не более того. И тогда он, разумеется, скажет побольше отдыхать и восстанавливать свои силы, но к этому совету больной никогда не прислушается.

Янь Уши на сомнения спутника ничего не ответил, а когда заговорил, речь пошла уже о другом. Он спросил:

– Отчего же ты отказался от милости императора? В твоем плачевном положении его предложение очень кстати: ты бы только выиграл и ничего не потерял.

– А мне любопытно, отчего же глава Янь говорит об этом столь равнодушно, – уклонился от вопроса Шэнь Цяо. – Но давайте предположим, что я согласился, и новый Пурпурный дворец приобрел поддержку императора. В таком случае появление даосской обители неизбежно потеснит школу Чистой Луны и уменьшит ее влияние. Так отчего же глава Янь как будто не против?

– Сколько бы новых школ ни завелось в Чжоу, на положении Чистой Луны это никак не скажется, – самодовольно начал объяснять тот. – Чистая Луна нужна для таких дел, какие нельзя поручить всем другим школам. Или поручить можно, однако те откажутся из-за того, что сочтут их безнравственными или недостойными. Чего ни коснись, лишь на школу Чистой Луны можно опереться во всем. Сейчас императору тридцать два года, он только-только встал на ноги. Надобно, чтобы он прожил никак не меньше десяти лет, дабы я мог сказать, что мое дело сделано.

Выслушав его, Шэнь Цяо в недоумении склонил голову набок:

– Вы говорите о своем чаянии объединить три ветви, вышедшие из школы Солнца и Луны?

– Знаешь ли ты, как далеко простирались владения империи Хань? – вместо ответа спросил Янь Уши.

– Если память не изменяет, в пору расцвета она соседствовала с династией Чосон Вимана на востоке и присоединила к себе земли Цзяочжи на юге. На западе она простиралась за горы Цунлин, а на севере граничила с горами Иньшань.

– А каковы были владения империи Цзинь, которую основал Сыма Чжао?

Стараясь припомнить, Шэнь Цяо нахмурился:

– После раздела царства Цзинь некоторые земли из-за предшествовавшей смуты уже отделились. К примеру, Когурё, Пэкче и Силла. При Цзинь они уже не входили в Центральную равнину. Тогда же на землях к западу от Хуанхэ стали подниматься сяньбийцы и цяны. И хотя империи Цзинь все-таки удалось объединить Центральную равнину, та простиралась вовсе не так далеко, как это бывало при династиях древности эпохи расцвета… К тому же вскоре разразилась Война восьми ванов…

– И с тех пор Центральная равнина пребывает в раздробленности, – закончил за него Янь Уши. – Сначала Восстание пяти варварских племен, потом Шестнадцать варварских государств. Как видишь, смута длится и по сей день. Уже целых двести пятьдесят девять лет минуло.

Шэнь Цяо на это тяжко вздохнул:

– Уже двести пятьдесят девять лет в наши земли вторгаются варвары, и всякий, у кого есть хоть капля власти и армия, спешит основать собственное государство и объявить себя императором, притом не умея защитить даже то, что создал. В итоге одна война сменяется другой, восстания идут за восстаниями, беспорядки все множатся, народ бежит на тысячи ли на север, запад, юг и восток, теряя дома, хозяйства и родных! Все эти земли усеяны трупами!

– Верно, – посмеиваясь над его переживаниями, согласился Янь Уши. – Еще никому за эти двести лет не удалось объединить Поднебесную. В мыслях на этот счет тоже царит разлад. В академии Великой Реки мнят себя самыми что ни на есть традиционными конфуцианцами, и оттого считают, что не след ханьцам смешиваться с варварами и только Великой Чэнь предопределено заполучить Небесный мандат. Юйвэнь Юн запретил учение буддистов и даосов, и те, обозлившись, назвали его тираном, неспособным к великому делу воссоединения. К тому же в Поднебесной полным-полно тех, кто втайне или открыто строит ему козни и жаждет его падения. Ведь если падет Юйвэнь Юн, падет и Северная Чжоу. Что до меня, то я все делаю наоборот: поддерживаю того государя, который не пользуется всенародной любовью, и всячески помогаю объединить Поднебесную под его властью. Представь, каково будет, если неправедная Чистая Луна сумеет претворить в жизнь то, в чем не преуспели три главных учения – конфуцианство, буддизм и даосизм!

В этом вопросе Янь Уши опять же следовал своей привычке, и ничего более. Если другие говорили ему, что нечто невозможно осуществить, он тут же загорался желанием испробовать это и любой ценой добиться успеха. Вся Поднебесная твердила, что Юйвэнь Юн жесток и не подходит на роль просвещенного государя, а Янь Уши, наоборот, стремился всячески поддержать того в притязаниях на господство над исконными землями хуася. Демонический Владыка был уверен: кто бы ни прочил ему поражение, ни выказывал неодобрение или вовсе мешал, всяк в конце отвесит себе пощечину за то, что засомневался в нем и выставлял его, Янь Уши, замыслы не в лучшем свете. Таков уж был этот несравненный: сумасбродный, своенравный, своевольный человек. Его недруги аж зубами скрежетали, глядя, как он преуспевает, но совладать с ним не могли.

И по этой же причине покушений на Юйвэнь Юна не было. Всяк, кто вздумает пойти против неугодного императора, будет неизбежно иметь дело с Янь Уши, а тот был что крутая гора: ни подняться, ни объехать. Само то, что на стороне чжоуского государя стоит такой могучий боец, отбивало у людей всякую охоту что-либо предпринимать.

– Слышал, что наследный принц еще юн, – вдруг переменил разговор Шэнь Цяо. – Почему же глава Янь не возьмется за его воспитание и обучение? Отчего не желает помогать ему? Чжоуский император не вечен. Не случится ли так, что все ваши старания и начинания пойдут прахом?

Поигрывая кисточкой, висевшей у дверцы повозки, Янь Уши лениво заметил:

– А что сделаешь, если наследный принц из тех, о ком говорят «из гнилого дерева доброй вещи не вырежешь»? Неужели и выбитые зубы проглотишь с кровью? Или подговариваешь меня помочь совершенному болвану взойти на престол, дабы после склонить перед ним голову?

Шэнь Цяо пораженно умолк, предположив, какой смысл может стоять за этими словами. Догадка, что пришла на ум, поразила его до глубины души, и он не удержался от скоропалительного вопроса:

– Вы хотите захватить трон?!

Янь Уши фыркнул со смеху:

– Придет же тебе в голову! Трон меня нисколько не интересует. Как думаешь, хорошо ли живется Юйвэнь Юну? День за днем он видит тех, кого терпеть не может, обсуждает бесконечные донесения чиновников, в которых сути – чуть. Мало того! Женился он на женщине, которую не любит, и держит ее во внутренних покоях, точно какой-нибудь сундук. Ночи напролет, не смыкая глаз, он правит докладные сановников. Встает раньше петухов, ложится позже собак. Единственная радость и опора в жизни – призрачная слава властителя необъятного края. Разве тебе не жаль его? Да и стань я императором, боюсь, за три года вычистил бы казну дочиста, промотав все богатства государства. Разве сейчас я не свободнее? И сам себе не хозяин?

Шэнь Цяо в недоумении покачал головой:

– Тогда я совершенно вас не понимаю.

– Подумай еще немного – и, несомненно, догадаешься. Ну же! Ты ведь так умен! Если угадаешь – получишь награду. Что скажешь, м-м? – последний вопрос он игриво протянул, уподобляясь в этом Бай Жун, что любила изобразить капризную и угодливую красавицу.

Заслышав в тоне Демонического Владыки эти нотки, Шэнь Цяо и сам не сдержался – уголки его губ дрогнули в непрошеной улыбке. Неужели все адепты неправедного пути напускают на себя такую игривость?

Впрочем, он ни на мгновение не забывал, сколь испорчен Янь Уши: он уже прогнил до мозга костей. Если он что-то и говорил, прибавляя тону игривости или сердечности, то лишь для того, чтобы повергнуть собеседника в замешательство или применить к нему уловку. И все же, несмотря на откровенную лживость и непредсказуемость Демонического Владыки, Шэнь Цяо не мог не признать за ним редкую проницательность и рассудительность, умение увидеть, что на самом деле творится в Поднебесной, что для людей из вольницы-цзянху большая редкость. Безусловно, из этого разговора Шэнь Цяо извлек для себя превеликую пользу.

К тому времени оба пришли к одному и тому же выводу: не стоит надеяться, что преемник Юйвэнь Юна станет опираться на Чистую Луну так же, как это делает нынешний император. Как только Юйвэнь Ху предали смерти, следом за ним впали в немилость и буддисты. Очевидно, те в первую очередь постараются вернуть себе былое доброе имя и славу в Северной Чжоу, для чего предложат преемнику свои услуги. Что до Янь Уши, то он, похоже, не жаждет трона, а о наследном принце отзывается до крайности пренебрежительно. Нетрудно догадаться, к кому в первую очередь обратятся его соперники.

И тут Шэнь Цяо как осенило. Он осторожно поинтересовался:

– Глава Янь хочет… поддержать иного просвещенного государя?

– Мой А-Цяо и правда умница! – обрадовался Янь Уши и рассмеялся.

Шэнь Цяо разом помрачнел. И кто тут «твой А-Цяо»? Но Янь Уши как будто не заметил его недовольства. Более того, он потянулся к своему спутнику и потрепал за щеку, после чего добавил:

– Все верно. И на примете у меня циский князь Юйвэнь Сянь, что отвергает и буддизм, и даосизм. Воин он доблестный, в армии его любят. Он-то наверняка сумеет продолжить устремления Юйвэнь Юна.

Сказав так, Янь Уши придвинулся поближе к Шэнь Цяо и шепнул на ухо:

– Но только это великая тайна! Гляди, никому не проболтайся. Об этом я никому ни словом не обмолвился, а тебе сказал, поскольку полагаюсь на тебя. Понял меня, м-м?

Шэнь Цяо решил благоразумно промолчать. Интересно, можно ли сделать вид, будто он ничего из этого не слышал?

* * *

Шел четвертый день четвертого лунного месяца, погода стояла прекрасная, ярко светило солнце. С ладным скрипом катились колеса повозки, унося ее все дальше и дальше. Короб поместили на отличнейшие ремни, отчего ее совсем не трясло на ухабах. Занавеска на окошке повозки, вопреки обыкновению, была поднята, и оттуда веяло сладкими ароматами. Вне всяких сомнений, там ехали женщины.

Их путешествие длилось никак не меньше половины месяца, но, когда вокруг раскинулись земли Чэнь, Юй Цзы, обитательница повозки, вдруг поняла, что ни капли не устала от столь долгой и трудной дороги. Совсем наоборот: чем дальше они заезжали, тем веселее и радостнее становилось у нее на сердце.

Дело в том, что госпожа Юй Цзы была родом с правобережья реки Янцзы, выросла в Цзянькане и теперь спустя многие годы возвратилась в родные края. Потому-то про себя она ликовала и в нетерпении то и дело выглядывала из окошка, дабы вобрать ясным взором все, что видит кругом.

Вместе с ней в повозке ехала служанка. И ей потребовалось в очередной раз трижды окликнуть свою госпожу, прежде чем там соизволила оторваться от красот за окошком и усесться обратно.

– Госпожа, видно, так рада, что у нее душа вот-вот из тела вылетит! – в шутку заметила девушка.

– Как же не вылететь? Я уже десять лет не была на правом берегу Янцзы! – на этих словах госпожа Юй Цзы вновь не удержалась и выглянула наружу. – Уезжала я совсем девочкой, еще не понимая, как же тут красиво! Но вот я вижу родные края и чувствую, что, оказывается, все эти годы тосковала по ним на чужбине! Бесспорно, на севере хорошо, а все же на родине лучше!

Выслушав ее, служанка заметила:

– Вашему господину здесь приходится тяжко: ему повелели отправиться в Чэнь и вручить верительные грамоты здешнему императору. И хотя на нем лежит такое бремя, он все равно не забыл взять вас с собой! Ясно как день, он истинно любит госпожу! Можно ли желать лучшего супруга?

Юй Цзы на этих словах ярко вспыхнула, смутилась и умолкла.

Дело в том, что она была наложницей Юйвэнь Цина, вошла в его дом три года назад, и, поскольку супруг души в ней не чаял, в усадьбе к ней относились так, будто это она была главной женой. Сейчас же Юйвэнь Цина отправили послом в Чэнь, и то, что он кроме стражи и всех необходимых должностных лиц взял с собой еще и Юй Цзы, само по себе говорило о том, как он благоволит ей.

Времена были неспокойные, на дорогах бесчинствовали разбойники, и торговому люду от них спасу не было, отчего они стали либо заручаться покровительством властей, либо брать наемников для охраны. Но как только многие из них прознали, что Чжоу шлет своего посла на юг, купцы тотчас валом повалили к Юйвэнь Цину в надежде примкнуть за определенную плату к его процессии. Среди тех, кто просился в вереницу, оказалось немало крупных торговцев, связанных с чжоуской знатью, и Юйвэнь Цину было неудобно им отказать, вот он и взял всех с собой, отчего обоз уж слишком разросся и растянулся до крайности. Впрочем, чем больше людей, тем лучше: никто не осмелится напасть на огромную толпу, да к тому же под защитой мастеров из вольницы-цзянху.

В тот день они только-только покинули округ Юаньчжоу, а до очередного крупного города еще было добираться и добираться. Завидев почтовую станцию (а попадались они весьма редко), Юйвэнь Цин решил встать на отдых в течение половины большого часа. Чуть только он отдал распоряжение, как неповоротливая процессия встала намертво. Кто-то из обоза отправился на станцию за кипятком, ну а кто-то принялся за припасы, заготовленные для такого случая.

Самой Юй Цзы было непозволительно ввиду своего положения выходить из повозки, но своей служанке, молоденькой и донельзя бойкой, она ничего не воспрещала, и та могла выбегать когда заблагорассудится. Вот и теперь та радостно выскочила из повозки и вприпрыжку обежала весь лагерь, дабы после вернуться к своей госпоже с вестями и слухами:

– Госпожа, в нашем обозе есть повозка, что катится сразу за повозкой господина! – первым делом сообщила она. – Там наверняка кто-то есть! Но на всем длинном пути никто ни разу не видел, чтобы оттуда выходили люди! Странно-то как!

Юй Цзы не отнеслась к ее рассказу серьезно:

– Может, ты просто не видела, как оттуда выходят?

Служанка помотала головой.

– Вовсе нет! Я подслушала разговоры других, и все как один страшно удивляются, что никто оттуда не показывается! И никто не знает, кто в этой повозке едет! Неужели эти неизвестные прямо там и едят, и пьют, и испражняются? Какая же там грязища тогда!

– Не мели чепухи! – рассердилась на нее Юй Цзы, на что та лишь показала госпоже язык, а потом добавила:

– Уж господину точно известно, кто там едет. Почему бы вам, госпожа, не спросить у него?

– Тебе любопытно, вот ты и спрашивай, а я не стану.

– А еще я слышала, что торговцы поспорили, кто в той повозке окажется, – не унималась служанка. – Уж больно она большая да нарядная… Не иначе как это…

– Кто?

– Новая возлюбленная господина!

От этого Юй Цзы чуть изменилась в лице. Поглядев на нее, служанка торопливо добавила:

– Да, может, они глупости всякие болтают! Сама вот я думаю, что глупость одна, да и только! Но как их ругать? Им же неведомо, что господин истинно любит только мою госпожу!

Однако ее щебетание нисколько не утешило Юй Цзы. Сама она прекрасно понимала, что живет всего лишь наложницей высокопоставленного человека. Безусловно, сейчас она прекрасна и любима, у нее роскошные наряды и изысканные яства. Что ни попросит – все для нее сделают. Однако все это в ее распоряжении лишь до тех пор, пока Юйвэнь Цин души в ней не чает. Если ее красота увянет, а его любовь истощится, настанут черные дни, и тогда участь Юй Цзы будет куда плачевнее, чем даже участь этой молоденькой служанки.

Вот отчего молодая госпожа страшно боялась утратить расположение Юйвэнь Цина. Стоило ей услышать лишь намек на то, что у него может появиться другая, как ее охватило смятение. Если служанка права и в повозке действительно спрятана несравненная красавица, а она, Юй Цзы, ни сном, ни духом, стало быть, Юйвэнь Цин весьма дорожит своей новой возлюбленной. Как бы та вскоре не заняла ее, Юй Цзы, место!

Надо сказать, что Юй Цзы за эти три года уже вполне усвоила, как следует угождать своему господину. Она всегда помнила о своем месте, никогда не спрашивала о том, чего ей знать не следовало или что Юйвэнь Цин не желал никому доверять, и этим-то Юй Цзы завоевала его благосклонность. Но вести, принесенные служанкой, встревожили ее не на шутку, да так, что бедняжка до вечера не находила себе места.

К счастью, в сумерках ее посетил господин, и Юй Цзы встретила его ласково, стараясь всячески угодить. Убедившись, что он ею вполне доволен, она стала потихоньку выведывать, что это за повозка такая и кто в ней сидит:

– Господин, что за барышня едет в повозке сразу за вами? Быть может, ей уже тошно с утра до ночи сидеть взаперти? Пожалуй, сей наложнице следует пригласить ее к себе? Мы бы с сестрицей поболтали немножко, развеяли бы скуку.

Юйвэнь Цин на миг опешил от ее предложения, но после, сообразив, в чем тут дело, рассмеялся и отмахнулся от нее:

– Эх ты! Если доподлинно не знаешь, к чему спрашиваешь? Не следует знать то, что тебе не нужно. Проку от этого тебе никакого, так чего беспокоиться? Просто сиди пока у себя, тревожиться не о чем.

Сам он был не прочь поразвлечь ее, да стенки короба повозки были слишком тонки: от других людей, бродящих взад-вперед, Юйвэнь Цина с наложницей отделяло всего ничего. Так что, как бы он ни томился желанием, понимал, что сейчас не время для опрокинувшейся жар-птицы и упавшего феникса. Юйвэнь Цин только и мог, что чуть приласкать Юй Цзы, а после с досадой удалиться в свою повозку.

Стоило Юйвэнь Цину уйти, как молоденькая служанка тут же заглянула внутрь и с улыбкой спросила:

– Ну как вы, госпожа? Теперь спокойны?

Юй Цзы, покраснев, с неохотой посмотрела на нее долгим взглядом. – Господин наверняка хорошенько утешил госпожу, – не унималась девица. – Ну так что же? Что за красавица едет в той повозке?

Юй Цзы лишь покачала головой.

– Он ничего не сказал. Но мне думается, что там никакая не красавица. Я же не главная жена, к чему господину скрывать, что у него появилась новая возлюбленная? Разве мне он не в силах признаться? – под конец в ее голосе зазвучали нотки ревности, незаметные для самой же Юй Цзы. – Но я видела, как из повозки выходила служанка! – вдруг запротестовала ее услужница.

– Что? – испугалась Юй Цзы.

– Видела, видела! – затараторила та, опасаясь, что госпожа ей не поверит. – Вот только что! Она вышла с бурдюком – верно, воды набрать. И до того прелестная! Торговцы как ее увидали, так и уставились во все глаза! И хлопать забывали!

– Неужели там и в самом деле женщина? – в замешательстве пробормотала Юй Цзы.

– А может, госпожа завтра подарит мне какую-нибудь безделушку, и я под этим предлогом заведу беседу с незнакомкой? И так прознаю, что у них и как?

– Нехорошо это… – в сомнении протянула Юй Цзы. – Если дойдет до господина, он будет недоволен.

– Я потихоньку! – заверила ее служанка. – Господин и не узнает. А вот госпоже надобно выведать, кто ее соперница, дабы придумать что-нибудь в ответ! Иначе у нее отберут любовь господина, а она и знать не будет, кто это расстарался!

Помедлив в нерешительности, Юй Цзы в конце концов вынула из прически нефритовую шпильку и вручила служанке с наказом:

– Тогда будь осторожна и всячески постарайся, чтобы господин ничего не заподозрил. Если ничего не получится, не упорствуй.

– Не волнуйтесь, госпожа!

Что тут сказать? Подобные доверительные беседы между госпожой и служанкой – не редкость для внутренних покоев.

Вечером Юйвэнь Цин не стал посещать свою наложницу, и госпожа и служанка, как обычно, улеглись спать в повозке. Пусть по дороге им попадались постоялые дворы и роскошные гостиницы, но так было куда безопаснее. Под охраной мастеров боевых искусств, нанятых императором, Юй Цзы спала сладко и спокойно. Долгое путешествие выдалось на редкость безмятежным. Единственное неудобство состояло лишь в том, что весь путь приходилось сидеть в душном коробе, отказывая себе в прогулках на свежем воздухе.

* * *

В полночь Юй Цзы ни с того ни с сего проснулась. Как оказалось, ее лица коснулся сквозной ветерок. В недоумении она широко распахнула глаза и стала вглядываться в царящую повсюду черноту. Но не успела издать ни звука – кто-то ловко заткнул ей рот. И следом до нее донесся чей-то смешок.

– А сон-то у тебя чуткий! Считай, тебе повезло: сегодня я добрая, убивать не буду. Эх, он даже лошадь готов спасти! Если разделаюсь с тобой, то он, поди, проникнется ко мне еще большим отвращением.

Это было последнее, что той ночью услышала Юй Цзы, перед тем как лишиться чувств.

Как оказалось, к ней заглянула служанка. Хорошенько укрыв госпожу одеялом, она ловко выскочила из короба, подхватила все свои юбки и опрометью бросилась к повозке Юйвэнь Цина. Там ее встретила стража, и девушке ничего не оставалось, кроме как тоненьким голоском позвать:

– Господин! Господин!

Судя по всему, Юйвэнь Цин еще не спал. Чуть погодя поднялась занавеска, и показалось его недовольное лицо:

– В чем дело?

Служанка опасливо покосилась на стражу, как будто смутилась, и еле слышно прошептала окошку:

– У госпожи скоро наступят те самые дни! Она с вечера беспокойно спала. А теперь и вовсе ей приснился дурной сон! Она сейчас сидит и плачет! Господин, вы не навестите госпожу?

Юйвэнь Цин и сам был не рад одиночеству. Вместе с ним путешествует такая красавица, а он спит под одеялом один! Невыносимая мука. И потому, заслышав просьбу служанки, он тут же разволновался и заторопился к своей наложнице.

– Схожу посмотрю, – бросил он другим.

Заметив, что господин уходит, стражники, приставленные императорским двором, тоже засобирались, на что Юйвэнь Цин, смущенно кашлянув, стал их всячески отговаривать:

– Не нужно, не нужно, господа! Я всего лишь проведаю наложницу и тотчас вернусь.

Он знал, что бойцы, приставленные глядеть за ним, обладают острейшим слухом и взором. Что бы ни случилось в повозке, они услышат совершенно отчетливо, особо не стараясь, что стало бы неловко для всех.

Стража не осталась довольна его распоряжением, впрочем, возражать они и не подумали. Люди, приставленные к Юйвэнь Цину, не были обычными сторожевыми псами, кого дозволено шпынять всякому, кто только пожелает. Пускай их называли придворными мастерами боевых искусств, но все они принадлежали к Чистой Луне и не подчинялись ничьим приказам, кроме Янь Уши и Юйвэнь Юна. Как правило, они сопровождали самого императора, и то, что их снарядили глядеть за каким-то жалким послом, глубоко оскорбило этих воинов. Некоторое высокомерие им тоже было присуще, а потому, заслышав распоряжение Юйвэнь Цина, они с безразличным видом застыли на месте. Тем более нужная повозка стояла неподалеку, до нее – всего два шага сделать, и посол поднялся туда прямо у них на глазах. Вот отчего к своевольному решению Юйвэнь Цина охрана отнеслась попустительски.

Но едва Юйвэнь Цин, поднявшись за служанкой, оказался внутри, как дверь за ним захлопнулась, и он почуял неладное.

– Юй Цзы, почему ты не зажгла свет? – первым делом спросил он и хотел было уже оглянуться, но опоздал.

Спины бесшумно коснулся холодок, пробирающий до самых костей, – то была нефритовая шпилька, сжатая в изящной ручке. Незнакомка двигалась стремительно: не успел Юйвэнь Цин и глазом моргнуть, как шпилька на полцуня вонзилась в его тело, и одежды не стали ей помехой. На лице посла застыл ужас, рот скривился от подступающего крика. Теперь-то он понимал, что его заманили в ловушку! Ему ничего не оставалось, кроме как корить себя за глупость: зачем же он оставил бойцов на посту? Да, они в двух шагах от него, но злоумышленница гораздо ближе и уж точно успеет проткнуть ему сердце!

Юйвэнь Цин впал в такое отчаяние, что едва ли не видел, как весь Диюй приветственно машет ему. Однако, на удивление, шпилька не продвинулась дальше, а, наоборот, как будто подалась назад, пока ее и вовсе не выдернули. Получив свободу, Юйвэнь Цин завалился вперед, прямо на лежащую без чувств Юй Цзы, и невольно заключил наложницу в объятия. Однако от того, что держит в руках красавицу, Юйвэнь Цин испытал вовсе не воодушевление. Он в ужасе завопил:

– На помощь! На помощь! – и поспешил оглянуться.

На его удачу, злоумышленница, взявшая личину служанки, была уже такова. Выскочив из повозки, она молниеносно преодолела несколько чжанов, однако некто оказался быстрее нее. Черный силуэт мигом настиг девушку, и, когда они сошлись, оба как будто обменялись несколькими ударами. Девица вскрикнула от боли, и неведомая сила отбросила ее в сторону.

Следом Юйвэнь Цин распознал в черной фигуре Янь Уши и так обрадовался ему, что едва не кинулся в ноги и не обнял тому колени:

– Младший наставник! Младший наставник, спасите! – надрывался посол.

Его вопли прервал странный свист, как будто несущийся со всех сторон, – что-то, разрезая воздух, направлялось прямо к ним. Затем показались незнакомые фигуры и, точно призраки, ринулись к Юйвэнь Цину и Янь Уши. Счастье спасенного сменилось смертельным ужасом: не обращая никакого внимания на кровоточащую рану на спине, Юйвэнь Цин стремглав бросился обратно в повозку своей наложницы Юй Цзы. Повезло, что его никто не остановил. Похоже, пришедшие за его головой столкнулись с Демоническим Владыкой и его учениками, сопровождавшими обоз, и теперь дрались не на жизнь, а на смерть.

Разумеется, прежде чем отправить Юйвэнь Цина послом в государство Чэнь, Юйвэнь Юн обстоятельно предупредил его, что Северная Ци постарается всеми правдами и неправдами помешать этому союзу. Однако в ту пору Юйвэнь Цин опрометчиво решил, что император несколько преувеличивает возможную угрозу. Сановника успокаивало еще и то, что сторожить его послали самого Янь Уши. И это же тешило тщеславие Юйвэнь Цина: мало кто мог похвастаться, что сам Демонический Владыка будет охранять его покой. И все же он последовал императорскому наказу и скрыл присутствие Янь Уши в посольстве. Другие думали, что за повозкой Юйвэнь Цина едет еще одна наложница вроде Юй Цзы. Но кто бы мог подумать, что все эти ухищрения придутся как нельзя кстати? В одну из ночей, прямо в дороге, на Юйвэнь Цина устроили покушение!

Небольшая хитрость, связанная с сокрытием Янь Уши, принесла определенную пользу. Знай злоумышленники, что посла сопровождает сам Демонический Владыка, они бы, несомненно, не стали так торопиться и не позволили бы столь быстро себя обнаружить. Быть может, их замысел стал бы хитрее, а действия – куда более осторожным, да так, что уже не убережешься. Теперь же, если Янь Уши и его ученики расправятся со злодеями, дальнейшее путешествие пройдет гораздо спокойнее, ведь большинство недругов и соперников, скорее всего, погибнут. Несомненную пользу в случившемся видел и сам Юйвэнь Цин.

Однако здраво размышлял он недолго. Прислушавшись к лязгу клинков и почуяв густой запах крови, Юйвэнь Цин задохнулся от смертельного ужаса. Даже присутствие Янь Уши его больше не утешало.

Впрочем, от страха за себя его отвлекла другая страшная мысль. Чуть только она пришла на ум, как Юйвэнь Цин весь содрогнулся, бросился к бесчувственной Юй Цзы и поспешил поднести палец к ее ноздрям. Стоял он над ней долго, пока всячески не убедился, что она жива и дышит. Вздохнув и сам с нескрываемым облегчением, Юйвэнь Цин в изнеможении опустился на колени подле наложницы, прямо на дно короба повозки.

Тем временем снаружи бушевало кровопролитное сражение. От его звуков смертельно перепугался не только Юйвэнь Цин, но и все торговцы, сопровождавшие обоз. Попрятавшись где придется, они боялись из своих укрытий и нос высунуть. Некоторые из них, кто был похрабрее и претендовал зваться мастером боевых искусств, пробовали было помочь выставленной страже. Но поступили они опрометчиво: не успели несчастные и мечом замахнуться, как их сразу перебили.

Напавшие на обоз, как говорится, имели злое сердце и беспощадную руку. Лиц они не скрывали – не потрудились озаботиться. Всяк, кто имел несчастье завидеть налетчиков, не успевал ни убежать, ни отбиться. Всего мгновение – и они становились бесприютными духами.

Тем не менее и злоумышленникам пришлось несладко. Очевидно, то были адепты Обоюдной Радости, и четверо старейшин этой школы уже окружили Янь Уши, однако следом они обнаружили, что оказались в бедственном положении. Сколько бы построений они ни принимали, Янь Уши без труда разрушал их, отбрасывая противников по разным сторонам. Не успели четверо что-либо сообразить, как потерпели от него полный разгром. Разумеется, они пробовали брать его в кольцо, тем более на их стороне было численное превосходство, однако Демонический Владыка не отступил, а сражался с ними дерзко и легко, ничуть не показывая ни страха, ни усталости. Его одного хватило, чтобы без особого труда повергнуть всех четверых.

За этим и застал его Сяо Сэ. Выйдя на поле боя, он тут же ударом ладони по пустоте отбросил кого-то в сторону. Спешить на помощь старейшинам он и не подумал. Вместо этого Сяо Сэ решительно направился к повозке, где, предположительно, укрылся Юйвэнь Цин. На ходу он вдруг заметил на ближайшем дереве Бай Жун, которая сидела там, скрестив руки на груди. Не удержавшись от насмешки, Сяо Сэ злобно выпалил:

– Да от тебя никакого толку, шимэй! Только больше вреда! Столь ничтожную услугу спросили, а ты и здесь оплошала! Неужели думаешь, что после такого учитель решится тебе что-либо поручать?

Та со смехом отозвалась:

– Но шисюн Сяо не сказал мне, что тут будет Янь Уши! Если ты так силен, отчего сам не сразишься с ним?

Сяо Сэ на ее упрек лишь равнодушно хмыкнул, а ответа не удостоил. Вместо этого он, добравшись до искомой повозки, с размаху хлопнул по ее боку, и та мигом разлетелась в щепки. Когда те улеглись, показался перепуганный Юйвэнь Цин.

Но убить его Сяо Сэ не успел: на него накинулись новые противники. То были адепты Чистой Луны, призванные сопровождать процессию. Разумеется, одолеть Сяо Сэ они не могли, но им хватило сил, чтобы порядочно задержать его.

Как известно, в случае, если разница сил между противниками невелика, решающим становится вовсе не запас внутренней ци и не совершенство отточенных навыков, а опыт в настоящих схватках. К тому же, едва Сяо Сэ расправлялся с одним адептом, как на его место вставал другой, отчего бой непомерно затягивался. Не выдержав, Сяо Сэ рявкнул бездействующей соученице:

– Учитель приказал нам убить Юйвэнь Цина, а не громить весь обоз в драке! Живо помоги мне, пока старейшины занимают главу Яня!

Но та даже не шелохнулась, а начала громко канючить:

– Как бы не так! Мы же тщательно все обговорили! Учитель велел покончить с Юйвэнь Цином без лишнего шуму! Сказал улучить возможность, дабы все прошло тихо и гладко! А я что? Столкнулась с Янь Уши и еле как вырвалась! До сих пор в груди болит! У меня и сил никаких не осталось! Как же я помогу тебе, шисюн Сяо?

На ее поток нескончаемых жалоб Сяо Сэ лишь скрипнул зубами, про себя проклиная Бай Жун, всю ее родню и предков, а также самого Сан Цзинсина, учителя этой негодницы. Но как бы он ни бушевал про себя, а убить Юйвэнь Цина не мог – его обступили несколько бойцов.

Но тут Сяо Сэ заметил, что посол бросился к другой повозке, отчаянно таща за собой какую-то красавицу – не то живую, не то мертвую. Вид удирающей жертвы окончательно вывел адепта Обоюдной Радости из себя. Он накинулся на охрану обоза, вставшую у него на пути, и безо всякой жалости обрушил на нее всю свою мощь. Разметав всех, он погнался за разозлившим его сановником.

К тому времени Юйвэнь Цин уже укрылся в повозке. Завидев, где тот прячется, Сяо Сэ холодно усмехнулся: ну каков же дурак этот Юйвэнь Цин! Неужто он решил, что его укрытие отлито из чистого железа? Уж лучше бы в лес бежал – все лучше, чем прятаться в тесном коробе!

Вот о чем думал Сяо Сэ, перед тем как занести карающую руку. Как и в прошлый раз, он хотел разломать эту повозку в щепки, как вдруг…

Что-то встало перед ним невидимой преградой. И в следующий миг на него хлынула волна истинной ци, вынуждая отступить!

Дверца повозки распахнулась, и оттуда вышел прекрасный бледный господин.

Глава 17

Милосердие

Попадись Сяо Сэ такой красавец раньше, и он бы ни за что не устоял перед соблазном пленить его да замучить до смерти, но сейчас ему было не до того, и даже вглядываться в лицо незнакомца он не стал. Сяо Сэ твердо решил этой ночью покончить с Юйвэнь Цином. Раз уж Бай Жун оплошала, то он тем более не имеет права потерпеть неудачу. Безусловно, Сяо Сэ понимал, что в присутствии Янь Уши преуспеть не так уж легко, но попытаться все равно стоило.

Вытащив из-за пояса складной веер, Сяо Сэ небрежно махнул им – между пластин выскочили острейшие крошечные лезвия. Метнув веер в незнакомца, Сяо Сэ оттолкнулся от земли, воспарил и бросился на врага, рассчитывая поквитаться с наглецом, решившим помешать ему.

Что до Шэнь Цяо, то поначалу он не собирался ввязываться в драку, ведь после каждого боя ему требовалось все больше и больше времени, дабы оправиться от внутренних повреждений. В конце концов его сердце Дао могло попросту разрушиться. Да и в его вмешательстве, как думалось, не было нужды: посольство сопровождал Янь Уши, и Шэнь Цяо о защите никто не просил. Но как только Юйвэнь Цин забрался к нему в повозку, таща за собой бесчувственную Юй Цзы, у Шэнь Цяо не осталось выбора.

Им грозит смертельная опасность, враг гонится за ними по пятам, еще немного – и настигнет… Как же тут отвернуться?

Между тем Сяо Сэ совсем не ожидал, что встретит отпор, поскольку хорошо знал Янь Уши и его привычку полагаться только на себя и не брать помощников. И как же он неприятно удивился, когда навстречу ему из повозки вышел второй боец, чью мощь нельзя было недооценивать. Очень кстати Сяо Сэ припомнились свежие слухи из цзянху. Сопоставив описание с обликом человека перед ним, он тотчас догадался, с кем имеет дело. – Настоятель Шэнь, вам не кажется, что драться за честолюбие Янь Уши – это попросту унизительно? Слыханное ли дело! Глава выдающейся даосской обители вдруг стал бегать по поручениям Демонического Владыки! – сказав так, Сяо Сэ холодно рассмеялся.

Выставив ладонь, он стал посылать волны истинной ци, и каждая была одна другой сильнее. Они стремительно накатывали на Шэнь Цяо прибоем, не давая тому ни мгновения передохнуть. Вместе с тем над даосом так и порхал веер, начиненный лезвиями, подчиняясь малейшему движению воли Сяо Сэ. Это оружие не только защищало хозяина, закрывая любые бреши в его заслоне из ци, но и беспрестанно выискивало уязвимости противника. Можно сказать, на защитника повозки навалились сразу с двух сторон.

Сам Шэнь Цяо не желал затягивать бой, потому и вооружился не бамбуковой тростью, а сразу вынул из ножен Шаньхэ Тунбэй – Скорбь гор и рек. Лезвие меча засияло и стало испускать волны немыслимого света. Те, накладываясь друг на друга, вскоре образовали занавесь, что расползлась всюду, скрывая само небо. Эти волны не просто защищали Шэнь Цяо от острых лезвий веера, но и укрывали его от порывов вражеской ци, исходящей из ладони Сяо Сэ. Выгадав момент, тот попытался разрушить световой полог, найти в нем хоть какую-то брешь, однако завеса света оставалась безупречной.

Более того, Шэнь Цяо сумел обратить атаки Сяо Сэ против него самого: порывы ветра, поднятого враждебной ци, отразились от полога и, обрушившись на адепта Обоюдной Радости, едва не задушили его. Тут же все заслоны, которые так старательно выстраивал Сяо Сэ, рухнули, невидимая сила ударила его в грудь, и тот, не сдержавшись, исторг из себя много крови.

А ведь поговаривали, будто Шэнь Цяо получил тяжкие раны и растерял все свое боевое искусство!

В душе Сяо Сэ смешались страх и ярость. Он понимал: ему не сдобровать, если бой продолжится, да и четверо старейшин не задержат Янь Уши надолго. Когда он вырвется из окружения, никому из них не поздоровится.

Опасаясь за свою участь, Сяо Сэ мельком глянул на дерево, но Бай Жун уже и след простыл. От досады он скрипнул зубами и неохотно проговорил:

– Настоятель Шэнь, вижу, ваша слава возникла не на пустом месте. Сей ничтожный Сяо придет за вашими наставлениями как-нибудь в другой раз!

Едва закончив, он послал истинную ци в то место в заслоне противника, где загодя углядел нечто похожее на брешь. Пока Шэнь Цяо поднимал меч, готовясь отразить атаку, Сяо Сэ ловко призвал веер и, не говоря ни слова четырем старейшинам Обоюдной Радости, скрылся в мгновение ока. Что ж, неудивительно: все адепты неправедных школ думают только о себе, а до других им и дела нет, что Сяо Сэ лишний раз подтвердил свои поступком.

Убедившись, что враг ушел, Юйвэнь Цин с опаской показался из-за спины Шэнь Цяо. Оправившись от испуга, посол робко произнес:

– Премного благодарен, молодой господин, что спасли нас… Позвольте же узнать ваше имя!

Шэнь Цяо вложил меч в ножны и без лишних уговоров сказал:

– Меня зовут Шэнь Цяо.

Услышав это имя, а также уловив его тусклый безжизненный взгляд, Юйвэнь Цин разом все понял:

– Значит, вы тот самый… тот самый молодой господин Шэнь!

После поединка в усадьбе Су имя Шэнь Цяо быстро разлетелось по всей Северной Чжоу. Однако вместе с ним неизменно поминали и Янь Уши, притом любой разговор о них обычно заканчивался двусмысленными ухмылочками. Пусть Юйвэнь Цин не принадлежал к вольницецзянху, но и до него доходили слухи, для чего эти двое путешествуют вместе.

Увидав Шэнь Цяо лично, этот сановник невольно восхитился его красотой. Несмотря на очевидную болезненность, в облике бывшего настоятеля Шэня прослеживалось несравненное изящество. Впрочем, когда этот красавец, обнажив меч, немедля вступил в сражение, от хрупкости и болезненности не осталось и следа. Его отточенные скупые движения выдавали в нем человека в высшей степени талантливого, посвятившего всю свою жизнь боевым искусствам. И глаз не оторвать, как он был хорош! С какой стороны ни посмотри – самое что ни на есть совершенство. Глядя на него, Юйвэнь Цину оставалось лишь горько сожалеть, что такой красавец не служит ему.

Безусловно, Шэнь Цяо и не подозревал, что творится в душе у посла. Не меняя доброжелательного выражения лица, он кивнул чиновнику и, улыбнувшись, попросил:

– Сановник Юйвэнь, если вас не затруднит, проверьте, как чувствует себя госпожа подле вас.

Тот с готовностью выполнил это нехитрое поручение.

– Кажется, так и не пришла в себя.

– Позвольте взглянуть.

Юйвэнь Цин, подхватив руку Юй Цзы, осторожно вложил ее в ладонь Шэнь Цяо, дабы тот послушал ее пульс. Спустя некоторое время даос сказал:

– Ничего страшного, ее просто погрузили в сон, нажав на соответствующую точку.

Объяснив причину, он выискал нужное место и легонько нажал на него. Способ подействовал, Юй Цзы стала потихоньку приходить в себя. Очнувшись и увидев перед собой Юйвэнь Цина и Шэнь Цяо, она невольно вздрогнула от испуга. Сердце ее пустилось вскачь.

Юйвэнь Цин поспешил обнять свою наложницу и утешить:

– Ну все, все, обошлось! Младший наставник Янь и молодой господин Шэнь нас спасли.

– Сяо Линь… Что с ней? – кое-как сообразив, где она и что происходит, с трудом выговорила Юй Цзы. Первым делом она вспомнила о молоденькой служанке, что так вероломно предала их. К счастью, Юйвэнь Цин поспешил дать ей исчерпывающие объяснения:

– Скорее всего, участь ее печальна. Кто-то из девиц школы Обоюдной Радости взял ее личину, дабы подобраться к тебе, выманить меня из повозки, а после убить.

– Мне думается, она еще жива, – вдруг возразил Шэнь Цяо. – Раз госпожа осталась цела, то и со служанкой, скорее всего, ничего не случилось. Сановник Юйвэнь, прошу, прикажите людям поискать ее по округе. Быть может, еще удастся ее найти.

На этих словах Юй Цзы притянула к себе Юйвэнь Цина за рукав, и глаза ее наполнились слезами. Дрожащим голосом она попросила:

– Прошу, господин, пусть ее поищут! Она так долго пробыла с вашей наложницей! Такая преданная девушка!

– Хорошо, хорошо, – расчувствовавшись, дал согласие Юйвэнь Цин. – Сейчас же пошлю за ней.

Тем временем Янь Уши благополучно одолел всех четверых старейшин Обоюдной Радости. Один из них погиб на месте, второй получил тяжкие раны, двое других – повреждения полегче. Сообразив, что ничего, кроме смерти, их не ждет, трое уцелевших злоумышленников поспешили скрыться. Однако Янь Уши нагнал того, кто был ранен тяжелее всех, и нанес тому еще один удар в жизненно важную точку. Теперь только чудо могло спасти его, и думалось, что по возвращении он долго не протянет.

Поджидая младшего наставника, Юйвэнь Цин перевел глаза на Шэнь Цяо – тот не сводил безжизненного взгляда с меча, который держал в руках. Отчего-то этот печальный образ тронул сановника, щемящая жалость охватила его душу. Позабыв, что совсем недавно этот молодой господин мужественно и ловко защищал повозку, Юйвэнь Цин позволил себе участливо спросить:

– Молодой господин Шэнь, вы, случаем, не устали? Не желаете ли передохнуть в моей повозке и перекусить?

Шэнь Цяо покачал головой и вежливо отказался:

– Сановник Юйвэнь, не стоит затруднять себя и беспокоиться обо мне.

– Нет, нет, мне ничуть не трудно, – рассмеялся Юйвэнь Цин. – Я вам от всей души благодарен, ведь вы спасли мне жизнь! Но выглядите, уж простите, вы бледновато. Быть может, от недостатка крови и ци. Знаете ли, в дорогу я взял желатиновых сладостей, чуть позже пришлю вам угоститься. Если съедать по одному лакомству каждый день, малокровие ваше пройдет. К тому же они сладкие и очень вкусные…

Ему пришлось прерваться, поскольку Шэнь Цяо вдруг прикрыл ладонью лицо. Подумав, что у него закружилась голова, Юйвэнь Цин уж было протянул руку, дабы поддержать даоса, как вдруг совсем рядом раздался томный голос Янь Уши:

– Я, значит, сражаюсь, проливаю кровь в трудном бою, а тем временем, пока отвернулся, моего А-Цяо пытаются забрать себе на службу! До чего же коварный удар в спину! Как же болит мое разбитое сердце!

Шэнь Цяо не нашелся, как на эти упреки отвечать. Ему и глядеть на Янь Уши не нужно было, чтобы знать, что никакой крови тот не проливал, – одежды Демонического Владыки остались безупречно чисты.

И хотя Янь Уши явно куражился, Юйвэнь Цин все равно страшно перепугался, оробел и поспешил убрать руку. Опомнившись, он забормотал:

– Младший наставник, верно, шутит… Я всего-то заметил, что вид у молодого господина Шэня весьма уставший… Разумеется, лишь благодаря младшему наставнику мы все остались живы! И подумать страшно, чем бы дело кончилось, кабы не вы!

Пока они говорили, обоз мало-помалу оживал, и в конце концов поднялся великий переполох. Слышались крики, скрип повозок и говор купцов, напросившихся под защиту Юйвэнь Цина. И хотя покушались лишь на посла, пострадала не только его свита – торговому люду тоже досталось. Адепты школы Обоюдной Радости, напав на обоз, убивали из прихоти всех, кто только под руку попадется. Купцы, напрашиваясь к Юйвэнь Цину, ошибочно полагали, что с ним ехать сохраннее. Никто не ожидал, что посреди ночи случится резня. Потрясенные внезапным горем, эти бедные люди теперь и слезинки не могли из себя выдавить. Все, что их заботило после пережитого несчастья, так это как бы помочь друг другу обустроиться на ночлег да привести в порядок товары. Занятые делом, они и подняли невообразимый шум.

Послушавшись совета Шэнь Цяо, Юйвэнь Цин отправил слуг поискать служанку своей наложницы. Как даос и сказал, ее нашли живой и невредимой на камнях у ручья. Видимо, ей понадобилось справить малую нужду, но девушка постеснялась сделать это в лагере, вот и отошла подальше, чтобы ее не увидели. Зазевавшись, она и не заметила, как ее оглушили, а когда очнулась, и знать не знала, что стряслось.

Купцы от тревоги не могли и глаз сомкнуть, отчего до самого утра шумели и суетились повсюду. Только у повозки Янь Уши царили тишь да благодать, ведь Демонического Владыку боялись как огня и старались лишний раз его не тревожить.

Забрав свою наложницу Юй Цзы, Юйвэнь Цин тоже поспешил удалиться, дабы не докучать младшему наставнику. Позже в знак благодарности он прислал Шэнь Цяо и Янь Уши множество разных закусок, среди которых оказались желатиновые сласти, тушенное в маринаде и вяленое мясо, множество засахаренных фруктов, а также свежие овощи и плоды. Зная, что готовить пищу в дороге чрезвычайно хлопотно и неудобно, Юйвэнь Цин умел запастись как следует и даже в стесненных обстоятельствах наслаждаться жизнью.

Тушенное в маринаде и вяленое мясо Шэнь Цяо ничуть не заинтересовало, а вот засахаренных фруктов он съел порядочно, поскольку с детства любил сладости. Даже спустя множество испытаний и лишений его привычки ничуть не изменились.

Что до Янь Уши, то он, откинувшись на мягкие подушки, лениво отправил в рот полоску вяленой говядины и принялся с наслаждением жевать. Рядом с ним исходил паром чай с медом, приготовленный заботливой Жужу. По сравнению с той суматохой, что не унималась в лагере, у них было чрезвычайно тихо и спокойно.

– Сегодняшнее покушение не удалось, – насытившись, завел разговор Шэнь Цяо. – Возможно, они попытаются вновь. Боюсь, сановника Юйвэня будет трудно защитить. Уязвимостей у него слишком много.

– За пищу его можешь не переживать, – откликнулся Янь Уши. – У Юйвэнь Цина есть особо обученный человек, который проверяет на яд каждое поданное блюдо. Да и в обычное время Юйвэнь Цин чрезвычайно осторожен, а тут вздумал взять с собой наложницу, вот и угодил в ловушку – враги тут же воспользовались его слабостью. Однако после случившегося он станет гораздо мнительнее. За верительную грамоту тоже не беспокойся. Даже если помрет наш сановник, ничего страшного не случится – у меня с собой точно такая же. Совершенно безразлично, кто подаст грамоту императору Чэнь, союз так или иначе заключат. Просто у Юйвэнь Цина язык хорошо подвешен, красноречия ему не занимать, так что заменить его будет трудновато. За это красноречие ему и благоволит чжоуский император.

Тут Шэнь Цяо вспомнил, как сановник обрушил на него настоящий горный поток красноречия, при этом не умолкая ни на мгновение, дабы перевести дух, и губы даоса сами собой сложились в улыбку.

Взглянув на него, Янь Уши как будто с сожалением вздохнул:

– Мой А-Цяо действительно влюбляет в себя людей с первого взгляда и добивается их расположения. Что уж там говорить о повесе Юйвэнь Цине! Даже девчушка Бай Жун, та еще соблазнительница, прониклась к тебе особыми чувствами. Не спускай я с тебя глаз денно и нощно, и, боюсь, тебя бы уже и след простыл.

Шэнь Цяо на это его замечание нахмурился:

– Не говорите чепухи, глава Янь. С каких это пор Бай Жун имеет ко мне хоть какое-то отношение?

– Так ведь это она взяла личину служанки, дабы покончить с Юйвэнь Цином. Замашки ее я знаю, и в прежние времена она бы ни саму служанку, ни госпожу не пощадила. Но в этот раз она отчего-то вздумала быть милосердной. Не ради же Юйвэнь Цина она расстаралась? Стало быть, тебе понравиться хочет. Она барышня сообразительная, несомненно, догадалась, что и ты здесь будешь, вот и решила произвести на тебя хорошее впечатление. Точнее сказать, постаралась все провернуть так, чтобы ты не проникся к ней еще большим отвращением, – не сводя долгого взгляда с Шэнь Цяо, объяснил Янь Уши и в конце прищелкнул языком. – Ох, до чего же ей тяжко придется! Наш А-Цяо, видно, от природы туп как пень. С раннего детства его заботило лишь совершенствование тела и духа, так откуда же ему знать о любви между мужчиной и женщиной? Да если бы я все любезно не выложил, он бы и за тысячу лет не догадался, с чем к нему подбираются!

В устах Янь Уши «наш А-Цяо» прозвучало так, будто бы его спутник был не сам по себе, а являлся собственностью Демонического Владыки. Поначалу Шэнь Цяо пробовал возражать против такого обращения, но все было без толку, и со временем он подобные поддразнивания стал пропускать мимо ушей. Пусть глава Янь говорит и делает все, что вздумается, это его, Шэнь Цяо, ничуть не касается.

– Как жаль, что едва зародившиеся чувства девчушки обречены на гибель! – тем временем глумился Янь Уши. – Даже не знаю, что с ней, такой хорошей, сделает Сан Цзинсин, чуть только прознает о ее шалостях. Как же он будет ее мучить, выяснив, что у бедняжки таится на душе!

– Неужели в неправедной школе Обоюдной Радости запрещено влюбляться? – удивился Шэнь Цяо.

На этот глупый вопрос Янь Уши расхохотался во всю глотку:

– Так ты и вправду не знаешь? Главное преимущество Обоюдной Радости – в умениях набираться сил от чужих тел! Их адепты, и мужчины, и женщины, издавна практикуют парное совершенствование. Полагаю, Бай Жун – далеко не невинная дева. Скорее всего, ее изначальная инь давным-давно сорвана Сан Цзинсином!

Его объяснение потрясло Шэнь Цяо до глубины души. Довольно долго он молчал, обдумывая сказанное, а затем робко возразил:

– Но они же… учитель и ученица?..

– И что с того? Думаешь, Сан Цзинсин, человек, любящий похищать чужую невинность, спокойно уступит изначальную инь красивой ученицы? Какому-то мужчине? Уж не знаю, как много адептов перебрала Бай Жун, практикуя с ними парное совершенствование, но ее учитель совершенно точно входит в это число.

Выслушав эти откровения, Шэнь Цяо нахмурился, но ничего не сказал. А Янь Уши, посмеиваясь, неумолимо продолжал:

– И снова дурная привычка А-Цяо жалеть слабых и несчастных. Сан Цзинсина, быть может, поминать не следует – это само собой разумеется, но вот парное совершенствование со всеми прочими – сугубо желание и выбор нашей девчушки. Пожелай она избежать этой участи, и уж, не сомневаюсь, придумала бы тысячу способов. Но ты и сам видишь: ее мастерство чудесным образом приумножается. То целиком и полностью заслуга ее запретного искусства набираться сил от чужого тела. Да что тут говорить, она сама охотно его практикует, а ты вздумал ей сочувствовать! Да стоит ли эта девица твоей жалости? Уж если так хочется, мог бы и меня заодно пожалеть.

Шэнь Цяо опешил от его вывода:

– Значит, Бай Жун жалости не стоит, а главе Яню надо посочувствовать?

– А то! Этой ночью я сражался сразу с четырьмя. Неужели тебе меня не жаль? – жалобно спросил он и положил пойманную руку Шэнь Цяо себе на грудь. – Только послушай, как колотится мое сердечко! С того времени все никак не уймется!

Как назло, в ту пору их вздумал посетить Юйвэнь Цин. Именно его голос раздался снаружи:

– Младший наставник, молодой господин Шэнь, могу ли я войти?

Испугавшись, что их застанут в таком виде, даос попробовал было вытянуть руку из хватки Янь Уши, но куда там! Более того, тот вдруг дернул на себя подопечного, и Шэнь Цяо, не удержавшись, едва не распластался на нем. Завязалась потасовка.

Так и не дождавшись ответа, Юйвэнь Цин счел молчание за знак согласия и отдернул занавес у входа. То, что открылось ему, лишило сановника дара речи. Он застыл на месте как вкопанный, не в силах даже пошевелиться. С его места казалось, что младший наставник Янь и монах Шэнь безобразно сплелись в клубок, и нельзя сказать, обнимаются они или же, наоборот, всячески отпихивают друг друга.

Юйвэнь Цин таращился на них во все глаза, и сил отвернуться от этой возмутительной сцены у него не было. У бедняги даже во рту пересохло.

Наконец Янь Уши, соскучившись, отпустил несчастную жертву и с усмешкой обратился к незваному гостю:

– Ну? Что тебе надобно? Еще не насмотрелся?

Некогда по глупости своей Юйвэнь Цин бахвалился, что за свою жизнь перевидал многое, но то, что открылось ему сейчас, смело всякую решительность бедняги. То ли он испугался могущества, силы и сумасбродства Янь Уши, то ли последствий, которые могут грянуть за то, что он увидел неположенное, но Юйвэнь Цин ответил заикаясь, дрожащим голосом:

– Н-на… н-насмотрелся…

– Раз насмотрелся, так чего стоишь? Проваливай! – в насмешку рявкнул ему Янь Уши.

Онемев от такого обращения, Юйвэнь Цин, впрочем, не заставил себя упрашивать. Развернувшись, он едва не дал деру, лишь бы оказаться как можно дальше от этой повозки.

Спровадив чиновника, Янь Уши перевел взгляд на Шэнь Цяо и сам утратил дар речи. Бедняга, лишившись чувств, просто повис в его руках! И дело не в том, что выходка Янь Уши испугала его, – Шэнь Цяо попросту придушили. Сначала ему заткнули рот ладонью, потом вертели как попало, а он даже отпора дать не смог! Даос кипел внутри от гнева, трепыхался из последних сил, стремясь хоть как-то вырваться, и в конце концов сам себя отправил в долгий обморок.

Ничего подобного прежде Янь Уши не наблюдал. Сообразив, в чем тут дело, и отсмеявшись, он озабоченно поцокал языком и с чувством воскликнул:

– Ах ты, бедняжечка!

Сам он не считал, что со своими шутками и подразниваниями далеко зашел. Просто ему пришла в голову мысль, что благовоспитанные ученики Ци Фэнгэ никогда не умели развлекаться, да и жизни толком не знают.

Глава 18

Цзянькан

Сотни лет минули с того дня, как Восточное У сделало Цзянькан своей столицей. Позже то же самое проделала Восточная Цзинь, стремясь избежать многих опасностей и оградиться от смут и войн севера. С тех пор как цзиньцы перебрались через Великую реку, этот город лишь процветал и со временем стал самым богатым на Центральной равнине, если не во всей Поднебесной. Со всех концов света сюда стекались купцы и путешественники, мелькая туда-сюда куда быстрее челнока в ткацком станке. Днем по улицам проносились всадники на скакунах, подобных летящим драконам, а с наступлением темноты город окутывала сияющая сеть бесчисленных фонарей, обтянутых кисеей. В циньских теремах и на чуских подворьях гуляли до самого рассвета – благоухающие и роскошно украшенные женские покои так и ждали своих гостей.

Цзянькан выгодно отличался от Ечэна и Чанъаня, даром что все три были столицами. Дело в том, что северные города сильно потрепали непреходящие войны и смуты, отчего поселенцы предпочитали оседать не там, а в мирном южном граде, поколениями не знавшем грабежей и погромов. Дошло до того, что некоторые стали принимать Цзянькан за рай земной, ведь нередко о нем поговаривали: «Все цветы Поднебесной собираются здесь». Бывало и так, что столицу посещали чиновники из Северной Чжоу вроде Юйвэнь Цина, и если вслух они отговаривались ничего не значащими любезностями, то, вне всяких сомнений, про себя неуемно, со всей страстью восхищались Цзяньканом. Об этом можно было судить хотя бы по свите, что сопровождала этих важных мужей. В отличие от господ, тех ничто не сдерживало, и они на все лады неумолчно хвалили южную столицу, что, кстати говоря, весьма льстило сановникам Чэнь. Ободренные чужими восторгами, те с большой охотой показывали гостям прекрасные виды и достопримечательности этого славного города.

По прибытии Юйвэнь Цина и его свиту разместили с удобствами в гостевом доме, предназначенном для высокопоставленных заграничных чиновников. Про младшего наставника Янь Уши тоже не забыли и со всем тщанием уважили, ведь его высокий пост сам по себе указывал, сколь близок он к чжоускому императору. Вдобавок Юйвэнь Цин, благодарный за спасение накануне, уступил Янь Уши главный двор, а сам расположился в боковом доме. В некотором роде это было очень кстати: после ночного покушения Юй Цзы, наложница посла, так перепугалась, что тяжело заболела и слегла. Всю дорогу до Цзянькана она оставалась прикованной к постели, но как только их разместили в гостевом доме, бедняжке стало лучше, и она стремительно пошла на поправку.

После неудавшегося покушения школа Обоюдной Радости, как будто смирившись, оставила все попытки покончить с послом. Первое время Юйвэнь Цин день и ночь трясся, выглядывая повсюду врагов, но после, хорошенько все обдумав, успокоился. Его сопровождал сам Янь Уши, а тот ошибки не допустит, в противном случае это бросит тень на славное имя Чистой Луны, а ничего хуже представить было нельзя. Для мастеров боевых искусств нередко слава значит гораздо больше, чем собственная жизнь.

Успокоившись, Юйвэнь Цин в конце концов осмелел, стал выходить из дома и прогуливаться по Цзянькану вместе со своей любимой наложницей, поджидая, когда же его примет император Чэнь.

* * *

Как-то раз, когда Шэнь Цяо отдыхал в своей комнате, а служанка читала ему вслух, слуга доложил, что к нему с визитом пожаловал сам Юйвэнь Цин. Увидев кивок господина, Жужу тотчас отложила книгу и пошла открывать гостю двери.

Едва переступив порог, Юйвэнь Цин стал оглядываться по сторонам, будто кого-то выискивая. Не удержавшись, он в удивлении проронил:

– Как? Разве младший наставник Янь не здесь?

Шэнь Цяо улыбнулся его вопросу:

– Мы не живем вместе. Если вам нужен именно он, то вы, к сожалению, зашли не туда. Впрочем, насчет него я могу немного подсказать. Слышал, сегодня у главы Яня возникли дела, и он отбыл еще рано утром.

Узнав об этом, Юйвэнь Цин натужно хохотнул и воскликнул:

– Вот и чудно! Чудно! Хорошо, что младший наставник ушел по делам. Уж очень он, знаете ли, суровый человек. Всякий раз, когда мне доводилось беседовать с ним, я волновался куда больше, чем перед очами его величества!

Услышав об этом, Жужу не стерпела и прыснула со смеху. Но поскольку Юйвэнь Цин всегда отличался снисходительностью к красивым девушкам, он ничуть не рассердился, а, наоборот, улыбнулся Жужу – та смутилась.

С этой же улыбкой Юйвэнь Цин обратился к Шэнь Цяо:

– Кстати сказать, сегодня прекрасная погода. Молодой господин Шэнь, не желаете ли прогуляться? Поскольку Цзянькан стоит на берегу Хуанхэ, здесь можно увидеть множество паромных переправ с рынками. Отчего бы нам не поглядеть на них, а заодно купить свежей рыбы и речных креветок? Попросим приготовить их и вечером устроим настоящий пир! – сказав так, он вдруг спохватился и смущенно добавил:

– Ах да, вы же даос… Пожалуй, вы уже много лет воздерживаетесь от мясного и вкушаете сугубо растительную пищу?

– Вовсе нет, – поспешил успокоить его Шэнь Цяо. – И я совершенно не прочь прогуляться с вами. Однако, боюсь, вижу я плохо, как бы не стать для вас обузой…

На это Юйвэнь Цин добродушно засмеялся.

– Как можно! Молодой господин Шэнь, вы же спасли мою жизнь! К чему скромничать?

Догадавшись, что отказывать уже будет некрасиво, Шэнь Цяо вежливо заметил:

– Как говорится, согласие – лучшая дань уважению, поэтому не смею вам перечить.

Как и обещал Юйвэнь Цин, паромных переправ в Цзянькане оказалось видимо-невидимо, и одна находилась как раз неподалеку от гостевого дома, где разместили свиту посла. А потому Юйвэнь Цин не стал брать повозку, чтобы добраться до рынка, а просто вместе с Юй Цзы и стражей отправился туда пешком. И если поначалу он немного опасался, сможет ли приглашенный даос поспевать за другими, то вскоре все его тревоги рассеялись. Даром что Шэнь Цяо при ходьбе опирался на бамбуковую трость, шагал он легко и уверенно, нога в ногу с Юйвэнь Цином, как будто этого просветленного и вовсе не мучит никакой недуг. Указывать ему дорогу и как-либо еще помогать не требовалось.

Еще в начале прогулки Юйвэнь Цин заметил, что Шэнь Цяо не взял с собой оружие, и не преминул спросить:

– Молодой господин Шэнь, а где же ваш меч?

Как будто догадавшись о его тайных опасениях, Шэнь Цяо ободряюще улыбнулся и спокойно молвил:

– Не волнуйтесь, сановник Юйвэнь, можно обойтись и бамбуковой тростью. Ее более чем хватит, чтобы отбиться от пары врагов. К тому же мы в Цзянькане, здесь вотчина академии Великой Реки. Адепты Обоюдной Радости просто не посмеют тут бесчинствовать.

От того, что даос коснулся его тайных переживаний, Юйвэнь Цин смутился и волей-неволей зарделся. Выждав немного, он добавил:

– Что ж, тогда неудивительно, что мне так спокойно в этом городе. Как только мы очутились здесь, нас миновала смертельная опасность. И по этой же причине, судя по всему, младший наставник с легким сердцем оставил посольство и отправился по своим делам.

– Да и государства Чэнь и Чжоу желают заключить союз. Что станется с ним, если в Цзянькане на вас совершат покушение? Как будет объясняться император Чэнь перед чжоуским государем? – напомнил о политике Шэнь Цяо. – Вас берегут как зеницу ока, иначе ни о каком союзе не может быть и речи. В связи с чем мастера боевых искусств государства Чэнь тоже присматривают за посольством денно и нощно, просто вы их не замечаете.

Закончив говорить об этом предмете, оба пошли дальше, и тут Юйвэнь Цин зачем-то приблизился к Шэнь Цяо, после чего, понизив голос, признался:

– Молодой господин Шэнь, вижу, что вы нисколько не походите на фаворита, к тому же я никоим образом не смею смотреть на вас сверху вниз, однако мне надобно сказать вам несколько правдивых слов. Благо что младший наставник сейчас отсутствует… Знаете ли вы, как о вас отзываются в Чанъане?

Шэнь Цяо ответил ему вежливой улыбкой, и Юйвэнь Цин ошибочно решил, что этот благовоспитанный господин ничего не знает. Но от своего замысла посол не отказался и, тщательно подбирая слова, пояснил:

– Все в один голос твердят, что вы дракон, увязший на мелководье. Отчаяние толкнуло вас обратиться к главе Яню, и теперь, дабы выжить, вы во всем угождаете ему. Даже поговаривают, что вам… кхм… пришлось поступиться своей совестью и чистотой… Разумеется, я все понимаю, вы не такой! Тем более вы спасли мне жизнь, и вместе мы проделали такой долгий путь! Но, как говорится, людская молва и золото расплавит, а клевета любую кость разъест. Если у вас все-таки есть возможность отдалиться от младшего наставника Яня, от всей души советую так и поступить. К чему терпеть напраслину и поношение? Ай, даже я сам не свой от гнева делаюсь, когда слышу от других подобные досужие домыслы!

Шэнь Цяо догадывался, что подобные речи Юйвэнь Цин завел сугубо потому, что стал свидетелем странной сцены в повозке, однако объяснить подоплеку этого случая он в двух словах не мог, отчего ограничился вежливым уверением:

– Благодарю вас за добрые намерения, однако вы глубоко заблуждаетесь: наша связь с главой Янем вовсе не такова, как вы думаете. Глава Янь – человек несколько… сумасбродный, а потому поступки его нередко ошеломляют других.

– Понимаю, понимаю, – торопливо закивал Юйвэнь Цин. – Разумеется! Как можно! Вы – и фаворит младшего наставника Яня? Исключено! Да и у меня, знаете ли, нет никаких предубеждений касаемо пристрастий Лун Яна… Просто в вашем нынешнем положении будет весьма неудобно иметь некоторые… э-э-э… особые отношения с младшим наставником Янем. Его-то слухи и кривотолки обойдут стороной, а вот вы, несомненно, пострадаете!

– Никаких особых отношений между нами нет, – растерянно возразил Шэнь Цяо. – И пристрастий Лун Яна я не разделяю.

– Понимаю, понимаю! Такое уж точно не для чужих ушей! Но мы-то с вами и без лишних слов… все понимаем…

Шэнь Цяо промолчал. Он вдруг почувствовал, что ему совсем неинтересно поддерживать беседу с послом, и, что бы Юйвэнь Цин после ни говорил, он слушал его вполуха.

У переправы кипела жизнь, повсюду слышался гул голосов, людей было видимо-невидимо. Казалось, неровен час – затопчут насмерть. На пристани было ничуть не свободнее: оба берега заполонили встречающие и провожающие, паромы несли с собой товар и людей. Торговля у реки шла бойко, у лавок и лотков толпились покупщики и зеваки. Большинство, как и Юйвэнь Цин со свитой, явились к переправе пешком, но встречались и всадники, а кое-где мелькали даже повозки.

Вдруг где-то заржала лошадь и понеслась прямо в гущу толпы. Быть может, она испугалась чего-то или нерадивый хозяин не сумел с нею сладить. Опасаясь попасть под копыта, люди бросились врассыпную. Вскоре Шэнь Цяо понял, что потерял своих спутников из виду, однако не слишком опечалился. Юйвэнь Цина охраняли мастера боевых искусств, так что переживать было незачем.

Убедившись, что никого из знакомцев поблизости нет, Шэнь Цяо неторопливо двинулся вдоль всевозможных лавочек у самого берега реки, направляясь к широким торговым рядам. Время от времени он слышал крики зазывал, приглашающих посмотреть товар, и, если их обещания ему нравились, Шэнь Цяо останавливался у очередной лавки и щупал предложенное. Торговцы видели, что он слеп, но его облик и манера держаться выдавали в нем человека достойного, имеющего что-то за душой, а не обычного попрошайку, и глумиться над ним или прогонять они не смели. Более того, подозревая в нем щедрого покупщика, они охотно подавали ему то одно, то другое.

Один торговец бамбуковыми мячиками зазывал люд особенно громко:

– Господин, подите-ка сюда! Все сплетено из превосходнейшего бамбукового лыка! Корзины, стулья – все, что вашей душе будет угодно! Есть еще всевозможные игрушки и безделушки! Превосходный подарок маленькому господину или барышне!

Заметив, что Шэнь Цяо заинтересовался его товаром и даже присел на корточки у прилавка, торговец тут же выхватил бамбуковый мячик из корзины и сунул ему в руки.

– Да вы сами поглядите, попробуйте! До чего же он гладкий! Ни единой занозы или щербинки!

– И правда… очень гладкий, – с улыбкой согласился Шэнь Цяо, проводя пальцами по мячику. – Вот его-то я и возьму.

Вдруг совсем рядом раздался тоненький детский голосок:

– Дяденька, дяденька! Мою бамбуковую курочку разломал младший братик, а папа сказал, чтобы я пошла купила у вас новую!

По-видимому, торговец знал ее родителей, раз спросил:

– Опять братик баловался? Но бамбуковые курочки у меня все вышли – ты последнюю тогда взяла. А чтобы сплести новые, дядюшке нужно время. Сейчас дядюшка занят, приходи-ка через денек-другой, тогда уже будет!

– Тогда я останусь здесь и буду помогать дядюшке! – вдруг выдала девочка. – Если дядюшка поскорее все продаст, он же сделает мне курочку?

Торговец улыбнулся ее предложению:

– Да как же ты поможешь? Лучше иди-ка домой, а то папа с мамой тебя потеряют и все изведутся!

Девочка разочарованно ахнула, личико ее скуксилось – вот-вот заплачет.

Заметив это, Шэнь Цяо спросил у торговца:

– А сейчас у вас лыко есть?

– Как же, имеется! – с недоумением откликнулся торговец. – Неужто господин желает купить лыка?

– Желаю, – кивнул ему Шэнь Цяо. – Хочу попробовать кое-что смастерить. Не волнуйтесь, заплачу как за готовую игрушку. Вас такое устроит?

Торговец на это посмеялся и с радостью согласился:

– Вы очень любезны, господин! Конечно устроит!

Передав Шэнь Цяо целый пучок бамбукового лыка, он полюбопытствовал:

– Как же вы мастерите, если плохо видите?

Шэнь Цяо ответил ему улыбкой и пояснил:

– В детстве я часто плел поделки, чтобы потешить своих младших братьев и сестер. Руки до сих пор что-то помнят.

И хотя он сказал, что руки его «до сих пор что-то помнят», но плел он ловко. Пальцы так и порхали, завязывая лыко в узелок и пряча его концы в потайное отверстие. Не успели торговец и девочка и глазом моргнуть, как перед ними возник цыпленок – точь-в-точь как настоящий.

– Курочка, курочка! – не сдержав восторга, запищала девочка.

Шэнь Цяо протянул ей поделку и с улыбкой сказал:

– Не знаю, как выглядела твоя курочка, и моя уж точно на твою не похожа… Быть может, и вовсе не такой красивой получилась…

– Что ты! Она очень-очень красивая! – воскликнула девочка. – Спасибо, братец! Ты такой хороший!

Тут торговец в шутку разобиделся:

– Эх ты! Меня-то ты дядюшкой величаешь, а его братцем, хотя я ненамного старше господина!

Шэнь Цяо на это рассмеялся.

Получив поделку, девочка вприпрыжку убежала, а Шэнь Цяо поднялся на ноги – те уже загудели от долгого сидения на корточках и начали неметь. Он хотел было заплатить торговцу за мячик и пук лыка, но тот стал отнекиваться, и Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как сунуть ему монеты в руку. После чего он спросил:

– Не подскажете, в какую сторону надобно идти, чтобы добраться до гостевого дома, где живут послы из других государств?

– А, так господин прибыл в Чэнь с посольством! – вдруг сообразил торговец. – Гостевой дом совсем рядом, да только народу на пристани многовато, а видите вы плоховато. Боюсь, вам самому не добраться. Позвольте проводить вас!

Шэнь Цяо сердечно поблагодарил его и уж подумывал согласиться, но вовремя спохватился:

– А как же ваши товары?

Торговец со смехом ответил:

– Ничего с ними не будет! Я тут каждый день стою со своими бамбуковыми поделками, соседи меня уже хорошо знают, да и стоят эти безделицы немного. Попрошу приглядеть за прилавком, пока хожу с вами, только и всего. Вы же наш гость, прибыли из далеких земель. Как же я брошу вас плутать одному по городу?

Уладив свои дела, этот человек повел Шэнь Цяо вдоль переправы. Спустя время он сказал:

– На главной улице слишком много народу, потеряться там не составит труда. Давайте-ка срежем путь и пройдем через переулок. Так будет, пожалуй, быстрее.

Придерживая Шэнь Цяо под руку, торговец со всем радушием расписывал ему богатства и возможности Цзянькана:

– Если, господин, в ваших силах задержаться здесь на несколько дней, обязательно прогуляйтесь по главным улицам города и отведайте наши яства. Южные кушанья совершенно особенные! Готовят их чрезвычайно искусно, и все они отличаются тонкостью вкуса. Попробуйте, вам непременно…

Вдруг раздался едва слышный свист. Звук был такой тихий, что его уловил разве что Шэнь Цяо и уже не вникал, о чем говорит его провожатый. Изменившись в лице, он ловко выставил бамбуковую трость, стараясь защититься. Одно мгновение – и об нее ударилась тонкая игла для иглоукалывания, отскочила и вонзилась в ближайшую стену. В тот же миг торговец осекся на полуслове и без чувств медленно осел на землю. Судя по всему, невидимый враг решил не только напасть на Шэнь Цяо, но и избавиться от случайного свидетеля.

К сожалению, Шэнь Цяо не был воином о трех головах и шести руках: себя-то он защитил, но заступиться за своего спутника не успел. Сожалея о своей нерасторопности, он спросил у неизвестного:

– Что за неведомый приятель бродит вокруг да около: голову прячет, лишь хвост показывает?

А сам присел на корточки у торговца и внимательно осмотрел его, нет ли каких повреждений. К великой удаче, тот просто упал без чувств, но не более того. Убедившись, что его провожатый дышит, Шэнь Цяо чуть успокоился и приготовился к неожиданной встрече.

И невидимый друг не заставил себя упрашивать:

– Даже к какому-то торговцу безделушками Шэнь-лан так добр! Почему же вы так суровы к несчастной девушке? – произнес знакомый нежный голосок.

Следом ноздрей Шэнь Цяо коснулся не менее знакомый аромат.

– Бай Жун? – нахмурившись, спросил он.

Как оказалось, девушка все это время сидела на городской стене, скрестив ноги и чуть ими покачивая. В руках она держала невесть где сорванный пион, и на ее лице играла манящая улыбка.

– Давно не виделись! – воскликнула она.

– Вовсе нет. Кажется, мы виделись с барышней в ту ночь, когда она замыслила убить Юйвэнь Цина, – строго заметил Шэнь Цяо.

– Разве не знаешь поговорку: один день – что три осени? – с притворным сожалением вздохнула Бай Жун. – В таком случае, как думаешь, сколько осеней минуло с нашей последней встречи?

Ее сладкие речи чем-то напоминали издевки, которые позволял себе Янь Уши, выдавая их за игривость, и Шэнь Цяо никак не мог привыкнуть к этой манере вести разговор. Не зная, что и ответить на это, он предпочел хранить глубокомысленное молчание.

Он не видел, как глазки Бай Жун забегали. Подумав немного, она ни с того ни с сего бросила в Шэнь Цяо пион и крикнула ему:

– Лови!

Шэнь Цяо бездумно поймал его, поначалу приняв за какое-то тайное оружие, и, нащупав самый обычный цветок, удивился без меры. Заметив, как вытянулось его лицо, Бай Жун совсем развеселилась и выпалила:

– Неужели решил, что я оружие в тебя метнула? Какие-нибудь скрытые лезвия? Разве я такая уж злодейка?

– Вовсе нет, – покачал головой Шэнь Цяо.

– Вовсе нет? Или все же да? – не унималась девица.

– Вы ничуть не похожи на кровожадную убийцу, что режет всех без разбору, в вашем сердце найдется немало милосердия. Безусловно, вы пытались покончить с Юйвэнь Цинем, но его наложницу и служанку не тронули, хотя они были обречены. В таком случае мне следует от их имени поблагодарить вас за то, что, несмотря на все обстоятельства, сохранили им жизнь.

Бай Жун на это захлопала ресницами:

– Отчего же ты решил, что я пощадила их из милосердия? Может, мне просто не хотелось утруждать себя лишними хлопотами?

Услышав ее отговорку, Шэнь Цяо улыбнулся, но спорить не стал. Завидев ласковое выражение на его лице, Бай Жун не стерпела и вскричала:

– Ах! Улыбаясь, ты таким красавцем делаешься! Почаще бы видеть на твоем лице эту улыбку! Как же я счастлива знать, что ты столь хорошо обо мне думаешь! Можно тебя поцеловать? – спросив, она сделала какое-то неуловимое движение.

Услышав шуршание ее одежд, Шэнь Цяо подумал, что она и в самом деле вот-вот его поцелует, и невольно попятился на несколько шагов. Лишь спустя мгновение он сообразил, что девушка так и осталась сидеть на стене, а его только дразнит!

Заметив, как он перепугался, Бай Жун не удержалась и покатилась со смеху, отчего чуть не свалилась со стены.

– Шэнь-лан, ты такой милый! Но этим только нравишься мне все больше и больше!

– Вы пришли ко мне по какому-то делу? – оправившись от потрясения, спросил Шэнь Цяо.

– А что, нельзя прийти просто так? – захихикала Бай Жун. – Так и быть, могу и сказать, вреда особого не будет. Я уже давно хожу за тобой, все пытаюсь выгадать возможность отравить тебя, потом чем-нибудь стукнуть и утащить с собой. Но ты – какая жалость! – всегда настороже, и я так и не смогла к тебе подобраться. Сколько хлопот, столько трудов… И вот, наконец, мне удалось с тобой поговорить.

В ее словах искусно мешались правда и ложь, и Шэнь Цяо уже не знал, чему можно верить. Поразмыслив немного, он решил, что надежнее всего будет насторожиться еще больше.

– До чего же красивую курочку ты смастерил для той девчушки! – тем временем заметила Бай Жун. – А мне такую сделаешь?

От ее вопроса Шэнь Цяо совсем растерялся. Сообразив, чего от него хотят, он с сожалением покачал головой:

– К сожалению, бамбукового лыка у меня нет.

Подумав еще немножко, он бросил Бай Жун купленный недавно бамбуковый мячик и сказал:

– Могу подарить только его. Пока уж, сделайте милость, поиграйте с ним.

Девушка недовольно фыркнула:

– Как с неразумным дитятей со мной обращаешься!

Но мячик она все-таки приняла и стала играть с ним, подбрасывая одной рукой.

Воспользовавшись заминкой, Шэнь Цяо вдруг спросил:

– Скажите, барышня Бай, а вы раньше не думали покинуть школу Обоюдной Радости?

Та его вопросу очень удивилась:

– Отчего ты вдруг?.. – начала она беззаботно, но тут все поняла, умолкла и разом помрачнела. – Видно, глава Янь что-то рассказал настоятелю Шэню, и тот решил, что все адепты Обоюдной Радости бессовестны и порочны, прогнили до мозга костей? Быть может, мне, недостойной, и вовсе не дозволено говорить с благочестивым настоятелем горы Сюаньду?

В ее голосе отчетливо зазвучала угроза. Казалось, одно неверное слово – и она кинется на своего знакомца.

– Вовсе нет, – совершенно не мудрствуя, возразил Шэнь Цяо.

Рассерженное личико Бай Жун тут же расцвело в улыбке – словно страницу перевернули.

– Быть может, ты решил, что наше тайное искусство парного совершенствования, когда, невзирая на старшинство, женщины соединяются с мужчинами, само по себе омерзительно? Неужели хочешь заставить меня отречься от беспутства и обратиться к благочестию?

Шэнь Цяо, чуть вскинув брови, спокойно заметил:

– Просто мне кажется, что вам, пожалуй, не очень-то там нравится.

– Я росла там с раннего детства. Да и где мне еще быть, если не там? В Чистой Луне? Или в Зеркале Дхармы? – удивилась Бай Жун. – Или хочешь сказать, что убивать людей куда лучше, чем заниматься парным совершенствованием? А не забыл ли ты, что и Чистая Луна, и школа Обоюдной Радости принадлежат к неправедным? Притом на руках главы Яня крови побольше, чем на моих, будет! Или ты хочешь сказать о пресловутых праведных школах, где все адепты якобы чисты и благонравны, чем не забывают кичиться? А скажи-ка мне вот что! Будь ты настоятелем Сюаньду, как прежде, согласился бы ты принять меня? А даже если бы согласился, что сказали бы твои ученики и братья по учению?

Вопросы ее сыпались градом, отчего Шэнь Цяо немного растерялся и со вздохом смирения проронил:

– Сказать мне нечего, вы во всем правы. Я задал неподобающий вопрос.

Спрашивая Бай Жун, он на самом деле не задумывался о тех многочисленных трудностях, которые могут поджидать того, кто жаждет вернуться к праведному пути. Просто он чувствовал, что эта девушка весьма отличается от Хо Сицзина. Жаль, что она вынуждена пребывать в ученицах при школе Обоюдной Радости.

Тем временем Бай Жун сменила угрожающий тон на игривый и ласково продолжала:

– Быть может, Шэнь-лану кажется, будто бы в Обоюдной Радости меня обижают? Какой же ты хороший и участливый человек! Я это поняла, еще когда ты всячески старался уберечь лошадь. Таких, как ты, до крайности мало, и я очень ценю тебя. Так и знай, я буду век дорожить твоей сердечностью. Однако у меня свои замыслы, и волноваться обо мне не следует. А давай-ка я раскрою тебе одну тайну! – тут она ловко соскочила со стены и хотела было схватить Шэнь Цяо за рукав, дабы притянуть его к себе, но тот, заслышав шорох одежд, извернулся и не позволил этого сделать.

Правда, Бай Жун как будто ничуточки не опечалилась. В глазах ее зажегся лукавый огонек. Потерпев неудачу, она спокойно сказала:

– Останешься подле Янь Уши – и ничего хорошего из этого не выйдет. Надвигается великое несчастье… Как бы не угодить тебе в беду, что рыбке во рву, когда горят ворота! Тебе лучше поскорее с ним расстаться… – тут она разом переменилась в лице и бросила взгляд куда-то вдаль, высматривая что-то. Предупреждать о беде Бай Жун больше не стала, а поспешила свернуть беседу:

– Я тут вспомнила, что у меня есть срочные дела! Пойду-ка я, Шэньлан, можешь меня не провожать!

Бросив эти слова, она исчезла без следа, будто бы и не было ее, тем самым показав, сколь искусен и совершенен ее цингун.

Шэнь Цяо поначалу решил, что она завидела вдалеке Янь Уши, вот и поспешила улизнуть, но вскоре оказалось, что он ошибся. За ним явился вовсе не Демонический Владыка…

Глава 19

Конфуцианец

Шум и гам торговой улицы постепенно стих, удаляясь куда-то вдаль, словно волны прибоя. Всего несколько мгновений – и Шэнь Цяо не мог уловить ни звука. Однако даже так, не размыкая глаз, он знал, что стоит на прежнем месте. Не мог же он вдруг перенестись неизвестно куда? Над ним довлела некая сила, что запутывала его, заставляя думать, будто бы он уже не здесь. То было до крайности странное чувство.

Совершенствующиеся издавна знали: когда управление истинной ци достигает немыслимых высот, с ее помощью можно влиять на ци в мире, тем самым меняя восприятие всех органов чувств врага. Такое искусство мгновенно сбивает с толку и мешает сопротивлению. Очевидно, неведомый противник не только вознамерился послать предупреждение о своем присутствии, но и всячески подавить Шэнь Цяо. Однако вражды в ци незнакомца не чувствовалось, поэтому даос даже не шелохнулся, не говоря уже о том, чтобы приготовиться к бою.

Вдруг отчетливо послышалось звяканье нефритовых подвесок на чьем-то поясе. Тот звук был донельзя странен: то он был совсем близок, словно хозяин шел в паре шагов от Шэнь Цяо, то как будто раздавался издалека, преодолевая десятки ли. Притом он разносился повсюду, заполнял каждый закоулок, просачивался под каждый камешек мостовой, проникал сквозь кожу в самую душу и поселялся там, неотвязный, словно язва в кости. Само по себе звяканье было приятным, но чем дольше человек его слушал, тем сильнее нарастала в нем тревога.

Что до Шэнь Цяо, то он застыл неподвижно, выставив вперед бамбуковую трость. Голову он опустил, глаза его закрылись. Казалось, он стоя дремлет. Но тут ни с того ни с сего Шэнь Цяо рванул вперед, и бамбуковая трость, став продолжением его руки, пронеслась молнией! В своей стремительной атаке он напоминал не то пущенную из лука стрелу, не то леопарда, прыжком метнувшегся к жертве. И куда только делись болезненность и слабость его облика?

Вот только врага перед ним как будто не было: бамбуковая трость, очертив сияющую дугу, вспорола пустоту. Кончик ее был наполнен истинной ци, и, когда он ударил точно в цель, что-то как будто треснуло, и невидимые заслоны разбились вдребезги. Тут же округу наполнил привычный шум многолюдных улиц.

– Столь выдающемуся мастеру стоило бы показаться, – спустя мгновение проронил Шэнь Цяо.

– Прошу дорогого гостя простить мою бесцеремонность, – ответили ему приветливо и спокойно. Голос незнакомца шел как будто издалека и в то же время был совсем рядом. – Я долго ждал, когда же вы пожалуете в академию Великой Реки, но так и не дождался, а потому вышел поприветствовать вас лично.

Звуков шагов этот человек нарочно не скрывал, и его поступь отдавалась в чужой душе ясно и чисто. Шэнь Цяо узнал это искусство: в нем внутренняя ци использовалась для наведения миражей. И цель этого умения была та же самая, что и у навыка, благодаря которому исчезали все звуки. Оба этих искусства наводили на врагов страх и трепет, а также помогали получить в бою значительное преимущество.

– Стало быть, своим визитом меня почтил владыка Жуянь. Весьма наслышан о вас. Большое счастье повстречать вас лично, – церемонно ответил Шэнь Цяо. Он довольно скоро догадался, кто перед ним.

Имя Жуянь Кэхуэя гремело во всей Поднебесной: он возглавлял крупнейшую академию конфуцианцев, по праву считался их главой, к тому же входил в тройку сильнейших мастеров вольницы-цзянху. Однако, несмотря на неувядающую славу, держался он чрезвычайно просто и скромно, носил платье из дешевой холстины, матерчатые туфли, а голову покрывал тканевой повязкой. На лицо – наизауряднейший господин. Повстречаешь такого в толпе – и невольно примешь его за самого обычного мужчину средних лет, на ком и глаз не задержится.

Но теперь, когда он шел по переулку размеренным вальяжным шагом, ни у одного мастера боевых искусств не возникло бы вопроса, какое положение занимает этот человек. Мало кто во всей Поднебесной умел держаться с таким достоинством.

– Когда пришли вести о том, что почтеннейший Ци вознесся, я был в затворе, а потому не смог вовремя почтить память покойного. А когда вышел из затвора и узнал о его кончине, не скрою, я был потрясен. Настоятель Ци имел облик небожителя, и в боевых искусствах среди прочих ему не было равных. Его уважали и почитали везде. Вот почему весть о его внезапной смерти застала всех врасплох. В тот день сердце мое наполнилось скорбью и сожалением. Примите мои соболезнования, монах Шэнь.

В его словах не было ни чопорности, ни пустой лести. В своем совершенствовании Жуянь Кэхуэй продвинулся дальше многих, отчего глубоко уважал и почитал Ци Фэнгэ, видя в нем равного мастера. Признавая боевое искусство и ученость покойного, конфуцианец говорил по большей части совершенно искренне.

На это Шэнь Цяо по всем правилам сложил руки и ответил низким поклоном:

– От имени учителя благодарю владыку Жуяня за его доброту. Учитель некогда говорил: даже если век его по меркам прежденебесного мастера будет краток, но умрет он на пути к высшей цели – совершенству в боевых искусствах, – в таком случае он встретит свою смерть без сожалений. А потому не стоит скорбеть по учителю, владыка Жуянь. Путь не одинок, ибо с нами Земля и Небо.

Жуянь Кэхуэй, не скрывая печали, вздохнул:

– Как хорошо сказано: «Путь не одинок, ибо с нами Земля и Небо»! Почтеннейший Ци был поистине выдающимся человеком!

Покончив с делами скорбными, он обратил взгляд на Шэнь Цяо и как бы между прочим заметил:

– Когда я уходил, в чайном домике как раз грели воду. Пожалуй, сейчас чай уже заварился. Монах Шэнь, как вы смотрите на то, чтобы прогуляться до академии Великой Реки?

– Боюсь, я непривычен к южному чаю, поскольку весьма долго прожил на севере, – уклончиво отказал ему тот.

Во всей Поднебесной лишь считаные единицы удостаивались чести быть приглашенными Жуянь Кэхуэем, любой мастер боевых искусств счел бы это величайшей милостью, однако Шэнь Цяо без раздумий вежливо отказался.

Жуянь Кэхуэй чуть улыбнулся ему и без тени гнева заметил:

– Прелесть и особенность южного чая в том, что он способен совместить в себе разное. Только так сотни рек могут слиться в безбрежный океан.

Шэнь Цяо улыбнулся ему в ответ:

– Я лишь опасаюсь, что выйдет как в той пословице: чей чай пью, того и песенку пою. После такого гостеприимства мне будет неудобно отказывать владыке Жуяню в его просьбе, и я попаду в затруднительное положение, отчего мой визит к вам будет омрачен.

– Бесспорно, северные земли обширны и богаты, но и юг ничуть не уступает им, – сказал в тон Жуянь Кэхуэй. – Кто знает, быть может, испробовав чаю академии Великой Реки, дорогой гость найдет его до того превосходным, что хозяину и не придется уговаривать его остаться – сам не пожелает уходить?

Выслушав его, Шэнь Цяо невольно спросил себя: что же они такого подливают, что гости не желают уходить? Какой-то дурман вместо чая? Подумав так, он не сдержал смешок.

Жуянь Кэхуэй, уловив его, очень удивился:

– Отчего же вы смеетесь, монах Шэнь? Я сказал что-то смешное?

Шэнь Цяо замахал руками.

– К словам владыки мой смех не относится. Я недостойно себя повел, прошу меня простить.

Будь на его месте Янь Уши, он бы уже давно осыпал собеседника градом насмешек, но это было не в духе Шэнь Цяо, и он посчитал за благо просто вежливо отказаться и промолчать.

До сих пор Жуянь Кэхуэй и не подозревал, что Шэнь Цяо окажется таким упрямцем. Поначалу он считал, что бывший настоятель горы Сюаньду не может быть связан с неправедной школой, неважно, посвятит он в дальнейшем свою жизнь боевым искусствам или же ведо́м другими намерениями. Правда, ходили слухи, будто бы Янь Уши, известный как Демонический Владыка, спас Шэнь Цяо жизнь и в качестве благодарности за оказанную милость потребовал у того остаться при нем. Также поговаривали, будто бы Шэнь Цяо опасается покушений и вынужден искать защиты у школы Чистой Луны. И если поначалу Жуянь Кэхуэй отмел эти слухи, сочтя ложью, то теперь, получив отказ, волей-неволей задумался, а не правдивы ли они. Тем не менее он снова попытался расположить к себе даоса:

– До вознесения почтеннейшего Ци мне как-то довелось повидаться с ним, – начал он издалека. – И хотя встретились мы впервые, беседу имели долгую – она продлилась несколько дней. Притом в обществе почтеннейшего Ци я чувствовал себя до того свободно и приятно, будто повстречал старого доброго друга. Как и вам, я сделал ему предложение присоединиться ко мне и поддержать просвещенного государя, что вернет мир и процветание Поднебесной. Пусть ваш учитель не желал вовлекать в мирские дела гору Сюаньду, однако он охотно поддержал принцип законного наследия. Вот отчего, спустя несколько дней сразившись с Хулугу, он взял с него клятву не появляться на Центральной равнине в ближайшие двадцать лет. Монах Шэнь, хотя вы теперь не настоятель горы Сюаньду, однако, думается мне, по-прежнему считаетесь учеником почтеннейшего Ци. Неужели вам нет дела до мнений и чаяний вашего учителя?

Шэнь Цяо поспешил дать ему объяснения:

– Боюсь, владыка Жуянь, ваши слова ошибочны. Прежде следует сказать, что моя связь с главой Янем вовсе не такова, как воображают себе другие. Его школа Чистой Луны служит империи Чжоу, а та крепнет день ото дня. Простой народ там живет в мире и благополучии. Неужели лишь оттого, что Юйвэнь Юн сяньбиец, ему отказано, как говорится, спросить о размере и весе треножников? Неужели вы не сочтете его достойным объединить Поднебесную? Чему учитель противостоял, так это сговору с чужеземцами, ведь то приведет к предательству интересов простого люда, живущего на Центральной равнине. Но ежели чужеземцы сами прибыли к нам, переняли язык, усвоили ханьские порядки и обычаи, одинаково относятся что к варварам, что к жителям исконных земель хуася, неужели их стоит гнать? Разве один из них не в силах стать просвещенным государем?

Жуянь Кэхуэй на его вопросы неодобрительно покачал головой. Тон его мигом сделался серьезен:

– Сколько бы времени ни прошло, варвары останутся варварами. И оттого, что они заявились на Центральную равнину и стали править, ничего не изменится. Взгляните на империю Ци: род Гао и не сочтешь чужеземцами, однако они слишком долго жили по хуским обычаям и в конце концов уподобились хуским варварам. Остался ли у них хоть намек на ханьский дух и ханьские приличия? Нет, император Ци – глупец, каких поискать, позволяющий подлецам и женщинам нарушать порядок в государстве. И мы видим, что правление рода Гао подходит к концу. Что до империи Чжоу, то там опираются на могущество Тюркского каганата, связав себя с ними брачными узами, а сами чжоусцы только и знают, как угождать тюркам. А ведь те представляют страшную угрозу для Центральной равнины. Неужто вы этого не понимаете, монах Шэнь?

Иначе говоря, Жуянь Кэхуэй полагал, что лишь император государства Чэнь сумеет стать просвещенным государем, который объединит всю Поднебесную, в чем и пытался убедить Шэнь Цяо, то есть переманить заблудшего на правильный путь. В то же время следует помнить, что своими уговорами Жуянь Кэхуэй оказал Шэнь Цяо великую честь: он пришел к нему сам, вызвал на беседу лично, и один только этот поступок говорил о безграничной искренности его намерений. А ведь Шэнь Цяо уже не настоятель горы Сюаньду, боевыми искусствами владеет куда хуже прежнего, никакой власти и влияния не имеет, в Поднебесной о нем ходят дурные слухи. Как мог он стоять с Жуянь Кэхуэем на одной ступени? А все же великий мастер-конфуцианец снизошел до него, потрудился переговорить с ним лично.

Быть может, повстречайся они на несколько месяцев раньше, когда Шэнь Цяо только-только стал познавать мирскую жизнь и разбираться в раскладе сил в Поднебесной, эти слова нашли бы в душе молодого даоса отклик. Но теперь у него сложилось собственное мнение, а потому, выслушав Жуянь Кэхуэя, Шэнь Цяо покачал головой и отказался от любых диспутов:

– Сей монах уже не принадлежит ни к какой школе. Он всего лишь одинокий путник, что скитается по цзянху, гонимый всеми ветрами, точно опавший лист. И все, о чем он думает, – как бы выжить среди войн и смут. Да и в чем польза от меня академии Великой Реки или государству Чэнь? Моя верность ничего не значит. Но ежели владыка Жуань пришел лично уговорить меня ради памяти о моем учителе, сей ничтожный выражает безмерную благодарность за участие, он высоко ценит ваши намерения.

Жуянь Кэхуэй на это тихо вздохнул и завел речь о другом:

– В вашем голосе я слышу признаки недуга. Быть может, вы страдаете от давних внутренних повреждений. Если будет таково ваше желание, академия Великой Реки возьмется за ваше лечение. Вместе с лучшими придворными лекарями мы всеми силами постараемся вам помочь.

Очень кстати Шэнь Цяо припомнил то, что Янь Уши как-то поведал ему: Лю Цзинъянь, нынешняя императрица Чэнь, приходится Жуянь Кэхуэю младшей соученицей, и оттого Жуянь Кэхуэй имеет при дворе большое влияние. Судя по всему, Демонический Владыка не ошибся, а иначе разве смог бы простой человек пообещать пригласить придворного лекаря? Тем не менее эта готовность опять же тронула Шэнь Цяо, и он от чистого сердца сказал:

– Благодарю вас, владыка Жуянь, однако верно в народе говорят: без труда не получишь и награды. Перед вами у меня нет никаких заслуг, достоинств я также никаких не имею, а потому не смею воспользоваться вашей добротой.

И опять же Жуянь Кэхуэй никак не ожидал, что ему откажут и визит его окажется столь бесплоден: он ни сердцем, ни умом не видел на то никаких причин. Отчего-то ему снова вспомнились нелепые слухи об отношениях Янь Уши и Шэнь Цяо, и Жуянь Кэхуэй немедля счел их донельзя глупыми, а то и попросту смехотворными. Нет, такого и быть не может.

Поразмыслив немного, он с легкой досадой произнес:

– Как вам будет угодно, академия Великой Реки неволить не будет.

– Мне жаль, что владыке пришлось понапрасну проделать такой путь, и всему виной мое упрямство, – с извиняющимся видом ответил Шэнь Цяо.

Жуянь Кэхуэй не стал бранить его или упрекать, а вместо этого с улыбкой предложил:

– Гостевой дом стоит неподалеку, однако приезжим найти его трудно, а ваш провожатый, как вижу, лежит без чувств. Что скажете, если я провожу вас вместо него?

– Верно, владыка Жуянь бездельем мается, раз вместо того, чтобы отправиться во дворец поболтать со своей шимэй, явился сюда проповедовать, мечтая наставить Шэнь Цяо на путь истинный. Какая жалость, что А-Цяо уже твердо решил всюду следовать за мной! Какое разочарование!

Разумеется, над прославленным конфуцианцем глумился не Шэнь Цяо, а некто другой, показавшийся из-за угла в конце переулка. Этот человек стремительно направлялся к ним.

То был Янь Уши, и, в отличие от Жуянь Кэхуэя, что нарочно позвякивал нефритовыми подвесками, Демонический Владыка передвигался совершенно бесшумно. Одеяния его так и развевались, хотя ветер не поднимался, и по одному его облику можно было понять, что никто этого несравненного не остановит. Более того – никто не может быть подобен ему, а потому не достоин его внимания. Всем своим видом Янь Уши источал презрение, ставя себя много выше всех живущих на земле.

Однако Жуянь Кэхуэй и не подумал сгонять доброжелательность с лица. Завидев, кто к ним пожаловал, он радушно улыбнулся:

– Кажется, с тех пор как глава Янь вышел из затвора, нам еще не доводилось видеться. Впрочем, и с первого взгляда очевидно, сколь далеко вы продвинулись в своем совершенствовании. Мастерство главы Яня растет день ото дня.

Подойдя к ним, Янь Уши встал чуть позади Шэнь Цяо на расстоянии примерно в полшага, не ближе, и с прищуром уставился на Жуянь Кэхуэя. – А вот ты до сих пор топчешься на одном месте. За эти десять лет ты почти не продвинулся.

Обменявшись «приветствиями», оба умолкли, пристально вглядываясь друг в друга. Завидев эту троицу вместе, иной человек, пожалуй, ошибочно бы решил, что их связывают неоднозначные отношения. Притом вид у двух соперников был весьма угрожающий: одеяние Янь Уши так и трепетало на ветру, хотя того и в помине не было, тогда как у Жуянь Кэхуэя даже краешек полы не колыхался.

Понимая, чем дело кончится, Шэнь Цяо призвал их к порядку:

– Господа, если вы желаете помериться силами, прошу выбрать для этого иное место. Среди нас есть простой человек, не из цзянху, он может пострадать ни за что ни про что, а невинных надо беречь.

Выслушав его, Жуянь Кэхуэй мгновенно переместился. Однако не напал, как думалось, на Янь Уши, а направился в сторону пригорода. Его уже и след простыл, когда издалека раздалось:

– За городом есть открытое место!

Очевидно, он усилил голос с помощью истинной ци. Одно только это позволяло не сомневаться, сколь высоко мастерство Жуянь Кэхуэя. Его приглашение разнеслось на добрую половину Цзянькана, перепугав и удивив всякого, кто его получил.

Равнодушно хмыкнув, Янь Уши исчез вслед за конфуцианцем. Шэнь Цяо и глазом моргнуть не успел, как тот уже преодолел несколько чжанов. Вместе с ним тенью метнулись множество фигур и так же скоро скрылись из виду. То были мастера вольницы-цзянху, поспешившие поглядеть на поединок двух несравненных, – такое редкое зрелище нельзя было упустить!

Грядущая схватка обещала потрясти всю Поднебесную!

* * *

Приглашение Жуянь Кэхуэя переполошило не только пару-другую мастеров, а вообще всех людей из цзянху, кто в ту пору был в Цзянькане.

Все как один тут же бросились к месту предполагаемой схватки, стараясь прибыть никак не позже двух несравненных. Пускай они не знали, кто выступит сегодня против владыки Жуяня, но догадывались, что соперником никак не может быть человек заурядный. Подобные поединки всегда поражают воображение и случаются, быть может, раз в тысячу лет, так что никто из сведущих в боевых искусствах не посмел упустить такое необыкновенное зрелище – все желали воочию насладиться им.

Впрочем, догнать Жуянь Кэхуэя и его соперника оказалось не так-то просто. Едва конфуцианец назначил место боя, как Янь Уши сорвался с места и молнией пронесся, направляясь туда. И когда оба несравненных с невероятным изящество воспарили, их силуэты стали походить на пару встревоженных лебедей. Но раз моргнешь – и нет их, пропали, одни расплывчатые точки виднеются вдали. Моргнешь другой – и вовсе исчезли из виду. С такой стремительностью бесполезно спорить, и многие люди из цзянху, чей цингун был не столь совершенен, так и остались стоять с разинутыми ртами, не зная, куда им направиться. А то и вовсе в досаде топали ногами да заламывали руки, проклиная себя за то, что упустили такую возможность.

Впрочем, тех, кто все-таки поспел за двумя несравненными, оказалось прилично. Среди избранных был и Доу Яньшань, глава Союза Вездесущих. Услышав приглашение Жуянь Кэхуэя, он отправился поглядеть бой, как вдруг совершенно случайно наткнулся взглядом на Янь Уши, что как раз летел к предполагаемому месту. Завидев Демонического Владыку, Доу Яньшань сел тому на хвост и, приблизившись достаточно, стал звать на поединок, притом обвиняя во всех подлостях:

– Я тоже желаю сойтись с тобой в бою, глава Янь! Помнишь ли ты, сколь много унижений и хлопот пережил Союз Вездесущих по твоей милости, когда ты явился той ночью в Заоблачный монастырь?!

Однако надрывался он напрасно: во всей Поднебесной соберется лишь горстка людей, кого Янь Уши когда-либо удостаивал своим вниманием, и Доу Яньшань к их числу не принадлежал. Ничего, кроме насмешки, он не добился:

– А я, Янь Уши, не сражаюсь с ничтожествами, о ком в цзянху даже не говорят! – бросил Демонический Владыка, усилив голос внутренней ци, отчего его слова разлетелись по всему Цзянькану. Их уловил не только сам Доу Яньшань, но и все прочие мастера, что спешили поглядеть на сражение. И даже оставшийся на прежнем месте Шэнь Цяо услышал все отчетливо и громко. Кто был скромнее, тот усмехнулся про себя, кто понаглее – расхохотался в голос. Доу Яньшань разом помрачнел.

В цзянху мало кто видел этого человека в деле, ведь он возглавлял крупнейший союз мастеров боевых искусств, занимал высокое положение в обществе и обладал немалой властью. Реши он лично улаживать всякую неурядицу – и его союз влачил бы жалкое существование. Иными словами, пусть он и не входил в десятку лучших мастеров Поднебесной, но бойцом был даровитым и сильным. Что нисколько не помогло ему завладеть вниманием Янь Уши, человека взбалмошного и сумасбродного, который и других-то мастеров ни во что не ставил. Демонический Владыка привык судить о целом лишь по одной части, и тот, кто ему не понравился, не мог ни на что рассчитывать. Другие мастера прекрасно об этом знали: кому хватит силы и боевого искусства урезонить этого безумца? А потому словам Янь Уши они не придали особого значения и не увидели ничего неподобающего – оскорбился сугубо Доу Яньшань.

Не отставая от обидчика ни на шаг, глава Союза Вездесущих запальчиво крикнул:

– Слышал ли ты, глава Янь, что возгордившийся воин обречен на гибель?!

В эту угрозу он вложил девять десятых всей своей мощи. Тем, кому не повезло оказаться неподалеку, тут же стало дурно: голова закружилась, в ушах зазвенело. Теперь они уже не смели посмеиваться над Доу Яньшанем и смотреть свысока, ведь от одного его голоса их охватил трепет ужаса.

В свою очередь, Шэнь Цяо и не подумал отправляться в погоню за именитыми мастерами. Он знал, что разница в силе Янь Уши и Жуянь Кэхуэя совершенно незначительна, а то и вовсе не обнаружится. Когда в бой вступают несравненные, что в своем совершенствовании достигли невероятных высот, победа или поражение определяются уже не количеством внутренней ци, не тонкостью боевого искусства, а сугубо умением воспользоваться подходящим случаем, а также степенью понимания противника. Порой самая что ни на есть малость могла переломить ход поединка.

Разумеется, и Янь Уши, и Жуянь Кэхуэй знали эту премудрость. Как бы они ни решили на месте, биться насмерть или нет, но оба будут вынуждены показать никак не меньше восьми или девяти десятых своей истинной мощи, да и сам поединок весьма затянется. А чтобы просто нагнать этих несравненных и посмотреть бой, самому Шэнь Цяо придется потратить большую часть с трудом накопленной ци. В таком случае совершенно бесполезно куда-то спешить. Если Шэнь Цяо просто последует за толпой, стекающейся к месту сражения, он рано или поздно доберется куда нужно и с помощью острого слуха поймет все необходимые тонкости – занимать хорошее место и вовсе не надо. Так к чему торопиться?

Рассуждая так, он привел в чувство торговца и помог тому, придерживая под руку, подняться. Затем он довел этого человека до перекрестка, где поручил заботам других уличных зазывал. Вот так, совершив доброе дело, Шэнь Цяо направился к городским воротам. Но едва их пересек, как услышал знакомое хихиканье. Разумеется, это была Бай Жун.

– Шэнь-лан, когда же ты доберешься до места, если пойдешь таким медленным шагом? – ласково осведомилась она.

Шэнь Цяо в удивлении вскинул брови:

– Барышня Бай, а вы почему не отправились посмотреть на поединок?

– Все «барышня Бай» да «барышня Бай»! Как будто только-только встретились! – упрекнула его Бай Жун. – Что ж, раз не хочешь называть меня Жун-нян, так зови Пиончиком!

Заметив, что Шэнь Цяо ее совершенно не слушает, а настырно плетется вперед, она возмущенно топнула ножкой и, обогнав его, выпалила:

– Будет тебе! Станешь так тащиться – никуда не поспеешь! Раз у самого силенок не хватает, давай уж тебе пособлю! Нас ждет редкостное зрелище, поединок таких несравненных выпадает чуть ли не раз в жизни! Народу там – видимо-невидимо, если опоздаем – все хорошие места займут! – с этим восклицанием она уж было потянулась к Шэнь Цяо, думая схватить его за рукав, но тот уклонился.

– Ну что же ты! – с досадой воскликнула Бай Жун нежным голоском, пусть и не без упрека. – Зачем уворачиваешься? Я же помочь хочу! Или опасаешься, что как-нибудь тобой воспользуюсь?

От ее упреков Шэнь Цяо несколько опешил, не зная, что и сказать. Воспользовавшись этим, Бай Жун в мгновение ока метнулась к нему, схватила под руку и перешла на цингун. Оба они воспарили и стремительно понеслись вперед, ничуть не уступая в скорости «Летящему дракону», цингуну Доу Яньшаня. Казалось, поступь дается Бай Жун чрезвычайно легко и обуза в виде Шэнь Цяо ей нисколько не мешает.

Как ни посмотри, чем идти самому, гораздо удобнее, когда тебя кто-то несет. Оценив полученное преимущество, Шэнь Цяо чопорно поблагодарил Бай Жун, на что та, хихикнув, заметила:

– Ну нет, слишком уж церемонно! Если желаешь и впрямь поблагодарить меня, позволь провести с тобой ночь. Янь Уши ведь еще не забрал твой изначальный ян? В таком случае он пригодится мне! Пусть ты и утратил часть сил, но я не погнушаюсь. В свою очередь я обучу тебя парному совершенствованию Вдруг ты таким образом вернешь себе прежние силы? Вот и корпеть не придется в поте лица над такой скукотищей, как «Сочинение о Киноварном Ян»!

Шэнь Цяо на это мрачно промолчал. А Бай Жун все болтала и болтала, надеясь его уговорить:

– Ну? Что скажешь? Оба останемся с прибылью: и я получу свое, и ты ничего не теряешь. Отчего же не подумать об этом? Правда, Шэньлан?

– Премного благодарен за заботу, но не стоит. Оставим этот разговор, – сухо попросил он, и Бай Жун, надув губки, ничего не оставалось, кроме как подчиниться его желанию.

Чуть погодя она не выдержала и поинтересовалась:

– А как думаешь, кто из них одержит верх?

Прекрасный вопрос! Всяк, кто спешил поглядеть на сражение двух несравненных, невольно задавался им. Вполне возможно, что игорные дома в Цзянькане, прознав о поединке, уже принимают ставки.

Шэнь Цяо всерьез задумался об этом и наконец сказал:

– Если неожиданностей не случится, то Янь Уши.

Бай Жун захихикала.

– Неужели он так дорог твоему сердцу? И лишь потому-то его выбрал? А ведь Жуянь Кэхуэй весьма силен, просто он не из тех заурядностей, что гонятся за славой. Помнится, однажды я тайком пробралась в академию Великой Реки, дабы сорвать им лекцию, которая должна была состояться на следующий день. Так вот: мало того, что Жуянь Кэхуэй обнаружил меня, так лично гнал меня добрую половину Цзянькана! Ранил меня тяжело – чуть с жизнью не рассталась, еле ноги унесла. Вот тогда-то я и поняла, что этого человека лучше не трогать. Казалось бы, такой уважаемый мастер, а без жалости преследовал хрупкую слабую девушку! Как неподобающе! Какая мелочность!

Выслушивая ее жалобы, Шэнь Цяо не без усмешки подумал: «Какая уж из тебя хрупкая слабая девушка? И в том, что ты получила тяжкую рану, сугубо твоя вина: нечего было вторгаться в чужие владения. Если академия Великой Реки позволит каждому встречному-поперечному вламываться к ним, она быстро превратится в проходной двор. Не проще ли тогда ворота снять, раз всякие проходимцы желают шастать туда-сюда?»

Несмотря на то, что Бай Жун несла Шэнь Цяо, она ничуть не запыхалась. Каждый шаг давался ей легко и был до того невесом, что на ее белых чулках и дорожной пылинки не осело.

Повременив немного, Бай Жун высказала свои соображения:

– По-моему, Жуянь Кэхуэй настолько могуч, что мог бы сражаться на равных с самим Ци Фэнгэ и Цуй Юваном, воротись они из мертвых. К тому же поединок пройдет в окрестностях Цзянькана, на родной земле Жуянь Кэхуэя, где он все знает. Едва ли твой обожаемый Янь Уши победит!

Еще в начале всех мытарств, стоило только Шэнь Цяо услышать очередной намек на его «особые» отношения с Янь Уши, как он тут же принимался терпеливо объяснять, сколь велика ошибка и каково истинное положение вещей, но со временем убедился, что в этом нет никакого проку: люди верят лишь в то, во что желают верить, и упорно продолжают принимать желаемое за действительное. В случае Бай Жун в этом и вовсе не было смысла: она преднамеренно повторяла ошибку раз за разом, желая только подразнить его. Догадавшись, зачем она это делает, Шэнь Цяо больше не хотел ей ничего объяснять и очередное поддразнивание пропустил мимо ушей. А та, заметив, что ее знакомец ничем не ответил, разочарованно фыркнула и снова умолкла.

Примерно в тридцати ли от городских стен равнина сменялась лесом. Именно туда и устремились Бай Жун и Шэнь Цяо, пересекли его и двинулись на север. Там раскинулось горное ущелье и вилась речушка. Добравшись туда, они увидели, как на самом краю обрыва танцуют два призрачных силуэта. Противники выбрали сражаться прямо на отвесных скалах, чьи верхушки шириной и длиной едва ли превышали ладонь, но соперников это ничуть не смущало. Простой смертный, взглянув на это место, лишился бы от ужаса чувств, да и у человека из цзянху при виде такого дух захватывало, а ведь бойцам требовалось из раза раз, воспарив, в точности приземляться на эти вершины. Малейшая неосторожность – и несчастный рухнет с обрыва.

Однако и Жуянь Кэхуэй, и Янь Уши были не из простых смертных, а уж мастерством они отличались величайшим: оба, словно плывущие облака или текучие воды ручьев, без труда перемещались туда и сюда, плавно воспаряли и плавно же опускались на узкие вершины, дабы тотчас оттолкнуться и унестись прочь. Их призрачные силуэты так и мелькали в воздухе, ведя за собой потоки истинной ци, от которой крошились скалы и мелкие камушки разлетались во все стороны. Из ладоней противников вырывались свирепые бури, вздымая рукава так, что казалось: из них вот-вот покажется облако. Речушка ущелья, что многие годы неторопливо несла свои воды на юг, от ци двух мастеров совсем взбесилась: теперь ее волны поднимались до самого неба, словно столб горячей воды, вырвавшийся из недр земли. От такого представления, где смешались земля и небо, у любопытствующих уже в глазах рябило.

Как только речушка поднялась до небес, Янь Уши тут же воспользовался ее бурливыми водами: с помощью «Перста весенних вод» он обратил их в тысячу острых лезвий, что градом обрушились на Жуянь Кэхуэя. От столкновения во все стороны разошлись волны и брызги, укрыв фигуру конфуцианца. По крайне мере, оттуда, где остановились Шэнь Цяо и Бай Жун, его было не видать. И как бы ни старалась ученица Обоюдной Радости, а разглядеть ничего не могла: завеса волн и пролившегося дождя надежно скрывала Жуянь Кэхуэя, не позволяя различить даже смутные силуэты сражающихся, и, как будет отвечать противник Янь Уши, никто не знал.

К тому же, высвободив большую часть истинной ци, двое именитых мастеров подняли невообразимую бурю. Ветер в горах изначально дует сильно, а тут посреди ущелья сошлись два урагана и закрутились в гигантский водоворот, заставивший речушку покатить свои воды вспять! Порывы ветра были столь свирепы, что нещадно трепали даже любопытствующих, пришедших поглядеть на бой издалека, хорошенько укрывшись.

Защититься от режущих брызг и хлещущей по лицу листвы стоило огромного труда. Та же Бай Жун опасалась выставлять заслоны из собственной ци, справедливо полагая, что тогда она столкнется с разлитой повсюду ци противников, не выдержит натиска, и ей самой нанесут сокрушительный удар. Вот ей и приходилось выставлять руки, дабы защищаться от летящего отовсюду сора. Борясь с ветром, она мельком глянула на Шэнь Цяо – тот тоже вскинул руку, стараясь прикрыться рукавом от водяной пыли, забрызгавшей ему лицо. Веки его были плотно сомкнуты, и Бай Жун едва не спросила, как же он тогда собирается глядеть на поединок, но вовремя вспомнила, что ее знакомец и так слеп. И все же она не удержалась от вопроса:

– Неужели ты не смотришь, а слушаешь? И все слышишь? – прокричала она сквозь шум бури.

– Верно! Слышу, как и куда движется истинная ци что у одного, что у другого! – ответил Шэнь Цяо. – Если не ошибаюсь, владыка Жуянь вот-вот обнажит меч!

– Откуда тебе знать?

Шэнь Цяо загадочно улыбнулся.

Не успел он закончить, а Бай Жун толком вскинуть голову и посмотреть, что творится наверху, как показался Жуянь Кэхуэй. Он и в самом деле высоко воздел сияющий меч и обрушил его на водяные заслоны вокруг Янь Уши.

Как ни старайся, а любая хитрость в бою уступает превосходящей грубой силе: клинок в мгновение ока разрубил закручивающиеся в петли волны, которые Янь Уши поднял с помощью истинной ци до самого Неба. Обрушившись, они пролились ливнем – брызги так и летели во все стороны, точно цветы, что разбрасывает небесная дева.

Почти всех наблюдателей из цзянху окатило с ног до головы. Бай Жун, не удержав злорадства, а также стремясь похвалиться перед Шэнь Цяо, вскричала:

– Гляди, гляди, какое удачное место я выбрала! По крайней мере, нам есть под чем укрыться! – ничуть не сомневаясь, она приписала эту скромную заслугу себе и выставила как огромное одолжение. – Сами они заслоны ставить опасаются, а удачное место подыскать не могут! Вот и промокли до нитки!

Тем временем поединок продолжался. Жуянь Кэхуэй уже обнажил меч, когда Янь Уши оставался обманчиво безоружным. Сияние клинка конфуцианца было столь сильно, что озаряло небо и покрывало землю. Чтобы защититься от него, Янь Уши поднял в воздух целую реку, и она окутала сражающихся, словно безбрежные воды моря. Притом Демонический Владыка поддерживал ее как будто без малейшего труда: движения его оставались легки и изящны. Более того, сам он держался непринужденно и все так же высокомерно, словно противник перед ним ничего собой не представляет. А если и вправду могуч, то он, Янь Уши, ему не проигрывает. Притом он как будто ни разу толком не ударил Жуянь Кэхуэя, а повторял всего четыре действия: схватить, потянуть на себя, толкнуть и отскочить.

Наблюдая за скупостью его движений, Бай Жун чуть вскинула брови и озадаченно пробормотала:

– Как будто уже не «Перст весенних вод»… Или же он?

– Именно он, – возразил Шэнь Цяо, после чего пояснил:

– Просто выглядит иначе. Безусловно, существует только один «Перст весенних вод», однако он способен бесконечно меняться. Бесконечные изменения, в свою очередь, сводятся к одной-единственной основе. То же самое касается искусства владения мечом, что практикует владыка Жуань. Если присмотреться, можно заметить, что в ход идут одни и те же движения. Но в этом нет никакой беды. Если ты непоколебим как скала, одно и то же можно использовать во всех возможных случаях и дать отпор тысячам врагов.

Узнав причину, Бай Жун стала вглядываться в движения бойцов и вскоре поняла, что ее знакомец совершенно прав. И это открытие помогло ей посмотреть на Шэнь Цяо другими глазами.

В цзянху все знали, что Шэнь Цяо некогда занимал высокое положение, но, после того как он проиграл Кунье, у многих возникли закономерные сомнения в его мастерстве. И теперь считалось, что он не только во всем уступает почтеннейшему Ци Фэнгэ, но и никогда не входил в десятку лучших мастеров Поднебесной. Бай Жун, даром что проиграла этому даосу, видела его, как и многие, слабым болезненным мужчиной, который в любом бою долго не протянет и в конце конце свалится без сил и без чувств – разве назовешь такого истинным несравненным? Но теперь, услышав, как мыслит и видит Шэнь Цяо, она убедилась, что он был и остался, несмотря на ранения, самым настоящим мастером, превосходящим многих. Подобной проницательностью может обладать лишь выдающийся человек.

– Ты сказал, что победит Янь Уши, но не объяснил, отчего так думаешь, – незаметно подобравшись к даосу, спросила Бай Жун и дохнула ему в ухо – Шэнь Цяо тут же обдало ароматом орхидеи.

Придерживаясь за отвесную скалу грота, где они укрылись по прибытии, он шагнул в сторону, стараясь отойти от девушки как можно дальше. Бай Жун, глядя, как он избегает ее, совсем растерялась. Почувствовав это, Шэнь Цяо серьезно сказал:

– Мне не нравится подобное обращение. Еще раз позволишь себе такое, и я не стану больше говорить с тобой.

Бай Жун натужно рассмеялась.

– Ну что же ты! Я ведь и пальцем тебя не тронула! Неужто ты недотрога почище дев с желтыми цветами? – вопрошая, она потянулась к Шэнь Цяо, думая погладить его по плечу.

Спору нет, Бай Жун была настоящей красавицей, очаровательной до невозможности, и, если уж она желала кого-то соблазнить, перед ней не устояли бы не только распутники вроде Юйвэнь Цина, собирающие букеты красавиц, но и вполне благонравные мужи, непривычные к этому. Может, они проникались Бай Жун не на всю жизнь, но на краткий миг встречи несчастные поддавались сладостному трепету и попадали под ее губительные чары. Разумеется, испытывать терпение кого-то вроде Янь Уши или Жуянь Кэхуэя девица бы не посмела, однако не могла отказать себе в удовольствии поддразнить Шэнь Цяо. Вот только тот оставался к ее красоте и очарованию совершенно равнодушен: сколько бы бедняжка ни прибегала к тайным умениям, все было без толку – все равно что раз за разом натыкаться на глухую стену.

Вот и снова она потянулась к Шэнь Цяо, а тот закономерно оттолкнул ее руку бамбуковой тростью. Лицо его ничего не выражало – равнодушная водная гладь. И, как и обещал, он оборвал с ней все разговоры. Бай Жун понимала, что он поступил ровно так, как и сказал, и про себя рассердилась на него, но в то же время испытала досаду, отчего решила благоразумно придержать язык за зубами и больше не надоедать даосу.

Пока они ссорились, Янь Уши и Жуянь Кэхуэй в мгновение ока обменялись доброй тысячей ударов, и ни тот, ни другой ни выказывали ни намека на усталость. Полем битвы им служило все ущелье, от края и до края. За временем они не следили, равно как и зеваки, собравшиеся на них поглядеть, а между тем солнце постепенно клонилось к западу. Незаметно миновал полдень, и стало ясно, что эти несравненные сражаются уже свыше двух больших часов, а до сих пор неясно, кто из них одерживает верх.

Саму Бай Жун этот поединок потряс до глубины души. Безусловно, по меркам цзянху она считалась хорошим мастером, достигшим определенных высот. Тем не менее из сражения двух несравненных, вошедших в первую тройку сильнейших, она почерпнула для себя немало пользы. Искусство Янь Уши и Жуянь Кэхуэя открыло ей новые, еще неизвестные вершины, словно перед ней отворились огромные врата, и она смогла в щелочку подсмотреть, что кроется за ними. Быть может, сущая малость, всего лишь пустяк, но Бай Жун чувствовала, что уже переменилась.

Теперь-то она поняла, в чем именно отличается от по-настоящему великих мастеров Поднебесной и отчего ей не удается достичь подобных высот, зайти за ту грань, что отделяет ее от них. Боевое искусство Бай Жун оставалось всего лишь ремеслом, тогда как Янь Уши и Жуянь Кэхуэй жили и дышали им. Все, что бы они ни делали, было исполнено им. Оно крылось в мельчайшем движении, будь то вдох или выдох, удар или принятие удара. Когда они выдыхали, весь мир для них сжимался в цунь, когда вдыхали – сотни рек будто бы устремлялись прямо в их сердце. Принимая удар, они забирали с собой солнце и луну, а нанося – воспаряли над мирской суетой.

Зрелище танца двух несравненных так захватило ее, что Бай Жун, сама не своя, пробормотала:

– Да смогу ли я за всю жизнь приблизиться к ним?

К ее удивлению, на это Шэнь Цяо спокойно ответил:

– Ваши задатки ничуть не хуже.

Отчего-то его слова напомнили Бай Жун о ее собственном пути совершенствования, и ее взяла тоска. Горько усмехнувшись, она сказала:

– Следовать их путями я не могу, а следовать моим они сочтут ниже своего достоинства.

– В мире есть три тысячи путей, и отличаются они лишь порядком появления. Среди них лучших и худших нет, – бесхитростно ответил Шэнь Цяо.

Уловив его наставление, Бай Жун обворожительно улыбнулась.

– Ты ведь совсем недавно на меня гневался, обещал, что и говорить не станешь, так чего же отвечаешь мне?

– Если вы спросите по-хорошему, не нарушая приличий, разумеется, я всегда отвечу вам.

На это Бай Жун игриво убрала выбившуюся прядь за ушко. Казалось бы, совершенный пустяк, но проделала она это с невозможным очарованием. Жаль только, молодой мужчина, стоявший подле нее, был слеп, и восхититься бедняжкой никто и не подумал.

– Ну что ж, получив персик, одарю сливой. Помнишь мой совет держаться подальше от Янь Уши? Так вот, Шэнь-лан, прислушайся к нему, не думай, что можно им пренебречь, а иначе погибнешь ни за что ни про что. Как посмотрю на тебя, какой ты красавец, так мне будет безумно жаль, если ты покинешь этот мир в расцвете лет, еще не изведав любви между мужчиной и женщиной.

Ее ответное наставление встревожило Шэнь Цяо. Нахмурившись, он в подозрении спросил:

– Не могли бы вы изъясняться понятнее?

Бай Жун широко улыбнулась.

– Увы, не могу! Я и так ради тебя пошла на большой риск, явилась и предупредила лично. Если не веришь, ничего уж не поделать!

Едва досказав, она вдруг ахнула в удивлении:

– Как? Уже закончили?

Пока они беседовали, два силуэта разлетелись по разным сторонам и замерли на зазубренных вершинах отвесных скал.

Бай Жун в замешательстве пробормотала:

– Ничья?

Если даже она не поняла, что случилось, то что уж говорить о других? В ущелье поднялся гомон, всех волновал только один вопрос: кто же победил? Янь Уши или Жуянь Кэхуэй? Точнее, большинство ломало голову, смог ли владыка Жуань одолеть Янь Уши.

Видя, что Шэнь Цяо безмолвствует, Бай Жун в удивлении склонила голову набок и вперилась в него взглядом.

– Шэнь-лан, ты ведь тоже не понял?

Тот смиренно покачал головой и ничего не ответил.

Прошло всего ничего времени, прежде чем по округе разнесся голос Жуянь Кэхуэя, усиленный ци. Слышали его за добрых десять ли, и от скрытой мощи, заложенной в нем, сотрясалось все ущелье. У некоторых зевак заложило уши.

– Давненько я не дрался в свое удовольствие, и сегодня глава Янь наконец-то развлек меня! Благодарю главу Яня за любезность!

Но вместо ответной благодарности Янь Уши, как и всегда, съязвил:

– Что ж, изумление владыки Жуаня мне понятно: он привык безраздельно господствовать на юге, а тут вдруг столкнулся с достойным соперником! Тот, кто ютится в своем углу, дальше носа своего не видит, точно лягушка на дне колодца. Или уподобляется человеку, что глядит на леопарда в узкую трубу и наблюдает лишь пятна. Пора бы тебе привыкнуть, владыка Жуань, что ты не один такой. Приходи ко мне спросить совета и впредь!

Стоило Янь Уши повести свою речь, как он возмутил присутствующих до зубовного скрежета. Но вместе с тем они не могли отвести от него глаз. Он стоял на вершине отвесной скалы, заложив руку за спину, и одеяния его так и реяли на ветру. Столкнувшись с его дерзкой мощью, узнав его боевые подвиги, бойцы из цзянху неизменно понимали, что за всю жизнь не достигнут тех высот, которые покорил этот несравненный. А поскольку человеку свойственно трепетать перед силой, другие, пусть и осуждали его дерзости, но втайне восхищались сумасбродством и надменностью главы Чистой Луны, ведь на то, чтобы так вести себя, нужны неоспоримые мощь и влияние в Поднебесной.

Стоит заметить, Жуянь Кэхуэя сии возмутительные речи ничуть не обескуражили. Не изменяя свой доброжелательной манере, он рассмеялся и воскликнул:

– Прекрасно! Как-нибудь я выберу время и обязательно приду к вам за советом!

Но больше всего других волновало то, что голоса противников как будто не переменились. В них не было ни намека на внутренние повреждения иль тяжкие раны. Заметив это, многие подивились: неужели, так долго сражаясь, величайшие мастера Поднебесной не сумели нанести друг другу раны? Стало быть, никто из них не победил и не проиграл? То есть величайший поединок несравненных, что случается раз в столетия, закончился ничьей?

Среди зрителей встречались и те, кто собственными глазами видел поединок на пике Полушага и то, как Кунье сбросил Шэнь Цяо с обрыва. Победа тюрка опечалила и встревожила многих, однако само зрелище ничуть не разочаровало: ожесточенному сражению пришел не менее жестокий конец. Теперь же в ущелье сразились те, кто входит в тройку величайших мастеров Поднебесной, сильнейшие из сильнейших, однако нет ни победителя, ни побежденного. Закономерно, что этот исход вызвал у любопытствующих неудовольствие.

Но ни Янь Уши, ни Жуянь Кэхуэю до этого не было никакого дела, и держать ответ им было не нужно. Обменявшись любезностями, они плавно воспарили со скал, дабы изящно сойти на землю. Один остановился на берегу речушки, второй – неподалеку от Шэнь Цяо, на каменистом речном пороге.

Жуянь Кэхуэй снова повернулся к Янь Уши и церемонно поклонился:

– Глава Янь прибыл издалека, и мне следует оказать гостеприимство. Как долго глава Янь намерен пробыть в Цзянькане? Я бы хотел от имени академии Великой Реки пригласить его погостить.

– Не стоит утруждаться, – холодно откликнулся Янь Уши. – Я не привык к той воде, что вы пьете, да и боюсь вернуться сытым по горло речами о гуманности, морали, справедливости и добродетели. Оставь-ка свои проповеди для заурядных темных людишек, а меня дурманить не стоит.

Жуянь Кэхуэй улыбнулся и на эту отповедь и настаивать не стал:

– Тогда откланиваюсь!

Развернувшись, он тотчас исчез – только рукава взметнулись. Казалось, он удаляется обычным шагом, но чуть моргнешь – и нет его, уже перенесся на семь-восемь чжанов вперед. То было истинное мастерство, которого, как говорится, ни духам, ни демонам не постигнуть. Все, кто стали свидетелями этого великолепного цингуна, невольно разинули рты, лишившись дара речи. Заурядные мастера цзянху тут же поняли, что владыке Жуяню они и в подметки не годятся.

Вдруг издалека послышалась как будто песнь:

С долгим вздохом глубоким скрываю слезы:

Безутешно и я о страданьях плачу людских.

Я давно обуздал свои порывы и страсти,

Но и ночью, и днем проклинают меня за них!

Пусть опальный, не расстаюсь с орхидеей

И ношу при себе пучок душистых цветов.

Но за то, что сердце мое считает благом,

Все возможные пытки и смерть я принять готов.

То Жуянь Кэхуэй, уходя, читал нараспев «Лисао», следуя какой-то южной мелодии. Ее стихи, похожие на музыку, разносились по всему ущелью. Начал он печально и скорбно, но кончил воодушевленно, как будто читая строки героической поэмы, чем утешил и подбодрил всякого, кто его услышал.

Многим думалось, что ни Янь Уши, ни Жуянь Кэхуэй не пострадали в этом бою.

Что касается Доу Яньшаня, вызвавшего Демонического Владыку во всеуслышание, то поединок между двумя несравненными отбил у него всякую охоту сражаться. Когда все кончилось, он, не проронив больше ни слова, засобирался восвояси. Правда, другие его дерзость не забыли, а поскольку недолюбливали Союз Вездесущих за огромное влияние, которое он приобрел с годами, не преминули ехидно напомнить:

– Что же вы, глава Доу? Разве не намеревались вызвать главу Яня на бой? Отчего так рано уходите? – сказал ему человек по имени Ли Юэ. Уловив насмешку, брошенную ему в спину, Доу Яньшань замедлил шаг, оглянулся и смерил незадачливого шутника взглядом – у того аж душа в пятки ушла.

– Это ты спросил, Пересекающий Реку Дракон? Быть может, я и не противник главе Яню, но на тебя моих сил хватит с избытком. Хочешь испытать на своей шкуре? – спросил Доу Яньшань и криво усмехнулся.

Ли Юэ никак не ожидал, что глава Союза Вездесущих знает и его имя, и прозвище, поэтому до смерти перепугался. Он не посмел более заговаривать с этим опасным человеком и поспешил сбежать, поджав хвост.

Когда Жуянь Кэхуэй уходил, Янь Уши ненадолго задержал взгляд на его стремительно удаляющейся фигуре, а потом и сам был таков. Он метнулся к бамбуковой рощице, вознесся, прошелся по верхушкам бамбука и взмыл высоко-высоко, дабы плавно опуститься на верхушку крутой скалы, где он бывал во время боя. Оттолкнувшись и от нее, он воспарил, подобно орлу, и тотчас пропал из виду.

Раз основные участники действа ушли, то и прочим задерживаться не было смысла, и зеваки, досадуя про себя, один за другим потянулись прочь. Впрочем, сложно сказать, что вызвало их досаду в большей степени:

сегодняшняя ничья или осознание того, что неизвестно, доведется ли им еще когда-нибудь увидеть подобный поединок.

До того как эти несравненные схлестнулись, большинство считало, что победа достанется Жуянь Кэхуэю, даром что Янь Уши тоже обладал огромной мощью. В своих предположениях они опирались на то, что конфуцианец уже попал в первую тройку лучших мастеров Поднебесной, тогда как Демонический Владыка, насколько им было известно, входил лишь в десятку. Однако поединок двух мастеров в корне переменил расклад сил, и уже не было в цзянху бойцов, кто бы осмелился недооценить Янь Уши. Безусловно, бой с Жуянь Кэхуэем прославил главу неправедной школы, и теперь это событие еще долго будут обсуждать с жаром. Если в ближайшее время не произойдет никаких неожиданностей, поединок этих несравненных станет самым громким за последние несколько лет.

После боя Бай Жун не стала задерживаться подле Шэнь Цяо. Когда он хватился ее, она уже исчезла. Впрочем, она всегда являлась без предупреждения и так же незаметно удалялась. Беспокоиться было не о чем, и Шэнь Цяо не стал ее искать. Возвращаться прежним путем ему тоже не хотелось. Прищурившись, он вдруг что-то заметил и пошел по узкой тропке, дабы узнать, что это такое.

Уже стемнело. Шел четвертый месяц, лето еще не началось, и к ночи ветер в горах становился заметно холоднее. Он так гулял в теснинах между отвесными скалами, визжал и завывал, что прохожим мерещилось, будто это злые духи рыдают и стонут во весь голос.

Гора, на которую всходил Шэнь Цяо, чем-то напоминала пик Полушага, где в свое время он потерпел поражение от Кунье, правда, она была пониже. Вершина ее оказалась совсем небольшой, и на ней росло лишь несколько деревьев, чьи листья шелестели на промозглом ветру. Укрыться от его порывов здесь было невозможно, да и опереться, по сути, не на что.

Но с другой стороны кручи, если спуститься чуть ниже, находилась выемка, образующая небольшую пещеру, где могли поместиться никак не больше трех-четырех человек. Каменные ее стены расположились крайне удачно и укрывали от ветра сзади и сверху.

Ли Юэ, тоже взобравшийся на гору, вдруг обнаружил в этой пещере силуэт человека, как будто даосского монаха, сидевшего в позе созерцания. Но когда он вошел туда, дабы посмотреть, кто это, человек не шелохнулся, будто уже умер.

– Глава Янь? – с опаской позвал Ли Юэ.

Окажись здесь кто-то еще, он бы до полусмерти перепугался, услышав это имя. Но откуда здесь взяться Демоническому Владыке? Он же давнымдавно ушел, сразу же после Жуянь Кэхуэя? Зачем ему возвращаться на гору и отсиживаться в пещере?

Ли Юэ на всякий случай окликнул неизвестного еще пару раз, но тот даже не пошевелился. Тогда Ли Юэ совсем расхрабрился и осторожно, мелкими бесшумными шагами, стал подбираться к темной фигуре. Изза пазухи он вытащил запал, засветил его и при свете огня внимательно рассмотрел Янь Уши. Тот выглядел точь-в-точь как высокопоставленный монах, почивший в позе созерцания: недвижим, как скала, веки плотно сомкнуты. Даже пролившийся свет не разбудил его, не заставил открыть глаза.

Ли Юэ втайне возликовал. От волнения у него дрожали руки.

Сам он был мастером далеко не блестящим, если не сказать посредственным, однако обладал острым и проницательным умом – недаром его предки служили приставами. Отец и дед с самого детства обучали его и выработали в нем привычку подмечать все, даже самое незначительное. Поэтому, когда другие решили, будто Жуянь Кэхуэй и Янь Уши равны по силе, и остались разочарованы ничьей, Ли Юэ ничуть не обманулся.

Поединок начался днем и продлился до самого вечера. Пускай даже противники показали не всю свою мощь, но, несомненно, задействовали никак не меньше восьми-девяти десятых. Там, где эти несравненные обрушивали друг на друга сокрушительные удары, крошились скалы, и глыбы высотой в половину человеческого роста разлетались мелкими камушками. Воды речушки, протекающей в ущелье, вдруг обратились вспять, деревья в рощицах неподалеку все переломало. Перед лицом такой неукротимой мощи любопытствующие даже не смели выставить заслоны из внутренней ци, дабы защититься от летящего со всех сторон сора. Так неужели сами сражающиеся не получили ни единой царапины? Как можно! Даже будь они столь же искусны, как почтеннейший Ци Фэнгэ, оба остаются смертными людьми, неуязвимости, как у небожителей, они не имеют, и при всем старании не способны выйти из такого боя в целости и сохранности. Да, Жуянь Кэхуэй и Янь Уши держались как ни в чем не бывало, но Ли Юэ чувствовал: все не могло так просто разрешиться.

Так что на этой горе он оказался неслучайно. Его цингун не был столь совершенен, и нагнать Жуянь Кэхуэя и Янь Уши он не мог, зато был в силах, когда все разошлись, тщательно обыскать место поединка. Затем в поисках подсказок он взобрался на вершину горы, где, помнится, во время сражения оба противника на краткий миг застыли, и никто не знал, что там произошло. К тому времени Ли Юэ уже совсем извелся от скуки, ведь он искал уже долго, но все без толку – ничего любопытного не попадалось. Дошло до того, что он начал подозревать, что все сам надумал, как вдруг наткнулся на пещеру, в которой засел не кто-нибудь, а Янь Уши.

Что за благоволение Небес! Какой неожиданный дар! Ли Юэ охватил такой бурный восторг, что он не мог сдержать дрожь в руках. Запал так и прыгал в его пальцах – блики огня заплясали на стенах пещеры. В неровном свете казалось, что в ее глубинах кроется какая-то опасность.

Наконец-то Ли Юэ уверился: Янь Уши действительно получил тяжкие раны, раз остался сидеть в позе созерцания. Косвенно о его бедственном положении говорило и то, что Демонический Владыка совершенно не заметил, что его покой потревожили.

А что, если… если он, Ли Юэ, убьет Янь Уши? А потом предъявит вольнице-цзянху его мертвое тело? Вне всяких сомнений, наутро его имя разнесется по всей Поднебесной! Все будут знать, что Демонического Владыку погубил не прославленный Жуянь Кэхуэй, глава академии Великой Реки, а он, Ли Юэ, Пересекающий Реку Дракон!

От этой мысли Ли Юэ пришел в такое волнение, что даже не задумался о тех бедах, что обрушатся на него, если он и впрямь осуществит свой порыв. К примеру, как ему выжить, если школа Чистой Луны задумает отомстить за своего учителя? Как защититься от них, где спрятаться? И как убедить весь свет, что погубил Янь Уши именно он, посредственный мастер боевых искусств, когда даже Жуянь Кэхуэй потерпел неудачу?

Но ни один из этих здравых вопросов не пришел в голову Ли Юэ. Как известно, заслуги приносят славу, и соблазн совершить то, что до сих пор никому не удавалось, полностью захватил мысли несчастного. Сдержать свои порывы он не смог и вытащил из-за пояса меч.

Острие клинка медленно, цунь за цунем, стало приближаться к Янь Уши. Еще утром такой дерзкий и всесильный, сейчас он виделся совершенно беззащитным. Выйти из созерцания и помешать злому делу он не мог. Понимая это, Ли Юэ пришел в неописуемое волнение – у него даже лицо свело судорогой. Однако радость его была недолгой.

Вдруг Ли Юэ застыл и в удивлении широко распахнул глаза, уставившись на бамбуковую трость, преградившую путь его мечу. С трудом повернув сведенную судорогой шею, он бросил взгляд на хозяина трости, что неведомо как и совершенно бесшумно вошел вслед за ним в пещеру.

– Благородный муж не пользуется чужим несчастьем. Если продолжишь в том же духе, то за всю свою жизнь не продвинешься в боевых искусствах ни на цунь, – спокойно предупредил его Шэнь Цяо. – Уходи. – Да что ты смыслишь! – вспылил Ли Юэ. – Я с пятнадцати лет принадлежу к цзянху! Еще в раннем возрасте мне говорили, что у меня прекрасные задатки, но теперь мне двадцать пять, а я так и топчусь на одном месте! Но если предъявлю всему свету голову Янь Уши, я, несомненно, сыщу себе славу!

Шэнь Цяо покачал головой.

– Разве, убив его, ты продвинешься в боевых искусствах? В тебе говорит лишь зависть слабого к сильному. Волей случая в твоих руках оказалась жизнь того, кто сильнее тебя, и оттого в тебе разгорелось нестерпимое желание доказать, что ты не уступаешь ему. Не позволяй внутреннему злу диктовать тебе, что делать, иначе в боевых искусствах ты так и останешься на прежнем месте.

Ли Юэ окончательно рассвирепел:

– Какое твое дело, слепец! Не лезь, куда не просят! Не думай, что я не узнал тебя, Шэнь Цяо! В цзянху всем известно, что вы с Янь Уши спелись! Не зря гора Сюаньду изгнала тебя: ты позор памяти почтеннейшего Ци Фэнгэ! А еще называешься личным учеником величайшего из мастеров Поднебесной! Тьфу! Продался Демоническому Владыке и теперь зарабатываешь его благосклонность! Стал рабом и денно и нощно исполняешь чужие прихоти! Ну каков подлец! Боишься, что лишишься покровителя? Ты же мужчина! Выпрямись, подними голову, нечего целыми днями беспокоиться о том, кто же тебя защитит!

Но Шэнь Цяо и не подумал отвечать на его отповедь. Слова Ли Юэ его ничуть не разозлили. Видимо, с тех пор как на пиру в доме семейства Су Дуань Вэньян признал Шэнь Цяо и на всю Поднебесную начал его обличать, люди из вольницы-цзянху вообразили себе невесть что и прониклись к нему презрением. Быть может, все они думала одно и то же, и Ли Юэ коснулся лишь общих мест в его порицании. Но Шэнь Цяо до этого не было никакого дела: он слышал в свою сторону слова и покрепче. Пусть они остры, что лезвия, но ранят только того, кто к ним небезразличен, другому же они не нанесут никакого урона.

Только Ли Юэ, увидав, что Шэнь Цяо ничем не отвечает на его грубости, счел, что тому и сказать нечего, и холодно усмехнулся:

– Монах Шэнь, если ты отойдешь и не будешь мешать мне, то, когда я убью Янь Уши, мы разделим пополам все, что найдем при нем… – говоря так, он наполнил свой клинок ци – меч вспыхнул и устремился прямо на Янь Уши. Ли Юэ очень гордился этим умением, и теперь оно поможет ему ударить Демонического Владыку в самое сердце.

И вдруг – до-он-н-н! Раздался протяжный звон, как будто металл сошелся с металлом. Меч так и не вонзился в Янь Уши, а вдруг вырывался из руки и, описав дугу, ударился о каменный пол пещеры. Ощутив резкую боль в запястье, Ли Юэ невольно вскрикнул. Но тут же предчувствие подсказало ему, что к его пояснице уже несется бамбуковая трость, собираясь наградить новым ударом. Перенеся основной вес с тела на ноги, Ли Юэ поспешил выгнуться назад, дабы избежать удара. Увернувшись таким образом, он резко выпрямился и хотел уже было, перехватив трость, пнуть Шэнь Цяо между ног, как вдруг понял, что противник обошел его одним текучим движением. Раз – и он оказался за спиной, притом слепец двигался столь стремительно, что в голове не укладывалось, как это возможно. Два – и на спину Ли Юэ обрушился сокрушительный удар, отчего его впечатало в стену пещеры, и он потерял сознание. Принять эту атаку или увернуться он не успел.

Несчастному следовало бы знать, что он уступил Шэнь Цяо вовсе не потому, что смотрел на слепца свысока и недооценил его. Даже если бы он подошел к этому поединку со всей серьезностью, поражение Ли Юэ было неминуемо. Разница в силах между ними изначально огромна, что пропасть.

Злую шутку с ним сыграло следующее обстоятельство. Вести о сражении Шэнь Цяо и Дуань Вэньяна разошлись не так уж широко, а такие мастера, как Бай Жун, Сяо Сэ и все прочие, не стремились поведать каждому встречному, что уступили какому-то слепцу. Весьма многие знали Шэнь Цяо как проигравшего на пике Полушага и сугубо по этому сражению судили о нем. Позже поползли дурные слухи, отчего те, кто раньше превозносил его, теперь хулили на все лады и всячески презирали. А после появления Шэнь Цяо на пиру семейства Су его имя и вовсе стали упоминать не иначе как в тесной связке с Янь Уши, отчего бойцы цзянху стали относиться к даосу не лучше, чем к попрошайке или бродячему псу.

Расправившись с Ли Юэ, Шэнь Цяо осторожно приблизился к Янь Уши и прикоснулся к нему. Тут же обжигающий холод сковал его ладонь и пополз все глубже и глубже, разливаясь по рукам и ногам, проникая в самое сердце. Вздрогнув, Шэнь Цяо поспешил отдернуть руку, но холод был упрям и еще долго чувствовался на коже.

Однако за те краткие мгновения он успел почувствовать, что безжизненное на вид тело Янь Уши не просто стало твердым, как лед. Нет, он совершенно отрешился от всех пяти чувств и, быть может, даже не подозревал, что сейчас перед ним разразилась перепалка с тем, кто намеревался его убить.

Поразмыслив немного, Шэнь Цяо решил все же перетерпеть этот обжигающий холод и нащупать пульс Янь Уши. Как оказалось, сердце его билось, но едва-едва, под ноздрями улавливалось слабое дыхание. Шэнь Цяо весьма обеспокоило то, что пульс слышится неровный, словно в теле Янь Уши переплелись потоки ци разного происхождения, притом совершенно несовместимые, и теперь они, беспрестанно сталкиваясь, мешают естественному току друг друга. Иными словами, у Янь Уши наблюдались признаки искажения ци.

Когда человек добивается невероятных высот в боевом искусстве, он неизбежно сталкивается с тем, что продвинуться дальше уже невозможно, и в таком случае, страстно желая прорыва, он готов пренебречь установленными правилами и многими ограничениями, отчего у него может развиться искажение ци. Прославленные мастера с невообразимым талантом, такие как Ци Фэнгэ, Цуй Юван и Хулугу, могли бы прожить еще не один десяток лет и спокойно почить с миром в глубокой старости, однако они не умели остановиться в своем совершенствовании, поскольку довольствоваться достигнутым для них было хуже смерти. Притом все они дошли до таких пределов, что выйти за них было уже чрезвычайно трудно: как говорят, так же непросто, как на небо взобраться. Малейшая неосторожность уже сулила искажение ци, а то и мгновенную гибель. Как оказалось, Янь Уши, достигнув невообразимых высот, исключением тоже не стал. Шэнь Цяо и раньше замечал у него признаки, указывающие на возможность подобного исхода.

Он подозревал, что этот безумец задумал сочетать Демоническое сердце и сердце Дао. Притом оба происходили из совершенно разных путей, различных, что Небо и Земля, черное и белое. По природе своей они не могли смешаться. И за многие сотни лет ни один совершенствующийся не мнил, что сумеет объединить в себе Демоническое сердце и сердце Дао. Даже Цуй Юван, один из величайших патриархов неправедных школ, не посмел пойти на подобное. Но характер Янь Уши был таков, что он не умел остановиться в погоне за новым и презреть открывающиеся и едва ли достижимые вершины мастерства. То, что иные считали невозможным, он стремился совершить наперекор всему. Потому-то он, уйдя в затвор десять лет назад, стал упорно осваивать не только положения из цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», но и взращивать в себе из истинной ци Киноварного Ян новое основание – сердце Дао. Как и у всех, кто идет неправедным путем, у Янь Уши было только Демоническое сердце, ведь всякому совершенствующемуся дано лишь одно основание, каким бы могучим бойцом он ни был. Разумеется, Янь Уши не собирался избавляться от своего Демонического сердца: он хотел любой ценой сочетать его с сердцем Дао.

Как уже говорилось, это было невозможно. В одном теле не могут сосуществовать разные начала. Потому-то за десять лет Янь Уши ничуть не преуспел. Да, он далеко продвинулся в боевых искусствах и в мастерстве уже не уступал Ци Фэнгэ, но разрешить противоречие между двумя началами так и не сумел, к тому же наличие второго начала в его теле само по себе являлось скрытой угрозой. В обычное время оно никак не давало о себе знать, но в тот день он сразился с Жуянь Кэхуэем, оба задействовали едва ли не всю свою мощь, и тогда-то до поры до времени сокрытая опасность явила себя.

Догадавшись, что с ним случилось, Шэнь Цяо в тревоге нахмурился. Он попытался было, взяв руку Янь Уши, влить в его тело свою ци, однако то ее не просто не приняло, а недвусмысленно отвергло: ледяная ци Демонического Владыки поднялась волной и ужалила Шэнь Цяо смертельным холодом, который снова пробрал его до костей, разлившись по всему телу, заполнив каждый меридиан. Шэнь Цяо вздрогнул и отпустил руку Янь Уши. Выбора не было, пришлось ему тоже погружаться в созерцание, дабы восстановить собственное дыхание и сколько-нибудь отогреться.

На ущелье опустилась ночь. Одинокая луна заливала горы холодным светом. Было тихо и пустынно. Лишь сова, пролетая, ухнула пару раз. До чего же безрадостное время! Повсюду царили тоска и уныние, проникая в самое сердце. Ничего общего с приятной прохладой, какая бывает в начале лета.

С тех пор как Ли Юэ напал на Янь Уши, времени миновало прилично, и запал, который тот зажег, уже выгорел. Очнувшись после созерцания, Шэнь Цяо встал и подошел к злоумышленнику, лежащему без чувств, чтобы поискать при нем еще один в надежде тем самым согреться. Но вдруг он услышал:

– Шэнь-лан, неужели так и оставишь меня торчать снаружи? И не пригласишь войти? Ох, беда с тобой, никакой чуткости к бедной девушке! – и следом показалось наполовину обиженное, наполовину довольное личико Бай Жун.

Ее появление Шэнь Цяо не удивило, но на ее сетования он и не подумал отвечать, а уж тем более приглашать в пещеру. Но та в его словах ничуть не нуждалась. Не обращая на недружелюбное молчание даоса никакого внимания, она проскользнула в пещеру и с улыбкой завела:

– Как же долго я простояла на холоде! Все боялась, знаешь ли, что глава Янь очнется. Шэнь-лан, есть у меня к тебе одно дельце. Я подслушала, что на предложение Ли Юэ ты не согласился, но оно и понятно, он мерзкий урод. Но что насчет меня?

– Нет, – сухо оборвал ее уговоры тот.

Бай Жун от его решительности опешила.

– Я ведь еще не договорила, а ты уже отказывать!

Тем временем Шэнь Цяо нащупал за пазухой Ли Юэ еще два запала и, вытянув один, засветил – огонь разошелся и вдруг озарил добрую половину крохотной пещеры. Вместе с тем промелькнула фигурка Бай Жун. Всего мгновение, а она уже стояла подле Янь Уши, занеся ладонь прямо над его макушкой. Но ударить так и не успела: неведомо как Шэнь Цяо подскочил к ней и остановил карающую руку. Тут же противники обменялись не одним десятком ударов.

Школа Обоюдной Радости была известна в цзянху, прежде всего, «Демонической песнью» и парным совершенствованием, однако и в воинских премудростях ничуть не уступала Чистой Луне и Зеркалу Дхармы. К тому же Бай Жун, несмотря на юность, уже проникла в суть боевых искусств. Она великолепно освоила цингун «Шестнадцать шагов Неба и бездны», практикуемый ее учителем Сан Цзинсином, и объединила его со своей излюбленной «Печатью голубого лотоса», отчего атаки девушки стали отличаться смертоносным разнообразием и непредсказуемостью, и защититься от них было почти невозможно.

Зная, что Шэнь Цяо – не из тех, с кем легко совладать, Бай Жун решила ударить первой, дабы тут же одержать верх или создать себе значительное преимущество. Поступив так, она сделала ставку на короткое сражение с быстрым исходом. В мгновение ока Бай Жун нанесла противнику больше десяти ударов, каждый из которых был предельно коварен и непредсказуем, отчего думалось, что девушка давит на соперника сразу со всех сторон. Притом она не забывала одаривать его игривой улыбкой:

– Шэнь-лан, как же ты коварен! В прошлый раз ты нарочно повторил движения «Перста весенних вод» и тем страшно меня напугал, а я поверила! Но теперь-то я вижу тебя насквозь, меня не застращаешь!

Шэнь Цяо ничего не ответил на ее упрек, а вместо этого сосредоточился на бое. Сейчас их с Бай Жун силы были примерно равны, и в других обстоятельствах они ничего бы не смогли поделать друг с другом. Быть может, выждав подходящую возможность, Бай Жун нанесла бы особо коварный удар и тем самым оказалась чуть сильнее, но не более того. В прошлый раз поединок их закончился неудачей Бай Жун: завидев «Перст весенних вод», она перепугалась и бежала с поля боя, а Шэнь Цяо не стал ее разубеждать и просто воспользовался ее побегом, дабы прийти в себя. Но теперь его хитрость не удастся. Бай Жун, будучи умной девушкой, догадалась о его замыслах. Порой она весело болтала с ним, как со старым знакомцем, шутила и смеялась, но если ей хотелось по-настоящему чего-то добиться, Бай Жун не знала пощады.

Прежде чем проникнуть в пещеру, она долго стояла на холодном ветру, стараясь убедиться, что у Янь Уши и в самом деле случилось искажение ци. Благодаря шуму, поднятому Ли Юэ, она догадалась, что все так и есть. Но когда она, набравшись смелости, решила твердо покончить с Янь Уши, на ее пути вдруг вырос Шэнь Цяо.

Теперь же Бай Жун, не переставая наносить удары, принялась уговаривать его как старого знакомца, одновременно отчаянно заигрывая с ним и умоляя. В ее смеющихся глазах стояли горькие слезы:

– Шэнь-лан, неужели тебя ничуть не волнует мое положение в школе Обоюдной Радости? Если убью Янь Уши, то, можно сказать, избавлю ее от величайшего врага! И тогда в Обоюдной Радости больше никто не посмеет мною помыкать! Мне не нужно от тебя ничего, просто отойди в сторонку и не мешай. Разве ты не в силах одарить меня такой малостью?

Догадавшись, что это не возымело на него никакого действия, она зашла с другой стороны:

– Шэнь-лан, скажи мне, разве не дурно относится к тебе Янь Уши? Безусловно, он спас тебя, но с тех пор видит в тебе лишь игрушку, с которой можно всячески развлекаться: бить, дразнить, насмехаться. Разве тем самым он не потакал своей извращенной любви к игре людьми? Сам ты человек мягкий и ласковый, и, если другие к тебе хоть капельку добры, ты, разумеется, желаешь им тотчас отплатить сторицей. Однако задумайся: отчего Янь Уши раз за разом оставался в стороне, когда тебе грозила смерть? Заботься он о тебе по-настоящему, и тебе бы не пришлось так отчаянно биться! Или… не может быть! Неужели ты привязался к нему? Послушай меня: позволь убить его, и я всеми силами помогу тебе вернуть прежнее мастерство и пост настоятеля горы Сюаньду! Ведь правду в народе говорят: в сто раз лучше держать власть в руках, чем ждать от других милости!

Но Шэнь Цяо не собирался с ней договариваться. Его бамбуковая трость так и плясала в руках, неуловимая, точно тень, и каждый взмах ее сопровождался порывом истинной ци. Она будто бы покрывала трость, развеиваясь по всей пещере. Запал уже давно потух, и теперь каменные стены заливал только лунный свет, дрожащий в порывах сквозного ветра, что испускали ладони противников. Причудливо изгибаясь, этот свет уже напоминал серебряную звездную реку, что спустилась к самой земле. Или, как говорят об этом явлении в народе, то был взлет дракона и пляска феникса.

Однако обманчивая красота ветряных потоков, посеребренных светом, несла в себе смертельную угрозу: любое препятствие на своем пути они резали не хуже ножа, и вскоре Ли Юэ, лежащий без чувств, с головы до ног покрылся кровоточащими порезами. Что до Янь Уши, то он ничуть не пострадал. Несмотря на то, что ветряные потоки омывали его фигуру, словно высеченную в камне, он все так же сидел цел и невредим в своей позе созерцания.

Бай Жун страшно боялась затянуть поединок, а то, чего доброго, ветер переменится не в ее пользу. Но как бы она ни старалась, а одержать верх не могла. Терпение Бай Жун лопнуло, и она, чуть махнув рукавом, послала в Шэнь Цяо с помощью ци облако каких-то порошков – те мгновенно рассеялись по пещере. Они не имели ни цвета, ни запаха, но даже мастер средней руки сумел бы избежать этой угрозы. Вот только Шэнь Цяо почти ничего не видел и полагался сугубо на свой острый слух. Порошки он заметил не сразу, отчего вдохнул немного и вскоре почувствовал, как тело его немеет, подкашиваются ноги, а руки свисают плетью. Он угодил в ловушку Бай Жун.

Заметив это, девушка сказала с нежным укором:

– Эх, Шэнь-лан, Шэнь-лан… Каждый раз ты чинишь мне препятствия, а я все равно тебя щажу! Не бойся, порошок не ядовит, ты просто некоторое время не сможешь пошевелить ни рукой, ни ногой. Запомни мое милосердие, а пока не стой у меня на пути, договорились?

Она упрашивала его игривым нежным голоском, словно разговаривала с возлюбленным, однако это ничуть не помешало Бай Жун хорошенько замахнуться и нанести Шэнь Цяо сокрушительный удар. Как-никак, дурманящие порошки ненадежны, лучше уж сражаться до тех пор, пока противник не упадет без сил, и вот тогда-то она сможет со спокойной душой заняться Янь Уши.

От удара Шэнь Цяо налетел спиной на стену и угодил прямо на торчащий из нее камень. Острая боль пронзила все его тело. Чувствовалось, как что-то горячее и влажное расползается большим пятном, пропитывая одежду.

Увидев, как он пострадал, Бай Жун мягко произнесла:

– Не вини меня в жестокости, Шэнь-лан. Ты так отчаянно стремишься его защитить, что у меня и выбора-то нет. Пришлось расправиться с тобой. Но не тревожься, я уже передумала. От мертвого Янь Уши мне никакого проку, а вот слабоумный Демонический Владыка придется Обоюдной Радости очень кстати. Обещаю, я сохраню ему жизнь! – говоря так, она уже стояла над Янь Уши и занесла над его макушкой карающую ладонь – белую и изящную. Вот-вот она нанесет роковой удар!

Бай Жун решила, что ей удастся правильно рассчитать силу, и, когда ее ладонь опустится на череп, он не расколется – сотрясется только мозг. Однако воплотить задумку она не успела: прямо за спиной девушки вдруг возникла бамбуковая трость, грозя обрушиться на ее хребет. Делать нечего, пришлось злоумышленнице уклоняться. Но сколько бы она ни отступала, бамбуковая трость следовала за ней неотступно, будто тень.

Обернувшись, Бай Жун не поверила своим глазам: против нее опять выступил Шэнь Цяо!

– Так ты не вдохнул порошки?! – вскричала она.

– Лишь чуть-чуть. Я вовремя задержал дыхание, – ответствовал даос и откашлялся. Лишь в тот миг трость, пляшущая в его руке, немного замедлилась.

Бай Жун немедля ухватилась за эту возможность. Благодаря «Шестнадцати шагам Неба и бездны» она стремительно, словно призрак, скользнула к Шэнь Цяо и направила два сложенных пальца прямо ему в сердце. Он не смог бы защититься от ее атаки, и Бай Жун рассчитывала, что так припугнет Шэнь Цяо и заставит отступить. Но, к ее удивлению, он не только не отступил, но и ринулся ей навстречу, подставляясь прямо под удар, чем привел Бай Жун в бешенство. Вне себя от ярости она вскричала:

– Он что, настолько тебе дорог, что ты готов защитить его даже ценой собственной жизни?!

Шэнь Цяо промолчал: то ли не захотел отвечать, то ли счел, что затрудняется с объяснением.

И в этот миг… глаза Янь Уши распахнулись!

Шэнь Цяо не заметил его пробуждения, поскольку стоял к нему спиной, а вот Бай Жун тут же углядела, что дело ее плохо: Демонический Владыка смотрит прямо на нее! Девушка страшно перепугалась. Особенно потому, что не знала, осознает Янь Уши что-нибудь или еще нет.

Думая улизнуть, Бай Жун выпалила:

– Шэнь-лан, твой обожаемый глава Янь очнулся! Неужто ты будешь и дальше драться со мной?

Шэнь Цяо не поверил ей, решив, что она просто морочит ему голову. Лишь когда подозрительный сквозной ветерок коснулся его затылка, он насторожился и счел возможным обернуться, дабы защититься от неожиданного нападения. Воспользовавшись заминкой, Бай Жун тотчас выпорхнула из пещеры, напоследок бросив:

– А ты подумал, что дурачу тебя? Ну все, все, не стану вас тревожить, вам надо поговорить по душам!

У самого входа она на мгновение задержалась, мило улыбнулась Шэнь Цяо и была такова.

Ее побег, как и всегда, был хорошо продуман. Девица из Обоюдной Радости прекрасно понимала, что способна одолеть только Шэнь Цяо, но, если к нему присоединится Янь Уши (особенно Янь Уши, способный биться), ее песенка будет спета. Потому-то, едва завидев, что Демонический Владыка приходит в себя, она поспешила улизнуть.

Едва Бай Жун удалилась, как случилось нечто неожиданное. Чья-то неукротимая дерзкая сила накинулась на Шэнь Цяо, выбивая трость из его руки. Не успел он и слово вымолвить, как кто-то схватил его за горло и крепко сдавил.

– Шэнь Цяо… – произнесли ледяным голосом, от которого пробирало до мозга костей. В нем не было ни тени чувств. Пальцы же, сжимающие Шэнь Цяо горло, давили с такой мощью, что еще немного – и переломят ему шею.

Несмотря на смертельный ужас и удушье, Шэнь Цяо собрал остатки истинной ци и ударил как мог напавшего на него. Думалось, что тот попробует уклониться, однако напавший спокойно принял удар на себя. Следом железная хватка пальцев разжалась, и пробудившийся Янь Уши отступил на несколько шагов. Несмотря на атаку истинной ци, которая угодила по нему, он, скорее всего, пострадал мало, ведь кровь из себя не исторг.

Высвободившись, Шэнь Цяо скорчился в мучительном кашле, да таком, что даже слезы брызнули из глаз. Последняя борьба лишила его остатков сил. Ноги его подкосились, и он завалился набок.

После нападения Янь Уши долго молчал. А когда соизволил заговорить, он только спросил:

– Почему ты здесь? – на этот раз голос его звучал совершенно обычно, но Шэнь Цяо не решился ослабить бдительность и так сразу поверить ему.

Опираясь на каменную стену пещеры, он с трудом приподнялся и, задыхаясь, пояснил:

– У вас случилось искажение ци.

Янь Уши бросил взгляд на лежащего поодаль Ли Юэ, снова посмотрел на Шэнь Цяо и вдруг расхохотался:

– Если не ошибаюсь, тебе выпала исключительная возможность меня убить, а ты ею не воспользовался. Более того! Не позволил другим провернуть это, не стал смотреть, как меня убивают, а встал на мою защиту!

– Зачем мне убивать вас? – оторопел Шэнь Цяо.

Янь Уши на это снова расхохотался:

– Ох, А-Цяо, неужели ты и впрямь привязался ко мне?

После удара о каменную стену и стремительного боя с Бай Жун Шэнь Цяо все не мог перевести дух, отчего кое-как выдохнул одно слово:

– Благодарность.

– Благодарность? – на смеющемся лице Янь Уши мелькнула тень удивления. – Помнится, я сразу сказал тебе, что спас сугубо из прихоти. Хотел поглядеть, сможешь ли над собою вырасти и стать мне достойным противником, а заодно понаблюдать, что с тобой, жалким, будет, когда ты поймешь, что у тебя ничего не осталось и все от тебя отвернулись. Падешь ли ты под ударами судьбы? Или сойдешь с ума?

– Неважно, каковы были ваши намерения. Они не изменят того, что вы все-таки спасли меня. И даже если вы помогли, задумав после убить, перед смертью я все равно буду благодарен вам за спасение.

Услыхав такое, Янь Уши, не сдержавшись, покатился со смеху:

– Ну, А-Цяо! При таких воззрения тебе не даосом нужно быть, а буддистом! С твоим-то мягкосердечием ты бы уже давно стал монахом высшего ранга! В таком случае никто бы не посмел тебя сбрасывать с вершины и ты бы не бродил по белу свету, жалкий и несчастный, как ныне.

На его насмешки Шэнь Цяо не обратил никакого внимания. Вместо этого он, часто и тяжело дыша, объяснил, чем руководствуется:

– Сейчас Северной Чжоу правит Юйвэнь Юн, и при нем, как видно, воцарился мир. Однако он шаткий и во многом поддерживается школой Чистой Луны. Если вас не станет, Бянь Яньмэй и Юй Шэнъянь вряд ли выстоят против могучих противников, что рыщут, будто тигры, неподалеку. В таком случае с императором Юйвэнь Юном случится непоправимое несчастье. Быть может, для чиновников и знати ничто не изменится, однако надо помнить, что другие государства только тем и заняты, что выискивают возможность объявить соседям войну. Воспользовавшись слабостью Северной Чжоу, они нападут, и больше всех пострадает простой народ.

Выслушав его рассуждения, Янь Уши с улыбкой заметил:

– А ты значительно продвинулся в своем красноречии.

Пока они пререкались, вдруг очнулся Ли Юэ. Поначалу он озирался в недоумении, не понимая, где он и что случилось, но вдруг наткнулся взглядом на Янь Уши, который наблюдал за ним с живейшим интересом. Некоторое время они смотрели глаза в глаза, пока недоумение Ли Юэ не обратилось страхом. Он тут же подскочил с места и, не сказав ни слова, бросился наутек. Поглядев ему вслед, Янь Уши с рассеянным видом нагнулся, подобрал камешек и бросил его в удирающего Ли Юэ. Камешек не попал в беднягу, но просвистел совсем близко, над самым ухом, оставив на нем длинную кровоточащую царапину. От этого Ли Юэ истошно завопил и припустил еще быстрее, тщась спасти свою жалкую жизнь. Пожелай Демонический Владыка и в самом деле расправиться с ним, бедняга лежал бы уже хладным трупом.

Почему Янь Уши передумал убивать злоумышленника, Шэнь Цяо не знал, да и не желал гадать, поскольку у него не было на то сил. Он попрежнему сидел, прислонившись к стене, и его подсыхающая рана на спине горела огнем, распаляясь все больше и больше. Если бы в его теле не осталось истинной ци, он бы уже давным-давно обессилел и замерз насмерть.

Неожиданно Янь Уши повернулся к нему и пояснил:

– Я не убил мерзавца, поскольку в мире есть предостаточно способов сделать его жизнь невыносимой. Раз покусился на меня, он еще пожалеет, что не умер. Теперь каждый свой день он будет встречать в ужасе, страшась моей мести, ведь я время от времени буду отправлять к нему своих людей, дабы те напоминали ему об этом проступке. Он и так полумертв от испуга, но пусть не сомневается: легкой жизни ему не видать. Согласись, это куда занятнее, чем попросту избавиться от него.

Но Шэнь Цяо как будто не слышал его самодовольных речей. Ему в голову пришла неожиданная мысль, и он поспешил задать свой вопрос:

– А ведь ни Ли Юэ, ни Бай Жун не могли вам навредить, не так ли? Моего вмешательства и вовсе не требовалось…

– Так, – подтвердил Янь Уши. – Пусть я не мог пошевелиться, но слышал каждое ваше слово и чувствовал все то, что происходило со мной. Как помнишь, ты пытался прощупать мой пульс, отчего столкнулся с ледяной ци. Так вот, попытайся они убить меня, и эта ледяная ци обрушилась бы на них смертоносным потоком.

На это Шэнь Цяо тихо вздохнул и заметил:

– Теперь-то Бай Жун действительно ушла.

Он оказался прав: до самого конца девица поджидала поблизости, дабы удостовериться, что Янь Уши и в самом деле пришел себя. Заметив улепетывающего Ли Юэ и подслушав, что о нем сказал Демонический Владыка, она поняла, что свое упустила, оставаться здесь без толку и поспешила удалиться.

Янь Уши усмехнулся.

– К чему вздыхать, А-Цяо? Желаешь, чтобы я просто отпустил девчушку, а не отомстил за то, что она намеревалась сделать? Что ж, услуга за услугу. Ты отправился меня искать, поднялся на гору и наперекор всем опасностям защищал грудью. Как же не отблагодарить тебя? Да и будет жаль, если Бай Жун погибнет. Пока она жива, за школой Обоюдной Радости наблюдать гораздо занятнее.

Пообещав, что пощадит ее жизнь, Янь Уши вдруг подошел к Шэнь Цяо и, наклонившись, попробовал было взять его на руки, но тотчас передумал. Коснувшись спины, он потревожил свежую рану, зацепив ее тканью – Шэнь Цяо вздрогнул от боли. Сообразив, что так его не перенести, Янь Уши посадил своего подопечного к себе на спину. Вид у него был невозмутимый, будто совсем не он только что пережил величайшую опасность – искажение ци. Спускался он с вершины горы легко и ловко, словно не кручи были перед ними, а холмы на равнине, и вскоре оба оказались у подножия.

Оказавшись в гостевом доме, Шэнь Цяо принял лечебные отвары и затворился на три дня: ему нужно было восстановить дыхание и затянуть раны.

* * *

Выйдя спустя три дня, он вдруг обнаружил, что посольство Северной Чжоу уже закончило все порученные дела государственные и готовится возвращаться к себе на родину. Юйвэнь Цин, узнав, что Шэнь Цяо был ранен, прислал ему значительный запас укрепляющих средств. Тем самым он хотел выгадать случай расспросить даоса, чем кончился поединок Янь Уши и Жуянь Кэхуэя, а также вызнать все сколько-нибудь существенные подробности. Нет, он слышал, что схватка двух несравненных кончилась ничьей, но не более того. Расспрашивать Янь Уши сановник побоялся, вот и надеялся, что Шэнь Цяо окажет ему такую любезность, но тот, увы, заперся у себя и не принимал три дня кряду, которые Юйвэнь Цин провел в изрядной тревоге, дожидаясь вожделенной беседы.

Услышав, что Шэнь Цяо наконец-то вышел в бренный мир, посол тут же примчался к нему и, следуя хорошему тону, прежде справился о самочувствии раненого. Выслушав ответ Шэнь Цяо, он смущенно сказал:

– В тот день народу было видимо-невидимо, и в такой толчее мы с Юй Цзы едва не потеряли друг друга. Надеюсь, сами вы не пострадали? – Благодарю вас за заботу, брат Юйвэнь, в тот день я получил всего пару ран, и сейчас они почти затянулись.

– Говоря начистоту, мы уже собираемся в обратный путь, – с долей неловкости начал Юйвэнь Цин. – Если не случится ничего дурного или непредвиденного, академия Великой Реки пошлет своих людей сопроводить нас. Так чем же все-таки кончился поединок младшего наставника Яня и владыки Жуяня? Кто одержал верх? Вы имели удовольствие присутствовать на этом зрелище, несомненно, вам исход очевиден. Мне младший наставник так ничего и не сказал, а расспрашивать его я не посмею. Но ежели победил все-таки младший наставник, мне бы хотелось утереть нос этим чванливым конфуцианцам! Пусть знают, как велика Северная Чжоу!

Шэнь Цяо никак не ожидал, что Юйвэнь Цин явился к нему, изнывая от тревоги и нетерпения, по столь пустячному делу. Впрочем, это показалось ему забавным, и он покладисто ответил:

– Пожалуй, некоторое преимущество осталось у главы Яня.

– А! Ну разумеется! – просиял от радости и гордости Юйвэнь Цин. Но тут же помрачнел и с некоторым недоверием уточнил:

– Но верно ли это? Слышал, владыка Жуянь славится своим искусством. Боец он могучий и входит в тройку лучших мастеров Поднебесной, если не является первым среди первых.

В боевых искусствах Юйвэнь Цин не разбирался: слышал он многое, но мало что понимал, а потому Шэнь Цяо объяснил ему просто:

– На самом деле они оба были ранены. Глава Янь растревожил старые раны, а владыка Жуянь, если не ошибаюсь, повредил меридианы. Теперь около месяца он не сможет пользоваться истинной ци.

– Около месяца? Да он, пожалуй, все три будет сидеть без дела, – вдруг перебил их Янь Уши, и тон его был холоднее льда. Голос его прозвучал гораздо раньше, чем он вошел в комнату. Появившись, он небрежно бросил Юйвэнь Цину:

– Отчего же меня не спросишь, если любопытство взяло?

По какой-то причине всякий раз, когда Юйвэнь Цину приходилось беседовать с Демоническим Владыкой, его охватывал неописуемый страх. Вот и сейчас, стоило тому войти, как несчастный стал ерзать на месте, не зная, куда себя деть, а когда Янь Уши бросил на него до жути пронзительный взгляд, Юйвэнь Цину и вовсе стало не по себе. Чтобы вернуть себе толику самообладания, он неловко посмеялся:

– Ну что вы! Безусловно, младший наставник очень занят. Как можно вас отвлекать по таким пустякам! Ох, пойду я, погляжу, как укладывают вещи. Когда слуги закончат с приготовлениями, я пришлю вам сообщить, – сказав так, он вскочил с места и поспешил удалиться.

Не обращая на него никакого внимания, Янь Уши повернулся к Шэнь Цяо и осведомился:

– И как тебе?

Вопрос был расплывчатым, но Шэнь Цяо вполне его понял:

– Ваш поединок с Жуянь Кэхуэем… был поразителен, – ответил он, взвешивая каждое слово. – Настоящее чудо, какое редко увидишь. Быть может, это великолепное зрелище натолкнет кого-нибудь на мысль, и он сумеет взойти на новую ступень. Что до меня, то я провел в созерцании три дня кряду и преуспел лишь в исцелении ран, но ничего нового так и не постиг. Передо мной словно стоит невидимая преграда, которая мешает продвинуться еще на один шаг. Я будто кружу на одном месте. Одна радость: ци стала течь плавнее, зрение несколько улучшилось, и теперь я могу различать общие очертания предметов.

«Жаль», – равнодушно подумал про себя Янь Уши, ведь на деле жаль ему не было. Однако это двоемыслие нисколько не отразилось на его лице. Наоборот, он ласково улыбнулся и в качестве поощрения произнес:

– Уже хорошо.

Вести о поединке Янь Уши и Жуянь Кэхуэя разнеслись по всей Поднебесной в мгновение ока. Но все жаждали знать лишь одно: кто из них победил.

На юге Жуянь Кэхуэй заслужил неувядающую славу, притом его признавали не только в вольнице-цзянху, но и уважали при дворе. Император Чэнь относился к нему со всей почтительностью, императрица Лю, вышедшая из академии Великой Реки, в нем души не чаяла. Быть может, оттого эта величайшая академия и стала, как говорится, той самой цветущей ветвью, что затмевает все, и главенствовала она не только среди всех прочих конфуцианских школ, но и других храмов и обителей всех учений и религий тех земель. Неудивительно, что у южан просто не укладывалось в голове, как можно при такой славе проиграть Янь Уши.

Однако правда была такова, что поединок двух великих воинов закончился, по крайней мере, ничьей. После него Жуянь Кэхуэй сразу же затворился в своих покоях и никого не принимал. То же самое сделал и Янь Уши, но в гостевом доме, выделенном для посольства. Никто из них никуда не выходил, что лишь порождало новые слухи. Кто-то утверждал, что в бою пострадали оба, другие уверяли, будто бы Жуянь Кэхуэй оказался на голову выше Янь Уши, отчего теперь Демонический Владыка стыдится выходить в люди.

Держа нос по ветру и переговорив с Шэнь Цяо, Юйвэнь Цин тоже пустил слух о том, что Янь Уши якобы устраивает пир в гостевом доме в честь владыки Жуяня и надеется, что тот найдет время почтить празднество своим присутствием. Послу страсть как хотелось утереть нос заносчивым южанам, и беседа с даосом подала ему мысль, как это можно сделать. Если академия Великой Реки сделает вид, что никакого приглашения не было, она только даст повод для новых пересудов и насмешек. А ежели владыка Жуянь все-таки явится лично, а Янь Уши не будет на месте, то невелика беда: никто не обещал, что он будет присутствовать.

Безусловно, Северная Чжоу и Южная Чэнь заключили союз, однако все знали, что продлится он недолго. Пока у них есть общий противник и схожие цели, между ними царит мир, но лишь то и другое пропадет, как верные друзья обратятся лютыми врагами. Пока что все стремились сохранить лицо, но тайная борьба за власть и влияние не прекращалась ни на миг.

Приглашение Юйвэнь Цина южане сочли до крайности оскорбительным и возмутительным. Ища справедливости и желая покарать наглецов, к гостевому дому стали стекаться толпы мастеров, уверенных в своем искусстве, дабы сразиться с Янь Уши. Глупцам повезло, что тому не было никакого дела, что о нем думают посредственности. Свое высокомерие и сумасбродство он оставил сугубо для тех, кто был его круга, а на прочих и вовсе не глядел. Пожелай он и впрямь встретить всех этих «гостей», и те бы не застали уже следующее утро. Также сказалось и то, что о пришлых он и вовсе не знал или не утруждал себя этими заботами: в посольстве Юйвэнь Цина хватало людей, чтобы время от времени принимать гостей из вольницы-цзянху.

Спустя два дня после отправки приглашения академия Великой Реки все-таки дала ответ, где вежливо отказалась, сославшись на то, что владыка Жуянь сейчас в затворе, ни с кем не встречается и никого не принимает.

Отказ академии невольно подтвердил слухи, распускаемые Юйвэнь Цином, и те, кто еще недавно бранил чжоусцев за высокомерие, были вынуждены умолкнуть, чем посол остался страшно доволен. Он так гордился собой, что на радостях отправился к Шэнь Цяо, дабы поделиться с ним этой прекрасной вестью. Однако, войдя к даосу, он тут же узнал от служанки Жужу, что Шэнь Цяо куда-то отбыл. Юйвэнь Цин пробовал было порасспрашивать бедняжку и так и сяк, однако та ничего не знала. Делать нечего: как бы сановник ни страшился бесед с Янь Уши, пришлось идти к нему на поклон и узнавать подробности.

– Позвольте спросить, младший наставник, вам известно, куда отправился монах Шэнь? – несколько церемонно начал он, когда Демонический Владыка его принял.

– А что? Уже соскучился по нему? – отозвался Янь Уши.

Юйвэнь Цин осторожно улыбнулся:

– Нет-нет, ничего подобного. Просто раз монах Шэнь приехал с нами, то я полагал, что и возвращаться он тоже будет с нами. Когда он исчез, я счел нужным спросить.

– Он ушел, – коротко ответил Янь Уши.

– Что?

Поначалу Янь Уши говорил с ним без всякого интереса, но, увидев растерянное и разочарованное лицо Юйвэнь Цина, нашел беседу занятной. – Он уже давно обещал покинуть нас. Остался сугубо для того, чтобы поглядеть мой поединок с Жуянь Кэхуэем.

– Но ведь он совсем один… Куда же он пойдет?.. – растерянно пробормотал Юйвэнь Цин. – И утверждал, что на гору Сюаньду ему уже не вернуться…

Янь Уши усмехнулся:

– Как же ты непостоянен, Юйвэнь Цин! Взял с собой любимую наложницу, а все внимание посвятил новому знакомцу! Неужто и я для тебя пустое место?

Говорил он с улыбкой, но от его тона у Юйвэнь Цина холодок пробежал по спине. Получив такой своеобразный отпор, он не посмел больше ни о чем спрашивать, выдумал предлог поскорей распрощаться и был таков. Неторопливо отложив книгу, за которой сановник его застал, Янь Уши поглядел в окно, где мелькнула жалкая фигура поспешно удаляющегося Юйвэнь Цина. Уголки губ Демонического Владыки еще были приподняты, но в глазах застыло лишь холодное любопытство.

* * *

Тем временем Шэнь Цяо, пригреваемый солнышком, неспешно направлялся на север. Помогала ему неизменная спутница – бамбуковая трость. Вдруг дунул ветерок – и подхватил подол его зеленовато-синих одеяний. Чувствуя его теплые порывы, Шэнь Цяо не удержался от едва заметной улыбки. Заслонив глаза от солнца и чуть прищурившись, он оглядел расстилающиеся просторы. Красоту их он видел не так отчетливо, как до падения и внутренних повреждений, но это уже было что-то. Как известно, утратив великое, начинаешь довольствоваться и малым.

Перед отбытием он подумывал найти Юйвэнь Цина, дабы попрощаться с ним лично, однако не застал его на месте. Тогда он написал ему письмо и попросил Жужу передать его послу, другое дело, что та, опасаясь своего строгого хозяина, Янь Уши, – могла оставить послание ему, а не отдать в нужные руки. Ну что ж, ничего страшного: в письме были лишь заурядные благодарности и слова прощания, приличествующие случаю.

Поначалу Шэнь Цяо полагал, что Янь Уши не даст ему уйти, но, вопреки опасениям, все прошло гладко. Тот не стал увещевать или напутствовать, а сразу согласился отпустить его, что Шэнь Цяо несколько удивило.

С другой стороны, это лишний раз подтверждало слухи, которые ходили о главе школы Чистой Луны: Демонический Владыка действительно отличается переменчивым нравом, и его сумасбродства во всем доходят до крайности. Несмотря на то, что Шэнь Цяо провел рядом с ним порядочно времени, он бы не решился сказать, что вполне понимает его. Однако кое-какие соображения на этот счет у Шэнь Цяо имелись. Скорее всего, сговорчивость Янь Уши объяснялась тем, что он разочаровался в своем подопечном: от Демонического сердца Шэнь Цяо отказался, исцелялся он медленно, а надежда вернуть ему прежние навыки и силу была совсем уж призрачной. Янь Уши спас его, поскольку желал увидеть в нем достойного противника, но со временем выяснилось, что искалеченный даос таковым никогда не станет.

Вместе с тем Шэнь Цяо наивно предположил, что Демонического Владыку, быть может, растрогало то, что изможденный слепец, не щадя живота своего, поднялся к нему на гору и геройски встал на пути Ли Юэ и Бай Жун, намеревающихся покончить с одним из величайших мастеров Поднебесной. Но тогда выходит, что за показным равнодушием и холодностью таится хоть какая-то, да человечность?

Дойдя до такой глупости, Шэнь Цяо покачал головой и невольно усмехнулся своим домыслам. И снова он стал, по обыкновению, думать о людях лучше, чем они того заслуживают. С другой стороны, если от подобных мыслей сердце радуется, отчего бы порой не допускать их?

Между тем путешествие из Цзянькана шло гладко. С незапамятных времен правый берег Янцзы лишь процветал, вода и суша щедро кормили народ, и оттого здесь жилось сыто и спокойно. Бродя среди тучных полей, не ровен час позабыть, что вся остальная Поднебесная страдает от бесконечных войн и охвачена смутой.

И вот Шэнь Цяо пересек границу южных земель и попал в государство Ци. С тех пор чем дальше он забирался на север, тем меньше путников и бродячих торговцев попадалось ему, а если и попадались, то на их изможденных серых лицах он находил печать всевозможных лишений. Никто из них не улыбался.

Однако эта скудость чувств нисколько не расстраивала Шэнь Цяо. Быть может, оттого, что весьма долгую пору он провел слепцом и мог судить об окружающих сугубо по их голосам. Теперь же ему нравилось наблюдать за чужими чертами и особенностями. Лица ему виделись попрежнему расплывчато, но игру чувств он все равно подмечал, как и все прочее.

Четвертый месяц сменился пятым, а Шэнь Цяо все так же шел и шел, временами останавливаясь передохнуть. Он вовсе не волочил ноги, как бывало прежде, а легко и быстро переходил из одного места в другое, порой пользуясь цингуном, если на то было его желание. Притом мало кто мог бы признать в этом мирном молодом ученом с бамбуковой тростью, учившемся, как видно, на чужбине, несчастного и униженного бывшего настоятеля горы Сюаньду, что от безысходности искал приют у Демонического Владыки. Дело в том, что в своем путешествии Шэнь Цяо отказался от даосских одежд и держался вида самого обычного путника, благодаря чему не встречал особых трудностей.

Так вышло, что в ту пору он забрел в Лянчжоу, где, по-видимому, намечалась некая встреча мастеров боевых искусств. Еще на подходе Шэнь Цяо приметил немало людей из цзянху, и, судя по оживленным разговорам, все они уже знали о поединке Янь Уши и Жуянь Кэхуэя. Разумеется, цинцы перед Жуянь Кэхуэем не трепетали, как южане, и куда чаще хвалили Янь Уши, поскольку уважали его необоримую силу. Что ж, неудивительно: тянуться к могуществу – в человеческой природе. А Демонический Владыка был по-настоящему могуч, отчего весьма многие не на шутку восхищались им и завидовали ему, притом принадлежность к праведной или неправедной школе здесь не играла роли.

И вот как-то раз, когда Шэнь Цяо сидел в чайном домике пригорода Лянчжоу и слушал, как другие гости горячо обсуждают битву Жуянь Кэхуэя и Янь Уши (живописали ее в таких красках, что заслушаешься, даром что никто из них там не был, отчего Шэнь Цяо не удержался от улыбки), к нему подсел некий господин. Поначалу даос не обратил на него никакого внимания, а все так же, не поднимая головы, пил чай, как вдруг сосед нарочито воскликнул:

– Какое совпадение!

Голос был до болезненного знаком, и Шэнь Цяо эта встреча до того ошеломила, что он по первости словно язык проглотил. Придя в себя, он медленно поднял руку и спрятал лицо в ладонь, после чего пробормотал:

– Думается мне, такое уже совпадением не назовешь…

Вместо ответа Янь Уши неторопливо взял со стола чашку, что поместили вверх дном, наполнил ее водой до половины, но не стал пить, а просто поставил рядом и заметил:

– Что поделать, мир тесен. На краю света распрощались – в чужедалье встретились. На твоем месте я бы счел, что наша встреча предопределена.

– Что привело сюда главу Яня? – не вступая в диспут, поинтересовался Шэнь Цяо.

– А что привело сюда тебя? – задал встречный вопрос тот.

– Я держу путь в Ечэн.

– Да? Как удачно. Я ведь тоже направляюсь в Ечэн.

Услышав о его намерении, Шэнь Цяо не знал, плакать ему или смеяться.

– Мне нужно туда, чтобы кое-кого разыскать. Не может же быть, чтобы и вы отправились туда искать своего человека? – подумав немного, тонко намекнул он.

На это Янь Уши невозмутимо возразил:

– Что за странность? Отчего же мне нельзя искать там своего человека?

Получив вместо ответа отговорку, Шэнь Цяо больше не обращал внимания на своего собеседника. Он молча допил чай, покончил с закусками, расплатился, прихватил бамбуковую трость и тронулся в путь. Следом поднялся и Янь Уши. Заложив руку за спину, он степенно зашагал за бывшим подопечным.

Так они и шли на расстоянии в семь-восемь шагов, не приближаясь, но и не отдаляясь друг от друга.

То, что ему навязались, Шэнь Цяо принял стойко и не подумал возмущаться или роптать. Да и со временем Янь Уши куда-то подевался. По крайней мере, в главный город Лянчжоу Шэнь Цяо вошел один. Оглядевшись, он подыскал себе постоялый двор, заплатил за комнату, в которой оставил чуть более чем пустой дорожный мешок, и вышел в общий зал, где заказал себе поесть. Выбрав подходящий столик на втором этаже, он попросил подать еду туда и, усевшись, спокойно приступил к трапезе.

Было уже за полдень, большинство желающих пообедать уже разошлись, и второй этаж опустел. А вот на первом царило оживление: торговцы, взвалив товары на спину, спешили на только что открывшийся полуденный рынок.

Шэнь Цяо заказал сливовый отвар и выпил уже половину кувшина, когда из-за поворота лестницы показался неторопливо поднимающийся к нему Янь Уши. Заметив бывшего подопечного, тот чуть усмехнулся и как бы между прочим заметил:

– Судя по твоему лицу, ты как будто не рад повстречать на чужбине старого знакомца.

Шэнь Цяо с долей безысходности ответствовал:

– Я бы больше обрадовался, если бы глава Янь не искал меня нарочно.

– С чего бы нарочно? Тебя я вовсе не искал, – отмахнулся от него Янь Уши, присаживаясь рядом. Сам Шэнь Цяо тем временем подозвал слугу и велел принести к столу еще один кувшин отвара, чашку и палочки для еды. Заметив такую предусмотрительность, Янь Уши рассмеялся и пошутил:

– А-Цяо, как же тебе не терпится отмежеваться от меня!

Тот пропустил его издевку мимо ушей и резонно заметил:

– Помнится, вы донельзя чистоплотны. Никогда не коснетесь чужих палочек для еды и чужой чаши, из чужого кувшина тоже пить не станете.

Янь Уши оставил его замечание без ответа. Воспользовавшись заминкой, Шэнь Цяо задал свой главный вопрос:

– Если глава Янь пришел не за мной, то для чего же?

– Юйвэнь Юн окончательно решил напасть на Ци, – спокойно ответствовал тот. – Весть об этом привела циский императорский двор в смятение. Внутри школы Обоюдной Радости вспыхнул раздор, разногласия их обострились.

К тому времени слуга принес им другой кувшин с отваром, но Янь Уши, как будто в пику собеседнику, не стал из него пить, а позаимствовал кувшин Шэнь Цяо, отлил себе в чашку и пригубил. Проделав все это, он продолжал:

– Юань Сюсю намеревается заключить с Чистой Луной союз, но Сан Цзинсин всячески противится этому. Они рассорились, и Юань Сюсю послала мне весть: Сан Цзинсин сейчас в Ечэне, она хочет, чтобы мы вместе избавились от него.

Когда школа Солнца и Луны распалась на три ветви, Сан Цзинсин, даром что был последним учеником прославленного Цуй Ювана, главы этой школы, никогда не стремился к воссоединению. Со временем он весьма близко сошелся с Юань Сюсю и стал довольствоваться местом старейшины в Обоюдной Радости. Но те глупцы, кто, обманувшись, поспешат судить о нем лишь по этому поступку и глядеть с пренебрежением, считая бездарностью, допустят смертельную ошибку. Безусловно, Сан Цзинсин всегда был охоч до женщин, нажил славу безумного убийцы и бесчисленное множество врагов, но в боевых искусствах оказался на редкость сведущ, и мало кто мог с ним сравниться. В его случае определить, какое место он занимает в десятке лучших мастеров Поднебесной, сложнее всего. Встречались те, кто осмеливался предположить, что Сан Цзинсин уже вошел в первую тройку, но и противников этого мнения тоже хватало.

Притом ходили слухи, будто бы Сан Цзинсин поглотил всю боевую мощь Цуй Ювана перед самой его смертью, а то и совершил нечто более ужасное – лично погубил своего учителя и завладел его силами. И пусть во всей Поднебесной не нашлось бы человека, который видел бы это своими глазами, однако весьма многие, памятуя зловещую славу Сан Цзинсина, соглашались прибавить к бесконечной череде его злодеяний и это преступление.

Узнав о расколе внутри Обоюдной Радости, Шэнь Цяо со вздохом посетовал:

– А ведь Сан Цзинсин, не жалея сил, помогал Юань Сюсю, дабы та основала школу Обоюдной Радости. Пускай сейчас они в ссоре, но убивать друг друга не следует.

Янь Уши хмыкнул:

– Даже в вашей обители праведников брат пошел на брата, что уж говорить о нас, живущих по принципу «сильный слабого ест»? Сан Цзинсин давно отмежевался, создав внутри Обоюдной Радости свою школу, и его ученики верны Юань Сюсю лишь на словах, тем самым он многие годы расшатывал власть своей любовницы. Она прекрасно знает о его замыслах, да только виду не подает, а сама люто ненавидит Сан Цзинсина. Посуди сам: отчего она отступила и не стала тебе мстить, хотя ты убил Хо Сицзина, ученика Сан Цзинсина?

– Быть может, Юань Сюсю желает расправиться с Сан Цзинсином вашими руками? – выдвинул свое предположение Шэнь Цяо.

– Даже если и так, то разве смерть Сан Цзинсина мне не выгодна? – в свою очередь спросил Янь Уши. – Без него школа Обоюдной Радости уже не сможет противостоять Чистой Луне, и тогда государство Чжоу с легкостью поглотит Ци. Шумиха тут же уляжется, ведь некому будет возглавить смуту.

Выслушав его, Шэнь Цяо неодобрительно и несколько недоверчиво покачал головой. Подняв чашу с отваром, он проронил:

– В таком случае желаю главе Яню успешного исполнения задуманного.

– Благодарю, – кивнул тот и тоже поднял чашу.

Обе сошлись с мелодичным звоном, и Шэнь Цяо невольно вспомнил те времена, когда он только-только познакомился с Демоническим Владыкой. Тогда он и представить себе не мог, что однажды наступит такой день, когда он будет сидеть тихо-мирно с Янь Уши и попивать сливовый отвар. Подумав об этом, Шэнь Цяо усмехнулся.

Янь Уши заметил эту усмешку, однако ничего не сказал. Отведя глаза, он подцепил палочками побег спаржи и отправил его в рот. Покончив с ним, Янь Уши вежливо осведомился:

– Сам ты нашел тех, кого искал?

– Еще нет. Мне известно, что они направились на север. Увы, я пока их не нагнал.

– Ты ведь Юй Ая и других старейшин ищешь?

Шэнь Цяо не стал отпираться:

– Верно. Мои силы несколько восстановились, и теперь я могу себя защитить. Опасаться, что Юй Ай пленит меня или сделает что похуже, уже не следует. Даже если не удастся договориться и дело дойдет до схватки, я сумею вовремя удалиться. Слышал, он взял с собой лишь двух старейшин и шимэй Гу, с ними он отправился в восточные земли Тюркского каганата. Думаю, сперва я разыщу шимэй Гу и переговорю с ней.

– Отчего же ты не отправишься на гору Сюаньду? Сейчас, когда Юй Ай покинул обитель, твоя братия осталась без главы, точно стая драконов без вожака. Мог бы воспользоваться случаем и заполучить пост настоятеля. Воротившись, Юй Ай уже ничего не сможет поделать.

Шэнь Цяо покачал головой:

– Мой шиди – человек до крайности осторожный, в своих делах он щепетилен, если не дотошен. Как помните, отравив меня, он ничем себя не выдал. Если уж шиди Юй спокойно оставил гору Сюаньду и направился на восток Тюркского каганата, стало быть, все тщательно продумал и не страшится моего возвращения. Можно отдавать сколь угодно подробные распоряжения, но без поддержки обители он бы не справился, значит, кроме несведущего большинства есть горстка тех, кто много лет втайне поддерживал Юй Ая. Если я вернусь на гору Сюаньду, вне всяких сомнений, я тут же угожу в заготовленную ловушку. В то же время мне думается, что те, кого шиди взял с собой, как раз из людей, какими тяжко повелевать. К примеру, шимэй Гу выросла у меня на глазах, ей я доверяю достаточно.

Янь Уши внимательно выслушал его, согласно кивнул и с доброжелательной улыбкой сказал:

– Что ж, тогда и тебе желаю успешного исполнения задуманного.

Обычно Янь Уши даже в ласковые и спокойные речи подпускал скрытую насмешку, но сейчас он говорил сдержанно и мягко, без всякой издевки, что казалось несколько непривычным.

Шэнь Цяо ответил столь же благожелательно:

– Благодарю.

От Лянчжоу до Ечэна путь был еще долгий, и оба решили провести день в этом городке, дабы наутро отправиться на север. Вскоре они покинули Лянчжоу, и чем дальше продвигались, тем чаще на их пути попадались бродяги и бездомные скитальцы. Безусловно, Шэнь Цяо уже бывал в Ечэне и видел вереницы обездоленных, но теперь, казалось, стало только хуже. Проходя мимо очередной толпы, что брела вдоль русла пересохшей речки в сторону столицы, он невольно вглядывался в их мрачные лица и ловил на себе безжизненные взгляды.

Подобное случалось с Шэнь Цяо уже множество раз, но, как и в первый, он отчетливо осознал, сколь отделен этот мир от вольницыцзянху. Между ними разверзлась целая пропасть.

Многие из тех, кто в цзянху сумел закрепиться и подняться, на самом деле происходили из семей, у которых водились свободные деньги. Большинство были из крупных землевладельцев или занимались тем или иным делом. К примеру, Союз Вездесущих издавна был хорош в торговле на воде и на суше, и товары они доставляли чуть ли не по всей Поднебесной. Иначе сказать, этот союз основали по-настоящему крупные дельцы. О школе Чистой Луны и говорить нечего: теперь их связывают крепкие узы с императорским двором Северной Чжоу. Дохода и имущества они имели много, вели дела не только в столице, но и далеко за ее пределами.

Даже Пурпурный дворец горы Сюаньду, что уже несколько поколений затворился от мира и не ведет ни с кем дел, в свое время выкупил всю гору Сюаньду, и та земля у подножия, что возделывалась крестьянами, на самом деле принадлежала обители. За право пользоваться ею простой люд поставлял в Пурпурный дворец всевозможные блага. Настоятели Сюаньду с самого основания отличались добросердечием и никогда не брали с народа много, а те, в свою очередь, всячески исполняли стародавние договоренности, и тех благ, которые адепты Сюаньду получали из городка у подножия, им вполне хватало, дабы вести жизнь спокойную и безмятежную.

И такой уклад был повсеместен. Совершенно очевидно, что, лишь имея достаток и не заботясь, что бы поесть в день грядущий, человек может всецело посвятить себя совершенствованию боевого искусства. А если в брюхе извечно пусто и не знаешь, когда перепадет что-то в следующий раз, о каком совершенствовании может идти речь?

Размышляя так, Шэнь Цяо снова взглянул на вереницы обездоленных и следом подумал: а ведь все они с самого рождения влачат нищее существование, живут впроголодь, стремясь спастись от бесконечных вой н и бедствий. Мало того, все они могут пойти на обед и ужин собственных родителей. Даже если среди этих детей найдется парочка-другая необыкновенных дарований, чистых самородков для школы боевых искусств, вполне вероятно, что эти несчастные погибнут прежде, чем их исключительный талант обнаружат.

От безрадостных мыслей его отвлек Янь Уши, который со вздохом проронил:

– Наш А-Цяо снова расчувствовался!

Странное дело: теперь в его словах не ощущалось ни тени насмешки, скорее, снисходительная улыбка, мол, что с ним таким поделаешь.

Шэнь Цяо, покачав головой, вдруг, сам того не ожидая, признался:

– Сказать по правде, я тоже сирота – не знаю ни отца, ни матери. Они бросили меня посреди безлюдной пустоши. Позже мне сказывали, что в младенчестве я был совсем слаб, едва не умер. Быть может, оттого и бросили. Или жили в нищете, страшно голодали и понимали, что прокормить ребенка не смогут. Но мне посчастливилось: меня нашел учитель и забрал с собой. Благодаря его милосердию я и выжил. Вот отчего, всякий раз наблюдая обездоленных, я чувствую горечь и сожаление, что не в силах всем помочь. Знай я раньше столь же отчетливо, как много сирых и несчастных людей бродит в миру, давно бы открыл гору Сюаньду и стал бы принимать учеников из бедных семей. Быть может, это лишь капля в море, но несколько человек были бы спасены.

– Небеса испокон веку несправедливы, – заметил Янь Уши. – Кто-то рождается баловнем судьбы, носит богатые одежды и вкушает изысканные яства, а кому-то сроду не на кого опереться, вот и приходится горемыке трепыхаться из последних сил, надеясь как-нибудь выжить. Ты судишь людей по себе, но таких, как ты, очень мало. Большинство из них – что твой Чэнь Гун. Про таких, помнится, говорят: овладев землями Лун, зарится на Шу. Что им ни дай, все будет мало, они извечно переоценивают себя и считают, что могут добиться большего. В таком случае, даже если бы гора Сюаньду стала принимать еще больше учеников, могло бы так статься, что те выросли бы столь же неблагодарными и бесчувственными, что и Юй Ай.

Шэнь Цяо на его справедливое замечание оставалось лишь беспомощно улыбнуться:

– Но ведь может статься и так, что эти несколько учеников окажутся талантливыми государственными мужами, способными в трудный час помочь народу. Кто знает, может, они способны избавить Поднебесную от нескончаемых бед?

– Да только человек, ежели желает чего-то добиться, должен действовать сам, брать свое и делать должное, – возразил Янь Уши. – Нечего предаваться суетным мечтаниям, будто однажды кто-то явится и поможет. Что жизнь, что смерть – выбор и дело каждого. Посторонние тут будут не к месту.

Шэнь Цяо не нашелся, что на это ответить. К тому же он заметил иное.

В их сторону шли мужчина и женщина, тащившие за собой малолетнего ребенка, худого как тростинка – одна кожа да кости. Чета неумолчно ругалась, и поскольку Янь Уши и Шэнь Цяо были мастерами боевых искусств и обладали острым слухом, они расслышали весьма многое. Как оказалось, этого ребенка они выменяли на собственного и теперь искали укромное местечко, дабы сварить его и съесть, притом беспокоились, что другие придут на запах мясной похлебки и отберут ее. Но, опасаясь других, они и сами рассорились: никак не могли договориться, как поделят мясо с костей своей добычи. Муж утверждал, что хоть какая-то плоть имеется на спине и бедрах, а потому они должны отойти ему. На что жена возмущенно напомнила, что это она десять долгих лунных месяцев ходила с бременем и в муках родила то дитя, которое они выменяли на этого, а потому это ей должно выбирать, какую часть она хочет съесть. Казалось бы, у этих голодающих не должно быть сил спорить – они и ноги-то переставляли едва-едва, но вспыхнувшая ссора вдруг переросла в драку. И пока людоеды, вцепившись друг в друга, мерились остатками сил, выменянный ребенок покорно стоял рядом, без всякого выражения глядя на своих губителей. На его худом лице не осталось никакого чувства – только вечное оцепенение, будто он уже не соображает, что вокруг происходит и чего от него хотят.

Это зрелище стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Шэнь Цяо. Не думая долго, он бросился к ним и отобрал у четы ребенка. Муж и жена тут же прекратили драться и накинулись на него как на врага, что отнимает долгожданный обед. Другое дело, что противостоять обидчику они не могли, поскольку не ели уже несколько дней и были так слабы, что их могла уже поколотить достаточно крепкая женщина – что уж говорить о Шэнь Цяо?

Отбившись от четы, Шэнь Цяо развернул к себе ребенка и вдруг увидел, что его лицо ничуть не переменилось: ни тени облегчения или благодарности, ни слез горя, ни следа радости, что ему удалось спастись. Поглядев на него, Шэнь Цяо ласково к нему обратился:

– Как тебя зовут? Хочешь сперва что-нибудь съесть? – спросив, он уж было потянулся, надеясь взять ребенка за руку, но даже коснуться не успел. Тот, покачнувшись, повалился на землю и уже больше не шевелился.

Потрясенный случившимся, Шэнь Цяо торопливо склонился над ребенком, осмотрел и обнаружил, что тот уже мертв. Виной тому сердечная недостаточность – тяжкий недуг, который, как видно, мучил несчастного уже давно, и болезнь зашла слишком далеко. Потому-то ребенку было все равно, что его тащит куда-то чета людоедов, надеясь обглодать детские кости. Нищета, голод и болезнь до того измучили это дитя, что и небожители не сумели бы ему помочь. В конце концов он просто не выдержал и повалился замертво. И уже не имело значения, спасет его Шэнь Цяо или нет.

Веки ребенка сомкнулись не до конца, и в приоткрытых глазах навечно застыло тоскливое выражение – как будто немой укор этому жестокому миру. Маленькое тельце всюду покрывали рубцы, ребра так и торчали: пожелай их кто сосчитать, и это не составило бы никакого труда. Весь облик ребенка говорил, что за свою короткую жизнь он не знал ни одного радостного дня. Быть может, и сам не понимал, для чего рожден на одни лишь горькие муки.

Шэнь Цяо не мог отвести взгляда от его неподвижного тельца. Наконец он протянул руку и осторожно закрыл ребенку глаза. И в этот миг вдруг чья-то ладонь накрыла его собственную, чужие пальцы мягко собрали влагу с уголков.

– Помнится, даже предательство Юй Ая не вызвало у тебя слез. А теперь ты плачешь из-за ребенка, которого прежде не знал? – несколько удивился Янь Уши.

– Мне доводилось переживать всякое… Неудачи и тяготы я сносил без ропота… Но это дитя… Он ведь никому не причинил зла, и Небо дозволило ему родиться уж явно не для того, чтобы обречь на горькую муку… Как бы тяжко и горько ни приходилось, всяк должен иметь право на жизнь… Должна же быть надежда на избавление…

Скажи Янь Уши это кто-нибудь иной, и тот бы без тени сомнения назвал этого человека лицемером. Самому Демоническому Владыке и в голову бы не пришло поступить так, как поступил Шэнь Цяо. Однако, несмотря на очевидную бесполезность такого спасения, Янь Уши не испытывал к даосу презрения. Теперь что бы ни совершал Шэнь Цяо, это не вызывало у Янь Уши ни насмешки, ни удивления.

– Ты слишком наивен. Кто обязан давать эту надежду? Другие тоже хотят жить, им нужно думать о себе, так с какой стати им заботиться о ком-то еще? – справедливо заметил он.

Шэнь Цяо, придерживая ребенка, поднялся на ноги и с горечью сказал:

– Я хотел позаботиться о нем, но опоздал.

– Только ты один таков, – холодно возразил Янь Уши. – И скольких ты в силах спасти? Одного-двух, не более. В мире полным-полно обездоленных детей, однако ты спокойно проходишь мимо. А теперь печалишься об одном. Разве это не лицемерие?

– А если… эпоха смут и войн завершится? Поднебесная объединится под властью одного правителя, и тогда подобных несчастных и обездоленных станет гораздо меньше? – вдруг обратился к Янь Уши даос. – С установлением нового порядка удастся спасти не одного и не двух, а целые тысячи, верно?

Янь Уши не стал затруднять себя ответом. Вместо этого он отошел в сторону, выставил ладонь в подобии лезвия и направил в нее внутреннюю ци. Взмахнул – и в мгновение ока под ближайшим деревом возникла безупречно ровная четырехугольная яма достаточной глубины, чтобы стать могилой. Увидев, что он сделал, Шэнь Цяо невольно улыбнулся и сердечно поблагодарил:

– Спасибо.

Он поместил мертвое дитя в яму и тоже взмахнул рукавом – земля, повинуясь направленной ци, все мигом засыпала, а после сама разровнялась. Никакого надгробия Шэнь Цяо не поставил: в то лихолетье все пустоши были усыпаны мертвецами, и всякий раз, когда кто-то ставил какую-либо примету, она неизбежно привлекала разорителей могил, надеющихся поживиться хоть чем-нибудь в захороненных вещах. Шэнь Цяо не хотел, чтобы кто-либо осквернил могилу несчастного ребенка.

Покончив с этим скорбным делом, Шэнь Цяо и Янь Уши двинулись дальше и вскоре добрались до столицы. Как оказалось, городские стены разделяли два совершенно разных мира.

Об императоре Северной Ци, Гао Вэе, сказывали, будто бы он, прознав, что его страну наводнили бездомные скитальцы, гонимые неурожаем и голодом, на их счет ничего не приказал. Зато распорядился построить в столице, в Пестром саду, нищую деревеньку, повелел служанкам и евнухам нарядиться бродячими торговцами и путниками, а сам облачился в одежды нищего и, желая развеять скуку, принялся изведывать, каково же это – вести жизнь попрошаек. И оттого-то, когда жители Ечэна между собой заговаривали о Пестром саде, их лица вовсе не светились восторгом или восхищением, зато на устах появлялась многозначительная усмешка, понятная всем, ведущим беседу.

И такие же странности проявлялись во всем, чего ни коснись. Все обитатели столицы знали, что Северная Чжоу вот-вот подойдет большим войском к их границе, однако жили себе припеваючи, и в Ечэне по-прежнему царил вечный праздник. С тех пор как Шэнь Цяо в последний раз бывал здесь, ничего толком не изменилось. Всюду вопиющая роскошь: превосходные кони, богато украшенные повозки; куда ни кинь взгляд – золото и серебро. На каждом шагу пестрят разноцветные одеяния: парчовые пояса, шелковые юбки и длинные рукава так и реют на ветру. В каждой прическе – россыпь нефритовых шпилек, и всюду разливается тонкое благоухание. Таков был город Ечэн, столица империи Ци, город славы и почета, богачей и знати.

Оказавшись в Ечэне впервые, иной путник, пожалуй, и не заметил бы на его чистых улицах бедняков. А может, и вовсе бы устыдился своего вида, почувствовал себя по сравнению с этим кричащим богатством и пестротой совсем жалким и ничтожным. Однако знающий человек мог приглядеться к закоулкам и тут же обнаружить, как и везде, простолюдинов в бедной одежде, столь чуждой царящей повсюду роскоши.

Отыскать в таком многолюдном граде знакомцев – дело нелегкое, займет не пару дней. А ежели Юй Ай и его спутники путешествуют в одежде мирян, скрывая свое истинное положение, или, к примеру, попросятся на ночлег в какой-нибудь из даосских храмов, то найти их будет не легче, чем иголку в стоге сена, а то и в поле.

Едва миновав городские ворота, Шэнь Цяо и Янь Уши разошлись по разным сторонам. Демонический Владыка и не подумал сообщить, куда он направляется и за какой надобностью, а Шэнь Цяо и не подумал спрашивать, а лишь на прощание сказал:

– Берегите себя, глава Янь, и удачи во всем.

– Сам ты остановишься на постоялом дворе? – вдруг осведомился Янь Уши.

Подумав немного, Шэнь Цяо объяснил свои намерения:

– Сначала поищу Юй Ая и его спутников в даосских храмах города. Если не встречу там никого, то хотя бы сам остановлюсь на ночлег.

Янь Уши кивнул и проронил:

– У меня тоже остались дела, – с этими словами он развернулся и стремительно пошел прочь, так и не объяснив, что ждет его в Ечэне. Всего мгновение – и нет его, как будто испарился. Некоторое время Шэнь Цяо провожал его взглядом, а когда Янь Уши затерялся в людском море, невольно улыбнулся ему вслед и тоже тронулся в путь.

Но не успел Шэнь Цяо и нескольких шагов сделать, как впереди показался отряд всадников в сопровождении стражников, что разгоняли людские толпы. Опасаясь их, жители и гости Ечэна жались по обеим сторонам улицы, лишь бы ненароком не попасться на глаза важным господам, проезжающим мимо, и не угодить в беду. Как и другие, Шэнь Цяо посторонился, и тут до него донесся чей-то вопрос:

– Видно, принцесса или принц едет?

– Скажешь тоже! – ответил кто-то со смехом. – Взгляни-ка на караул! Должно быть, сам чэнъянский цзюньван проезжает!

Услышав об этом, спрашивающий ахнул. Кажется, он разом все понял. – Тот самый чэнъянский цзюньван, в котором император души не чает? – спросили другие.

– Тот самый! – многозначительно подтвердил смеющийся господин.

Слава чэнъянского цзюньвана Му Типо гремела по всей стране, но всяк знал, что поставили его, руководствуясь не признанием исключительных талантов в делах государственных, а сугубо из милости, поскольку он был любимцем императора Гао Вэя.

Услышав, о ком говорят, Шэнь Цяо, надеясь избежать неприятностей, поспешил углубиться в толпу, дабы укрыться в ближайшей лавке. Нет, чэнъянского цзюньвана он не боялся, однако их связывала одна неприятнейшая история, к тому же именно Шэнь Цяо постарался, чтобы Му Типо навсегда утратил мужскую силу. Должно быть, с тех пор сановник ненавидит его лютой ненавистью, что могло помешать поискам Юй Ая, вот провинившийся даос и поспешил укрыться от чужих глаз.

Проделав все это, он вдруг услышал чей-то недоуменный крик:

– Кто же это?! Разве не чэнъянский цзюньван?

Шэнь Цяо оглянулся, и, как назло, всадник, возглавлявший процессию, смотрел прямо в его сторону. Их глаза встретились. Изучив человека и узнав, кто перед ним, Шэнь Цяо спокойно отвел взгляд первым, а вот тот, можно сказать, опешил.

И тут же раздалось:

– О, и правда не он! Это же новый любимец императора! Говорят, его величеству порекомендовал его как раз чэнъянский цзюньван. Император к нему крепко привязался, даже добродетельная супруга Фэн теперь не в чести!

– Добродетельная супруга Фэн? А, это же та самая…

– Да-да! – послышались смешки. – Та самая добродетельная супруга Фэн, которую император раздел донага и за огромные деньжищи позволил своим сановникам любоваться ею!

Раздался новый взрыв хохота. Больше пояснений не требовалось, ведь все понимали, о чем идет речь.

Если уж сам император и сановники ведут себя неподобающим образом, пренебрегая приличиями и порядком, то чего уж ждать от государства и самого народа? Шэнь Цяо тут же вспомнился деятельный и строгий к себе Юйвэнь Юн, с кем ему довелось повстречаться. Неодобрительно покачав головой, Шэнь Цяо потерял к пересудам интерес и двинулся дальше. Вскоре он совершенно растворился в толпе.

* * *

В Северной Ци с самого основания государства господствовал буддизм, и Ечэн тоже был буддийским городом, стало быть, даосских храмов в нем не водилось, о чем Шэнь Цяо прежде не догадывался. Он пробовал было поспрашивать, где можно найти в столице даосскую обитель, но никто из прохожих не знал. Наконец ноги его принесли к какому-то старику, и тот рассказал:

– Помнится, есть одна у нас, обитель Байлун, то бишь Белого дракона. Да только пуста она, один настоятель да два послушника в ней. Место тихое, безлюдное, никто туда не захаживает.

Поблагодарив старика, Шэнь Цяо отправился к обители. Нашел он ее скоро и обнаружил, что та, как и было сказано, пребывает в полнейшем запустении. На табличке над входом еще удавалось прочесть три знака: «Обитель Белого дракона», однако стены давным-давно поросли мхом. Черепица павильонов тут и там сгнила. Очевидно, крышу не чинили уже много лет.

Старик, встретившийся Шэнь Цяо, сказал, будто бы тут несут службу два послушника, но никого было не видать. Ворота стояли полуоткрытые, и Шэнь Цяо, подумав немного, осмелился зайти во внутренний дворик, но и там никого не нашел. Тогда он попробовал покричать, и только на третий или четвертый раз к нему по тропинке, позевывая на ходу, спустился юнец. Подойдя ближе, он сонно спросил:

– Для чего сей господин изволил пожаловать?

Шэнь Цяо поклонился ему по всем правилам и осведомился:

– Позвольте спросить, юный монах, не посещали ли вас какие-нибудь путники? Их должен возглавлять молодой мужчина с красной родинкой под ухом. Его сопровождает юная девушка и двое людей в возрасте, быть может, пара-другая учеников. Одеты они либо как даосы, либо как миряне.

Выслушав его, послушник помотал головой:

– Не-а, никто не приходил. У нас целыми днями тихо и пусто. Давненько никого не бывало.

Его ответ разочаровал Шэнь Цяо, однако, видя, что время позднее, он не мог не спросить:

– Тогда скажите, есть ли у вас свободная комната? Я хотел бы переночевать у вас.

– Есть-то есть, – ответил послушник, – да только в ней давно не прибирали. Вам придется самому этим заняться.

– Премного благодарен, – поспешил согласиться Шэнь Цяо. – Я многого не прошу: есть где преклонить голову – и ладно. Позвольте также узнать, юный монах, здесь ли ваш настоятель? Мне хотелось бы отблагодарить его за то, что он позволил переночевать у вас.

– Нет нужды, – отмахнулся мальчик. – Учитель посторонних не принимает, да и вы, как-никак, только комнату просите, а не деньги с него, так что без разницы, повидаетесь или нет.

Они договорились, и мальчик повел Шэнь Цяо через главный зал храма к неприметной комнатке у входа на заднем дворе. Едва он распахнул дверь, как в нос ударил затхлый запах залежавшейся пыли, и клубы ее бросились прямо в лицо. Послушник закашлялся и замахал ладонью у носа, разгоняя пылинки.

– Глядите-ка, какая грязища. Все еще желаете переночевать у нас? – засомневался он и покосился на Шэнь Цяо.

Тот не ответил сразу, а внимательно осмотрелся. Кровать, как и прочие предметы в комнате, покрывал толстый слой пыли, однако в углу нашлись метла и ветошь. Во дворе прямо напротив – колодец. Если смахнуть пыль и подмести, спать станет сносно. В конце концов, еще в бытность настоятелем Сюаньду Шэнь Цяо привык к скромности и, несмотря на высокий пост, не знал особой роскоши и удобств, как могли подумать другие.

– Благодарю, юный монах, мне вполне подойдет, – осмотрев все, подтвердил свое желание остаться Шэнь Цяо.

Поскольку он уже согласился спать здесь, послушник тут же перестал с ним церемониться и принялся с грубой небрежностью объяснять, какие у них тут порядки:

– После полудня еды нет, на кухне уже никого. Ежели желаете поесть, позаботьтесь об этом сами. Чайник и чашки найдете там же, но ни риса, ни лапши в кладовых нет. Съестное можно купить на рынке через улицу, но тогда вам надо поторопиться. Как-никак, вечер, торговцы уже закрываются и снимаются с места.

Теперь Шэнь Цяо отчетливо понимал, отчего здешняя обитель пустует, даром что расположена в богатой столице. И дело вовсе не в том, что в Ци преимущественно исповедуют буддизм. Если обитель вот так привечает гостей, неудивительно, что никто к ним не ходит и не приносит пожертвований. Как ни посмотри, но отношение хозяев оставляет желать лучшего.

Впрочем, послушнику он ничего на этот счет не сказал, а с улыбкой на все согласился. Когда мальчик ушел, Шэнь Цяо побрызгал пол водой, почистил кровать и принялся мести пол. И едва он крепко взялся за дело, как послушник в крайнем волнении вбежал к нему:

– Господин, господин! На улице стоят несколько груженых повозок, говорят, это все вам! Скорее идите глядеть!

– А сообщили, от кого? – спросил Шэнь Цяо.

– Нет! Скорее, скорее! Идите же посмотреть! – не унимался мальчик.

Судя по всему, он жил в даосской обители с раннего детства и за свою короткую жизнь не видал ничего подобного. Не дожидаясь Шэнь Цяо, он с громкими криками ринулся искать настоятеля.

Пока он бегал, Шэнь Цяо вышел к воротам и убедился, что и в самом деле к ним подъехало несколько повозок. Прибывшие на них были, судя по всему, слугами, и они как раз сгружали на землю привезенные короба. Распоряжался ими какой-то человек, одетый как слуга, однако по его облику и платью тут же становилось ясно, что он не из простых и по меньшей мере лично прислуживает своему господину.

Заметив появление Шэнь Цяо, тот шагнул навстречу, но не соизволил подойти близко.

– Позвольте узнать, вы ли Шэнь Цяо?

– Это я, – коротко согласился даос.

– Я прибыл с дарами по повелению уездного гуна Пэнчэна.

Шэнь Цяо тут же понял, что за господин вздумал облагодетельствовать его, однако сделал вид, что очень удивлен.

– А как зовут уездного гуна? К сожалению, я не знаком с ним лично.

На лице слуги промелькнуло недовольство. Отвечать прямо он не стал, а вместе этого передал то, что велел хозяин:

– Уездный гун Пэнчэна сказал, что благодарен вам. Как говорится, за каплю добра следует отвечать морем милости. Потому-то он и послал вам эти дары. Прошу господина принять их.

Прежде чем Шэнь Цяо успел вымолвить хоть слово, он несколько раз хлопнул в ладоши и приказал возчикам и остальной прислуге:

– Открыть короба!

В то же время из ворот выскочил навстречу гостям настоятель обители Белого дракона в сопровождении двух юных послушников. Не успел он поприветствовать Шэнь Цяо, как прибывшие слуги распахнули короба, и содержимое их заставило троицу ахнуть. Но не столько от восхищения, сколько от изумления. Такого они никак не ожидали.

В коробах было вовсе не золото и не серебро, а также не драгоценности, не шелка и не узорчатые ткани. Все их сверху донизу забили лепешками с ослятиной. И как только крышки откинулись, аромат жареного мяса, только-только снятого с огня, ударил в нос присутствующим. Не удержавшись, настоятель с послушниками сглотнули слюнки.

Поглядев, как приняли дар его господина, слуга с нескрываемым презрением и кривой усмешкой добавил:

– Уездный гун Пэнчэна повелел мне, ничтожному, передать: когда-то он удостоился от вас милости и съел несколько ваших лепешек с ослятиной. Сейчас же он возвращает оказанную милость сторицей. Если этих коробов не хватит, только скажите, и я распоряжусь, чтобы прислали еще!

Однако, к удивлению слуги, Шэнь Цяо не оскорбился и не возмутился, а лишь рассмеялся:

– Ну что вы, этого вполне достаточно. А я как раз ломал голову, где бы отужинать, ведь огонь в очаге уже погас, время для обители позднее. Прошу по возвращении поблагодарить вашего господина за своевременную помощь. Теперь мне пару дней не придется заботиться о снеди.

Подобного слуга никак не ожидал. В первое мгновение он оцепенел, не зная, что и думать, но, придя в себя, аж скривился от презрения. Уж слишком легко Шэнь Цяо принял «дар». А ведь этот человек, видно, когда-то весьма оскорбил его хозяина, раз тот решил «отблагодарить» его подобным образом. Рассудив так, слуга решил, что никакого почтения Шэнь Цяо не заслуживает, а потому задумал нанести ему еще большее оскорбление.

Склонившись в обманчиво-учтивом поклоне, он проговорил:

– В таком случае сей ничтожный сейчас же воротится к господину и доложит, что его распоряжение исполнено.

Едва досказав, он подал другим слугам знак, и те тотчас вывалили лепешки с ослятиной из коробов. Прямо на землю!

– Да что вы творите?! – вскричали настоятель с послушниками. – Как можно валять такие прекрасные лепешки в грязи?!

Услышав их возмущенные вопли, слуга расхохотался во все горло:

– Мой хозяин велел преподнести вам лепешки, но ни словом не упомянул о коробах, в которые те сложены!

Теперь восхитительные лепешки с ослятиной валялись в пыли, мясной сок из них вытек и пропитал землю. Вскоре, привлеченные ароматом, их облепили мухи и принялись с жужжанием роем кружить над ними. Зрелище было душераздирающим. Быть может, настоятель с послушниками и хотели их подобрать и отряхнуть, дабы потом съесть, но не смели и пошевелиться. Все, что им оставалось, это с тоской глядеть на испорченные лепешки и возмущаться про себя.

Столь вопиющий поступок мигом стер улыбку с лица Шэнь Цяо. Он разом помрачнел.

Ему вспомнилось, как он жил с Чэнь Гуном в заброшенном храме. Тогда этот юноша не мог себе позволить даже лепешку с ослятиной и всякий раз был вне себя от радости, стоило ему съесть что-то горячее, – как говорится, цветы сердца расцвели. Но теперь он, следуя минутной прихоти, бросил в пыль целый воз драгоценных лепешек. Шэнь Цяо не знал, что и думать: то ли власть и богатство настолько извратили его приятеля, то ли Чэнь Гун всецело попал под влияние своего нынешнего окружения, людей, как видно, бесчестных и подлых, не считающихся ни с какими приличиями.

Все это мигом пронеслось в голове Шэнь Цяо, прежде чем он сурово велел:

– Стоять.

Услышав его приказ, слуга обернулся и с издевкой осведомился:

– Господин желает что-то сказать?

– Прежде чем уйти, съешьте все эти лепешки.

Слуга ехидно засмеялся.

– Господин, верно, шутит. Разве мы посмеем взять дары, которые наш хозяин послал вам? Приятного вам аппетита, господин!

Он снова развернулся, желая уйти, но не успел и нескольких шагов сделать, как высокомерная усмешка на его лице сменилась ужасом. Запястье его пронзила страшная боль, а Шэнь Цяо, оставшийся где-то позади, на расстоянии шагов в десять, вдруг очутился прямо перед его носом. Слугу перекосило от боли и он завопил:

– Руку! Руку отпусти!

Но Шэнь Цяо и не подумал пощадить его. Вместо этого даос наградил слугу наставлениями:

– Небо даровало нам пять растений, и мы должны дорожить ими как величайшим сокровищем. Между тем за городскими стенами тысячи несчастных скитальцев голодают. А теперь прошу вас: прежде чем уйти, съешьте все лепешки, которые вы побросали.

Несмотря на сильный испуг, слуга от его слов пришел в бешенство:

– С какой такой стати?! Ты нас за кого принимаешь?! Уездный гун Пэнчэна пользуется особым благоволением его величества! И он…

Но Шэнь Цяо остался невозмутим:

– Я не знаю никакого уездного гуна Пэнчэна. Пока все не съедите, даже не думайте уйти.

Похоже, кто-то из слуг не воспринял его угрозу всерьез. Едва Шэнь Цяо договорил, как один из возчиков тут же бросился наутек, но не успел и трех шагов сделать, как рухнул ничком и больше не мог пошевелиться.

– Теперь станете есть? – неумолимо спросил даос.

– Как бы тебе не пришлось потом пожалеть, Шэнь Цяо! – вскричал слуга, которого он по-прежнему держал за руку. – Если посмеешь унизить меня, тебе это дорого обойдется! Господин вернет тебе зло в сто крат! – Ешьте.

– Ты не посмеешь!.. Ай!!! – истошно завопил слуга, и вся его показная смелость мигом улетучилась.

Лицо его перекосило от боли, но выбраться из хвата Шэнь Цяо он не мог. Слуга не понимал, что за умение применил этот человек, отчего запястье, хотя не сломано, чудовищно болит, да так, что и терпеть нельзя.

Он так вопил и дергался в руках Шэнь Цяо, что у остальных от этого зрелища мороз пробежал по коже.

– Ешьте, – повторил даос и строго посмотрел на остальных.

Говорил он спокойно, но твердо, и под тяжестью его взгляда каждый из слуг невольно опускал голову от стыда, не смея глядеть на него.

А человек, трепыхающийся в его руке, мало-помалу понял, что всякое сопротивление бесполезно, и вдруг бросил дерзить ему. Голос слуги задрожал, тон сменился на просительный:

– Просто чтобы знали, господин: хозяин повелел нам лишь доставить лепешки, он не приказывал мне, ничтожному, вываливать их из коробов. Это я! Это я посамовольничал! Господин, простите меня! Вижу, вы человек великодушный и не станете вымещать обиду на простом слуге! – Если и в самом деле не хотите, чтобы я вымещал на вас обиду, съешьте все лепешки, что вывалили на землю, – спокойно ответствовал Шэнь Цяо. – А иначе, дабы свести счеты, я пойду к вашему хозяину, и тот неизбежно обратит свой гнев на вас. Вот и решайте, что будет лучше.

Услышав его требования, слуга чуть не заплакал. Но деваться ему было некуда. Пришлось подчиниться этому жуткому человеку, подобрать с земли лепешки да съесть. Даром что те наполовину остыли, их облепили мухи, и при жевании на зубах скрипел песок.

С тех пор как этот своеволец поступил на службу к Чэнь Гуну, он стал обедать не хуже, а то и лучше многих зажиточных семей. Как же так вышло, что он теперь подбирает из грязи лепешки, которыми и последняя собака побрезгует? Размышляя о своем горе, слуга снова откусил от лепешки, которая ему и в горло-то не лезла, – из глаз его хлынули слезы. Ему бы бросить ее, а не жевать, да над ним стоял Шэнь Цяо и строго следил, чтобы все было съедено. Вот и пришлось слуге глотать очередной кусок с таким видом, будто это была отрава.

Вскоре он заметил, что мучится один, пока его спутники по-прежнему стоят в сторонке и глазеют на него. Не выдержав, слуга заорал:

– А вы что?! Чего застыли? А ну живо сюда! Помогайте их есть!

Как бы им ни хотелось избежать подобной плачевной участи, а их зазывал слуга, которому хозяин особо благоволил. Пусть и с неохотой, но пришлось подчиниться. Опустившись на колени, они тоже стали поднимать лепешки из грязи и набивать ими брюхо.

Увидев, что Шэнь Цяо отнесся к посланникам уездного гуна Пэнчэна без малейшего уважения, настоятель и его послушники так перепугались, что вытаращили глаза и разинули рты. Как и многим другим, им было известно, что за господин послал этих людей: то был новый любимец императора, которому никто перечить не смел. Неудивительно, что один из мальчиков, в ужасе понаблюдав за происходящим, подергал настоятеля за краешек одеяния и шепотом спросил:

– Учитель, а мы не пострадаем? Вдруг этот уездный гун чего-то-там решит поквитаться?

Настоятель рассердился и, повернувшись к нему, еле слышно проронил:

– Да замолчи ты! Или не видишь, что наш гость в совершенстве владеет боевыми искусствами?

Но как бы он ни старался, а Шэнь Цяо прекрасно расслышал разговор между ними, правда, даже виду не подал, что знает об их опасениях.

Тем временем посланники уездного гуна Пэнчэна, который прежде звался Чэнь Гуном, успели проглотить никак не меньше дюжины лепешек. Понимая, что больше в них ничего не влезет, они слезно взмолились отпустить их. Однако съели они далеко не все: на земле еще осталось несколько десятков лепешек, и Шэнь Цяо, покачав головой, отказал в этой просьбе:

– Доесть надо все и прямо здесь, а бежать даже не думайте. Разреши я вам взять их с собой, вы бы выбросили лепешки где-нибудь по дороге, а так не пойдет.

Узнав, что пощады не будет, своевольный слуга робко напомнил:

– Но, господин, мы не можем остаться! Хозяин с нетерпением ждет нашего возвращения! Мы обязаны ему доложить о своем поручении!

– Ну что ж, не дождавшись, он, несомненно, пошлет людей узнать, что с вами случилось, – спокойно ответствовал Шэнь Цяо. – Разве это не значит, что помощников у вас прибавиться, и вы доедите быстрее?

Получив от ворот поворот, слуга больше не осмелился проронить ни слова. Как бы ему ни хотелось избежать наказания, а за другие лепешки пришлось тоже взяться. Вот так с вечера и до поздней ночи десять с лишним человек трудились над возами лепешек. Под конец они уже глотали их, не жуя. Животы у них округлились, лица приобрели землистый оттенок – им явно было дурно.

Только тогда Шэнь Цяо отпустил их с миром. Провинившиеся слуги с трудом встали на дрожащие ноги и, поддерживая друг друга, сочли за благо еще раз почтительно приблизиться к даосу, дабы попросить у него прощения. Выслушав их, Шэнь Цяо дал им последнее поручение:

– Возвращайтесь и передайте своему хозяину: я тут проездом, в обители остановился на одну ночь и более задерживаться не стану. Как уйду, не стоит чинить неприятности настоятелю и как-либо наказывать его вместо меня.

Уловив этот намек, слуга вымученно улыбнулся:

– Не шутите так, господин Шэнь! Нам бы и в голову не пришло!

На самом же деле этот своеволец уже задумал отомстить настоятелю храма Белого дракона. Не заговори Шэнь Цяо об этом, и он бы совершил в отношении него какое-нибудь злодеяние, но теперь так поступить уже не смел.

Больше наказов Шэнь Цяо им не давал, и слуги Чэнь Гуна отбыли к своему господину. Убедившись, что злодеи и возмутители спокойствия отъехали достаточно далеко, настоятель храма осторожно приблизился к Шэнь Цяо и принялся сетовать:

– Ох, сколько же шуму вы наделали своим визитом, господин! Переполох вышел знатный! А ведь мы многие годы жили здесь в совершенном уединении, никого не трогали, ни с кем не искали ссоры, а тут вы свалились точно снег на голову, и беда пришла в нашу обитель! И кто же будет за это отвечать?

– Не переживайте, – извиняющимся тоном начал Шэнь Цяо. – Вас это недоразумение не затронет. Завтра же я отправлюсь к хозяину этих людей и переговорю с ним. Уверяю, они вас больше не потревожат.

– Хорошо бы! – недовольно буркнул настоятель. В слова гостя он ничуть не поверил.

Тогда Шэнь Цяо вынул из рукава несколько мелких монет и отдал ему:

– Вот, примите за доставленное беспокойство. Средств при себе у меня немного, но прошу принять эти монеты в знак моей доброй воли. Скажем, как пожертвование для благовоний. Только не знаю… хватит ли?

Завидев деньги, настоятель чуть подобрел, монеты принял и сжал в кулаке. Покосившись на послушников, которые тоже не сводили с него широко распахнутых глаз, он поправил рукава, кашлянул, скрывая неловкость, после чего выдал:

– Хватит, хватит, но едва-едва. Пойдемте скорее внутрь, а то замерзнете на ночном ветру.

Улыбнувшись его ответу, Шэнь Цяо последовал за настоятелем и двумя послушниками.

Что до двух мальчиков, то поначалу они страшно расстроились, что полакомиться лепешками с ослятиной уже не удастся. Кто бы знал, что вместо ужина их ожидает столь странное и незабываемое зрелище! Но пока их настоятель переживал, как бы оскорбленный ставленник императора не примчался мстить обители, дети мало-помалу оживились и стали расспрашивать своего гостя. Особенно переменился к нему тот послушник, что встретился Шэнь Цяо, когда он вошел во внутренний дворик храма. Тогда тот мальчик и не подумал его привечать, не видя в госте ничего особенного. Но теперь, узнав его силу, малыш не сводил горящего взгляда с Шэнь Цяо. Изнемогая от восхищения, послушник выпалил:

– Господин Шэнь, а господин Шэнь? А вы знаете, от кого приехали эти люди? От самого уездного гуна Пэнчэна! С недавних пор он стал любимцем его величества, и в народе говорят, что ради него даже сам император…

Дорассказать слух он не успел – его прервал крепкий подзатыльник. Настоятель рассерженно прикрикнул:

– Помолчи! Городишь всякую чушь! Мал еще, чтоб о таком рассуждать!

– Но вы же сами нам это сказывали! – обиженно заныл мальчик, хватаясь за ушибленный затылок.

На его жалобы настоятель лишь раздраженно закатил глаза и следом рявкнул:

– Ты почему еще не на кухне?! Твой учитель с голоду помирает, а он все сидит! А ну живо туда! Одна нога здесь, другая там!

– Но вы же говорили, что после полудня не едим!

– Пока живем мы тихо и уединенно, и все течет своим чередом, достаточно и двух приемов пищи! – обрубил его жалобы тот. – Но сегодня меня знатно рассердили тем, что впутали в серьезные неприятности! Гнев меня совершенно истощил! Может, сам ты и не голоден, но о своем учителе подумать-то надобно!

– А мне доводилось слышать, что гнев переполняет, а не истощает, – недоверчиво пробурчал обиженный послушник.

Настоятель тут же замахнулся, всем своим видом показывая, что уж эту дерзость не спустит, и мальчик посчитал за благо поскорее исчезнуть. Только и слышно было из кухни:

– Да иду я, иду! Сейчас все будет!

– Вот бесстыдник! – проворчал ему вслед настоятель и, протянув руку, погладил по голове второго послушника. – Только и знает, что целыми днями безобразничать. Зато ты, Ши У, никогда меня не расстраиваешь. Прямо-таки образец послушания!

Ши У робко улыбнулся и, вскинув голову, обратился к Шэнь Цяо:

– Господин Шэнь, не взыщите за скудный ужин. Припасов у обители мало, можем предложить только что-то скромное. Чего бы вы хотели отведать? Лапши или рису?

Услышав, о чем он, настоятель мигом побледнел:

– Ну что за дурное дитя! Только похвалил тебя, а ты тут же хвост распушил! Ту муку мы хотели оставить на Новый год! – едва договорив, он тут же испуганно захлопнул рот, догадавшись, что сболтнул лишнего, отчего страшно смутился.

Тем временем маленький Ши У, улыбаясь пришлому, сказал:

– Вы же наш гость, господин Шэнь, вот я и предлагаю. Учитель всегда говорит нам, что мы должны быть воспитанными и принимать гостей как полагается. Позвольте, я тоже пойду на кухню, помогу там шисюну, – сказав так, мальчик, не дожидаясь разрешения, тоже вскочил с места и выбежал из комнаты.

– Вот же дурное дитя! – не сдержавшись, вполголоса пожаловался настоятель, а про себя подумал, что таких черных дней, как сегодняшний, у него давненько не бывало. Сначала лепешек с ослятиной не досталось, а теперь еще и последняя мука вся выйдет.

Шэнь Цяо, как будто угадав его безрадостные мысли, запустил пальцы в рукав и достал оттуда еще несколько мелких монет, дабы с улыбкой предложить их настоятелю:

– Мне крайне неловко, что вам приходится из-за меня тратиться.

– Ох, нет-нет, что вы! Я не это имел в виду! – взвился старик.

Как ни посмотри, но бессовестным человеком он не был и брать больше денег у своего гостя не посмел. Отведя руку Шэнь Цяо, он случайно наклонился к нему близко-близко и заглянул прямо в глаза. Заметив, что с ними что-то не так, он пробормотал:

– У вас с глазами что-то…

– Ах да, давняя болезнь, – подхватил Шэнь Цяо. – Днем я, конечно же, вижу получше, а ночью совсем плох.

– Ох, какая жалость! – посетовал настоятель. Расспрашивать дальше о недуге он не стал, тем более его волновало другое. – Так как же вас, господин, угораздило рассердить уездного гуна Пэнчэна?

И Шэнь Цяо поведал ему, как познакомился с Чэнь Гуном, прозябающим в нищете, кратко коснулся их совместного путешествия и наконец дошел до истории, как юноша, дабы спасти свою шкуру, предал его и сдал Му Типо. Дослушав последние подробности, настоятель не выдержал и разразился бранью, после чего воскликнул:

– Как можно! Отплатить за добро злом! Что за черная неблагодарность! Какое бесстыдство!

Высказав все, что он думает об уездном гуне Пэнчэна, старик ненадолго умолк, обдумывая все, что услышал и увидел за сегодняшний день. Наконец он со вздохом посоветовал:

– Господин Шэнь, раз уж вы кого-то разыскиваете, вам нужно как следует подготовиться. Слуга этот, который к нам заявился, явно подлец и своему хозяину с три короба наврет. Как говорится, добавит масло и примешает уксус. И этот Чэнь Гун возненавидит вас пуще прежнего.

– Благодарю за наставления, – вежливо откликнулся Шэнь Цяо. – В таком случае позвольте задать вам один вопрос. Скажите, не посещала ли вашу обитель горстка путешественников? Среди них, быть может, есть двое людей в возрасте, другие же – совсем молодые мужчины и женщины, но внешность у всех незаурядная. Ходят они либо в одеждах даосов, либо как миряне, но у каждого на поясе меч.

Подобный вопрос он уже задавал одному из послушников, но решил, что нужно осведомиться у настоятеля лично, дабы лишний раз удостовериться, что Юй Ай здесь не бывал.

Настоятель задумался, но вскоре покачал головой:

– У нас они не бывали. Как видите, даосизм не шибко распространен в Ечэне. Тут много буддистов и буддийских храмов, а вот даосов считайте нет. Наша обитель Белого дракона одна на всю округу. Так что, пожелай они остановиться у даосов, нагрянули бы сюда, а больше пойти и некуда. Стало быть, они, скорее всего, переоделись в мирян и у мирян же ночуют. Вот только, господин Шэнь, если вы и вправду кого-то разыскиваете, таким способом вряд ли кого найдете. Видно, ваши знакомцы намеренно скрывают свою личину. Могли и вовсе в столицу не заходить, а даже если и бывали тут, упустить их ничего не стоит. Да и вправду ли они стремятся на север?

Выслушав его сомнения, Шэнь Цяо горько усмехнулся.

– Вы во всем правы. Я лишь решил попытать счастья.

И тут с кухни раздался детский голос:

– Учитель, господин Шэнь, трапеза готова!

Услышав, что зовут к столу, настоятель бездумно поднялся и уж было опередил гостя, как вдруг, сделав несколько шагов, вспомнил о его существовании и заметно смутился. Поспешив обернуться, он с неловким смешком позвал Шэнь Цяо:

– Ну что ж, пойдемте ужинать!

Как и обещал послушник, кушанье было проще некуда: пустая лапша из муки, разведенной водой, и ни капельки масла! О мясе и говорить нечего. Сверху белую лапшу присыпали мелко порубленной зеленью и добавили немного редиса, маринованного в соевом соусе, как видно, заготовленного тоже послушниками. Вот только при виде пустой лапши у настоятеля и послушников аж глаза загорелись и потекли слюнки. Кое-как сглотнув, старик обратился к детям:

– Первым делом положите гостю.

– Слушаюсь, учитель, – ответствовал один из них.

Послушник был ребенком честным и добросовестным, а потому он наложил Шэнь Цяо полную миску лапши, маринованного редиса и зелени. Получилось даже с горкой. Увидев такую щедрость, настоятель почувствовал, что ему сделалось дурно. Не выдержав, он вскричал:

– Ну хватит, хватит! Столько нашему гостю и не съесть! Довольно ему накладывать!

Улыбнувшись его опасениям, Шэнь Цяо поддержал старика:

– Да-да, не нужно много. Мне хватит и чуть-чуть.

Пока они обменивались любезностями и взаимными уступками, раздался требовательный стук – кто-то подошел к главным воротам. В ночной тиши он показался особенно отчетливым и громким – все невольно вздрогнули.

Послушники обменялись растерянными взглядами.

– Кто это так поздно?

– Неужели те люди вернулись нам докучать?

– Учитель, может, сделаем вид, что не услышали?

Настоятель тоже заволновался:

– Давайте-ка еще подождем, – смущенно предложил он. – Может, прохожий какой забрел? Вдруг стукнет пару раз да успокоится?

Но тут самый старший из двух мальчиков справедливо заметил:

– Да нет, учитель, если бы и впрямь те люди пришли, они бы уже нам ворота все выломали и двери сюда повыбивали. Но стучат отчего-то терпеливо и нас как будто ждут. Может… демон какой?

– Что за вздор! – накинулся на него настоятель. – Чем небылицы собирать, лучше бы учился прилежней! Только и знаешь, что под мост бегать, дабы послушать про нечисть всякую! И россказни твои одна другой нелепей! Нет, все-таки схожу поглядеть, кто это нам не дает покоя посреди ночи!

– Давайте пойду я, – оборвал их спор Шэнь Цяо и с готовностью встал со своего места. – А вы пока ешьте и не тревожьтесь напрасно.

Вспомнив, что его гость плохо видит, настоятель поднялся со словами:

– Но ведь с вашими глазами дело это хлопотное…

Обернувшись к нему, Шэнь Цяо положил руку старику на плечо и мягко усадил того обратно, после чего ласково успокоил:

– Не беспокойтесь, я уже привык, к тому же кое-что все-таки различаю. Если позволите, я одолжу у вас фонарь.

Услышав его просьбу, один из послушников тут же за ним сбегал. Настоятель же, поддавшись уговорам, сел на место. Про себя он посокрушался, что за разговорами лапша уже подостыла, но вслух вежливо напутствовал:

– Будьте осторожны. Чуть что – сразу зовите на помощь!

– Хорошо, – кивнул Шэнь Цяо. – А вы пока ешьте.

Подобрав фонарь, он направился к воротам.

Идти пришлось долго, ведь обитель Белого дракона, несмотря на ветхость и запустение, была довольно большой. И как удержаться от горестного вздоха, бродя в ночи по ее опустевшим залам? В некогда крупном даосском монастыре теперь служат лишь трое!

Как и другие, Шэнь Цяо ожидал увидеть на пороге людей Чэнь Гуна, желающих снова докучать им, но, отворив ворота, он, к своему удивлению, не услышал в непроглядной тьме ни угроз, ни ругательств. Перед ним стоял, заложив руку за спину, некий господин. Сама фигура и манера держаться подсказали Шэнь Цяо, кто перед ним. Они столько путешествовали вместе, что он уже не мог не узнать гостя – даже поднимать фонарь повыше не пришлось. Но приход этого человека страшно удивил Шэнь Цяо, и с его языка сорвалось:

– Глава Янь?

– Что же ты, не рад меня видеть? – бесстрастно осведомился тот.

Освещаемый лунным светом и отблесками фонаря, Шэнь Цяо улыбнулся ему самой что ни на есть искренней приветливой улыбкой:

– Нет, что вы! Проходите. Вы уже ужинали?

Янь Уши вовсе не собирался отвечать на столь заурядный вопрос, но и сам не понял, как открыл рот и проронил:

– Еще нет.

Шэнь Цяо на это вежливо посмеялся:

– Вот и прекрасно. Проходите скорей, настоятель с послушниками только-только подали лапшу!

И он повел Янь Уши во внутренний дворик. Днем Шэнь Цяо еще худо-бедно различал, что у него под ногами, и успел сколько-нибудь запомнить, где что расположено, однако ночью он видел совсем плохо. Фонарь много света не давал, дорогу Шэнь Цяо помнил смутно. Неудивительно, что он в конце концов оступился и чуть не повалился ничком. Это он-то! Умелый мастер, покончивший с Хо Сицзином и обративший Дуань Вэньяна в бегство! И теперь не справился с каменными ступенями? Животики надорвешь!

Однако Янь Уши отчего-то смеяться не стал и, более того, вовремя потянулся к Шэнь Цяо, дабы поймать того за пояс и помочь встать на ноги. – Что-то ты торопишься, а на тебя это не похоже, – невозмутимо заметил он.

Шэнь Цяо улыбнулся его словам, но больше ничего не сказал. Лишь напомнил:

– Лапша стынет. Раз уж вы не ужинали, надобно поторапливаться, а то слипнется.

Но когда оба вошли на кухню, последняя лапшинка с характерным хлюпаньем исчезла во рту настоятеля. Увидев гостей, тот, поглаживая круглый живот, с сожалением заметил:

– Что-то вы припозднились, господин. Лапша уже кончилась.

Шэнь Цяо не стал его укорять, а вместо этого вежливо представил нового гостя:

– Это мой друг, его фамилия Янь.

Увидев, что тот вернулся, послушник вскочил с места и с жаром выпалил:

– Господин Шэнь, мы не все съели! Вот, оставили вашу миску, вы можете разделить ее с господином Янем!

Не выдержав, настоятель закатил глаза и прикрикнул на мальчика:

– Все-то ты лезешь куда не просят!

Притом на языке у него вертелись иные слова: и одного-то гостя за глаза хватит, куда еще другого привечать! И так одна миска лапши осталась! Но тут он заметил Янь Уши за спиной Шэнь Цяо, и все слова застряли у него в глотке. Почему-то при виде этого господина он едва держал лицо и то величавое достоинство, что полагается иметь настоятелю. Поерзав немного на месте, старик в конце концов не выдержал, встал из-за стола, пожелал всем приятного аппетита и спешно удалился.

Тем временем послушник принес Шэнь Цяо его нетронутую миску с лапшой, смущенно поглядел на Янь Уши и пробормотал:

– Только одна миска осталась…

К несчастью, лапша в ней уже остыла и склеилась. Совершенно очевидно, что до такой трапезы Янь Уши никогда бы не снизошел, как его ни уговаривай. Однако для настоятеля и послушников обители Белого дракона ничего вкуснее и ценнее не было. Лапшу сделали из муки, которую они берегли многие месяцы, чтобы побаловать себя на Новый год. Беда в том, что к ним не в пору заглянул Шэнь Цяо, вот бедняги и не утерпели – приготовили лапшу раньше срока.

Поблагодарив послушника, Шэнь Цяо обернулся к Янь Уши и ласково предложил:

– Давайте я с вами поделюсь?

– Не нужно, – отмахнулся тот.

Шэнь Цяо, завидев его брезгливость, понимающе улыбнулся:

– Пусть лапша у них остыла, зато маринованный редис чудо как хорош. Очень советую попробовать.

Памятуя о невероятной чистоплотности Янь Уши, Шэнь Цяо ополоснул для него палочки и, когда они уселись за стол, отложил ему редиса и зелени из своей тарелки в отдельную миску, стараясь выбрать те, что не касались склеившейся лапши. Покончив с этим, он залил свою лапшу соевым соусом и начал неторопливо есть.

Тем временем Янь Уши с хмурым видом придирчиво изучал редис с зеленью, пока наконец не сподобился подобрать палочки, прихватить кусочек и с явной неохотой попробовать. На вкус редис оказался не столь плох, как ожидалось.

– Глава Янь, вы закончили со своими делами? – когда они отужинали, осведомился Шэнь Цяо.

– Еще нет, – коротко ответствовал тот. Похоже, вдаваться в подробности, кого он повстречал или не смог повстречать и отчего все затянулось, Янь Уши не собирался. Шэнь Цяо тоже не стал допытываться. Тем более Демонический Владыка вдруг перевел беседу в иное русло. Он как будто оторопело спросил:

– Неужели ты обрадовался, завидев меня?

Шэнь Цяо поначалу удивился его вопросу, но вскоре безмятежно засмеялся и согласно кивнул:

– Мне-то думалось, что разошлись мы с вами надолго и новая встреча будет не скоро. Никак не ожидал, что вы придете сюда. Как же не обрадоваться, что судьба снова свела нас?

– Представляя монахам, ты назвал меня своим другом. С чего бы?

Похоже, разговор несколько забавлял Янь Уши. Продолжая расспросы, он задумчиво провел пальцем по краю миски. Та была грубой работы, к тому же от долгого использования сделалась шероховатой. Мыли ее плохо, и вся она покрылась толстым слоем грязи, которую уже никак не оттереть, сколько ни старайся.

– Ну разумеется. В дальних краях куда проще представить человека как своего друга, и тогда другие не станут задавать слишком много вопросов.

Вскинув голову, Янь Уши остановил на даосе пристальный взгляд.

– А на самом деле что? В глубине души считаешь ли ты меня своим другом?

Шэнь Цяо охотно пустился в рассуждения:

– Как известно, со временем соученики становятся приятелями, а единомышленники – товарищами. Пусть мы с вами, глава Янь, не соученики и не единомышленники, но вы спасли мою жизнь, мы долго путешествовали вместе и достаточно узнали друг друга. Думаю, вполне уместно назвать нас друзьями.

– Не боишься, что другие скажут? Мол, во всем зависит от милостей Демонического Владыки, добровольно пал и все прочее?

Шэнь Цяо на эти домыслы улыбнулся:

– Достаточно и того, что я сам понимаю, что и для чего делаю. Зачем мне оглядываться на других? С тех пор как спустился с горы в мир, я многое увидел и услышал, и меня охватило тяжкое раздумье. Мне стало ясно, сколь был я глуп и ограничен. Мой путь совершенствования вдали от мирского оказался не широкой дорогой, а лишь узенькой тропкой. Вы же, глава Янь, в то время всячески поддерживали чжоуского императора, дабы тот объединил Поднебесную и вернул простым людям мир. Тогда ни голода, ни войны, ни гонений не будет, народ перестанет нищать и, лишившись крова, скитаться по белу свету. Несчастные и обездоленные перестанут меняться детьми, надеясь хоть так насытиться. В мирной Поднебесной всяк, у кого есть руки и ноги, сможет работать и получать за свой труд достойную оплату. Вот он – настоящий путь, истинное Дао!

Выслушав его рассуждения, Янь Уши усмехнулся:

– Не стоит уж так превозносить меня, почтенного. Мы с Юйвэнь Юном преследуем каждый свои цели. Я вздумал помогать ему лишь из прихоти, а не оттого, что забочусь о других.

– Ничего страшного. Пусть человек, верша дела, руководствуется дурными намерениями, но если плоды этих трудов благие, то разве не скажешь о нем, что он обрел истинный путь? – невозмутимо ответствовал Шэнь Цяо.

Янь Уши бросил на него пристальный взгляд и недоверчиво уточнил:

– Хочешь сказать, нас можно назвать друзьями?

Шэнь Цяо с улыбкой кивнул:

– Если глава Янь не побрезгует моим обществом.

На лице Демонического Владыки мелькнуло удивление. Но это необыкновенное выражение Шэнь Цяо так и не успел толком разглядеть – оно тут же сменилось привычным равнодушием. Затем Янь Уши со скукой проронил:

– Как же убога эта обитель…. Тут хоть есть где переночевать?

Шэнь Цяо несколько виновато улыбнулся:

– Боюсь, нам придется потесниться и разделить одну комнату.

Глава 20

Демоническое сердце

И в самом деле, выбора у Янь Уши не было, если он не хочет спать там же, где настоятель с послушниками, или не намеревается вовсе покинуть монастырь и поискать себе постоялый двор, где комнаты будут побогаче и поудобнее. Но поскольку он отмел и то, и другое, ему пришлось довольствоваться той, которую уже занял Шэнь Цяо. К счастью, тот уже худо-бедно прибрал ее, вдобавок послушник принес им свежую постель, которую третьего дня просушивал. От нее еще веяло приятным запахом ткани, прогретой солнцем. Беда в том, что кровать там была чрезвычайно узкой, и на ней мог с удобством поместиться лишь один, а двое – уже с трудом.

Чтобы вывести его из затруднения, Шэнь Цяо предложил:

– Вы ложитесь и спите, а я погружусь в созерцание, заодно и вздремну.

В оконной бумаге оказалось немало прорех, сквозь которые струился лунный свет, озаряя убогую комнатушку. С улицы тянуло ночной прохладой. Гостям еще повезло, что на дворе стояла весна и морозцев уже не бывало, к тому же оба практиковали боевые искусства и управляли внутренней ци, благодаря чему могли не бояться простыть и тяжело заболеть.

Как и обещал, Шэнь Цяо сел у кровати, поджав под себя скрещенные ноги. Спина его выпрямилась, и гордой своей осанкой он уже напоминал тонкую сосну или молодой бамбук. С приходом лета он стал носить более легкие одежды, и теперь сквозь тонкую ткань смутно виднелась его талия.

Он погрузился в созерцание, и время потекло капля за каплей. На небо взошла луна и посеребрила рябь воды в колодце.

Несмотря на оказанную любезность, Янь Уши и не подумал спать. Он долго-долго, словно выжидая чего-то, неотрывно глядел на силуэт Шэнь Цяо, выхваченный в темноте лунным светом. Но вот Янь Уши выставил указательный палец и быстрее молнии метнулся к даосу, целясь в середину спины!

Во время созерцания сознание Шэнь Цяо пребывало в совершенно ином, чем обычно, состоянии, блуждая в таинственных глубинах. Однако, как и любой человек, посвятивший жизнь боевым искусствам, он все равно не захотел полностью отрешиться от окружающего мира – на подобное мастера решались только в затворе, где могли не опасаться покушений. Сейчас же он пребывал не в привычной обстановке, а в чужой обители, оттого и держался настороже, какой-то частью сознания постоянно наблюдая за происходящим. Вот только Шэнь Цяо следил за тем, что извне, а не в комнате. И напал на него не кто-нибудь, а Янь Уши, его знакомец, сидящий совсем рядом, чьего коварства Шэнь Цяо никак не ожидал. Неудивительно, что он не успел дать отпор предателю.

Нет, та крошечная часть сознания, которую Шэнь Цяо оставил следить за окружением, забила тревогу вовремя, и сам он мгновенно вышел из созерцания, однако даже так не сумел защититься. Враг значительно превосходил его в силе и напал с близкого расстояния – Шэнь Цяо попросту не успел дать отпор. Янь Уши прожал на его спине особые точки и тем самым обездвижил его.

Когда дело было сделано, Янь Уши потрепал Шэнь Цяо по щеке и, не удержавшись от тихого вздоха, укорил:

– Отчего же ты так легко доверяешься людям, А-Цяо?

Тот гневно свел брови:

– Мне думалось, мы друзья.

Янь Уши усмехнулся.

– Сам виноват. Не заговори ты о нашей «дружбе», и я, быть может, повременил бы с нападением. Зачем мне в друзьях кто-то вроде тебя? Твои боевые навыки так и не восстановились, на гору Сюаньду путь тебе заказан, вот и скитаешься по белу свету, и всяк смеется над тобой.

Шэнь Цяо не удостоил его ответа.

А между тем Янь Уши без труда поднял его на руки и легкой походкой вышел из комнаты, словно и нет у него никакого бремени в виде взрослого мужчины из плоти и крови, а также его меча. Цингун Янь Уши был столь совершенен, а шаг до того невесом, что он не потревожил ни единый опавший листок. В лунном свете могучая фигура Янь Уши была ослепительно прекрасна: рукава одеяния так и реют на ветру, каждое движение исполнено горделивой свободы. Взгляни на него – и увидишь небожителя. Скажи кто, что на самом деле перед ними Демонический Владыка, чье имя повергает других в страх и трепет, и люди не поверят ему.

– Почему ты не спрашиваешь, куда мы направляемся? – первым прервал молчание Янь Уши.

И снова Шэнь Цяо не удостоил его ответа. Можно подумать, ему вдобавок прожали «точку немоты», вот он и не в силах ни слова сказать. Взглянув на него, Янь Уши обнаружил, что даос в его руках еще и глаза прикрыл. Этот вид отчего-то позабавил Демонического Владыку, и он, посмеявшись, сказал:

– Так знай: я несу тебя на встречу кое с кем, а пока хочу поведать тебе одну историю. Слушай же внимательно, пока не доберемся. Больше десяти лет тому назад, когда я только-только познакомился с «Сочинением о Киноварном Ян», в глубине души я отнесся к нему с пренебрежением. В то время мне думалось, что нет ничего лучше «Основного Канона Феникса и Цилиня». Да, я проиграл Ци Фэнгэ, но решил, что дело не в моем боевом искусстве, а в усердии, ведь, следуя этому канону, основатель Солнца и Луны достиг последней, десятой ступени. С тех пор ни среди даосов, ни среди конфуцианцев ему не нашлось достойных соперников. Поговаривают, будто он прожил сто двадцать лет, совершил последний прорыв, достигнув совершенства в боевых искусствах, произвел очищение духа-шэнь и возвращение его в пустоту, освободился от бренной плоти, стал небожителем и так покинул этот мир. Однако после, просмотрев архивы школы Солнца и Луны, я выяснил, что те предания о нем ошибочны.

Основатель действительно дожил до ста двадцати лет, однако погоня за совершенством привела его вовсе не к жизни небожителя, и от бренной плоти он не избавился. У него случилось искажение ци, тело его рассыпалось в прах, и так он умер. Иначе сказать, какой бы силой ни наделял «Основной Канон Феникса и Цилиня», его последователь приобретает неисправимую уязвимость. А теперь представь человеческое тело сосудом. По мере роста сил, наполняющих его, оно незаметно меняется и укрепляется, и потому говорят, что чем искуснее мастер, тем крепче его меридианы.

Шэнь Цяо, не размыкая век, все с тем же упорством молчал, однако по одному его виду было ясно, что он внимательно слушает.

– Только «Основной Канон Феникса и Цилиня» делает совершенно обратное, – невозмутимо продолжал Янь Уши. – Чем искуснее и сильнее мастер, тем больше уязвимостей получает его тело и на тем меньшее оно способно. И когда его «сосуд» больше не сможет вмещать непомерно возросшую силу, он неизбежно треснет и рассыплется прахом. Великий мастер погибнет.

– На самом деле эта уязвимость присуща всем боевым искусствам, – не выдержав, добавил Шэнь Цяо. – Совершенство мастерства не имеет предела, однако тело человека и его природный дар предопределены от рождения. Вдобавок жизнь его конечна, и с этим ничего не поделаешь. Любой, кто день за днем совершенствуется, неизбежно сталкивается со своим пределом и оказывается на грани жизни и смерти. Так погиб и мой учитель: он ушел в затвор, но его попытка прорваться на новую ступень окончилась неудачей.

Пускай Шэнь Цяо утратил свое прежнее боевое искусство, но все знания остались при нем, поэтому он мог без труда обсуждать подобные вопросы.

– Верно, – согласился Янь Уши. – Однако пожелай он довольствоваться текущей ступенью, и остался бы жив, ему бы ничто не угрожало. В случае же «Основного Канона Феникса и Цилиня» это попросту невозможно. Ступив на этот путь, адепт может отказаться от совершенствования, но тем самым только обретет еще больше уязвимостей, что рано или поздно приведут его к смерти. Столкнувшись с этой истиной, я вспомнил о «Сочинении о Киноварном Ян». Тогда я подумал: если объединить подходы разных школ, быть может, случится нечто неожиданное.

– Но у вас ничего не вышло, – догадался Шэнь Цяо.

– Не вышло, – ухмыльнувшись, согласился Янь Уши. – В погоне за успехом я поторопился, и теперь во мне коренится изъян, что может в любой миг привести к искажению ци.

Шэнь Цяо недоверчиво нахмурился и подметил:

– Вы говорите, что в «Основном Каноне Феникса и Цилиня» таится большая опасность, но ведь ему следуют и другие неправедные школы, а не только Чистая Луна. Неужели все они рано или поздно столкнутся с этой бедой?

Презрительно фыркнув, Янь Уши наконец-то остановился и опустил Шэнь Цяо на землю.

– Эх, А-Цяо, А-Цяо! Каждый раз ты меня удивляешь! Я-то думал, ты спросишь, зачем я все это тебе рассказываю, а тебя заботят лишь чужие жизни. Не волнуйся, этот изъян могут обнаружить сугубо те, кто достигнет определенного предела. А на девятой ступени, на какой нахожусь я, достойного соперника в Поднебесной уже не выискать. Да и всяк, кто достиг тех же вершин, что и я, уже не отринет боевые искусства. Что ж, вот и конец моей истории. Что скажешь?

Тот снова промолчал – лишь покачал головой. Кажется, его своеобразный ответ разочаровал Демонического Владыку. Он как будто собирался что-то добавить, но тут их прервал смех, разносящий издалека. Затем кто-то обрадованно воскликнул:

– Глава Янь! Гляжу, прекрасен, как и всегда! Неужели и вы по мне страшно соскучились?

На самом деле голос разливался повсюду: то звучал безумно далеко, будто с края света, то совсем близко, как будто над ухом. Притом Шэнь Цяо уловил в нем неописуемое очарование, и его вдруг посетило зловещее предчувствие.

– А ты, я вижу, опозориться хочешь, раз вздумал прибегать к «Демонической песни, что льется в сердце»? Не так ли, Сан Цзинсин? – холодно обрубил его показное радушие Янь Уши.

Услышав, что его раскрыли, невидимка расхохотался. К уже проявленному таланту он неожиданно вздумал показать свое искусство перемещения: только что никого не было – и вдруг появился некий господин, словно из-под земли вырос или ветром занесло из неведомых далей.

В цзянху Сан Цзинсин пользовался не просто дурной славой: она была куда хуже, чем у Янь Уши. Другое дело, что бойцом он был отменным, и во всей Поднебесной едва ли сыщется мастер, готовый выступить против него. И знать, и простой люд прекрасно понимали: уж лучше сдержать гнев, стерпеть обиду, а то и вовсе замять дело, лишь бы не привлекать внимание этого чудовищного человека. Пожалуй, самым наглядным примером его злодейств может служить история, случившаяся несколько лет назад в Сяньчжоу. У Жэнь Иня, известного как Буйный Клинок, младшая дочь была необычайной красавицей: изящная, с кожей белой как снег или нефрит. И так случилось, что ее заприметил Сан Цзинсин и потребовал, чтобы девушку отдали ему в ученицы. Все понимали, что это лишь предлог для того, чтобы украсть у нее изначальную инь, ведь этот мастер неправедного пути неустанно искал женщин для парного совершенствования, благодаря которому взрастил свои невероятные силы. Жэнь Инь всегда отличался вспыльчивым нравом, но и он в конце концов не посмел воспротивиться Сан Цзинсину. Стерпев все насмешки честного народа, он смирился с позором и послал родную дочь этому злодею, а сам с семьей удалился от мира и поселился в уединении. Рассказывают, что несчастная девушка не протянула в школе Обоюдной Радости и нескольких лет. Когда с ней вдоволь наигрался Сан Цзинсин и прочие высокопоставленные адепты, ее швырнули любимому ученику старейшины, Хо Сицзину, который срезал с бедняжки лицо и нацепил на одну из своих деревянных кукол – те были у него вместо сокровищ.

Однако в цзянху из затвора вернулся Янь Уши, человек куда более сумасбродный и дерзкий, и вся Поднебесная обратила на него свои любопытные взоры. А зловещая слава старейшины Обоюдной Радости стала понемногу забываться. Только Сан Цзинсин был учеником самого почтеннейшего Цуй Ювана, стало быть, его нельзя было недооценивать. Свои чаяния и намерения он скрывал за показным презрением ко всему миру, предпочитая хулить все, что только есть на свете. И оттого несведущие глупцы решили, что ему нравится быть на посылках у Юань Сюсю, управляя школой Обоюдной Радости вместо нее, дабы та лишний раз не утруждалась. На деле же раскол между ними существовал очень давно, притом ни Юань Сюсю не могла ничего поделать с Сан Цзинсином, ни он с ней, вот им и приходилось поддерживать видимость то нежной любви, то искренней дружбы.

Что до внешности этого страшного человека, то Сан Цзинсин от природы был высоким и сильным, однако черты лица его отличались необыкновенной утонченностью. Кожа – гладкая и нежная, как у женщины, глаза – прозрачные речные воды. Но увы! Взгляд их был коварен и безжалостен, холоден, точно лед, отчего никто не смел глядеть ему прямо в лицо.

Появившись перед Янь Уши, Сан Цзинсин с улыбкой поприветствовал его, дабы после заметить:

– Говорят, Чжоу собирается пойти войной на Ци. От этих вестей Юань Сюсю так разволновалась, что не утерпела и обратилась к главе Яню. Как думается, чтобы убить меня?

Окажись на этом самом месте Юань Сюсю, и эти страшные слова выбили бы почву у нее из-под ног. Ни одна живая душа не знала, что она сговаривалась с Демоническим Владыкой, и все же ее намерения как-то оказались известны заклятому врагу.

– Все так, – подтвердил Янь Уши.

– Значит, сегодня глава Янь пришел меня убить? – осведомился Сан Цзинсин.

– Нет, хочу подарить тебе кое-кого, – кивнул на Шэнь Цяо он.

Сан Цзинсин как будто заинтересовался: взгляд его упал на спутника Демонического Владыки.

– Кто это? Хм-м… А он недурен собой.

– Шэнь Цяо, – подсказал Янь Уши.

Слова возымели свое действие: Сан Цзинсин прищурился, рассеянности и спокойствия – как не бывало. Взгляд его сделался острым и цепким.

– Тот самый Шэнь Цяо, что убил Хо Сицзина?

– Верно.

Сан Цзинсин вдруг расхохотался.

– Разве он вам не дорог, глава Янь? Или слухи врут? Отчего же вы желаете от него избавиться и подарить мне? Милосердием я не отличаюсь: как же я верну его обратно, если вы потребуете его, а он не выдержит моих забав?

– Не потребую. Забирай его и развлекайся по своему усмотрению. Он меня больше не интересует.

Услышав его посулы, Сан Цзинсин заулыбался еще шире. Не то чтобы он остро нуждался в таком молодом мужчине, как Шэнь Цяо, ведь чаще всего предпочитал мучить совсем юных девушек, если не детей десяти с небольшим лет, и для этих целей «подарок» был уже староват. Но недаром говорят: с прогнившей лодки хоть три цуня гвоздей наберется. Сан Цзинсина куда больше интересовало основание Шэнь Цяо, которое, несмотря на все раны и внутренние повреждения, никуда не делось, не испарилось, как его прежняя боевая мощь. Старейшине Обоюдной Радости тут же подумалось, что сердце Дао ученика самого Ци Фэнгэ – весьма неплохая пожива. Особенно если прежде этого Шэнь Цяо как следует попытать.

И все же он недоверчиво уточнил:

– И глава Янь вот так просто мне его отдает? Без всяких условий?

– Вовсе нет. Взамен верни мне меч.

Такого требования Сан Цзинсин никак не ожидал и на мгновение даже опешил, но оправился тоже быстро. Рассмеявшись, он посетовал:

– Как назло, сегодня я не прихватил его с собой. Может, я отошлю его позже?

Меч Янь Уши звался Тайхуа, иначе – Многоцветье. Проиграв Цуй Ювану, он был вынужден уступить его патриарху Солнца и Луны. Позже Цуй Юван умер, и так меч достался в наследство Сан Цзинсину.

– Договорились, – немедля согласился Янь Уши.

Но Сан Цзинсин на этом не успокоился и попытался выведать больше:

– Полагаю, глава Янь в своем искусстве достиг таких высот, что ему, право, уже все равно, есть при нем клинок или нет. Так отчего же вы вздумали его вернуть?

Говорил он чрезвычайно учтиво и ласково, что было странно при характере и привычках Сан Цзинсина. Причина в том, что он всегда опасался силы Янь Уши и не смел лишний раз грубить ему.

– Мое останется моим, даже если минет сотня лет, – равнодушно пояснил Янь Уши. – Вопрос лишь в том, хочу я забрать это или нет.

Сан Цзинсин понимающе усмехнулся и притворно пошутил:

– До меня уже давно доходили слухи, будто бы глава Янь и Шэнь Цяо всюду ходят вместе, как счастливая чета. А оказалось, Шэнь Цяо для вас не дороже Многоцветья. Какая жалость!

Все это время, пока главы неправедных школ вели беседу и договаривались об обмене, Шэнь Цяо провел с закрытыми глазами и не поднимая головы, притом с таким безмятежным видом, словно сделка его не касается.

– К слову, Юань Сюсю, с одной стороны, делает вид, что хочет объединиться со мной и убить тебя, а с другой – тайком строит глазки тюркам, – вдруг подлил масла в огонь Янь Уши. – Как думаешь с ней разбираться?

На мгновение лицо Сан Цзинсина исказилось от гнева, а в следующее он уже снова смеялся.

– Эта баба всегда любила вести двойную игру. С ее ухищрениями я сталкиваюсь не впервые. Так где и когда она договорилась встретиться с вами, глава Янь?

– В час обезьяны шестого дня шестого месяца, в монастыре Глубокого снега. Она сказала, ты любишь бывать там.

Сан Цзинсин в удивлении вскинул брови.

– Действительно. Она и впрямь знает о моих вкусах.

Монастырь Глубокого снега, как можно догадаться из названия, вовсе не был настоящим монастырем, а лишь походившей на него усадьбой. С некоторых пор Сан Цзинсину полюбилась одна весьма странная забава. Он завозил туда девочек, обривал им головы, переодевал в монахинь, а сам наряжался насильником. В урочный час он врывался в «монастырь» и принимался развлекаться по своему усмотрению. Зачастую такие игры затягивались на добрую половину дня. Свои вкусы Сан Цзинсин, разумеется, хранил в тайне. Другое дело, что Юань Сюсю с легкостью разведывала его секреты, как и он умел прознать, что она готовит против него.

– Тогда приглашаю главу Яня в назначенный час насладиться великолепным зрелищем! – подумав немного, радушно воскликнул Сан Цзинсин и засмеялся. – Раз эта баба вздумала меня убить, пусть не упрекает потом, что я позабыл о былых чувствах!

Отношения этой четы Янь Уши нисколько не интересовали, а вот единая и могучая школа Обоюдной Радости ему была уж точно ни к чему. И раз Юань Сюсю и Сан Цзинсин вознамерились истребить друг друга, стоило подлить масла в огонь. Их раздоры, очевидно, играли главе Яню на руку. Он бы предпочел, чтобы их многолетняя вражда разгорелась пуще прежнего.

Когда с договоренностями было покончено, Янь Уши наклонился к Шэнь Цяо и, ухватив того за подбородок, заставил вскинуть голову, после чего спросил:

– Так что? И теперь считаешь меня своим другом?

Шэнь Цяо снова не удостоил его ответа. Поглядев на него, Янь Уши вдруг расхохотался и стал подзуживать:

– А-Цяо, ты и впрямь чересчур наивен! Сколько бы зла тебе ни делали, ты на все упорно закрываешь глаза. А я ведь с самого начала говорил тебе, что спас тебя сугубо из надежды, что ты станешь мне достойным противником. Но ты меня разочаровал! Я всего-то проявил к тебе немного участия, а ты уже вцепился в меня мертвой хваткой. Неужто предательство Юй Ая заставило тебя еще отчаяннее искать дружбы? – говоря так, Демонический Владыка наклонился к даосу близкоблизко.

Ресницы Шэнь Цяо затрепетали. Быть может, из-за дыхания Янь Уши. Но как бы близко он ни стоял, какие бы насмешки ни бросал в лицо, ни один мускул прекрасного лица не дрогнул. То ли Шэнь Цяо утратил уже всякую надежду на спасение и его охватило глубокое отчаяние, то ли просто не пожелал отвечать на издевки Янь Уши. А тот не умолкал:

– С твоей наивностью долго не протянуть. Да и без горы Сюаньду, без ореола вечной славы почтеннейшего Ци Фэнгэ ты ничего собой не представляешь и ни на что не способен. Восстановить свое боевое искусство ты тоже не можешь, стало быть, не в силах сразиться со мной и разрешить мои сомнения. Впрочем, если согласишься присоединиться к Чистой Луне и взяться за «Основной Канон Феникса и Цилиня», то, так и быть, я подумаю, смилостивиться ли над тобой, помочь ли тебе избежать беды.

На этих словах Шэнь Цяо наконец-то разомкнул веки и поглядел на своего мучителя:

– Раз за разом меня предавали, – тусклым голосом начал он, – но не оттого, что я слишком наивен, а оттого, что все еще верю в добро в этом мире. Не будь таких олухов, как я, над кем бы тогда потешался глава Янь?

Демонический Владыка, услышав его вопрос, так и покатился со смеху.

– Как любопытно! Да только я не нуждаюсь в «друзьях». Лишь к тому, кто станет мне достойным противником, я буду относиться как к равному. А ты уже безнадежен, – досказал презрительно он и, выпрямившись, бросил к ногам Шэнь Цяо Скорбь гор и рек, после чего мягко добавил:

– Теперь, А-Цяо, надейся лишь на себя.

Пока они беседовали, Сан Цзинсин, посмеиваясь, спокойно наблюдал за ними, не думая прерывать их ни словом, ни делом. А когда Демонический Владыка изволил удалиться, он, прищелкнув языком, спросил у даоса:

– Поведай же мне, каково это – чувствовать себя брошенным?

Но Шэнь Цяо снова смежил веки и не удостоил его ответа.

В глазах Сан Цзинсина он был подобен рыбе, попавшей в сеть: все равно никуда не денется, так что можно не спешить и делать с ним все, что вздумается.

Оказавшись в его руках, Шэнь Цяо стал для Сан Цзинсина нежданным счастьем. Разумеется, его новую жертву мучил недуг, и большой пользы от него ждать не следовало, да и сам старейшина Обоюдной Радости предпочитал развлекаться с теми, кто помладше, однако ему достался сам ученик Ци Фэнгэ, бывший настоятель горы Сюаньду, и только это грело его черную душу и приводило в радостное волнение. Сан Цзинсин уже так и видел, как Шэнь Цяо будет рыдать, умоляя его о пощаде, пока другие адепты Обоюдной Радости наблюдают его унижения. И чем дольше он об этом грезил, тем шире расползалась его улыбка.

Вдруг он заметил, что под ноги Шэнь Цяо брошен знакомый клинок, и не преминул узнать:

– Это же тот самый меч, некогда принадлежавший Ци Фэнгэ? Скорбь гор и рек, верно? Да-да, тот самый. Помнится, в свое время твой учитель направил его на меня и в бою одержал надо мной верх, – говоря так, Сан Цзинсин медленно двинулся к своему пленнику. – Тогда я еще не слишком дорожил добрым именем, а потому бросился ему в ноги и на коленях вымолил у него пощаду. Ци Фэнгэ смягчился и отпустил меня, но с тех пор на моей спине красуется длинный шрам от глубокой раны. Хотелось бы знать, что бы он подумал, услышав, что его ученик спустя столько лет окажется у меня! Сожалел бы он, что не расправился со мной? – последнее он спросил у Шэнь Цяо, поглаживая его по щеке.

Не дождавшись ответа, он осведомился:

– Так какой рукой ты убил Хо Сицзина? Говори, не бойся, я не стану тебя убивать. Прежде я с тобой наиграюсь, а руку отсеку позже, в память о моем несчастном ученике. Затем поступлю с тобой, как Гао Вэй: раздену донага и выставлю на всеобщее обозрение. Чтобы каждый видел, как низко пал бывший настоятель горы Сюаньду! Что скажешь о моей затее?

В лунном свете лицо Шэнь Цяо казалось особенно бледным и безразличным, словно у прекрасной хрупкой статуи, высеченной из белого нефрита. Но именно эта холодность и подчеркнутая чистота разжигали в душе Сан Цзинсина опасный огонь. Больше всего на свете он обожал унижать, ломать и осквернять прекрасное. Каждой его жертве было уготовано одно: погрязнуть в пучинах порока и, трепыхаясь из последних сил, в конце концов мучительно сгинуть.

– Помнится, за один только взгляд на обнаженную Фэн Сяолянь сановники отдавали по тысяче золотых, но ты-то не она, так что начнем с десяти. Думаю, найдется немало желающих раскошелиться, лишь бы взглянуть на тебя униженного. Как считаешь, Янь Уши тоже придет? – со вкусом и не спеша глумился Сан Цзинсин.

Сказав так, он наконец-то счел, что уже достаточно поиздевался над своей добычей, и наклонился, дабы подобрать Скорбь гор и рек. Сам по себе клинок его ничуть не интересовал, ведь старейшина Обоюдной Радости практиковал особое боевое искусство, где меч играет далеко не главную роль. Но Скорбь гор и рек некогда принадлежал прославленному мастеру своего времени, а потому имел для вольницы-цзянху особую ценность. Всяк принадлежащий к этому миру сочтет подобный меч легендарным и возжелает заполучить его любой ценой.

– А ежели будешь послушным и постараешься хорошо мне услужить… кто знает, может, я буду с тобою поласковей… – самозабвенно бормотал Сан Цзинсин, протянув руку к мечу. Его пальцы почти коснулись рукояти, когда случилось… нечто неожиданное!

Вдруг белый клинок взорвался чистейшим белым светом, разбрызгивая тысячи тысяч мерцающих искр, и следом на Сан Цзинсина обрушилась неумолимая ярость, сокрытая в нем. Истинная ци, точно волна во время прилива, накрыла его с головой. Чистое звездное небо заволокли грозовые тучи, и землю накрыла настоящая буря.

Сан Цзинсин страшно перепугался. Он мигом отдернул руку и отпрянул сам, стараясь скрыться от волны вражеской ци. Все это время он держался настороже, поскольку помнил, что перед ним тот, кто убил Хо Сицзина, стало быть, не из тех, кто добровольно пойдет на растерзание, и оскорбления на его намерениях ничуть не скажутся. Да и среди адептов неправедных школ вероломное нападение – дело привычное, и чем выше ты забрался в иерархии, тем больше мечей направлено на тебя. Сам Хо Сицзин не протянул бы так долго, будь он самоуверенным глупцом, не готовым к нападению. Однако он все равно недооценил Шэнь Цяо. Тот каким-то чудом пошевелился, схватил меч и поднялся на ноги.

Отступая, Хо Сицзин воздел ладонь, готовясь в ответ послать свою ци, однако ослепительный свет, заливающий небо и землю высокими волнами, да так, что луну было не видать, не пропустил ни капли чужой внутренней силы. Казалось, заслон так плотен, что и вода не просочится. И всякий раз, когда Хо Сицзин пытался направить в этот заслон порыв своей ци, тот попросту рассеивался, не достигая цели.

И это тот самый Шэнь Цяо, утративший все свои силы и боевое искусство?!

Сан Цзинсин страшно удивился и тотчас засомневался, а не сговорились ли Янь Уши с Шэнь Цяо устроить ему ловушку? Но раздумывать долго он не мог: «ци меча» уже подобралась к нему, грозная, как раскаты грома, и ослепительная, словно сияние солнца и луны. Поднялась буря, горами до самого неба встали синие волны, поглощая все, что только было у них на пути, и извергая едва ли не все сущее на земле, и так десятки тысяч раз. И над всем этим буйством стояло не ведающее преград «намерение меча». Сияющая лента его преследовала противника, словно тень, грозя поразить в самое сердце, и от нее нельзя было укрыться. Казалось бы, Сан Цзинсину только и оставалось, что закрыть глаза и дожидаться неминуемой смерти.

Однако старейшина Обоюдной Радости был не так-то прост. Холодно усмехнувшись, он всего за несколько шагов сменил свое положение десятки тысяч раз, притом так, что карающий свет меча ни разу не коснулся его. Со стороны казалось, он просто спокойно прогуливается, невзирая на атаки противника.

И вот его выставленная ладонь приняла на себя очередной удар. Дождавшись подходящего момента, Сан Цзинсин выпустил свою смертоносную ци, тут же окрасившуюся сине-зеленым, – то был воплощенный гнев, сметающий все на своем пути. Порывы этой смертоносной ци со свистом и визгом бросились на Шэнь Цяо, сжимающего Скорбь гор и рек, обрушив на даоса чуть ли не всю тяжесть горы Тайшань.

И чудесный свет померк.

За первой атакой последовала и вторая. И пусть боевое искусство Обоюдной Радости как будто мало чем отличалось от Чистой Луны, ведь обе школы произошли от одного истока, но адепты первой все же отличались куда большей непредсказуемостью и сумасбродством. Решив атаковать, Сан Цзинсин перешел на череду ударов, носившую имя «Следы резного дракона», и каждый из них он уже давно довел до совершенства. Теперь каждый его поворот, каждый выпад оставлял за собой «драконий след».

Удары посыпались на Шэнь Цяо градом, и, когда был нанесен последний, девятый, перед даосом возник образ дракона, сотканного из истинной ци. Он со свистом налетел на Шэнь Цяо и поглотил остатки сияния его прекрасного меча.

И все снова погрузилось во тьму ночи. Кругом – все тот же лес, и в нем двое молодых, на вид совершенно обыкновенных мужчин.

Да только Шэнь Цяо вдруг покачнулся, согнулся и следом исторг из себя много крови. Не удержавшись на ногах, даос повалился назад и ударился спиной о ствол ближайшего дерева. Сил у него не осталось, он едва сжимал рукоять меча.

И его отрешенное спокойствие вдруг сменилось изумлением и гневом!

Чтобы дать отпор Сан Цзинсину, он использовал все, что выучил за свою жизнь, и все равно его внутренней ци не хватило, чтобы продержаться! Теперь все потрачено, он едва стоит на ногах и только силой воли не позволяет себе упасть. Более того: когда накопленная ци кончилась, его даньтянь не стал порождать новую. В нем будто бы образовался водоворот, который теперь с жадностью поглощал остатки ци, текущей в меридианах. Вместе с тем Шэнь Цяо почувствовал, что даже ослабленный ток его разбушевался, чуть ли не встал на дыбы, как дикая необъезженная лошадь, что мечется из стороны в сторону. Ток ци беспорядочно и как придется носился туда и сюда между пятью плотными и шестью полыми органами. «Шесть божеств» встревожились, разум помутился, ярость внутренним жаром переполняла его. Мир перед глазами померк, и Шэнь Цяо привиделось, как его со всех сторон обступают черные тени, упорно теснят и давят, и выхода из этой черноты нет.

Тут Шэнь Цяо окончательно понял: он на грани искажения ци.

Это он! Это Янь Уши!!! Пока Шэнь Цяо лежал без чувств, этот негодяй поместил в него Демоническое сердце!

Быть может, он провернул это еще в тот день, когда повелел спасти его после падения с пика Полушага, а может, после одного из тех поединков между ними, когда Шэнь Цяо выбивался из сил, получал тяжкие раны и падал без чувств, а значит, не мог воспротивиться тому, что с ним делают. Демоническая ци тончайшей нитью проникла в его тело и до поры до времени затаилась, как семечко, что прячется в земле, поджидая нужного часа, чтобы прорасти. Что бы ни происходило с Шэнь Цяо, демоническая ци никак не проявляла себя, и потому даос даже не подозревал о ней, но вот Сан Цзинсин обрушил на него всю свою мощь, и семечко не просто проклюнулось, а мгновенно выросло в огромное раскидистое дерево.

Но ведь прежде Шэнь Цяо не раз сражался с Янь Уши, так отчего же он не почувствовал в себе Демонического сердца? Или же этот человек давно предвидел неминуемое, вот и не сражался в полную силу, а ждал подходящего врага и подходящего времени, дабы это они взрастили в Шэнь Цяо демоническую ци, а не он?

Сам погубленный даос уже не представлял, как описать то, что с ним творится. Казалось, его охватило огнем, который, словно дикий зверь, не спеша пожирал его меридианы и внутренности. Нестерпимая боль рвала их на мелкие части, и от нее нельзя было уйти, хоть как-нибудь забыться! Шэнь Цяо все отчетливо чувствовал и осознавал.

Глаза его нестерпимо жгло, но то ли перед гибелью Шэнь Цяо на миг полегчало, то ли нестерпимая боль вызвала у него видения, он явственно увидел, как Сан Цзинсин заносит руку, собираясь покончить с ним. Видение мелькнуло лишь на краткий миг, но было чрезвычайно четким. Шэнь Цяо понимал, что стоит на грани жизни и смерти, и вспомнил он не что-нибудь, а слова Янь Уши:

«Скажи мне, станешь ли ты стоять на своем, верить, что людям надо платить добром и прощать все зло, когда вся Поднебесная от тебя отвернется? Когда ты останешься совершенно один, жалкий и презираемый всеми? Станешь ли роптать? Неужели и тогда не дрогнешь?»

Говоря все это, Демонический Владыка так и стоял перед глазами. Не выдержав, Шэнь Цяо закрыл их. Даже просто дыша, он чувствовал, как всюду разливается густой запах крови, шедший из его поврежденного нутра.

Раскаленные порывы ветра, наполненные вражеской ци, уже коснулись его лица…

Удар был неизбежен.

Глава 21

На краю гибели

Между противниками была пропасть в мастерстве, особенно после того, как Шэнь Цяо обнаружил в себе Демоническое сердце. Гнев губил его, испепелял живым огнем изнутри, отчего сердце Дао почти разрушилось. Преимущество, которое он получил, ударив первым, сошло на нет. Свет меча, поднявшийся столпом до самых небес, был подавлен истинной ци Сан Цзинсина. Сияние потускнело, ореол опал, и вместе с ним догорала, точно свеча, и жизнь Шэнь Цяо. Достаточно и дуновения ветерка, чтобы она потухла.

Поначалу необоримая сила противника удивила Сан Цзинсина, ему думалось, что он недооценил даоса, но вскоре это удивление сошло на нет. Увидав, что Шэнь Цяо еле жив, Сан Цзинсин рассмеялся и заметил:

– Похоже, правду говорили, что ты лишился почти всех сил. Но странное дело… Отчего Янь Уши не поглотил твое основание сам, а подарил мне?

Рассуждая вслух, он ничуть не замедлился. Куда бы он ни направил «Следы резного дракона», всюду сгущалась истинная ци, постепенно обретая очертания этого могучего существа. Но то был не благовещий дракон, какого изображают на счастье, а огромная свирепая тварь, что разинула свою кровавую пасть. Воплотившись, она с неистовой яростью ринулась на Шэнь Цяо!

Только Сан Цзинсин пока не желал его убивать. Он вложил в удар не полную силу, а только восемь десятых. Он решил так: даже если все меридианы Шэнь Цяо разрушатся, а руки и ноги откажут, он все равно протянет достаточно долго, чтобы позабавить своего нового хозяина.

Тем временем беснующийся дракон, сотканный из ци, заполонил собой все кругом, достигнув неба, и накрыл землю пологом, не пропуская даже лунный свет. Воцарилась кромешная тьма – не видать ни листочка на дереве. Хлынул дождь, стал завывать ветер.

И тут дракон с пронзительным свистом ринулся на Шэнь Цяо! Он почти обрушился на него, как вдруг замер на месте.

Еще мгновение – и его ударил столп белого света! Это неукротимый поток ци вырвался из тела Шэнь Цяо и озарил всю округу. Притом столп беспрестанно разрастался, становился все шире и мощнее. Как бы клубящийся дракон ни распахивал свою пасть, силясь проглотить добычу, свет неумолимо побеждал, разгоняя его дымную сущность. В один миг глубокая ночь стала ярким днем. Еще немного – и дракон сгинул без следа!

Сан Цзинсин не успел даже удивиться. Лицо его исказилось. Решив что-то для себя, он, паря над землей, вдруг ловко развернулся, намереваясь отступить. Но было уже поздно! Шэнь Цяо вдруг тоже воспарил и воздел Скорбь гор и рек, дабы со всесокрушающей мощью обрушить свой меч прямо на Сан Цзинсина. В его замахе не было ничего искусного – на заготовленный отточенный выпад это ничуть не походило. Да и цингун его был весьма неловок: Шэнь Цяо плыл по воздуху, будто бумажный листок, подхваченный ветром, отдавшись на милость несущей его силе. Притом он, как чувствовалось, оставался крепок, будто гора Тайшань.

Перемещался даос до невообразимого быстро: всего несколько шагов – и он очутился прямо перед Сан Цзинсином. Как и обещал его замах, удар последовал самый бесхитростный, можно сказать, заурядный. Но при виде этой атаки по спине врага побежал холодок, словно Сан Цзинсина окатили ледяной водой.

А он все-таки был старейшиной Обоюдной Радости – как мог он умереть жалкой смертью, словно какой-то Хо Сицзин? И потому он тут же напал на Шэнь Цяо и перехватил руку, сжимающую меч.

Но тщетно! Чуть только он прикоснулся к врагу, как ощутил невыносимую боль, словно его ладонь рвут на мелкие кусочки, перемалывая кости в пыль. Прежде чем хватать Шэнь Цяо за кисть, Сан Цзинсин, само собой разумеется, покрыл себя истинной ци, но это нисколько не помогло ему! Держа даоса, он чувствовал, как с него заживо сдирают кожу и плоть!

Терпеть он больше не мог, лицо его перекосило, и кроме боли на нем отразились страх и изумление. Он глядел на Шэнь Цяо так, будто видит перед собой совершенного безумца.

– Неужели ты свое основание уничтожил?! – в ужасе вскричал он.

Ни один человек, практикующий боевые искусства, не решится на столь отчаянный шаг. Основание неустанно взращивают с ранних лет, укрепляют его по чуть-чуть денно и нощно, не зная отдыха. Неудивительно, что для всякого мастера нет ничего дороже: сколько пота и слез, сколько труда в него вложено!

Основанием Шэнь Цяо являлось сердце Дао, и он, разрушив его, явно вознамерился погибнуть и забрать Сан Цзинсина с собой. Несомненно, старейшина Обоюдной Радости был куда более могучим и сильным мастером, чем искалеченный даос, но теперь эта разница в совершенствовании не имела никакого значения. Оба оказались втянуты в смертельную схватку, и, если бой продолжится, Сан Цзинсину ничего не останется, кроме как разрушить собственное основание, чтобы получить ничтожную возможность спастись.

Однако Сан Цзинсин ни при каких обстоятельствах не пошел бы на такое. Он предпочел бы отступить. К тому же истинная ци Шэнь Цяо, вырывающаяся из него беспощадным светом, уже покалечила обе ладони Сан Цзинсина, превратив их в кровавое месиво. От чудовищной боли, охватившей его, можно было ослепнуть!

Безумец! Этот даос окончательно помешался!

Сан Цзинсин от досады скрипнул зубами. Признавать поражение ему не хотелось. Но миг замешательства дорого ему обошелся: истинная ци, вырвавшаяся из уничтоженного основания противника, пробила заслоны Сан Цзинсина насквозь и, полоснув по груди, оставила ему глубокие раны до самых костей. Не выдержав, тот закричал от боли. И больше не посмел задерживаться. Отпустив Шэнь Цяо, он немедленно скрылся.

В спину ему смотрело воплощенное «намерение меча» – яростное, ослепительно яркое, непомерно огромное. Оно заслоняло небо и покрывало землю. И вся эта необоримая сила, волна немыслимого света размером с гору, обрушилась вслед Сан Цзинсину, догоняя его.

* * *

– Учитель! Учитель! Сейчас, когда А-Юй и А-Ин оттачивали «Меч Лазурной волны», последний удар явно отличался от тех, что вы нам показывали! Почему же вы их не поправите?

– Потому что положение «острие смотрит вверх» – лишь примерное описание, в конечном счете не столь важно, смотрит оно вверх на один или на два цуня. А-Цяо, что в боевых искусствах, что в общении с людьми не нужно слепо следовать правилам. Это лишь ограничит твои представления.

Ребенок, задавший вопрос, неловко переставлял ножки из-за нескольких слоев одежек, что намотали на него. Однако он упрямо дотопал до высокого человека, неспешно шествующего впереди, и вцепился в его подол, в самую кромку. По личику ребенка было ясно, что наставления он понял не до конца, зато его переполняют искреннее обожание и привязанность к этому человеку. Мужчина, на котором он повис, улыбнулся ему и, присев, ловко ухватил малыша, чтобы дальше нести его на руках.

– Знаешь, в мире есть много разных людей. Есть и хорошие, есть и плохие. Но больше всего тех, кто не плохой и не хороший. Их образ мыслей едва ли совпадет с твоим, а их дороги – окажутся твоими. Точно так же и с Юй Аем и Юань Инем: в своем искусстве владения мечом они будут отличаться от тебя, ведь у всех оно выглядит и складывается поразному. Не следует отвергать других лишь потому, что они не похожи на тебя. Когда имеешь дело с людьми, нужно набраться терпения. Как океан вмещает сотню рек, так и широкая душа вмещает многое. То же самое касается и боевых искусств. Ограниченный человек добьется лишь ограниченного успеха, и, даже если ему удастся взобраться на вершину, он не сумеет надолго там задержаться.

– А что А-Цяо? А-Цяо хороший или плохой? – пропищал мальчик. В ясных круглых черных глазах отчетливо отражался силуэт мужчины, что стал ему ближе всех на свете.

Большая рука легла на голову ребенка и мягко погладила. Ладонь, теплая и сухая, согревала малыша, что ласковое солнышко.

– А наш А-Цяо – самый милый.

Его ответ очень понравился ребенку, и, чуть смутившись поначалу, он все-таки не сдержался и радостно заулыбался во все личико.

Вдруг теплая рука пропала, а вместе с ней и большой добрый человек. Мир ребенка треснул и разошелся осколками.

Перед ним снова возникла гора Сюаньду, но уже переменившаяся.

В прошедшие годы посажены ивы,

И ровными были ряды их в Хайнани;

Сегодня же вижу: склонились, упали,

Печаль овладела прудами в Цзянтане.

И если с деревьями это бывает,

То как человеку снести испытанья?

И если уж виды Сюаньду не остались прежними, отчего же не перемениться ее обитателям?

Малыш, который прежде носился за Шэнь Цяо, требуя, чтобы тот называл его шисюном, теперь вырос взрослым мужчиной с него ростом. Стоя перед ним, он с болью и горечью вопрошал:

– Послушай меня, шисюн, никто не жаждет совершенного уединения и полной отрешенности. Несомненно, школа Сюаньду – лучшая среди даосских, и мы в силах поддержать просвещенного государя, чтобы с его помощью распространить наше учение по всему свету. Так зачем нам уподобляться отшельникам, сидящим в глуши? Почти все на горе Сюаньду пришли к этому выводу. Противиться лучшей доле? Не слишком ли наивно, шисюн?!

Неужели шиди прав и он слишком наивен? А ведь ему всего-то хотелось жить и защищать обитель, оставленную в наследство его учителем и несколькими поколениями настоятелей до него. Хотел уберечь гору Сюаньду от пожара войны и смут, отвести от соучеников интриги вольницы-цзянху. Неужели в своих чаяниях и намерениях он ошибся?

Вдруг кто-то ответил на его горькие мысли:

– Да, ты ошибся. В том, что недооценил других. Счел, что другие, подобно тебе, не имеют ни желаний, ни устремлений, а довольствуются лишь тем, что есть. Так ведь? Человек от природы зол, и родственные чувства и дружбу он не так уж и чтит. А ежели встанешь на чужом пути к выгоде, от тебя избавятся без колебаний. Разве до сих пор ты этого не понял? – С твоей наивностью долго не протянуть. Да и без горы Сюаньду, без ореола вечной славы почтеннейшего Ци Фэнгэ ничего собой не представляешь и ни на что не способен.

– Да только я не нуждаюсь в «друзьях». Лишь к тому, кто станет мне достойным противником, я буду относиться как к равному. А ты уже безнадежен.

– Ты разрушил собственные меридианы, решил сжечь за собой все мосты и покончить с собой?! Безумец!!! – истошно завопил кто-то, после чего чужие голоса в его голове разом умолкли.

Следом его будто бы вернули в самое начало, выкинули в совершенную пустоту. Страшная боль терзала все тело. Отчего-то казалось, что мириады муравьев вгрызаются в его плоть, а кости пилят тупым ножом. Прежде он мнил, что умеет терпеть боль, однако эта была до того чудовищна, до того невыносима, что нельзя не выть, нельзя не стонать, нельзя не рыдать. Хотелось схватить острый меч и пронзить себе сердце, лишь бы прервать эту бесконечную муку.

Но то, что ему казалось воем, криками и плачем, по-видимому, слышалось другим не громче комариного писка.

Из темноты его вырвал тихий голос, звучащий как будто издалека:

– Господин Шэнь, вы очнулись?

На деле же некто говорил прямо ему в ухо, только Шэнь Цяо, получив столь тяжкие внутренние повреждения, не мог его как следует расслышать. Разумеется, он попытался ответить, хотел заговорить, но не смог, и в конце концов ему удалось лишь шевельнуть пальцем.

Кажется, тот, кто обращался к нему, заметил это шевеление, поскольку засыпал его вопросами:

– Господин Шэнь, так вы меня слышите? Если да, шевельните еще раз пальцем! Сейчас я буду говорить и говорить, а вы пытайтесь!

Шэнь Цяо постарался исполнить его просьбу. Он уже узнал говорящего: то был один из послушников обители Белого дракона. Мальчика звали Ши У.

Заметив очередное шевеление, послушник обрадовался и напомнил о себе:

– Да-да! А я Ши У! Третьего дня я поднялся в горы за лекарственными травами и обнаружил вас. Вы прятались в пещере, все ваше тело заледенело, и вы почти не дышали, чем страшно меня напугали! Само собой, поднять я вас никак не мог, даже сдвинуть с места, вот и пришлось звать учителя и просить отнести вас сюда.

И ведь правда. Шэнь Цяо тотчас вспомнил, как разрушил собственное основание, намереваясь погибнуть и забрать с собой Сан Цзинсина. И хотя в этом он не преуспел, но сумел тяжело ранить противника, благодаря чему сам Шэнь Цяо и сумел сбежать. После смертельной схватки Шэнь Цяо забрался в пещеру на горе Байлун, прозванной также горой Белого дракона, и стал дожидаться собственной смерти, думая, что ему уже не выжить. Тут-то его и обнаружил послушник Ши У.

Вспомнив о Сан Цзинсине, Шэнь Цяо попытался вызнать у мальчика, не приходил ли старейшина потом, не навлек ли он на обитель Белого дракона беду, но, как бы ни старался, а не мог издать ни звука. Веки его задрожали в попытке распахнуть глаза. По лицу было заметно, что он крайне взволнован.

Заметив это выражение, Ши У поспешил наполнить чашу и осторожно напоить раненого. Прохладная вода смочила горло, и спустя время Шэнь Цяо почувствовал себя намного лучше. С трудом открыв глаза, он, как и ожидалось, увидел перед собой лишь непроглядную тьму. Сперва он подумал, что снова ослеп, но тут Ши У сказал ему:

– Сейчас мы в подвале обители Белого дракона, вот отчего так темно.

Прочистив горло, Шэнь Цяо заговорил, и с первого же звука не узнал собственный голос – до того хрипло он звучал. Вдобавок он слишком ослаб, речь давалась ему с превеликим трудом. Приходилось останавливаться чуть ли не на каждом слове:

– Кто-нибудь… приходил… к вам?..

– Дважды приходили от уездного гуна Пэнчэна, – покладисто стал рассказывать Ши У. – Видно, хотели поквитаться за те лепешки с ослятиной. По счастью, учитель предвидел это и сказал нам посидеть здесь какое-то время. Обитель у нас ветхая, ломать и портить в ней нечего, так что они зашли, походили кругами, никого не нашли и удалились ни с чем – пожалуй, решили, что мы сбежали! – под конец он не удержался и издал смешок.

– Простите меня… – начал было Шэнь Цяо, но мальчик не дал ему досказать, а взволнованно выпалил:

– Ну что вы! Ни в коем случае не нужно извиняться, господин Шэнь! – тут послушник осекся, как видно, почувствовав, что его горячность привела гостя в недоумение, и поспешил объясниться:

– Помните, тогда, в Сянчжоу, за городскими стенами, вы пожаловали лепешку одному голодному ребенку? Вытащили из-за пазухи и предложили ее? Он еще упал на колени, поклонился вам и обещался поставить табличку за ваше долголетие?

Пока мальчик говорил, очередная волна боли захлестнула Шэнь Цяо. Переждав ее, он принялся перебирать воспоминания и наконец с горем пополам припомнил тот случай:

– Так это… ты…

Но ему помнился грязный и голодный, донельзя тощий ребенок, пожелтевший от истощения. А мальчик перед ним был пусть и худоват, но умыт, опрятно одет, и кожа его отличалась мягкостью и белизной. Между прошлым Ши У и нынешним, казалось, разверзлась пропасть.

– Да-да, он самый! – обрадовался Ши У и затем поведал, что с ним приключилось потом:

– Мы так и голодали, пока отец не решил обменять меня на другого ребенка, чтобы бросить в котелок и съесть. Но матушка воспротивилась, сказала, пусть лучше ее продаст, а меня с братиком и сестренкой не трогает. Отец согласился и продал ее. Прошла всего пара дней, как вдруг мои братик и сестренка заболели и умерли, – на глаза Ши У навернулись слезы, и он начал всхлипывать. – Отец досадовал на меня, говорил, что я обуза, и однажды решил меня сварить. По счастью, тогда нам повстречался учитель, который выменял меня на мешок лепешек и забрал с собой. С учителем мы пришли в обитель Белого дракона, где и поселились. Первоначальное мое имя было неблагозвучным, поэтому учитель дал мне новое – Ши У.

Ши У вытер слезы и осторожно взял Шэнь Цяо за руку, словно хотел его утешить, но боялся сделать больно. Немного погодя он досказал:

– Я всегда помнил вашу доброту ко мне. Если бы не ваша лепешка, я бы не дотянул до встречи с учителем. Так что не нужно извиняться передо мной. Да и как я мог вас бросить, увидав, что вы лежите в пещере при смерти?

Пальцы, которые обхватила детская рука, едва заметно дрожали. В глазах Шэнь Цяо блеснули слезы – то ли от рассказа Ши У, то ли оттого, что раненому вспомнилось кое-что из прошлого. Но мальчик решил, что ему больно, и поспешил спросить:

– Сильно болит? Я схожу к учителю, попрошу, чтобы он дал вам лекарство!

– Какое еще лекарство? Я только что давал! Или думаешь, лекарства денег не стоят? – проворчал кто-то.

Как оказалось, к ним пришел настоятель и как раз застал последние слова своего послушника. Несмотря на сварливые речи, к Шэнь Цяо он все-таки подошел, взял его запястье и прощупал пульс.

– Все меридианы уничтожены, внутренней ци совсем нет. Что ты сотворил с собой, что довел аж до такого?! Теперь и думать забудь о боевых искусствах! – грубо сказал он и прищелкнул языком.

– Учитель! – возмутился Ши У, как бы намекая, что говорить такое больному не следует. Для Шэнь Цяо это могло быть большим потрясением.

Настоятель устало закатил глаза и лишь отмахнулся от него:

– Тоже мне, мягкосердечный выискался! Сам-то он ни словечка не сказал, а ты уже горячиться! Не я же виноват в том, что он покалечил себя и теперь о боевых искусствах может просто забыть!

Шэнь Цяо и впрямь долго безмолвствовал, что немного встревожило доброго ребенка. Чтобы утешить больного, Ши У тихонько проговорил:

– Вы не расстраивайтесь, господин Шэнь, это он так. На самом деле учитель – прекрасный лекарь…

– Эй! – вмешался настоятель, обрывая так и не сорвавшееся с языка обещание. – Что ты к нему пристал? Чай не девушка, чтоб влюбиться! Уж больно за чужака ты радеешь! И с каких это пор я стал прекрасным лекарем? Так, понахватался немножко, да и то умозрительно! Ясно тебе?

Вместо ответа Ши У поймал его за краешек одеяния и пояснил Шэнь Цяо очаровательным голосом, какой только бывает у избалованного дитяти, желающего подольститься к старшему:

– У наставника острый язык, но мягкое сердце, а еще он очень добрый и очень сильный!

– Ну погоди у меня, паршивец! – стал шутливо бранить его тот. Повернувшись к Шэнь Цяо, он куда спокойнее сказал ужасную правду:

– Повреждений у тебя немало, и одно другого серьезнее. Что до меня, то лечить толком я не умею, да и лекарства далеко не все есть. В общем, помогу чем смогу, но все прочее, что для боевого искусства надобно, я тебе не верну. И основание, и меридианы полностью разрушены. Ни одному смертному их не восстановить…

Набравшись сил, Шэнь Цяо вдруг осведомился:

– Скажите… есть ли… в моем теле… остатки яда?

Настоятель его вопросу заметно удивился:

– Яда? Какого яда? Когда проверял пульс, я никаких признаков яда не заметил!

Дабы удостовериться в своей правоте, он снова приложил три пальца к запястью Шэнь Цяо и принялся изучать пульс. Через некоторое время настоятель убрал руку и уверенно сообщил:

– Серьезные повреждения я вижу, но никаких следов яда не нахожу.

Весть была прекрасна и удивительна. С тех самых пор как Шэнь Цяо напоили «Радостью от встречи», этот весьма редкий и сильнодействующий яд не удавалось окончательно вывести. С ним не мог помочь даже всемогущий Янь Уши. Видно, снадобье въелось в сами кости и надежно отравило кровь. Порой оно никак не давало о себе знать, в иное же время постоянно мешало исцелению. По крайней мере, Шэнь Цяо догадывался, что именно «Радость от встречи» не дает в полной мере вернуть прежние силы. Пока это снадобье оставалось в теле, совершенствование и накопление внутренней ци шло гораздо медленнее, а усилий на это уходило не в пример больше, чем у иного из цзянху, притом достижения были весьма скромны. Да и слепота не желала отступать – Шэнь Цяо видел то лучше, то хуже.

Но теперь выяснилось, что от яда не осталось и следа! Другими словами, избавившись от своего основания, чтобы погубить Сан Цзинсина, он невольно покончил с остатками «Радости от встречи». И пусть та схватка сулила Шэнь Цяо смерть, но она же и одарила его нежданным избавлением от бед. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. При мысли об этом Шэнь Цяо горько усмехнулся.

Поскольку настоятель зашел в подвал со свечой и поставил ее у постели больного, он хорошо разглядел, как приподнялись уголки его губ. Не сдержав удивления, старик воскликнул:

– Ты же мучаешься, так чего улыбаешься?!

Встревожившись, он обернулся к Ши У и спросил уже у него:

– А может он… того? Совсем из ума выжил? После стольких-то несчастий? Сам-то ты как думаешь?

– Учитель! – возмутился послушник. Всем своим видом он говорил, что хочет зажать грубому старику рот.

– Ну ладно, ладно, молчу. Отвар, должно быть, уже готов, пойдука проверю. Ох, как же не хватает этого негодника Чу И! Обычно я его за всем посылаю, а тут самому бегать приходится, – уходя, стал ворчать настоятель. А припомнив свою недавнюю потерю, он и вовсе прищелкнул языком:

– Насилу старый дикий женьшень отыскал, все берег его, себе-то пожалел, а тут приходится какому-то проходимцу спаивать!

Когда настоятель ушел, Ши У извиняющимся тоном сказал:

– Не принимайте его ворчания близко к сердцу. Учитель хоть и остер на язык, но очень добр. Его слова могут показаться грубыми, но если бы не он, мы бы и два дня не протянули. Что бы мы без него делали – ума не приложу!

– Знаю… – выдохнул Шэнь Цяо. – И не выжил… из ума… Здесь, в подвале… есть отверстия… наружу? Я как будто вижу… свет… – говорил он обрывками, и от простейших фраз сильно утомлялся.

– Да-да, – спохватившись, подтвердил Ши У. – Учитель проделал два отверстия, и снаружи проникает чуть-чуть света. Вы видите?

– Сейчас… чуть-чуть… вижу… но… нечетко.

– Не волнуйтесь, учитель говорит, что вход в подвал очень хорошо спрятан, посторонним его не найти. Как помните, несколько раз сюда заявлялись слуги уездного гуна Пэнчэна, все бродили-искали вас, но ушли ни с чем. Учитель считает, что им скоро надоест. Решат, что мы ушли отсюда и поселились где-то еще, вот и бросят нас донимать.

– Спасибо… – еле слышно пробормотал Шэнь Цяо.

– Совершенно не за что! – рассмеялся мальчик. – Вы пока отдохните как следует. Покой, как говорят, лечит. А я пойду согрею воду, чтобы дать вам попить.

Пусть здесь было темно, и дневной свет почти не проникал, однако место было тихим и спокойным, как раз таким, чтобы можно было оправиться от полученных ран. Со слов Ши У, обитель Белого дракона начала строиться в последние годы династии Хань и за триста лет пережила уже немало войн. И хотя стены ее стояли как прежде, но братия покинула это место, и с тех пор храм Белого дракона не знал ни толп паломников, ни обильного воскурения благовоний. Он неумолимо старел, ветшал, покрывался трещинами и ни одной живой душе не был нужен, пока к нему не пришли Ши У и его учитель.

С тех пор храм стал для них обителью, а теперь и превосходным укрытием. Поселившись здесь, учитель Ши У вдруг обнаружил в задней части подвала потайной ход, построенный, должно быть, вместе с монастырем, и в трудную пору он пришелся как нельзя кстати.

* * *

После первого пробуждения Шэнь Цяо провел в забытьи еще два дня. Порой он приходил в себя, и тогда его разум был как никогда ясен, а порой все в его голове путалось. Дошло до того, что однажды ночью ему почудилось, будто бы он снова проснулся мальчиком на горе Сюаньду, и стоит только открыть дверь, как он увидит во дворе учителя, под чьим неусыпным оком упражняются адепты обители. Но то были лишь сладкие грезы, желанный самообман, ведь в прошлое не вернуться и умерших не оживить. То прекрасное мирное время осталось где-то там, на былой горе Сюаньду, и его уже никакими силами не вернуть.

Оно миновало, и на смену ему пришла бесконечная череда предательств, поражений, опасностей; вечные междоусобицы, развязанные во имя богатств и славы; погрязшие в интригах школы боевых искусств, где каждый стоит на своем. А простой народ тем временем изнемогает от бремени податей и несчастий, живя, словно в аду, в этом бренном мире. Все, что им остается, – это бороться за себя из последних сил и без надежды на избавление.

Именно страдания народа ошеломили и глубоко тронули Шэнь Цяо. Встречая на своем пути сирых и несчастных, он каждый раз переживал их беды как свои.

Однажды Янь Уши сказал ему любопытную вещь: «Ты же с завидным упорством держишься за сердце Дао и свое благочестие, но лишь потому, что ни разу не бывал в настоящей беде. Еще никто не доводил тебя до полного отчаяния. Или я не прав?»

Припомнив его слова, Шэнь Цяо заодно стал вспоминать все те дни, что они провели вместе, вплоть до мельчайших подробностей. В конце концов он посчитал этого человека другом, но эта дружба не выстояла под градом насмешек Демонического Владыки; ее задушили сети интриг, что раскинул он.

Ах, если бы начать все сначала! С самого начала…

Его мысли прервал Ши У, который пришел позаботиться о нем:

– Господин Шэнь, вам сегодня получше? Я принес вам свежесваренный рисовый отвар с диким женьшенем. Учитель сказал, он очень полезен и поможет выздоровлению… Ой, господин Шэнь, почему вы плачете? Сильно болит?

В полной тишине в уголках глаз Шэнь Цяо появились две слезинки и, мерцая в тусклом свете, пробивающемся в подвал, медленно скатились по щекам к вискам. Увидев, что с ним, мальчик поспешил отставить отвар в сторону и броситься на помощь:

– Я за учителем! – крикнул он.

– Не нужно, – слабо пробормотал Шэнь Цяо, через силу вскинул руку и ухватил ребенка за полу одежд.

Тот почувствовал, что его остановили, и так и ахнул от неприкрытой радости, после чего накинулся на больного с расспросами:

– Так вы можете шевелиться?! Учитель сказал, что все ваши меридианы разрушены, они больше никогда не восстановятся, поэтому вы уже никогда не выздоровеете. Кажется, он это нарочно меня пугал!

Шэнь Цяо слабо улыбнулся мальчику.

Когда он впервые очнулся, каждая его косточка кричала от невыносимой боли – и жить не хотелось, какая это была невыносимая мука. Но он сумел ее перетерпеть и начать читать про себя положения из «Сочинения о Киноварном Ян», которые некогда заучил наизусть. Усердие мгновенно дало плоды, что безмерно его удивило.

Когда Шэнь Цяо только-только ознакомился с первой цзюанью этого великого труда, он уже постиг основы боевых искусств горы Сюаньду. Изучение положений давалось ему легко, но совершенствование шло не слишком быстро и не слишком медленно – словом, ничего выдающегося. Ци Фэнгэ подолгу размышлял над этой трудностью, но корень ее разыскать не сумел. И в самом деле, отчего его талантливейший ученик постигает «Сочинение о Киноварном Ян» куда медленнее, чем ожидалось?

К несчастью, почтеннейший Тао Хунцзин уже умер, и не у кого было спросить совета, что надобно при таком затруднении сделать. В конце концов Ци Фэнгэ решил оставить ученика в покое, дабы тот сам отыскал для себя верный путь, а он лишь изредка помогал ему советами.

Но теперь, когда все меридианы Шэнь Цяо разрушились и ток ци остановился, «Сочинение о Киноварном Ян» сказалось на нем самым благотворным и чудодейственным образом. Благодаря двум изученным цзюаням разорванный в клочья даньтянь восстанавливался немыслимо быстро, разрушенные меридианы прорастали заново и исправно орошались истинной ци. Если он, Шэнь Цяо, не встретит на своем пути больше никаких испытаний, то вскорости все его внутренние повреждения и полученные в бою внешние раны исцелятся.

Как и говорили мудрецы из цзянху, «Сочинение о Киноварном Ян» объединило заветы трех учений – даосизма, буддизма и конфуцианства, что сделало этот труд поистине всеобъемлющим. В нем сошлись прямота и честность конфуцианства, мягкость и глубина даосизма, торжественность и ясность буддизма. Ознакомившись лишь с двумя частями, Шэнь Цяо по достоинству оценил всю многогранность и глубину великого трактата Тао Хунцзина. И сам нашел его работу несравненной: вековые достижения трех учений обратились чистейшей силой, что ручейком текла по его жилам.

Шэнь Цяо не знал, впору ли ему говорить, что не было бы счастья, да несчастье помогло, и так ли в его случае были необходимы все эти отчаянные меры, однако он явственно чувствовал, что ему с каждым днем становится все лучше и лучше. То, как скоро он идет на поправку, изумляло и самого настоятеля, который с первого дня прочил больному, что тот на всю жизнь останется бессильным калекой.

Возвращаясь к Ши У, стоящему над постелью раненого: сам он был чутким ребенком и, разумеется, не стал спрашивать Шэнь Цяо, отчего тот плачет. Навязываться мальчик тоже не стал – больной сам притянул его к себе, обнял и ласково сказал:

– Спасибо тебе, Ши У.

Послушник не уразумел, за что его благодарят, отчего заметно смутился:

– Ну что вы! Вы уже столько раз… меня благодарили…

Шэнь Цяо привык относиться к другим с добротой, но никогда ответных жестов для себя не требовал. Для него не имело значения, вернут ли это добро сторицей. Поступки других никогда не влияли на его намерения и деяния – он всегда поступал так, как считал нужным. Для него не имело значения, поймут ли его, одобрят ли, или станут издеваться и насмехаться. В этом своем безразличии он весьма походил на Янь Уши.

Но в конечном счете Шэнь Цяо был простым смертным, самым обычным человеком из плоти и крови. Сердце его было не изо льда, а печень – не из железа. Он тоже порой уставал, унывал и страдал от боли.

– Я благодарю за другое, – не мудрствуя лукаво, ответил он ребенку.

Ши У застенчиво улыбнулся.

– Как хорошо, что вы поправляетесь так быстро! Учитель сказал, что вам нужно поесть мяса, поэтому он сегодня купил курицу и сварил суп.

От этих вестей Шэнь Цяо почувствовал угрызения совести.

– Вы и так уже поиздержались из-за меня… Но ничего, как только приду в себя, я тотчас отправлюсь на заработки…

Ши У рассмеялся.

– Не волнуйтесь об этом! На самом деле учитель припрятал кое-какие средства, и деньги это немалые! Просто он не хочет ими пользоваться, вот и прикидывается, что еле-еле сводит концы с концами!

– Опять на трепку напрашиваешься, Ши У?! – вдруг прогремело в подвале. – Как можно клеветать на учителя! Предатель! Изменник!

Как оказалось, настоятель тоже спустился к ним, дабы справиться о здоровье гостя, но сделал это не в пору: он как раз услышал последние слова ученика.

Но Ши У не смутился, что его уличили, и показал старику язык.

– Ученик виноват. Не сердитесь на него! – радостно выпалил он.

– А я-то еще думал, что ты попослушнее Чу И будешь! – возмутился настоятель. – Но, оказывается, вы друг дружки стоите! Эх, непутевый ты ученик!

Смиренно выслушав отповедь настоятеля, Ши У принялся многословно извиняться и кланяться. В конце концов старик смягчился и принялся ворчать на старшего ученика:

– Сегодня на северном рынке ярмарка, так наш пострел с утра пораньше туда убежал и до сих пор никак не вернется! Все-то ему куда-то надо! На одном месте усидеть не может! Пожалуй, дай ему крылья, и он с этакими замашками и в небо взлетит!

– Возможно, шисюн увидел на рынке что-нибудь вкусненькое и теперь несет это нам? – ласково спросил Ши У, надеясь успокоить учителя. – Чушь! – отрезал настоятель. – У него при себе лишь несколько мелких монет, на них даже одному съестного не купишь!

Вдруг в подвале зазвучал колокольчик. Он был совсем крошечный и звенел тихо-тихо, однако настоятель стоял довольно близко к нему и сразу приметил его звон. К колокольчику была привязана прочная нить, которая шла через подвал прямо к воротам обители, и, если кто открывал их и входил, нитка тотчас натягивалась, и так в подвале узнавали о посетителях. Бесспорно, механизм простой, но действенный.

– Должно быть, шисюн вернулся! – обрадовался Ши У и хотел уж было броситься из подвала наверх, но учитель вовремя перехватил его.

– Погоди! Что-то не так! – осадил он мальчика.

И только он это сказал, как сверху донесся голос бегущего к ним вприпрыжку Чу И:

– Учитель, Ши У, я вернулся! Эй! А ты кто такой?

Настоятель тут же переменился в лице. Случилась беда!

Глава 22

Школа Лазоревых Облаков

С тех пор как Шэнь Цяо отверг «дары» Чэнь Гуна и страшно унизил его, тот дважды посылал людей в обитель Белого дракона. В первый раз посланники вели себя учтиво и просили Шэнь Цяо пожаловать в усадьбу уездного гуна Пэнчэна. Но когда им сообщили, что этого человека больше здесь нет, они не поверили, с дозволения настоятеля обыскали все помещения и, никого не обнаружив, удалились рассерженными. Во второй раз они уже не были столь любезны: явились, как говорится, со знаменами и барабанами, держались надменно. Чэнь Гун неплохо понимал образ мыслей Шэнь Цяо и знал, что тот не любит впутывать посторонних, а потому на второй раз велел слугам взять всех причастных в заложники и доставить в усадьбу. Он рассудил так: когда Шэнь Цяо узнает о случившемся, он, несомненно, поспешит сам явиться к нему.

Однако настоятель предугадал его замысел и загодя спрятался вместе с учениками в подвале. Ворвавшись в обитель, слуги Чэнь Гуна никого не обнаружили и сразу решили, что настоятель с послушниками сбежали, искать их тут больше нечего. Волей-неволей им пришлось возвратиться к господину ни с чем.

Беда лишь в том, что один из послушников, проказник Чу И, в отличие от спокойного Ши У, никогда не мог усидеть на месте. Спустя несколько дней заточения в подвале он уже весь извелся – так ему хотелось наружу. В этом его, безусловно, можно понять: в подвале вечная темень, воздух спертый, ничего особо не поделаешь. На солнышке жить куда приятнее. К тому же в те дни в городе шла ярмарка, и Чу И страсть как хотел на нее посмотреть. Он долго умолял учителя, подлизываясь и так и сяк, чтобы тот смилостивился и выпустил его из подвала. В конце концов он насилу выклянчил разрешение, и настоятель велел мальчику идти на все четыре стороны и с возвращением не торопиться.

Но чему быть, того не миновать. Даже если бы Чу И не закричал с порога, а постарался вернуться крадучись, со всеми предосторожностями, его бы все равно приметили, ведь незваные гости были не простыми людьми, а настоящими мастерами боевых искусств, мимо которых и мышь не проскочит.

Как только один из пришлых заговорил, Шэнь Цяо изменился в лице. – Ты живешь здесь, юный монах?

– Кто вы? – пискнул Чу И.

Их разговор прекрасно разбирали сидящие в подвале, ведь его строили с расчетом, чтобы укрывшиеся внутри знали все, но при этом оставались невидимыми и неслышимыми, притом снаружи обнаружить вход было не так-то просто. Наткнувшись на это место, настоятель проделал в полу еще несколько отверстий, дабы вниз поступал свежий воздух.

«Кто он?» – одними губами спросил старик, заметив, как изменился в лице Шэнь Цяо.

Тот же ничего не ответил и вместо этого зажал себе рот. Похоже, его душил сильный кашель. Сдержав рвущийся звук, Шэнь Цяо намочил палец в воде и стремительно начертал на поверхности стола несколько фраз: «Сяо Сэ, адепт Обоюдной Радости, ученик Юань Сюсю. Меня ранил Сан Цзинсин».

Ши У так ничего и не понял, зато настоятелю все стало ясно. Его позеленевшее от страха лицо аж перекосило.

Ничего хорошего Шэнь Цяо от появления Сяо Сэ не ждал. Он напрямую подчинялся своей наставнице Юань Сюсю, которая не слишком-то ладила с Сан Цзинсином, однако враги у них всегда были общими, и ждать от ставленника главы Юань милостей не приходилось.

Что до настоятеля, то в глубине души Шэнь Цяо догадывался, что тот тоже некогда принадлежал цзянху. Взять хотя бы то, как переменилось его лицо, когда старик увидел эти имена. Постучавшись в двери этого человека, при первом знакомстве Шэнь Цяо принял его и двух послушников за обычных монахов, несущих в храме службу, но, когда настоятель стал со знанием дела щупать его пульс и рассуждать о меридианах, все тайное стало явным. Но кем бы этот добрый человек ни был, а узнавать это было не к спеху. Гораздо важнее, что прямо сейчас к ним заявился адепт Обоюдной Радости, и посещение этого гостя добром явно не кончится. Можно и не гадать, за кем он пришел: за Шэнь Цяо, ранившим Сан Цзинсина.

– Меня зовут Сяо Сэ, – тем временем донеслось снаружи. Голос звучал мягко, как будто посетитель и не собирается никого беспокоить в обители. – Юный монах, доводилось ли тебе встречать человека по имени Шэнь Цяо?

– Что вы! Ни разу! Никогда!

Сяо Сэ на это посмеялся.

– Юный монах, ты совсем не умеешь лгать. Лучше скажи, где он.

Чу И страшно перепугался и завопил во весь голос:

– Да не знаю я, чего пристали?! И сами вы кто такой?! Уходите! А не уйдете, так вернется учитель и убьет вас!

На его крики Сяо Сэ ни капли не рассердился, а все так же мягко продолжал:

– Если ничего не скажешь, придется забрать тебя к старейшине Сану. А он сейчас страшно гневается, загубил уже трех красавиц. Боюсь, в скором времени старейшине уже не на ком будет выместить свою злобу… Не стоит делать глупостей из-за кого-то вроде Шэнь Цяо.

А в это время тот, о ком вели беседу, из последних сил бился в руках настоятеля, придавленный к постели. Он порывался выйти наружу и помочь мальчику, но старик не позволил ему пойти на верную смерть. К счастью или нет, настоятель оказался необычайно силен, и все трепыхания Шэнь Цяо были тщетны.

Наконец, не выдержав, настоятель наклонился к нему и стал шептать в самое ухо, едва ли не касаясь его губами:

– Тихо ты! Послушай меня! Адепты Обоюдной Радости кровожадны и жестоки, они так и так не отпустят Чу И! Выберешься наружу – умрете оба! Лучше сиди тихо вместе с Ши У. Если что случится, позаботишься о нем. Я сам пойду к ним!

Хотя Шэнь Цяо прекрасно понимал, что настоятель прав, но и представить себе не мог, что будет отсиживаться где-то в безопасности, пока другие по его вине терпят беды, которые он сам же и навлек на их обитель. Как могут отвечать другие за то, что совершил он сам? Помотав головой, он попытался сказать, что спасет Чу И даже ценой собственной жизни, однако настоятель не дал ему наделать глупостей. Перехватив его поудобнее, старик молниеносно прожал несколько жизненных точек, чем надежно обездвижил строптивого гостя. Затем он сунул за пазуху руку и вытянул оттуда какой-то предмет, который и сунул в окоченевшие руки Шэнь Цяо.

– Если со мной что-то случится, бери Ши У и иди на гору Тайшань, в школу Лазоревых Облаков. Там скажешь, что их недостойный адепт Чжу Лэнцюань в миру взял себе ученика и велел ему вернуться к истокам, в родную школу, – выпалил старик на одном дыхании, после чего поймал Ши У и тоже прожал ему жизненные точки, лишив возможности двигаться.

Проделав все это, он быстро сказал:

– Нажал я не сильно, примерно через одну восьмую большого часа все пройдет, и вы сможете шевелиться. Молодой господин Шэнь, вверяю Ши У вашим заботам. Прошу вас, помните о своем долге!

Сообщив все, что хотел, он поспешил встать и выйти вон, так ни разу и не оглянувшись.

Из подвала можно было выбраться несколькими путями, и, дабы его не настигли на выходе и тем самым не обнаружили укрытие, настоятель нарочно выбрал комнату подальше и уже оттуда двинулся к воротам обители. По пути он не забыл прихватить свой меч. Добравшись до места, настоятель нарочно напустил на себя заспанный вид, потянулся, зевнул и стал возмущаться на весь двор:

– Это кто тут мешает добрым людям спать? Темно уж на дворе! Ты кто такой будешь? Зачем схватил моего ученика?

– Учитель! – с надрывом вскричал Чу И. Завидев учителя, он не сдержался и зарыдал. Как оказалось, Сяо Сэ крепко держит мальчика за плечо, не давая никуда деться.

– Так это ты здешний настоятель? – вопросом на вопрос ответил адепт Обоюдной Радости.

– Ну я, я. А ты-то кто такой? – нахмурился старик. – Если мой ученик набедокурил, то я как учитель приношу за него извинения и смиренно прошу его отпустить.

Но его слова не убедили Сяо Сэ, хватку он не разжал. Метнув быстрый взгляд на меч в руке настоятеля, он усмехнулся и задал тот же вопрос:

– Где Шэнь Цяо?

– Какой Шэнь Цяо? В первый раз о таком слышу.

Сяо Сэ прищурился.

– Мы тут все люди умные, так что не прикидывайся дураком – это тебе не поможет. Как думаешь, если я сейчас же раздавлю твоему ученику плечо, выдаст ли он от боли человека, которого ты укрываешь?

Сказав так, он для острастки больно стиснул плечо мальчика – Чу И завизжал и разразился площадной бранью, проклиная всех родичей Сяо Сэ на многие колена.

– Хватит! – рявкнул настоятель и, обнажив меч, немедля ринулся на врага. Острие его клинка будто немного подрагивало.

Чтобы отбить эту атаку, Сяо Сэ даже не потребовалось отпускать пойманного мальчишку. Все так же придерживая того за плечо, адепт Обоюдной Радости извлек свой меч и нанес ответный удар. Вместе с тем он с неудовольствием кого-то окликнул:

– Неужели так и будешь отсиживаться? На меня все сложила? А ведь это твой учитель дал нам поручение! Ну уж нет, сейчас все брошу и уйду, вот и выясняй потом сама, где этот Шэнь Цяо! А мальчишку я заберу с собой. На лицо он вроде не дурен, вот как раз и дам твоему учителю позабавиться. Для отчета мне и его хватит.

Ему ответили нежным смехом – он зазвенел где-то неподалеку:

– Хоть твоя наставница и глава школы, но ее влияние не сравнится с могуществом моего учителя. Мне кажется, что тебе, Сяо-шисюн, куда лучше поклониться ему и стать уже его учеником. Что называется, отречься от тьмы и перейти к свету, порвать, так сказать, с темным прошлым!

На ее замечания Сяо Сэ глухо фыркнул, но не нашелся с ответом. Зато настоятель, услышав этот совет, изменился в лице. Смех затих, и к ним вышли еще двое: молодая девушка в белом и обритый налысо мужчина.

Первой была Бай Жун, с кем Шэнь Цяо уже доводилось несколько раз встречаться. Вторым – совершенно незнакомый ему господин, одетый, пожалуй, пороскошнее, чем иные отпрыски знатных семейств. Несмотря на бритую голову, буддийским монахом он не был, и его наряд смотрелся на нем до крайности неуместно. Впрочем, настоятель этого человека признал и никогда бы не осмелился пренебрегать им из-за диковинного вкуса.

То был Янь Шоу по прозвищу Будда-Кровавые-Руки, старейшина школы Обоюдной Радости, и с этим господином никто не желал связываться. Несмотря на благообразный облик – точь-в-точь как у бодхисаттвы, – он отличался непомерной жестокостью, отчего иные считали его не человеком, а демоном во плоти. Прославился он тем, что руки его были по локоть в крови, а жертв – и не счесть. Вот отчего пошло его громкое имя.

Притом Янь Шоу не отличался извращенными вкусами, как тот же Хо Сицзин, что целыми днями только и делал, что с удовольствием сдирал с красавцев лица. И тем не менее на его счету было ничуть не меньше загубленных душ, чем у Хо Сицзина.

Само появление Бай Жун, Сяо Сэ и Будды-Кровавые-Руки говорило о том, сколь сильно возненавидел Сан Цзинсин своего противника. Очевидно, он получил тяжкие раны и теперь бушевал от злости. Этой троице он приказал любой ценой доставить к нему даоса.

И если поначалу настоятель еще верил, что как-нибудь в одиночку одолеет Сяо Сэ или хотя бы обратит того в бегство, то теперь видел, что с троицей, где один другого сильнее, ему едва ли справиться.

– Отдай нам Шэнь Цяо, – бесстрастно потребовал Янь Шоу.

Настоятель и глазом моргнуть не успел, как этот страшный человек вдруг переместился, выхватил Чу И из рук Сяо Сэ и вернулся обратно, на прежнее место. Со стороны казалось, что Янь Шоу и вовсе не шевельнулся, а мальчик уже оказался у него в руках. Чу И только-только встал на путь боевого искусства и не имел никакой стойкости: чуть его потрепали – и он уже залился горючими слезами.

– Спасите, учитель! Помогите мне! Прошу вас! – сквозь плач причитал он.

Но сколько бы он ни вопил и ни стенал, а ни словом не обмолвился о Шэнь Цяо и Ши У.

От его горькой мольбы и плача у настоятеля сердце кровью обливалось. Он вмиг позабыл, что гораздо слабее этих людей, явившихся их обидеть. Выставив меч, старик ринулся вперед, надеясь отбить послушника у Янь Шоу. Но против него выступил не Будда-Кровавые-Руки, а красавица Бай Жун.

Она изначально была одаренной девушкой, стремительно продвигалась в совершенствовании боевых искусств, и с тех пор, как они в последний раз виделись с Шэнь Цяо, ее мастерство значительно возросло. «Печать голубого лотоса» стала гораздо смертоноснее: девушка в мгновение ока наслала на старика мириады голубых цветков, сотканных из внутренней ци. Настоятель пробовал было их рубить направо и налево, но усилия его оказались тщетны – цветки беспрестанно множились и распускались вновь и вновь.

От таких упражнений старика бросило в пот. А ведь кроме Бай Жун оставались еще двое противников – Янь Шоу и Сяо Сэ. Одно лишь их присутствие давило на настоятеля. Он понимал: даже если он сумеет отбиться от атак Бай Жун, эти могут в любой момент наброситься на него, заменив сестрицу по учению. Правда, еще не поздно отступить. Быть может, пожелай он скрыться – и ему бы удалось сбежать целым и невредимым, но старик не мог так поступить со своим учеником, бросить его на растерзание Обоюдной Радости.

Весьма скоро Янь Шоу догадался, какое у него слабое место, и с силой стиснул плечо Чу И – мальчик заверещал от боли и снова разрыдался.

– Где Шэнь Цяо? – неумолимо вопрошал Янь Шоу.

Сердце настоятеля екнуло, и вместе с тем дрогнула его рука. В его защите образовалась брешь, чем не преминула воспользоваться Бай Жун:

она нанесла удар, целясь старику прямо в грудь. Получив его, настоятель пошатнулся, отступил на три шага назад и сплюнул кровь. Но все равно упрямо вскричал:

– Да я знать не знаю никакого Шэнь Цяо! А вы и слушать не желаете! Чуть что – сразу руки распускать! А ведь все это время мы с учениками преспокойно жили себе в этой старой обители и никогда ни с кем не ссорились!

Сяо Сэ на это рассмеялся и сказал Янь Шоу:

– Старейшина Янь, обратите внимание на его боевое искусство. Похоже, он из школы Лазоревых Облаков, что на горе Тайшань.

– Хм-м, – протянул тот. – Сходство, определенно, есть.

– Но зачем человеку из школы Лазоревых Облаков бежать из цзянху и скрываться здесь? Он даже имени своего не назвал, – заметил Сяо Сэ. – Неужели какой-то изгнанник?

Услышав его догадки, настоятель скрипнул зубами и криво усмехнулся. Подумав немного, он, как будто преисполнившись храбрости, дерзко заявил:

– Я действительно из школы Лазоревых Облаков, зовут Чжу Лэнцюань. Глава Чжао приходится мне племянницей по учению. Так что, господа, если вы поддерживаете отношения с этой школой, смиренно прошу отпустить меня и моего ученика. И вместе с тем обещаю: глава отблагодарит вас за проявленную милость!

Выслушав его признание, Сяо Сэ презрительно расхохотался:

– Жаль отнимать у тебя всякую надежду, но со школой Лазоревых Облаков нас ничто не связывает. Да и к чему щадить тебя? После сегодняшнего ты неизбежно затаишь на нас обиду. Не лучше ли сейчас с тобой расправиться?

Только Сяо Сэ договорил, как Янь Шоу замахнулся и безжалостно обрушил ребро ладони на макушку Чу И, тем самым проломив череп – мальчик и пикнуть не успел. Из его носа и рта тут же хлынула кровь. Обмякнув, послушник в полной тишине повалился на землю.

– Чу И!!! – вне себя от горя взвыл настоятель. Он с таким ужасом уставился на убийцу мальчика, что казалось: еще немного – и глаза выйдут из орбит.

Не помня себя от гнева, старик бросился с мечом наголо на Янь Шоу, но тот даже не шелохнулся. На пути несчастного настоятеля вдруг вырос Сяо Сэ. Он неспешно достал складной веер и развернул его с тихим шорохом. Между пластинками сверкнули пугающим холодным блеском остро наточенные лезвия. Тот веер будто бы обладал собственной волей: едва Сяо Сэ взмахнул, как тот вырвался из пальцев, полетел прямо к настоятелю и принялся кружить над ним, норовя ужалить скрытыми клинками.

Однако настоятель как будто этого не чувствовал. Он был вне себя от горя и дошел до такого отчаяния, что его заурядные навыки вдруг разом поднялись на несколько ступеней. В бытностью свою учеником школы Лазоревых Облаков Чжу Лэнцюань звезд с неба не хватал: природные дарования невыдающиеся, а сам он был не из прилежных детей. Целыми днями он где-то бродил да бездельничал, а потому главное искусство своей обители, «Девятнадцать ударов горы Дунъюэ», он усвоил кое-как. Как следует из названия, в него входили девятнадцать ударов, однако последние несколько ему никак не давались, отчего наставник был вечно недоволен Чжу Лэнцюанем. Но если бы в тот миг покойные старейшины Лазоревых Облаков увидали своего нерадивого адепта, они бы и не признали его. И этот-то человек считался посредственностью?

Чжу Лэнцюань вложил ци в клинок, и тот засиял ярко-ярко, слепя глаза и расплескивая всюду немыслимый свет. Будь Чу И жив, он бы при виде этого зрелища с восторгом воскликнул: «Учитель, никогда прежде я не видел вас таким величественным!»

Но Чу И мертв. Теперь он никогда ничего не скажет, не будет голосить во все горло, раздражая других; не придумает сотню отговорок, лишь бы и дальше отлынивать от работы.

При мысли об этом глаза настоятеля налились кровью. В каждом его движении читалась ледяная ярость. Однако его сияющий меч так и не смог разбить заслоны из ци, созданные порхающим веером Сяо Сэ, – тот просто отразил атаку. На миг настоятель замешкался, и этого хватило, чтобы острая кромка веера полоснула по его запястью. Резкая боль заставила старика ослабить хватку, и его меч со звоном упал на землю.

Воспользовавшись неудачей соперника, Сяо Сэ отозвал веер, ловко подхватил и одним шагом приблизился к настоятелю, дабы с размаху ударить того прямо в грудь. Получив новый урон, старик невольно попятился, и тогда Сяо Сэ схватил его за плечи, дернул на себя и в несколько движений запечатал три важнейшие жизненные точки у него на груди. Не в силах пошевелиться, несчастный рухнул на колени.

Усмехнувшись, Сяо Сэ торжествующе проговорил:

– Как видишь, мы не церемонимся. Да и твой ученик уже мертв. Не сомневаюсь, ты бы предпочел выжить, а не отправиться вслед за ним. Скажи, чем же тебя очаровал Шэнь Цяо, что ты готов даже с жизнью расстаться, лишь бы спасти его?

Вместо ответа настоятель, извернувшись, плюнул ему в лицо кровавой пеной:

– Тьфу! Вот заладили! Шэнь Цяо какой-то, или Чжан Цяо… не разберешь вас! Говорю же, не знаю я такого! Или вы человеческой речи не понимаете?

От его выходки улыбка на лице Сяо Сэ померкла. Он неторопливо достал из рукава платок и тщательно утерся, после чего одним молниеносным движением отсек настоятелю левое ухо. Похоже, вместе с тем он прожал и «точку немоты», поскольку из горла жертвы не вырвалось ни крика, ни сипа. Старик только и мог, что, разинув рот, таращиться на Сяо Сэ ненавидящим взглядом.

Наказав его за дерзость, Сяо Сэ присел перед ним и, заглянув в лицо, осведомился:

– А теперь? Разве стоит Шэнь Цяо того, чтобы за него умереть? Ты ведь хорошенько прочувствовал на себе, сколь может быть сурова школа Обоюдной Радости. Просто скажи, где он, и мы пощадим тебя. И так обе стороны окажутся в выигрыше.

Выждав некоторое время, он тем же ловким движением, что и до того, прожал «точку немоты» и позволил строптивому старику говорить.

Тот отчаянно задыхался. Там, где раньше было ухо, открылась глубокая рана, из которой ручьями струилась кровь, стекая по шее вниз. Под конец боя Чжу Лэнцюань совсем измучился и выглядел жалко. Поглядишь на такого – и сердце не выдержит.

Но Чжу Лэнцюань упрямство свое не оставил:

– Я же сказал… не знаю я никакого Шэнь Цяо!

Вдруг в допрос вмешалась Бай Жун и проговорила с улыбкой:

– Зачем же ты тратишь на него время, Сяо-шисюн? Если он и в самом деле помог Шэнь Цяо укрыться, то искать надобно в монастыре и нигде больше. В таком случае разве не достаточно обшарить всю обитель?

Предложив это, она тут же повернулась к Янь Шоу и почтительно проворковала:

– Не затрудняйте себя, старейшина Янь. Мы с шисюном Сяо сами займемся поисками.

Янь Шоу ничего не ответил, но и с места тоже не сдвинулся. Повидимому, это означало молчаливое согласие с предложением Бай Жун. Первым делом она направилась в комнату, откуда вышел настоятель, и в скором времени вернулась, дабы сообщить:

– Никакого механизма я не нашла. Думаю, человека там не спрятать. Сяо Сэ обыскал еще несколько помещений монастыря и тоже ничего не обнаружил.

Пусть обитель обветшала и пришла в упадок, но хозяйство у нее попрежнему имелось обширное, следовательно, укромных мест, где можно спрятаться, тоже хватало. Обшарить каждый закоулок за короткое время при всем желании не удастся. К тому же в столь древних монастырях имели обыкновение строить всевозможные потайные ходы, дабы в случае опасности монахи могли уйти незамеченными.

Тут-то чаша терпения Янь Шоу переполнилась: он больше не желал мириться с проволочками. Обратившись к настоятелю, он бесстрастно сообщил:

– Дам тебе срок, пока палочка для благовоний не догорит до половины. Не скажешь, где Шэнь Цяо, – умрешь.

Старик сурово промолчал. Тем временем Бай Жун и Сяо Сэ продолжали обшаривать в обители каждый уголок.

Вскоре установленный срок вышел, а убийцы из школы Обоюдной Радости вернулись ни с чем. Уже стоя во дворе обители, Сяо Сэ с подозрением покосился на Бай Жун:

– Скажи-ка, Бай-шимэй, может ли так статься, что ты, осмотрев немало помещений, приметила какую-то мелочь, а нам не сказала? Как помнится, прежде ты водила дружбу с этим Шэнь Цяо.

Бай Жун на его подозрения ни капли не рассердилась, а только расхохоталась:

– До чего же странные вещи ты говоришь, Сяо-шисюн! Какую дружбу я водила с Шэнь Цяо? Или ты таковою назвал наши драки? Но тогда получается, что и ты сам, Сяо-шисюн, водил с ним дружбу!

– Ах ты!.. – начал было Сяо Сэ.

– Полно препираться, – нахмурившись, бросил им Янь Шоу. Переведя жуткий взгляд на настоятеля, он в последний раз спросил:

– Так будешь ты говорить или нет?

Настоятель криво усмехнулся:

– Да сколько вам повторять: не знаю я никакого Шэнь Цяо! Вы… бешеное… обезумевшее от безнаказанности зверье! А даже если бы знал, все равно не сказал бы! Вы убили моего ученика, так обошлись со мной!.. Раз сильны, то думаете, что вам все дозволено?! Тьфу! Убивайте, ежели хотите, но придет день, и вы поплатитесь за…

Договорить он не успел. За его спиной как тень вырос Янь Шоу и с размаху опустил ладонь плашмя прямо на макушку старика – череп несчастного раскололся как орех. Алая кровь потекла по вискам, омывая вытаращенные в ужасе глаза, и поползла за воротник. Последний взгляд мертвеца предназначался Янь Шоу. Настоятель так и затих, не успев сомкнуть веки, и его тело рухнуло на землю.

Теперь мертвые учитель и ученик лежали всего в нескольких чи друг от друга, однако им было уже не суждено придвинуться ближе.

Что до Янь Шоу, то он даже не взглянул на убитого. Вместо этого он перевел пристальный взгляд на Бай Жун и все так же бесстрастно осведомился:

– Ты точно ничего не обнаружила?

Но его пронзительный взор как будто не возымел на Бай Жун никакого действия. По-прежнему хихикая, она ответила:

– Совсем ничего! Если старейшина Янь и Сяо-шисюн не верят мне, вы можете еще раз обыскать обитель. Вдруг я и впрямь что-то упустила?

В этот самый миг Шэнь Цяо и Ши У пришли в себя – прожатые жизненные точки больше не мешали двигаться. Мальчик весь дрожал крупной дрожью и заливался слезами. Чтобы он не выдал их местонахождение всхлипами, Шэнь Цяо крепко зажал ему рот. Сам он тоже горько лил слезы, что нисколько не помешало ему схватить Ши У и поволочь за собой, прямо к тайному ходу, ведущему из монастыря.

Поначалу Ши У всячески сопротивлялся, но, догадавшись, что настоятеля убили, он как будто утратил последние силы и обмяк в руках Шэнь Цяо, позволяя уводить себя все дальше и дальше.

Спотыкаясь и падая, они кое-как доковыляли до темнеющего впереди прохода и углубились в него. Путь давался Шэнь Цяо до невыносимого трудно: он так и не успел оправиться от тяжких ран, меридианы его толком не срослись, притом ему нужно было тащить за собой мальчика, который весил немногим меньше его. От каждого шага мышцы нестерпимо ныли, словно их натягивали на кости железными крюками. Время тянулось и тянулось, превращая существование в пытку. Казалось, этот проход не закончится никогда, хотя шли они всего ничего.

И вот они наткнулись на каменную дверь, которая, как видно, уже многие годы стояла запечатанной. Шэнь Цяо налег на нее трясущимися руками и с большим трудом отворил. Выбравшись наружу, он сначала вытащил Ши У, а после нашарил рядом в траве скрытый механизм и привел его в движение, дабы дверь плотно затворилась. Все было сделано так, как и наказывал настоятель, и обратный путь был надежно запечатан. Теперь если Янь Шоу и его спутники обнаружат подвал и тайный ход, отпереть дверь изнутри они не смогут.

Этот путь привел их к противоположной стороне подножия горы Байлун. Таким образом они выиграли достаточно времени, чтобы найти укрытие и хорошенько спрятаться или пуститься в бега.

Запечатав дверь, Шэнь Цяо навалился на нее спиной и согнулся в мучительном кашле. Только сейчас он в полной мере прочувствовал, как ломит все тело. Казалось, что он вырвался на волю после жестоких пыток, от которых совсем обессилел. Ноги не держали, рот наполнился кровью, и лишь когда он изверг из себя достаточно, стеснение в груди уменьшилось и стало полегче дышать.

Чуть оправившись, он взглянул на Ши У: тот уселся где придется и, сгорбившись, обнял свои колени, в которые спрятал заплаканное лицо. Он до сих пор рыдал, отчего то и дело вздрагивал всем телом.

Вздохнув, Шэнь Цяо потянулся к мальчику и утешающе погладил по голове, а после сказал:

– Прости меня. Это по моей вине брат Чжу и Чу И погибли страшной смертью. Но чтобы их смерть не была напрасной, нужно сейчас же уходить отсюда. Пойдем? А когда спасемся, делай со мной что хочешь: хоть поколоти, хоть убей.

Глотая слезы, Ши У поднял голову от колен и горько спросил:

– Теперь учитель и Чу И никогда-никогда не оживут?

От его вопроса Шэнь Цяо тоже хотелось разрыдаться. В глазах стояли слезы, к горлу снова подступила кровь, сердце так и колотилось от ужаса и волнения. Но он, скрипнув зубами, подавил накатывающее волнами горе. Справившись с собой, Шэнь Цяо тихо согласился:

– Да, не оживут. Но они очень надеялись, что у тебя все будет благополучно, что ты выживешь. Если тебя схватят, разве не подведешь их?

Ши У ничего ему не ответил – он опять зашелся в беззвучном плаче. Выплакав сколько мог слез, он, чуть пошатываясь, встал на ноги и еле слышно проронил:

– Да, вы правы. Я должен выжить. Нельзя подвести учителя… Куда мы теперь пойдем?

Шэнь Цяо судорожно вздохнул и хрипло ответил:

– На восток, в школу Лазоревых Облаков. Я отведу тебя туда, где жили все твои предшественники. К истокам.

Объяснив свои намерения, он вынул из-за пазухи вещь, доверенную ему настоятелем. То была маленькая деревянная бирка. С одной стороны ее украшали три вырезанных знака школы Лазоревых Облаков, с другой еще один, который означал имя Чжу. Похоже, то был пропуск настоятеля в школу Лазоревых Облаков, чтобы адепты могли узнать в нем своего.

Проведя пальцем по иероглифам на бирке, Шэнь Цяо внимательно изучил ее, после чего передал ее Ши У со словами:

– Учитель оставил тебе это. Береги ее.

Ши У почтительно, как величайшую драгоценность, принял ее и посмотрел на бирку долгим взглядом, а затем столь же бережно припрятал за пазухой. Сделав так, он несколько раз пощупал ее под одеждой, словно боясь, что она вот-вот исчезнет.

Когда они покончили с этим делом, Шэнь Цяо взял мальчика за руку, и они вместе стали пробираться сквозь густые заросли трав. Спустя некоторое время Ши У, не выдержав, обернулся поглядеть на узкую каменную дверь, из которой они вышли, но не увидел ее: кроны деревьев и высокая трава удачно скрывали проход, и человек неосведомленный ни за что бы не приметил его.

Отчего-то из глаз Ши У снова брызнули слезы. Завидев, что он плачет, Шэнь Цяо крепче сжал его руку.

* * *

Школа Лазоревых Облаков находилась на горе Тайшань, в уезде Дунпин. Дабы попасть туда, нужно было пройти через округ Цзичжоу. Опасаясь, что адепты Обоюдной Радости перехватят их на этом очевидном пути, Шэнь Цяо нарочно повел Ши У на юг, в округ Лянчжоу, чтобы сделать большой крюк и запутать следы. От этого путь их увеличился едва ли не вдвое.

После случившегося Ши У заметно переменился: он уже не был тем прежним застенчивым и доверчивым мальчиком. Он стал гораздо молчаливее, и, если им доводилось повстречать незнакомцев, он предпочитал и вовсе не заговаривать с ними, а понадеяться на своего проводника. Шэнь Цяо понимал, что за камень лежит у него на душе и что словами горю не поможешь, а потому решил не докучать мальчику расспросами и выждать, когда ему сделается легче.

Прежде чем сбежать, Ши У показал Шэнь Цяо тайник настоятеля, устроенный в подвале, и там нашлось немного медных монет. Сосчитав все, Шэнь Цяо прикинул, что этого вполне хватит добраться до Дунпина, если расходовать их осмотрительно.

Покинув монастырь, они все дни проводили в дороге, нигде не задерживаясь дольше необходимого. Ночью останавливались в каком-нибудь крупном городе, а если такового не попадалось, они довольствовались любым многолюдным и оживленным городишкой. Недаром говорят: великий отшельник скрывается на торжище – чем больше народу кругом, тем надежнее можно спрятаться.

Когда они пришли в западную часть Яньчжоу, уже смеркалось. Шэнь Цяо отыскал подходящий постоялый двор и взял одну комнату для себя и Ши У. Единственную кровать он уступил мальчику, а сам постелил себе на полу и погрузился в созерцание.

Теперь, когда Шэнь Цяо заново возвел основание с помощью «Сочинения о Киноварном Ян», он словно вошел в совершенно новый мир, о котором прежде никогда не слышал. Этот мир был не больше квадратного цуня, но вместе с тем до того подробен, что можно было как на ладони рассмотреть каждую мелочь. И в нем стояла необыкновенная тишина. Как говорится, в полном молчании проявляется красота сокровенного.

Меридианы Шэнь Цяо еще были повреждены, но истинная ци исправно струилась по ним. Она приносила непреходящую боль, но от этого меридианы лишь обновлялись. Следом начали затягиваться застарелые тяжкие раны. Как оказалось, «Сочинение о Киноварном Ян» поистине скрывает тайну чудесного обновления.

Цзюйцюэ, Чжунтин, Хуагай, Сюаньцзи – все эти точки одна за другою очистились, меридианы раскрылись. Вместе с тем тоска и глухая боль, стянувшие его грудь, будто паутиной, мало-помалу ушли, и Шэнь Цяо стало куда легче дышать. Созерцая внутрь себя, он видел залитое рассветным солнцем дерево, луну, заглядывающую в хижину отшельника, драгоценные цветы, преумножающие духовные силы, бутоны сливы, распускающиеся в темноте.

Пока Шэнь Цяо созерцал свой внутренний мир, он и не подозревал, что кто-то созерцает его. Ши У, закутавшись в одеяло по самые уши, украдкой наблюдал за ним. Некоторое время он только притворялся спящим, а сам лежал неподвижно, рассматривая своего благодетеля сквозь прикрытые веки.

Вдруг Шэнь Цяо, пребывающий как будто в полном спокойствии и благоденствии, изверг из себя много крови. Ши У тут же изменился в лице. Отбросив одеяло, он соскочил с кровати и бросился к Шэнь Цяо:

– Что с вами?! Что-то случилось?! – в испуге вскричал мальчик.

Шэнь Цяо медленно приоткрыл глаза и с улыбкой покачал головой:

– Не бойся, это застоявшаяся кровь. Ее лучше исторгнуть.

На ресницах Ши У осели крупные блестящие слезы:

– Не обманывайте меня! Я знаю, что всю дорогу сюда вы ни разу не покупали себе лекарства, чтобы сберечь монеты! А ведь когда я вас спас, вы были при смерти от полученных ран!

– Лекарства я действительно не покупал, дабы тратить деньги разумно, – спокойно согласился Шэнь Цяо. – Но мне в них и нет надобности. Сейчас я могу медленно восстанавливаться, используя свою истинную ци. – Правда? – не поверил Ши У.

Шэнь Цяо ласково погладил его по головке:

– Чистая правда. Я обещал твоему учителю позаботиться о тебе, не волнуйся, я тебя не оставлю.

От этих слов Ши У вдруг разрыдался и кинулся Шэнь Цяо на шею:

– Я… Я не нарочно с вами не говорил! Мне просто… так тяжко было!

От его признания у Шэнь Цяо тоже защипало в глазах.

– Понимаю, понимаю, – мягко сказал он и чуть похлопал Ши У по спине, после чего добавил:

– Прости меня.

Ши У помотал головой.

– Не просите прощения, вы не виноваты.

Шэнь Цяо горько усмехнулся.

– Как это не виноват? С самого начала они пришли убить меня, а пострадали вы.

– Они жестоки и безжалостны, – стал спорить Ши У. – Ушли бы вы или нет, остались бы у нас в обители или вовсе бы не захаживали, они бы все равно убили учителя, решив, что он где-то вас прячет! Учитель спас вас точно так же, как спас вас я, с теми же намерениями. Он бы не стал вас винить, и я не виню. А потому… не вините и вы себя! Наказание должны понести те негодяи, но никак не добрые люди!

Слушая рассуждения Ши У, Шэнь Цяо почувствовал, что у него защемило сердце. И он с печалью подумал: «Эх, брат Чжу, брат Чжу, твой дух на небесах, видя, как рассудителен и понятлив Ши У, может покоиться с миром».

Немного посомневавшись, следом он решил узнать у мальчика:

– Скажи, а ты хотел бы научиться боевым искусствам?

Ши У часто закивал:

– Очень! Мне нужно отомстить за учителя и Чу И.

– Тогда, пока мы не доберемся до школы Лазоревых Облаков, не согласишься ли ты изучить боевое искусство горы Сюаньду?

От этих слов глаза мальчика загорелись.

– Горы Сюаньду? Той самой горы, где стоит лучшая даосская школа боевых искусств Поднебесной?!

Шэнь Цяо кивнул.

– Господин Шэнь, неужели вы адепт горы Сюаньду? – с радостным удивлением спросил Ши У.

Шэнь Цяо улыбнулся.

– Да. Меня зовут Шэнь Цяо, я личный ученик Ци Фэнгэ, шестого настоятеля горы Сюаньду.

– А-а, – понимающе протянул Ши У. – Кажется, слышал, как учитель ранее произносил ваше имя! И вы были там настоятелем?

Шэнь Цяо снова погладил его по голове и кратко объяснил, как дошел до их обители.

– Был. Но это долгая история, не будем пока об этом. А пришел я в Ечэн как раз для того, чтобы разыскать адептов горы Сюаньду, которые отправились на север. Кто же мог знать, что… – тут он осекся, но после спокойно договорил, – …что мне повстречается Сан Цзинсин. А потом… ты и сам все видел.

Выслушав его, Ши У глубоко задумался и задал закономерный вопрос:

– А разве мне можно изучать боевое искусство какой-либо школы, не вступая в нее? Помнится, учитель говорил, что у каждой школы свои тайны, чужаков не обучают. Пока не присоединишься, наставлять не будут. А я уже пообещал учителю вступить в школу Лазоревых Облаков…

Узнав его сомнения, Шэнь Цяо ласково посмеялся:

– Что искусство Сюаньду, что искусство Лазоревых Облаков создавалось сугубо для того, чтобы люди изучали его и всячески использовали для своих нужд. Если ни учитель, ни ученик не питают предрассудков и не держатся слепо за догмы той или иной школы, то что им помешает познать другое искусство? Я начну потихоньку обучать тебя основам, а признавать меня своим учителем не нужно, – с этими словами он начал разворачивать Скорбь гор и рек, обмотанный полосками черной ткани, дабы он больше походил на бамбуковую трость.

Поглядев на лезвие, Ши У с любопытством прочел:

– «Шаньхэ Тунбэй»? Скорбь… гор и рек?

– «Когда страдает народ, горы и реки скорбят вместе с ним. Даже деревья и травы обладают душой, ведь вечны Небо с Землею», – нараспев прочел строки Шэнь Цяо, поглаживая пальцами ножны меча.

Вдруг его ладонь сомкнулась на рукояти, и в мгновение ока он обнажил меч. Казалось, его запястье осталось неподвижно, но клинок сам покинул ножны и засиял ослепительным светом, озаряя комнату. Отчего-то виделось, что свет этот беспощаден к врагам, что его смертоносная сила проникает в самые укромные закоулки, не давая никому и ничему спрятаться. Но вместе с тем в нем была и возвышенная красота, подобная журавлиной песне, доносящейся с гор, или стае гусей, промелькнувшей где-то далеко-далеко в вышине над заснеженными холмами.

Впрочем, чудесное сияние пропало так же быстро, как и появилось, и перед глазами мальчика снова был самый обычный меч, будто бы и вовсе не покидавший ножен. Ши У даже решил, что ему все это почудилось.

От увиденного он застыл на месте, рот его растянулся до ушей. Он не спускал глаз с Шэнь Цяо, и в них сияло чистое восхищение. Завидев это, Шэнь Цяо улыбнулся ему и предложил:

– А теперь потрогай плащ.

В пути они попали под дождь, и Шэнь Цяо укрылся им, дабы спрятаться от непогоды. Зайдя в комнату, он тут же повесил его сушиться на деревянную раму.

Ши У послушался его и подошел потрогать плащ. Но, едва коснувшись, так и ахнул! И застыл как вкопанный от изумления. Совершенно целая вещь вдруг разошлась у него в руках на множество лоскутков, которые изящно опали на пол, будто лепестки цветов. Все прочие предметы комнаты остались в целостности.

– Как тебе? – поинтересовался Шэнь Цяо.

– Очень… очень здорово! – наконец выдохнул Ши У.

Его благодетель ласково улыбнулся и спросил еще раз:

– Итак, скажи, хотел бы ты учиться у меня?

Ши У что было мочи закивал и с готовностью распластался перед Шэнь Цяо:

– Учитель Шэнь, примите поклон от Ши У!

* * *

– Изначально в Пурпурном дворце было несколько видов боевого искусства, но потом пришел мой учитель Ци Фэнгэ, и все переменилось. Он считал, что суть всегда одна, а формы ее бесконечны. Сколь сильно бы ни различались боевые искусства Поднебесной, в основе их лежат одни и те же положения и принципы. А потому, чем гнаться за разными искусствами и заучивать различные премудрости, не лучше ли преуспеть в чем-то одном и довести до совершенства? Решив так, мой учитель выбрал из всего многообразия учений, доставшихся ему от предшественников, всего два, и одно из них – «Меч Лазурной волны». По его рассказам, он создал это искусство владения клинком, когда оказался на берегу Восточного моря. Долгое время мой учитель наблюдал, как восходят и заходят солнце и луна, как бегут по небу облака и вслед ним плещутся волны. Умиротворенный этим зрелищем, он сумел выделить суть во множестве боевых искусств горы Сюаньду и объединить их в одно. И поскольку мы проходим мимо реки Хуанхэ, я решил, что именно здесь лучше всего взяться за «Меч Лазурной волны»: на этом берегу можно познать и ощутить то же, что довелось познать и ощутить моему учителю. Но помни: не нужно так уж стремиться запомнить каждое движение. Я хочу, чтобы ты постиг самую суть, прочувствовал истоки этого искусства.

Так наставлял новообретенного ученика Шэнь Цяо. Пока Ши У слушал, личико его приняло серьезное и торжественное выражение. Когда наставник закончил, мальчик старательно сложил руки у груди и поклонился со словами:

– Хорошо, учитель Шэнь! Ваш ученик постарается все прочувствовать.

Шэнь Цяо улыбнулся и… выхватил меч!

Разумеется, для упражнений они выбрали совершенно безлюдное место. Как говорится, в округе совсем никого, девять из десяти домов пустуют. Все потому, что в прошлом году в этих краях случился прорыв дамбы, и Хуанхэ вышла из берегов, затопив пахотные земли по обе стороны. Пришлось людям спасаться бегством. Спустя год здесь было по-прежнему тихо и глухо, и лишь могучая река бурливо и стремительно несла свои воды в низину.

Стоя на огромном одиноком валуне посреди одного из порогов реки, Шэнь Цяо обнажил меч. Под его ногами Хуанхэ безумно ревела, словно чудовище, стремясь поглотить все, что только есть на земле. В ярком солнечном свете бегущие воды сверкали и слепили глаза, лучи так и играли в изгибистых волнах.

На первый взгляд, Шэнь Цяо был слаб, как и любой смертный: что может он выставить против Земли и Неба? Но вот он обнажил свой клинок, и его сияние ничуть не уступало сиянию вод Хуанхэ.

Во все стороны от лезвия разливалась «ци меча», и река, столкнувшись с ней, забурлила пуще прежнего. Сам же Шэнь Цяо, вольный и непринужденный, стоял окутанный заслонами этой ци, подобно прекрасному воину-небожителю, отрекшемуся от бренного мира.

Его вид изумил Ши У – он глядел на наставника во все глаза.

Когда Ши У взял на попечение настоятель, он, разумеется, тоже пробовал обучать мальчика, но сам, к сожалению, владел лишь основами, и ему трудно было обрисовать своим ученикам всю глубину и красоту боевых искусств, доведенных до совершенства. Но Ши У запомнил его слова: «Настоящий мастер боевых искусств может подчинить своей воле все вокруг. Каждое деревце, каждая травинка откликается на его мысль».

Это наставление так изумило послушников, что те принялись раз за разом мечтать, как бы им однажды повстречался такой великий мастер. И вот желание одного из них сбылось. Перед Ши У предстало это невероятное чудо.

Когда мальчик глядел на каждую позу и каждое движение Шэнь Цяо, он, пусть совсем недавно встал на путь совершенствования и толком ничего не знал и не видел, чувствовал за ними необоримую силу, способную подчинить себе все сущее. Его бедный язык не мог подобрать подходящих слов, чтобы описать увиденное, однако мальчик знал, что запомнит эти мгновения на всю оставшуюся жизнь.

«Учитель, Чу И, вы видите?..» – про себя обратился к ним Ши У. Глаза его наполнились слезами, и ему страстно захотелось сейчас же пасть на колени и плакать горько-горько.

Не только юного ученика захватили эти невообразимые видения. Шэнь Цяо тоже чувствовал нечто таинственное и великое, что и не описать словами. Он наблюдал, как «ци меча» и речные воды переплетаются друг с другом: река приводит в движение «ци меча», а «ци меча» торопит бурливые воды. Притом «намерение меча» как будто блуждало по всему его телу и изливалось через клинок. Сердце следовало за волей, меч следовал за сердцем. Обретя форму, «намерение меча» вдруг явилось во всей красе белой радугой, пронизывающей водную пыль. Столкнувшись с ней, речные воды с ревом и грохотом взметнулись к самому небу, дабы пролиться на землю сверкающими разноцветными каплями. До чего же удивительное и прекрасное зрелище!

Кончик меча задрожал, и Шэнь Цяо вдруг вздумалось сойти с камня в реку. Он спрыгнул прямо в эти клокочущие воды, и Ши У, до сих пор завороженно ловивший каждое движение учителя, мигом очнулся, вскрикнул и ринулся было к берегу, но тут увидел, что наставник не потонул, а встал посреди гребней. Каждое движение Шэнь Цяо было исполнено стремительности и уверенности. Меч, пляшущий у него в руке, ни на мгновение не останавливался: один выпад переходил в другой, пока Шэнь Цяо легкой уверенной походкой брел среди пенящихся волн, как будто кругом не бежала Хуанхэ – стремительная, неудержимая, непокорная, жаждущая поглотить все живое, – а раскинулся какой-нибудь внутренний дворик, на котором он срезает цветы. Впрочем, под его ногами река была ласкова, словно весенний ветерок в лунном сиянии, который то налетит, то снова исчезнет.

Как говорится, если Небо не дарует весну, то сотвори весну сам. У бегущей воды нет чувств, но движения меча искренни. Именно эта искренность укротила равнодушно бегущие воды и выстояла против бури. Охватив сиянием все десять тысяч вещей в мире, меч вбирает в себя их красоту.

И вот Шэнь Цяо завершил последний выпад, легко взошел на камень, а с него ловко соскочил обратно на берег. Прищурившись, он стал оглядываться в поисках своего ученика. До сих пор Шэнь Цяо видел плохо: вероятно, сказался яд, который многие месяцы пребывал в его теле. Он не только подорвал его здоровье, но и лишил остроты зрения: даже в ясный яркий день Шэнь Цяо не видел всего достаточно подробно, как бывало прежде, хотя свое основание он уже восстановил и затянул многие раны.

Однако теперь плохое зрение его ничуть не тревожило. Исполняя боевое искусство «Меч Лазурной волны», он видел мир через «намерение меча», а потому не допустил в своих выпадах ни малейшей ошибки. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: вместе с разрушенным основанием, с которым ушел яд, ему стало значительно легче.

– Учитель Шэнь, – застенчиво позвал его Ши У. – А я и вправду смогу когда-нибудь достичь вашего мастерства?

Шэнь Цяо обернулся к нему, одарил ласковой улыбкой и, протянув руку, потрепал мальчика по голове.

– Разумеется. Все люди разные, и для них в мире уготовано три тысячи путей. Среди всех ты обязательно найдешь свой, нужно лишь усердно учиться и упражняться. А потом, как говорится, вода сама проложит себе русло: все придет в свое время.

Ши У от его наставлений невольно заулыбался – чуть ли не впервые с того дня, как покинул обитель Белого дракона.

Увидев, что мальчик готов, Шэнь Цяо присел перед ним и посмотрел глаза в глаза.

– Знаю, ты не забыл смерть своего учителя. И я тоже не забыл. Этот скорбный день навсегда останется в нашей памяти. Но дух твоего учителя на Небесах, несомненно, желал бы видеть тебя всегда здоровым и счастливым. Пообещай мне, что, когда пересечем Хуанхэ, мы оба оставим позади все тягостные воспоминания и с радостью пойдем вперед. Договорились?

Когда он заговорил об учителе, глаза Ши У наполнились слезами, но мальчик не позволил им скатиться и торопливо закивал.

– Хорошо! Я буду радоваться жизни, буду прилежно учиться и стану хорошим человеком! Я не могу подвести учителя и не могу подвести вас!

На это Шэнь Цяо уже ничего не сказал, а только крепко обнял своего воспитанника. Спустя некоторое время он отпустил его, взял за руку и не спеша повел за собой по берегу реки.

А воды Хуанхэ все так же, как испокон веку бывало, стремительно неслись вперед.

* * *

Поскольку повозку они не брали, а путешествовали на своих двоих, к тому же были вынуждены сделать большой крюк, весь путь занял у них несколько месяцев. К началу восьмого они наконец-то добрались до подножия горы Тайшань.

Та была известна тем, что на ней насчитывалось около сотни больших и малых вершин. Притом школа Лазоревых Облаков располагалась вовсе не на знаменитейшей Дай, где государи прошлых веков проводили обряд благодарения Неба и Земли, а на безвестной Чжунань, что принадлежит к северо-восточному предгорью.

Вершина Чжунань была невысокой, однако располагалась в удачном месте. Ее окружали причудливые скалы и чистые звонкие ручьи, а благодаря труднопроходимым горным тропам здесь редко бывали путники и лесорубы.

У подножия Шэнь Цяо и Ши У немного передохнули и, подготовившись, начали свое восхождение. Но чем ближе они подбирались к будущему дому Ши У, тем больше волновался мальчик. В конце концов он не выдержал и спросил:

– Учитель Шэнь, а вы не знаете, какова из себя школа Лазоревых Облаков?

– Разумеется, знаю. Она была основана еще при династии Хань, – улыбнулся ему Шэнь Цяо и повел свой рассказ:

– Сейчас ее возглавляет Чжао Чиин. Брат Чжу говорил, что глава Чжао приходилась ему племянницей по учению, следовательно, вы с настоятельницей принадлежите к одному поколению, если судить по старшинству, установленному в школе.

Едва он договорил, как Ши У вцепился в краешек его одеяний, но вовсе не потому, что боялся упасть. Уже несколько месяцев он обучался боевому искусству у Шэнь Цяо и делал большие успехи, отчего его сила и ловкость значительно возросли. К тому же он примерно наполовину освоил цингун горы Сюаньду «Радужная тень посреди неба», и оступаться ему стало гораздо сложнее.

– Вы только отведете меня в школу на горе и тотчас уйдете? – жалобно спросил Ши У.

– А ты не хочешь, чтобы уходил? – чуть поддразнил мальчика Шэнь Цяо.

Ши У ничего не ответил – лишь заметно смутился и робко улыбнулся наставнику.

После гибели настоятеля и брата-послушника Ши У остался совсем один. Заботу о нем взял на себя Шэнь Цяо, пообещав отвести в школу Лазоревых Облаков. С того дня он всю дорогу оберегал его, как учитель и нежный отец. Неудивительно, что мальчик всем сердцем его полюбил и привязался как к единственному родному человеку. Однако их совместное путешествие неумолимо подходило к концу, до школы Лазоревых Облаков уже рукой подать, а предсмертный завет настоятеля Чжу Лэнцюаня вот-вот должен был исполниться. Грядет неминуемая разлука. Мальчик это понимал, и ему было безотчетно грустно.

Чтобы его утешить, Шэнь Цяо сказал:

– Не волнуйся, уйду я не сразу. Сначала посмотрим, как ты приживешься, а там и решим.

Он не стал рассказывать Ши У о своих опасениях. Некогда школу Лазоревых Облаков причисляли к крупнейшим, однако в последние десятилетия она переживала упадок. Лишь благодаря исключительному таланту Чжао Чиин, какой не встретишь и раз в столетие, слава обители начала потихоньку расти. Однако никакая школа боевых искусств не может держаться на плечах одного человека. Каким бы великолепным бойцом ни была Чжао Чиин, даже ей было нелегко противостоять упадку. К тому же поговаривали, что несколько лет назад она ушла в затвор и поставила управлять делами школы своего шисюна Юэ Куньчи, а тот с неба звезд не хватал.

Не стоит забывать и о самом Чжу Лэнцюане, что направил Шэнь Цяо и Ши У в родную обитель. Несомненно, у него были весомые причины навсегда покинуть школу Лазоревых Облаков, и если уж Шэнь Цяо и Ши У доведется узнать подробности, они окажутся не из приятных. Вместе с тем возникал закономерный вопрос: примут ли адепты Лазоревых Облаков мальчика? Шэнь Цяо доподлинно не знал, но твердо решил: если Ши У придется им не по душе, он не станет оставлять его, дабы ему не пришлось терпеть жестокость, лишения и обиды.

Сам Ши У и не подозревал, что все думы Шэнь Цяо посвятил его дальнейшей судьбе. Шагая за новым учителем, он страшно волновался. А вдруг с адептами Лазоревых Облаков будет трудно ужиться? Как они его примут? И все же куда больше он тосковал о предстоящей разлуке с Шэнь Цяо.

Они уже миновали половину пути, как вдруг Шэнь Цяо заметил одну странность. Он знал, что все школы боевых искусств, располагающиеся в горах, обязательно выставляют стражу. Там, где порядки были построже, несли дозор прямо у подножия, а там, где нравы посвободнее, встречали гостей на середине подъема. Но вот они подошли едва ли не к самым воротам обители, а им никто так и не попался. Как ни посмотри, дело странное.

Похоже, Ши У тоже почуял неладное: до сих пор он по-прежнему держался за краешек одежд Шэнь Цяо, но теперь потихоньку отпустил. Он понимал: если на них нападут, а он пристанет к учителю, тот не сможет их как следует защитить.

Вдруг мальчик кое-что заметил и выкрикнул:

– Учитель Шэнь, глядите!

Как выяснилось, Ши У заметил в траве у обочины, совсем рядом с каменистой тропкой, чей-то сломанный меч. Шэнь Цяо видел плохо, поэтому его подопечный сбегал туда, поднял осколок и принес его показать. Шэнь Цяо тщательно ощупал место излома и сразу понял, что клинок сломался под напором неимоверной силы. Однако владельца поблизости ни учитель, ни ученик не наблюдали: то ли он сорвался с обрыва, то ли сбежал.

Подумав немного, Шэнь Цяо с тревогой предупредил:

– Будь осторожен. Наверху может притаиться угроза. Лучше ступай прямо за мной.

Мальчик безоговорочно послушался, и дальше они передвигались гуськом. Как Шэнь Цяо и предполагал, чем выше они поднимались, тем чаще на их пути попадалось сломанное оружие. Со временем в траве показались и тела: одно, второе… Вскоре их оказалось великое множество, и нельзя было определенно сказать, кто это, – адепты Лазоревых Облаков или враги, напавшие на обитель.

Вдруг позади раздался чей-то окрик:

– Стой! Кто идет?

Голос неизвестного еще звучал, а в спину Ши У уже целилось острие меча. Уловив ухом знакомый свист, Шэнь Цяо, ничуть не изменившись в лице, схватил мальчика за одежду, толкнул себе за спину, а сам встал впереди. Незнакомец и глазом моргнуть не успел, как они поменялись местами, и в следующее мгновение Шэнь Цяо уже храбро принял острие выставленной ладонью. То была вовсе не небрежность: направив поток истинной ци во вражеское оружие, он тем самым без труда отклонил клинок в сторону – обнажать Скорбь гор и рек и вовсе не потребовалось. Взмах рукава – и Шэнь Цяо уже держит напавшего за запястье.

– Монах Шэнь?! – в удивлении вскричал тот.

– А вы… – начал Шэнь Цяо, вглядываясь с прищуром в стоящего перед ним, однако черты лица мужчины слишком расплывались, и даос так и не смог угадать, кто на них напал.

– Я Фань Юаньбай, адепт школы Лазоревых Облаков, к вашим услугам! – поспешил представиться незнакомец. – Ранее мы встречались с вами в усадьбе семейства Су.

Шэнь Цяо ненадолго задумался и, к счастью, припомнил тот день. Он вместо Янь Уши прибыл на пир по случаю дня рождения госпожи Цинь и повстречал там немало именитых воителей вольницы-цзянху. Среди них, кажется, были адепты школы Лазоревых Облаков, что расположена на горе Тайшань.

– Скажите, монах Шэнь, – тем временем стал расспрашивать Фань Юаньбай, – что привело вас сюда?

В его тоне слышалось явное беспокойство, и все же он сумел набраться терпения и вежливо обратиться с вопросом, поскольку сам по себе был приятным малым, к тому же еще помнил поединок Шэнь Цяо и Дуань Вэньяна. В тот день он на многих произвел глубокое впечатление, в том числе и на Фань Юаньбая.

Шэнь Цяо вкратце рассказал о связи Ши У со школой Лазоревых Облаков и в доказательство велел ученику показать деревянную бирку. Фань Юаньбай тщательно ее изучил и недоуменно признался:

– Конечно, мне доводилось слышать имя дедушки-наставника, однако я не ведаю, отчего он покинул школу. Но раз вы пришли с таким делом, отчего бы вам, господа, не подняться вместе со мной к старейшинам и не изложить эту историю?

– Благодарю вас, господин Фань, – сердечно ответствовал Шэнь Цяо. – Если позволите, хотелось бы узнать, что за несчастье случилось в обители? По дороге сюда мы нашли множество обломков оружия и мертвецов.

Фань Юаньбай горько усмехнулся:

– Раз уж вы об этом упомянули, следует сказать, что я пришел не из обители. Мне нужно было отлучиться навестить родителей, и как раз сегодня я возвращался назад. Еще у подножия я заметил неладное: положенный караул исчез. И чем выше я забирался, тем больше меня брал страх. Заметив чужаков, я прежде вас не признал, вот и подумал, что…

Договаривать «передо мной враги, а не друзья» он не стал.

– В таком случае время не ждет, – обеспокоенно заметил Шэнь Цяо. – Нужно как можно скорее пойти и узнать, что у вас случилось. Ежели окажется, что в школе все в порядке, – тем лучше для нас. Наши сердца хотя бы успокоятся.

Фань Юаньбай горячо поддержал его, и все трое поспешили наверх, к воротам обители. Все они чувствовали нарастающую тревогу, ведь на каждом шагу им попадалось все больше мертвецов и обломков мечей. И если по первости Фань Юаньбай всячески старался сохранить присутствие духа и то и дело останавливался, дабы поискать среди тел уцелевших, то вскоре он бросил эту затею. После очередного трупа бедняга вдруг побелел как полотно и некоторое время не мог проронить ни слова.

Позже из его скупых пояснений Шэнь Цяо вытянул, что среди погибших гораздо чаще встречаются адепты Лазоревых Облаков. Кто были остальные, он не знал. Неизвестного врага вооружили мечами, и на каждом был выгравирован знак «Дунчжоу» – «Союз Восточных земель».

– Союз Восточных земель? Это такая школа? – полюбопытствовал Ши У. Ему думалось, что он не слышал о них сугубо из-за своего невежества, ведь мальчик только-только стал частью вольницы-цзянху, однако, к его удивлению, тот же Фань Юаньбай наморщил лоб в раздумьях. Ответить он ничего не ответил, и за него сказал Шэнь Цяо:

– На Центральной равнине такого союза нет, но есть в Когурё.

– Верно, – подтвердил Фань Юаньбай. – В Когурё он считается крупнейшим среди подобных союзов мастеров боевых искусств. Я тоже слышал о нем. Однако Когурё – чужая страна, наша школа никогда не имела с ними дел. Отчего же вдруг они напали на нас?

Беседа их ничуть не задержала: поднимались они стремительно, и, как только добрались до вершины, ветер принес им отчетливые звуки кровопролитного сражения. Шэнь Цяо обладал куда более острым слухом, чем его спутники, оттого кроме звона оружия и гула толпы он сумел разобрать отдельные крики и брань.

Удостоверившись, что дела обители плохи, Фань Юаньбай выхватил из ножен меч и ринулся во двор. Его знакомцы остались на месте. Вдруг Ши У подергал Шэнь Цяо за рукав и шепнул:

– Учитель Шэнь, идите за мной. На земле много мертвых.

Его предусмотрительная забота согрела обледеневшее сердце Шэнь Цяо. Согласно кивнув, он сказал:

– Хорошо, – и протянул мальчику руку.

А в это время Фань Юаньбай уже добрался до ворот. Он и ранее подозревал, что не застанет ничего хорошего, однако вышло еще хуже: от зрелища, представшего его глазам, защемило в груди. Некогда процветающую обитель, где царили мир и согласие, утопили в крови. Тела адептов были повсюду. На земле собирались алые реки и ручьи, как после обильного ливня, и, переполнив почву, медленно текли нескончаемым потоком вниз.

Вслед за Фань Юаньбаем во двор вошли Шэнь Цяо и его подопечный. Ужасная картина разорения поразила их ничуть не меньше. Ши У не знал этих людей, что отдали свою жизнь за школу Лазоревых Облаков и закрыли свои очи навсегда, к тому же рядом с ним был Шэнь Цяо, которому мальчик всецело доверял, а потому он с некоторым успехом держал себя в руках. А вот Фань Юаньбай не выдержал: еще недавно он денно и нощно совершенствовался бок о бок с погибшими братьями и сестрами по учению и почитал их как родных. Когда он уходил на полгода повидаться с родителями, многие из них шутили и смеялись с ним на дорожку, прося привезти им что-нибудь вкусное или необычное, а теперь все они лежат на земле, немые и холодные как лед. Глаза Фань Юаньбая наливались кровью, пока он глядел на их мертвые лица. Сердце его переполнилось скорбью и гневом.

Чуть опомнившись, он вдруг заметил неподалеку горстку адептов, что из последних сил пыталась дать отпор врагу, и немедленно бросился к ним с мечом наголо. Он уж было обрушил его на первого попавшегося налетчика, как вдруг застыл в немом изумлении. Все… все сражающиеся носили одежды, принятые в школе Лазоревых Облаков! Всюду мелькали знакомые лица!

– Шиди Ли! Шиди Цяо! Прекратите! Да что тут творится-то? – крикнул он первым, кто попался ему на глаза и кого он узнал.

Разумеется, его никто не послушал. Бой был в самом разгаре, и разгоряченные сражением воины не собирались отступать. Звонко и в такт звенели клинки, солнце плясало на острых лезвиях, слепя глаза.

Между тем Фань Юаньбай все не мог взять в толк, что же такого случилось, что половина его братии вдруг стала убивать другую половину. Как вышло, что соученики ополчились друг против друга? Его охватило страшное смятение, глаза застлала пелена, и потому он не заметил, как кто-то направил острый меч прямо ему в спину.

Однако враг не успел вонзить его. Вместо этого он истошно завопил и, придерживая запястье, покатился по земле с причитаниями. Кто-то напал на него и не позволил совершить злодейство.

– Будь осторожен, не подставляй спину, – раздался позади спокойный голос Шэнь Цяо.

Несколько придя в себя, Фань Юаньбай сердечно поблагодарил Шэнь Цяо за то, что тот спас ему жизнь, и следом набросился на злоумышленника. К его огромному удивлению, им опять же оказался адепт Лазоревых Облаков.

– Ты ведь Сюэ Ци, ученик старейшины Лу? Зачем ты напал на меня? – накинулся на него Фань Юаньбай.

Тот как будто не собирался отвечать, но вдруг заметил позади него Шэнь Цяо и тут же догадался, что именно этот пришлый одним ловким выпадом перерезал ему сухожилия на запястье. Подозревая, что одной рукой дело не кончится, Сюэ Ци страшно перепугался и смущенно забормотал:

– Да просто… просто глава здесь, а твой учитель, старейшина Юэ, не захотел уступать пост… Вот и приказал ученикам биться с нами насмерть… Чем больше Фань Юаньбай его слушал, тем меньше понимал. Наконец он потерял терпение и резко оборвал его блеяния:

– Что за вздор! Учитель всем сердцем предан нашей школе! Как может он принудить главу отказаться от поста?!

– Не знаю! – закричал Сюэ Ци. – Я правда ничего не знаю! Я просто исполнял приказ! Не убивай меня!

Шэнь Цяо тихо подошел к Фань Юаньбаю и надавил тому на плечо, давая знак успокоиться. Вместе с тем он сказал:

– Мы еще не внутри, а снаружи. Прежде всего, надо осмотреть внутренние дворики и павильоны. – Тут он перевел взгляд на Сюэ Ци и осведомился:

– Где твой учитель?

Он говорил негромко, но каждое слово необыкновенно четко прозвучало в ушах Сюэ Ци – тот задрожал от страха.

– Внутри… Сражается со старейшиной Юэ… – пролепетал он.

Тут уже Фань Юаньбай утратил всякое терпение. Перехватив меч поудобнее, он ринулся напролом, прямо во внутренний дворик, дабы выискать среди сражающихся старейшин. Разумеется, ему тут же преградили дорогу и прежние соученики, и, как видно, адепты Союза Восточных земель, и какие-то незнакомцы в черных одеждах, но все как один были с высокой переносицей и глубоко посаженными глазами.

После нескольких стычек Фань Юаньбай стал выбиваться из сил и заметно сдавать: движения его потеряли стремительность и точность, и в конце концов он едва не погиб от вражеской атаки. К счастью, Шэнь Цяо следовал за ним неотступно, будто тень, и всячески отводил от него роковые удары.

Что до Ши У, то мальчику этот бой давался как будто легче, чем Фань Юаньбаю, и справлялся он прекрасно, даром что, как говорится, только-только вышел из тростниковой хижины. И пусть он сжимал самый обыкновенный меч, подобранный где-то по дороге, но умело пользовался каждой стойкой, каждым ударом из тех, каким научил его Шэнь Цяо. В отличие от Фань Юаньбая, чья душа пребывала в смятении, Ши У был безмятежен и собран, ведь за ним приглядывал его талантливый учитель. Постепенно рука мальчика окрепла, выпады пошли стремительнее и тверже, притом в них не было ничего кровожадного: Ши У видел перед собой не врагов, а сугубо соперников в поединке, с кем надо поупражняться, но не более того.

Тем не менее боевого опыта у Ши У толком не было, и поначалу он чрезмерно волновался. С большим трудом одолев своего первого противника, мальчик следом обернулся к Шэнь Цяо, ища его одобрительных слов и улыбки.

– Как я справился, учитель Шэнь? – выпалил он.

Разумеется, Шэнь Цяо не оставил его без награды и поощрительно улыбнулся:

– Ты хорошо держишься, но не забывай об осторожности, – сказав так, он мягко коснулся плеча ребенка – Ши У ощутил прилив бодрости, и на душе его стало спокойнее и теплее.

– Хорошо! – выкрикнул он.

* * *

Тем временем во внутреннем дворе главарь сего налета, Жуань Хайлоу, выбил меч из рук Юэ Куньчи, оставленного главенствовать в обители, пока настоятельница, Чжао Чиин, пребывает в затворе. Едва меч вылетел из рук Юэ Куньчи, как ему достался еще один удар в поясницу, отчего старик невольно отступил на три шага и врезался спиной в колонну. Не удержавшись, Юэ Куньчи упал, и его ученики бросились его поднимать, но тот даже не взглянул на них. Обидчика Жуань Хайлоу он тоже не удостоил взглядом, зато рявкнул старейшине Лу Фэну, стоявшему посреди внутреннего двора:

– Лу Фэн! Значит, это ты сговорился с чужаками, дабы они напали на школу Лазоревых Облаков?! Что за бесстыдство! Предатель! Ты недостоин называться учеником нашей школы!

Лу Фэн нахмурился:

– Не тебе решать, достоин я или нет, Юэ Куньчи. Пусть выйдет глава Чжао и сама это скажет.

Старейшина скрипнул зубами. Предатель Лу Фэн прекрасно понимал, что шимэй Чжао в затворе и ее никоим образом нельзя тревожить. Потому-то негодяи и вознамерились напасть именно сейчас.

– Когда ты был маленьким, учитель беспрестанно ругал тебя и доводил до слез, – Жуань Хайлоу первым прервал затянувшееся молчание. – А я каждый раз спускался с горы, чтобы купить тебе сладостей. Учитель не забывал напоминать тебе, что ты бестолковый увалень, а я учил тебя боевому искусству, дабы он остался доволен. Верно, ты уже запамятовал, сколь много я для тебя сделал?

– Ничуть. И не смею забыть, – твердо ответствовал Юэ Куньчи. – Я всю жизнь буду помнить твою доброту, дядюшка Жуань! Но теперь ты спелся с Союзом Восточных земель и женился на дочери правителя Когурё! Обретя власть, ты привел чужаков на родную гору и принялся убивать соучеников! Ты сговорился с другими предателями-старейшинами и с алчными тюрками, дабы силой присвоить пост главы! Как можно столь ненавидеть родную школу и собственных братьев по учению!

На его отповедь Жуань Хайлоу криво усмехнулся и грозно повел свою речь:

– Не всади твой учитель мне нож в спину, и я бы не сделался тем, каков есть сейчас! Как говорится, тем ничтожным, на кого с негодованием указует тысяча мужей! Да разве я влачил бы свои лучшие годы в Когурё, если бы не пришлось в тоске и печали покинуть родные края? Если б я мог переступить порог родной школы? Но ты и знать не хочешь, сколь много тягот и невзгод мне пришлось вынести, дабы заслужить благосклонность главы Союза Восточных земель и стать его личным учеником! Двадцать лет минули в мгновение ока! Как жаль, что твой учитель давным-давно умер, иначе я бы с большой охотою потребовал, чтобы он ответил мне по справедливости!

За ними со стороны наблюдал некий юнец по имени Пу Аньми. Долгое время он молчал, но тут решил высказать свое замечание:

– Послушайте меня, господин Жуань, господин Лу, к чему вести с ним долгие беседы? Чжао Чиин в затворе, выйти не может, а между тем Юэ Куньчи прибрал пост настоятеля и сосредоточил в своих руках огромную власть. Он счастлив и волен делать все, что вздумается. А теперь вы пришли и требуете уступить пост вам. Разве он послушается? Разумеется, это не в его интересах. Как бы то ни было, убитых сегодня – несть числа, так отчего же не убить и его? Всех несогласных мы заменим. Даже если Чжао Чиин выйдет из затвора раньше времени, она одна не поднимет больших волнений.

– Верно сказано! – горячо поддержал его Лу Фэн и, обернувшись к давнему другу и соученику, добавил:

– Шисюн Жуань, как видишь, силы Юэ Куньчи на исходе, пустыми разговорами он лишь тянет время! Давай же избавимся от него, а там видно будет. Хуэй Лэшань в прошлом сильно тебе задолжал, так пусть ученик расплатится за содеянное!

Жуань Хайлоу без лишних слов ринулся вперед, взмыл вверх и уже занес руку, дабы обрушить удар на Юэ Куньчи. Тот был уже совершенно измучен, отступить он не мог. Ему ничего не оставалось, кроме как, закрыв глаза, ждать верной смерти.

Но вдруг к нему метнулась Чжоу Есюэ, его ученица, намереваясь любой ценой остановить удар, предназначенный учителю.

В этот же миг, спотыкаясь на каждом шагу, во внутренний двор влетел Фань Юаньбай и увидал это душераздирающее зрелище. Отчаяние и гнев охватили его, и он, не сдержавшись, закричал:

– Шимэй!

Однако он при всем желании не мог защитить свою сестру по учению: Фань Юаньбай был слишком далеко и, даже сорвавшись с места, не успел бы добежать до сражающихся.

Вдруг что-то пронеслось мимо него, едва не коснувшись уха, и в следующее мгновение он увидел, как широкий белый луч разделяет Чжоу Есюэ и Жуань Хайлоу. Все случилось в мгновение ока, и никто не успел сообразить, что произошло.

Даже если бы Жуань Хайлоу заметил направленную на него атаку, он бы все равно не сумел защититься: паря над землей, он уже выставил ладонь, где собрал немало истинной ци, готовый направить ее вместе с порывом ветра в Юэ Куньчи. Но тут из ниоткуда появился белый луч и, словно правитель всея Поднебесный, разом остановил и развел сражающихся. Он с легкостью развеял ци, которую успел собрать на ладони Жуань Хайлоу, – руку напавшего пронзила нестерпимая боль, и он поспешил опуститься на землю. Там, где он только что скапливал для удара истинную ци, пролег глубокий разрез, который изрядно кровоточил.

Никто из присутствующих не понял, что это Шэнь Цяо воплотил «намерение меча», уже граничащее со ступенью «сердца меча». Многим было не до таких тонкостей: сколько-нибудь толковых учеников обители измучила затяжная битва, а что до простых, то они и подать голос не смели и были до крайности подавлены случившемся. Жуань Хайлоу и другие предатели, быть может, и распознали «намерение меча», но не пожелали об этом сказать, дабы ненароком не воодушевить противника.

– Это кто еще явился?! – рявкнул Жуань Хайлоу, придерживая кровоточащую ладонь.

– Шэнь Цяо, – просто представился пришлый, убирая меч в ножны. Голос его звучал тихо и мягко, но достигал до ушей каждого, кто был во внутреннем дворе.

Никто и бровью не повел, лишь Пу Аньми изменился в лице, словно призрака увидел.

– Ты и есть Шэнь Цяо?!

– Вижу, молодой господин узнал меня, – заметил Шэнь Цяо. – Осмелюсь спросить, как ваше имя?

«Не может быть! Просто не может быть!» – подумал про себя Пу Аньми.

Несмотря на потрясение, он мигом взял себя в руки и скривил губы в некое подобие улыбки.

– Мой учитель Кунье наверняка знаком монаху Шэню.

Шэнь Цяо поистине обладал прекрасной выдержкой: на это объяснение он даже бровью не повел, хотя ему назвали имя того, кто погубил его, сбросив с вершины пика Полушага.

– Верно, можно сказать, он мой старый друг, – невозмутимо откликнулся он.

Вооружившись громким именем своего учителя, Пу Аньми набрался храбрости и теперь звучал куда более уверенно:

– После поединка на пике Полушага учитель так беспокоился о монахе Шэне, так волновался! Он переживал, что вы погибли, упав с обрыва, но, по счастью, Небо вам благоприятствует. Как вижу, вы живы, монах Шэнь. Мой учитель уже скоро прибудет, быть может, уже завтра поднимется на эту гору. Как славно, что старые добрые друзья встретятся вновь! Несомненно, монах Шэнь будет рад увидеться с ним и провести некоторое время!

Услышав про поединок на пике Полушага, присутствующие наконец-то сообразили, кто такой этот Шэнь Цяо, и стали бросать на пришлого презрительные взгляды, от которых Ши У стало не по себе. Разозлившись, что люди так принимают его дорогого наставника, он нахмурился и чуть выступил вперед, как бы заслоняя его от толпы.

Шэнь Цяо будто бы прочел мысли ученика – уголок его рта дернулся в ласковой улыбке. Протянув руку, он крепко сжал плечо мальчика, успокаивая его и удерживая от безрассудных слов и поступков.

– Именно так, старые добрые друзья. И нам действительно стоит провести некоторое время вместе, – эхом откликнулся Шэнь Цяо, после чего обернулся к присутствующим и заговорил уже с ними:

– Господа! Уверен, вы собрались здесь не из-за меня. Прежде всего, вам следует разрешить ваши дела.

– Имя монаха Шэня дошло даже до меня в Когурё, – вступил в беседу Жуань Хайлоу. Говорил он холодно и надменно. – Сегодня я поистине рад встрече с вами, однако здесь вершатся внутренние дела школы Лазоревых Облаков. Зачем же монах Шэнь вмешался в них без веской на то причины? Как вы это объясните?

Будь на месте Шэнь Цяо кто-то другой, Жуань Хайлоу уже напал бы на него, но упреждающий удар, который нанес пришлый, поверг всех в страх и трепет, и теперь присутствующие справедливо опасались его.

Шэнь Цяо вздохнул:

– Я ничуть не желаю вмешиваться во внутренние дела школы Лазоревых Облаков. Я лишь привел на гору вашего ученика младшего поколения, дабы возвратить его к истокам. Но что мне оставалось делать, когда я увидал, что сию обитель изничтожают до основания?

– Монах Шэнь, о каком ученике младшего поколения вы говорите? – озадаченно спросил Юэ Куньчи.

Отвечая на его вопрос, Шэнь Цяо вкратце рассказал историю Ши У.

Юэ Куньчи так и ахнул:

– Значит, он ученик дядюшки Чжу?!

Стоявший в стороне Жуань Хайлоу вдруг расхохотался.

– Ну что за чудеса! Невероятно! Кажется, сегодня поистине мой счастливый день: все старые друзья в сборе! Пусть Чжу Лэнцюань не явился сам, зато прислал своего ученика! А будь он здесь, я бы любезно попросил его восстановить справедливость и рассказать, как все было на самом деле. Заслуженно ли меня изгнали из школы? Или то были бесчисленные козни Хуэй Лэшаня!

Юэ Куньчи тяжко вздохнул:

– Дядюшка Жуань, в этой речи я в последний раз называю тебя дядюшкой по учению. Знай же: учитель на смертном одре упоминал и о былых ошибках, и о застарелых обидах. Он говорил о них с сожалением и раскаянием! Я был при нем и свидетельствую об этом. Учитель счел, что обошелся с тобой несправедливо, и велел мне по-прежнему почтительно называть тебя дядюшкой. Однако все это дела давно минувших дней! Обиды старшего поколения! Пускай ты позабыл свое родство с братьями по учению, но как можно забыть доброту учителя, что тебя воспитал?! А ныне ты… ныне… – он запнулся, обводя взглядом мертвых учеников, чьи тела усеяли весь двор.

Куда ни посмотри – всюду смерть и страдания. От горя дыхание Юэ Куньчи перехватило, и он не сразу смог продолжать. А когда вновь заговорил, в его голосе слышалась скорбь:

– Чем провинились пред тобой молодые ученики обители? Обидеть тебя они не могли, тех событий не знают. Отчего им нужно было умереть? Неужто без какой бы то ни было причины? А ты, старейшина Лу Фэн, и вовсе сговорился с чужаками!

Терпение Лу Фэна лопнуло, и он грубо оборвал причитания Юэ Куньчи:

– Довольно! Вечно ты как баба воешь! Терпеть этого не могу! Да если бы Чжао Чиин хоть немного думала о делах обители, наша школа не влачила бы столь жалкое существование! Наша обитель никчемна! А эти, что погибли, плохо владели боевым искусством. И поделом им! Если у тебя осталась хоть капля здравого смысла, сейчас же уступи пост главы нам! В чьих бы руках ни оказалась школа Лазоревых Облаков, всяк справится лучше тебя!

– А если откажусь? – стал строптивиться Юэ Куньчи.

Тут в разговор вмешался Пу Аньми. Рассмеявшись, он заметил:

– Сейчас Чжоу воюет с Ци, и чжоусцы наступают яростно – Ци обречена. Глава Жуань и старейшина Лу уже перешли на сторону ВосточноТюркского каганата и поклялись в верности Эрфу-хану. В награду они получили высокие должности и титулы. Если старейшина Юэ поглядит на положение обители беспристрастно и уговорит школу Лазоревых Облаков сдаться без боя, его будет ждать великое будущее.

Тут юноше, видимо, припомнилось что-то еще, и он, обернувшись к Шэнь Цяо, добавил:

– Чуть не забыл сообщить монаху Шэню: вашему шиди, нынешнему настоятелю-чжанцзяо горы Сюаньду, Эрфу-хан недавно пожаловал титул Совершенного человека и Священного учителя Мира и Процветания горы Юйян. Поистине радостная весть! А ведь, не проиграй вы моему учителю, этот титул пожаловали бы вам, не так ли?

Шэнь Цяо чуть нахмурился, но вовсе не потому, что остался без титула. – Стало быть, Юй Ай и Кунье направляются сюда?

Пу Аньми рассмеялся:

– Совершенный Юй – нет. Прибудет только мой учитель. Но если монаха Шэня заинтересовали вести, что я принес, вы можете дождаться учителя вместе со мной, дабы после отправиться к Эрфу-хану. Не сомневаюсь, он будет счастлив познакомиться с монахом Шэнем.

– Пусть я всего лишь бедный монах, скитающийся по белу свету, – бесстрастно начал Шэнь Цяо, – но я никогда не стану служить разбойнику, который только и знает, что грабить да убивать!

Свой ответ он закончил страстно, и его отповедь вмиг стерла улыбку с уст Пу Аньми. Вскинувшись, тот возмутился:

– Вы хоть понимаете, что говорите?! Не иначе как решили, что вам все дозволено и можно ни с кем не считаться, раз Янь Уши вам покровительствует!

– Я никогда так не считал, – сухо заметил Шэнь Цяо.

Пу Аньми вдруг бросил гневаться и заулыбался:

– Тогда, монах Шэнь, лучше вам знать, что Янь Уши в скором времени не сможет защитить даже себя. Чем надеяться на него, не лучше ли пойти на службу к процветающему Тюркскому каганату? Насколько вижу, монах Шэнь уже восстановил больше половины прежних сил, а Эрфу-хан ценит талантливых людей. Ежели поклянетесь ему в верности, он, несомненно, пожалует вам уважаемую должность и возвысит так же высоко, как и вашего шиди. Вы и посоперничать с ним сумеете. Что скажете?

– Премного благодарен и высоко ценю вашу любезность, но вынужден отказаться, – безупречно вежливо, но все так же сухо ответствовал Шэнь Цяо.

Увидев, что ему попался упрямец, кого не убедить ни угрозой, ни лаской, Пу Аньми окончательно рассердился и уж было думал что-то сказать, но тут в разговор вмешался Лу Фэн:

– Господин Пу, даже если между вами произошло какое-то недоразумение, давайте отложим эти разбирательства на потом. Все-таки сейчас важнее всего уладить дело со школой Лазоревых Облаков, ибо, как говорится, ночь длинна и снов много – всякое может случиться, время терять нельзя!

Пу Аньми кивнул и перевел взгляд на Жуань Хайлоу.

– В этом деле решающее значение имеет лишь мнение главы Жуаня. Глава Жуань, что прикажете?

Его любезность и готовность помочь были обусловлены сразу несколькими вещами. Прежде всего, Жуань Хайлоу входил в Союз Восточных земель и считался там не последним человеком. К тому же он женился на дочери правителя Когурё и теперь стоял выше многих. Пользуясь тем, что Северная Чжоу объявила войну Ци, Восточно-Тюркский каганат возжелал заполучить себе во владение восточную часть Ци, что отвечало интересам Когурё. Переговоры о разделе северного государства велись уже давно, все земли между собой поделили, и теперь участники соглашения понемногу исполняли сей замысел. Когда многочисленные войска Чжоу вторгнутся в земли Ци, империя бросит все силы на запад, а тем временем ВосточноТюркский каганат и Когурё легко получат свое на востоке.

Иными словами, нападение на школу Лазоревых Облаков было лишь одним из неприметных звеньев этой цепи событий, которая вела к господству Тюркского каганата. Не сказать, что эта обитель однажды бы пригодилась тюркам, но то было одолжение Жуань Хайлоу, а он, как уже было сказано, приходился зятем правителю Когурё, союзнику тюрок. Более того, этот человек поклялся Тюркскому каганату в верности, за что его следовало вознаградить и проявить к его чаяниям всяческое уважение. Вот каган вместе с Союзом Восточных земель и направил в обитель людей, дабы те помогли Жуань Хайлоу свести старые счеты.

Услышав вопрос Пу Аньми, Жуань Хайлоу взглянул на Юэ Куньчи и сурово сказал:

– Даю тебе последний шанс: сдавайся, и тогда тебе не придется умирать.

Получив тяжкую рану в последней стычке с Жуань Хайлоу, Юэ Куньчи теперь сидел у колонны и все прижимал к груди руку. Задыхаясь, он надменно произнес:

– Школа Лазоревых Облаков, быть может, не отличается громкой славой, однако в ее наследие вложены все силы и чаяния многочисленных поколений! И я, Юэ Куньчи, адепт школы Лазоревых Облаков, не посмею опозорить своих предков! Лучше уж умереть, чем сдаться!

На это налетчик расхохотался во все горло:

– Прекрасно! Пусть Хуэй Лэшань был вероломным лицемером, но ученик его, как видно, человек непреклонной воли! Я помогу тебе исполнить последнее желание!

Вопреки столь громким словам Жуань Хайлоу то и дело поглядывал на Шэнь Цяо с опаской, подозревая, что тот вновь вмешается. Он хотел было что-то сказать, но тут Пу Аньми как будто догадался, что его тревожит, и с готовностью встал между Шэнь Цяо и Юэ Куньчи. Свой вызов он сопроводил словами:

– Позвольте же испытать, насколько оправился монах Шэнь!

Кунье был личным учеником Хулугу, к тому же левым сяньваном – среди тюрок он занимал высокое положение и пользовался известным уважением. Пу Аньми же был его старшим учеником и тоже принадлежал к тюркской знати, а потому оценивал себя весьма высоко. Даже воочию увидев всю мощь «ци меча», какую невольно показал Шэнь Цяо, Пу Аньми не слишком впечатлился и не счел даоса серьезным противником. В конце концов, он, как и другие тюрки, знал, что здоровье бывшего настоятеля Сюаньду подорвано ядом «Радость от встречи», которому не найти противоядия, да и на глазах Шэнь Цяо он заметил характерную туманную пелену, что означало: видит он плохо.

Составив мнение о противнике, Пу Аньми тут же нанес свирепый смертоносный удар. Он хотел сразу заполучить огромное преимущество, дабы расправиться с Шэнь Цяо одним махом, и так слепец не сумеет помешать их замыслам.

В сражении Пу Аньми пользовался мечом-дао, и его боевое искусство заметно отличалось от приемов воителей цзянху: оно было напористым и жестоким, как и подобает тюрку. Так сражается степной волк-одиночка, расчищая себе путь. Обычно, стоило лишь мелькнуть его клинку на поле боя, как враги приходили в страх и трепет, страшились, как говорится, и завываний ветра, и криков журавлей. Неудивительно, что, завидев Пу Аньми, многие чуть ли не разбегались, стремясь спасти свою шкуру.

Вдохновленный прошлыми победами, юноша рубанул по Шэнь Цяо резко и мощно, вложив в удар всю свою силу. Иному противнику тут же бы почудилось, что сама гора Тайшань обрушилась на его плечи. Тем, кто стоял поодаль, от истинной ци, направленной Пу Аньми, стало тяжко дышать.

Меч тюрка пронесся стремительно, словно молния, однако Шэнь Цяо на прежнем месте не оказалось – он проворно отступил на три шага, уклоняясь от лезвия, жаждущего его крови. Вот только это отступление не польстило самолюбию Пу Аньми: он вовремя увидел, что его противник даже не обнажил меч! Что же это значит?

Увы, лишь то, что враг не считает поединок достаточно серьезным. Более того, он полагает, что и вовсе можно обойтись без клинка!

Пу Аньми чуть изменился в лице: он чувствовал, что его хотят поставить на место, и не желал терпеть унижения.

Ах, до чего же заносчив Шэнь Цяо! А ведь именно Кунье, учитель Пу Аньми, нанес сокрушительное поражение этому даосу! Да как он смеет презирать тюрок? По какому такому праву?!

Но раз первый удар пришелся мимо, Пу Аньми ничего не оставалось, кроме как нанести следующий. Быстрее ветра в его голове пронеслась неожиданная мысль, и юноша, бросившись вперед, взлетел и вскинул над головой вдруг засиявший меч. В отличие от прошлого удара, что внезапно обрушил на врага невероятную тяжесть, в следующий Пу Аньми послал совсем другую ци, которая стала накатывать на Шэнь Цяо волнами, подобными тем, что бьются о берег.

Казалось, он взлетел, занес меч и обрушил один удар, но на деле прокатилась волна «ци меча», у которой было целых шесть прибоев, и каждый куда мощнее предыдущего. В среднем мастер его лет мог надеяться только на четыре прибоя, или же, иначе сказать, на четыре слоя «ци меча», однако Пу Аньми с самого детства считали необыкновенным дарованием, и к своему возрасту он умел посылать целых шесть прибоев, отчего несказанно возгордился собой.

Только при втором ударе Шэнь Цяо соизволил обнажить меч.

Меч Скорбь гор и рек загудел: то ли откликнулся на вражескую ци, которая неслась к нему неумолимой волной, то ли после многолетней подпитки истинной ци уже обрел собственный дух и возжелал действовать по своему усмотрению. Видно, клинку не терпелось принять сражение.

Когда Шэнь Цяо занес меч для первой атаки, глаза Ши У широко распахнулись: он узнал в этой стойке «Меч Лазурной волны». Нечто подобное Шэнь Цяо показывал ему на берегу Хуанхэ. Это сочетание ударов называлось «Тихое дуновение свежего ветерка».

Взглянешь на это искусство – и тебя посетит видение соснового леса под полной луной, где ветерок гуляет в кронах. А под сосной сидит человек, чья осанка не уступает стройности окруживших его деревьев. Он рассеянно касается струны циня, и это легкое движение рождает свежее дуновение, что ласкает его лицо, а сверху все сыплются и сыплются дождем лепестки…

Сам удар вышел стремительным, и прежде Ши У не понимал, отчего это искусство называется «Меч Лазурной волны», но вот он увидел в обманчиво небрежном движении Шэнь Цяо что-то особенное, что-то неземное, и разом обо всем догадался. Следом он убедился, что этот небрежный удар рассек все шесть слоев «ци меча», все шесть прибоев!

Пу Аньми глазам своим не поверил: на миг он оцепенел, а когда очнулся, клинок Шэнь Цяо смотрел уже ему прямо в лицо. Юноше ничего не оставалось, кроме как отступить, но Шэнь Цяо и не подумал отойти вслед – он стал упорно теснить противника шаг за шагом. Прежде он, быть может, не стал бы преследовать юнца, но сейчас отчего-то вознамерился довести поединок до конца.

Вот так один наступал, а другой пятился, пока в мгновение ока они не пересекли весь внутренний двор школы Лазоревых Облаков. Однако в тот миг, когда Пу Аньми должен был вот-вот коснуться стены, он вдруг ловко подскочил, перекувыркнулся в воздухе и повис вниз головой на поперечной балке, уцепившись ногами. Зависнув так, он направил свой меч на Шэнь Цяо.

Между тем дела у Юэ Куньчи шли дурно: он ничего не мог противопоставить Жуань Хайлоу. Мало того, что налетчик принадлежал к старшему поколению, так еще и его боевое искусство значительно превосходило жалкие потуги Юэ Куньчи, которого сочли бы сколько-нибудь сильным мастером разве что люди несведущие. Во главе школы он оказался лишь потому, что Чжао Чиин ушла в затвор, из-за чего не могла сама заниматься делами обители. С тех пор целые дни Юэ Куньчи проводил в повседневных хлопотах, разрешая насущные затруднения братии, и внимание боевым искусствам он уделял даже меньше прежнего. Неудивительно, что Жуань Хайлоу с легкостью поверг его. Схватка длилась всего ничего, а несчастный старик уже получил тяжкую рану и без сил повалился на землю, извергая из себя много крови. Но на сей раз Жуань Хайлоу никто не мог помешать, и он уже вскинул ладонь, дабы нанести противнику смертельный удар.

Ши У быстро огляделся: никого, кто бы мог защитить Юэ Куньчи, поблизости не оказалось. Из всех его сторонников могли сражаться лишь двое: Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ – но их взял на себя Лу Фэн, не позволяя прийти на помощь учителю. Все остальные же были посредственностями, их умения никуда не годились.

Скрепя сердце, Ши У с мечом в руке бросился на помощь Юэ Куньчи. Но Жуань Хайлоу даже не взглянул на него. Холодно усмехнувшись, он одним взмахом послал истинную ци в мальчишку и отбросил того назад. Ударившись о чужую ци, Ши У вскрикнул и повалился на спину. Меч выпал из его руки.

Заслышав этот крик, Шэнь Цяо тут же понял, что происходит, – ему и оборачиваться не пришлось. Про себя он неодобрительно покачал головой и тяжко вздохнул: в какой же все-таки упадок пришла некогда величественная школа Лазоревых Облаков!

Не прекращая отражать одну за другой мощные атаки Пу Аньми, он взмахнул мечом в сторону Ши У и Юэ Куньчи. Повинуясь его желанию, «ци меча» устремилась вперед и закрыла их от удара Жуань Хайлоу – вихри на его ладони мигом развеялись. Всего мгновение – и Шэнь Цяо уже сражается с Пу Аньми и Жуань Хайлоу, один против двух!

Увидев, что он сделал, Пу Аньми криво усмехнулся:

– Монах Шэнь поистине из тех, про кого говорят: умелый человек без дела не останется!

Он уже понял, что не сможет воспользоваться Шэнь Цяо в своих интересах, а потому замыслил избавиться от него. С появлением Жуань Хайлоу в качестве противника натиск даоса несколько уменьшился, и Пу Аньми не стал мешкать. Каждый его удар нес смерть, и он стал посылать в Шэнь Цяо уже не шесть прибоев истинной ци, а восемь, и каждый мог, как говорится, снести горы и опрокинуть море.

Другие видели, что Шэнь Цяо приходится трудно: нужно отдновременно отражать и все прибои волны ци, которые посылает в него Пу Аньми, и порывы яростного ветра, которые вырываются из ладоней Жуань Хайлоу. Проще говоря, две руки против четырех. Как бы ни был искусен Шэнь Цяо, но биться сразу с двумя тяжко. Не ровен час, он не поспеет за кем-то из врагов и тогда неминуемо падет.

От этого зрелища сердце Ши У так и колотилось! Однако мальчик не смел издать ни звука: он страшно боялся чем-нибудь отвлечь Шэнь Цяо и помешать ему отбиваться, ведь тот полагался в основном на слух, а не на глаза. Стиснув кулаки, Ши У и не заметил, что он весь в поту, и теперь его пальцы скользят, не желая держаться вместе.

И тут Шэнь Цяо обрушил на врагов невероятно мощный удар, каким впору снести тысячную армию. Куда бы ни указывало острие, всюду разливалась ослепительнобелая «ци меча». Еще немного – и она залила весь двор, коснулась самого неба!

Ударив единожды, Шэнь Цяо немедленно отступил. Он легко оттолкнулся носком от земли и воспарил высоко-высоко. Так он использовал полную мощь цингуна горы Сюаньду – «Радужная тень посреди неба», – который некогда освоил в совершенстве. В мгновение ока даос исчез из виду, а когда появился вновь, он стоял уже за спиной Жуань Хайлоу. Вместе с тем из руки Пу Аньми выпал меч. Судя по кровавой отметине, даос рассек ему жилы на запястье, но юноша даже не взглянул на рану. На его лице застыло ошеломление. Похоже, он никак не мог поверить, что Шэнь Цяо одолел его.

По сравнению с ним положение Жуань Хайлоу было чуть лучше. Он вовремя отпрянул и не позволил атаковать себя со спины. В то же время он не стал отвечать Шэнь Цяо ударом, а направил свои атаки на Юэ Куньчи, намереваясь покончить с ним любой ценой.

Но кто бы мог подумать, что Шэнь Цяо распознает его намерения и снова встанет у него на пути! Увидев его пред собой, Жуань Хайлоу преисполнился негодованием, гнев исказил его черты. Делать нечего, пришлось принять бой, и все же он в ярости закричал:

– Вы хоть знаете, каким подлым и бесстыжим был Хуэй Лэшань, учитель этого человека?! Вы совершенно не отличаете черное от белого, раз пособничаете Юэ Куньчи! Можно сказать, вы помогаете Чжоу творить преступления!

– Подоплека вашей вражды мне неизвестна, и в ином случае я бы не стал вмешиваться, – с напором ответил Шэнь Цяо, – но неужели ученики школы Лазоревых Облаков, чьи тела разбросаны повсюду, тоже должны платить по старым счетам?

– Вся школа Лазоревых Облаков задолжала мне! И порядочно задолжала! – бросил с ненавистью Жуань Хайлоу. – Больше десяти лет я терпел, скрывая свои мысли и чувства! И за этот срок Хуэй Лэшань умер! Так пусть же расплачиваются его ученики! Что тут не так?!

Шэнь Цяо не стал ему отвечать. Когда сердце человека настолько охвачено злобой, то никакие уговоры и увещевания уже не помогут. К тому же Жуань Хайлоу пошел на сговор с тюрками, привел в родную обитель чужаков и погубил столько молодых адептов! Теперь у школы Лазоревых Облаков почти никого не осталось. Очевидно, никаких добрых намерений этот человек не имеет.

Противники обменивались ударами все быстрее и быстрее, и, хотя Жуань Хайлоу не был известен среди мастеров боевых искусств Центральной равнины, он оказался серьезным противником. Как-никак, в молодые годы он считался самым талантливым из учеников школы Лазоревых Облаков. К тому же, сбежав в Когурё, Жуань Хайлоу стал добывать в чужой стране славу и мигом поднялся в Союзе Восточных земель, сделавшись старейшиной. Неудивительно, что за ним стояло определенное мастерство. С такой силой он мог претендовать на то, чтобы быть лучшим из лучших в цзянху.

Что до Шэнь Цяо, то он, пусть взрастил в себе новое основание, вернуть прежние силы так сразу не мог – на все требовалось время, и за одну ночь тут ничего не добьешься. Он восстановил чуть больше половины прежней мощи с тех пор, как был в расцвете своего боевого искусства. Иначе говоря, теперь его не тревожили остатки яда и старые раны, отчего движения даоса сделались точнее и легче. При своем нынешнем здоровье он мог не опасаться внезапного нападения: Шэнь Цяо стал слышать и видеть лучше, а также гораздо отчетливее чувствовать потоки ци. И все же он не мог уследить за всем, что происходит во внутреннем дворе.

Понаблюдав за ним, Пу Аньми весьма скоро раскусил, какова его слабость. И у него возник коварный замысел. Пару мгновений он, прищурившись, оценивал, когда можно вступить в сражение, и вот подходящая возможность выпала на его долю! Отражая очередной порыв ветра, отправленный Жуань Хайлоу, Шэнь Цяо повернулся к молодому тюрку спиной, и тот не мешкая бросился к нему, дабы пронзить его мечом!

– Учитель Шэнь!

– Монах Шэнь, берегитесь!

Ши У и Юэ Куньчи вскричали разом, надеясь предупредить его. Все это время они пристально наблюдали за поединком и загодя заметили неладное. Увы! Один из них был тяжело ранен, а второй не владел боевыми искусствами в достаточной степени, следовательно, никто из них не мог броситься на помощь. Впрочем, Ши У все равно вскочил и кинулся к ним, но как он мог помешать Пу Аньми? Прямо на глазах мальчика клинок тюрка, стремительный и грозный, будто вихрь, должен был вот-вот пронзить Шэнь Цяо!

Но вдруг откуда-то повеяло прохладой, послышался тонкий аромат. Не успел Ши У не то что броситься на выручку, а даже моргнуть, как перед ним порхнуло синее платье.

И следом выяснилось, что клинок Пу Аньми так и не разрубил Шэнь Цяо: его удержала чья-то нежная рука. Могло показаться, что лезвие впилось прямо в тонкие пальцы, однако на деле между кожей и железом пролегал слой истинной ци. Затем меч решительно отвели в сторону, а на самого Пу Аньми обрушился удар такой силы, что он аж отлетел назад до самых ворот.

– Чжао Чиин?! – вскричал молодой тюрок: он сразу догадался, кто перед ним.

Пусть и с большим трудом, однако он сумел удержаться на ногах.

– Верно, – отозвалась женщина в синем.

Она легко, словно паря, наступала на Пу Аньми, тесня его шаг за шагом, и волны ци, исходящие от нее, выдирали из мостовой двора вековые кирпичи. Вскоре она настигла юношу и выбила клинок из его рук. Затем настоятельница в несколько ударов прожала его жизненные точки и оставила у ворот совершенно обездвиженным.

Покончив с ним, она подошла к Юэ Куньчи и помогла ему подняться. – Шисюн, ты тяжело ранен? – участливо спросила Чжао Чиин.

– Ничего смертельного, – горько усмехнулся тот. – Вот только я оказался ни на что не годен, подвел тебя, и все твои усилия пошли прахом.

Чжао Чиин покачала головой и ничего не ответила ему. Видя, что Шэнь Цяо постепенно одерживает верх над Жуань Хайлоу, она не стала вмешиваться в их поединок и занялась Лу Фэном, который тем временем сражался с Фань Юаньбаем.

Что до Лу Фэна, то он уже давно втайне поддерживал связь с Жуань Хайлоу. В успешном нападении на школу Лазоревых Облаков главная заслуга, несомненно, принадлежала ему. Притом сам Лу Фэн провел в обители много лет и успел взрастить десятки преданных лично ему учеников. Впрочем, ужасная резня, что продолжалась уже добрую половину дня, унесла много жизней, и его сторонники тоже понесли тяжелые потери. Остались считаные единицы, и как раз они из последних сил сражались с Фань Юаньбаем и другими. Но даже при таком раскладе Лу Фэн оставался уверен: если не случится ничего из ряда вон выходящего, он вместе с Пу Аньми и Союзом Восточных земель сумеет заполучить пост настоятеля.

Все знали, что Чжао Чиин в затворе, и поговаривали, будто бы она дошла до перелома в совершенствовании, когда станет ясно, сможет ли она взойти на новую ступень или потерпит неудачу. Другими словами, в такое время она никак не могла прервать свое созерцание. Никто и предположить не мог, что настоятельница покажется именно сейчас.

Израненные Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ были на последнем издыхании, силы их уже давно иссякли, но появление Чжао Чиин значительно ободрило младших учеников.

Вне себя от ярости Лу Фэн без раздумий обратил против Чжао Чиин длинный меч – настолько острый, что один вид его внушал ужас. Свирепый натиск «ци меча» устремился прямо в лицо настоятельницы!

Но это нисколько не устрашило Чжао Чиин. Выставив руки, она быстро начертала печать Великого предела и Двух начал. Тонкие длинные пальцы так и порхали – поистине прекрасное зрелище! Еще мгновение – и эти прекрасные изящные руки не просто остановили направленный на них меч, а играючи разбили его вдребезги! Лу Фэн страшно переменился в лице. – А-а-а!!! – истошно завопил он, после чего невидимая сила отбросила его назад, и он со всего маху ударился о ближайшую стену. Тут же к нему подлетела Чжао Чиин и в несколько движений прожала его основные жизненные точки.

Тем временем Шэнь Цяо одолел Жуань Хайлоу, перерезав тому сухожилия на руке. Утратив возможность сражаться, налетчик медленно упал на колени. Лицо его приобрело землистый оттенок. Меч Шэнь Цяо упирался ему прямо в шею.

Битва за обитель мало-помалу сошла на нет.

Когда троица зачинщиков – Лу Фэн, Жуань Хайлоу и Пу Аньми – потерпела разгромное поражение и оказалась обездвижена, их сторонники разом утратили присутствие духа. Теперь верным адептам Лазоревых Облаков только и оставалось, что переловить их. Увидев, что сама глава Чжао вышла из затвора и способна в одиночку погасить вспыхнувшие волнения, они воодушевились и принялись за работу.

Вскоре все выжившие чужаки и предатели были взяты в плен, но адептов это ничуть не радовало. Куда ни взгляни – всюду реки крови, убитых – несть числа. Победа уцелевших была горькой на вкус. Они чувствовали лишь страшную усталость и невыразимую тяжесть на сердце.

Убедившись, что другие справились, Чжао Чиин перевела взгляд на Лу Фэна и осведомилась:

– Старейшина Лу, мне известно, что в прошлом вы были дружны с Жуань Хайлоу. Но как вы могли только из-за этого так ожесточиться, пренебречь жизнями учеников, сговориться с чужаками и в одночасье погубить школу Лазоревых Облаков?

Лу Фэн криво усмехнулся и надменно вскинул голову, прежде чем сказать:

– А сама ведь много лет не касалась дел школы, все сидела в затворе и совершенствовалась! Ты хоть раз показала себя достойной главой? Так по какому праву спрашиваешь? Юэ Куньчи плохо владеет боевыми искусствами, управляющий из него посредственный, а между тем слава Лазоревых Облаков уже давно померкла. Нет, мы давно скатились и теперь считаемся второсортной, а то и третьесортной школой боевых искусств! Боюсь, наша обитель и вовсе исчезнет, все разойдутся кто куда, если мы сейчас же не изменимся! Шисюн Жуань изначально был нашим учеником, теперь он к тому же зять правителя Когурё, так отчего же ему не возглавить школу Лазоревых Облаков, дабы вернуть ей былое величие? – немного помолчав, он едко добавил:

– А ты, однако, своего не упустишь! Мы здесь добрую половину дня бились насмерть, многие лишились жизни, а ты не в пору заявляешься и мигом наводишь свои порядки! Вот уж точно достойная глава! Как говорится, кому повезет, станет ваном, а кому нет – разбойником. Что тут еще скажешь?

Чжао Чиин не стала с ним спорить, а лишь покачала головой и повелела Фань Юаньбаю и другим ученикам увести предателя прочь и взять под стражу. Затем она обратилась к другому изменнику:

– Жуань Хайлоу, за все, что совершил сегодня, ты должен расплатиться со школой Лазоревых Облаков кровью. Я убью тебя. Есть ли что сказать напоследок?

Жуань Хайлоу смерил настоятельницу взглядом и несколько равнодушно заметил:

– Юэ Куньчи недавно сказал, что Хуэй Лэшань перед смертью что-то говорил обо мне.

– Верно. Перед смертью учитель в подробностях поведал нам обо всем, что тогда произошло.

– И что же он сказал? – холодно поинтересовался Жуань Хайлоу. – Как бы не то, что я оказался слишком жаден, мне всего было мало, а он извечно относился ко мне со всей добротой, но я не оправдал его доверия?

Чжао Чиин вновь покачала головой и неторопливо начала:

– Учитель рассказал, что он ближе всех сошелся с тобой. В те времена в школе хватало молодых талантов, и все верили, что уж ваше-то поколение сумеет возродить обитель. И самыми выдающимися, безусловно, были вы с учителем. Дед-наставник колебался: он никак не мог решить, кому же из вас передать пост настоятеля. Борьба за главенство вышла жесточайшей. Как только дед-наставник и другие адепты не испытывали вас! Однако вы все проходили успешно, не отставая друг от друга ни на цунь. И вот, как мне рассказали, было принято решение испытать вас в последний раз. Для этого вам велели вернуться в Чанъань разными путями, выйдя из разных мест. Кто придет первым, тот и победит. Помнится, тогда всюду свирепствовали нескончаемые войны, дорога была трудна и крайне опасна, и наш учитель, твой друг, спеша в Чанъань, слег от болезни в Ичжоу. Ты же как раз проходил там и, дабы позаботиться о нем, задержался в пути. В конце концов первым пришел не ты, и не он, а ваш соперник.

Слушая рассказ Чжао Чиин, Жуань Хайлоу как будто сам погрузился в воспоминания:

– Все так… Он с малолетства был упрям и не желал признавать поражение, всегда состязался до последнего. Если бы не тяжкая болезнь, что уложила его в постель, он бы ни за что не стал мешкать. Я же не мог бросить его одного на постоялом дворе.

– Учитель на смертном одре с горечью признал, что с раннего детства стремился быть всегда и во всем первым, – невозмутимо продолжила Чжао Чиин. – Уж слишком много значения он придавал победам и поражениям. Ты же всегда уступал ему. Под конец учитель сетовал, что ему так и не довелось как следует тебя отблагодарить.

Жуань Хайлоу на это холодно рассмеялся:

– Мне не нужна его благодарность! Перед вами он, несомненно, строил из себя добродетельного мужа! Уверен, и свои грязные делишки выставил так, будто ни в чем не виноват!

Не обращая никакого внимания на его злобу, Чжао Чиин настойчиво рассказывала:

– Борьба за пост главы ожесточалась, победитель никак не определялся, а учитель всем сердцем и любой ценой стремился одержать верх В конце концов он пренебрег давней дружбой и обратился к не самому благородному способу…

– Шимэй! – не удержавшись, окликнул ее Юэ Куньчи.

– Все это нам поведал учитель на смертном одре. Ты тоже был там и прекрасно все слышал. Я всего лишь передаю слова учителя, – невозмутимо ответствовала Чжао Чиин.

– Но… – начал было Юэ Куньчи, однако осекся.

В его характере настолько укоренилось уважение к старшим, в особенности к покойному наставнику, что он не смел сказать о нем ничего дурного. И слышать о его злодеяниях тоже не мог.

– Честному человеку нет нужды оправдываться, а негодяя и оправдания не спасут. Правда же не истлеет со временем – ее существование вечно, – как будто догадавшись, о чем он думает, проронила настоятельница. – Надобно признать, что учитель в свое время совершил проступок, который привел нас к сегодняшнему дню. Поскольку мы его ученики, именно на нас лежит вся ответственность за его злодеяния. По крайней мере, учитель желал, чтобы мы признали его ошибку.

Стоявшие неподалеку ученики, в том числе и Фань Юаньбай, опешили от ее слов. Видно, настал день, когда тайне, которую столь тщательно оберегали, пришел конец. Средь суматохи раскрылись все подробности старой истории: настолько старой, что даже Чжао Чиин и Юэ Куньчи были тогда слишком юны и еще не понимали происходящего. Что уж говорить о тех, кто поступил в учение гораздо позже них? О том же Фань Юаньбае и других адептах нынешнего молодого поколения?

Чжао Чиин вновь обратилась к Жуань Хайлоу:

– Задумав дурное, учитель в тот роковой день сказал тебе, что ты гораздо сильнее его, а потому будет разумнее уступить пост настоятеля тебе. Вместе с тем он отказался в дальнейшем состязаться с тобой. На радостях ты, ничего не подозревая, напился с ним допьяна, а наутро проснулся рядом с младшей дочерью деда-наставника. Тот счел, что ты спьяну потерял всякий рассудок и опорочил девушку, а потому не подходишь для высокой должности. Ты же никак не мог объясниться и доказать свою невиновность. Тебе думалось что твой давний друг заступится за тебя, поможет как-нибудь оправдаться, но наш учитель, наоборот, уличил тебя. Уже перед смертью он признался в этом злодеянии. Он знал, что дочка деда-наставника втайне в тебя влюблена, нарочно напоил тебя допьяна и вместе с ней разыграл это представление. Ему удалось обмануть всех, даже деда-наставника. Но ему было невдомек, что ты человек непреклонный и вспыльчивый. В гневе ты разругался с дедом-наставником и, преисполнившись негодования, покинул школу…

– Все так, – горько усмехнулся Жуань Хайлоу. – Мне никогда не забыть, что тот, кому я доверял больше всех на свете, исподтишка подсидел меня и так со мной обошелся!

– Тот случай сказался на благополучии обители, а ведь школа Лазоревых Облаков и без того переживала свой закат. Дела стремительно приходили в упадок, адепты разочаровывались в нашем учении, школа рассыпалась на глазах. Вскоре после твоего ухода ушел и дядюшка-наставник Чжу. Дед-наставник передал пост настоятеля учителю, однако тот не остался доволен. На сердце его было неспокойно. На смертном одре он намеренно признался в своем злодеянии на случай, если ты пожелаешь когда-нибудь к нам вернуться. Он наказал передать, что своим поступком задолжал тебе половину жизни.

Услышав эти слова, Жуань Хайлоу смертельно побледнел, губы его скривились в странной усмешке. Не выдержав, он вскричал:

– Задолжал мне?! Отчего же, если чувствовал, что должен, не явился ко мне сам?! Отчего велел лишь передать эти слова?! – злобная гримаса исказила его лицо. – Так, может, он и не умер?! Может, он где-то прячется и сейчас подглядывает за нами, а? Иди, позови его, пусть выходит! Иди, позови Хуэй Лэшаня!

В глазах Чжао Чиин промелькнула тень жалости:

– Совершив то злодеяние, учитель полжизни прожил, чувствуя вину. От переживаний он в конце концов заболел и рано умер.

– Не верю! – замотал головой Жуань Хайлоу. – Да как может столь вероломный хитрец так рано скончаться!

Чжао Чиин вздохнула.

– Боюсь, учитель и подумать не мог, что старый долг оплатят его ученики своею кровью. И что во имя возмездия вырежут почти всю обитель Лазоревых Облаков. Что ж, старые счеты сведены. Что до новых, то сегодня я стребую с тебя в полной мере.

Но Жуань Хайлоу как будто не слышал, о чем она говорит. Он все твердил как безумный:

– Не верю… не верю… Как мог он умереть? Где же его могила?

Не выдержав его бормотаний, Юэ Куньчи жестоко ввернул:

– Испокон веку тела умерших настоятелей предавали огню! И пепел их развеивали по вершинам горы Тайшань! На память оставалась лишь табличка, которую ставили в храме предков. Неужели ты так долго якшался с иноплеменниками, что совсем об этом позабыл?!

Жуань Хайлоу медленно сомкнул веки, и спустя долгое время по его щекам покатились горькие слезы. Больше он ничего не сказал.

– Первым делом перевяжите свои раны, – отвернувшись от него, велела Фань Юаньбаю и другим ученикам Чжао Чиин. – Затем тщательно осмотрите мертвых. Быть может, среди них окажутся выжившие. Налетчиков разместите по отдельности, с ними мы разберемся позже.

– Будет сделано! – откликнулись ученики.

Тут Пу Аньми, не выдержав, решил напомнить о себе:

– Мой учитель Кунье вскорости прибудет на гору, дабы навестить настоятельницу. Прошу главу отпустить меня, и мы сможем обстоятельно поговорить.

– Кто такой Кунье? – непритворно удивилась Чжао Чиин.

Она так долго пробыла в затворе, что ни разу не слышала о воинских успехах тюрка и действительно не знала его имени.

– Мой учитель – левый сяньван, а еще ученик тюркского мастера Хулугу. Именно он победил настоятеля-чжанцзяо горы Сюаньду, – отвечал Пу Аньми. Помолчав немного, он поискал взглядом Шэнь Цяо и указал на него подбородком:

– О! А вот и проигравший настоятель Шэнь, ныне просто монах Шэнь!

Чжао Чиин нахмурилась.

– Что именно здесь происходит?

Превозмогая боль от ран, Юэ Куньчи вкратце обрисовал ей все случившееся и добавил:

– Нам повезло, что вмешался монах Шэнь, иначе бы дела приняли совсем уж скверный оборот еще задолго до твоего прихода.

Чжао Чиин кивнула и поклонилась Шэнь Цяо.

– Благодарю вас, монах Шэнь, за то, что протянули руку помощи. Школа Лазоревых Облаков вовек не забудет вашего благодеяния.

– Не нужно церемоний, глава Чжао, – скромно возразил Шэнь Цяо.

– Сейчас слишком многое требует моего внимания, – стала объяснять Чжао Чиин, – но если у вас нет неотложных дел, то приглашаю монаха Шэня остановиться в школе Лазоревых Облаков на пару дней. Позвольте мне сперва разобраться с текущими вопросами, и после я приглашу вас для беседы, мне понадобится в одном деле ваш совет.

Шэнь Цяо отнесся к просьбе Чжао Чиин с пониманием. Сражение серьезно подорвало силы обители, поставив ее на грань вымирания. Из тех, кто сколько-нибудь владел боевыми искусствами, остались лишь Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ, да и те были изранены с ног до головы. Об остальных и говорить нечего. Очень многие погибли, мертвецы усеяли внутренний и внешний двор. И даже просто собрать их – задача не из легких. Свободных рук отчаянно не хватало. Куда ни погляди – зрелище жуткое и мрачное.

– Благодарю за радушный прием! – поспешил согласиться Шэнь Цяо. – Я задержусь у вас на несколько дней, подожду, пока глава Чжао закончит с тем, что не терпит отлагательств, а после мы все подробно обсудим.

Никого больше Чжао Чиин не спросила, а Пу Аньми не мог смириться с тем, что ему не оказывают должного почтения. Он уж было открыл рот, намереваясь вновь заговорить, однако настоятельница ловко метнула в него свои ножны, и те точно ударили прямо в жизненную точку юноши. Рот Пу Аньми сам собой захлопнулся, и больше он не мог выдавить из себя ни слова.

Дело было сделано, и во все последующие события Шэнь Цяо уже не мог вмешаться. Чтобы не путаться под ногами хлопочущих адептов, он вместе с Ши У удалился в комнату для гостей. Там их никто не встречал, но они бы и не посмели требовать, чтобы сама великая Чжао Чиин подавала им чай и грела воду. Так что пришлось уж потрудиться Ши У, что было ему только в радость. Усердный мальчик так и сновал туда-сюда, подавая Шэнь Цяо то кипяток, то тарелочку сладостей, за которыми он сбегал на кухню.

Шэнь Цяо при виде таких стараний и сам не знал, то ли плакать ему, то ли смеяться. Наконец он поймал Ши У за руку и велел присесть рядом. – Я не голоден, ешь сам, – сказал он воспитаннику.

Но Ши У садиться наотрез отказался:

– Я тоже не голоден, а учитель Шэнь только что сражался и наверняка очень устал. Давайте я вам разомну плечи!

Шэнь Цяо крепко сжал его пальцы.

– Скажи, Ши У, ты чего-то боишься?

Мальчик вдруг растерялся и пробормотал:

– Я? Вовсе нет, ничуть!

Тогда Шэнь Цяо погладил его по голове.

– Пусть я плохо вижу, но сердцем я не слеп. Ты чего-то боишься? Опасаешься, что перестанешь быть мне нужен?

Глаза Ши У тут же покраснели, он потупился и надолго замолк. А когда снова заговорил, мальчик признался:

– Мне не должно так думать. Учитель велел прийти в школу Лазоревых Облаков и поступить в учение, и теперь, когда я здесь, мне бы радоваться, но я только и думаю, что вы вот-вот уйдете, отчего мне становится так грустно!

– Глупыш! – улыбнулся ему Шэнь Цяо.

Он собирался добавить что-то еще, но тут снаружи раздался какой-то шум. Шэнь Цяо и Ши У, долго не раздумывая, бросились посмотреть, в чем же дело.

Определив, что крики доносятся с заднего склона горы, они устремились туда. Здесь же неподалеку располагались внутренний дворик, книгохранилище и храм предков школы Лазоревых Облаков.

– Жуань Хайлоу, что ты делаешь?! – послышался суровый окрик Чжао Чиин.

Сама по себе она была исключительно спокойной и хладнокровной женщиной. Рухни перед ней сама гора Тайшань – она и бровью не поведет. Ее манера вести дела произвела на Шэнь Цяо глубокое впечатление. Так что же такое произошло, что она не сдержалась и на кого-то прикрикнула?

Добравшись до заднего склона, Шэнь Цяо и Ши У увидели, что Жуань Хайлоу, главарь налетчиков, стоит на самом краю обрыва спиной к ним. В объятиях он как будто держал деревянную табличку.

Задержаться в этом месте было невозможно: свирепый ветер сек лица с такой силой, что нельзя было толком распахнуть глаза, рвал полы одеяний, и те поднимались до самых ушей и оглушительно хлопали.

На место уже прибыл Юэ Куньчи, но до того бледный от гнева, что казалось: вот-вот старик не выдержит и исторгнет из себя реки крови.

– Эй, ты! Сейчас же верни табличку учителя!

Жуань Хайлоу даже не взглянул на них. Опустив голову, он разговаривал с тем сокровищем, что смог добыть в храме предков:

– Хуэй Лэшань, ты сказал, что задолжал мне половину жизни, а сам поспешил умереть, дабы укрыться от меня под смертной сенью. Что ж, ловко ты провернул это дельце, все просчитал! Я убил бесчисленное множество учеников твоей школы, пожалуй, теперь ты ненавидишь меня лютой ненавистью… Ну да и пусть. Я оплачу свой долг перед тобою собственной жизнью! Ну а как ты вернешь мне ту половину, что задолжал?!

Сказав так, он вдруг поднял голову к самому небу и громко расхохотался. В его смехе слышалась беспредельная мука.

– Как же ты жесток, Хуэй Лэшань! Я тебя ненавижу! – воскликнул он и бросился вниз.

Кто-то из наблюдателей в ужасе ахнул. Все были потрясены до глубины души и не могли вымолвить ни слова.

Когда Жуань Хайлоу насильно вернул ток ци в прожатых точках, вскочил с места и ринулся к храму предков, его надзиратели подумали, что он хочет выместить всю злобу, накопленную за двадцать с лишним лет, на табличке Хуэй Лэшаня, но такой развязки не ожидал никто.

Узнав правду, Жуань Хайлоу погиб, но, пережив такое потрясение, свидетели его поступка тоже долго не могли прийти в себя. Они и не знали, печалиться им или скрежетать от досады зубами: как ни посмотри, но злоумышленник избежал наказания за то, что погубил столько адептов Лазоревых Облаков. И людям ничего не оставалось, кроме как скорбно вздохнуть, посетовав, как жестока судьба.

После долгого молчания Юэ Куньчи не без неловкости осведомился:

– Что будем делать, шимэй? Он бросился в пропасть с табличкой учителя. Надобно ли поставить в храме предков новую?

Чжао Чиин ответила не сразу.

– Пока не нужно, а дальше видно будет, – наконец решила она.

Обернувшись, она весьма кстати заметила Шэнь Цяо и Ши У и окликнула их:

– Монах Шэнь, вы сейчас не заняты? Мне хотелось бы с вами посоветоваться.

– Я к вашим услугам, глава Чжао, – любезно отозвался тот.

Разумеется, от глаз проницательной Чжао Чиин не укрылось беспокойство мальчика, и она невольно улыбнулась ему, после чего разрешила:

– Ши У тоже может присутствовать.

Ши У от ее предложения смутился. Он от природы был застенчивым ребенком, и, когда к ним обратилась сама настоятельница обители, мальчик, не удержавшись, спрятался за спиной Шэнь Цяо. Однако, сообразив, что вести себя так будет неприлично, он поспешил шагнуть вперед и выразить свою признательность:

– Благодарю вас, глава Чжао!

Наблюдая за воспитанником Шэнь Цяо, Юэ Куньчи, не удержавшись, прыснул со смеху, что очень дорого ему стоило: он совсем позабыл о внутренних и внешних ранах, и те не преминули напомнить о себе. Смешок оборвался, с губ старика сорвался сип боли. И все же это нисколько не помешало Юэ Куньчи счесть Ши У крайне очаровательным и милым ребенком.

Увидев, как он страдает, Чжао Чиин покачала головой и посетовала:

– Сказала же тебе пойти отдохнуть, но нет, не послушался меня. Ну, раз так, пойдем со мной, – как видно, ничего поделать с упрямцем она не могла.

Следом Чжао Чиин вытянула левую руку, приглашая Шэнь Цяо пройти вперед:

– Монах Шэнь, прошу.

Она привела всех троих в Полуденный зал, где испокон веку настоятели школы Лазоревых Облаков принимали высокопоставленных гостей. Однако в последние десятилетия обитель пребывала в упадке, и никто из многоуважаемых господ школу Лазоревых Облаков не посещал, отчего в этом месте витал тонкий запах заброшенной пыльной комнаты.

Только Шэнь Цяо и Ши У устроились, как Чжао Чиин с торжественным видом опустилась на колени и распростерлась перед ними в нижайшем поклоне.

– Глава Чжао, к чему такие церемонии? – изумился Шэнь Цяо и вскинулся, дабы помочь ей встать, но Чжао Чиин остановила его.

– Юэ Куньчи и Фань Юаньбай уже рассказали мне, что монах Шэнь, дабы исполнить последнюю волю дядюшки-наставника Чжу, привел Ши У из Ечэна в школу Лазоревых Облаков. Уговор дороже тысячи золотых, а вы – человек слова, потому и должны принять этот поклон в знак моей признательности.

Шэнь Цяо горько улыбнулся:

– Из-за непредвиденных событий в вашей уважаемой школе я не успел рассказать все подробности. Боюсь, глава Чжао и старейшина Юэ еще не знают, что брат Чжу погиб из-за меня.

И он поведал им о своем поединке с Сан Цзинсином, а также о том, что был тяжело ранен, лишь чудом не погиб, укрылся в пещере горы Белого дракона, где его нашли настоятель с послушником и приютили в местном храме. Та встреча была роковой, и он навлек на маленькую обитель смертельную опасность.

Рассказ снова всколыхнул воспоминания Ши У, каждая подробность причиняла ему невыносимые страдания. Однако к тому времени он успел попутешествовать с Шэнь Цяо и научиться у него некоторой стойкости и храбрости. Спустя несколько месяцев Ши У стал как будто взрослее и больше не лил горючие слезы, чуть только испугается или загрустит. Вот и теперь он всячески сдерживал свое горе: хранил молчание и только сжимал кулаки.

Когда Шэнь Цяо закончил свой рассказ, в Полуденном зале воцарилась мертвая тишина. Ее нарушила лишь Чжао Чиин, которая с чувством заметила:

– В гибели дядюшки-наставника Чжу нет ни капли вашей вины. Никто не мог предвидеть, что его убьют, и вы уж точно не желали ему такого конца. Он пошел на смерть по своей воле, и никто бы не смог его принудить пожертвовать собой. Своим поступком он достиг того, к чему стремился. Как можно быть виновным в его гибели? Адепты Обоюдной Радости прекрасно знали, что дядюшка-наставник Чжу принадлежит к школе Лазоревых Облаков, однако все равно безжалостно убили его, и долг этот – на их совести.

Чжао Чиин рассуждала разумно, однако с каждым ее словом вина Шэнь Цяо разгоралась пуще прежнего. Он привык с готовностью помогать людям, не заботясь о том, сколько приобретет или потеряет. Однако, когда другие поступали в отношении него точно так же, многим жертвовали за него, а то и погибали, Шэнь Цяо приходилось куда хуже, чем если бы на добро ему ответили злом.

Пока он размышлял об этом, Ши У как будто угадал, что у него на душе, и ободряюще стиснул ему пальцы. Ощутив эту кроху теплоты и участия, что мальчик всеми силами старался передать ему, Шэнь Цяо не удержался и стиснул ладонь ученика в своих.

– Благодарю главу Чжао за понимание, – спустя время начал он. – Но раз уж случилось стать причиной такого несчастья, мне и надлежит разрешить этот спор. Школы Лазоревых Облаков он ничуть не касается, – твердо закончил Шэнь Цяо.

Поглядев на то, как мальчик и молодой учитель привязались друг к другу, что стали почти неразлучны, Чжао Чиин, подумав немного, решила уточнить:

– Перед смертью дядюшка-наставник Чжу поручил вам отвести Ши У в школу Лазоревых Облаков, не так ли?

– Все верно, – подтвердил Шэнь Цяо. – Хотя в свое время брат Чжу покинул обитель и не изволил больше в нее возвращаться, однако в душе он продолжал считать себя адептом школы Лазоревых Облаков.

Уверив ее, он протянул настоятельнице деревянную бирку – то скромное наследство, что оставил им Чжу Лэнцюань. Чжао Чиин почтительно приняла ее и огладила выступающий иероглиф «Чжу». На лице этой всегда сдержанной хладнокровной женщины отразилась печаль.

– Некогда адепты школы Лазоревых Облаков входили в десятку лучших мастеров Поднебесной, – помолчав, начала она. – Увы, со временем наша школа погрязла во внутренних распрях, пришла в упадок, и прежних талантов в ней не осталось. С каждым днем наши дела идут все хуже и хуже. Сегодня же, как говорится, к выпавшему снегу еще и мороз ударил: мало нам было прежних несчастий, так пришла новая беда. Фань Юаньбай только что подсчитал уцелевших. Из учеников выжило всего-то шесть человек.

Вместе с Чжао Чиин и Юэ Куньчи в обители осталось только восемь последователей. А что может сделать такая крошечная школа? Тут даже врагам не придется строить козни: если в текущем поколении не найдется мало-мальски талантливых бойцов, то не пройдет и десяти лет, как от Лазоревых Облаков останутся одни только воспоминания.

Услышав последние вести, Юэ Куньчи так расстроился, что с неохотой вспомнил о еще одной ученице:

– Есть у меня в Ечэне одна девушка…

– Брат Юэ говорит о Хань Эин? – тут же припомнил Шэнь Цяо.

– Именно так, – подтвердил Юэ Куньчи. – Ее отец, Хань Фэн, служит шичжуном в Ци. У нее неплохие задатки, но из-за того, что она занимает столь высокое положение, я не стал звать ее в нашу обитель. Так, позанимался с ней немного как с приходящей ученицей. Неужели монах Шэнь знаком с ней?

– Доводилось как-то встретиться, – уклончиво ответил тот.

И тут он подумал, что та встреча с Хань Эин случилась во многом благодаря тому, что Демонический Владыка его спас, а нынешняя, с главой Чжао и прочими адептами Лазоревых Облаков, произошла лишь оттого, что Янь Уши без тени сомнения избавился от него, отдав Сан Цзинсину.

Другими словами, ему показалось что все нити судьбы тесно переплелись, все случайности вышли не случайными, а в конце концов выступили как причины и следствия. Все указывало на одного человека, и это был Янь Уши.

Вдруг Шэнь Цяо припомнились обидные слова Пу Аньми, которые юноша бросил ему в лицо, прежде чем напасть. Он намекнул, что в скором времени Янь Уши не сможет защитить даже себя. По некотором размышлении Шэнь Цяо нашел предупреждения Бай Жун тоже странными, как будто девушка всячески намекала, что с Демоническим Владыкой вот-вот случится несчастье.

Впрочем, неудивительно. Такой взбалмошный сумасброд рано или поздно нажил бы себе множество врагов. Куда интереснее другой вопрос: найдется ли в мире цзянху воитель, способный его убить? Шэнь Цяо при всем желании не назвал бы ни одного претендента. Пусть в боевом искусстве Янь Уши и коренится изъян, связанный с Демоническим сердцем, однако этот человек уже давно вышел за все пределы возможностей лучших мастеров Поднебесной, что явственно показал тот же поединок с Жуянь Кэхуэем. Не будь основание Янь Уши столь уязвимо, не стой он на краю безумия, и конфуцианец не отделался бы несколькими месяцами затвора.

А кроме него соперников толком и не было. Что почтеннейший Ци Фэнгэ, что почтеннейший Цуй Юван давно покинули этот мир. Да и случись чудо, и переродись оба этих великих мастера, они бы уже не сумели сладить с Янь Уши.

Однако Шэнь Цяо тревожило то, что Пу Аньми бросил ту фразу не просто так, а, как говорится, с готовым бамбуком в уме. Бай Жун тоже не болтала зря…

Шэнь Цяо нахмурился, но решил пока отложить эту подробность, дабы после, в спокойной обстановке, хорошенько поразмыслить над ней.

До сих пор, вспоминая Янь Уши, он словно оказывался вновь у подножия горы Белого дракона, где разрушил собственное основание, и Шэнь Цяо охватывало то прежде незнакомое ему чувство, больше всего похожее на всепожирающее пламя, готовое испепелить весь свет. Неописуемая ярость и готовность не просто умереть, но и забрать с собой врага Сан Цзинсина как будто все еще не отпускали его.

Легко говорить, что, ломая старое, создаешь новое. Ради нового основания и новой жизни он претерпел тысячу трудностей и лишений, перешагнул пропасть между жизнью и смертью. Он был на самом дне глубочайшего обрыва, скорее призраком, чем живым человеком, но мало-помалу вскарабкался к вершинам. Теперь он вспоминал об этом пути спокойно, но тогда ему было невыразимо тяжко и больно, и порою казалось, что лучше уж умереть, чем жить.

– Учитель Шэнь? – донесся до него обеспокоенный голос Ши У.

Очнувшись от своих мыслей, Шэнь Цяо ласково улыбнулся мальчику, давая понять, что с ним все хорошо. Решив, что о себе подумает позже, он обратился с Чжао Чиин с вопросом:

– Итак, Ши У благополучно добрался до школы Лазоревых Облаков. Могу ли узнать, какие замыслы относительно судьбы мальчика имеются у главы Чжао? Если в моих силах услужить в чем-то еще, я с радостью помогу обители. Прошу говорить без каких-либо стеснений.

– У меня действительно есть одна просьба касаемо Ши У, – сказала Чжао Чиин, чем привела Шэнь Цяо в недоумение. Под его вопрошающим взглядом она пояснила:

– У Ши У уже есть учитель из школы Лазоревых Облаков, им навечно останется дядюшка-наставник Чжу, и никому этого не изменить. Даже я не имею права забрать его себе в ученики. Но я знаю, что монах Шэнь по дороге сюда обучал мальчика боевым искусствам. Мне думается, Ши У как раз нуждается в таком опекуне, что не только вырастит его и передаст свое мастерство, но и покажет, как должно обращаться с людьми в миру. Надеюсь, монах Шэнь согласится на эту роль.

Ее слова несколько удивили Шэнь Цяо:

– Боюсь, такое решение будет против воли брата Чжу…

Чжао Чиин покачала головой и с улыбкой ответила:

– Дядюшка-наставник Чжу поручил вашим заботам Ши У и просил отвести его в родную обитель, поскольку опасался, что брошенному ребенку будет не на кого опереться в этом мире. Но теперь у Ши У есть вы, монах Шэнь, и дядюшка-наставник Чжу может спокойно почить, не тревожась за судьбу мальчика. Пусть он погиб, но ворота нашей обители всегда будут открыты для Ши У. В то же время ему ничто не мешает почитать своим учителем кого-то не из школы Лазоревых Облаков. Вижу, Ши У одарен от природы, но нашему братству нечего предложить ему. Школа переживает темные времена, растеряла всю свою силу и влияние, боюсь, нам придется начать все заново. Что до меня, то обучать других я не умею и боюсь загубить исключительный талант мальчика. Пусть уж лучше он обучается у вас, монах Шэнь, это будет правильнее всего.

Поделившись своими мыслями, она обратилась к мальчику:

– Ши У, ты ведь еще не выразил формальное почтение монаху Шэню как своему наставнику? Тогда почему бы тебе сегодня не преподнести учителю чашку чая? А мы выступим в качестве свидетелей.

От этого предложения Ши У весь расцвел. Не стерпев, он решил тотчас сделать все по правилам и преподнести чашку чая своему будущему наставнику. Но прежде мальчик робко спросил:

– Учитель Шэнь, можно?

Шэнь Цяо не пожелал его разочаровывать и с улыбкой кивнул:

– Можно.

Ши У тихо вскрикнул от ликования. Тут же он опустился перед Шэнь Цяо на колени, распростерся перед ним низко-низко и отбил положенные три поклона. Затем он встал, с осторожностью принял от Чжао Чиин чашку с заваренным чаем, обеими руками поднял ее над головой и, склонившись, предложил ее Шэнь Цяо. Вместе с тем он звонко произнес:

– Учитель, ваш ученик Ши У клянется ныне и впредь со всей искренностью и тщанием почитать учителя, изучать боевые искусства и учиться обращению с людьми. Если же я нарушу свою клятву, да поразят меня громы небесные и не будет мне прощения ни на Земле, ни на Небе!

Глаза Шэнь Цяо чуть сощурились в улыбке. Едва мальчик договорил, как он принял чашу и осушил ее одним глотком, после чего поднял Ши У на ноги и отряхнул его одежду от пыли.

Глядя на них, Чжао Чиин по-доброму усмехнулась:

– Дядюшка-наставник Чжу нашел для Ши У поистине хорошего учителя! Монах Шэнь, скорее, видит в Ши У родного сына, а не ученика!

После принесенной клятвы личико Ши У порозовело от радости, глаза его так и лучились счастьем.

Когда отношения учителя и ученика были формально закреплены, Юэ Куньчи перешел к основному вопросу:

– Пу Аньми недавно упомянул, что его учитель Кунье вскорости прибудет на гору. Полагаю, он явится поддержать своего ученика. Боюсь, когда он прознает, что Жуань Хайлоу мертв, а сам Пу Аньми схвачен и брошен в темницу, тюрок воспользуется этим как предлогом затеять с нами ссору. Слышал, монаху Шэню уже доводилась встречаться с Кунье. Что он за человек? Каков его нрав, легко ли его одолеть?

Шэнь Цяо ненадолго задумался, после чего постарался описать его в общих чертах:

– Среди тюрок Кунье занимает высокое положение, к тому же он ученик Хулугу, а потому крайне горделив. Его искусство отличается дерзостью и грубостью, впрочем, своему шисюну, Дуань Вэньяну, он явно уступает. Быть может, Кунье не входит в число десяти сильнейших мастеров Поднебесной, но сразиться с ним могут весьма немногие. Вероятнее всего, нас ждет тяжкий поединок.

Его слова встревожили Юэ Куньчи:

– Хорошо если он будет один, но что делать, если Кунье приведет с собой тюркских мастеров? В школе Лазоревых Облаков, считайте, никого и не осталось! Одна шимэй не сможет одолеть всех врагов!

– Это не имеет значения, – спокойно возразила Чжао Чиин. – Школе Лазоревых Облаков уже нечего терять. Если не станем биться насмерть, то даже имя нашей славной обители вычеркнут из хроник вольницы-цзянху. Но некоторых из нас нужно спасти. Юаньбай и Есюэ еще молоды, а потому прошу шисюна Юэ увести их с горы. Найдите вместе укрытие и залечите свои раны. Монах Шэнь, берите Ши У и тоже отправляйтесь в путь. В свое время я ушла в затвор, и все хлопоты пали на плечи моего брата-наставника. Долгие годы трудов изнурили его. Но сейчас я возьму всю ответственность на себя, вам волноваться не следует.

Глаза Юэ Куньчи покраснели.

– О чем ты? Я никуда не пойду!

Его упрямство рассердило Чжао Чиин, и та начала понемногу терять терпение:

– Ты тяжело ранен и, даже если останешься, все равно не сумеешь мне помочь, а будешь только обузой. Придется и за тобой следить, как бы ненароком не убили. Лучше тебе уйти с монахом Шэнем. Так хоть никто не будет мозолить глаза да гундеть над ухом.

На эту ее отповедь Юэ Куньчи ничуть не обиделся, а улыбнулся:

– Мне прекрасно известно, что ты нарочно так говоришь, чтобы не подвергать меня, старика, опасности. Как бы то ни было, школе Лазоревых Облаков действительно уже терять нечего. Мы либо вместе пойдем в бой, либо вместе отступим. В том, что противник ворвался в нашу обитель, целиком и полностью моя вина, и я ни за что не уйду.

– Глава Чжао, – следом напомнил о себе Шэнь Цяо. – Мы с Ши У тоже остаемся.

– А вы-то для чего… – нахмурившись, начала было Чжао Чиин, но тут гость прервал ее:

– В прошлом мне уже доводилось сражаться с Кунье, и я проиграл, сорвавшись с вершины в пропасть. И хотя моему поражению поспособствовали определенные обстоятельства, которых мы сегодня касаться не будем, но поражение есть поражение, с ним не поспоришь. Ежели теперь мне выпадет случай сразиться с Кунье, я вновь сделаю все, что только будет в моих силах. Прошу главу Чжао уступить мне эту возможность.

– А если откажусь? – не преминула узнать настоятельница.

– Тогда сему бедному даосу ничего не остается, кроме как нагло задержаться у ворот школы, покуда Кунье не вздумает переступить ее порог, – рассмеялся Шэнь Цяо.

Чжао Чиин остановила на нем долгий взгляд. Наконец, как будто смирившись, она тяжко вздохнула:

– За какие такие заслуги школе Лазоревых Облаков и мне, Чжао Чиин, выпало встретить такого друга, как вы, монах Шэнь?

– Бывает так, что люди вместе до седых волос, а все равно не знают друг друга, – справедливо заметил тот, – а бывает, только-только повстречались, а уже чудится, что сто лет знакомы. Если уж брат Чжу пожертвовал своей жизнь ради меня, незнакомца, кого видел лишь дважды-трижды, то и я в силах сразиться за школу Лазоревых Облаков. К тому же у нас с Кунье давние счеты, стало быть, я защищаю интересы не одной только вашей обители.

Чжао Чиин знала Шэнь Цяо всего ничего, видела его лишь мельком, так что ни о какой давней и крепкой дружбе не могло быть и речи, однако они только что вместе пережили беду, заявившуюся на порог обители, и этот даос произвел на главу прекрасное впечатление. Видя, что он готов выступить за школу Лазоревых Облаков, к которой не имеет никакого отношения, Чжао Чиин преисполнилась благодарности.

– Мне не хватит слов, чтобы выразить всю мою признательность вам, монах Шэнь. Я навсегда запомню ваши труды, отзывчивость и расположение. Увы, не могу обещать, что смогу отплатить вам стократно, но, если вам что-то понадобится, мы, школа Лазоревых Облаков, пойдем за вами хоть в огонь, хоть в воду.

После обмена любезностями они еще раз обсудили прибытие Кунье и в общих чертах подготовились к встрече. Заметив, что ученик уже клюет носом и не может сидеть среди взрослых, Шэнь Цяо откланялся и отвел его в гостевую комнату отдохнуть.

По дороге назад Ши У спросил у него:

– Учитель, глава Чжао сказала, что навсегда запомнит ваши труды и отзывчивость… Что она имела в виду? Я не вполне понял.

– Дела школы Лазоревых Облаков день ото дня идут все хуже и хуже, – печально ответствовал Шэнь Цяо. – Хотя глава Чжао не показывает виду, однако она, несомненно, весьма и весьма тревожится за будущее обители. Ей ведомо, что в цзянху уважают лишь силу, а потому глава Чжао все это время спешила стать как можно сильнее и достичь высочайшего уровня мастерства, дабы защитить учителей и учеников от внешних врагов. Но увы, Лу Фэн предал братьев и сестер по учению и привел злоумышленников именно тогда, когда глава Чжао достигла перелома в совершенствовании. Чтобы поскорее выйти из затвора, она через силу совершила прорыв, отчего получила серьезные внутренние повреждения. Пусть она не говорит о них, но очевидно, что при нынешнем нездоровье против Кунье ей не выстоять. Понимая, что я вызвался сражаться с Кунье в том числе и по этой причине, стремясь вывести ее из затруднительного положения, глава Чжао поблагодарила меня за труды и отзывчивость.

– Ах вот оно что… – протянул Ши У. Но вслед за пониманием пришла и тревога. Мальчик распереживался и поторопился спросить:

– А вы, учитель? Сможете одолеть Кунье? Слышал, вы уже сражались с ним и проиграли. Неужели он так могуч?

Весть о том, что учителю придется биться с давним врагом, так напугала его, что ему даже не пришло в голову, что его вопрос может быть возмутителен и способен уязвить гордость Шэнь Цяо. Впрочем, тот не обиделся, а улыбнулся:

– Самым могучим его не назовешь, но у него и впрямь есть выдающиеся умения. Между тем я не вернул себе прежние силы и не могу обещать, что сумею его одолеть.

– Каковы ваши шансы на успех? – полюбопытствовал Ши У.

Прежде ответа Шэнь Цяо провел по лбу мальчика ладонью, стремясь разгладить морщины и опустить сведенные в напряжении брови.

– Думаю, половина на половину.

Несмотря на все усилия Шэнь Цяо, ученик насупился пуще прежнего. Ответ его напугал. Теперь он не хотел отпускать учителя на такую опасную битву.

Безусловно, Кунье уступал в силе Дуань Вэньяну, своему шисюну, но разница между ними была не так уж велика. Не стоит думать, что, сговорившись с Юй Аем, тюрок во всем положился на яд – он и сам по себе был могуч. Разумеется, в прошлый раз Кунье одержал бесчестную победу, но недооценивать его не стоит.

В то же время не получи Чжао Чиин в ходе своего совершенствования значительных повреждений, она вполне бы могла свести поединок с тюрком вничью. Теперь же из-за внутренних ран она не могла обещать, что одолеет пришлого. Не окажись Шэнь Цяо в ту пору рядом, и адептам Лазоревых Облаков пришлось бы либо бежать, либо биться с врагом насмерть. И в том, и в другом случае исход был бы плачевен. Им грозило навсегда утратить свою обитель и славное имя Лазоревых Облаков, ведь тюрки бы в одночасье разграбили храм, его многовековое богатство и наследие.

И в этом крылась еще одна причина, отчего Шэнь Цяо вздумал заступиться за школу Лазоревых Облаков. Основание ее уже пошло трещинами и шаталось – того и гляди рухнет! Если тюрок победит, то школа неминуемо погибнет.

Вдруг Ши У крепко-крепко обнял Шэнь Цяо и уткнулся носом в его грудь, куда грустно пробормотал:

– А вам обязательно с ним сражаться? Вы же еще не поправили свое здоровье!

Шэнь Цяо обнял его в ответ.

– Половина на половину не означает, что я уж точно проиграю. Если буду сражаться в полную силу, мне удастся одержать над ним верх. День, когда я уступил Кунье, стал началом моего падения в самую пропасть, откуда я столько пытался выбраться. Совершенно неважно, какова истинная причина моего поражения. Как ни посмотри, Кунье до сих пор стоит у меня на пути. Он – моя преграда, мой внутренний демон. Именно об этот камешек я споткнулся и упал. Но там, где упал, я поднимусь и вновь продолжу свой путь. Понимаешь?

Его исповедь Ши У встретил долгим молчанием. Он по-прежнему тесно прижимался к Шэнь Цяо, ища в нем утешение. Наконец мальчик прошептал:

– Понимаю… Просто не хочу, чтобы с вами что-то случилось…

Шэнь Цяо улыбнулся.

– Все обойдется. Раз теперь я стал твоим учителем, как мне не прожить долгую жизнь? Я пообещал брату Чжу, что буду жить не только ради тебя, но и за него самого. Вот погоди у меня! Может, так станется, что твой учитель до седых бород будет таскать тебя целыми днями за уши и бубнить свои наставления! Еще надоем тебе, успеется!

Ши У на его обещания фыркнул и, не сдержавшись, рассмеялся сквозь слезы. Шэнь Цяо обнял мальчика и погладил его по голове.

– Эх, какой дурной наставник из меня вышел… У иных ученики из кожи вон лезут, лишь бы порадовать учителя, а я таким учеником обзавелся, что теперь сам денно и нощно из кожи лезу, лишь бы его развеселить! Ну что с меня взять? Никакой строгости!

Услышав, как он корит себя, Ши У невольно расплылся в широкой улыбке. Уверять, что наставник ошибается, он, разумеется, не стал, а вместо этого подумал: «Так и есть, ни капли строгости. Зато вы наилучший учитель на свете!»

Следом он вспомнил, что сегодня сделался личным учеником Шэнь Цяо, и преисполнился довольством и радостью.

* * *

С той беседы прошло два дня. У подножия Тайшань все худо-бедно стихло, никто больше не пытался подняться к обители и захватить ее. Воспользовавшись передышкой, адепты школы Лазоревых Облаков постарались затянуть раны, сколько-нибудь отдохнуть и привести свои дела в порядок.

Ши У всеми силами помогал Фань Юаньбаю готовить к погребению и хоронить тела погибших.

После бойни, разразившейся в монастыре, стены его разом опустели. Там, где гудели толпы учеников, теперь стояла мертвая тишина, отчего скалистая обитель казалась особенно унылой и пустынной.

Пускай Фань Юаньбай, Чжоу Есюэ и несколько других учеников выжили, но никакой радости от этого не испытали – скорбь наполняла их сердца. Слишком многие из братьев и сестер по учению погибли, к тому же их тревожил предстоящий бой с тюрком. Как тут радоваться, если погибель настигнет остальных уже завтра?

Наконец на третий день у Полуденного зала зазвонил колокол, и его глас касался всех, кто остался в школе Лазоревых Облаков. Это адепт, несший дозор на полпути к вершине, дал знать остальным, что некто стремительно поднимается к ним, и он не в силах помешать незваному гостю.

Получив вести, все обитатели монастыря собрались у главных ворот, дабы встретить пришлого. У створок стоял, заложив руку за спину, молодой мужчина, одетый по чужеземному обычаю. За ним высились двое сопровождающих. У всех высокие переносицы и глубоко посаженные глаза, волосы местами распущены, местами – заплетены в косы. На головах – тюркские повязки. Сам их вид не вызывал сомнений, кто они и откуда прибыли.

– Я не ожидала столь высокопоставленного гостя, – громко обратилась к мужчине Чжао Чиин, – прошу меня извинить, что не вышла навстречу. Я – глава школы Лазоревых Облаков, Чжао Чиин. Позвольте же узнать ваше имя.

– А я – Кунье, родом из тюрок, явился за своим непутевым учеником, – надменно откликнулся мужчина и, смерив настоятельницу взглядом, презрительно покачал головой. – Стало быть, ты и есть Чжао Чиин, глава школы Лазоревых Облаков? Ходят слухи, что твое боевое мастерство удивительно искусно. Притом поговаривают, что ты якобы способна возродить былую славу свое обители. А спроси меня, и я так ничего особенного в тебе не вижу.

За спиной Чжао Чиин стояли все выжившие ученики школы. Услышав наглые речи тюрка, они возмущенно переглянулись. Сама же настоятельница в глубине души перепугалась, что ее сил не хватит сладить с этим противником.

Ей вдруг вспомнилось, как Кунье описал Шэнь Цяо: среди тюрок он занимает высокое положение, поскольку знатного рода и учился у самого Хулугу, отчего горделив непомерно. Его искусство отличают дерзость и грубость. Быть может, Кунье не входит в число десяти сильнейших мастеров Поднебесной, но сразиться с ним могут весьма немногие. Не столь важно, честно ли он победил Шэнь Цяо на пике Полушага или же прибегнул к гнусным средствам, этого человека ни в коем случае нельзя недооценивать.

Заявившись на порог чужой обители, Кунье начал разговор с этого замечания не столько потому, что презирал Чжао Чиин и желал ее прогневить. Он сумел разглядеть ее внутренние повреждения и сразу дал понять, что та ему не ровня. Как и предупреждал Шэнь Цяо, он оказался на редкость проницателен.

Об этом же догадалась Чжао Чиин. На сердце у нее стало тяжелее прежнего, однако она и виду не подала:

– Оказывается, своим визитом нас почтил сам левый сяньван! Ваш ученик вместе с Жуань Хайлоу из Союза Восточных земель сговорился с Лу Фэном, предателем обители, и собственной рукой истребил множество послушников нашего монастыря. Как объяснит случившееся левый сяньван?

– Пу Аньми явился по приглашению старейшины вашей уважаемой школы, – насмешливо ответствовал Кунье. – Но кто же знал, что его встретят не добрым вином и прекрасными угощениями, а обнаженными клинками? Что он мог подумать, заслышав бряцание оружия? Даже я, его учитель, не знаю, жив он или мертв. И как глава Чжао это объяснит?

Спорить с ним было бесполезно, и каждый присутствующий знал: если бы Кунье заранее не условился с учеником, что придет и как тот рыбак заберет и птицу, и устрицу, то как бы он с первого взгляда догадался, что Пу Аньми в плену? Его бесстыдная ложь возмутила последователей школы – их лица исказились от гнева.

Чжао Чиин пока не стала убивать Пу Аньми, но и отпустить его никак не могла. По размышлении ей ничего не оставалось, кроме как посадить юношу под стражу. А иначе бы в цзянху поползли слухи, будто бы школа Лазоревых Облаков вслед за другими покорилась тюркам, а значит, их окончательно перестали бы уважать, и о возрождении обители пришлось бы только мечтать. К тому же Пу Аньми таки не поплатился за убийства невинных учеников.

– Мы оба прекрасно знаем, что сделал ваш ученик, – холодно начала Чжао Чиин. – Левый сяньван, здесь ни к чему упорствовать: пока у школы Лазоревых Облаков есть хоть один адепт, мы не отдадим вам Пу Аньми.

На ее речи Кунье так и покатился со смеху, будто ничего смешнее не слыхал:

– Как посмотрю, Чжао Чиин, у тебя за спиной и десяти человек не наберется. От вашей обители давным-давно осталось лишь название, а у тебя еще хватает смелости дерзить! Если я сейчас же убью тебя, школа Лазоревых Облаков исчезнет со свету!

– Ты можешь убить человека, но не его волю, – вдруг возразил некто, вмешавшись в их разговор.

Голос показался Кунье хорошо знакомым – настолько, что брови его так и взлетели. Он тут же обернулся поглядеть, кто это вступился за настоятельницу. К ним неторопливо шел мужчина с мечом, пока что вложенным в ножны.

И Кунье прекрасно знал, кто явился к нему: облик этого человека он не мог позабыть даже во сне. Ведь с этим воином он уже сражался. Они схлестнулись на пике Полушага, и та схватка привлекла внимание всей цзянху, а после прославила его, Кунье, на всю Центральную равнину.

Что до его противника, то он утратил все: и свое высокое положение, и доброе имя, и прежнее боевое искусство. Лишь по счастливой случайности он остался жив. Но даже так его ждало лишь жалкое существование, прозябание до конца своих дней.

– Шэнь Цяо! – сквозь зубы произнес Кунье, и в его голосе предательски зазвучали сложные чувства, каких он и сам уразуметь не мог.

– Давно не виделись, Кунье, – с кивком ответствовал ему даос.

Он в точности повторил все то, что сказал и сделал тогда, на пике Полушага. Правда, в те времена он еще представлял школу Сюаньду, был ее настоятелем-чжанцзяо, и все, от мала до велика, уважали его, восхищались им. Кунье же только-только пришел на Центральную равнину, и в цзянху его еще никто не знал.

Но все разом переменилось. Ныне между их положениями пролегала пропасть. Сей монах больше не возглавляет школу Сюаньду, а нищенствует по белу свету, тогда как он, Кунье, возвысился так, как и не мечтал.

Но отчего же Шэнь Цяо так спокоен? Кунье до боли вглядывался в него, выискивая мельчайшие перемены, но следов прежнего недуга не замечал. Не видел он ни упадка сил, ни застарелых ран, ни скрытой боли. Потерпевший поражение Шэнь Цяо вдруг оказался собой прежним, словно с ним ничего и не случилось!

Нет, все лишь обман! Он все-таки переменился!

– Чжанцзяо Шэнь! – лживо-любезно откликнулся Кунье. – Ах да, вы ведь больше не настоятель, а самый обычный монах. Кажется, в день нашего поединка вы были ранены, упали с вершины пика Полушага? И с тех пор, насколько понимаю, ваши глаза не слишком-то хорошо видят, а?

– Все так, – легко согласился Шэнь Цяо. – Но виной тому не мое падение, а яд «Радость от встречи». О нем ты, пожалуй, побольше моего знаешь.

Кунье презрительно покачал головой:

– Если вздумал кого-то винить, обрати свой гнев на шиди Юй Ая. Это он подсыпал тебе яд, а не я. Что до меня, то я открыто и честно бросил тебе вызов и столь же открыто и честно сражался с тобой. Наш поединок видели все, никакими гнусными хитростями и вероломными умениями я не пользовался.

Сказав так, он бросил взгляд на меч, который Шэнь Цяо сжимал в руке, и высокомерно улыбнулся:

– Вижу, ты так и не смирился с поражением? И нарочно поджидал меня здесь, в обители Лазоревых Облаков? Или хочешь за них заступиться? – Прошлое подобно воде, что давно утекла, и ее уже не вернуть, – невозмутимо возразил ему даос. – Сегодня я, Шэнь Цяо, дожидался тебя не ради мести, но ради сражения. Осмелишься ли ты принять бой?

Не дожидаясь ответа, Шэнь Цяо медленно обнажил свой меч. Острие клинка смотрело четко вниз и слегка подрагивало. Солнечные лучи коснулись лезвия и побежали по нему, словно рябь по воде, слепя присутствующих.

Увиденное тут же стерло презрительную насмешку с лица Кунье. Теперь оно сделалось серьезным, если не суровым. Из-за спины он выдернул покоящийся там меч-дао.

Оба знали: этому поединку суждено было случиться – рано или поздно.

В глубине души Кунье трепетал от воодушевления. Да, в прошлый раз он поверг Шэнь Цяо, используя «Радость от встречи», и мысль об этом отравляла его победу. Но теперь-то он будет полагаться только на себя, и Шэнь Цяо придется признать его превосходство! Иными словами, сейчас он окончательно одержит верх!

Глава 23

Старые счеты

Адепты школы Лазоревых Облаков никак не ожидали столь ожесточенного поединка. Впрочем, к ним явился сам Кунье, один из лучших мастеров своего поколения, к тому же ученик прославленного Хулугу, что некогда сразился с почтеннейшим Ци Фэнгэ и едва не свел бой вничью. Неудивительно, что личный ученик этого грозного мастера оказался серьезным противником.

Шэнь Цяо уже проиграл ему однажды, и то поражение оставило невыразимую тяжесть на сердце даоса. Но вот они снова встретились, и теперь одолеть тюрка будет еще труднее, чем прежде, ведь Шэнь Цяо требовалось сразиться не только с ним, но и с самим собой, преодолеть свои слабости, победить внутренних демонов.

Поединок, устроенный в обители, несказанно тревожил адептов Лазоревых Облаков, и все же их ободряло присутствие настоятельницы. Про себя они решили так: если пришлый даос проиграет, на его место встанет глава Чжао. Но все они, кроме Юэ Куньчи, просчитались: поскольку Чжао Чиин насильно совершила прорыв на новую ступень и резко оборвала созерцание, она получила множество внутренних повреждений, отчего биться с тюрком уже не могла. Если Шэнь Цяо падет, ее школа останется на растерзание чужакам.

«Но сможет ли Шэнь Цяо победить?» – спросил себя Юэ Куньчи. Не находя ответа, он с трудом обуздал встревоженное сердце и всецело отдал себя наблюдению за поединком.

Как Шэнь Цяо и предупреждал, боевое искусство Кунье отличалось дерзостью и грубостью, но также в нем таились необоримая сила и мужество. Когда его меч обрушился на врага, вместе с тем поднялся могучий вихрь истинной ци, от удара содрогнулась и раскололась земля. Свидетели этого поединка почувствовали, как мостовая под ногами заходила ходуном, а в ушах загудело. То была «ци меча», и та рассекала воздух с таким свистом и визгом, что нестерпимо было слушать. Те, у кого основание оказалось послабее, чем у тюрка, были вынуждены схватиться за голову и заткнуть уши.

Такой звук мог свидетельствовать о дурном цингуне Кунье, но горе тем, кто бы так обманулся.

Противники, не прекращая обмениваться выпадами, вскоре перенеслись со двора к самому краю обрыва, к отвесной скале. От каждого замаха во все стороны брызгал расколотый камень, не выдержав столкновения двух потоков истинной ци. Враги мелькали там и сям, всюду сыпались скалы – в глазах зевак так и рябило! И многие из них примечали, что по сравнению с дерзкими и размашистыми движениями противника даос действует уж больно плавно и мягко. Меч, танцующий в его руках, напоминал самого Шэнь Цяо: его выпады были неторопливы и нежны, каждое касание уподоблялось касанию лепестка, налетевшего на щеку, или весеннего ветерка, перебирающего косы ивы. В каждом замахе чувствовалась нездешняя свежесть и чистота намерений, что вполне соответствовало духу даосизма, вот только упорства в его натиске как будто недоставало.

И вот они уже обменялись доброй сотней ударов, а Шэнь Цяо попрежнему нисколько не уступал Кунье. Все, кто поначалу боялся за даоса, вздохнули с облегчением: бой пошел не так, как они опасались. И пусть Кунье атаковал даоса яростно, уподобляясь ревущему потоку, сметающему все на своем пути, Шэнь Цяо не прогибался под его натиском, хотя его невзрачная сила уподоблялась разве что тихо журчащему ручейку. Несмотря на мощные удары, что сыпались на Шэнь Цяо градом, он стойко сносил все, и его собственный танец клинка ни на мгновение не прерывался. Другие сперва и не заметили, как этот тихий ручеек мало-помалу вбирает в себя вешние воды, обращается широкой рекой, а там и целым океаном, что вмещает в себе воды ста рек; необоримой стихией, где гуляют бурлящие волны, готовые поглотить все живое.

Что до тюрка, то с каждым ударом соперника ему становилось все тревожнее и тревожнее.

Притом в прошлом бою на пике Полушага Кунье создавал целых восемь слоев «ци меча», что и тогда считалось немало. С тех пор он освоил девять слов ци и не без оснований полагал, что его мастерство достигло новых высот. Тюрок пребывал в уверенности, что теперь-то его сил предостаточно, чтобы победить прежнего Шэнь Цяо, в расцвете сил и умений. Что уж говорить о сегодняшнем искалеченном слепце?

Однако хрупкий и слабый из-за болезни противник, которого по первости он счел мелкой лужицей с прозрачной водой, где легко увидеть дно, вдруг оказался не так-то прост. Опусти туда руку – и, как ни старайся, ничего не нащупаешь. Лужица оказалась глубокой пучиной!

Цингун горы Сюаньду «Радужная тень посреди неба» и впрямь соответствовал своему названию: Шэнь Цяо, будто легкая вольная радуга, что устремляется в лазурное небо, неутомимо преследовал своего врага. Скорбь гор и рек в его руках, наполненный истинной ци, тут и там оставлял на скалах белые росчерки, словно был кистью художника или каллиграфа, что свободно творит в соответствии со своим замыслом. Но если приглядеться, нетрудно заметить, сколь глубоко прорезали твердый камень. Достанься такой росчерк человеку – и его бы разворотило пополам: показалась бы кость и плоть, пролились бы неудержимым потоком реки крови.

Издалека мечи так и сверкали, клинки скрещивались вдоль и поперек, однако своевольный напор «ци меча» тюрка никак не мог переломить ход сражения.

Убедившись, что монах Шэнь не уступает, Юэ Куньчи вздохнул с некоторым облегчением и, повернувшись к Чжао Чиин, заметил:

– Шимэй, по-моему, на этот раз победит монах Шэнь. Ты так не думаешь?

Настоятельница лишь покачала головой.

– Все не так просто. Разве не заметил? Кунье способен создать девять слоев «ци меча», что, в свою очередь, означает: он достиг предела «намерения меча» и вот-вот совершит прорыв. Он поистине могучий воин. Вся его мощь порождает мириады всесокрушающих теней, однако до сих пор он воспользовался этим ударом лишь раз, и монах Шэнь едва устоял. Что же будет, когда Кунье обрушит на него несколько таких ударов?

Не удержавшись, Юэ Куньчи ахнул. Тревога вновь сдавила его сердце. – Неужели он нарочно истощает внутренние силы монаха Шэня?

– Все так, – подтвердила Чжао Чиин. – Ведь именно запасом внутренней ци монах Шэнь уступает Кунье. Чем дольше длится поединок, тем в менее выгодном положении оказывается монах Шэнь.

– Но как тогда быть? – растревожился Юэ Куньчи. – Неужели монах Шэнь ничего не подозревает? Неужели он позволит Кунье добиться своего?

Чжао Чиин промолчала. Она, разумеется, не верила, что Шэнь Цяо при всей своей проницательности упустит намерения тюрка. Но что собирается сделать этот человек, дабы переломить ход сражения в свою пользу, она тоже не ведала.

На самом же деле Шэнь Цяо всячески испытывал себя, нащупывая, где пролегает предел его сил.

Он рассуждал так: если «Сочинение о Киноварном Ян» способно совершить то, что считалось невозможным, то есть восстановить основание и перековать кости и мышцы, значит, оно и вправду объединило в себе достоинства всех трех учений – конфуцианства, буддизма и даосизма. Стало быть, внутренняя работа с ци должна совмещать в себе характерные черты этих учений.

Даосизм утверждает, что высшая добродетель подобна воде и ничему не противоборствует, и это положение соответствовало пути меча, которому Шэнь Цяо следовал изначально. Он и сам был даосом, а потому у него не возникло затруднений с пониманием сей истины.

Буддизм же преисполнен сурового величия. Сквозь полотно его учения проглядывают и грозные лики божеств со сверкающими гневом глазами, и ласковые лики бодхисаттв, с любовью взирающих на смертных. Это непостижимое противоречие тоже нашло свое отражение в «Сочинении о Киноварном Ян». Суть этого учения столь же тверда, сколь мягка суть даосизма, а, как известно, противоположности гармонично дополняют друг друга. Именно эта непостижимая гармония помогает мечу в руках воина разить то легко и плавно, то грубо и резко, превращая силу, таящуюся в нем, то в кроткий ручеек, то в бушующее море.

Вклад же конфуцианства оказался сложнее всего. Когда почтеннейший Тао Хунцзин трудился над «Сочинением о Киноварном Ян», он взял из этого учения необыкновенное человеколюбие и терпимость, что вошли в основу его великолепного трактата. Именно за счет всеобъемлющего конфуцианства все три учения смогли сосуществовать друг с другом, многовековые противоречия как никогда сгладились. Соединившись, они сотворили истинное чудо: теперь, когда истинная ци совершенствующегося истощалась, она вновь непрерывно рождалась в даньтяне, собиралась в нем и обновлялась. Точно так же дерево оживает и распускает свои почки по весне.

Прежде в основании Шэнь Цяо была истинная ци, порожденная с опорой на учение горы Сюаньду, а потому, когда он приступил к «Сочинению о Киноварном Ян», ему не удавалось достичь значительных успехов. Теперь же, когда пришлось породить новое основание, от догматов прежней школы Шэнь Цяо отказался и стал руководствоваться опытом почтеннейшего Тао Хунцзина. Именно тогда труд величайшего алхимика раскрылся в полной мере, и Шэнь Цяо прочувствовал всю глубину заложенной в нем мудрости: сей трактат мог по праву зваться лучшей книгой всея Поднебесной. Пожалуй, те сотни мастеров, кто годами бились за право обладать его цзюанями, даже не подозревали, какие чудеса он таит.

Примечательно и то, что почтеннейший Тао Хунцзин, работая над своим сочинением, как будто предвидел грядущую пору войн и смут. В такое время сложно сохранять книги, и едва ли после смерти алхимика его труд уцелел бы в первозданном виде. Видно, потому за целостностью Тао Хунцзин никогда не гнался. Пускай «Сочинение о Киноварном Ян» было поделено на пять цзюаней, каждая из них представляла собой законченный трактат и в других цзюанях не нуждалась. Так что у совершенствующегося не возникало трудностей оттого, что он ознакомился лишь с одной или двумя цзюанями или читал их не по порядку. Но тот, кто познает сей великий труд целиком, непременно достигнет Великой завершенности и обретет невообразимую мудрость. Впрочем, никакой опасности или вреда тем, кому досталась лишь часть этого наследия, не грозило. И никакого изъяна в своем совершенствовании они бы не приобрели. Самое большее – польза окажется не такой уж явной.

Вызвав Кунье на поединок, Шэнь Цяо в том числе надеялся испробовать все то, чего он достиг путем многодневного совершенствования с положениями «Сочинения о Киноварном Ян». Как известно, в дружеском поединке предела своих сил не достичь, и лишь перед лицом врага, иначе сказать, перед лицом неминуемой смерти возможно высвободить все, что накоплено за годы неустанного труда и что дано природой. Нередко совершенствующийся, задействовав в бою все силы без остатка, может совершить прорыв и взойти на новую ступень.

Путь боевых искусств подобен лодке, плывущей против течения: стоит лишь ненадолго замедлиться, как тебя снесет течением назад. Вот отчего и почтеннейший Ци Фэнгэ, и Хулугу, и многие другие несравненные, невзирая на заслуженные почет и уважение, на десятилетия неустанного труда, выбирали не покой, а дальнейшее самосовершенствование на пределе сил, даже если оно сулит только погибель.

Бой затягивался, и Шэнь Цяо приходилось все труднее и труднее. Натиск вражеской ци обещал вот-вот подавить его «ци меча». Даньтянь почти истощился: от скопленных сил остались жалкие крохи, еще чутьчуть – и иссякнут совсем. Выпады Шэнь Цяо утрачивали стремительность, его «ци меча» значительно ослабла. Казалось, до сокрушительного поражения осталось всего ничего.

И вот Кунье воздел клинок, чтобы опустить его на даоса – на Шэнь Цяо обрушился ужасающе мощный поток истинной ци. «Намерение меча», затаенное в клинке-дао, воплотилось прочной клетью, захватившей его со всех сторон, – как говорится, силки на небе и сети на земле. И если уж эта клеть опустилась, из нее никак не выбраться. Неимоверная мощь, достигающая, будто радуга, самого конца земли, устремилась прямо на Шэнь Цяо! То была сила, способная мигом обратить в пепел деревья и травы, иссушить реки, истребить всех птиц, кружащих в вышине. То была гордость Кунье – девятый слой «ци меча», исторгнутый клинком-дао!

Угодив в эту испепеляющую клеть, сотканную из своевольной грубой ци тюрка, трудно было представить, как можно из нее выбраться, кроме как дать прямой жесткий отпор. Своим девятым слоем «ци меча» Кунье показал, что по праву зовется достойным учеником Хулугу: во всей Поднебесной едва ли найдется талантливый мастер, способный остановить этот сокрушительный удар. А если и найдется, этих несравненных можно будет по пальцам одной руки сосчитать.

Кунье снова воспарил, и вся его внутренняя ци сосредоточилась в клинке-дао. Он широко замахнулся, метя в голову своего противника. Казалось, тюрок столь грозен, что вот-вот разрубит само Небо, солнце и луну!

Ши У наблюдал за двумя воителями, кружащими над пропастью, во все глаза, забывая дышать и боясь шелохнуться. Он всей душой, больше, чем кто-либо другой, желал победы своему учителю, однако даже Ши У понимал – даром что только-только ступил на путь боевых искусств: Шэнь Цяо уже на грани разгромного поражения.

Над головой – безбрежное ясное небо, внизу – бездонная пропасть. Единственная опора во всем мире – отвесная скала в несколько десятков чжанов. Жизнь Шэнь Цяо висела на волоске. Воспользоваться цингуном и отступить он уже не успевал. Так как ему выстоять под могучим ударом?

От страха Чжао Чиин так нахмурилась, что ее брови взлетели высоковысоко и сошлись в одну линию. Не выдержав, она стремительно прикрыла ладонью глаза Ши У. Ей не хотелось, чтобы мальчик видел, как прольется кровь его учителя. Однажды этот сирота уже потерял наставника. Еще одной утраты его маленькое сердце не выдержит.

Про себя она горько сожалела, что допустила гостя до битвы. Это сражение предназначалось ей, и, знай Чжао Чиин заранее, что все так обернется, она бы ни за что не приняла предложение Шэнь Цяо. Но в тот разговор ей отчего-то подумалось, что у даоса припрятано верное средство против тюрка. Она и подумать не смела, что он и в самом деле поставит на кон свою жизнь и окажется в столь опасном положении.

«Ци меча» промелькнула молнией и обрушила всю свою мощь на Шэнь Цяо. Ее безжалостное лезвие уже почти коснулось лба даоса. Вотвот с ним будет покончено…

В это же время дыхание Шэнь Цяо предельно замедлилось, а сам он прикрыл глаза. Отступать он явно не собирался. Вскинув меч, Шэнь Цяо решительно принял удар.

Познав суть вещей, познаешь и себя. Забыв о себе, позабудешь и о границе между собой и вещами. И тогда ни мирская слава, ни позор не тронут твое сердце.

Скорбь гор и рек вспыхнул ослепительнобелым светом, и это сияние вскоре поглотило фигуру Шэнь Цяо.

Торжествующая улыбка Кунье застыла на лице: его «ци меча» больше не могла продвинуться вперед ни на цунь! Между тем клинок Шэнь Цяо неумолимо прорывался сквозь все ее девять заслонов. Еще мгновение – и Скорбь гор и рек уже смотрел прямо в грудь тюрка!

Плохи его дела!

Кунье круто развернулся, и вместе с тем острие его меча оставило длинный прямой росчерк. И очень вовремя: Шэнь Цяо вдруг возник у него за спиной. Однако его «намерение меча», сияющее белым светом, уже разделилось на две ленты, окружая тюрка со всех сторон. Сопротивляться было бесполезно: «намерение меча» с легкостью рассекло все слои «ци меча»!

«Да быть того не может!» – промелькнуло в голове Кунье, но поразмыслить над этим ему было некогда.

Чтобы спастись от двух лент «намерения меча», он взмыл вверх на десять чи, развернулся и что есть силы ударил по отвесной скале – та раскололась, и ее обломки с гулким грохотом обрушились вниз. Огромные глыбы и мелкие камни так и сыпались на дно пропасти. Рассчитывая, что отвлек противника камнепадом, Кунье оттолкнулся от ближайшего валуна и взлетел на самую вершину скалы. Обернувшись, он вдруг обнаружил, что даоса не то что не завалило камнями – его и вовсе нет на прежнем месте!

В голове набатом застучала кровь: вот-вот что-то произойдет! Кунье поспешил развернуться и нанести новый полукруговой удар. Однако отбиваться оказалось поздно: мало того, что меч-дао не коснулся врага, так еще сам Кунье почувствовал острую боль – кто-то вонзил клинок ему прямо в спину! Шэнь Цяо не только оказался стремительнее, но и с поразительной точностью угадал его намерения, а также сумел незаметно приблизиться на расстояние удара.

«Да быть того не может! Не может!» – внутренне бушевал Кунье.

Он полагал, что Шэнь Цяо постиг лишь «намерение меча», но это было явно не оно!

Познав другого, познаешь и самого себя, и тогда сердце и намерения сольются воедино. Где меч – там и Дао. Достигнув полного взаимопонимания со своим клинком, обретешь облик бессмертного и сердце Будды.

Это было «сердце меча»! Шэнь Цяо взошел на новую ступень – «сердце меча»!

Сделав это ужасающее открытие, Кунье со всех ног бросился прочь, но колотая рана в спине не давала ему толком оторваться. Боль не утихала ни на миг, и от раненого места как будто тянулась тонкая невидимая нить, ведущая к клинку противника. Кунье вдруг почувствовал себя лишь марионеткой на конце этой нити, и ей, как ни стараться, уже не сбежать от воли кукловода.

Что за дурное чувство! Даже когда Янь Уши гнался за ним, Кунье не натерпелся столько страху, ведь понимал, что Демонический Владыка, судя по всему, желал лишь испытать его мастерство, но не более. Потому-то сам Кунье сражался с ним не в полную силу. В этом же поединке тюрок намеревался покончить с Шэнь Цяо, и, само собой разумеется, даос тоже замыслил покончить с ним.

И тот, и другой задействовали всю свою мощь, а там, где противники сошлись всерьез, нет места случайностям.

Но теперь-то Кунье отчетливо понимал: если не погубить Шэнь Цяо, тот со временем станет по-настоящему опасным и могущественным врагом! Другое дело, что тюрок мог и не дожить до той поры. Прежде всего, ему следовало снискать милости у победителя.

Не выдержав, Кунье возопил:

– Твоя взяла! Я проиграл! Не убивай меня!

Тут же боль в спине поутихла, хотя не прошла совсем. Несмотря на кажущееся облегчение, Кунье не посмел ослабить бдительность. Дабы противник не передумал, он поспешил выпалить:

– Мне есть что тебе рассказать! Это касается Янь Уши! Все это время он всячески поносил тебя и оскорблял, но теперь его смертный час как никогда близок! Разве ты не желаешь приложить руку к его убийству?

Ответа не последовало, но сияющая «ци меча», проскользнув по его волосам, ударила не по нему, а угодила в ближайшее деревце, чей ствол тут же треснул, и оно разошлось пополам. Ухо и щеку тюрка кольнуло. Несомненно, не заговори он о Янь Уши, и рассекли бы уже его. А так сияющая ци проскочила мимо, лишь оцарапав ему лицо.

Сражаться Кунье уже не мог. В полном изнеможении он прислонился спиной к ближайшей отвесной скале и, дабы не упасть, навалился на меч. У него не осталось сил и кровь-то стереть с лица, а та к тому времени залила всю щеку. Дышал он часто и тяжело, словно загнанный бык. Кровь набатом стучала в голове и ушах. Он только что избежал неминуемой смерти, но пережитый страх все не отпускал его. Кунье и предположить не мог, что его противник постигнет «сердце меча».

– Твоя взяла! Ты победил! – на всякий случай выкрикнул он, прекрасно зная, что Шэнь Цяо славится воинской честью и соблюдает все условности, принятые в вольнице-цзянху.

Как только боец во всеуслышание признает поражение, противник обязан пощадить его: оставить всяческое преследование и не сметь наносить смертельного удара. Как говорится, негоже победителю бросать камни в упавшего в колодец. Точно так же бы поступили и Ци Фэнгэ, и Хулугу, учитель Кунье.

– Слышал о ярмарке Паньлун, она же ярмарка Свернувшегося дракона? – следом забросил наживку Кунье.

Шэнь Цяо не ответил. Очевидно, он ждал, что тюрок скажет дальше.

Переведя дух, тот стал излагать подробности:

– В Фусычэне, в тогонской столице, в девятый день девятого месяца проходит торжественное собрание, известное как ярмарка Свернувшегося дракона. Каждый год туда со всего света спешат купцы и дельцы всех мастей, поскольку там по обыкновению выставляют редкостные сокровища. Кто даст большую цену, тот и заберет приглянувшееся. Поговаривают, в этом году там будет вещь, что некогда принадлежала матери Янь Уши.

Услышав об этом, Шэнь Цяо недоверчиво нахмурился. Кунье как будто уловил сомнения, витающие в воздухе, и, усмехнувшись, добавил:

– Шисюн поведал мне, что прежняя фамилия Янь Уши – Се, что он будто бы из рода Се округа Чэнь.

Весьма многие знали, что этот высокий род ведет свою историю с эпохи Вэй-Цзинь. Прежде он был невероятно знатен и стоял чуть ли не наравне с императорским, и самым прославленным среди мужей Се был господин Се Ань.

Однако времена меняются, ведь ничто под этим небом не остается прежним. От былого могущества рода Се осталась лишь память, да и та почти канула в небытие. Ныне семейство Се переживало упадок. Но верно говорят: и худой верблюд побольше лошади будет – даже обедневшая знать остается знатью.

Род этот жил на юго-востоке и все еще имел вес в тех краях, а потому пренебрегать его возможностями не стоило. Другое дело, что их влияние ничуть не распространялось на вольницу-цзянху, а ограничивалось лишь императорским двором да учеными кругами.

Выслушав эти сведения, Шэнь Цяо тут же нашел стоящую за ними суть:

– Происхождение Янь Уши хранится в строжайшем секрете, а вы, тюрки, на Центральную равнину почти не захаживаете, испокон веку кочуете в степях за Великой стеной. Откуда же вам знать о древних родах Поднебесной? Разве что… кто-то другой вам об этом поведал?

– Верно, – подтвердил Кунье. – Своим сумасбродством Янь Уши нажил себе великое множество врагов, и каждый желает ему скорейшей гибели. Так вот, девятого числа девятого месяца в Фусычэне соберется целая плеяда талантов. Пять высочайших мастеров нашего времени возьмут Янь Уши в кольцо и расправятся с ним. И уж на сей раз ему не упорхнуть, даже если крыльями обзаведется. Сколько бы велико ни было его мастерство, но с этой пятеркой он не сладит. Не сомневаюсь, ты и сам желаешь увидеть сей печальный конец, ведь он всячески позорил тебя, принимая за личную игрушку иль зверушку. Как же не поглядеть на расправу над ним?

– Теперь-то я все понял, – вдруг проронил Шэнь Цяо.

– И что же?

– Ныне из всех государств лишь Северная Чжоу способна объединить Поднебесную. Ради этого Юйвэнь Юн заключил союз с Чэнь и пошел войной на Ци. Сей государь сметает все на своем пути, как буря ломает бамбук, – империи Ци уже не уцелеть. Покончив с ней, Северная Чжоу обратит свою мощь вовсе не на тюрок, а на Чэнь. Опасаясь укрепления власти Юйвэнь Юна, вы желаете с ним покончить, однако ему во всем помогают Чистая Луна и сам Янь Уши. Стало быть, прежде всего надо избавиться от него, для чего тюрки объединились с академией Великой Реки. На юге ее влияние огромно: они-то и помогли вам выяснить подробности происхождения Янь Уши и его истинную личность.

Раз уж дела приняли такой оборот, Кунье не стал отнекиваться:

– В общем и целом дела обстоят так. Но выяснить происхождение Янь Уши помогла не академия Великой Реки, а Союз Вездесущих. Помнится, я уже говорил, что Демонический Владыка своим сумасбродством нажил множество врагов. В злополучную ночь в Заоблачном монастыре он сорвал Доу Яньшаню выгодную сделку, уничтожив драгоценную цзюань «Сочинения о Киноварном Ян». Разве мог глава Союза Вездесущих простить его и ничем не ответить?

– Как могла академия Великой Реки остаться не у дел? Жуянь Кэхуэй всем сердцем жаждет восстановить исконное правление ханьцев. В таком случае уничтожить Янь Уши – все равно что отсечь Юйвэнь Юну правую руку. Нет, владыка Жуянь поучаствовал тоже. Несколько месяцев назад он сразился с Янь Уши. Видно, для того, чтобы испробовать его силы и подготовиться к нападению в Праздник двойной девятки?

– Именно так, – легко согласился Кунье.

– Однако владыка Жуань получил тяжкие раны, и в Праздник двойной девятки, несомненно, не сможет прийти, – заметил Шэнь Цяо. – Кто же собирается в условленном месте? Кроме Доу Яньшаня и Дуань Вэньяна?

– Твой шиди Юй Ай, Гуан Линсань, глава Зеркала Дхармы, и наставник Сюэтин из Северной Чжоу, – без запинки перечислил Кунье, и каждое имя, что срывалось с его уст, пугало больше другого.

Впрочем, иного и не следовало ожидать. Поскольку Юй Ай сговорился с тюрками, неудивительно, что он с радостью принял приглашение Дуань Вэньяна.

С Гуан Линсанем тоже дело ясное: все три ветви неправедных школ, вышедшие из Солнца и Луны, беспрестанно грызутся меж собой. Без Янь Уши Чистая Луна станет подобна стае драконов без вожака. Быть может, к расправе над ним присоединилась бы и школа Обоюдной Радости, но их раздирали внутренние распри. Если замысел удастся, Зеркало Дхармы небывало возвысится над другими двумя ветвями. Как мог Гуан Линсань упустить эту исключительную возможность?

Что касается наставника Сюэтина, то и у него немало причин помогать. Прежний правитель Северной Чжоу, Юйвэнь Ху, сделал его наставником государя, но после на престол взошел Юйвэнь Юн, который не благоволил прежним верованиям. С начала своего правления он запретил буддизм и упразднил должность наставника, влияние наставника Сюэтина, как и всей буддийской братии, в Северной Чжоу небывало уменьшилось. Трудно сказать, что им движет, – желание ли покарать Демонического Владыку, или стремление достичь справедливости и насадить единственно верное, по его мнению, учение, – однако он вступит в схватку и постарается нанести Янь Уши серьезный урон.

Безусловно, такой сговор, когда пятеро нападают на одного, – не слишком-то достойный способ достичь желаемого для великих мастеров нынешнего поколения, однако он сулит невероятную выгоду, а раз так, то кто откажется?

Поразмыслив над этими обстоятельствами, Шэнь Цяо быстро спросил:

– Но отчего вы так уверены, что Янь Уши явится на ярмарку? Едва ли он не прознает, что вы ему готовите.

– Шисюн сказал, что Демонический Владыка обязательно будет – такой уж он человек. Слишком надеется на собственную силу и непомерно заносчив. Ловушки он не боится и, услышав, что она готовится, наверняка сочтет, что сумеет дать отпор, а если нет – попросту сбежит. Кажется, у вас, на Центральной равнине, ходит поговорка как раз к его случаю: что слишком твердо, то легко ломается.

Теперь для Шэнь Цяо все окончательно прояснилось.

– Жуянь Кэхуэй намеренно сразился с Янь Уши, дабы обнажить изъян в его боевом искусстве, в самом его Демоническом сердце. Гуан Линсань же знает, как его убить, ведь оба относятся к неправедной школе. Вот отчего вы так уверены в успехе и полны решимости.

– И не поспоришь, – легко согласился Кунье. – Знаю, ты и сам ненавидишь Янь Уши. Так почему бы тебе не явиться на «торжественную встречу»? Если не пособишь нам, так хотя бы посмотришь на веселье? – пока с улыбкой на устах он договаривал это заманчивое предложение, его пальцы крепче сомкнулись на рукояти меча.

Клинок Кунье звался Люшэн, или же меч Шести жизней. И он замахнулся им, целясь подошедшему Шэнь Цяо прямо в сердце! Коварный тюрок знал, что вести, которые он принес, потрясут даоса до глубины души, а когда противник взволнован, ему легче всего утратить бдительность.

Нет, этот удар исподтишка непременно достигнет цели!

А напасть на Шэнь Цяо надобно: в будущем этот человек станет серьезной угрозой Тюркскому каганату, нельзя допускать, чтобы он остался в живых. Понимая это, Кунье сразу замыслил подлое нападение, потому и признал свое поражение вслух. В этот удар он вложил свои последние силы.

Победа или смерть!

Так вышло, что Шэнь Цяо хоть и постиг «сердце меча» в самый разгар битвы, на грани жизни и смерти, но еще не овладел им в полной мере и теперь чувствовал себя худо. Исчерпав последние крохи сил, он едва держался на ногах, и, когда Кунье занес над его головой меч, даос так и застыл, мертвеннобледный. Можно было подумать, что он глядит на неумолимо приближающееся лезвие как завороженный, не в силах дать врагу отпор.

Все свидетели этого поединка находились слишком далеко, по ту сторону пропасти, и не видели противников отчетливо. Они лишь поняли, что Шэнь Цяо поначалу поверг Кунье, мог его убить, но тот взмолился о пощаде, после чего оба замерли, завели беседу и проговорили весьма долго. Но тут Шэнь Цяо отвлекся, и враг снова напал, застав его врасплох!

Перепугавшись, Ши У закричал:

– Учитель, берегитесь!

Перед тем как напасть, Кунье едва успел отдышаться. Сердце попрежнему стучало набатом в висках – он отчетливо его слышал. Но он презрел изнеможение. Если он, воспользовавшись случаем, обрушит на голову Шэнь Цяо свой могучий удар, череп его расколется как орех, мозг брызнет наружу, и проклятый даос испустит свой последний вздох. И тогда с ним будет навеки покончено!

В своем поступке Кунье не видел ничего дурного или недостойного, ведь он был не только мастером боевых искусств, но и левым сяньваном. Раз Шэнь Цяо воспротивился сговору горы Сюаньду с тюрками, стало быть, он враг. Нельзя оставлять его в живых, и опасно допускать, чтобы он освоил «сердце меча» в совершенстве, а иначе этот человек рано или поздно пойдет не только против Пурпурного дворца, но и против самого Тюркского каганата! Нет, от такой угрозы надобно избавиться еще в зародыше! Ни в коем случае нельзя позволять ему набраться сил!

Все случилось в мгновение ока. Смертоносная ци тюрка, заслонившая небо и покрывшая землю, устремилась вниз, на Шэнь Цяо, однако тот как будто остался на прежнем месте. Он не шелохнулся: то ли не успевал никак защититься, то ли замер от страха, то ли не пришел в себя после изумления. Он даже не вскинул меч. Однако то было обманчивое впечатление. В последний миг он все-таки отступил, но лишь на три шага.

Для наблюдателей эти три шага были сущей малостью и ничего не значили, но для Кунье они стали той пропастью, что отделяет победу от поражения. Его меч рассек только воздух! А до врага так и не достал.

Вслед тюрку Шэнь Цяо тоже взялся за меч и вскинул его для атаки. Клинок засиял ярко-ярко, и удар его был подобен белой радуге-дуге, пронзающей солнца. Одним взмахом даос пробил все слои полога «ци меча», укрывшего Кунье, и следом кончик лезвия вошел… в грудь тюрка! Противник пробовал было отбиться, но отразить эту атаку не сумел – он попросту промахнулся!

Когда меч вошел ему в грудь, Кунье застыл на месте, не в силах сделать ни шага. Лицо его окаменело. Глаза не мигая уставились на Шэнь Цяо. С превеликим трудом он под конец выдавил из себя вопрос:

– Но… как?..

Свет меча, нашедшего ножны в его груди, погас. Шэнь Цяо стоял так близко к своему врагу, что они едва ли не дышали друг другу в лицо. Поделать ничего было нельзя: Скорбь гор и рек пронзил сердце Кунье.

Шэнь Цяо был бледен как полотно и выглядел ничуть не лучше умирающего тюрка. Если бы из груди Кунье не торчала рукоять его меча, можно было б подумать, что это он проиграл, а не его соперник.

– Я с самого начала держался с тобой настороже, – холодно начал Шэнь Цяо. – Как можно ждать от врага, прибегающего к ядам вроде «Радости от встречи», что он станет сражаться честно? Что будет соблюдать все условности, принятые в цзянху, и поведет себя достойно? Как и ожидалось, ты позволил себе подлый удар, чем разочаровал меня без меры. Учитель рассказывал о Хулугу как о достойном противнике, внушающем уважение, а ты, учась у него, не перенял и десятой доли его величия и нравственности! Ты недостоин быть учеником Хулугу!

Кунье открыл было рот, стремясь возразить, но Шэнь Цяо рывком вынул из его груди меч, и ни одно слово не сорвалось с его губ – их запятнала лишь алая пена. Кровь хлынула и из смертельной раны на груди тюрка. Чтобы не забрызгаться, Шэнь Цяо оттолкнулся носком от земли и одним прыжком перенесся на несколько чи в сторону.

Что до Кунье, то он так и не пошевелился. Вскоре его дыхание стихло, но глаза оставались широко раскрыты. Тело как будто наотрез отказывалось падать. Такой непоколебимой стойкости перед лицом неминуемой смерти трудно было ожидать от подобного человека, что не гнушается подлости. Не выдержав, Шэнь Цяо подтолкнул Кунье мечом – тот опрокинулся на спину и вместе с тем испустил последний вздох.

Шэнь Цяо без ликования наблюдал, как умирает человек, погубивший его когда-то. Лицо даоса оставалось совершенно безмятежным.

Как ни посмотри, но именно с Кунье началась смута на горе Сюаньду. Поединок с ним положил начало бесконечным мытарствам и злоключениям Шэнь Цяо. Теперь же этот человек мертв, но еще ничто не закончено. Горе Сюаньду уже не вернуться к мирной уединенной жизни прежних лет, а в Поднебесной неминуемо разгорится вновь пожар бесконечных войн.

Увидев, как учитель расправился с тюрком, Ши У, как и другие, пришел в неудержимый восторг. Впрочем, вскоре его радость была омрачена: спустя мгновение мальчик наблюдал, как Шэнь Цяо опускается на одно колено и исторгает из себя много крови. Все тут же перепугались: и ученик, и адепты Лазоревых Облаков.

Однако, как бы Ши У ни рвался, а попасть к Шэнь Цяо не мог: их разделяла самая что ни на есть пропасть, а цингун мальчика был еще не настолько хорош. Видя его затруднения, на выручку пришла Чжао Чиин. Чуть только Ши У разволновался, не зная, что и делать, как она уже была тут как тут, подле Шэнь Цяо. Подхватив его под руку, настоятельница перекинула ее через плечо, обняла своего нового друга за пояс и мигом перенесла на другой край пропасти.

Тут уже все заметили, что Шэнь Цяо страшно бледен – лицо его приобрело землистый оттенок. Ему было худо, и виной всему то, что он постиг суть «сердца меча», имея при том едва ли половину прежних сил. Прорыв дался ему большой ценой: все тело ужасно перетрудилось, вскрылись новые внутренние повреждения. Неудивительно, что раненого рвало кровью.

Но куда хуже было то, что он совсем обессилел и больше не мог держаться на ногах – его несла на себе Чжао Чиин, на которой он совершенно обмяк.

– Глава Чжао, простите за неучтивость… – страдальчески нахмурившись, еле слышно пробормотал Шэнь Цяо.

– Не стоит, монах Шэнь. Вы употребили все свои силы на благо школы Лазоревых Облаков, а я, ее настоятельница, всего-то стояла в стороне и смотрела, – без всякой пощады укорила себя Чжао Чиин. – Это я должна просить у вас прощения за неучтивость.

Сказав так, она без всяких сомнений взвалила Шэнь Цяо себе на спину и понесла в комнату для гостей. Увидав, что она творит, Юэ Куньчи на мгновение-другое утратил дар речи.

Изначально он сам собирался предложить отнести измученного гостя в покои, но даже рта не успел раскрыть, как шимэй уже сама все сделала. Теперь старик и не знал, плакать ему или смеяться, сказать что-либо или счесть за счастье, что можно промолчать.

Ши У хвостиком увязался за настоятельницей. Хотя он ничем не мог помочь, но без учителя мальчик не находил себе места и успокоиться мог, только не сводя с него глаз.

Как только Чжао Чиин положила Шэнь Цяо на постель, он тут же уснул мертвым сном, и, сколько бы его ни тормошили, гость упорно не просыпался. Ши У уж было встревожился, однако настоятельница объяснила ему, что его наставник исчерпал все свои силы, а потому ему надо набраться новых. Тогда мальчик решил, что будет сидеть подле Шэнь Цяо до тех пор, пока тот не очнется, и наотрез отказался его покидать.

Рухнув без сил, Шэнь Цяо проспал очень долго. Ему снились причудливые сумбурные сны, полные событий, где часто мелькали лица знакомцев. Отчего-то он проснулся усталым и грустным, будто что-то потерял. Первым его растерянный вид заметил Ши У, который обнаружился подле. Видно, Шэнь Цяо на его вопросы не откликался, потому как мальчик вдруг помахал рукой прямо перед его носом.

– Учитель?! Учитель?! – с тревогой позвал он.

Наконец Шэнь Цяо несколько пришел в себя, поймал его ладонь и улыбнулся:

– Я здесь, со мною все хорошо.

С тех пор как он разрушил собственное основание и стал возводить новое с помощью положений «Сочинения о Киноварном Ян», Шэнь Цяо день ото дня ходил с болезненным видом. Взглянешь на такого господина – и ни за что не поверишь, что он мастер боевых искусств, достигший «сердца меча». Скорее он походил на немощного больного, что едва ли не все дни в году прикован к постели.

Впрочем, это впечатление было недалеко от истины. Некогда Ши У лично выходил этого человека, оказавшегося на краю гибели, и потому мальчик гораздо лучше всех прочих понимал, сколь тяжкие раны терзают Шэнь Цяо. В глубине души ученик вечно опасался, что его учитель в любой момент может свалиться с ног, лишившись чувств.

Шэнь Цяо, видно, догадался, что воспитанник тревожится за него, и успокаивающе погладил мальчика по головке. Но первым делом поспешил узнать:

– Кунье мертв?

Ши У кивнул.

– Мертв. Глава Чжао лично подтвердила.

Узнав эту весть, Шэнь Цяо медленно перевел дух.

Со дня поединка на пике Полушага не прошло и года, но с тех пор случилось столько всего, что Шэнь Цяо думалось, будто прошла целая сотня лет, притом чувствовалось, будто это было вчера.

– Ши У, позволь задать тебе вопрос. Предположим, некий человек передал тебя жестокому злодею, из-за чего ты потерял свое основание – разрушил сердце Дао. Стал бы ты ненавидеть того, кто предал тебя?

– А как же, – кивнул Ши У.

– Сейчас этому человеку угрожает опасность, – продолжал Шэнь Цяо. – Если остаться в стороне и позволить ему умереть, вслед пострадает немало невинных людей. Некоторые из них лишатся жизни, другие же станут бесприютными скитальцами. В таком случае стал бы ты спасать его?

Размышляя, мальчик нахмурился. Подобный вопрос был явно чересчур сложен для ребенка его лет. До сих пор самым трагичным и жестоким, что он пережил за всю свою жизнь, была смерть Чжу Лэнцюаня и Чу И.

Поглядев, как он силится ответить хоть что-нибудь, Шэнь Цяо не удержался и издал смешок. На самом деле он уже принял решение – так к чему мучить ребенка трудными этическими вопросами?

Проницательный Ши У догадался, что он замыслил, и, вскинув голову, спросил:

– Учитель, вы хотите спасти того человека? Это из-за него вы чуть не погибли?

Шэнь Цяо кивнул и ответил без утайки:

– Все так.

– Разве такой злодей с волчьим сердцем и собачьими легкими заслуживает, чтобы его спасали?! – возмутился ученик.

Шэнь Цяо покачал головой.

– Нет у него волчьего сердца, поскольку он бессердечен. Он одинаково равнодушен и холоден ко всем, благосклонности от него не дождешься. Когда-то я этого не понимал и думал, что однажды лед его равнодушия и жестокости растает. В свое время я посчитал его другом, надеясь, что и он посчитает меня другом в ответ.

– И он не посчитал? Как можно, если вы назвали его другом?! Разве не следует отвечать тем же?

– Необязательно, – грустно улыбнулся Шэнь Цяо. – В этом мире часто бывает так, что, отдавая, ты ничего не обретаешь взамен. Необходимо сразу это понимать, а иначе самообман принесет только боль.

Отчего-то Ши У чувствовал, что учитель вкладывал в эти слова и улыбку особый смысл, но какой – мальчик догадаться не мог. Он и сами-то речи Шэнь Цяо понимал с трудом, не догадываясь, какая за ними может стоять подоплека.

– Значит, вы хотите спуститься с горы и спасти его?

Шэнь Цяо ответил далеко не сразу:

– Да.

– Тогда я пойду с вами! – без тени сомнения выпалил Ши У.

И это было последнее, что он сказал, прежде чем лишиться чувств.

* * *

Принимая из рук Шэнь Цяо спящего Ши У (мальчику прожали «точку сна»), Чжао Чиин со вздохом спросила:

– Отчего вы так поступаете?

– Сколь бы тяжким ни было расставание, сейчас оно необходимо, – просто ответил Шэнь Цяо. – Он еще совсем юн, а я иду навстречу бесчисленным опасностям и не могу взять его с собой. Проснувшись, он поймет меня. Поручаю Ши У вашим заботам, глава Чжао, и благодарю вас за все.

Сказав так, он сложил руки перед собой и низко поклонился.

Но Чжао Чиин его ответ не удовлетворил:

– Если монах Шэнь знает, что на горе обитает тигр, так зачем он стремится туда? Юйвэнь Юн может и не оказаться просвещенным государем, которого все ждут. К чему эти тревоги? Как бы ни переменилось положение дел в Поднебесной, какое это имеет отношение к нам, мастерам боевых искусств? Если останетесь у нас и сосредоточитесь на совершенствовании, прорыва не придется долго ждать: с «сердце меча» вы легко шагнете на ступень «духа меча».

Шэнь Цяо на ее справедливое замечание лишь горько усмехнулся.

– В мире всегда есть то, что совершить невозможно, однако надобно. Сомневаюсь, что исход будет таким, как я ожидаю, но, покуда есть надежда, пусть даже призрачная, я не смею отступить. Быть может, я слишком наивен. Иной и вовсе назовет меня простаком.

Чжао Чиин встретила его рассуждения долгим молчанием, а затем с тяжким вздохом сказала:

– Вы вовсе не наивны и не так уж просты, как о себе говорите. Вы прекрасно знаете обо всех опасностях и хорошо представляете, чем дело кончится, и все же без тени сомнений устремляетесь вперед. Долг для вас превыше всего, и в этом мне с вами не сравниться!

Шэнь Цяо покачал головой.

– Я вовсе не так добродетелен и благороден, как вы подумали. И стремлюсь увидеться с тем человеком, скорее, дабы поглядеть на его разочарование. Пусть знает, что ему не удалось пересадить мне Демоническое сердце, я не стал рабом этого неправедного основания и во всем остался собой.

С этими словами он еще раз поклонился, развернулся и пошел не оглядываясь прочь.

За время пребывания в школе Лазоревых Облаков Шэнь Цяо успел сменить одежды странника-мирянина на белое даосское одеяние, какое он носил когда-то прежде, а пучок волос скрепил нефритовой шпилькой.

Пока он спускался с горы, белые полы развевал ветер, отчего весь облик Шэнь Цяо казался совершенно неземным и до того прекрасным, что невозможно оторвать глаз. Казалось, это небожитель сошел на землю.

Чжао Чиин молча провожала его взглядом до тех пор, пока гость не скрылся из виду. И тут ей ни с того ни с сего вспомнились две подходящие строки:

Но за то, что сердце мое считает благом, Все возможные пытки и смерть я принять готов.

Глава 24

Нападение

В Чибань – тропа в три поворота,

В Лундуй – дорога в девять изгибов.

Леденеет все, мускулы холод сковал.

Ветер поднялся, кости промерзли насквозь.

И снова Шэнь Цяо прибыл в Чанъань, но теперь уже в совсем ином расположении духа. Явился он один-одинешенек, и, хотя носил даосское одеяние, никто бы не признал в нем бойца вольницы-цзянху: он был подслеповат, ступал медленно, да и вид имел болезненный и хилый. Скорее, его бы приняли за странствующего даоса, что, опасаясь смуты, разошедшейся в Поднебесной, захватил на всякий случай меч, дабы было чем отбиться. От всей его фигуры не веяло никакой угрозой.

Казалось, Чанъань стал оживленнее прежнего: народу видимоневидимо, всюду чиновничьи шапки да крытые повозки, и в сей безумной толчее никому ни пройти ни проехать.

Поспрашивав там и здесь, Шэнь Цяо вскоре узнал, что на сей раз многие гости посетили Чанъань лишь проездом, дабы позже отправиться в Фусычэн, тогонскую столицу, надеясь поспеть на ярмарку Свернувшегося дракона, устроенную в честь Праздника двойной девятки. Кто-то пустил слушок, что там появится цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», к тому же выставят легендарный меч Тайэ, иначе прозванный Великая опора, что был захоронен вместе с Цинь Шихуанди, а после был раскопан верховным правителем Западного Чу.

В том, что многие поверили, будто бы четвертая цзюань будет на празднике, нет ничего удивительного, ведь все знали, у кого и где находятся три другие: одна – при дворе Северной Чжоу, вторая – у школы Тяньтай в провинции Чжэцзян, а третья – на горе Сюаньду. Как говорится, у прекрасного цветка всегда есть хозяин: желающих завладеть цзюанями никогда не переводилось, да только никто из цзянху до сих пор не сумел выкрасть ни одну из трех частей, поскольку задача эта сложная, не для мастера средней руки. Особенно это касалось цзюани, что хранилась в секте Тяньтай: даже такие несравненные, как Янь Уши и Жуянь Кэхуэй, не смогли бы проникнуть туда и уйти целыми и невредимыми.

Что касается двух других цзюаней, о которых долго не было ни слуху ни духу, то их разбросало по разным уголкам Поднебесной, и никто доподлинно не знал, где их искать. Наконец Союз Вездесущих смог раздобыть «Заблуждения» и постарался переправить эту величайшую драгоценность на юг, однако об этом прознал Янь Уши и уничтожил цзюань, лишив весь мир цзянху одной из частей труда Тао Хунцзина.

Потому-то весть о том, что на ярмарке Свернувшегося дракона появится последняя ничейная цзюань «Сочинения о Киноварном Ян» так всех взбудоражила. Многие решили, что завладеть ею, безусловно, будет проще, чем проникнуть в школу Тяньтай или на гору Сюаньду, а также чем ворваться во внутренние покои чжоуского императора, где придется бросить вызов лучшим мастерам своего времени. Так как же не вожделеть ее?

Миряне обычно мечтают о богатствах, но для воителей цзянху золото, серебро и драгоценные камни – не более чем пыль в сравнении с возможностью постичь великие тайны боевых искусств, что поднимут их на прежде недосягаемые вершины мастерства. В те дни, когда Ци Фэнгэ считался лучшим мастером во всей Поднебесной, он свободно разгуливал по вольнице-цзянху, и всяк благоговел перед ним, глядел на него, затаив дыхание. Какая мощь! Какой великий муж! Разве не таким подобает быть?

Что до меча Тайэ, иначе прозванного Великая опора, то он некогда был сокровищем царства Чу, оберегавшим мир и спокойствие в стране. Однажды он попал в руки Цинь Шихуанди и стал считаться мечом добродетельного правителя, достойного и во всех отношениях совершенного мужа. Впрочем, прославленный клинок больше почитался как символ, нежели действительно умел многое. Согласно легендам, тот, кто будет владеть им, объединит всю Поднебесную, и спустя время суеверный люд стал почитать его так же, как и большую императорскую печать. Вот отчего Северная Чжоу и Чэнь не преминули отправить в Тогон своих ставленников, дабы те справились о мече и всячески удостоверились, что это не подделка.

Впрочем, совершенно не важно, какие интересы преследовали путники, направляющиеся в Фусычэн. Главное то, что их было непомерно много. Все постоялые дворы стояли переполненными, и Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как идти в пригород и проситься переночевать где удастся.

К его немалому удивлению, даже мелкие деревушки под Чанъанем полнились гостями. И все как один – мастера из вольницы-цзянху, собравшиеся будто со всего света. Всюду попадались ученики крупных, прославленных школ, но и малоизвестные, как видно, послали одного-двух адептов, чтобы не прозевать ярмарку Свернувшегося дракона. Некоторые из них хотели лично полюбоваться на веселье да набраться знаний или полезных сведений, ну а кто-то рассчитывал половить рыбку в мутной воде и вернуться домой с превеликой выгодой. Проще сказать, близилась ночь, а Шэнь Цяо не знал, где ему преклонить голову.

Он заглядывал то на один постоялый двор, то на другой, но всюду получал от ворот поворот. На каждом пороге ему говорили, что мест нет, гости набились везде, даже улеглись в дровник. С каждым новым отказом Шэнь Цяо отчаивался все больше и больше, ведь ночевать под открытым небом ему было еще трудно. Если ясным солнечным днем он еще мог различать смутные очертания предметов, то в темную ночь был совсем слеп и не видел ничего дальше собственного носа. Весь долгий путь от горы Тайшань до Чанъаня прошел для Шэнь Цяо гладко, без каких-либо заминок, и он никак не ожидал, что в настолько крупном оживленном городе останется без крыши над головой.

Раз за разом ему говорили одно и то же. Вот и теперь очередной слуга, потирая от волнения ладони, с горечью сказал:

– Почтенный монах, честное слово, совсем нет мест! Даже в дровнике уже спят! Ничего не поделаешь, нам негде вас разместить!

Шэнь Цяо хотел было переспросить еще, а так ли нет в гостинице мест, как вдруг услышал откуда-то сбоку очаровательный голосок:

– Я сняла комнату наверху, там вполне просторно. Если монах не побрезгует, то вполне может разделить со мной постель.

На постоялом дворе было действительно людно – и яблоку негде упасть. Все гости сидели тесно. Неудивительно, что чужие уши тоже уловили это предложение. Подняв глаза, гости увидели редкостную красавицу, что строила глазки весьма болезненному на вид даосу, и крепко удивились, а после и вовсе возмутились:

– Если барышне одиноко, так отчего не подыщет себе здорового мужчину? – решил подразнить ее один из них. – Зачем ей даосишка, которого, того и гляди, ветром сдует? Куда уж ему с тобой справиться!

Его остроумное замечание встретили дружным хохотом. Красавица окинула наглецов взглядом и с обворожительной улыбкой проронила:

– Мне нравятся такие, как монах: красивые и изящные даосы! А не какие-то подонки, у кого одна грязь на уме!

Она еще не договорила, а человек, позволивший себе остроту, уже вскрикнул и схватился за висок: там в один миг заметно поубавилось волос. Он так перепугался, что теперь не мог от страха ни слова из себя выдавить.

А красавица все продолжала с прежней улыбкой:

– Сегодня я повстречала старого друга и оттого пребываю в хорошем расположении духа. Не хотелось бы лить здесь кровь. Но все-таки поберегитесь: если мой старый друг не пожелает поговорить со мной, вам не поздоровится!

Пока она им грозила, Шэнь Цяо не оглядываясь ушел с постоялого двора прочь.

– Да кто ты такая?! – с трудом набравшись храбрости, рявкнул бездельник, лишившийся клока волос.

Да только было поздно: красавица не посчитала нужным с ним пререкаться и упорхнула в мгновение ока, оставив обидчикам лишь отголосок благоухания и несколько фраз:

– Меня зовут Пиончиком! Красивое имя, не правда ли?

Ее слова еще стояли у гостей в ушах, когда они разом побледнели, догадавшись, кого повстречали.

– Бай Жун из школы Обоюдной Радости?! Да что здесь делает эта демоница?!

Выпорхнув с постоялого двора, Бай Жун не увидела даоса – лишь стремительно удаляющийся белый силуэт вдалеке. Стиснув зубы, она перешла на цингун и бросилась в погоню.

– Шэнь Цяо, а ну-ка стой! – крикнула она.

Похоже, он ее услышал, поскольку силуэт остановился, и она с легкостью смогла догнать знакомца.

Обернувшись к ней, Шэнь Цяо еле слышно вздохнул и сухо спросил:

– Позвольте узнать, чем обязан?

Бай Жун с раннего детства воспитывалась в школе Обоюдной Радости и видела всю злобу и порочность, на какую только способны люди. Ей думалось, что ее сердце давным-давно превратилось в камень, и теперь ничто не сумеет ее тронуть до глубины души. Но вот она стоит перед Шэнь Цяо, и ее разъедает горькая обида, ведь он не желал останавливаться и говорить с ней, а сделал это сугубо из природной учтивости.

– Монах Шэнь, как же вы бессердечны! – не выдержав, упрекнула его Бай Жун. – Как холодно привечаете свою давнюю подругу! А ведь когда вы прятались в обители Белого дракона, я всячески помогала вам, даром что мне приказал найти вас мой учитель! Стоял бы ты здесь живой, если бы я не тянула время? И вот как ты меня встречаешь? И где же твоя хваленая благодарность? Привычка платить за добро?

Шэнь Цяо ответил на ее упреки молчанием. Похоже, он не собирался оправдываться перед ней. Осознав, что он непреклонен, Бай Жун усмехнулась и стала подначивать его дальше:

– Неужто монах Шэнь винит меня в смерти двух даосов? Так как же я могла помочь, если рядом был старейшина, а Сяо Сэ следил за мной, точно тигр, так и норовя поймать на малейшей ошибке? Или ты желал бы, чтобы я пошла на верную смерть ради двух незнакомцев? Кого и в глаза прежде не видела?

Шэнь Цяо покачал головой:

– Вовсе нет. Мне действительно стоит поблагодарить вас за помощь в тот день, однако брат Чжу с Чу И мертвы, и с этим уже ничего не поделать. Это преступление совершила школа Обоюдной Радости. Как говорится, за каждой обидой стоит обидчик, за каждым долгом – должник, и спрашивают с виноватого. Рано или поздно я потребую расплаты за их гибель. Очень многое случилось, и этого уже не изменить, так ни к чему выяснять, кто перед кем виноват.

Услышав горькую правду, Бай Жун прикусила губу и ненадолго умолкла. А когда заговорила, то повела речь уже о другом:

– Слышала, ты пожертвовал своим основанием, дабы погубить вместе с собой и моего учителя… Был тяжело ранен и едва не умер… Скажи… как теперь твое здоровье?

– Благополучно. Благодарю за заботу.

– Учитель тоже получил тяжкие раны, – не преминула добавить она. – Испугавшись, что Юань Сюсю воспользуется случаем и добьет его, он удалился куда-то к себе, в тайное убежище, о котором не знает ни одна живая душа. И теперь понемногу исцеляется. Никто не в силах его отыскать. – И вы тоже?

Бай Жун горько улыбнулась.

– Неужели ты думаешь, что он мне доверяет?

Шэнь Цяо понимал, что она лжет ему, вдобавок притворяется, тщась вызвать в нем сочувствие, но у него просто язык не поворачивался сказать ей что-нибудь резкое. Бай Жун как будто поняла его без слов и нежно продолжила:

– А даже если бы знала, то не сказала, где он прячется. Знаю, ты хочешь отомстить моему учителю, но я не желаю видеть, как ты идешь на верную смерть. С нынешними силами тебе не выстоять против него.

Шэнь Цяо кивнул.

– Спасибо, что предупредили меня, впрочем, искать его я покамест не собирался.

– Тогда кого ты желаешь найти? Ты ведь тоже собираешься в Фусычэн, в тогонскую столицу? На ярмарку Свернувшегося дракона? Неужели намереваешься спасти Янь Уши?

Бай Жун всегда отличалась сообразительностью и особой проницательностью. Неудивительно, что она догадалась, какова истинная цель Шэнь Цяо. Не дождавшись от него ответа, Бай Жун тяжко вздохнула:

– Шэнь-лан, ты хоть понимаешь, зачем туда стремишься? Спору нет, Янь Уши достиг непревзойденного мастерства в боевых искусствах, и во всей Поднебесной ему едва ли сыщется достойный противник, но, если пятеро величайших мастеров нашего времени навалятся на него разом, разве он выдержит? Да будь он самым что ни на есть небожителем, в этой схватке ему не уцелеть! К тому же вспомни, как он обращался с тобой! Как можно забыть прежние обиды? Даже щенки и котята помнят тех, кто глумился над ними, и к этому человеку больше не подойдут. Неужели твоя привязанность так сильна?

Шэнь Цяо нахмурился и с недоумением спросил:

– Отчего мне нужно привязываться, дабы спасти его?

– Тогда зачем тебе это? К чему ставить на кон свою жизнь? – не унималась Бай Жун. – Как бы ты ни был силен, а с пятеркой заговорщиков тебе не справиться. Ни тебе, ни Янь Уши, ни моему учителю. Да и восстань из гроба почтеннейший Ци Фэнгэ – и он бы тоже потерпел поражение. К тому же подстерегут его на ярмарке не в Праздник двойной девятки, а на восьмой день, а сегодня уже пятый! Как бы ты ни торопился, тебе ни за что не успеть!

Шэнь Цяо встретил ее слова долгим молчанием. Бай Жун так ничего и не добилась, и ее всегда улыбчивое личико исказилось от гнева.

– Да как ты не поймешь: не желаю я видеть, как ты идешь на верную смерть! – вновь вскричала она.

Что бы ни говорил о нем Янь Уши, будто он туповат как пень, но Шэнь Цяо таковым не был. Он видел, что пришелся этой девушке по нраву, и для нее эти чувства – большая неожиданность.

Всю жизнь Бай Жун заботилась только о себе, и даже сейчас из любви к Шэнь Цяо ни за что бы не пожертвовала своей жизнью, не покинула бы родную школу и не посмела бы ослушаться приказов учителя. Но если помощь не представляла никакого труда и не вредила ее интересам, Бай Жун охотно помогала Шэнь Цяо в меру своих скромных сил, особо если надо было лишь чуть-чуть пособить, где-то облегчив ему и без того трудную жизнь. По меркам девушки, это ее одолжение было уже невероятным проявлением милости, редчайшего расположения.

Беда лишь в том, что она совершенно не понимала Шэнь Цяо, его чаяний и намерений, а он не желал ей ничего растолковывать. К тому же он справедливо опасался, что девушка его превратно поймет. Им не суждено быть вместе, и между ними разверзлась такая пропасть, что уж скорее смешаются воды рек Цзиншуй и Вэйхэ, чем они преодолеют ее. Будет лучше, если Бай Жун с самого начала осознает их горькую участь. – Благодарю за совет, и все же мне должно пойти, – сказав так, Шэнь Цяо остановил внимательный взгляд на Бай Жун и продолжил уже о другом:

– В глазах чужаков школа Обоюдной Радости – опаснейшее место, где могут человека целиком съесть и даже косточек не выплюнуть. Однако вы чувствуете себя там как рыба в воде и даже наслаждаетесь ее порядками. – Иначе сказать, ты презираешь таких демониц, как я, – грубо оборвала его Бай Жун.

Шэнь Цяо покачал головой:

– Вы меня неверно поняли. Я имел в виду другое: мне кажется, вам мало оставаться одной из заурядных учениц Обоюдной Радости, вы всегда мечтали о большем. Разумеется, не мне требовать от вас что-либо, однако я надеюсь, что вы сбережете себя и не превратитесь в подобие Хо Сицзина или Сан Цзинсина. Ведь вы заметно отличаетесь от них.

От одного лишь замечания, что она отличается от учителя и шисюна, глаза у Бай Жун подозрительно защипало, но ни один мускул лица от этого не дрогнул. Обворожительно улыбнувшись, она дерзко потребовала:

– Тогда почаще навещай меня и впредь приглядывай за мной! Под твоим влиянием я таковой не стану!

– Прошу меня извинить, – коротко отказал Шэнь Цяо, развернулся и был таков.

Когда он исчез, Бай Жун от досады аж топнула ножкой и капризно выкрикнула вслед:

– Шэнь Цяо!

Но цингун горы Сюаньду, названный «Радужная тень посреди неба», уже унес ее знакомца далеко-далеко, и даже пылинки не взметнулось. Летел он стремительно, и его одежды с широкими рукавами так трепетали на ветру, что своим видом Шэнь Цяо уже напоминал парящую птицу.

За мгновение ока он переместился на несколько чжанов и стремительно уходил все дальше и дальше. На оставленную девушку Шэнь Цяо даже не оглянулся.

* * *

Фусычэн, столица Тогона. Восьмой день девятого месяца.

В землях Западного края песчаные бури – гость частый и неумолимый, готовый нагрянуть в любой день в течение года, а вот дожди здесь бывают чрезвычайно редко. Но странное дело: в том году с наступлением осени пошел мелкий моросящий дождик и не унимался несколько дней кряду, отчего дома и павильоны столицы засияли как новенькие, смыв с себя всякую пыль.

В ту эпоху тогонская знать пребывала под влиянием Центральной равнины, весьма хорошо говорила на языке ханьцев, пользовалась их письменностью и даже переняла манеру одеваться по-ханьски. Вот отчего, когда на ярмарку Свернувшегося дракона хлынули жители Центральной равнины, никто и разобрать толком не умел, кто будет из ханьцев, а кто из тогонов, а то и вовсе могли принять Фусычэн за Чанъань и подумать, что никуда не уезжали.

За городом нередко строили павильоны, где можно было укрыться от дождя, и таким был павильон Инь-Ян. Никто не знал, когда его поставили, но название ему дали оттого, что он замер между горами с одной стороны и рекой с другой, как бы разделяя два начала: Инь и Ян, воду и горы.

Зодчий, возводивший его, во всем подражал павильонам Центральной равнины, и лишь мелкая резьба карнизов и углов крыши выдавала, что строили его вовсе не ханьцы. С той поры уже минуло много лет, и под затяжными дождями три иероглифа «Павильон Инь-Ян», выкрашенные черной краской, порядочно облупились, отчего показался изначальный цвет дерева.

Янь Уши стоял в том павильоне, заложив руку за спину, и, как видно, стоял уже давно. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль, держался он спокойно, без малейшей тревоги, будто бы просто любуется дождем, пока ждет кого-то.

Наконец вдали среди влажной листвы и деревьев показался человек в черном одеянии буддийского монаха. На голове – ни волоска, лицо – исключительно благонравное и приятное, пускай в уголках глаз и наметились первые морщинки, что оставили иней и ветра прожитых лет. В одной руке он держал зонтик и не спеша направлялся к павильону.

– Амитофо. Глава Янь, надеюсь, вы в добром здравии? – поздоровался этот человек, хотя был еще далеко, но голос его прозвучал ясно, каждое слово прекрасно слышалось, будто он стоит подле своего собеседника. В его тоне не было никакой грубости или угрозы – сугубо светская вежливость, обыкновенная для праздной беседы.

– После нашего расставания в Заоблачном монастыре твои волосы ничуть не отросли, – с холодной язвительностью ответствовал Янь Уши. – Видно, все твои дни проходят в беспокойствах да тяжких думах. Ну что за тоскливая жизнь! Так уж нелегка участь смиренного монаха?

Уловив в его вопросе ядовитую насмешку, наставник Сюэтин горько улыбнулся:

– Речи главы Яня по-прежнему никого не щадят.

– Дуань Вэньян условился здесь со мной встретиться, а отчего-то объявился ты, – не преминул намекнуть Янь Уши. – Неужто величественный и грозный бывший наставник чжоуского государя по доброй воле так низко пал, что сговорился с тюрками?

– После долгих лет затвора глава Янь вновь вернулся в цзянху, посеял всюду смуту, и реки крови потекли в Поднебесной. Теперь никто не знает покоя. Сей бедный монах полагает, что вместо козней вам стоило бы отыскать для себя уединенное место и сосредоточиться там на постижении боевых искусств, дабы не творить своими руками еще больше зла.

Янь Уши на его отповедь расхохотался:

– Я всегда ненавидел тебя, плешивый старый осел, с твоими-то буддийскими проповедями! Но сегодня ты наконец-то поступил умно: не стал тратить время на пустые разговоры, а сразу перешел к делу! Прекрасно!

Наставник Сюэтин потупил взор.

– Будда поощряет в людях стремление к добру: стоит мяснику отбросить нож – и он тотчас же станет буддой. Но ежели человек упорствует в своем зле, то на него обрушится гнев и мощь ваджры. Что толку проповедовать таким, как глава Янь, учение Будды? Только и остается что усмирить их силой и остановить убийством убийства.

– Дай угадаю, почему вы сговорились с Дуань Вэньяном напасть на меня сообща и убить. Юйвэнь Юн не согласился доверить буддистам ту важную роль, какую они хотели сыграть, и ты отправил людей к тюркам. День за днем твои монахи проповедовали Таспар-кагану, и в конце концов он принял буддизм. Но тюрки по природе своей подобны волкам и тиграм: они столь же свирепы и жестоки, и оказалось, что влияние буддизма на них весьма незначительно. Делать нечего, пришлось тебе вновь обратиться к Северной Чжоу, да только Юйвэнь Юн всерьез опасается буддизма. И ты смекнул, что, даже если ты уничтожишь школу Чистой Луны, он все равно не вернет буддистам власть, а потому лучше всего сперва покончить со мной, а потом убить Юйвэнь Юна и посадить на трон его сына, наследного принца Юйвэнь Юня. Ведь тот не похож на отца: он глубоко проникся буддизмом, недаром все эти годы ты так и вился вокруг него – труды твои оказались не напрасны! Нужно лишь передать власть в его руки, и тогда буддизм в Северной Чжоу вновь вернет себе былое влияние и славу.

На то, что враг обличил его, монах Сюэтин громко провозгласил имя Будды и возразил следующим образом:

– Юйвэнь Юн погубил уже весьма многих, он изнуряет народ непосильным трудом, а сам расточает невиданные богатства. Подобное не пристало просвещенному государю. Развязанная им война требует напряжения всех усилий подданных, и вскоре народ не сумеет нести это бремя.

– Что же это получается? По-твоему, наследный принц Юйвэнь Юнь и есть просвещенный государь? – не выдержав, подначил его Янь Уши.

– Наследный принц глубоко проник в учение Будды, и его милостивое сердце предназначено буддизму, – только и ответил наставник Сюэтин.

Губы Янь Уши медленно растянулись в улыбке:

– Учитывая, каков Юйвэнь Юнь из себя, тебе, верно, поистине нелегко врать и не краснеть! Ну, раз хочешь меня убить, то давай, нападай! И где Дуань Вэньян? Пусть тоже выкатывается!

Вслед за его словами в воздухе разнесся звонкий смех.

– Как же ты надменен, глава Янь! Не думаешь, что сегодняшний день станет для тебя последним?

Янь Уши усмехнулся.

– Ах ты, плешивый старый осел! Люди превозносят тебя, прочат тебе место в тройке лучших мастеров Поднебесной, а сам ты, дабы меня убить, прибегнул к помощи иноземца! Тебе самому-то не стыдно?

Наставник Сюэтин на его упреки даже бровью не повел.

– Если сегодня глава Янь умрет, то мое доброе имя и воинская слава не будут иметь никакого значения, – бесстрастно откликнулся он. – Глава Янь беспокоится о пустом.

Его противник расхохотался.

– Раз уж тебе понадобился помощник из тюрок, так отчего же не призвал дух самого Хулугу? Что мне сделает какой-то Дуань Вэньян?

– Глава Янь, не стоит бросаться громкими словами. Если сегодня распрощаетесь с жизнью, разве не будет в загробном мире стыдно уже вам? – вместо монаха спросил тот, кого Янь Уши посмел презирать.

В отличие от буддиста, Дуань Вэньян времени зря не терял: в мгновение ока тени его кнута закрыли все небо, отрезая Янь Уши любые пути к отступлению.

Прежний кнут ученика Хулугу был уничтожен в поединке с Ли Цинъюем и Шэнь Цяо, а потому он держал в руке новый, названный Шичжан Жуаньхун, или же Десять-чжанов-гибкогоалого. На его создание ушло не меньше сил и времени, чем на предшественника, и он получился гораздо гибче.

Беспрестанные мановения кисти, тысячи ее положений – и вот хвосты кнута породили мириады иллюзий, и до того причудливых и плотных, перетекающих одна в другую, что у иного бы зарябило в глазах. Очевидно, с дня поединка в усадьбе семейства Су Дуань Вэньян неустанно упражнялся, и его мастерство значительно возросло. Впрочем, неудивительно: любой воин, если он не посредственность, не пожелает довольствоваться обыденностью, а будет неустанно продвигаться вперед в своем совершенствовании. Точно так же, как и его противники.

Искусство владения кнутом Дуань Вэньяна отличалось известным коварством и непредсказуемостью, к тому же к нему примешивались отдельные навыки владения мечом Западного края. Сие смертоносное сочетание было подобно натиску внезапно налетевшей песчаной бури, что расстилается без конца и без края, накрывая небо и землю шатром, и чьи песчинки бьют человека по лицу, душат, забиваясь в нутро, и ввергают в полное отчаяние, отчего он теряет всякую волю к борьбе.

Да только его противником был Янь Уши. Демонический Владыка, обманчиво безоружный, неторопливо разгуливал между двумя величайшими мастерами своего времени. Вместо меча он выставил два сложенных в подобие острия пальца. Мириады опавших лепестков и листьев, подхваченные его истинной ци, тотчас превратились в острейшие лезвия и посыпались на Дуань Вэньяна, сведя его атаку на нет.

Пусть его союзник нисколько не преуспел, выражение наставника Сюэтина ничуть не изменилось. Бесстрастное лицо монаха напоминало лик Будды даже больше, чем иная статуя в монастыре: ни радости на нем, ни гнева, ни страха, будто весь бренный мир не мог вывести его из себя.

Не растерявшись, наставник Сюэтин сложил пальцы двух рук в печать, и кончики их, и без того до странности белые, стали переливаться, будто покрытые жидким стеклом, – их обволакивала истинная ци. Вместе с тем монаха чуть озарило прозрачным молочным светом, отчего кожа лица его стала белойбелой, как у прекрасной нефритовой статуи. Создав невидимую печать, Сюэтин как бы подтолкнул ее вперед, направив в Янь Уши.

То были «Шесть печатей Ачалы», и монах послал в своего врага уже целых три, однако ни одна ничуть не навредила Демоническому Владыке. Каждая из них имела свое название. К примеру, четвертая и пятая, полетевшие следом, – «Неподвижная гора» и «Безмятежная улыбка».

«Неподвижная гора» использовала защиту для нападения, а «Безмятежная улыбка» опиралась на мягкость движений для преодоления мощных ударов противника. Притом в сложных печатях, в которые складывались пальцы наставника Сюэтина, была завораживающая переменчивость, и оттого каждый жест монаха казался невыразимо прекрасным. Печати радовали глаз и сердце всякого, кто их наблюдал, а противник, в свою очередь, невольно ослаблял бдительность, заставляя забыть, что в каждую из них вложено немало истинной ци.

И вот Сюэтин наложил «Неподвижную гору» – в ушах и противника, и союзника загудело. Кнут Дуань Вэньяна замер, так и не нанеся новый удар. Видно, у тюрка голова пошла кругом, а вот на Янь Уши атака монаха никак не сказалась. Холодно усмехнувшись, он не удостоил внимания и следующую печать, что ударила ему в спину, – «Безмятежную улыбку». Вместо этого рука Демонического Владыки решительно потянулась к кнуту Дуань Вэньяна и без труда обнаружила среди раскинувшихся теневых хвостов основание, за которое и ухватилась, дабы затем резко дернуть на себя. Круто развернувшись, Янь Уши одним махом перенаправил всю истинную ци тюрка в наставника Сюэтина! Тот же, не мешкая, оттолкнулся от земли и отскочил назад на несколько чжанов.

Несмотря на то, что Янь Уши бился сразу с двумя противниками, он ничуть не сдавал под их напором. Вот и сейчас он предпочел не отступить, воспользовавшись случаем, а погнаться за Сюэтином и стремительно атаковать – они сошлись близкоблизко, едва ли не дыша друг другу в лицо. Вместе с тем столкнулись два потока истинной ци, подобно врагам на узкой дорожке, и мощь этих волн была такова, что уже внушала смертельный ужас.

Раздался невообразимый грохот, между Янь Уши и Сюэтином взвился чудовищный вихрь, где смешивалась ци двух воителей, и эта буря грозила поглотить все живое. Сильный порыв бросился Дуань Вэньяну в лицо, и тот посчитал за благо убрать кнут и отступить на пять-шесть шагов, а иначе бы его тоже втянули в это противостояние, в котором заслоны истинной ци, возведенные тюрком, могли бы не выдержать.

Что до Янь Уши и Сюэтина, то они ни на полшага не сдвинулись. Сильные порывы истинной ци поднимали опавшие листья у них под ногами, заставляли те кружиться и метаться, а улечься обратно они уже не могли.

Все это время Сюэтин с бесстрастным лицом наблюдал за Янь Уши, и даже тень мысли не пробегала по чертам монаха. А между тем его настигло понимание: если он сейчас же не убьет Демонического Владыку, такой возможности больше не подвернется!

Безусловно, будучи прославленным мастером, Сюэтин дорожил своим добрым именем и привык держаться с достоинством. Прибегать к каким-либо уловкам он считал недопустимым. При иных обстоятельствах он бы охотно вышел против Янь Уши в одиночку и попытался бы одолеть его в честном бою по всем правилам. Да только на плечах Сюэтина лежала великая ответственность: он должен возродить буддизм в Северной Чжоу и всячески укрепить его влияние на Центральной равнине, и Янь Уши, вмешиваясь в дела государственные, вдруг стал величайшей преградой для этого мужа. Но чуть только Демонического Владыки не станет, как все вернется на круги своя, и буддизм в Северной Чжоу тоже восторжествует! Потому-то Сюэтин никак не мог проиграть и должен был обеспечить себе победу любой ценой.

Янь Уши вдруг улыбнулся ему лукаво, что весьма встревожило Сюэтина – он чуть нахмурился. И тут сумасбродный противник сделал свой ход: бросив атаковать его, он развернулся и вальяжно подошел к Дуань Вэньяну. Тот, надо сказать, как раз замахнулся кнутом, желая обрушить его на спину Янь Уши.

Мощь, которую вложил Дуань Вэньян в этот удар, должна была сравниться с тяжестью груза в тысячу цзюней. Наполненный истинной ци кнут воссиял, точно белая радуга. Однако тюрок не успел толком подготовиться: он никак не ожидал, что Янь Уши вдруг бросит сражаться с монахом и обернется к нему.

Демонический Владыка именно что шел к своему противнику: совершенно беззаботно, неторопливо и спокойно, как обычно прогуливаются по внутреннему дворику усадьбы. Однако то был цингун, благодаря которому Янь Уши без труда за пару мгновений пересек расстояние от наставника Сюэтина до Дуань Вэньяна. Очутившись перед тюрком, он небрежно потянулся к его кнуту и ухватил за самое основание. То был удивительный ход! Казалось, Янь Уши действует до крайности медленно, однако из всех танцующих теневых хвостов он безошибочно выбрал тот, что ведет к основанию, и без единой царапины сумел перехватить Шичжан Жуаньхун. Дуань Вэньян изменился в лице, но противник не стал ждать, когда он что-нибудь предпримет. Едва пальцы Демонического Владыки сомкнулись, как кнут стал разлетаться на тысячу клочков! А ведь создать его стоило немалых трудов!

Увидев, сколь ошеломлен Дуань Вэньян, Янь Уши скривил губы в жестокой ухмылке и насмешливо спросил:

– Разве учитель не говорил тебе, что против совершенного мастера любое оружие бесполезно?

Слова еще звучали, а его рука уже скользнула к предплечью тюрка. Окажись на месте Дуань Вэньяна обычный человек, и он бы, вне всяких сомнений, не сумел бы отвести эту атаку, однако тот был учеником самого Хулугу. Не теряя времени на сожаления о разорванном кнуте, он тотчас выпустил рукоять и отдернул плечо, пока другой замахивался для удара, метя прямо в грудь Янь Уши.

Тем временем подоспел и наставник Сюэтин: одна из «Шести печатей Ачалы» уже нацелилась Демоническому Владыке в спину. Как оказалось, печати монах складывает чуть ли не в три раза быстрее, чем атакует Дуань Вэньян: наставник Сюэтин начал позже, но закончил приготовления гораздо раньше!

Вдруг Янь Уши пропал перед ними, словно сквозь землю провалился, хотя, казалось бы, не сделал ни шага. Другое дело, Дуань Вэньян прекрасно понимал, что никто не в силах исчезнуть бесследно или перейти на столь стремительный цингун, – стало быть, это всего лишь уловка, мираж для отвода глаз. Решив так, он не стал отводить руку и закончил атаку.

И все же он промахнулся! Ну что за стремительный цингун у Демонического Владыки! Разве бывает такой на свете? Дуань Вэньян глазам не верил.

Между тем Янь Уши и наставник Сюэтин вновь сошлись лицом к лицу, и волны разрушительной ци, которые направили противники друг против друга, стали еще смертоноснее. Под напором вырывающихся из места столкновения вихрей гнулись деревья, трава припадала к земле, оглушительно шелестели опавшие листья. Не выдерживая напора, некоторые стволы трескались прямо на глазах, и кроны уносило вместе с сором.

Убедившись, что друг друга не подавить, Демонический Владыка и монах сбавили натиск и отступили друг от друга – каждый на три шага.

«Это уже не человек, а чудовище!» – промелькнула в голове Дуань Вэньяна, когда Янь Уши оставил его в покое и вдруг вступил в ожесточенную схватку с буддистом. Наблюдая за ними, тюрок все больше поражался необоримой силе человека, которого они замыслили убить.

Прежде Дуань Вэньян похвалялся перед другими своим несравненным талантом – даже Хулугу в его возрасте не столь преуспел, как он сам. Однако, столкнувшись с Янь Уши, что виделся уже чудовищем, он был обречен терпеть одни неудачи. А ведь, прознав, что его шиди Кунье со всех ног бежал от Демонического Владыки, да и то не мог толком оторваться, Дуань Вэньян еще высмеял его, назвав бездарем и не поверив, что скрыться от этого человека попросту невозможно. Но теперь он видел, каков из себя Янь Уши, и осознал, что и сам недалеко ушел от своего шиди. Даже объединившись с наставником Сюэтином, выдающимся мастером своего времени, входящим в тройку сильнейших бойцов Поднебесной, Дуань Вэньян все равно не мог убить Янь Уши!

Но тут в его ушах раздался знакомый голос – ясный и тихий, что говорил:

«Сейчас он воспользовался „Иллюзорным перемещением“. Тот, кто овладел этим искусством в совершенстве, может создавать видимость того, что находится совсем рядом, тогда как на самом деле добраться до него – как до края неба. Отчего кажется, что он стоит в шаге от тебя, но на деле и не приближался. Его целью с самого начала был монах Сюэтин. Не позволяй ему сбить тебя с толку».

Эти слова были предназначены лишь Дуань Вэньяну. Другие же не могли их слышать. Еще один союзник использовал особое умение, вложив в голос ци, и предупредил тюрка, чего нужно опасаться.

Как только слова стихли, слева от Янь Уши внезапно возник светящийся меч-цзянь, и кто-то несколько раз коснулся струн циня. Сияющий клинок тут же окутала пурпурная дымка, что, вторя мелодии, разрасталась все больше и больше. Пока Янь Уши всецело посвятил себя борьбе с наставником Сюэтином, дрожащие звуки мало-помалу добрались до его Демонического сердца, отыскали крошечный изъян и внесли туда раскол. И как только изъян был раскрыт, меч, окутанный пурпурной дымкой, воссиял и впился в заслоны ци, метя прямо в грудь Янь Уши!

– В «Основном Каноне Феникса и Цилиня» таится изъян, и чем выше мастерство совершенствующегося, тем он смертоноснее. Поскольку глава Янь достиг девятой ступени, этот изъян уже не позволит ему совершенствоваться дальше и достичь Великой завершенности. Если желаем его убить, нужно действовать прямо сейчас! – проговорил некто громко и отчетливо.

Разумеется, вмешался Гуан Линсань – его трудно было не узнать, однако никто не мог понять, где же он затаился. Быть может, он пришел на условленное место еще в самом начале и все поджидал подходящей возможности, дабы вступить в бой и подгадать атаку так, чтобы мелодия циня ударила Янь Уши прямо в Демоническое сердце.

Из всех заговорщиков только глава Зеркала Дхармы обладал достаточными познаниями, дабы оценить боевое искусство Янь Уши по достоинству и выискать в нем необходимый изъян, ведь оба вышли из одной неправедной школы Солнца и Луны.

Пока Гуан Линсань говорил, сияющий клинок, охваченный пурпурной дымкой, крушил заслоны ци, точно буря – бамбук. Сам клинок как будто неподвижно завис в воздухе, и только «ци меча» свирепствовала, пробиваясь к врагу.

И вот ей удалось преодолеть большинство заслонов – меч тут же вонзился в грудь Янь Уши. С другой стороны, на спине, стало расползаться крупное пятно крови, пачкая богатые одежды.

Несмотря на опасную рану, Янь Уши как будто ничего не почувствовал. Презрительно хмыкнув и усмехнувшись, он отпустил новую колкость:

– Шайка ничтожеств! Мне, достопочтеннейшему, надоело забавляться с вами!

С этими словами он одним мощным потоком истинной ци вырвал сияющий меч, окутанный пурпурной дымкой. То был, как оказалось, Цзюньцзы Буци, иное имя – Муж-благородный-не-утварь, принадлежащий Юй Аю, новому настоятелю Сюаньду. Столкнувшись с ци Демонического Владыки, свет меча ненадолго померк, парящий клинок чуть повело, однако вскоре он вернулся на прежнее место и продолжил свой натиск у левого бока, там, где образовалась в заслонах брешь, дабы снова пронзить Янь Уши.

Вместе с тем внезапно изменилась и мелодия циня: прежде обманчиво нежная и неторопливая, теперь она стала стремительной, даже горячечной.

– Изъян Демонического сердца проявился! – вдруг выкрикнул Гуан Линсань, подавая остальным знак.

Его последнее слово еще звенело в ушах заговорщиков, как вдруг сбоку от Янь Уши появился новый противник и направил в него поток свирепой истинной ци. Вместе с тем наставник Сюэтин как раз завершал последнюю из «Шести печатей Ачалы» – «Огненную печать падмы». Его пальцы так и порхали!

Наконец печать была пущена в Янь Уши, и ее пламя оказалось безбрежным, что море, и беспредельным, что Небо, всепожирающим и беспощадным. Оно нарастало подобно приливу бушующих волн и сжигало дотла все безрассудство этого мира. В ином случае это пламя неизбежно бы наткнулось на заслоны истинной ци противника, однако стараниями Гуан Линсаня в Демоническом сердце Янь Уши был обнаружен изъян, отчего тот вдруг получил искажение ци. Тут же в его непроницаемой, бесконечно совершенной защите образовалась крошечная брешь, и языки огня один за другим тотчас ринулись туда, всячески расширяя и раздирая ее. В конце концов Демоническое сердце не выдержало и занялось священным пламенем, что стремилось сжечь его дотла.

Как только это случилось, узкая белая ладонь с широко расставленными длинными пальцами ударила Янь Уши прямо в грудь – тот дрогнул, изо рта потянулась струйка крови.

Гнев исказил черты Янь Уши, лицо его приобрело свирепое выражение. Он махнул рукавом в сторону наставника Сюэтина, и тотчас могучая истинная ци обрушилась на того горой. Ему едва-едва удалось уклониться, отступив на полшага, от заостренной «ци меча», которую направил в него Янь Уши.

Отбросив наставника Сюэтина, Демонический Владыка в ярости развернулся к Юй Аю и голыми руками вцепился в лезвие меча, посмевшее ранить его. Сжав клинок покрепче, он рывком перекрутил металл – тот не выдержал напора и брызнул осколками, уподобляясь кнуту Дуань Вэньяна, разорванному на клочки. Когда с Цзюньцзы Буци было покончено, Янь Уши, скрючив пальцы в когти, бросился на Юй Ая, метя ему прямо в лицо. В один миг они обменялись не одним десятком ударов, но тут в схватку вступил Доу Яньшань. Именно он насылал потоки ци сбоку. Его расчетливый удар пришелся прямо на грудь Янь Уши, где в многочисленных заслонах пробили брешь. И вот… победа!

Изначально Доу Яньшань даже не надеялся на успех и все же вложил в этот удар весь запас истинной ци, однако все прошло как нельзя лучше. Против такого Янь Уши уже не мог выстоять. Если бы наставник Сюэтин и глава Союза Вездесущих не нанесли эти два роковых удара, Демонический Владыка, несомненно, расправился бы с Дуань Вэньяном и Юй Аем, утратившими свое оружие. А так натиск ослаб, и оба выжили.

Немалая заслуга принадлежала и Гуан Линсаню: за весь бой он так и не показался, но звуки его циня были вездесущи и внесли свой неоспоримый вклад в исход поединка. Именно он обнаружил изъян, оставшийся у Янь Уши после его сражения с Жуянь Кэхуэем, а также следы искажения ци, после чего разбередил их, последовательно уничтожил его защиту, и так союзникам удалось нанести свои решающие удары.

Ободрившись, Юй Ай и Дуань Вэньян снова набросились на Янь Уши, и тут Доу Яньшань заметил, что наставник Сюэтин не спешит помогать им усиливать натиск, а отошел в сторону и просто наблюдает за расправой. Прежде чем снова кинуться в бой, Доу Яньшань не преминул спросить у монаха:

– Великий мастер, отчего же вы отстранились?

– Пусть наши с главой Янем воззрения существенно разнятся, но между нами нет личной вражды, – спокойно ответствовал тот. – Нападение на него – печальная необходимость, избежать ее невозможно, желаю я того или нет. Как бы то ни было, он достойный противник, и мне думается, что он заслуживает не такого жестокого конца. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

Услышав его доводы, Доу Яньшань про себя презрительно усмехнулся и подумал: «Раз такой нравственный, отчего же согласился поучаствовать в убийстве?»

Однако сам он не подал виду и с широкой улыбкой произнес:

– Великий мастер – человек поистине выдающихся достоинств!

Словно прочитав его мысли, наставник Сюэтин холодно ответил:

– Глава Доу, вы должны понимать: смерть Янь Уши не вернет вам уничтоженную цзюань «Сочинения о Киноварном Ян».

Доу Яньшань вежливо посмеялся над его замечанием, но любезностей своих не бросил:

– Выйдя из затвора, Янь Уши взбаламутил всю Поднебесную. Если сейчас он погибнет, все обретут долгожданный покой. Буддизм будет ждать только процветание, с чем вас и поздравляю, великий мастер!

Пока они беседовали, Янь Уши принял еще один удар. Ему бы впору бежать, однако он уже не мог: звуки циня, выискав изъян в его основании, сковали разум Демонического Владыки, а полученные от наставника Сюэтина и Доу Яньшаня удары оставили ему немало повреждений, и силы его уже были далеко не те, что прежде. Заметив это, Юй Ай и Дуань Вэньян усилили натиск, и вскоре последние заслоны ци, защищавшие Янь Уши, пали. А затем он получил еще два удара.

Впрочем, Юй Ай и Дуань Вэньян тоже не остались невредимы. Поскольку меч у настоятеля Сюаньду раскололся, сражаться ему приходилось голыми руками, из-за чего он получил три удара в грудь. Смертельно побледнев, Юй Ай отступил на несколько шагов и вдруг, не удержавшись на ногах, повалился на землю. Еще до него Дуань Вэньян лишился своего драгоценного кнута, отчего тоже сражался безоружным. Обмениваясь ударами с Янь Уши, он получил немало урона – несколько ребер были сломаны. То и дело тюрку приходилось отклоняться и сплевывать немало крови.

Отбившись от тюрка и даоса, Янь Уши выгадал возможность бежать, для чего его силуэт как будто разделился на несколько теней. Заметив, что жертва ускользает, Доу Яньшань и Гуан Линсань разом переменились в лице. Они хотели было броситься за ним в погоню, однако было поздно – Демонический Владыка уже переместился куда-то.

Но вместе с ним вдруг исчез и наставник Сюэтин. Как оказалось, он тоже перешел на свой цингун, и тот оказался несравненно быстрее. Преградив путь Янь Уши, монах обрушил на него полную мощь «Шести печатей Ачалы». Противнику ничего не оставалось, кроме как дать отпор, что лишило его драгоценной возможности сбежать. Но и монах не уцелел. Получив удар истинной ци, наставник Сюэтин отступил аж на пять или шесть шагов разом. Лицо его побагровело, следом побледнело, и он, сделав усилие над собой, проглотил немало подступившей к горлу крови.

Заметив, как ему досталось, Янь Уши расхохотался во всю глотку, как вдруг презрительный смех его оборвался – он согнулся и исторг из себя много крови.

Воспользовавшись заминкой, Доу Яньшань тотчас бросился к нему, взмыл высоко-высоко и с размаху обрушил ребро ладони прямо на темя Демонического Владыки, в точку Бай-Хуэй! Не выдержав этого удара, Янь Уши рухнул как подкошенный и больше не поднимался.

Видевший эту расправу наставник Сюэтин нахмурился, но так ничего и не сказал. Остановив долгий взгляд на поверженном Янь Уши, он так и замер, не шевелясь, пока веки того медленно не сомкнулись. Наконец он сложил ладони вместе, произнес имя Будды и глубоко поклонился павшему врагу, после чего развернулся и ушел прочь не оглядываясь.

Юй Ай и Дуань Вэньян тоже поспешили удалиться, поскольку в бою получили тяжкие раны. Поглядев на неподвижного Янь Уши, они решили, что с ним уже покончено, и задерживаться не стали. Доу Яньшань и не подумал их окликать. Сам он нагнулся и внимательно осмотрел поверженного, дабы убедиться, что Янь Уши и вправду не дышит.

Вдруг откуда ни возьмись рядом с ним вырос Гуан Линсань с цинем в руках. Улыбнувшись союзнику, Доу Яньшань обратился к нему с любезностями:

– Мои поздравления, глава Гуан! Теперь день объединения трех школ не за горами.

– Благодарю за добрые слова, глава Доу, – откликнулся тот. – Скажите, вы вполне уверены, что Янь Уши мертв?

– Разумеется, – подтвердил он. – От моего удара его череп раскололся, внутренние органы, как вижу, тоже разорвались и истекли кровью. Ничто его уже не спасет: Янь Уши не выживет.

Гуан Линсань снисходительно улыбнулся.

– У неправедных школ есть одно тайное умение, называется «От лазурных далей до желтых ключей». Прежде чем окончательно проститься с жизнью, освоивший его адепт, образно говоря, отсекает себе руку, дабы спастись самому. В действительности же входит в особое созерцание, подобное мнимой смерти. Так можно сохранить крошечную возможность выжить. Однако осваивать эту умение тяжко и крайне болезненно, а пользы от него в обычное время – чуть. Мало кто желает за такое взяться.

– И глава Гуан опасается, что Янь Уши мог освоить это умение? – догадался Доу Яньшань.

– Раз уж дело сделано, не лишним будет тщательно все перепроверить, дабы ничего не упустить из виду, – спокойно ответствовал Гуан Линсань, шагая к Янь Уши. Он уж было потянулся к его запястью, как вдруг чей-то меч заставил его отстраниться.

Клинок был выполнен в духе старинной простоты: формы – самые обыкновенные, быть может, слегка грубоватые, у рукояти ничего лишнего, только четыре иероглифа: «Шаньхэ Тунбэй». Прочитав их, Гуан Линсань чуть изменился в лице. Он совершенно не заметил, как к ним подобрался чужак. И этот человек холодно произнес:

– Пусть при жизни он нажил себе множество врагов по всей Поднебесной, однако он остается выдающимся мастером нашего времени. А тот, кто мертв, – велик. Он был достойным уважения противником. Так уместен ли ваш поступок?

Взглянув на пришедшего, Доу Яньшань, не скрывая злобы, прищурился, и процедил его имя, останавливаясь после каждого слова:

– Шэнь… Цяо…

Тот кивнул им:

– Как поживаете, господа?

Оправившись после первого удивления, Гуан Линсань взял себя в руки и смерил Шэнь Цяо пристальным взглядом.

– Слышал, недавно монах Шэнь сразился с Сан Цзинсином, и тот серьезно пострадал от ваших рук. Никогда бы не подумал, что вы так быстро оправитесь. Вот уж поистине радостное событие!

Разумеется, Гуан Линсань не видел этот поединок лично, да и Сан Цзинсин был не из тех, кто станет кричать на каждом углу о своем разгромном поражении, а также о том, что он жестоко пострадал в поединке с даосом. Однако не стоит забывать, что Гуан Линсань тоже возглавлял неправедную школу, а потому мог прознать едва ли не все, что ему будет угодно.

Узнав эти вести, Доу Яньшань был страшно потрясен, пусть и не подал виду. На всякий случай он пересмотрел свое мнение о силе Шэнь Цяо.

Тем временем даос покачал головой, возражая:

– Вовсе нет. Не сказать, что я совершенно оправился.

То была чистая правда, но в нее мало кто поверит. Несомненно, обучение боевым искусствам требует неустанного труда, но и свои тайны у каждой школы имелись. К тому же многие до сих пор видели Шэнь Цяо личным учеником Ци Фэнгэ, который мог передать ему чудодейственные умения. Отчего бы и нет?

Гуан Линсань улыбнулся и поспешил переменить разговор:

– Быть может, иной человек со стороны и вовсе не знает, как глава Янь обращался с вами, монах Шэнь, но мне кое-что известно. Говорят, вы схлестнулись с Сан Цзинсином оттого, что глава Янь преподнес вас ему в дар?

– Верно, – не кривя душой, ответствовал Шэнь Цяо.

– Притом до этого относился к вам холодно и бессердечно. Впрочем, не хуже и не лучше, чем к остальным.

– Это так.

– И вы примчались издалека вовсе не для того, чтобы забрать его труп. Пусть вы и опоздали на один шаг, но стремились спасти его, – безжалостно закончил Гуан Линсань.

– Вы правы, – подтвердил даос.

Тут глава Зеркала Дхармы несколько удивился:

– Но чем же Янь Уши заслужил такую заботу? Неужели слухи не лгали, и между вами была тайная связь?

– Я желал спасти его не из личных чувств, а во имя справедливости в мире, – бесстрастно проронил Шэнь Цяо.

Судя по лицу Доу Яньшаня, он нашел ответ даоса до крайности потешным. Некоторое время он старался сохранить серьезный вид, но вскоре, не выдержав, так и покатился со смеху:

– Впервые слышу, чтобы имя Янь Уши поминали вместе со справедливостью! Хотите сказать, с его смертью справедливость в Поднебесной сгинет?

Его насмешки ничуть не разозлили Шэнь Цяо, он спокойно пояснил:

– Хорошим человеком он никогда не был, однако верно служил правителю Чжоу и всячески помогал ему с делами государственными. У каждого из вас, несомненно, имелась причина погубить Янь Уши, но решились вы вовсе не из-за этого. Поддержка Юйвэнь Юна и Северной Чжоу не отвечала вашим интересам, господа, а потому вы вздумали прежде уничтожить опору, на которой зиждилось могущество этого государя. Я же полагаю, что именно Юйвэнь Юн способен положить конец смутам, разрывающим Поднебесную на части. И в этом наши с вами воззрения расходятся.

Доу Яньшань в изумлении покачал головой:

– Шэнь Цяо, ты ведь ханец, а поддерживаешь сяньбийца. Неудивительно, что гора Сюаньду сочла тебя недостойным поста настоятелячжанцзяо.

Шэнь Цяо вежливо улыбнулся:

– Видно, главе Доу никогда не приходилось идти поперек многих. Если вы считаете, что надобно поступить так, а не иначе, к чему оглядываться на других? К чему тревожиться, что о вас скажут или подумают? Те, кто вас любит, кому вы дороги, рано или поздно поймут, что вами движет, а более и не требуется.

Гуан Линсань не стал вступать с ним в диспут, а вместо этого справедливо заметил:

– Янь Уши уже мертв, спешили сюда вы зря, так отчего вам волноваться, как мы поступим с телом? К чему теперь вмешиваться?

Шэнь Цяо нахмурился и строго сказал:

– В смерти человек подобен светочу: угасает мгновенно и бесповоротно, как огонек от легчайшего дуновения, Как бы то ни было, он считался выдающимся мастером своего поколения. Я был знаком с ним и хочу забрать тело, дабы похоронить как подобает. Прошу, господа, понять и уступить.

Гуан Линсань покачал головой в знак отрицания:

– Чтобы покончить с Янь Уши, от нас потребовалось немало сил. Разумеется, мы желаем убедиться, что он действительно мертв и больше не восстанет. Так позвольте же, монах Шэнь, отрезать ему голову, а тело, если хотите, забирайте себе и поступайте по своему усмотрению.

– А если не позволю? – поинтересовался Шэнь Цяо.

– Ваш облик, монах Шэнь, несомненно, прекрасен, – заметил Гуан Линсань с прежней улыбкой, – но, к сожалению, ни я, ни глава Доу не разделяем пристрастий Лун Яна, и, боюсь, мы не сможем отнестись к вам с должной мягкостью.

Едва он договорил, как его рука взметнулась вверх, переворачивая гуцинь, другая же тотчас выхватила из инструмента скрытый клинок. Еще мгновение – и его острие смотрело прямо в лицо Шэнь Цяо! Но тот не растерялся, а плавно отошел назад, обнажая Скорбь гор и рек.

Вместе с тем столкнулись два потока ци: белая радуга пронзила солнце, окутанная пурпурной благовещей дымкой, провозглашающей победу, и сила натиска даоса была такова, что ни золото, ни нефрит не выстояли бы перед ним. Несмотря на то, что осень только-только началась, от ледяного блеска обнаженного меча, выставленного противником, Доу Яньшаня пробрало холодом до самых костей. Вместе с тем он вдруг почувствовал, что ему в лицо бьют ледяные дождь и ветер. Про себя Доу Яньшань содрогнулся, невольно отступил на полшага назад и тут же осознал, что позорным образом утратил самообладание. Взяв себя в руки, глава Союза Вездесущих насторожился, готовый к нападению. Он понял: если бывший настоятель-чжанцзяо горы Сюаньду станет чьим-то врагом, с таким бойцом будет непросто сладить.

Но куда большее потрясение испытал не он, а его союзник, Гуан Линсань. В душе главы Зеркала Дхармы бушевала самая настоящая буря сомнений.

Надо признать, он почти не встречался с Шэнь Цяо и видел его близко, можно сказать, во второй раз. К тому же при первой встрече даос истратил все свои силы, лишь бы отбиться от Бай Жун из Обоюдной Радости. Когда к нему заявился он, Гуан Линсань, Шэнь Цяо уже не мог стоять на ногах, не то что дать кому-либо достойный отпор. Вместо могущественного настоятеля горы Сюаньду перед главой Зеркала Дхармы предстал беспомощный слепец, и его застарелые раны говорили о том, что этот молодой господин уже вряд ли оправится. Но теперь Гуан Линсань видел, что его противник, чуть только вынул из ножен меч, совершенно изменился. И куда, спрашивается, подевались болезненность и хрупкость? Будто старое больное дерево с приходом весны вдруг пустило почки и расцвело пышным цветом!

Меч Шэнь Цяо воссиял ярко-ярко, что и смотреть нельзя – слепит глаза. Нет, его тонкая фигура и неукротимый дух сами уподобились острому мечу!

То было «намерение меча», переливающееся, точно вода, тронутая рябью, – совершенно прозрачное и обманчиво тихое. Точнее сказать, оно то усиливалось, то вновь стихало, становясь податливым и кротким.

Притом оно охватывало все кругом. Столкнувшись с ци Гуан Линсаня, «намерение меча» не только рассеяло ее, но и соткало над противниками переливающийся жемчужинами полог, не позволяя вырваться из своих объятий.

Если некто сумел самым мягким и слабым орудием одолеть самое твердое и крепкое, что ни есть на свете, то такому человеку не найдется противника в Поднебесной. Ныне человек и меч слились воедино, и никому не найти изъяна в их союзе.

Так, значит, вот на что способен настоятель-чжанцзяо горы Сюаньду, личный ученик Ци Фэнгэ?!

Гуан Линсань никогда не считал себя сильным мечником и в бою предпочитал цинь, однако его умений обычно хватало, чтобы, как говорится, посмеяться над противником. Но теперь он столкнулся с непроницаемой завесой, созданной «намерением меча» Шэнь Цяо, ставшей и защитой, и ударом, и не знал, как к ней подступиться. Гуан Линсаня охватило удивительное бессилие: он попросту не знал, как можно с таким врагом сражаться. Впрочем, он был готов поспорить на что угодно: любой бы на его месте, даже несравненный мастер меча, растерялся при виде этой завесы.

Справившись с ошеломлением, Гуан Линсань отбросил меч и схватился за цинь. Отступая от острых лучей «намерения меча», он не терял времени зря и одним движением выставил перед собой инструмент. Струны загудели, порождая песнь, наполненную ци, и на Шэнь Цяо тут же обрушились незримые высокие волны, чудовищные ветра и грозы.

Заметив, что Гуан Линсань вышел из себя и готов проучить даоса, Доу Яньшань решил тоже не остаться в стороне: он стремительно воспарил, одним рывком приблизился к Шэнь Цяо и направил в него разрушительный вихрь, наполненный истинной ци. Особо утруждаться он не желал: Янь Уши мертв, биться насмерть не надобно, в таком случае и одного удара будет более чем достаточно, чтобы сбить противника с толку и заставить его уступить.

И каково же было его удивление, когда свирепый порыв, наполненный истинной ци, так и не коснулся Шэнь Цяо, развеявшись на расстоянии в трех чи от него! Этот порыв, как и атаки Гуан Линсаня, поглотил немыслимый свет «намерения меча». Иначе сказать, с таким же успехом можно бросить камешек в безбрежный океан: рябь, поднятая этим камешком, ничто по сравнению с огромными пенистыми валами!

Вот только для «намерения меча» враждебность Доу Яньшаня не осталась незамеченной: немыслимый полог, сотканный из света, взметнулся к самому небу, грозя обрушиться на ударившего исподтишка.

Очень скоро и Доу Яньшань, и Гуан Линсань ужаснулись мощи своего врага. Оба считались видными мастерами вольницы-цзянху, достойными войти в десятку лучших воителей Поднебесной. Даже сейчас, когда они наносили удары далеко не в полную силу, обычный человек уже давнымдавно бы пал замертво. Однако прошло уже немало времени, а Шэнь Цяо по-прежнему сражается с ними на равных, ни на шаг не уступая ни одному, ни другому. Стало быть, обладает поистине ужасающей мощью. Доу Яньшань и представить себе не мог, сколь она велика. Вернувшись в цзянху, этот человек стал тем, кого никто бы не пожелал обидеть.

Вскоре Доу Яньшань справедливо рассудил: если поединок продолжится, он неминуемо положит начало затяжной вражде, Шэнь Цяо станет мстить не только ему, но и всему Союзу Вездесущих, а ведь все они руководствуются одной мудростью: дружелюбие сулит благосостояние. Он сам решился пособить в убийстве Янь Уши сугубо потому, что надеялся нанести один-единственный удар, переложив большую часть работы на других, и посмотреть на месте, что еще можно будет сделать. Но с Шэнь Цяо дела обстояли иначе: Доу Яньшань изначально не намеревался его убивать, и, если обидеть такого мастера, хлопот потом не оберешься.

Взвесив все за и против, Доу Яньшань сделал окончательный выбор и решил отступить. Себя он успокоил тем, что Янь Уши, безусловно, мертв, и, зная об этом, наставник Сюэтин, Дуань Вэньян и Юй Ай уже удалились. Сам он напал на Демонического Владыку сугубо потому, что мечтал отомстить за уничтоженную цзюань «Сочинения о Киноварном Ян». Если же он теперь заупрямится и продолжит бой, поставив на кон свою жизнь, то получит куда больше ущерба, чем пользы.

Рассудив так, Доу Яньшань ослепительно улыбнулся и, отстранившись, бросил сражающимся:

– Биться вдвоем против одного – недостойно! В таком случае мне не следует мешать главе Гуану наслаждаться поединком. Пожалуй, уйдука я первым. До скорой встречи! – досказав все, что хотел, он был таков.

Что до Гуан Линсаня, то он при всем желании не видел за собой права бранить Доу Яньшаня за то, что тот поступил непорядочно. Разумеется, никакой дружбы между заговорщиками не было, и каждый преследовал лишь свои интересы. Они и объединились-то ради одной цели – убить Янь Уши. Раз с ним покончено, то и краткому сотрудничеству подошел конец. И поскольку все уже удалились, с какой стати он, Гуан Линсань, обязан насмерть сражаться с Шэнь Цяо? Что за неблагодарный труд!

Не переставая обмениваться ударами с даосом, Гуан Линсань покосился на Янь Уши – тот лежал на прежнем месте, не шелохнувшись, из семи его отверстий текла кровь. Пожалуй, скорее Ци Фэнгэ восстанет из мертвых, чем Янь Уши выживет.

Тщательно все обдумав, Гуан Линсань также счел, что ему нет пользы продолжать этот бой. Ударив по струнам, он заставил цинь зазвучать громко и торжественно, и этот звук поразил Шэнь Цяо, который, к несчастью, не успел запечатать свои пять чувств, а потому его натиск меча волейневолей на миг ослаб. Воспользовавшись возможностью, Гуан Линсань снова нанес удар в сторону Шэнь Цяо и поспешил отступить со словами:

– Как же вы великодушны, монах Шэнь! За свою жизнь Янь Уши нажил себе множество врагов – и не сосчитать! – притом успел обзавестись столь прекрасным другом! С вами он может умереть с улыбкой на устах. Так отчего же мне не помочь вам в этом благодеянии?

Сообразив, что противник больше не намерен сражаться, Шэнь Цяо отступил назад и вложил меч в ножны со словами:

– Премного благодарен, глава Гуан!

Гуан Линсань улыбнулся и кивнул ему, а затем степенно удалился.

Ему предстояло хорошенько потрудиться. Весть о том, что Янь Уши повержен, разойдется по вольнице-цзянху чрезвычайно быстро, и вскоре Чистая Луна падет. Усилий одних Бянь Яньмэя и Юй Шэнъяня удержать прежнее влияние будет недостаточно. Передел власти между тремя ветвями неправедных школ уже неминуем. Прежде всех такой удачей не преминет воспользоваться Зеркало Дхармы, дабы в ореоле славы вернуться на Центральную равнину.

Когда они распрощались, Шэнь Цяо даже не шелохнулся. Лишь убедившись, что Гуан Линсань скрылся вдали, даос медленно выдохнул и схватился за грудь. На языке явственно чувствовался привкус крови. Вскоре она подступила к горлу, и Шэнь Цяо с усилием ее сглотнул.

Сколь бы мощной ни была ци, взращенная при помощи «Сочинения о Киноварном Ян», но чудес она не творила. И в то же время хулить сие учение тоже не следовало. Благодаря ему Шэнь Цяо, даром что стал упражняться совсем недавно, сумел за короткий срок вернуть себе никак не меньше пяти-шести десятых от прежней мощи. И это же учение позволило ему сражаться одному против двоих мастеров величайшей славы, входящих в десятку сильнейших бойцов Поднебесной. По счастью, ему как раз хватило внутренней ци не выдать перед Гуан Линсанем и Доу Яньшанем, сколь он на деле слаб, выстоять с ними бой и убедить, что связываться с ним не следует. Да и упреждающий удар охладил пыл соперников, и без того не горевших желанием затягивать поединок, и они решили, что истинная мощь Шэнь Цяо уму не постижима.

Рассудив так, даос горько усмехнулся. Ему пришлось еще некоторое время стоять, поджидая, когда ток истинной ци окажет свое действие, и силы начнут возвращаться к нему.

Наконец он заметил, что внутренние повреждения стали понемногу затягиваться, и подошел к бездыханному телу Янь Уши. Присев рядом, он взял его за безжизненную ледяную руку. Как он и предполагал, пульс уже не прощупывался.

Боль от предательства еще не улеглась: он отчетливо, будто это было вчера, помнил тот день, когда Янь Уши предал его, отдал в дар Сан Цзинсину. Чтобы вырваться из плена, Шэнь Цяо пришлось бороться не на жизнь, а на смерть. Он чуть ли не с того света вернулся, восполняя прежние силы капля за каплей. Можно сказать, восстал, словно феникс из пепла. Вынужденный заново создавать себе основание, Шэнь Цяо оказался беспомощен и не сумел защитить Чжу Лэнцюаня и Чу И, чем крепко им задолжал. И все же, несмотря на все зло, что Янь Уши причинил ему, Шэнь Цяо решил пренебречь личными чувствами и поспешить на выручку, но все-таки опоздал.

Тяжко вздохнув, Шэнь Цяо прошептал:

– Вот и все. Берегите себя по дороге к Желтому источнику.

Но стоило ему проронить это, как безжизненное запястье вдруг чуть шевельнулось в его пальцах. Шэнь Цяо опешил. Пока он приходил в себя от потрясения, чужая ладонь… сомкнулась на его руке!

Глава 25

Возвращение к жизни

Прикосновение ошеломило Шэнь Цяо: он замер, не зная, что и делать. Даже Гуан Линсань, сам глава неправедной школы, не говоря уж обо всех остальных, ушел довольный и в полной уверенности, что с Демоническим Владыкой покончено. По крайней мере, вероятность, что он выжил, была ничтожной. Шэнь Цяо и сам уже готовился где-нибудь похоронить знакомца и поставить на его могилу камень, как вдруг безжизненная рука ухватилась за его кисть.

Разумеется, прикосновение было слабым. Казалось, на то, чтобы чуть сомкнуть пальцы на чужом запястье, Янь Уши истратил последние силы. Чуть только ему удалось, как рука его безжизненно упала, и он больше не шевелился. Разомкнуть отяжелевшие веки он явно не мог, лицо его стало иссинябледным, как у мертвеца; под обмякшим телом скопились лужицы крови. Прежде никто не наблюдал его таким, и весь скорбный облик умирающего говорил, что прикосновение было последним усилием угасающей воли.

Шэнь Цяо нащупал место под ребрами, стараясь выяснить, бьется ли у Янь Уши сердце. Как и ожидалось, тот был уже холоден, как и всякий мертвец. Тогда Шэнь Цяо попробовал было передать ему немного внутренней ци, но та канула в небытие, как пропадает в морской пучине всякий брошенный предмет. Делать было нечего: Шэнь Цяо распустил Янь Уши волосы и погрузил в них пальцы, стараясь прощупать череп у точки Бай-Хуэй, и там закономерно обнаружилась трещина.

Получи столь тяжкие раны простой смертный, и он бы тут же отправился к праотцам, но у него на руках лежал величайший совершенствующийся своего поколения, способный на то, что и вообразить нельзя. Взять, к примеру, его противостояние сразу пятерым сильнейшим мастерам Поднебесной, среди которых был и наставник Сюэтин, входящий в первую тройку несравненных. Пусть Шэнь Цяо и опоздал на эту схватку и не смог засвидетельствовать ее лично, однако он догадывался, что то зрелище было поистине великолепным.

Трещина на черепе не была длинной, но оказалась весьма глубокой: по-видимому, тот, кто нанес удар, вложил в него все свои силы. Очевидно, удар сокрушил кость, пусть мозг, по счастью, и не вытек наружу. Не нужно быть лекарем, чтобы догадаться: Янь Уши едва ли выживет. Да и Шэнь Цяо не умел исцелять. Он не представлял, что можно поделать с такой раной. И все же он, опустив руку Янь Уши и придерживая того за затылок, стал осторожно прощупывать меридианы по всему телу умирающего.

Вскоре выяснилось, что другие кости целы, меридианы – без какого-либо изъяна. Изначально смертельной была рана от меча, пронзившего грудь. Ее усугубили некоторые другие удары, усиленные ци, от которых разорвались внутренние органы. Трещина в темени стала своего рода последней каплей, но на самом деле уже не играла большой роли: Янь Уши все равно бы не выжил.

И чем дольше Шэнь Цяо держал умирающего у себя на руках и чем тщательнее изучал его раны, тем тяжелее было у него на душе. Неужели его уже не спасти? Никакой надежды нет?

Но когда его поглотило чернейшее отчаяние, ему открылось нечто невероятное. Он даже вскрикнул от удивления, хотя этот звук не услышал бы никто, кроме него самого. В даньтяне, который давно должен был охладеть и рассыпаться в прах, протекал, не толще волоса, ручеек истинной ци!

Обнаружив его, Шэнь Цяо поразмыслил немного, встал и, перекинув руку Янь Уши через плечо, кое-как взвалил его себе на спину, дабы вместе с ним медленно пойти куда глаза глядят.

Фусычэн, тогонскую столицу, Шэнь Цяо совсем не знал. Но слышал, что со всех сторон ее обступила пустыня Гоби, отчего здесь нередко бывают затяжные песчаные бури. И на много ли вокруг не встречается никаких иных городов. Да и Фусычэн вырос в этой бесплодной земле сугубо потому, что занял оазис, прежде встречавший изможденных путников.

Несмотря на бури, песок и нескончаемую засуху, именно здесь проходил единственный путь, что вел в Гаочан, Хотан и другие государства Западного края. Да и люди селились не только в столице. Если выйти из Фусычэна и обратить свой взор на запад, то с высоты, на сколько хватало глаз, можно увидеть кое-где редкие деревушки и отдельные домики. Шэнь Цяо направился прямиком к ним.

На Центральной равнине Шэнь Цяо укрылся бы в какой-нибудь укромной пещере, но здесь рассчитывать на них не приходилось: в пустыне пещер почти не бывает, а в иных местах от песчаной бури и не скроешься. К тому же Шэнь Цяо нес на себе человека, что был одной ногой в могиле. Да и разыскать пищу и воду в таком краю – задача едва ли посильная. Тут уже не до заботы, как бы их не обнаружили чужаки. Делать было нечего, пришлось искать добрых людей, далеких от вольницы-цзянху, дабы те приютили их.

Щурясь от слепящего солнца, Шэнь Цяо весьма долго выискивал поселение поменьше и подальше, а когда нашел искомое, тут же заспешил туда, таща на спине Янь Уши. Останавливаться в Фусычэне он побоялся: уж слишком тогонская столица оживленная, слухов в ней ходит много, не ровен час прознают, что Демонический Владыка еще не погиб.

Его выбор пал на поселение у озера Чжалин, где было не больше нескольких десятков домов. Вблизи пролегала дорога, по которой часто проезжали путешественники и торговцы, так что просились на ночлег там нередко. Иначе сказать, место не то чтобы оживленное, но и не совсем на отшибе. По крайней мере, чужак там не вызовет подозрения.

Выбирая, где бы им укрыться, Шэнь Цяо мыслил так: необходимо, прежде всего, выиграть время, дабы Янь Уши сколько-нибудь оправился, если на то еще есть надежда. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-то из врагов прознал, что он еще не в могиле. А ведь этот несравненный нажил великое множество недоброжелателей, не считая Гуан Линсаня. Если пройдет слух, что Янь Уши где-то лежит при смерти, несомненно, сюда нагрянут сотни желающих поквитаться с ним, и в таком случае не то что Шэнь Цяо, едва восстановивший пять-шесть десятых от прежних сил, но и сам почтеннейший Ци Фэнгэ, вернувшийся с того света в расцвете сил, не сумеет остановить эту толпу.

Пока Шэнь Цяо плелся с Янь Уши на спине, шло время, и вот уже солнце стало клониться к западу. Наконец совсем стемнело, по всей деревне загорелись огни, и Шэнь Цяо, добравшись до ворот большого дома, постучался к хозяевам.

Ему отворила молодая девушка в красном платье, с длинной косой, перекинутой через плечо на грудь. Как и прочие тогоны, она целыми днями пребывала на солнце, отчего кожа ее совсем потемнела, однако черты лица девушки казались весьма приятными. Похоже, она любила посмеяться: каждый раз, когда ее губки поджимались в улыбке, на щеках появлялись очаровательные ямочки.

Шэнь Цяо кратко обрисовал, в сколь трудном положении он оказался: его приятеля тяжело ранили, они здесь ничего не знают, а потому просят приютить их на некоторое время, пока больной немного не оправится. А после они уйдут и никоим образом не доставят хозяину и его семье хлопот. В качестве платы он предложил вовсе не монеты Центральной равнины, хотя они были в Тогоне в ходу. В приграничных поселениях обычно прибегали к меновой торговле, и для нее Шэнь Цяо достал большой кусок соли и крохотный золотой цветок тонкой работы (подобные цветы продавались в любой ювелирной лавке Центральной равнины, но у тюрок встречались чрезвычайно редко). Все эти предметы для мена велела положить ему в дорогу Чжао Чиин, когда Шэнь Цяо уходил из ее монастыря. Он и подумать не мог, что цветок и соль ему пригодятся.

Как видно, девушка привыкла к купцам, просящимся на ночлег, но никак не ожидала, что к ним постучится такой приветливый молодой мужчина, вдобавок несравненный красавец. Слушая его объяснения, она слегка зарделась, притом не сводя взгляда с золотого цветка. И все же она не согласилась сразу. Помогая себе жестами, девушка на смеси распространенного в здешних землях цянского и ломаного ханьского сообщила Шэнь Цяо, что живет с дедушкой, а потому обязана спросить у него.

Шэнь Цяо выразил понимание и остался ждать снаружи, попрежнему удерживая Янь Уши на спине. Ему думалось, что ждать придется долго, но немного погодя ворота вновь распахнулись, и навстречу вышел седой старик. Девушка следовала за ним.

Старик говорил на ханьском бегло и, задав Шэнь Цяо пару вопросов, отворил ворота и пригласил того в дом. Перекинувшись с ним всего несколькими словами, Шэнь Цяо уже знал, что молодые годы старик провел на Центральной равнине, скопил приличное состояние и построил самый большой дом в деревне. К несчастью, его сын с невесткой рано умерли, из родных осталась лишь внучка, с которой они теперь жили ладно и дружно, во всем полагаясь друг на друга.

Надо сказать, Шэнь Цяо выбрал его большой дом неслучайно: земля старика была обширная, построек много, как и комнат, что могло пригодиться в случае, если придется лечить Янь Уши внутренней ци. В таком случае им никто не будет мешать, а возможные странности не привлекут лишнего внимания.

За свою долгую жизнь старик повидал многое, поэтому появление Шэнь Цяо с раненым на спине его ничуть не удивило, как и меч на поясе пришлого. Что до его внучки, то ее, похоже, очень заинтересовали белые даосские одежды Шэнь Цяо. Стоя за спиной дедушки, она то и дело с любопытством поглядывала на гостя, и, если тот перехватывал ее взгляд, внучка смущенно отводила глаза и опускала голову.

Обменявшись с гостем приветствиями и парой любезных фраз, старик высказал свои опасения:

– У меня и вправду частенько останавливаются проезжие торговцы, и мы всегда рады гостям издалека, но, насколько вижу, ваш друг тяжело ранен, и враги, как понимаю, у него могучие? Мы с внучкой люди простые, зла никому не делали, от всех неприятностей держимся подальше.

Я прошу монаха рассказать нам о случившемся откровенно, чтобы я мог решить, оставить вас или нет.

– Не буду скрывать, мой друг действительно навлек на себя несчастья, однако его враги твердо убеждены, что он мертв. Надеюсь, я еще сумею спасти его. Однако до Центральной равнины далеко, а потому я не могу сейчас вернуться туда с ним, этого пути он не выдержит. Вот отчего я смею беспокоить вас своей просьбой. Пока никто не знает, что мой друг здесь, опасность нам не грозит. Если же что-то пойдет не так, я немедленно заберу его и удалюсь из поселения. И никоим образом не доставлю вам хлопот.

Старик все еще колебался, но Баньна – так звали девушку – подергала его за краешек рукава и заметила:

– Дедушка, этот господин не похож на негодяя. Они с другом попали в беду. Раз мы можем помочь – надо помочь!

Видя, что внучка вступилась за гостей, старик вздохнул и снисходительно изрек:

– Что ж, коли так, оставайтесь. О вас мы никому не скажем, а ежели спросят, ответим, что приютили двух путешествующих ученых с Центральной равнины. Но попрошу монаха не выходить из дома без крайней на то необходимости, дабы не навлечь беду и на нас.

Со дня гибели Чжу Лэнцюаня и Чу И, настоятеля и послушника обители Белого дракона, Шэнь Цяо всячески старался избегать впутывать в свои дела невинных людей без крайней на то необходимости. И раз уж пришлось, и те согласились, он был благодарен им до глубины души. Разумеется, Шэнь Цяо не собирался у них задерживаться. Он поджидал, когда ярмарка Свернувшегося дракона закончится и все мастера вольницыцзянху, собравшиеся в Фусычэне, вновь разбредутся кто куда. Когда это случится, он заберет Янь Уши, доставит его в усадьбу в Чанъане и передаст заботам старшего ученика, Бянь Яньмэя.

Когда с гостями было решено, Баньна не стала уходить к себе, а увязалась за Шэнь Цяо, мечтая поговорить с ним еще чуть-чуть. Увидев, что ему тяжко нести Янь Уши на спине в боковой двор, в выделенные комнаты, она вызвалась помочь ему и хотя бы придержать двери. Помогая Шэнь Цяо, она вдруг случайно задела пальцем руку раненого – холодную как лед. От этого девушка страшно перепугалась, отскочила в сторону и, ткнув пальцем в сторону Янь Уши, с ужасом пролепетала:

– Г-господин… г-господин Шэнь… Разве человек у вас на спине… жив?

Заслышав ее вопрос, Шэнь Цяо про себя горько усмехнулся. Он и сам не знал, жив его знакомец или нет. Но ему ничего не оставалось, кроме как успокоить девушку:

– Разумеется. Просто тяжело ранен, а потому еле дышит.

Баньна не до конца поверила ему, но все же ушла и, по-видимому, ничего не сказала дедушке. Позже она еще несколько раз наблюдала Янь Уши, и он неизменно казался ей мертвецом. Да, от него не шло узнаваемого запаха, он не разлагался, как это всегда бывает, но тело его оставалось ледяным и казалось окоченевшим. Никаких признаков жизни он не подавал. А однажды, пока Шэнь Цяо отлучился, Баньна осмелилась поднести к ноздрям больного палец и так обнаружила, что он совсем-совсем не дышит!

И тогда она стала подозревать, что Шэнь Цяо попросту опечален и не в силах смириться со смертью друга, оттого и не хочет признавать, что он уже мертв. Решив так, она почти перестала к гостям заглядывать, только приносила два раза в день пищу. Что, сказать по правде, было Шэнь Цяо только на руку. Не опасайся она мертвеца, и Шэнь Цяо с его мягким характером уже не знал бы, как ее отвадить, – так девушка рвалась к нему.

Когда все улеглось, Шэнь Цяо всецело отдался вопросу, как ему выходить Янь Уши. И прежде всего он стал изучать, что происходит с его телом. В даньтяне по-прежнему выискивалась струйка истинной ци, и та, как видно, полнилась день ото дня и уже была гораздо шире, чем волос, что не могло не радовать. Очевидно, эта ци была взращена положениями из «Сочинения о Киноварном Ян» и действовала сама по себе точно так же, как и та ци, что вернула Шэнь Цяо к жизни после того, как он получил ужасающие раны в схватке с Сан Цзинсином. Беда лишь в том, что его Демоническое сердце, как видно, не уничтожили до конца, и потому он не мог, как Шэнь Цяо, сломав старое, породить новое.

Но это была не главная беда: основание, как выяснилось, можно уничтожить и создать заново, но никто и никогда не слышал, что возможно срастить расколотый череп. Когда Доу Яньшань обрушил Янь Уши на темя всю свою силу, он не собирался его щадить, а потому расколол не только кость, но и, вне всяких сомнений, повредил мозг и сосуды в нем. И если ничего не предпринять, Янь Уши неизбежно умрет.

Столкнувшись с этой трудностью, Шэнь Цяо день и ночь размышлял, что с расколотым теменем делать. Наконец он понял, что ничего иного не остается, кроме как с помощью собственной ци сперва убрать сгустки крови из мозга, а затем восстановить поврежденные меридианы в теле и заняться внутренними органами. А уж придет ли в себя Янь Уши или до конца своих дней останется живым мертвецом – уже на то воля Неба.

Пока Шэнь Цяо гадал, как спасти еле живого знакомца, Янь Уши преспокойно лежал себе в глубоком забытьи, почти не дышал и совсем не знал, что творится вокруг. Бросив на него очередной взгляд, Шэнь Цяо тихонько вздохнул, горько усмехнулся и принялся за дело.

* * *

В крошечной чужеземной деревеньке негде было достать хорошей пищи, да и ели здесь всего два раза в день. Самое большее, что могли предложить хозяева, – это баранина да жареные лепешки. Шэнь Цяо привык довольствоваться малым и брать то, что дают. Да и к еде он был непривередлив.

А вот с Янь Уши пришлось нелегко. В себя он не приходил, зубы держал плотно сжатыми, и корень языка упирался ему прямо в глотку, а потому Шэнь Цяо при всем желании не мог засунуть ему ложку в рот и напоить бульоном из баранины. Но даже если получалось преодолеть преграду из зубов, больной ничего не глотал, и все выливалось из уголков его рта. Разумеется, в таких случаях используют особые ложки для выпаивания, но где их найдешь в захудалой тогонской деревне? Делать нечего, пришлось Шэнь Цяо давить Янь Уши на челюсть, размыкать зубы и поить несчастного по-птичьи. Мороки с этим было чрезвычайно много, но так удавалось скормить больному по меньшей мере одну-две ложки.

Поправлялся Янь Уши медленно, и, хотя тонкая нить его ци в даньтяне никогда не пропадала полностью, ток ее оставался столь слаб, что напоминал, скорее, огонек свечи, что колеблется на ветру, – того и гляди угаснет. Шэнь Цяо всячески старался поддерживать ток этой слабой ци, вливая в нее свою, но больше одного раза в день делиться с Янь Уши не мог – сам как следует не оправился. Тем более ее требовалось много: он не только поддерживал ци в даньтяне, но и прогонял свою по всему телу Янь Уши, стремясь затянуть его внутренние повреждения, правда, в случае его знакомца это было все равно что лечить мертвого припарками.

Но как жестока судьба! Был дерзкий сумасброд, взирающий на всех свысока, а теперь неподвижный полумертвец, всецело зависящий от милости других. Даже неизменная презрительная усмешка, прячущаяся в уголках его губ, куда-то подевалась. Остались лишь былая красота черт да россыпь снежных прядей у висков, но ничего более. В незнакомом кротком и покорном выражении лица нет ничего от прежнего Янь Уши, Демонического Владыки, главы Чистой Луны – одной из величайших неправедных школ Поднебесной.

Все в мире переменчиво, и, пожалуй, сам Янь Уши и помыслить не мог, что однажды окажется в столь плачевном положении. С другой стороны, Шэнь Цяо был более чем уверен, что этот человек, даже предвидя печальный конец и что на него устроят засаду, ни за что бы не отказался от заведомо проигрышного поединка. И в этом был весь он. Для иного такая схватка означает только беду, от которой нужно бежать не оглядываясь, но Янь Уши видел в ней редкостную возможность помериться силами с лучшими из лучших в Поднебесной.

К несчастью, он слишком много мнил о себе. Не думал, что проиграет. А если бы на мгновение допустил эту мысль, он бы опрометчиво решил, что без всяких помех сумеет уйти от врагов. Янь Уши позабыл, что нанес великую обиду Гуан Линсаню, главе Зеркала Дхармы, а ведь тот вышел, как и он, из школы Солнца и Луны. Разумеется, Гуан Линсань тоже постигал «Основной Канона Феникса и Цилиня» и прекрасно знал, какой недостаток таится в его положениях, каким изъяном он наделяет Демоническое сердце, и тотчас этим воспользовался. Он даже раскрыл сию тайну чужакам, дабы уничтожить соперника.

В тогонской деревне не было не только ложки для выпаивания, но и необходимых трав и лекарств, и Шэнь Цяо не мог готовить для Янь Уши целебные отвары. Все, что ему оставалось, это вливать в несчастного истинную ци и таким образом укреплять его тело.

На четвертый день дыхание Янь Уши резко ослабло и стало почти неуловимым. Шэнь Цяо совсем отчаялся: ему уже думалось, что надежды нет, тянуть бесполезно, через несколько дней больной все равно умрет. Эта мысль настигла Шэнь Цяо с миской в руках – он тревожно нахмурился. Но вдруг, к счастью, заметил, что веки Янь Уши чуть дрогнули. Можно было б списать на то, что Шэнь Цяо это просто привиделось, однако он счел обратное и тихо позвал, особо не ожидая ответа:

– Глава Янь?

Он несколько раз обращался к больному, но, как и думал, тот никак не откликнулся, не подал ему знака. Тогда Шэнь Цяо взял Янь Уши за запястье и стал внимательно прощупывать пульс. Тот был настолько слаб, что менее терпеливый и чуткий лекарь, пожалуй, ничего бы не заметил и объявил, что больной давно мертв.

Слушая пульс, он вдруг подивился, до чего же невероятными бывают совпадения, будто все перипетии – одна лишь насмешка судьбы. Совсем недавно Янь Уши отдал его в дар Сан Цзинсину, довел до крайности, и Шэнь Цяо едва не погиб. А теперь беспомощный Демонический Владыка целиком и полностью зависит от его милости, невольно полагается на того, кому причинил немало страданий. Впрочем, маловероятно, что этот человек мог представить, что однажды будет зависеть от других. И что спасет его не кто-нибудь, а Шэнь Цяо. И все обернулось бы иначе, если бы Гуан Линсань и Доу Яньшань поторопились отделить его голову от тела. В таком случае Янь Уши не оживил бы и величайший из бессмертных. Да и сейчас его жизнь висит на волоске. Достаточно Шэнь Цяо легонько стукнуть его по темени или ударить в грудь, и тогда полумертвый Янь Уши с его легкой руки станет окончательно мертвым.

Размышляя об этом, Шэнь Цяо долго наблюдал за кротким выражением, застывшим на лице больного. Наконец он тихо вздохнул, набрал в рот бульона, запрокинул Янь Уши голову и стал поить того по-птичьи. К четвертому дню Шэнь Цяо уже приноровился, поэтому действовал быстро и ловко. А будучи человеком с чистым сердцем, он всего-то намеревался спасти больному жизнь, а о прочем и не думал. Потому-то Шэнь Цяо нисколько не смущался и не видел в своих попытках ничего предосудительного.

Пока его не застали за этим действом, и тут вскрылось, что другие могут подумать иначе.

С первого дня Баньна тянулась к Шэнь Цяо всем сердцем – так он нравился ей. И хотя неподвижный и холодный Янь Уши пугал ее до смерти, она, стиснув зубы, исправно каждое утро и вечер приносила гостям пищу. И все ради того, чтобы Шэнь Цяо лично открыл ей дверь, обменялся с ней парой слов и поглядел на нее. Пусть из его речей она мало что понимала, но была довольна и малым.

И вот в тот день, как и всегда, в час коня она понесла гостям завтрак. Но то ли поднос оказался слишком тяжел, то ли что-то еще приключилось, и Баньна, вопреки обыкновению, не стала стучаться, а плечом толкнула ворота и направилась хорошо знакомым путем через дворик ко внутренней комнате. Дверь в нее была открыта, и перед ее глазами предстало немыслимое зрелище – бедная девушка аж дар речи потеряла! Ей было и невдомек, что таким образом могут выпаивать больных – она увидела совершенно другое! А ведь Янь Уши уже много дней не приходил в себя и во всем напоминал мертвеца. К тому же, заслышав шум, Шэнь Цяо напоил его неудачно, и немного бульона все-таки вытекло из уголка его рта.

Несмотря на то, что нравы народов Западного края отличались известной свободой до крайности и на Центральной равнине всячески порицались, Баньна была еще слишком молода и не успела познать мужчину, хотя считалась красавицей, и юноши деревни так и увивались за ней. Увиденное до того ошеломило ее, что она застыла на месте и уставилась на Шэнь Цяо, склонившегося над постелью больного. В горле у нее пересохло, сердце заколотилось в груди. При всем желании она не могла ни шагу ступить.

Когда к ним неожиданно вошла Баньна, Шэнь Цяо уже худо-бедно напоил Янь Уши бульоном, а потому поспешил проглотить остатки сам, отставить миску, обернуться и поздороваться с раскрасневшейся хозяйской внучкой.

Но едва он сказал ей пару слов, как на глаза девушки навернулись слезы. И она на ломаном ханьском с упреком спросила:

– Так тебе… он по нраву? Потому от меня бегаешь? И любовь моя… не нужна?

Какое невероятное недоразумение! Сообразив, о чем она спрашивает, Шэнь Цяо горько улыбнулся и поспешил объясниться:

– Здесь нет особых ложек для выпаивания больного, вот мне и приходится ухищряться. Надеюсь, барышня не поймет увиденное превратно, ибо нас с ним и друзьями-то не назвать.

– Тогда почему Шэнь-лан отвергает меня? – недоверчиво повторила Баньна. – Я не такая красивая, как женщины Центральной равнины? Не такая нежная и утонченная? Скажи мне, я всему научусь!

Шэнь Цяо никак не ожидал, что всего за несколько дней в чужом доме позаимствует цветок персика. Откровенность Баньны застала его врасплох: ни одна девушка с Центральной равнины не сказала бы о своих чувствах столь открыто, будь даже влюблена с первого взгляда. Но Баньне было решительно все равно. По-видимому, она рассуждала так: уж если кто-то понравился, надобно объясниться сейчас же, а иначе избранник сердца уедет на Центральную равнину и поминай как звали. Будет уже поздно лить горькие слезы.

Шэнь Цяо стал терпеливо объяснять ей, в чем, собственно, дело:

– Я даосский монах, а они не могут жениться.

Баньна не шелохнулась и вдруг настырно возразила:

– Могут! Дедушка сказал, они могут и перестать быть монахами.

Шэнь Цяо снова остался без слов. Оказывается, она хорошо подготовилась к этому разговору и все загодя разузнала! И теперь Шэнь Цяо стоял перед ней, не зная, плакать ему или смеяться. В конце концов он сообразил, как следует сказать:

– Тебе едва исполнилось четырнадцать, а я уже миновал возраст, когда встают на ноги. У нас слишком большая разница в годах.

– А что это за возраст такой? – переспросила Баньна.

– Тридцать лет.

Та в изумлении ахнула:

– Тебе уже тридцать?! И не скажешь!

– Те, кто занимается боевыми искусствами, живут дольше.

Девушка в задумчивости прикусила губу и уточнила:

– А когда мне будет пятьдесят, ты таким же останешься?

Шэнь Цяо покачал головой, указал на Янь Уши и с печалью проронил:

– Как можно не стареть? Я же не бессмертный небожитель. Думаю, к пятидесяти я буду выглядеть примерно как он.

При этих словах Баньна, переборов страх, взглянула на Янь Уши: прекрасные и правильные черты, ни намека на морщинки. Кроме серебряных прядей ничто не выдавало в нем возраст.

– А сколько ему? – голос ее дрожал.

Шэнь Цяо на миг задумался и неуверенно предположил:

– Быть может, чуть меньше пятидесяти?

Баньна застыла как громом пораженная. В землях Западного края, где свирепствуют песчаные бури, лица мужчин уже к сорока-пятидесяти совершенно обветриваются и сморщиваются. Как можно сравнивать их с гостем с Центральной равнины? А о женщинах и говорить нечего, те старели еще быстрее: к тридцати все как одна полнели и покрывались морщинами. Баньна знала, что сейчас молода и красива, но через десятьдвадцать лет она станет совсем старухой, а ее любимый мужчина из даосов, по-видимому, останется прекрасен, как и прежде. Как смириться с этой несправедливостью? Для несчастной девушки это была первая любовь, и бедняжка тут же столкнулась с неразрешимой задачей. Все осознав, она растерялась и вместе с тем испытала страшное горе.

Со слезами на глазах Баньна сунула поднос с завтраком Шэнь Цяо в руки и, всхлипнув, проронила:

– Забудь! Видно, Будда послал мне тебя, но нам не суждено быть вместе. Значит, не судьба! Пусть он хранит вас, и вы доживете вместе до глубокой старости!

Шэнь Цяо опешил: судя по всему, несчастная девушка так ничего и не поняла. Дело было и смешным, и глупым, и все же Шэнь Цяо, отставив поднос, поспешил остановить Баньну, которая, уронив заплаканное лицо в ладони, порывалась куда-то сбежать. По-видимому, выискать укромное местечко и залечить там свежие сердечные раны.

Говорить о прежнем непонимании он не стал, а вместе этого предупредил:

– Мне нужно на полдня отлучиться в город. Если кто-то явится и начнет о нас расспрашивать, скажите, что ничего не знаете. А если нагрянут враги и потребуют выдать гостя, что ж, ничего не поделаешь, пусть забирают. Прежде всего надобно, чтобы с вами ничего не случилось. Не нужно ради него ставить свою жизнь на кон.

Услышав, о чем он просит, Баньна вытерла слезы и недоверчиво переспросила:

– Неужто у него так много врагов?

Шэнь Цяо кивнул.

– Весьма.

– Наверное, и тебе опасно с ним? – взволновано выпалила она.

Она была искренней девушкой и всегда говорила то, что думает. Всего за четыре дня она крепко полюбила Шэнь Цяо и вот призналась ему. Ее отвергли, она испытала страшное горе, но, узнав, что у Янь Уши много врагов, тут же позабыла о своих сердечных ранах и забеспокоилась о Шэнь Цяо. Среди мирской суеты сердца людей злы и коварны – и демоны не сравнятся с ними, а потому так драгоценны те, в ком остались чистота и искренность.

От ее тревоги у Шэнь Цяо потеплело на душе, и он поспешил успокоить свою союзницу:

– Не волнуйся, я знаю, что делаю. Боюсь лишь ненароком втянуть в неприятности вас. Прошу, будьте осторожны.

Целых четыре дня он провел в этой крошечной тогонской деревушке и даже не догадывался, что происходит в Фусычэне, а потому решил ненадолго наведаться в столицу. Если мастера вольницы-цзянху разъехались, то и ему стоит поспешить, дабы как можно скорее доставить Янь Уши в Чанъань и передать его на руки Бянь Яньмэю. В неправедных школах таится множество запретных учений, быть может, старший ученик знает, как спасти учителя.

Простившись с хозяевами дома, Шэнь Цяо отправился в Фусычэн. Однако, добравшись туда, он обнаружил его по-прежнему многолюдным. Ярмарка Свернувшегося дракона закрылась только вчера, но гости и жители столицы, по-видимому, еще не нагулялись. На всех постоялых дворах только и речи было, что о ней.

Прикупив плащ из тех, что обычно носят в пустыне, Шэнь Цяо накинул его на даосское одеяние, глубоко надвинул капюшон на лицо и отправился в одну из самых оживленных гостиниц, дабы послушать, о чем говорят люди и разузнать последние вести. Уселся он в дальнем углу, заказал мяса и кувшин вина, и никто не обратил на него никакого внимания. – Слышали, у меча Тайэ появился хозяин! Кто-то отвалил за него аж двадцать тысяч золотых! – первым делом донеслось до него.

Гости постоялого двора загалдели, взбудораженные непомерными деньжищами.

– Да он либо с ума сошел, либо денег куры не клюют! Меч Тайэ, который Великая опора, конечно, знаменит. Может, поострее иных клинков будет. Но не двадцать же тысяч золотом за него давать!

Тот, кто сообщил эту весть, рассмеялся.

– Разумеется, на все есть своя причина. Меч купил уездный гун Пэнчэна, Чэнь Гун из Ци.

Гости постоялого двора разом все поняли.

– Ну что ж тогда удивляться! Некогда Великая опора был мечом чуского государя. Не сомневаюсь, он хочет преподнести его в подарок правителю Ци!

На это замечания кто-то презрительно фыркнул:

– Напрасны старания: Ци вот-вот будет уничтожена! Неужто они думают, что Великая опора защитит страну своим божественным присутствием?

– А кто их знает? Поговаривают, будто Чэнь Гун – тот еще подхалим, и возвысился он сугубо потому, что снискал расположение циского государя! Если Ци погибнет, то едва ли он сохранит свои богатства да и саму жизнь. Вот он и бросается, как говорится, к первому попавшемуся лекарю, завидев, что болезнь безнадежно запущена. Да только это все равно что в последний миг лобызать стопы Будды, когда благовоний за всю жизнь так и не воскурил!

Едва они договорили, как в трапезный зал вошла целая толпа гостей. Возглавлял ее высокий мужчина в роскошных одеждах. Даже пояс его украшали нефритовые накладки. Этого господина нельзя было назвать красавцем, однако в его облике проглядывалась молодецкая удаль, которую и не прикрыть расшитыми шелками. Переступив порог, он тут же огляделся и едва заметно кивнул. Завидев его благосклонность, слуги из свиты бросились устраивать места для всей честной компании и расставлять блюда и кушанья. Мужчина держался как настоящий вельможа, и эта его манера заметно отличалась от повадок бойцов вольницы-цзянху, набившихся в гостиницу.

Как говорят в народе, только молвишь «Цао Цао», и гляди-ка – Цао Цао! Все, кто только что с воодушевлением перемывали ему косточки, мигом смутились и замолкли.

Не только любопытствующие посетители втихомолку посматривали на вошедшего, но и Шэнь Цяо. Он преспокойно скользнул взглядом по лицу Чэнь Гуна и принялся прислушиваться дальше. Правда, он заметил, что тот сильно переменился. Если бы не многочисленные шепотки «Ш-ш-ш, не болтай!» и «Хозяин пришел!» и не с трудом угадывающиеся прежние черты, Шэнь Цяо не посмел бы утверждать, что этот знатный молодой господин и есть юноша из заброшенного храма, где они познакомились.

Что до хозяина постоялого двора, то ему и вовсе не нужно было узнавать гостя и понимать, сколько высокое положение он занимает. По одному его важному виду можно сказать, что такого человека ни в коем случае нельзя обидеть. Махнув слугам, хозяин расторопно привел в порядок столы, на которых оставалась чашки и плошки от прошлых посетителей, и с широкой улыбкой пригласил Чэнь Гуна сесть.

Но едва Чэнь Гун со спутниками заняли места, как двери снова отворились, и в зал вошли еще несколько человек. Шэнь Цяо мельком глянул на них и невольно нахмурился: ну что за совпадение! Вся Поднебесная собралась здесь! Стараясь, чтобы его не узнали, он натянул капюшон поглубже.

То были Юй Ай и Доу Яньшань, и сели они за один стол. Как и в прошлый раз, новый настоятель горы Сюаньду пришел без своих братьев. А вот Доу Яньшань взял с собой охрану – нескольких бойцов из Союза Вездесущих. Двое из них показались Шэнь Цяо смутно знакомыми, и спустя немного времени он вспомнил, что это же братьяблизнецы Ху Янь и Ху Юй, которые повстречались ему в Заоблачном монастыре.

Впрочем, видел он неважно, да и опасался, что, если будет разглядывать гостей слишком пристально, те что-то заподозрят. Ведомый этой мыслью, Шэнь Цяо поспешно опустил голову и медленно пригубил вино, приготовившись терпеливо ждать, когда же все его знакомцы уйдут.

За Великой стеной постоялые дворы не отличались изысками: даже в самом большом и лучшем из них не оказалось отдельных залов, дабы гости могли рассесться компаниями, пить-есть и разговаривать в свое удовольствие. Зал был общий, и в нем вечно царили шум и суматоха: все болтали без умолку, и, если у кого голос был погромче, его невольно слышали все остальные.

С появлением Чэнь Гуна в сопровождении многочисленной свиты разговор о мече Тайэ сам собой стих. Многие сплетники, за исключением разве что отъявленных смутьянов, не желали попусту наживать себе врагов. Неудивительно, что беседа сама собой вернулась к главной вести, которой касались уже не раз, – так поразила она вольницу-цзянху.

– Как думаете, Янь Уши и вправду мертв?

Судя по всему, вопрошающий занимал в вольнице-цзянху незавидное место: не мог похвалиться ни высочайшим мастерством, ни именитой школой. Когда пришлось произнести имя Демонического Владыки, любопытствующий невольно сбавил голос, будто опасался, что тот, как и Чэнь Гун, вдруг заявится на постоялый двор живым и невредимым.

Впрочем, не он один поддавался силе этого имени. Чуть только оно прозвучало, как в зале вновь повисла гнетущая тишина, какая воцарилась, когда внезапно к ним вошел Чэнь Гун.

Наконец кто-то сподобился ответить:

– Должно быть, вправду. Поговаривают, в нападении на него участвовали настоятель-чжанцзяо Юй и глава Доу, и оба среди нас. Спроси у них, если сам не веришь.

Обсуждая обстоятельства гибели Янь Уши, многие неодобрительно качали головами – даже те, кто прежде трепетал от его имени. Видно, они осуждали решение пятерки величайших мастеров устроить засаду, навалиться разом и покончить с ним раз и навсегда. Ведь что означает бой, когда пятеро идут на одного? А то самое, что ни один из них не уверен, что способен победить Демонического Владыку в честном поединке. Им потребовалось объединится, дабы погубить сильнейшего из всех.

Разумеется, мастера вольницы-цзянху уважали лишь силу, но подобный поступок нельзя было счесть ее проявлением. Конечно, некоторые из бойцов вздохнули с облегчением, что с Янь Уши покончили на веки вечные, но также нашлось немало мастеров, кто про себя проникся к нему искренним восхищением и рассудил, что, не погибни он от злых козней, и в своем искусстве превзошел бы всех в Поднебесной, как когда-то почтеннейший Ци Фэнгэ. Большинство, разумеется, не посмело бы выдать свои соображения вслух, но, как известно, всегда найдется тот, у кого язык без костей.

– Как ни крути, а наваливаться большинством не принято в цзянху! Как жаль, что такой великий мастер, как Янь Уши, погиб в несправедливом бою!

Услышав подобные возмутительные речи, Юй Ай лишь холодно глянул на болтуна, но промолчал, тогда как Доу Яньшань едва заметно щелкнул пальцами – и возмутившийся, ахнув, зажал рот рукой. Лицо его исказила гримаса боли.

Его приятель побелел от страха, вскочил и закричал:

– Пятый господин, что с тобой?!

Наконец, сообразив, что ему досталось от Доу Яньшаня, приятель болтуна сложил руки в знак почтения и поклонился главе Союза Вездесущих со словами:

– Глава Доу, пощадите его, ибо вы славитесь своим великодушием, а мой брат никогда не умел держать язык за зубами. Как выпьет две чарки – сразу чушь начинает молоть. Прошу не принимать его слова всерьез!

Доу Яньшань усмехнулся.

– Можно есть все без разбору, но бросаться без разбору словами не следует. Я и так отнесся к нему великодушно: всего-то выбил передний зуб. Пусть это послужит ему уроком.

Тем временем несчастный действительно выплюнул вместе с кровавой пеной выбитый зуб. Страшно возмутившись, он порывался сказать что-то еще, но его приятель поспешил зажать ему рот и рявкнул:

– Пятый господин, не накликайте на себя беду!

Тот, смутившись, умолк, а приятель насилу поднял его на ноги, и они вдвоем поспешно удалились.

После этой незначительной ссоры никто больше не посмел болтать о честном или бесчестном поединке. Тем более перед ними был глава Союза Вездесущих, что вел дела по всей Поднебесной. Иначе сказать, вызовешь неудовольствие Чэнь Гуна – и тебя изобьют до полусмерти и не пустят в Ци, но это худшее, что может случится. Но вызовешь неудовольствие Союза Вездесущих – и кто знает, что с тобой станется. А ведь они и впрямь вездесущи: в любой день можно ненароком оказаться на их землях или получить груз, переданный через них.

Несмотря на ряд неприятных появлений, народу в зале было много, и языки у гостей стали потихоньку развязываться. Вдобавок кто-то, недовольный ссорами, поспешил уйти, кто-то же, наоборот, только явился, и шум и гам снова наполнил постоялый двор. Похоже, смерть Янь Уши никому не давала покоя: все только и обсуждали, что слухи о ней. Если уж такое ошеломительное впечатление она оказала за Великой стеной, то что будет на Центральной равнине, когда весть об этом доберется и туда?

– После гибели Янь Уши, видно, этому Шэнь Цяо тяжко приходится? – вдруг спросил кто-то рядом. Говорили какие-то приятели, но их негромкие голоса виновник сплетен все равно отделил от общего говора. – С чего бы?

– Он же потерял все свои боевые умения, вот и нашел покровительство у Янь Уши, стал его фаворитом. Ну а как теперь ему быть? Покровителя нет, сам он калека. Куда податься? Едва ли ему хватит наглости вернуться на гору Сюаньду и просить о приюте.

Они явно не знали, что Шэнь Цяо уже давным-давно не видели вместе с Янь Уши. Скорее всего, осведомленность сплетников заканчивалась вестями из усадьбы Су, куда Шэнь Цяо пришел от лица Янь Уши.

– Верно говоришь. Пожалуй, он все же не посмеет вернуться. Гора Сюаньду ведь недавно объявила на весь свет, что Шэнь Цяо больше не настоятель.

– Но о его изгнании они ни словом не обмолвились. Похоже, еще помнят о былых заслугах и братских чувствах. Как думаешь, отчего он по своей воле так низко пал и спутался с Демоническим Владыкой? Отчего не пожелал возвращаться в родную школу?

– Да кто его знает! Быть может, Янь Уши способен дать ему нечто такое, чего не даст никто другой?

Сплетники перемигнулись и дружно расхохотались. Они и не догадывались, что тот, кому они с таким упоением перемывают косточки, сидит за соседним столом, прямо позади них. Впрочем, эти грубые сплетни ничуть не тронули Шэнь Цяо. Слушая их беседу, он невозмутимо уложил два ломтика говядины на тонкую лепешку, свернул ее, откусил и стал неторопливо жевать.

– Так ведь школы Чистой Луны и Обоюдной радости имеют один исток! – вдруг догадался один из сплетников. – Стало быть, и умениями владеют одинаковыми. Поговаривают, Демонический Владыка был весьма искусен в бою, так, может, он и во всем остальном был искусен? А Шэнь Цяо, так сказать, приобщившись, уже при всем желании не мог сойти с этого пути. Кто знает, может, он так надоедал Янь Уши, что под конец совсем опостылел!

Но едва сплетник договорил, как истошно завопил, скорчился, прикрывая рот, и покатился по полу. Ни с того ни с сего его настигла беда! Другие гости тоже повскакивали со своих мест и принялись озираться. Однако тот, кто причинил ему боль, явно сидел не сзади.

Шэнь Цяо тоже весьма удивился и перевел взгляд на того, кто устроился впереди. Оказалось, сплетника наказал Юй Ай. Отложив палочки не спеша и с большим достоинством, он холодно спросил:

– С каких это пор чужаки имеют право оскорблять адептов горы Сюаньду?

Теперь даже те, кто не догадывался, что постоялый двор посетил сам настоятель горы Сюаньду, знали, что за высокопоставленный человек удостоил своим обществом их.

Следует сказать, что Шэнь Цяо так бесцеремонно обсуждали и осуждали сугубо потому, что сочли его всего-то пропащим учеником даосской обители: навыки он растерял, былого положения не имеет, так чего бояться оскорбить его? Даже если и услышит, все равно ничем ответить не сможет. К тому же никто не ожидал, что кто-нибудь из обители Сюаньду вздумает вступиться за ученика, что опорочил их славное имя. Вот отчего расправа над сплетником так поразила мастеров вольницы-цзянху.

Шэнь Цяо это заступничество тоже безмерно удивило. Он даже отложил лепешку с мясом и крепко задумался на этот счет. Но потом разом все понял.

Каким бы пропащим он ни был, но его не изгоняли, стало быть, он до сих пор числится среди адептов горы Сюаньду. И если кто-нибудь вздумает порочить его имя, тем самым он будет порочить и славное имя этой даосской обители, чего Юй Ай допустить не мог. Вот только возникает закономерный вопрос: если новый настоятель так печется о добром имени Сюаньду, отчего он пошел на сговор с тюрками? И разве принять от них титул – не куда позорнее?

Мысля так, Шэнь Цяо про себя неодобрительно покачал головой. Самому ему неприятно было глядеть на эти нарочитые ссоры. Он всего лишь ждал, когда его знакомцы наедятся и напьются, а после разойдутся, дабы потом потихоньку уйти самому.

Как и Доу Яньшань, Юй Ай выбил сплетнику зубы, и тот пришел в бешенство. Что-то прошамкав, он схватился за меч и замахнулся на Юй Ая. Но тот даже клинок не удосужился обнажить. Вооружившись палочками для еды, он быстро отделал беднягу. Всего взмах – и противник лежит ничком на полу.

Несчастного звали Цзи Цзин по прозвищу Девятихвостый Лис, но за глаза его называли Цзи Длинный Язык, ведь тот и вправду не умел остановиться и всегда болтал без умолку, чем нередко обижал многих. Мастером он был недурным, но в высшей степени заурядным, звезд с неба не хватал, но уважение какое-никакое имел. Меру он обычно знал и при высокопоставленных лицах не смел о них злословить. Какая муха его укусила – никто решительно не понимал. Как этот малый умудрился, как говорится, проглядеть целую гору Тайшань? Как мог не узнать самого настоятелячжанцзяо горы Сюаньду, который сидел прямо напротив? Вот уж поистине невезение! Опозорился так опозорился!

Его приятель, с кем они мыли кости Шэнь Цяо, не посмел заступиться за Цзи Цзина, а лишь помог ему встать, после чего с заискивающей улыбкой обратился к Юй Аю:

– Виноваты, чжанцзяо Юй! Мой брат перебрал вина, вот и молол чушь!

Юй Ай ничего ему не ответил, а вместо этого перевел взгляд на человека позади виновников, чтобы сказать ему:

– А-Цяо, мы так давно не виделись и наконец-то встретились. Неужели ты не хочешь поздороваться со мной?

Шэнь Цяо тихо вздохнул. Он понимал, что они с малолетства росли вместе и за много лет изучили друг друга до мелочей. Можно скрыть лицо, но манеру держаться не спрячешь – она все равно покажется знакомой. Юй Ай был не глуп и, присмотревшись, рано или поздно узнал бы его.

Но чуть только Шэнь Цяо опустил капюшон, как всюду посыпались восклицания: «Шэнь Цяо!» – «Это вправду он!» – и по залу прокатились тихие возгласы удивления. Весьма многие пристыдились: они сплетничали о нем, не выбирая слов, а он все это время сидел рядом и все слышал!

Да что за день сегодня такой! Заговорили о Чэнь Гуне – и он тут как тут, затронули Шэнь Цяо – и он тоже объявился. Чего доброго, Янь Уши вот-вот нарисуется!

Подумав так, многие гости вздрогнули и принялись лихорадочно озираться.

– Давно не виделись, чжанцзяо Юй. Как поживаете с нашей последней встречи? – тем временем невозмутимо осведомился Шэнь Цяо.

Раз уж его раскрыли, он не посчитал нужным притворяться, а спокойно приветствовал шиди. Говорил он ровно, без намека на обиду или упреки, словно повстречал шапочного знакомого, кого не видел много лет.

Тут же весь шум и гам стих, будто волна отхлынула с берега. Юй Ай слышал одного лишь Шэнь Цяо.

Шиди окинул своего брата по учению внимательным взглядом, словно хотел понять по его виду, как он пережил все эти месяцы. Помолчав в задумчивости, Юй Ай заметил:

– А ты похудел.

Шэнь Цяо промолчал. Беседовать со знакомцами ему не хотелось. Он изначально завернул на этот постоялый двор, дабы узнать последние вести и слухи, и раз его заметили и ничего больше не выяснить, так и оставаться нечего.

– Мне пора идти, у меня еще дела. Приятного аппетита, чжанцзяо Юй и глава Доу, – вежливо свернул беседу он.

Вот только Юй Ай не собирался его отпускать. Использовав цингун, он одним шагом добрался до шисюна и заступил тому путь:

– А-Цяо, вернись со мной на гору Сюаньду, – вдруг потребовал он.

Тем не менее ни один мускул на лице Шэнь Цяо не дрогнул.

– Чжанцзяо Юй изволит шутить: я уже не ученик Сюаньду, так как я могу туда вернуться?

Юй Ай на это несколько рассердился:

– Я не приказывал изгонять тебя из школы! Ты по-прежнему числишься среди учеников Сюаньду. Или ты вздумал отказаться даже от собственного учителя?

Шэнь Цяо покачал головой.

– Кажется, вы неправильно меня поняли. Я ученик Ци Фэнгэ, и ничто этого не изменит. Но после того, как вы сговорились с Кунье, отравили меня, дабы я проиграл поединок на пике Полушага, захватили пост настоятеля-чжанцзяо и объединились с тюрками, для меня гора Сюаньду – уже не та обитель, которую я знал. В вашем приказе больше нет надобности – я и сам не признаю себя учеником горы Сюаньду.

Все эти невероятные откровения, способные ошеломить любого, Шэнь Цяо сообщил по-прежнему ровно, даже безразлично, отчего те подробности его падения, о которых прежде не знал никто, зазвучали еще более внушительно. Никто в цзянху и не подозревал, что кроется за падением Шэнь Цяо с пика Полушага. Узнав, что это сговор, многие мастера опешили. А когда опомнились, зал вновь наполнил шум и гам.

Юй Ай тоже никак не ожидал, что именно сейчас Шэнь Цяо решит уличить его, отчего лицо ложного настоятеля побагровело. Однако вовсе не от стыда, а от злости.

Конечно, никаких доказательств у Шэнь Цяо не было, и, что бы он ни сказал, на Юй Ае это никак бы не сказалось, однако тот все равно чувствовал себя так, будто с него разом сорвали всю одежду. Тем не менее он подавил гнев и спокойно попросил:

– А-Цяо, вернись со мной.

– Всей Поднебесной известно, что тюрки злобны и коварны. Как говорится, у волка и сердце волчье – жадное да жестокое, – неумолимо, но в то же время нарочито спокойно продолжал Шэнь Цяо. – В погоне за положением и славой ты надеешься уговорить тигра отдать свою шкуру и ради безумства готов увлечь за собой всю гору Сюаньду. Пока что я не в силах препятствовать тебе, но это не значит, что я молча одобряю твои свершения и готов барахтаться с тобою в грязи.

– Ты… – задохнулся от вновь вспыхнувшего гнева Юй Ай.

– Если уж на то пошло, то я прошу всех присутствующих засвидетельствовать: я как тот, кто унаследовал рясу и патру Ци Фэнгэ, объявляю, что отныне ты не его ученик, а мы с тобой не имеем друг к другу никакого отношения. Пусть каждый пойдет своей дорогой.

Казалось, Шэнь Цяо совершенно не волновало, какую бурю поднимут его слова. Не меняя бесстрастного выражения лица, он все стоял перед обидчиками, и его даосское одеяние под плащом так и реяло само собой. Облик его был грозен, но не гневен. Отчего-то в обманчиво безобидной красоте этого скромного человека угадывалось желание справедливо обличить зло, и смотреть на него такого было попросту невыносимо. Шэнь Цяо отчего-то напоминал меч, показавшийся из ножен, но так и не вынутый до конца. Но даже так видно, сколь острым окажется лезвие.

Пережив первый испуг, Юй Ай пришел в бешенство.

– Да как ты смеешь! Учитель уже давным-давно умер! Как можешь ты говорить от его имени?!

– Я один остался подле учителя, когда тот умирал, – ответствовал Шэнь Цяо. – Я один принял его рясу и патру. Моя воля – его воля! До сих пор я безмолвствовал, поскольку ставил интересы горы Сюаньду выше своих собственных, не желая, чтобы наша обитель погрязла в распрях и смуте. Однако ты, пользуясь моим безмолвием, заходил все дальше и дальше. Наконец ты охотно принял от тюрок титул, стало быть, пошел против чаяний и намерений нашего учителя. От его имени я изгоняю тебя!

Даже Будда может гневаться. Ласковое и мягкое выражение сошло с лица Шэнь Цяо, показалась неприкрытая ярость. Его глаза едва ли не метали громы и молнии.

– Слушай внимательно, Юй Ай! Ты не посмеешь решать мою судьбу, ибо никто из прошлых патриархов горы Сюаньду не признает тебя истинным настоятелем-чжанцзяо! Надеюсь, со временем ты образумишься, а ежели нет и будешь и впредь упорствовать в своих ошибках, ежели не раскаешься за то зло, что сотворил, клянусь, однажды я вернусь и покараю тебя!

После его грозных слов в зале снова воцарилась гнетущая тишина. Все взоры гостей были прикованы к Шэнь Цяо. Никому больше не верилось, что перед ними тот самый человек, который якобы по своей воле низко пал и спутался с Демоническим Владыкой.

Договорив, виновник этого молчания направился к выходу. На Юй Ая он даже не взглянул.

Но тот уже схватился за меч и попытался преградить ему дорогу, впрочем, Шэнь Цяо оказался куда быстрее. Промелькнув тенью, он играючи отклонил обнаженный клинок Юй Ая. Те из мастеров, у кого глаз был поострее, а боевые умения поискуснее, не преминули отметить, что беглец не потрудился обнажить свой меч.

Однако на помощь Юй Аю вдруг бросился Доу Яньшань. Сперва он рассчитывал просто полюбоваться зрелищем, рассудив, что это ссора братьев внутри семьи, но после заметил нерешительность, сквозящую в атаке Юй Ая, и сомнения, написанные на его лице. И ему подумалось: нет, он не остановит своего шисюна, не посмеет нанести ему удар. И тут уж Доу Яньшань не мог не вмешаться. Начал он с любезных уговоров:

– Пусть я не так давно знаком с чжанцзяо Юем, но знаю, что он не забывает старую дружбу и потому не хочет обходиться с вами сурово, монах Шэнь. Прошу, монах Шэнь, умерьте гнев. За чем дело стало? Давайте присядем и все как следует обсудим.

Вместе с тем глава Союза Вездесущих заступил на путь беглеца. Но Шэнь Цяо и не подумал с ним сражаться: он перешел на «Радужную тень посреди неба», ловко обогнул его и очутился прямо у выхода.

– А-Цяо, не вынуждай меня! – рявкнул ему вслед Юй Ай, выхватывая из ножен меч.

Тот не откликнулся, и кто-то неподалеку подпустил шпильку:

– Всем скопом на одного! Неужто и монаха Шэня одолеют прямо как Янь Уши?

Тут Чэнь Гун, давно наблюдавший за происходящим, встал. Дело его никак не касалось, однако отчего-то он решил вмешаться. Завидев, что он намеревается что-то сказать или сделать, Доу Яньшань посмеялся и язвительно проговорил:

– Разве уездный гун Пэнчэна не приобрел только что меч Тайэ? Неужели вам не нужно поторопиться ко двору, дабы доложить цискому государе об исполненном поручении? Как можно совать нос в чужое дело, имея столько забот и хлопот!

Отчего-то в его устах «уездный гун Пэнчэна» звучало с неуловимой насмешкой и особенно оскорбительно. Как видно, ни глава Союза Вездесущих, ни сам Союз не относились к нему с должным почтением. Пусть Чэнь Гун теперь был одним из видных циских вельмож, да только к вольнице-цзянху не имел никакого отношения.

Но Чэнь Гун ничем не ответил на его скрытые поддразнивания, а вместо этого приветливо обратился к Шэнь Цяо:

– Если монах Шэнь не знает, как избавиться от назойливых знакомых, я с удовольствием ему услужу. На почтовой станции есть постоялый двор, я взял там все комнаты. Если желаете, можете пойти со мной и отдохнуть там.

– Благодарю уездного гуна Пэнчэна за любезность, – откликнулся Шэнь Цяо, – но мне не хочется затруднять вас.

Сказав так, он сложил руки у груди, почтительно поклонился и уж было направился восвояси, но Юй Ай не позволил ему. Как видно, он не желал отпускать шисюна.

– Постой! – крикнул он и попытался схватить Шэнь Цяо.

Но тот и не подумал оглянуться. У него будто глаза на спине выросли – так быстро он заметил нападение и легко скользнул вперед на несколько шагов. Попутно он развернулся и заслонился от Юй Ая ножнами. Клинок еще не вынули, а внутренняя ци уже напитала их. Юй Ай почувствовал, как его оттолкнула невидимая сила, и невольно убрал руку.

Впрочем, его растерянность длилась всего мгновение. Другой рукой он молниеносно вытащил из ножен Муж-благородный-не-утварь – и свет «ци меча», будто встревоженный лебедь, устремился к лицу Шэнь Цяо. Атака была до того быстрой и изящной, что Доу Яньшань, наблюдавший за стычкой, невольно решил, что при борьбе с Янь Уши настоятель показал не всю свою силу. До этого думалось, что он бережет силы из-за раны или попросту не желает делать всю черную работу.

Как бы то ни было, Юй Ай твердо вознамерился остановить Шэнь Цяо, и в этот раз никакой Янь Уши не мог помешать ему: шисюну больше не удастся ускользнуть прямо из-под его носа! На свою беду, он попрежнему полагался на яд «Радость от встречи» – чрезвычайно сильное снадобье, которое серьезно подточило силы и здоровье Шэнь Цяо. Помнится, во время встречи на горе Сюаньду он выглядел до крайности болезненным. Маловероятно, что за столь короткий срок он мог как следует оправиться.

Но кто бы мог подумать, что это как раз тот случай, когда говорят: на три дня мужи разлучились – знакомство заново нужно свести. Иными словами, Шэнь Цяо был уже не тот, что прежде.

Претерпевая мириады превращений, свет «ци меча» обрушился на Шэнь Цяо, творя над его головой купол из заслонов. Но вдруг беглец как будто сквозь землю провалился – и не описать, сколь быстрым был его цингун. Возник он прямо за спиной Юй Ая, но меч его по-прежнему покоился в ножнах. Правой рукой Шэнь Цяо коснулся купола, сотканного из света, и тот… с тихим звоном разбился вдребезги!

Юй Ай глазам своим не верил, впрочем, растерялся он всего на одно мгновение. Острие его меча чуть подрагивало. И тут вдруг добрый десяток сверкающих волн – точь-в-точь рябь на воде – хлынул к Шэнь Цяо! Со стороны казалось, что чья-то неведомая кисть прямо в воздухе расцветила залу бирюзой и золотом, или зимородок взлетел высоко в синее небо – так переливались световые блики на стенах, будто брошенные разноцветными стеклами. Они слепили и поражали своей красотой.

То были последние удары из связки, присущие искусству «Меч Лазурной волны», которое практиковали на горе Сюаньду. Однако они несколько отличались от общепринятых. А все потому, что Ци Фэнгэ не брал себе в ученики людей ограниченных и всячески поощрял своеволие. Изучив основы, Юй Ай со временем заточил «Меч Лазурной волны» под себя и всячески украсил каждый свой выпад. Удивительно, как столь хладнокровный и сдержанный человек, равнодушный к смеху и серьезный в речах, любит цветистые и впечатляющие удары!

Натиск «ци меча» в его случае уподоблялся громовым раскатам. Когда он атаковал шисюна, вслед за светом грянул гром, отчего у гостей постоялого двора зазвенело в ушах. Те же, что хоть немного уступали ему в мастерстве, тут же почувствовали, как в их жилах вскипела кровь и забурлила ци в меридианах. Все они невольно попятились.

Но только не Шэнь Цяо – он не сдвинулся ни на шаг! И только это уже поразило случайных свидетелей поединка, особенно тех, кто ранее презирал изгнанного даоса и прежде считал невзрачным фаворитом Янь Уши.

И вот Шэнь Цяо обнажил свой меч! Скорбь гор и рек сверкнул пылающей радугой, «ци меча» едва ли не взвилась до самых небес и разлилась прямо из рук Шэнь Цяо светлой грустью. Глядя на нее, безотчетно мечталось окунуться в ее ласковые волны. Убаюканные ее видом, весьма многие не заметили, как клинок Шэнь Цяо устремился вперед.

И тут двое даосов, воспарив, скрестили мечи. Наскок Юй Ая был быстрее молнии, а все же Шэнь Цяо опередил его. Притом тело его вдруг стало продолжением меча. На долю мгновения он пропал из виду Юй Ая, благодаря чему уже получил преимущество, ведь, какое искусство ни возьми, победу приносит именно стремительность.

Юй Ай насторожился, круто развернулся, выставляя вперед меч, но все равно опоздал – «намерение меча» противника уже оказалось в нескольких чи от него. Уклониться – невозможно. Сердце Юй Ая болезненно сжалось, когда он увидал этот немыслимый свет. Раздумывать было поздно, и он, вложив все силы в «Радужную тень посреди неба», отступил так споро, как смог. Со стороны казалось, что он просто растворился в воздухе и вдруг возник снова, но на три с лишним чи дальше.

При желании Шэнь Цяо мог бы настичь шиди, ведь «намерение меча» он уже довел до совершенства, а следующей ступенью – «сердцем меча» – владели лишь считаные единицы. Пусть от прежних сил у него оставалась едва ли половина, одного «намерения меча» обычно хватало, чтобы обратить противника в бегство. Только Шэнь Цяо и не подумал воспользоваться своим превосходством и погнаться за Юй Аем. Увидев, что преследовать его не будут, тот тоже остановился.

У каждого в душе разыгралась буря. И оба с неумолимой ясностью осознали: как прежде уже не будет, общего прошлого не вернуть.

Шэнь Цяо опустил меч так, чтобы острие смотрело в землю. Он стоял, выпрямившись, – высокий, стройный и статный, будто молодая сосна. Его взгляд встретился с взглядом Юй Ая. Шэнь Цяо заговорил с ним необыкновенно глубоким голосом:

– Ты должен понимать: если мы сойдемся в бою, ты едва ли победишь, а я едва ли проиграю. Не думай, что ты способен держать меня в кулаке и лепить все, что пожелаешь. Пусть я не настоятель-чжанцзяо горы Сюаньду, но я тот самый Шэнь Цяо, ученик Ци Фэнгэ!

От его речи Юй Ай как будто совсем растерялся, не зная, что и ответить. Он беспомощно молвил:

– Юань Ин и Хэн Бо очень скучают по тебе и ждут, что ты вернешься…

– После того как ты отравил меня, я уже не верю ни единому твоему слову.

Юй Ай изменился в лице. В его глазах плескались волны – предвестницы надвигающегося шторма.

– Я виноват. Отныне и впредь я не наврежу тебе.

Шэнь Цяо покачал головой.

– Какой теперь толк от твоих обещаний? Вода уж пролилась, ее не собрать обратно, разбитое зеркало – не склеить, а совершенный поступок – ничем не загладить. Обещая, будто бы все исправишь, ты лишь обманываешь себя и других. Я больше не вернусь на гору Сюаньду, поскольку не хочу стать причиной раскола среди братии, и уж тем более не желаю, чтобы из-за меня все труды патриархов минувших веков пошли прахом. Ты сделал шаг и повел за собой учеников горы Сюаньду, так будь готов взять на себя всю ответственность за последствия. И когда ты не сможешь этого бремени вынести, я приду за тобой.

Грудь Юй Ая тяжко вздымалась и опускалась от волнения, с которым он никак не мог сладить. Наконец он мрачно засмеялся.

– Что ж! Да будет так… да будет так… да будет так…

Он повторил это трижды, и в его мрачном голосе как будто промелькнул отголосок страдания, но столь мимолетный, что иной, послушав его бормотания, решил бы, что обманулся.

Больше Юй Ай не проронил ни слова. Взмахнув мечом, он убрал его в ножны, круто развернулся и ушел прочь, не оглядываясь на своего шисюна.

Доу Яньшань в задумчивости почесал нос. Раз Юй Ай ушел, то и ему теперь не с руки вмешиваться. К тому же, взглянув на мастерство Шэнь Цяо, он теперь справедливо его опасался. Разумеется, ему не хотелось наживать неприятностей. Поэтому он окликнул Шэнь Цяо и повел с ним любезные речи:

– Монах Шэнь, поздравляю! Поистине радостно видеть, что вы вернули себе прежнюю боевую мощь! Знаете ли, мы с чжанцзяо Юем, можно сказать, приятели, и оттого я не мог не вступиться за него. Надеюсь, вы не станете держать на меня обиду.

Его поступок говорил сам за себя: Доу Яньшань находится на своем месте по заслугам, а не волею случая возглавил крупнейший в Поднебесной союз мастеров. Человеком он был хитрым и расчетливым, из тех, кого голыми руками не возьмешь. Он без колебаний ввязался в драку, но тут же извинился, как только потребовалось извиниться. Как ни посмотри, настоящий прямодушный удалец, что не бросает слов на ветер.

Между тем в народе считают, что кулак не бьет по губам, растянутым в улыбке. Поскольку Шэнь Цяо отличался прекрасными манерами, он с охотой согласился не ссориться, кивнул и примирительно молвил:

– Вы очень учтивы, глава Доу. Понимаю, у каждого есть свои воззрения и своя надобность действовать.

Тут глава Союза Вездесущих переменил тему:

– Монах Шэнь, вы же забрали тело Янь Уши? И похоронили его? Как жаль, что глава одной из неправедных школ погиб за Великой стеной. А тот, кто мертв, – велик. Боюсь, для каждого с Центральной равнины крайне важно достойное погребение на родной земле. Если монах Шэнь не погнушается нашей помощью, Союз Вездесущих поможет вернуть тело главы Яня в Чанъань и передать его ученикам Чистой Луны.

– Премного благодарен за вашу доброту, глава Доу, – вежливо и спокойно отказался Шэнь Цяо. – Я уже похоронил его, а тревожить могилу, как знаете, не к добру. К тому же мастера из вольницы-цзянху придают не такое уж большое значение своему погребению. Наживая врагов без счета, глава Янь, несомненно, должен был предвидеть подобный печальный исход. Да и я предал его земле сугубо из памяти о былом приятельстве.

Доу Яньшань очень старался выведать побольше, но увы, ответы Шэнь Цяо были такими, что комар носа не подточит – ни единой подсказки.

Сказав о том, что похоронил Янь Уши, Шэнь Цяо окинул взглядом толпу и бесстрастно сообщил зевакам:

– Сплетни обо мне останутся на вашей совести. Желаете перемывать мне кости – что ж, дело ваше, не смею мешать. Если я чем-то вызвал ваше неудовольствие – приходите за мной в любое время, я всегда готов вас встретить. Но если я услышу поношение горы Сюаньду или моего учителя, уж не вините меня, когда я обнажу меч, не посчитавшись с вашим положением.

Едва он договорил, как залу залил белый свет. Не успели гости толком испугаться или вскричать, как следом рухнула бамбуковая жердь, на которой висела вывеска постоялого двора. Одним махом ее рассекли на шесть равных частей, а сама вывеска превратилась в порошок. Все так и остолбенели, особенно те, кто за глаза вздумал бранить Шэнь Цяо. Душа у них ушла в пятки.

Все они понимали, о чем говорит этот чудесный свет: их противник достиг той высшей ступени мастерства, на которой они никогда не окажутся, даже если посвятят всю жизнь боевым искусствам.

Правда, Шэнь Цяо думал запугать не столько заурядных мастеров, сколько Доу Яньшаня. Тот, кажется, понял, для кого рассекли жердь с вывеской, но ничем не показал страха: он по-прежнему улыбался. Более того – похлопал в ладоши с одобрительным возгласом:

– Прекрасно! Монах Шэнь, вы поистине достигли вершин в искусстве меча!

– Что вы, это всего лишь пустяк, – скромно ответствовал Шэнь Цяо. – Мои умения не достойны вашего внимания, глава Доу. Должно быть, вам смешно это видеть.

Шэнь Цяо не привык открыто показывать свою силу – это было совершенно не в его характере. И прежде он бы не додумался так поступить. Но все меняется, и теперь он понимал, что есть люди, которые глухи к доводам рассудка и понимают только крепкий кулак. Такие уважают лишь силу, а доброту и мягкость принимают за слабость. Иными словами, спустя год скитаний по вольнице-цзянху Шэнь Цяо наконец-то научился обращаться со всеми по-разному.

Прежде чем уйти, к вину и мясу он добавил плату за уничтоженную вывеску. Отдав монеты слуге, он спокойно вышел с постоялого двора. Больше никто не смел его останавливать.

Обнаружив Доу Яньшаня и других мастеров цзянху в городе, Шэнь Цяо не решился так сразу вернуться в крошечную тогонскую деревушку, а уж тем более зайти в лекарственную лавку и купить все необходимое для отваров. Зная привычку Доу Яньшаня все подмечать, он справедливо опасался, что тот сразу же догадается, что о погребении ему солгали.

И Шэнь Цяо пошел на хитрость: отыскал другой постоялый двор и взял там комнату. Дождавшись, когда стемнеет и жители, памятуя о запрете передвигаться ночью, разойдутся по домам, он черной тенью ускользнул с постоялого двора и ушел из столицы незамеченным. До тогонской деревушки он не шел, а бежал.

Все эти ухищрения и спешка нужны были для того, чтобы сбить противников с толку. Шэнь Цяо прекрасно понимал, что его нынешних сил едва ли хватит, чтобы сразиться с Юй Аем, а то показное мастерство, которое он позволил себе на постоялом дворе, едва ли впечатлит настоящего бойца. Но Юй Ай, похоже, ничего подозрительного не заметил, быть может, оттого, что его грызла совесть, а отповедь шисюна произвела на него гнетущее впечатление. Но Доу Яньшань – дело другое. Он наблюдал за происходящим со стороны и мог заметить признаки слабости или недуга. Судя по его ответам, он по-прежнему сомневался в силе и мастерстве Шэнь Цяо. А ведь тому в случае беды придется отбиваться не одному, а тащить за собой обузу с именем Янь Уши. Проще сказать, Шэнь Цяо не мог позволить себе ни малейшей оплошности.

Когда он добрался до деревни, луна уже стояла высоко в небе. Ее мягкий свет заливал все кругом и посеребрил воды озера. Всюду царила удивительная тишина. Лишь изредка раздавался собачий лай.

Только оказавшись на месте, Шэнь Цяо замедлил шаг, подошел к дому Баньны и постучался. В ночи этот звук раздался чрезвычайно громко и четко – вне всяких сомнений, в доме его услышали. В окне еще горело пламя свечи, стало быть, хозяева так и не легли.

Вскоре послышались частые шажки, ворота распахнулись, и показалось слегка перепуганное личико Баньны. В темноте Шэнь Цяо видел плохо, но уже привык определять, в каком расположении духа находится его собеседник, лишь прислушиваясь к его дыханию, шагам и голосу. И эти признаки подсказали, что дело плохо. Сердце Шэнь Цяо сжалось в тревоге. – Что-то случилось? – не преминул узнать он.

– Наконец-то вы вернулись, господин Шэнь! – Баньна на радостях прижала руку к груди. – Дедушки нет дома, а мне одной так страшно! Тот живой мертвец очнулся!

Чтобы успокоить девушку, Шэнь Цяо потянулся к ней и утешительно сжал плечи.

– Он очнулся? А ты заходила внутрь? Видела сама?

Баньна кивнула.

– Услышала днем в комнате какой-то шум, зашла поглядеть, а там он! Глаза открыл. Я обрадовалась, хотела спросить, не желает ли поесть, а тут он как схватит за шею! А мне и позвать никого нельзя – вдруг люди сбегутся? А он вдруг… вдруг отпустил меня и упал…

Выслушав ее, Шэнь Цяо уже направился в комнату, как вдруг почувствовал, что Баньна тянет его за рукав.

– Будьте осторожны! Он не в себе! Никого, кажется, не узнает! Меня чуть не задушил днем! Вот, глядите, следы не сошли!

Пока она не сказала, Шэнь Цяо ничего необычного в ней не подмечал, поскольку в темноте почти не видел – яд «Радости от встречи» сделал его подслеповатым, перед глазами все было как в тумане. Но вот пролился лунный свет, Шэнь Цяо пригляделся и действительно заметил на шее девушки жуткую россыпь темных пятен – следы от пальцев, вцепившихся туда. Вдобавок Баньна засучила рукава, и оказалось, что на ее запястьях красуются такие же.

Шэнь Цяо испытал укол совести: он же обещал ее дедушке, просясь на ночлег, что ни он, ни его спутник не доставят хлопот, а тут пострадала хозяйская внучка!

– Прошу простить мой недосмотр, – виновато сказал он. – У нас в комнате есть мазь от застоя крови. Сейчас схожу и принесу ее тебе.

– Что вы! Не нужно! – всполошилась Баньна, и это, как видно, ее чуть приободрило. – Пустяки! Когда выходила вместе с дедушкой, бывало и хуже!

Как оказалось, вырвавшись из хватки Янь Уши, она заперла комнату, где оба остановились. Вытащив ключ, Баньна отдала его Шэнь Цяо с напутствием:

– Если окажется безумным, сразу выбегайте и запирайте дверь!

– Не волнуйся, я знаю, что делаю, – успокаивающе улыбнулся ей Шэнь Цяо.

Пока говорили, они дошли до двери. И на этих словах он уже отпер замок и вошел внутрь.

Следует сказать, за Великой стеной дома строят и обставляют не столь изысканно, сколь на Центральной равнине, а потому в комнате не было ни единой перегородки – даже захудалой ширмы. И все в ней тут же просматривалось как на ладони.

Баньна тихонько вскрикнула – живой мертвец сидел на постели и смотрел прямо на них.

– Глава Янь? – позвал Шэнь Цяо.

Тот ничем не ответил: не проронил ни слова, не моргнул даже глазом – точь-в-точь как какая-то кукла или истукан. Выглядел он донельзя странно.

– Тогда он таким не был… – шепнула Баньна.

Шэнь Цяо кивнул и с опаской приблизился к больному. За ним по пятам следовала хозяйская внучка и то и дело поглядывала из-за спины – вот до чего ей было любопытно.

– Глава Янь, вы слышите меня? – снова позвал своего знакомца Шэнь Цяо.

Янь Уши перевел на него взгляд: в пустых глазах отразился белый силуэт. – Позвольте я проверю ваш пульс, – с этими словами Шэнь Цяо взял больного за запястье.

Янь Уши даже не шелохнулся, позволяя делать с собой все что угодно. Взгляд его по-прежнему был направлен на Шэнь Цяо. Тот склонился, посчитал пульс и снова выпрямился, а Янь Уши все не сводил с него долгого взгляда.

Что до пульса, то прощупывался он слабо, и то появлялся, то вновь пропадал. Внутренние органы оставались повреждены, и ток ци омывал их весьма беспорядочно, резкими толчками, Шэнь Цяо видел, что положение его знакомца и впрямь оставляет желать лучшего. Вместе с тем ему вспомнилось, как Янь Уши рассказывал о своем Демоническом сердце, взращенном по «Основному Канону Феникса и Цилиня». Будто бы это учение закладывает в тело и основание совершенствующегося изъян, который тем больше проявляется, чем выше поднимаешься к вершинам мастерства. В конце концов совершенствоваться дальше становится невозможно, прорыва не достичь, и этот неисправимый изъян может сказаться даже на продолжительности жизни.

Этим недостатком и воспользовался Гуан Линсань, поскольку тоже принадлежал к школе Солнца и Луны, возглавлял Зеркало Дхармы и обучался по тому же канону. Несомненно, он обнаружил существование этого изъяна, пока сам совершенствовался. Когда четверо других мастеров окружили Янь Уши и стали его отвлекать, Гуан Линсань воспользовался мелодией, которая привела дух Демонического Владыки в смятение, расширил затаившийся изъян и сломил безупречную защиту врага. Пока другие наносили Янь Уши смертельные раны, глава Зеркала Дхармы крушил его Демоническое сердце. Это и усугубило внутренние повреждения Янь Уши. Иными словами, если бы не Гуан Линсань, то Янь Уши смог бы побороть четырех убийц или хотя бы вовремя выйти из боя. Но его враг слишком хорошо знал слабости Демонического сердца, что и привело к сокрушительному поражению этого несравненного.

Теперь, когда Янь Уши очнулся, Шэнь Цяо ясно слышал, что изъян в его Демоническом сердце никуда не делся, прореха, как говорится, чудесным образом не затянулась. Наоборот, изъян постепенно захватывал все внутренние органы и основные меридианы. И уже было решительно все равно, пришел ли в себя Янь Уши или лежит живым мертвецом – ему едва ли стало лучше.

Размышляя об этом, Шэнь Цяо нахмурился, и вдруг Янь Уши, не сводя с него взгляда, улыбнулся. Притом эта улыбка разительно отличалась от всех прочих ухмылок Янь Уши, за которыми таилось многое, в том числе насмешка, презрение и самодовольство. А тут – ничего, самая простодушная, почти детская улыбка, словно Янь Уши видит перед собой не человека, а прекрасный цветок.

Шэнь Цяо, завидев ее, так и опешил. Эта искренняя улыбка ничуть не порадовала его. Наоборот, она казалось пугающе странной и неописуемо жуткой.

Баньна, увидев ее, тоже перепугалась – аж вздрогнула. И, запинаясь, с трудом выговорила:

– Ч-что с ним? Д-днем он был совсем другой!

– Какой именно? – повернулся к ней Шэнь Цяо. – Кроме того, что пытался тебя задушить. Он что-нибудь делал? Говорил с тобой?

Баньна помотала головой.

– Нет. Он был совсем свирепый, а сейчас… сейчас…

Она не слишком хорошо говорила на ханьском, а потому долго подбирала нужное слово. Наконец девушка выдала:

– А сейчас он… смирный?

Любой, услышав, что Янь Уши называют смирным, засмеялся бы в голос. Даже Шэнь Цяо, несмотря на всю серьезность положения, счел это замечание забавным, впрочем, тут же согласился, что иначе и не скажешь, поскольку этот Янь Уши был не в пример смирен. Он только все глядел на Шэнь Цяо да улыбался, и больше ничего.

Оставив больного в покое, Шэнь Цяо достал мазь и отдал Баньне.

– Время позднее, ступай спать. Благодарю от всего сердца за то, что помогла мне сегодня. А отметины намажь мазью, к утру должно пройти. – Может, тебе переночевать в комнате дедушки? – забеспокоилась Баньна. – А то вдруг ночью опять сойдет с ума? И что тогда делать?

Шэнь Цяо покачал головой.

– Не беспокойся.

Тут девушка поняла, что больше он ничего не скажет, и с неохотой удалилась, оглядываясь на каждом шагу. Выпроводив ее, Шэнь Цяо запоздало хватился, что свечу они так и не зажгли. Впрочем, было достаточно светло – серебряный свет луны заливал всю комнату, вот он и не заметил, что чего-то не хватает.

Спохватившись, Шэнь Цяо встал со своего места, собираясь зажечь огонь, но, чуть только отвернулся, почувствовал, что кто-то обхватил его за пояс. Шэнь Цяо вздрогнул от неожиданности. Не успел он убрать чужую руку, как послышался хриплый голос, и кто-то прерывисто и невнятно сказал:

– Не… не уходи…

Похоже, этому человеку каждое слово давалось с огромным трудом, язык предательски заплетался, и, если бы не говорили прямо в спину Шэнь Цяо, он бы ничего толком не разобрал. Он с самого начала знал, что Баньна не обманывала его, и теперь окончательно уверился: Янь Уши в действительности заметно переменился. Но прикидывается ли он дурачком или на самом деле сошел с ума – какое ему, Шэнь Цяо, дело?

Он щелкнул пальцами, и рука больного, обхватившая пояс, безвольно упала. Высвободившись, Шэнь Цяо прошел к окну, зажег свечу и повернулся к постели.

– Глава Янь… – позвал он, но тут осекся, поскольку увидел, с каким ужасом забегали глаза больного. Видимо, он до смерти боялся, что Шэнь Цяо вот-вот уйдет. Янь Уши даже вскочил вдруг с постели, попытался было встать на дрожащие ноги и подойти, однако не удержался и повалился на пол.

Разумеется, Шэнь Цяо загодя заметил, что тот упадет, и чуть не перешел на легкую поступь, дабы поймать его и придержать, но вдруг передумал, убрал потянувшуюся руку и остался на месте наблюдать. Когда больной все же рухнул на пол, он участливо спросил:

– Вы целы?

– Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи… – забормотал Янь Уши, твердя одно и то же.

Некоторое время Шэнь Цяо, стоя у окна, внимательно изучал его, а затем, тяжко вздохнув, подошел к больному и помог тому подняться. Когда Янь Уши снова вернулся в постель, Шэнь Цяо стал его расспрашивать:

– Вы помните, кто вы? Как вас зовут?

Янь Уши растерянно поглядел на него, но так ничего и не ответил, а лишь мягко улыбнулся.

Тогда Шэнь Цяо потянулся к нему и ощупал место возле темени. Так и есть, трещина на месте, мозг, по-видимому, все так же поврежден, но убедиться в этом он, разумеется, не мог, поскольку нельзя было вскрыть череп и посмотреть, сколь глубоки оказались повреждения. Трудно было представить, насколько они серьезны, и догадаться, стал ли Янь Уши дурачком.

Наконец Шэнь Цяо решил переговорить с больным и узнать, сохранен ли его разум:

– Мое имя Шэнь Цяо. Вы должны меня помнить, – начал он с простого.

– Шэнь… Цяо… – покладисто повторил Янь Уши.

– А вас зовут Янь Уши.

На это больной ничего не сказал, однако по его виду было ясно, что он переваривает эти слова. Спустя долгое время он хмыкнул и с трудом повторил:

– Шэнь… Цяо…

Шэнь Цяо на его лепет улыбнулся и с горечью заметил:

– А ведь если бы упал я, вы бы и не подумали мне помочь, а глядели бы на барахтающегося меня сверху вниз, выжидая, когда я поднимусь сам. Так ведь?

Янь Уши ответил ему растерянным взглядом, словно не понимая, о чем он говорит. Притом его пальцы цепко ухватили рукав Шэнь Цяо. Тот, вздохнув, осторожно разжал их и медленно высвободился.

– Ваши раны слишком серьезны, быстро они не затянутся. Однако через несколько дней, как только в столице все уляжется, мы отправимся в путь, я помогу вам вернуться в Чанъань. А пока поспите. Если вас что-то беспокоит, обсудим завтра утром.

Не дожидаясь согласия Янь Уши, Шэнь Цяо встал с постели, уселся, поджав ноги, на пол, на лежавшую рядом кошму, закрыл глаза и стал следить за дыханием, мало-помалу погружаясь в созерцание.

Пренебрегать собственным восполнением сил он не хотел, но и забыть, что находится при смертельно больном, не мог, а потому погружался в созерцание не слишком глубоко, не до того, чтобы стереть грань между внутренним и внешним. Часть его сознания осталась направлена во внешний мир, и Шэнь Цяо непрестанно следил за тем, что происходит вокруг.

Ночь пролетела в одно мгновение. На востоке занялась заря.

К тому времени истинная ци, направляемая волей Шэнь Цяо, несколько раз омыла все его меридианы и вернулась в даньтянь, где собиралась и приумножалась. Снова и снова она покидала исток и возвращалась к нему, и вот три цветка собрались на вершине и распустились, испуская свет. Вместе с тем он взошел на новую ступень совершенствования, и ему открылись невероятные в своей красоте и невообразимые дали.

Он как будто заглянул внутрь себя и увидел, как постепенно расправляются все меридианы его тела, и когда-то полное преград и сужений русло стало теперь просторным – ничто не мешает току ци в нем. Что до нее, то она, теплая и стремительная, омыла его, очистила, унесла прочь всю грязь, и оттого восстановленное основание стало прочнее прежнего. Шэнь Цяо понял, что ему стало значительно лучше. Раньше если он бросался в драку с превосходящим в силе противником, очень скоро его собственная ци предельно истощалась, отчего он принимался исторгать из себя реки крови. А ныне он только почувствовал бурление ци в меридианах, но не более того.

Возможно, он навсегда останется подслеповат и не увидит мир столь же ясно, как это бывало прежде, но нет худа без добра. По крайней мере, Шэнь Цяо больше не жалел о произошедшем. Что бы ни случилось с человеком, он всегда должен глядеть только вперед. Если бы не «Радость от встречи» и не падение с пика Полушага, то не исключено, что он так бы и не постиг истинную мудрость «Сочинения о Киноварном Ян». Быть может, его боевое искусство осталось бы навеки посредственным, никакого прорыва он бы не сумел совершить.

А ныне Шэнь Цяо словно вышел за пределы своего бренного тела. Его сознание очутилось на бескрайних просторах изначальной пустоты. Небо, звезды, вся природа мира раскинулась перед ним. Поднебесная лежала перед его глазами, словно шахматная доска. Горы и реки, травы и деревья, свежий ветер и светлая луна – все Шэнь Цяо видел как есть, до мельчайшей подробности. Как будто от начала мира существовал лишь он один.

Вот вещь, в хаосе возникающая, прежде неба и земли родившаяся! О беззвучная! О лишенная формы! Одиноко стоит она и не изменяется. Повсюду действует и не имеет преград.

Дао есть хаос. Дао есть природа. Дао скрыто в любой мелочи, и начало Дао – в сердце человеческом. Во всем сущем есть Дао.

Это и есть Дао!

В этот миг Шэнь Цяо посетило прозрение: он как будто воочию увидел сердце Дао – кристально чистое, пронизанное светом, целостное и естественное. Оно спокойно вращалось перед ним, и он хотел было подойти к нему и прикоснуться, как вдруг издалека донесся чей-то голос:

– Шэнь Цяо.

Он вздрогнул, перед глазами резко потемнело, вся чудесная красота канула в небытие. Будто гора обрушилась, и скалы ее разбились и обратились в прах.

Очнувшись, он вдруг исторг из себя реки крови!

Кое-как придя в себя, Шэнь Цяо медленно открыл глаза.

Янь Уши сидел на постели, прислонившись спиной к стене. Волосы его были распущены. Он снова глядел на Шэнь Цяо, но вовсе не так, как прошлой ночью. Выражение лица тоже изменилось.

«Как неосмотрительно!» – укорил себя Шэнь Цяо и мысленно горько усмехнулся, попутно утирая рот от крови. Входя в созерцание, он изначально оставил какую-то часть сознания приглядывать за окружающей обстановкой. Но кто бы мог подумать, что его посетит неожиданное прозрение, и он, позабыв все на свете, отдастся ему, не замечая ничего вокруг! – Как себя чувствуете, глава Янь? – оправившись, вежливо справился Шэнь Цяо.

– Ты… превзошел… все мои ожидания, – с трудом проговорил тот. Выглядел он изможденным и уставшим, но вчерашней растерянности как не бывало. Человек, что прошлой ночью ласково улыбался Шэнь Цяо, что обнял его и не желал отпускать, с рассветом исчез, словно бутон у цветка, в один миг распускающийся и тут же увядающий.

Но по какой-то причине у Шэнь Цяо отлегло от сердца: новый Янь Уши заставил его изрядно поволноваться, и куда привычнее для него оказался прежний строптивец: холодный, равнодушный, презирающий всех и всея.

– Думал, Сан Цзинсин сломит тебя окончательно, – медленно признался Янь Уши. Видно, из-за нехватки срединной ци ему вместе с тем недоставало голоса и дыхания. Полученные внутренние повреждения тоже мешали говорить.

Удивительно было то, что, придя в себя, он не поспешил осведомиться, что с ним приключилось, отчего он весь изранен, а заговорил о том злодеянии, что совершил.

– Прошу извинить, глава Янь, однако я еще жив, – ровно ответствовал Шэнь Цяо. – Боюсь, вы изрядно разочарованы.

Уголок рта его собеседника дернулся в неком подобии ухмылки.

– Вовсе нет… Наоборот… приятно удивлен… Ты уничтожил… Демоническое сердце… которое я в тебя внедрил… ведь так?

Шэнь Цяо внимательно посмотрел на него и не преминул заметить:

– Вы и сами прекрасно понимаете, что в противном случае я бы не одолел Сан Цзинсина. Мне ничего не оставалось – только разрушить собственное основание и лишить себя способности постигать боевые искусства. Только так я мог, умирая, забрать Сан Цзинсина с собой.

Янь Уши кивнул:

– Да… Ничего другого… тебе не оставалось…

Тут Шэнь Цяо решил высказать ему все, что думает о его предательстве:

– Янь Уши, мне ведомо, чего вы добиваетесь. Вы хотите сломить меня, поскольку считаете, что в мире нет добра, а я мягкосердечный простак, что и вовсе не достоин жить. По вашему мнению, в моем существовании нет никакого смысла. Именно поэтому вы так желаете раскрыть мне глаза, жаждете показать жестокость людских сердец, швырнуть меня в самую преисподнюю. Вы мните, что заставите меня погрязнуть в пороках, обречете барахтаться в самой грязи в тщетной надежде хоть как-то выжить, дабы в конце концов я стал частью этой грязи, этой преисподней, этого насквозь порочного мира.

Янь Уши выслушал эти обвинения, и уголки его губ приподнялись в едва заметной ухмылке. Останавливаясь после каждого слова, он с трудом признался:

– Только я… и не думал… что ты поднимешься… Что выйдешь… из беды… И сможешь… оправиться…

Узнав его мысли, Шэнь Цяо медленно прикрыл глаза и через некоторое время вновь разомкнул веки. Все волнения в его душе улеглись, осталась лишь неподвижная водная гладь – совершенное спокойствие.

– Если бы не «Сочинение о Киноварном Ян», я и вправду был бы мертв. Ваша догадка верна: «Сочинение о Киноварном Ян» действительно способно восстановить основание, другими словами, оно и вправду обладает чудодейственной силой, способной чуть ли не вернуть к жизни мертвого. Сей труд заслуженно называют несравненным, лучшим сочинением Поднебесной. Однако для постижения его положений есть одно условие: необходимо избавиться от прежнего основания, уничтожить все то, что взращивалось десятками лет. Пусть вы тяжело ранены, однако ваше Демоническое сердце осталось в целости. Чтобы как следует приняться за «Сочинение о Киноварном Ян», вам придется разрушить свое основание так же, как сделал это я.

Янь Уши ответил ему пристальным взглядом, как будто не соглашаясь и не отрицая такую возможность. Наконец он спросил:

– Ты очень мучался?

Словами не описать как. Ему словно кожу содрали заживо, покромсали на кусочки плоть, облили ледяной водой кости, а мышцы ошпарили кипятком. Он словно разом прошел через все восемнадцать адов.

Другое дело, что Шэнь Цяо не собирался вспоминать свою боль. Вместо телесных мук ему вновь привиделись настоятель и послушник обители Белого дракона, их жестокая гибель, а также те сколько-нибудь светлые мгновения с человеком перед ним, когда он, Шэнь Цяо, с радостью принимал желаемое за действительное, не понимая, что каменное сердце ничто не тронет. Тот, кого он счел своим другом, таковым его не считал и видел в нем сугубо плоть для своих странных опытов с основанием и ци.

Сделав над собой усилие, Шэнь Цяо отбросил свои размышления по этому поводу и спокойно предупредил:

– Вчера мне довелось побывать в столице, Доу Яньшань и другие злоумышленники еще не отбыли. Придется нам с вами подождать несколько дней, прежде чем они уйдут. И тогда я верну вас обратно в Чанъань.

На эти вести Янь Уши только покачал головой. Должно быть, на это простое действие у него ушли все скромные силы.

– Поздно уже…

Шэнь Цяо хотел было узнать, что именно поздно, как вдруг его собеседник, прикрыв глаза, замер. Сердце Шэнь Цяо сжалось. На всякий случай он встал и проверил, дышит ли больной.

К счастью, тот был жив – лишь провалился в глубокий сон. Однако его пульс оставался по-прежнему беспорядочным. Можно было подумать, что внутри этого человека беспрестанно дерутся друг с другом несколько десятков Янь Уши, отчего все меридианы взбесились.

Надеясь сколько-нибудь облегчить его страдания, Шэнь Цяо попробовал было передать ему немного собственной ци, однако та сразу потекла вспять, объединилась с беспорядочно несущимися потоками и обрушила удар на самого лекаря. Волей-неволей Шэнь Цяо пришлось поспешно отнять руку.

Уснув ранним утром, Янь Уши проспал до полудня.

Переговорив с Баньной, Шэнь Цяо узнал, что ее дедушка еще не вернулся. Накануне богатые купцы наняли его своим провожатым, и теперь он придет только через несколько дней. Такое нередко случалось, ведь на западе простиралась огромная песчаная пустыня Гоби. Путь через нее долог, а найти верное направление сложно. Нередко путники терялись, забирались вглубь и уже не возвращались. Однако местные весьма хорошо знали пустыню и могли провести через нее.

К утру, как и обещалось, синяки с запястий и с шеи девушки почти полностью сошли. Баньна сварила суп с бараниной, поболтала немного с гостем и погнала свою отару на пастбище. Простившись с ней, Шэнь Цяо взял суп и ушел к себе в боковой дворик.

Едва он переступил порог комнаты, как ресницы Янь Уши дрогнули. Видимо, он просыпался.

Разлив суп по мискам, Шэнь Цяо принялся ждать, когда тот соизволит пробудиться, дабы выяснить, что он имел сказать накануне, перед тем как провалиться в забытье.

И вот Янь Уши медленно открыл глаза и уставился на полог, которым была занавешена его кровать, туманным взором. Заметив, что с ним что-то не так, Шэнь Цяо его окликнул:

– Как вы? Чувствуете недомогание? Я только что проверил ваш пульс и обнаружил, что в вашем теле присутствует несколько потоков истинной ци…

– Красивый братец! – вдруг прервал его Янь Уши.

Шэнь Цяо аж замер на месте.

В комнате повисла гнетущая тишина. Лишь манящий аромат супа с бараниной разливался вокруг, словно в насмешку над онемевшим Шэнь Цяо. – Мне… больно, – ни с того ни с сего плаксиво пожаловался больной.

Ничто в этом тоне и манере говорить не походило на Янь Уши, которого Шэнь Цяо знал. Казалось, его тело захватил какой-то чужак. Шэнь Цяо вперил в него долгий внимательный взгляд: неужели всемогущий и грозный Демонический Владыка, глава школы Чистой Луны, одержим каким-то злым духом?

Едва так подумав, Шэнь Цяо приказал себе успокоиться и отбросить эти глупости. Он торопливо спросил:

– Что с вами?

– Больно! – снова пожаловался Янь Уши и поглядел на Шэнь Цяо как будто с обидой. Как будто он винил его за то, что тот остался стоять в стороне, а не поспешил к нему на помощь, дабы облегчить муку.

За свои тридцать лет с какими только трудностями и невзгодами не сталкивался Шэнь Цяо! Но ничего подобного ни разу не наблюдал. И что ему делать? Неужели Янь Уши только прикидывается страдальцем? Да быть не может! Накануне, прежде чем провалиться в сон, он вел себя как обычно…

Тут Шэнь Цяо припомнил другого Янь Уши, который одарил его непривычно искренней улыбкой… Но сейчас Янь Уши опять вел себя иначе. – Вы помните, как вас зовут? – постарался выяснить Шэнь Цяо.

Янь Уши озадаченно заморгал, и его растерянное выражение лица оказалось до того забавным, что у Шэнь Цяо невольно дернулся уголок рта.

– Я… Се Лин, – наконец выдал больной.

Се Лин… Се?

Тут Шэнь Цяо пришел на ум рассказ Кунье: тюрок говорил, что настоящая фамилия Янь Уши – Се, и что он происходит из некогда влиятельного и знатного рода. А на ярмарку Свернувшегося дракона Янь Уши собрался, поскольку там должны были выставить вещь, которая некогда принадлежала его матери. Но даже припомнив эти подробности, Шэнь Цяо не мог до конца поверить, что все сказанное – правда. Глубоко задумавшись, он чуть нахмурился.

А между тем бараний суп стремительно остывал. Его поверхность уже начала затягивать тоненькая пленка жира.

Янь Уши сидел как на иголках: он нерешительно переводил взгляд с супа на Шэнь Цяо и обратно, пока наконец, не выдержав, робко не пробормотал:

– Есть хочу…

Его тон и намек на просьбу ошеломили Шэнь Цяо. Нет, он понимал, что теперь Янь Уши – тигр, спустившийся в долину, что он потерял едва ли не все, но и вообразить не смел, что тот столь переменится. Что он позволит себе робкое «есть хочу», не решаясь ни попросить, ни приказать. Уж лучше бы он оставался прежним собой: язвительным, жестоким, равнодушным ко всем. По крайней мере, Шэнь Цяо узнал бы его, представлял, с кем имеет дело. Привычный Янь Уши был несравнимо лучше этого незнакомца.

Но отчего он так переменился?

Не выдержав, Шэнь Цяо устало схватился за виски. Вопрос, как ни посмотри, трудный.

– Кроме имени Се Лин вы что-нибудь еще помните? – попытался разузнать он, когда сколько-нибудь пришел в себя.

И тут выяснилось, что больной так ослаб, что не может удержать миску с супом. Делать нечего, пришлось Шэнь Цяо брать ее и кормить несчастного с ложечки.

– Нет, ничего… – немного повременив, признался больной.

– А помните имя Янь Уши? – допытывался Шэнь Цяо.

Новый Янь Уши покачал головой, притом на лице его читалось неподдельное недоумение.

Шэнь Цяо не удержался от очередного тяжкого вздоха.

– Совсем ничего не помните?

Сопоставив рассказ Баньны с тем, как Янь Уши вел себя до и после пробуждения, Шэнь Цяо подобрал ключ к разгадке. Простое объяснение звучало следующим образом: все перемены в характере случились из-за трещины в темени и беспорядочного тока ци. Теперь после долгого сна Янь Уши всякий раз просыпается новым человеком и, соответственно, держит себя по-новому. Воспоминания его были явно отрывочными и разрозненными. То он впадал в неистовство, как описывала Баньна, то оказывался совершенно беспомощен, то возвращался к прошлому себе и рассуждал вполне разумно. Шэнь Цяо не был лекарем и мог лишь догадываться, что стало причиной его недуга. Он и не представлял, как можно это излечить. Появятся ли новые Янь Уши, другие личности несчастного, – ему тоже было неведомо.

– А! Я вспомнил! – доев бараний суп, вдруг сказал новый Янь Уши и довольно облизнулся.

– И что же? – ухватился за соломинку Шэнь Цяо. Он уж было хотел встать с постели и уйти, но тут обернулся, чтобы посмотреть на своего невольного подопечного.

– Я спал, а ты поцеловал меня. На вкус было как бараний суп!

Шэнь Цяо просто онемел от его заявления. Обычно мягкий и добродушный, он вдруг ощутил страстное желание вылить на голову этого невыносимого человека вторую миску супа, которую он оставил себе.

Янь Уши, кажется, почуял его гнев, поскольку отпрянул и весь сжался в комок, глядя на Шэнь Цяо с прежним обиженным видом.

А тому ничего не оставалось, кроме как, спрятав в ладони лицо, про себя выдохнуть: «О Небо!»

Глава 26

Исцеление

На закате вернулась с отарой Баньна и, как обычно, первым делом завела овец в загон. Лишь один ягненок остался на воле – она держала его на руках. С ним она и отправилась к Шэнь Цяо. Баньна постучала в дверь комнаты, и вскоре Шэнь Цяо открыл. Увидев ее, он с улыбкой сказал:

– Ты вернулась.

Он посторонился, но Баньна не решилась войти. Она так и осталась на пороге, настороженно озираясь. Ей казалось, что обезумевший Янь Уши вот-вот кинется на нее, как уже бывало.

Однако тот сидел на постели спокойно и просто глядел на нее. На его лице не было и тени прежней свирепости.

– Он уже оправился? – поинтересовалась Баньна.

Шэнь Цяо горько усмехнулся и покачал головой.

– Боюсь, ему стало только хуже.

Баньна ахнула. Теперь она еще больше опасалась проходить в комнату. Между тем Шэнь Цяо и не представлял, в каких словах ей можно объяснить всю тяжесть недуга Янь Уши, а потому ограничился кратким:

– У него на голове рана. Иногда он приходит в себя, но куда чаще – нет.

– А сейчас он в себе? – полюбопытствовала Баньна, глядя на Янь Уши. Он встретил ее взгляд своим долгим взглядом, и у девушки мороз побежал по коже от его темных бездонных глаз.

– Нет, – ответил Шэнь Цяо.

Вспомнив о вчерашнем, Баньна вздрогнула:

– И он может снова за горло схватить?

– Не должен. Сейчас он скорее как маленький ребенок, – успокоил ее тот. – Даже сказать, как себя чувствует и что ему нужно, толком не может. То, что случилось вчера, целиком и полностью мое упущение. Впредь я не позволю навредить ни тебе, ни твоему дедушке.

О таком недуге Баньна слышала впервые, а потому девушка во все глаза глядела на беспомощного Янь Уши. Но вот что-то сподвигло ее на шалость, и она подмигнула ему. И каково же было ее удивление, когда он подмигнул в ответ!

Шэнь Цяо ничего подобного от него тоже не ждал. Представляя, сколь будет с этим человеком трудно, Шэнь Цяо устало схватился за виски.

Немного подумав, Баньна опустила на пол ягненка, которого до сих пор держала на руках, и легонько подтолкнула его к Янь Уши – барашек резво поскакал к незнакомому человеку, а девушка со смехом предложила:

– Может, дать ему поиграть с ягненком? Вы сказали, он как ребенок, а все наши дети любят ягнят.

Ягненок был абсолютно белый, без единого пятнышка – рука так и тянулась его погладить. Шэнь Цяо он показался совершенно очаровательным.

Между тем ягненок на подгибающихся ножках подобрался совсем близко к Янь Уши и опустил голову, дабы обнюхать край его платья. На что тот вдруг нахмурился и с силой оттолкнул его. Ягненок заблеял, пошатнувшись, отступил на пару шагов и беспомощно упал на колени. Баньна так перепугалась за него, что тут же позабыла о своем страхе перед Янь Уши. Она бросилась к ягненку и взяла его на руки.

Шэнь Цяо метнул в Янь Уши строгий взгляд, но тот встретил его совершенно невинным видом.

– Баньна, ступай, я сам обо всем позабочусь, – коротко сказал девушке гость.

Новая выходка Янь Уши явно напугала Баньну, поэтому она спорить не стала, а лишь кивнула и, не проронив ни слова, поторопилась унести ягненка.

– Вы зачем сейчас оттолкнули его? – сурово спросил Шэнь Цяо у провинившегося Янь Уши – тот молча поглядел на него. Оправдываться он явно не собирался.

И тут Шэнь Цяо посетила неожиданная догадка. Безусловно, нрав человека может перемениться, воспоминания – путаться и исчезать, но главные черты все равно остаются при нем. От природы Янь Уши был чрезвычайно мнителен, и, хотя о своей прошлой жизни почти ничего не помнил, каким он был, таким и остался.

Рассудив так, Шэнь Цяо велел:

– Дайте руку, я проверю пульс.

Янь Уши послушно протянул ее. Как выяснилось, со своим знакомцем он обращается совершенно иначе, нежели с Баньной. Впрочем, неудивительно. Шэнь Цяо и раньше подмечал за Янь Уши удивительное чутье: он откуда-то знал, что господин в белых одеждах не причинит ему никакого вреда.

Положив три пальца на запястье Янь Уши, Шэнь Цяо стал слушать пульс, а сам просил:

– Вы сейчас уже можете пошевелить руками и ногами? Попробуйте встать и пройтись.

– Могу, – кивнул Янь Уши. – Только голова кружится…

– Сегодня утром вы сказали мне, что возвращаться в Чанъань уже поздно. Вы помните об этом? – попытался узнать, что значил прошлый разговор, Шэнь Цяо.

Янь Уши лишь растерянно посмотрел на него. Его невольный опекун тяжко вздохнул и наконец проронил:

– Вам стоит прилечь и отдохнуть.

В глубине души он надеялся, что после пробуждения Янь Уши вернется к себе прежнему. После всех перипетий Шэнь Цяо в который раз уверился, что со старым добрым Янь Уши, этим язвительным сумасбродом, гораздо проще иметь дело. Что ни спроси – на все есть готовый ответ. А этого сколько ни пытай – ничего не знает.

– Не хочу, – вдруг заупрямился больной.

Другими словами, он не намеревался ни сам отдыхать, ни дать отдохнуть Шэнь Цяо.

Разумеется, есть множество способов уговорить и развеселить капризного ребенка, но дело в том, что человек перед ним дитятей не был, к тому же он по-прежнему выглядел как Янь Уши, Демонический Владыка, глава школы Чистой Луны. И Шэнь Цяо при всем желании не мог заставить себя сюсюкаться с ним.

Вот так они и застыли на месте, молча изучая друг друга.

Вдруг в дверь постучали, и Шэнь Цяо, сам того не замечая, вздохнул с облегчением, будто преступник, которого уже повели на смертную казнь, но тут вдруг помиловали. Он торопливо пошел открывать.

На пороге вновь стояла Баньна, и на этот раз она принесла им жареные лепешки и бараний суп.

Обменявшись с Баньной в дверях парочкой любезных фраз, Шэнь Цяо забрал поднос, и девушка ушла. Заперев дверь, он вернулся к своему подопечному. Поставив перед Янь Уши суп и положив лепешку, Шэнь Цяо ласково осведомился:

– Вы голодны? Тогда вот, поешьте.

Янь Уши мельком взглянул на господина в белом и тут же потупился. – Покорми меня, – смущенно пробормотал он.

Шэнь Цяо от такой наглости на мгновение-другое утратил дар речи. А Янь Уши, не дождавшись ответа, вдруг смело вскинул голову и уставился на него долгим взглядом. Впрочем, тон его оставался робок:

– Покорми как тогда… Напои ртом.

Казалось бы, удивляться нечему, он явно не в себе, и все же просьба больного оставила Шэнь Цяо без слов. Чуть оправившись, даос совершенно серьезно спросил себя: интересно, если ударить его по темени, он очнется таким же невыносимым?

Что до Янь Уши, или некого его подобия, то он вмиг почуял, что с ним хотят сделать, и последнее слово скорее проглотил, чем выдал.

Завозившись на постели, он забился в угол и там съежился, опасаясь справедливой кары.

Заметив, как подопечному страшно, Шэнь Цяо в очередной раз тяжко вздохнул, пододвинул к Янь Уши миску супа поближе, а сам взял жареную лепешку, оторвал кусочек, отправил в рот и принялся неторопливо жевать. Привлеченный запахом пищи, Янь Уши все-таки выбрался из своего угла и робко потянулся к миске.

Стоит сказать, в битве с пятью великими мастерами он повредил не только меридианы, но и кости, а также очень ослаб, поэтому брал миску Янь Уши двумя руками, да и те нещадно тряслись. Впрочем, ему стало заметно лучше, чем день назад, когда он только-только очнулся.

Наблюдая за тем, как подопечный, опустив голову, медленно пьет, Шэнь Цяо вдруг сообразил, отчего тот просил напоить его. Ничуть не сомневаясь, он выдвинул догадку:

– Вас насторожил суп, вот вы и хотели, чтобы я вас напоил, так?

Действительно, таким образом он первым попробует суп и отравится, если в него что-то подмешали.

Янь Уши не удостоил его ответа, впрочем, затяжное молчание было красноречивее любых слов. Шэнь Цяо следовало бы возмутиться, однако вместо этого он стал спокойно наставлять:

– Уж не знаю, как много вы помните, и, быть может, ничуть не поверите, если пообещаю, что не причиню вам вреда, однако знайте: Баньна и ее дедушка – люди хорошие. Пока мы живем под чужой крышей, вы должны вести себя подобающе и всячески сдерживать неуместные порывы, дабы их ничем не обидеть. И вы должны учесть, что я не собираюсь стоять и смотреть, как вы кому-то вредите.

Янь Уши ответил ему молчанием. Что это значит, Шэнь Цяо даже не догадывался. Сказать больше было нечего, а потому он тоже молчал.

Некогда Шэнь Цяо верил, что искренность и камень точит, однако теперь видел, как сильно ошибался. Как бы ни изменился нрав Янь Уши, он по-прежнему доверял только себе.

Они сидели порознь: один – на постели, второй – за столом. Не слишком далеко, но даже взгляды их не пересекались. Можно сказать, между ними пролегла самая настоящая пропасть. И пока Шэнь Цяо, опустив голову, медленно ел, Янь Уши неотрывно наблюдал за ним.

Спустя долгое время он вдруг по-детски выдал:

– А братец красивый!

От его замечания Шэнь Цяо весь похолодел и уж было открыл рот, чтобы осадить его, как вдруг его внимание привлек какой-то шум, доносившийся неподалеку. Некоторое время он напряженно вслушивался, но затем резко встал и вышел из комнаты. Напоследок он оглянулся на Янь Уши и бросил ему:

– Оставайтесь здесь и не выходите!

Баньна тоже услышала шум и побежала во двор с радостными возгласами: она решила, что вернулся ее дедушка. И каково же было ее удивление, когда за воротами она увидала конный отряд, несущийся к дому во весь опор – пыль так и летела из-под копыт. Дедушки среди всадников не было.

Баньна тотчас вспомнила про Шэнь Цяо с его спутником, которых они приютили. Заподозрив, что всадники явились именно за ними, девушка захлопнула ворота и хотела было кинуться предупредить Шэнь Цяо, но незваные гости оказались быстрее. Один из всадников натянул поводья, осадил лошадь и пинком распахнул ворота. Все случилось так быстро, что Баньна даже пошевелиться не успела. Более того – ее ударило створкой, отчего она, вскрикнув, невольно попятилась, споткнулась и чуть не упала. Ее придержал кто-то, ухвативший за талию. Это был Шэнь Цяо. Помогая девушке встать, он обернулся к незнакомцам и строго спросил:

– Кто вы, господа?

Всадник, ехавший позади остальных, спешился, вышел вперед, сорвал платок, скрывавший нижнюю половину лица, и поклонился Шэнь Цяо:

– Прошу нас извинить, мои люди повели себя неучтиво и напугали барышню. Я прибыл к тебе лично, поскольку на постоялом дворе слишком много лишних ушей и длинных языков, чтобы обсуждать там дела. Надеюсь, монах Шэнь пребывает в добром здравии?

Как говорится, на три дня мужи разлучились – знакомство заново нужно свести. Человек, стоявший перед Шэнь Цяо, говорил любезно, а улыбался как тот, кто полностью уверен в себе и своих силах. С первого взгляда создавалось впечатление, что он уже давно занимает высокое положение и живет в роскоши. И ничто в нем не напоминало о прежнем Чэнь Гуне – невежественном и вспыльчивом, но порой неожиданно заботливом.

Взглянув на прибывших вместе с Чэнь Гуном, Шэнь Цяо, к своему удивлению, обнаружил знакомые лица. В тот день, когда в Заоблачном монастыре собрались мастера боевых искусств со всего света, чтобы отнять у Союза Вездесущих некий ценный груз, в их числе был и глава клана Мужун из государства Ци, Мужун Цинь. Но прошло время, многое изменилось, и тот мастер, что не щадя живота своего служил императору Ци, в мгновение ока превратился в одного из подчиненных Чэнь Гуна. Поистине, судьба непредсказуема!

Взгляд Шэнь Цяо переместился с Мужун Циня, Тоба Лянчжэ и других всадников обратно на Чэнь Гуна.

– Это захолустная деревенька вдали от столицы, и все же уездный гун Чэнь сумел меня отыскать – не знаю только, как он выведал, где я, – негромко заметил Шэнь Цяо.

Чэнь Гун мельком глянул на Баньну и рассмеялся.

– Я просто повстречал одного старика. Как видно, деда этой барышни.

Баньна растерялась и еще больше перепугалась. Шэнь Цяо же слегка изменился в лице.

– Зачем бы ты меня ни искал, ни к чему впутывать безвинных людей!

– Спокойно, переживать за него не следует, – примирительным тоном сказал Чэнь Гун. – Я просто хотел узнать у него, где ты. И теперь, когда отыскал тебя, я ничего ему не сделаю. На улице ветрено, неудобно разговаривать. Неужели ты не пригласишь меня внутрь?

Услышав, что ее дедушка в плену у этих грозных людей, Баньна чуть не упала – у нее так и подкосились ноги. Разумеется, Шэнь Цяо поддержал ее и после короткого молчания сказал:

– Прошу.

Мужун Цинь и остальные хотели было последовать за Чэнь Гуном, но тот их остановил:

– Монах Шэнь – человек добродетельный и честный, он ничего дурного мне не сделает. Подождите снаружи.

Выдающийся мастер империи Ци, верой и правдой служивший самому императору, столь надменный той ночью в Заоблачном монастыре, теперь вел себя с Чэнь Гуном так же смирно, как мышка при виде кошки. Услышав приказ, Мужун Цинь беспрекословно повиновался. Он поклонился Чэнь Гуну, вывел остальной отряд за ворота и расставил людей возле дома.

Чэнь Гун вслед за Шэнь Цяо вошел в дом, хмыкнул и с усмешкой спросил:

– И где же глава Янь?

Похоже, он немало вызнал у старика. Шэнь Цяо не стал ему отвечать и, когда оба уселись, сразу перешел к делу:

– Что привело ко мне уездного гуна Чэня?

Чэнь Гун улыбнулся.

– Мы с тобой, можно сказать, старые друзья. Ты в свое время оказал мне благодеяние, и, если я отплачу за добро злом, разве я не стану зверем в человеческом обличье? Потому, монах Шэнь, не стоит смотреть на меня с таким недовольством.

– Не смею ставить то благодеяние себе в заслугу, – ровно ответил Шэнь Цяо, – да и за ту малость уездный гун Чэнь уже сполна расплатился несколькими коробами лепешек. Буду бесконечно признателен, если уездный гун Чэнь смилостивится и отпустит того старика.

– Он цел и невредим, – напомнил Чэнь Гун. – Рано или поздно он вернется домой, но покамест он мне еще нужен. В столице я хотел разыскать тебя по одному делу, да кто же знал, что ты поспешишь уйти восвояси и в мгновение ока исчезнешь? Раз – и след простыл. Вот мне и пришлось пойти на крайние меры.

Шэнь Цяо промолчал.

Чэнь Гун не обратил внимания на его холодность и после недолгой заминки продолжил:

– Я действительно прибыл по делу и хотел бы для него объединить усилия с монахом Шэнем.

Но прежде чем рассказать о нем, Чэнь Гун вдруг честно признался:

– Везде говорят, что глава Янь мертв, и я бы ни за что не поверил, если бы кто-то намекнул, будто бы он выжил, к тому же благодаря твоим стараниям. Насколько мне известно, глава Янь плохо обходился с тобой, и все же ты отплатил добром за зло, позабыв о прежних обидах. Такое великодушие поистине достойно восхищения!

Шэнь Цяо не имел привычки над кем-либо насмехаться, но его разозлило то, что Чэнь Гун схватил старика, чтобы надавить на него, и он не сдержался:

– В мире полным-полно тех, кто за добро платит злом, так почему бы не найтись и тем, кто отвечает на зло добром?

Чэнь Гун понял намек и на мгновение изменился в лице, но тут же опять заулыбался как ни в чем не бывало.

– Мы давно не виделись, и монах Шэнь стал остер на язык. Интересно, узнай пятеро величайших мастеров, что глава Янь жив, как бы они поступили? Мастерство монаха Шэня неоспоримо, но, одолев Юй Ая, справишься ли ты потом еще и с Гуан Линсанем и Дуань Вэньяном? Не говоря уже о старом буддийском монахе Сюэтине?

– Неужели эти слова уездного гуна относятся к тому делу, ради которого он хотел бы объединить усилия? – холодно поинтересовался Шэнь Цяо.

– Разумеется, ничуть, – ответил Чэнь Гун. – Доводилось ли слышать монаху Шэню что-нибудь о Жоцяне?

Жоцян. Шэнь Цяо повторил про себя эти два слога, и ему показалось, что они звучат больше как чье-то имя, а не название какого-то места. Так и не вспомнив ничего, он покачал головой.

– В цзюани «Описание Западного края», что в «Книге династии Хань», говорится: «За заставой Янгуань первым является владение Жоцян». Это было крошечное государство, которое впоследствии погибло под ударами царства Шаньшань.

Человек, который год назад не мог прочесть и нескольких иероглифов, теперь с легкостью цитировал «Книгу династии Хань». Неудивительно, что Чэнь Гун снискал благосклонность императора Ци. Каким бы глупцом ни был сам правитель Ци, он умел приближать к себе людей одаренных, если не выдающихся.

Шэнь Цяо ничего не ответил ему, выжидая, когда Чэнь Гун продолжит. – Дело вот в чем, – стал объяснять тот. – Пусть само государство Жоцян давно стерто с лица земли, развалины древней столицы остались. В Жоцяне добывали нефрит. Более того! Это место изобиловало халцедоном, и подобного не найти нигде в мире! Буду с тобой откровенен: я хочу отыскать этот город. И желаю объединить с тобой усилия потому, что твои умения нам понадобятся. Какая выгода для тебя? Не исключено, что тебе пригодится другое сокровище Жоцяна – нефритовая цистанхе. Это растение, которое помогает сращивать кости и заживлять ткани, обладает чудодейственной целебной силой против внешних и внутренних повреждений. Думаю, главе Яню оно пригодится.

Закончив на этом, Чэнь Гун принялся спокойно ждать, чем ответит ему старый знакомец.

В доме повисла гнетущая тишина. Лишь время от времени всхлипывала Баньна. Глаза ее покраснели и опухли от слез.

Подумав основательно, Шэнь Цяо наконец произнес:

– Ты боишься, что я откажусь, поэтому держишь дедушку Баньны где-то в другом месте. Чтобы не оставить мне выбора.

– Верно, – нисколько не стыдясь, признал Чэнь Гун. – Не знаю, зачем ты спас Янь Уши, но в прошлом он жестоко с тобой обходился, и я не могу поручиться, что ты согласишься подвергнуть себя опасности ради него. Зато я знаю, что ты из тех, кто не может допустить, чтобы из-за него пострадали безвинные.

– Весьма признателен за то, что ты так хорошо меня понимаешь, – ровно откликнулся Шэнь Цяо.

– Стало быть, монах Шэнь согласен? – уточнил Чэнь Гун.

– А у меня есть выбор?

– И вправду нет, – усмехнулся Чэнь Гун. – Но не волнуйся, старик не пострадает. Как только мы вернемся, я прикажу его отпустить.

– Отпусти его, и я пойду с тобой, – выдвинул свое условие Шэнь Цяо.

Чэнь Гун с улыбкой покачал головой.

– Это невозможно, монах Шэнь, к чему тратить слова впустую? Ты с готовностью отправишься со мной и будешь верно мне служить, но лишь покуда старик остается в моих руках. Ах да, поскольку, вероятно, здоровье главы Яня оставляет желать лучшего, я уже велел своим людям приготовить достаточно съестных припасов и лекарств. Так что не переживай за него, он отправится с нами.

Чэнь Гун сказал это, дабы испытать Шэнь Цяо: он подозревал, что после нападения пяти величайших мастеров Янь Уши, пусть и не умер, но серьезно пострадал, и теперь ему крайне сложно будет вернуть свою прежнюю силу. Но Шэнь Цяо предпочел уклониться от ответа и промолчать. Чэнь Гуну ничего не оставалось, кроме как добавить:

– Если никаких неприятностей не возникнет, завтра ранним утром мы отправимся в путь. Мужун Цинь, скорее всего, уже нашел, где переночевать, так что я откланяюсь и пойду отдыхать, а наутро зайду за тобой. Ты тоже как следует отдохни. Эта деревушка весьма далеко от Жоцяна, а потому нужно хорошенько набраться сил перед дальней дорогой – они нам еще понадобятся.

Сказав так, Чэнь Гун ушел.

– Господин Шэнь… – Баньна умоляюще посмотрела на Шэнь Цяо.

Тот грустно улыбнулся.

– Не знаю даже, в каких словах вымаливать у тебя прощение. Все случилось сугубо по моей вине. Обещаю, я вернусь как можно скорее, чтобы твой дедушка благополучно прибыл домой.

Затем он вынул из-за пазухи все, что осталось из его скромных средств:

– Вот, возьми себе на случай нужды.

Баньна помотала головой.

– Не нужно.

– Послушай меня, – мягко продолжал Шэнь Цяо. – Сиди дома, без крайней нужды далеко не уходи. Я обязательно верну твоего дедушку в целости и сохранности.

Ласковым речам Шэнь Цяо трудно было противиться. Баньна была в отчаянии, но, слушая его, понемногу успокаивалась. Она не винила Шэнь Цяо за те невзгоды, что обрушились на ее семью, – эта чуткая девушка понимала: сам Шэнь Цяо наверняка сейчас винит себя в стократ сильнее.

Она кивнула в ответ.

– Берегите себя.

Шэнь Цяо ободряюще улыбнулся ей.

– Все будет хорошо, – только и сказал он.

Уж к каким таким способам прибег Мужун Цинь, осталось неизвестно, но он и вправду занял в деревне вполне уютный дом. Хозяину пришлось временно переселиться к соседям, а остальные деревенские жители избегали этой внезапно явившейся компании, как змей и скорпионов.

К счастью, Чэнь Гун не собирался задерживаться здесь надолго, и на следующее утро Мужун Цинь, повинуясь его приказу, отправился стучать в ворота Баньны.

После третьего стука ворота распахнулись, и Шэнь Цяо вместе с Янь Уши вышли на улицу.

Янь Уши шел очень медленно: он уже долгое время не вставал с постели, ноги его одеревенели, к тому же он получил серьезные внутренние повреждения, и каждый шаг бередил его раны.

В злополучную ночь в Заоблачном монастыре Янь Уши как с неба свалился, уничтожил одну из цзюаней «Сочинения о Киноварном Яне» и высмеял Мужун Циня с его товарищами, премного унизив их. Теперь же, увидав, что Демонический Владыка стал тигром, спустившимся в долину, явно бледен и страдает от тяжких недугов, Мужун Цинь не скрывал злорадных усмешек.

– Глава Янь, наверняка вы помните старых друзей из Заоблачного монастыря. Судя по вашему виду, дела у вас идут не очень хорошо? – выгадав случай, подпустил шпильку он.

Сейчас Янь Уши стал врагом для всей Поднебесной: всяк скольконибудь влиятельный человек мечтал бы с ним расправиться при первом же случае, а потому Мужун Цинь не испытывал перед ним ни малейшего трепета.

Однако в лице Янь Уши не дрогнул ни один мускул, а взгляд его был столь ледяным, что пробирал до костей. Отчего-то под тяжестью этого взгляда у Мужун Циня язык не поворачивался продолжать оскорблять Янь Уши.

Заметив ссору, к ним вальяжно подошел Чэнь Гун в сопровождении своей многочисленной свиты. Держался он как высокопоставленный вельможа и уже давным-давно перестал быть тем беспомощным озлобленным юношей, что сбежал из дому куда глаза глядят, лишь бы подальше от злой мачехи. Как положение меняет вид и питание изменяет тело! Стоило Чэнь Гуну возвыситься, как нрав его преобразился до неузнаваемости.

– Монах Шэнь, мы можем выдвигаться?

Шэнь Цяо кивнул.

– Мы отправимся верхом, – пояснил Чэнь Гун. – На границе с пустыней есть маленькое селение, там мы сменим коней.

Держался он спокойно и беззаботно, как на прогулке, и ничуть не тревожился, что Шэнь Цяо вдруг может предать его, нарушить договор, а то и вовсе напасть. Причина была в том, что в руках Чэнь Гуна был не только дедушка Баньны. Попытайся Шэнь Цяо взять его в заложники, и его люди тут же бы схватили какого-нибудь невинного человека, тем самым вынуждая отпустить их господина. Свита Чэнь Гуна была многочисленна, руки у него – длинными, и Шэнь Цяо при своих скромных силах ничего бы не сумел сделать.

Похоже, даос прекрасно это понимал, а потому решил воздержаться от безрассудных поступков.

– Для чего тебе нужен халцедон? – перед дорогой осведомился Шэнь Цяо.

Чэнь Гун улыбнулся.

– Думал, ты еще вчера об этом спросишь. Не ожидал, что ты решишь поинтересоваться только сейчас. Но я скажу лишь то, что для меня он крайне важен. А Жоцян давным-давно лежит в руинах: кто знает, какие опасности там таятся? Чем больше людей – тем мы сильнее. Сначала я не собирался разыскивать тебя, но, когда в столице ты показал свое мастерство, я преисполнился уверенности: монах Шэнь для нашего похода – все равно что тигр с крыльями! С тобою мы, несомненно, преуспеем!

Шэнь Цяо оставил его объяснения без замечаний. Тем временем к ним подвели лошадей, и он сказал:

– Мы с главой Янем поедем на одной лошади.

Тут Чэнь Гун с интересом взглянул на Янь Уши.

– А что за раны получил глава Янь? Теперь он похож на дурачка. Быть может, и не узнаёт никого?

– Дело не в том, что сей почтеннейший не узнаёт никого, – холодно возразил Янь Уши, – а в том, что мне неохота попусту болтать с тобой. Думаешь, вскарабкался повыше, свел знакомство с Гао Вэем и сразу стал высокопоставленным вельможей? В моих глазах ты так и остался ничтожным муравьем.

Чэнь Гун изменился в лице, но тем не менее не стал ссориться, а вскинул руку, подавая знак стоявшему позади Тоба Лянчжэ, который уже вздумал потянуться к мечу.

– Глава Янь – настоящий герой: даже попав в беду, он по-прежнему ведет дерзкие речи. Надеюсь, когда тюрки и буддисты узнают, что вы живы, вам хватит красноречия, чтобы от них отбиться.

– Это Гао Вэй в своих покоях научил тебя разбрасываться оскорблениями? – насмешливо отозвался Янь Уши. – Если так уверен в себе, давай, нападай, посмотрим, что ты собой представляешь!

Чэнь Гун в сомнении нахмурился: неужели вести, дошедшие до него, лгали? Быть может, Янь Уши не только не погиб, но и остался цел и невредим? Может ли так статься, что он одурачил всех пятерых мастеров? Нет, он прекрасно понимал, что это едва ли возможно, но от злодея Янь Уши ждешь любой выходки.

Не только Чэнь Гун, но и Мужун Цинь с Тоба Лянчжэ в глубине души почувствовали страх.

Слава человека – что тень от дерева: чем выше ствол, тем большую тень оно отбрасывает. То же и с человеком: чем он значительнее, тем громче его слава. Вот отчего так вышло, что и одного присутствия главы Яня хватило, чтобы посеять в других сомнения в собственных силах. Недаром говорят, что злодея может покарать лишь злодей: каким бы могучим ни был Шэнь Цяо, он не сумел бы произвести такое же впечатление на окружающих.

Впрочем, Чэнь Гун не стал тратить время на перебранки. Он взмахнул рукой, подал знак, и его свита тут же вскочила на коней, приготовившись выступать. Шэнь Цяо сперва усадил Янь Уши, а затем сел перед ним сам, дабы править лошадью.

И отряд тронулся в путь.

* * *

Добрый десяток всадников медленно продвигался к пустыне. Носившийся в воздухе песок заглушал все звуки, и говорить приходилось, повышая голос. Но стоило только открыть рот, как туда набивалась целая горсть песчинок. Удовольствие малоприятное, а потому путешественники решили особо не болтать, а просто ехать вперед, низко опустив голову. При надобности переговорить они обменивались жестами.

Янь Уши крепко ухватился за Шэнь Цяо, прижался, чтобы не выпасть из седла, и, выгадав удобное время, шепнул даосу:

– Что скажешь, А-Цяо, хорошо я сейчас ему ответил?

Лишь заслышав этот мягкий тон, Шэнь Цяо сразу понял: он имеет дело не с прежним Янь Уши – это уже некто совершенно иной, кого он прежде не наблюдал. От этой догадки ему тут же захотелось тяжко вздохнуть, и он поймал себя на том, что за последние дни вздыхает гораздо чаще, чем когда-либо приходилось в жизни.

– Вы Се Лин? – вежливо осведомился он.

– Откуда ты знаешь, что прежде меня звали Се Лин? – слегка удивился Янь Уши.

Его вопрос ошеломил Шэнь Цяо.

Если прежде Янь Уши язвил до того остро, что мог уморить любого, то теперь он умел не только уморить, но и поднять мертвеца из гроба, причем яростного до крайности. Иначе говоря, требовалось незаурядное самообладание, чтобы поддерживать с ним хоть какую-то беседу. Подумав об этом, Шэнь Цяо в очередной раз вздохнул и счел, что благоразумнее будет промолчать.

Вот только его спутник, сидящий позади, не желал униматься. Он обхватил даоса крепче и дерзко положил подбородок тому на плечо:

– А-Цяо, почему ты не обращаешь на меня внимания? – полюбопытствовал этот бессовестный наглец.

«Да потому что раздумываю, не стоит ли оглушить вас, дабы остаток путешествия прошел в тишине и спокойствии», – мысленно ответил ему Шэнь Цяо, а сам, чуть склонив голову к нему, тихо спросил:

– Раз уж помните, кто вы такой, то, должно быть, знаете, зачем Чэнь Гуну халцедон из древней столицы Жоцяна.

– Нет. И не представляю, – честно ответил Янь Уши. – Но о нефритовой цистанхе я слышал: она растет в глубинах пустыни и обычно прячется в расщелинах скал. Ее крайне сложно найти, отчего она считается поистине драгоценной. Однако Чэнь Гуну она, судя по всему, мало интересна. Его главная цель – поиски халцедона. А нефритовая цистанхе – так, наживка для нас.

Шэнь Цяо невольно удивился его словоохотливости и любезности. Прежде он не удосуживался давать столь подробные объяснения, не подначивая собеседника.

– Мне тоже так показалось, – поспешил согласиться Шэнь Цяо. – О нефритовой цистанхе он и вовсе мог не заговаривать, ведь похитил дедушку Баньны, чем уже обеспечил мою покорность. Впрочем, если в Жоцяне и правда есть нефритовая цистанхе и у нас получится ее отыскать, это будет весьма кстати. С ее помощью ваши раны затянутся.

– Главная моя рана – это изъян в Демоническом сердце, брешь в нем, – не преминул возразить Янь Уши. – Нефритовая цистанхе способна лишь залечить внешние повреждения. Так что пользы от нее – чуть.

Шэнь Цяо согласно хмыкнул: он счел его слова разумными. И все-таки он напомнил Янь Уши о главной ране:

– На макушке у вас осталась трещина, и нефритовая цистанхе поможет крупным костям срастись. Разве можно сказать, что пользы от нее – чуть? Как бы то ни было, ваше исцеление следует начать с внешних повреждений.

Янь Уши удрученно признался:

– Сказать по правде, не слишком-то хочется, чтобы она заживала.

– Почему же? – недоуменно нахмурился Шэнь Цяо.

Нынешний Янь Уши отдаленно напоминал того, кто день назад, пробудившись, ласково улыбнулся ему, но в то же время бесконечно отличался от той личины, отчего Шэнь Цяо чувствовал еще большее недоумение.

– Если трещина затянется, я уже не смогу поговорить с тобой. Неужели тебе больше по нраву тот Янь Уши, что презрел твою искреннюю дружбу? Что отдал тебя на расправу Сан Цзинсину?

– Он – это вы, – напомнил Шэнь Цяо.

– Он – это не я, – возразил Янь Уши.

– Тогда кто же вы? – озадаченно переспросил даос.

Янь Уши ненадолго умолк, а затем попросил:

– Зови меня А-Янь.

Шэнь Цяо не нашелся, что на это сказать.

– Может быть, хоть разочек назовешь меня так? – несколько жалобно попросил этот новый Янь Уши. – Ни разу не слыхал, чтобы ты звал меня по имени.

– У меня… язык не повернется… Особенно когда гляжу на вас… – ошарашенно отказал Шэнь Цяо.

– Что лицо, что вид – лишь бренная оболочка, – с затаенной обидой откликнулся этот новый Янь Уши. – К чему на нее смотреть. Мне ведомо, что сделал с тобой тот, другой. Он человек бесчувственный, ему ничего не стоит обмануть или предать. Но я – не он. Я никогда не предам тебя. А-Цяо, ты удивительно хороший человек, второго такого не сыскать во всей Поднебесной. Он не ценил тебя, а я ценю тебя без меры. Позволь же позаботиться о тебе!

Но Шэнь Цяо на его исповедь ничего не ответил и держался так, будто вовсе не услышал этих слов. Однако новый Янь Уши не сдавался. Он уж было хотел посулить что-то еще, но тут Чэнь Гун, ехавший впереди, поравнялся с ними и, заметив их перешептывания, не удержался от шутки:

– Похоже, слухи лгут, и монаха Шэня и главу Яня связывает крепкая дружба! Что ж, теперь я спокоен. С вашей великодушной помощью, господа, нам обязательно удастся найти халцедон!

Вместе ответа Шэнь Цяо взглянул на небо. Пожив немного в здешних краях, он уже начал чуть разбираться, что грозят ему облака или безоблачность.

– Кажется, надвигается песчаная буря?

Сам Чэнь Гун, разумеется, не понимал этих знаков, однако он взял с собой тех, кто хорошо знал здешние края. А потому ответ держал Мужун Цинь:

– Верно. Впереди как раз есть небольшое поселение. Повелитель, почему бы нам не переночевать там, а заодно сменить коней и назавтра продолжить путь?

Этот человек всегда был непомерно горд, однако ныне без всякого смущения и по доброй воле называл Чэнь Гуна повелителем. Столь явная перемена удивила Шэнь Цяо, и он невольно покосился на говорящего. Впрочем, Мужун Цинь держался невозмутимо. Похоже, он не видел ничего постыдного в том, чтобы повиноваться такому господину. Еще вчера он звал повелителем Гао Вэя, государя Ци, а теперь его держит Чэнь Гун на посылках…

Словно угадав его мысли, Янь Уши придвинулся ближе к Шэнь Цяо и шепнул тому на ухо:

– Семейство Мужун уже, несомненно, присягнуло Чэнь Гуну и поклялось служить ему верой и правдой.

К несчастью, его дыхание обдало Шэнь Цяо жаром, и он невольно подался вперед, чтобы уклониться от него.

Вскоре, как и обещалось, они добрались до небольшого поселения. Как и везде, Чэнь Гун и его люди денег не считали и вели себя как знатные господа: они тут же заняли лучший постоялый двор, пусть был он единственный. Разумеется, он не шел ни в какое сравнение с гостиницами Фусычэна, и даже дом Баньны было гораздо уютнее, но найти в такой глуши ночлег – уже само по себе благо, так что никто не стал воротить нос. Спешившись, все сразу разошлись по своим комнатам, которых, кстати сказать, оказалось немного, ведь постоялый двор был сам по себе невелик. Шэнь Цяо пришлось поселиться вместе с Янь Уши.

Шэнь Цяо никогда не отличался любопытством, но не мог не задаваться вопросом, как Чэнь Гун, бывший некогда нищим юношей, поденщиком, таскающим мешки риса, вдруг так возвысился. Безусловно, этот необыкновенный молодой господин таил множество загадок. Как видно, они были как-то связаны с целью их путешествия и его исходом. Что ждет их впереди? Погибель или благополучие? Эти вопросы не давали Шэнь Цяо покоя.

– Всем своим могуществом Чэнь Гун обязан правителю Ци. Без императора Ци у Чэнь Гуна, считай, и нет ничего за душой. Однако Мужун Цинь, лучший придворный мастер Северной Ци, по доброй воле покорился ему и стал величать повелителем. Все это очень странно… – стал вслух рассуждать он.

С последнего пробуждения, когда нрав Янь Уши снова переменился, он взял за привычку не сводить глаз с Шэнь Цяо, внимательно наблюдая за каждым его движением. Вставал ли он, садился ли – этот другой Янь Уши глядел на него во все глаза. А поскольку в комнате они находились вдвоем, это пристальное внимание было трудно не заметить. И потому, закончив рассуждать вслух, Шэнь Цяо невольно нахмурился и спросил:

– Почему вы все время неотрывно на меня глядите?

– Потому что ты красивый, – снисходительно пояснил другой Янь Уши и улыбнулся ему. – Поглядишь на тебя, и вдруг чувствуешь: будто бы на весеннем ветру всюду распустились персиковые цветки. И тянутся бесконечной чередой на десять ли, переливаются каплями росы, словно драгоценные камни, озаренные лунным светом.

– Лучше скажите что-то по делу, – тяжко вздохнул Шэнь Цяо.

Разумеется, и этот Янь Уши был совершенно другим, далеким от того, прежнего, но, по крайней мере, он был лучше, чем остальные его личности. – Чэнь Гун раньше изучал боевые искусства? – неожиданно спросил Янь Уши.

Услышав его вопрос, Шэнь Цяо вдруг понял, почему, глядя на своего знакомца, испытывает такое ошеломление, что именно в нем беспрестанно смущает.

Прежде Чэнь Гун не только не знал боевых искусств, он и читать-то не умел! Так как он столь скоро всему выучился? И где? В свое время Шэнь Цяо показал ему пару-другую выпадов, необходимых, чтобы отбиваться от нищих бродяг и разбойников, но не более того. А теперь от человека, каким сделался его знакомец, так и веет глубоким спокойствием и силой, словно он сосредоточен на себе, обращен в себя. Походка его стала необычайно легка, стало быть, он освоил цингун. И в таком случае уже уподобился мастерам средней руки. Быть может, сразившись с другими, он бы занял в цзянху не последнее место.

Но как можно за короткий срок продвинуться столь далеко? Обычные люди начинают постигать боевые искусства сызмала. В своем позднем совершенствовании Чэнь Гун уже напоминал высокий терем, что в одночасье вырос посреди равнины, и это не могло не вызывать подозрения.

Тут Шэнь Цяо вспомнил о разговоре с прежним Янь Уши и решил узнать у этого, нового Янь Уши, что имелось в виду:

– Помнится, когда мы были у Баньны, я сказал, что верну вас в Чанъань, на что вы заметили, что уже поздно. Что вы хотели этим сказать? В Чанъане что-то произойдет? Правителю Чжоу грозит беда?

Янь Уши покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Выглядел он изнуренным, поскольку весь день провел верхом. Пусть он только сидел за Шэнь Цяо и поводья в руках не держал, но даже так бесконечная езда разбередила его старые раны, и теперь они давали о себе знать.

– Голова болит… – вдруг пожаловался он. Его лицо исказила гримаса страдания, и он невольно потянулся к трещине на своей макушке.

Шэнь Цяо поспешил перехватил его руку:

– Не трогайте.

Чтобы облегчить боль, он положил ладонь на спину Янь Уши и влил в его тело несколько нитей истинной ци. Проделал он это смело, ведь теперь совершенствовался, опираясь на положения «Сочинения о Киноварном Ян», отчего его ци стала мягкой – она бы ни у кого не вызвала отторжения. Однако как только она вошла в тело Янь Уши, его лицо перекосило еще сильнее. Боль явно усилилась. Делать было нечего – пришлось убрать руку. Вместе с тем Шэнь Цяо заметил, что его спутник весь горит, будто его вынули из раскаленной печи. Прежде с ним такого не бывало.

– Глава Янь? – тихо позвал Шэнь Цяо.

Тут Янь Уши вцепился в его руку чудовищной хваткой и, несмотря на то, что едва соображал и был уже в полузабытьи, не преминул напомнить:

– Зови меня А-Янь…

Шэнь Цяо промолчал.

– Многое из того, о чем ты говоришь, путается в моей голове, – из последних сил пробормотал этот новый Янь Уши. – Ответов на твои вопросы я не знаю… Может быть, другой Янь Уши скажет, но не я…

«Получается, его личности различаются не только нравом, но и воспоминаниями?» – нахмурившись, догадался Шэнь Цяо.

– Я пока посплю… – с трудом проговорил Янь Уши. Каждое новое слово звучало все тише и тише, пока он совсем не умолк. Едва договорив, он сомкнул веки и тут же уснул.

На самом деле и наставник Сюэтин, и его пособники хотели убить Янь Уши вовсе не потому, что его смерть разрешила бы все неурядицы. Они хотели остановить дальнейшее усиление школы Чистой Луны в Северной Чжоу, а еще больше хотели помешать ей поддержать чжоуского государя в деле объединения всей Поднебесной. Таким образом, конечной их целью был не кто иной, как Юйвэнь Юн. Сейчас почти все считали Янь Уши мертвым, школа Чистой Луны осталась без главы, как стая драконов без вожака. Усилий Бянь Яньмэя не хватит, чтобы мигом сплотить Чистую Луну, и чжоуский государь временно останется без должной защиты. Разумеется, все его недруги увидят в этом возможность подобраться к неудобному императору и навсегда покончить с ним.

Видимо, своим «Поздно уже…» Янь Уши подразумевал, что над Юйвэнь Юном нависла угроза, и ее никак не отвести. Предположение это разумно: они были в Тогоне, за тысячи ли от Чанъаня, и вот-вот углубятся в бесконечные пески пустыни. Даже если пренебречь нездоровьем Янь Уши, его временный союзник и попечитель никак не может сорваться и поехать в Чанъань: дедушка Баньны в руках Чэнь Гуна, а потому Шэнь Цяо будет сопровождать его до тех пор, пока тот не соизволит его отпустить. По крайней мере, даос счел, что пока будет всячески помогать Чэнь Гуну добыть халцедон, а дальше будет видно.

* * *

На следующий день рано утром Чэнь Гун прислал своих людей разбудить их, но Янь Уши по-прежнему спал глубоким сном, и его было не растолкать. Делать нечего, пришлось Шэнь Цяо нести его до лошади, а потом усаживать спереди. Сам он сел позади и взялся за поводья. Таким образом ему удавалось удерживать обмякшего спутника по бокам, не давая тому завалиться и выпасть из седла.

Увидев эту печальную картину, Чэнь Гун подъехал к ним и протянул Шэнь Цяо пузырек с пилюлями.

– Вот. Они придают бодрости и укрепляют ци. Дай их Янь Уши. Быть может, ему станет получше.

– Сердечно благодарю, – ответствовал Шэнь Цяо. – Но я до сих пор не знаю, каковы его внутренние повреждения, и едва ли стоит необдуманно давать ему лекарства.

– Не беспокойся, – улыбнулся Чэнь Гун. – Эти пилюли действуют мягко, они из годжи и корня шалфея. Как говорится, едва ли помогут, но и вреда не нанесут. Как видно, причина его недуга – в тяжких ранах, что он получил в поединке против Доу Яньшаня и прочих мастеров. В любое другое время я остался бы в стороне и посмеялся над ним, но сейчас мы с тобой заняты одним делом. Случись что с Янь Уши – и ты станешь думать о нем одном, а мне это не с руки.

Он был прав. Пока Янь Уши был совсем плох: его истинная ци пребывала в беспорядке, а чужую впустить в меридианы он не мог. Иначе говоря, последнее средство было отброшено, и Шэнь Цяо не представлял, как теперь лечить своего знакомца. Поэтому он все же принял пузырек, вытряхнул две пилюли и скормил их Янь Уши.

Немного погодя тот вдруг зашевелился, исторг из себя много крови и медленно открыл глаза. Сердце Шэнь Цяо сжалось: если Чэнь Гун сказал о пилюлях правду, то они никак не могли оказать столь сильное действие. – Что еще было в пилюлях? – поторопился узнать он у Чэнь Гуна.

– Женьшень и снежный лотос, – вдруг выложил всю правду он. – Я побоялся, что ты сочтешь эти средства слишком сильными и не решишься дать ему лекарство, вот и не сказал тебе.

– Как вы себя чувствуете? – с тревогой стал расспрашивать Шэнь Цяо своего спутника.

Тот ничего не ответил. Его опущенные веки чуть приподнялись, и он как будто взглянул из-под них на Шэнь Цяо с Чэнь Гуном. Почти сразу он снова прикрыл глаза и через силу выпрямился на лошади. Лицо его оставалось смертельно бледным и безучастным, на лбу выступила испарина.

– Кажется, теперь мы можем продолжать путь, неурядица разрешилась, – заметил Чэнь Гун и приказал остальным:

– Вперед!

Кажется, он очень торопился добраться до цели, хоть и старался не подавать вида. Но Шэнь Цяо чувствовал его спешку.

В том крошечном поселении свободных верблюдов не нашлось, а потому им пришлось довольствоваться свежими лошадьми. Благо пока они не забрались далеко в пески – всюду виднелись голые скалы, и под ногами коней всегда находилась сколько-нибудь твердая опора.

В дороге Янь Уши не сказал Шэнь Цяо ни слова – он дремал, привалившись к его спине. Удивительно, что после всех перипетий этот человек выжил. Впрочем, никому из отряда Чэнь Гуна до него не было никакого дела, включая Мужун Циня с его людьми. По-видимому, поставленная перед ними цель была гораздо важнее, чем Янь Уши.

Мало-помалу песка становилось все больше и больше, лошади начали вязнуть, и всадникам ничего не оставалось, кроме как спешиться и повести их за собой. К счастью, все они принадлежали к вольнице-цзянху, освоили цингун, а потому за большую часть дня, от рассвета до заката, успели пересечь приличное расстояние и отойти от поселения далеко.

Вскоре они оказались посреди барханов. Куда ни кинь взгляд – один лишь песок. Цингун тут был уже бесполезен, однако путники не отчаялись, поскольку основательно подготовились к этому путешествию. Они обмотали головы платками, закутались в плащи, прикрыли нос и рот тканью, дабы песчинки не набивались куда не следует.

В качестве провожатого выступал какой-то неказистый мужчина средних лет. Шэнь Цяо его не знал, и Чэнь Гун не собирался их знакомить, однако по нему было видно, что он не владеет боевыми искусствами и не входит в отряд Мужун Циня. Очевидно, Чэнь Гун его где-то нанял, чтобы тот провел их через пустыню.

Мужчина держал в руках компас и следил, чтобы отряд не сбивался с нужного направления. Своим конем он не занимался – его вели за повод другие.

Вдруг он высоко вскинул руку. Мужун Цинь тут же гаркнул:

– Стоять!

Все разом остановились и поглядели на провожатого.

Тот, низко опустив голову, долго изучал компас. Покончив с этим, он трусцой подбежал к Чэнь Гуну, попутно наспех вытирая головным платком пот, заливший лицо.

– Повелитель, что-то… что-то здесь не так! Компас больше ничего не показывает! Направление не определить!

Чэнь Гун нахмурился.

– Ты же говорил, что нужно идти в эту сторону?

Проводник встретился взглядом с гневным взором Чэнь Гуна и не смог как следует оправдаться:

– Верно, верно! Но теперь… взгляните сами!

Он подал компас Чэнь Гуну, и тот внимательно поглядел, что с ним. Стрелка бешено вращалась, не останавливаясь ни на миг. Разумеется, Чэнь Гун не понял, в чем дело.

– Что это значит?

Проводник заискивающе улыбнулся.

– Если я не ошибаюсь, то как раз под нами должна быть древняя столица государства Жоцян, которую вы ищете. Там наверняка есть что-то, что сбивает стрелку компаса. Кто знает, быть может, сам халцедон, что вам нужен. Но теперь из-за помех я не могу отыскать вход в древний город!

Услышав его слова, отряд начал озираться по сторонами, но куда ни кинь взгляд – всюду одни барханы. Даже граница между небом и землей терялась в жарком мареве. Изредка попадались торчащие голые скалы, но не более того. Никаких руин древнего города они не наблюдали.

– Что скажешь? – спросил Чэнь Гун у Мужун Циня.

Тот глубоко задумался.

– Повелитель, может быть, сперва переждем песчаную бурю?

Чэнь Гун сдвинул брови.

– Но здесь же негде укрыться от ветра.

Сказав так, он снова обернулся к провожатому.

– Нам идти дальше или оставаться здесь? Отвечай!

Говорил Чэнь Гун небрежно, словно речь шла о чем-то малозначительном, но нанятый тогон не смел ответить как придется, отчего и замешкался. Он понимал: если отряд после его уверений собьется с пути, сам он тут же лишится головы. Страшно волнуясь, провожатый заговорил:

– Сейчас… сейчас…

– Подумай хорошенько над ответом, – холодно потребовал Чэнь Гун.

Вздрогнув, тот выпалил:

– Нужно идти дальше!

– Ты уверен? – переспросил Чэнь Гун.

– Да, да! – закивал провожатый. – Я покажу дорогу! Раз стрелка компаса так себя ведет, стало быть, мы пришли в нужное место. Если как следует осмотримся, то обязательно найдем вход!

– Тогда продолжаем путь, – распорядился Чэнь Гун.

Отряд направился дальше, и Шэнь Цяо тоже пошел следом. Взгляд его упал на Янь Уши, что распластался на лошади. Немного помешкав, Шэнь Цяо решился узнать:

– А сейчас вы Янь Уши? Или кто-то другой?

Прежде ответа из-под одежд больного высунулась рука и крепко стиснула запястье Шэнь Цяо, державшего поводья.

– Это я, А-Янь.

Поначалу Шэнь Цяо опешил, но в глубине души вздохнул с облегчением. Хоть он и спас Янь Уши, но заговаривать с ним снова ему ничуть не хотелось.

Нрав Янь Уши сильно переменился, личность его расщепилась, и теперь появились А-Янь и Се Лин. Шэнь Цяо нашел их куда сговорчивее Демонического Владыки и сам охотнее беседовал с ними. По крайней мере, в них он видел кого-то другого, а не самого сумасброда Янь Уши.

Вдруг впереди раздался испуганный крик:

– Повелитель, провожатый пропал!

Все тут же принялись оглядываться по сторонам, но тогон и вправду как сквозь землю провалился. Вместе с тем стал подниматься ветер, закрутились песчаные вихри, и вскоре стало не видно ни зги. Тут не то что провожатого нельзя было разглядеть, а самого Чэнь Гуна, возглавившего отряд!

Мужун Цинь с большим трудом добрался до Чэнь Гуна, схватил того за руку и крикнул:

– Буря слишком сильна, повелитель! Давайте отойдем в сторону и переждем!

– Нельзя! – процедил Чэнь Гун. – Мы не знаем дороги, опасно отрываться от провожатого!

Только он успел это сказать, как песчаная буря разыгралась пуще прежнего. Тот, кто решился бы поднять голову, увидел бы клубы песка, несущиеся на фоне почерневшего неба. Мелкие песчинки секли глаза так, что аж слезы наворачивались. Все вокруг виделось как в тумане. Даже самый искусный мастер, окажись он посреди такой бури, не смог бы противостоять мощи земли и неба. Оставалось лишь покрепче замотаться в плащи и платки, но из-за ветра с песком люди не могли продвинуться вперед ни на шаг.

Шэнь Цяо вцепился в запястье Янь Уши и пригнулся так низко, как только мог, чтобы ветер не сбил его с ног.

Перепуганные лошади рванулись прочь. Шэнь Цяо нечаянно выпустил поводья, а когда смог поднять голову и поискать их, коня уже и след простыл.

Завывал ветер, перед глазами, куда ни глянь, желтел песок.

– Повелитель, идите сюда… – смутно донесся до Шэнь Цяо голос Мужун Циня. Шэнь Цяо поспешил на голос, но не успел он и нескольких шагов сделать, как вдруг оступился и полетел куда-то вниз!

Под его ногами словно разверзлась пропасть с крутыми склонами – столь глубокая, что казалось: он будет падать вечно и никогда не достигнет дна. Наконец Шэнь Цяо почувствовал, что склон понемногу становится более пологим, а его падение замедляется. Тогда он крепко ухватился за булыжник, оказавшийся у него за спиной, завис над пропастью и с некоторым усилием нашел опору под ногами. Справившись с этим, Шэнь Цяо поспешил оглядеться.

Куда ни глянь – всюду кромешная тьма, хоть глаз выколи. Слепота снова настигла Шэнь Цяо, хотя все эти дни она постепенно отступала, и с каждым днем он видел все лучше и лучше. Но теперь было так же худо, как в те времена, когда он только-только очнулся после падения с пика Полушага.

К счастью, вой ветра стих, и кругом воцарилась полная тишина. Лишь откуда-то снизу доносилось чье-то слабое учащенное дыхание.

– Кто там? – позвал Шэнь Цяо.

Сопение стихло. Чуть погодя до него донесся еле слышный ответ:

– Это я.

Шэнь Цяо ощупью принялся спускаться по склону и в несколько прыжков добрался до знакомца.

– Как вы оказались внизу?

Он отчетливо помнил, что перед падением успел отпустить руку Янь Уши.

– А-Цяо, кажется, я вывихнул руку. И голова болит… – вместо ответа пожаловался Янь Уши.

«У него и так трещина в темени, а теперь он вдобавок свалился с такой высоты! Да как же ей не болеть?» – подумал Шэнь Цяо.

Делать было нечего, он подошел ближе и осведомился:

– Какую руку вывихнули?

– Правую, – ответил Янь Уши.

Шэнь Цяо вслепую подобрался к нему, нащупал руку и одним резким движением вправил кость – Янь Уши глухо застонал, но боль стерпел безропотно.

– Подождите меня здесь, я схожу вперед и посмотрю, что там, – сказал ему Шэнь Цяо. Но не успел он и шагу ступить, как Янь Уши вцепился в полу его платья.

– Разве у вас голова не разболится еще сильнее, если вы встанете и пойдете со мной? – поинтересовался тот.

– Нет, – буркнул Янь Уши.

Шэнь Цяо не хотелось тратить время на досужие беседы, к тому же он понимал, что глубоко под землей определить, куда им надобно, будет трудно. Он справедливо опасался замешкаться и не выйти к остальным вовремя. А потому не стал спорить:

– Хорошо. Пойдем потихоньку. Первым делом отыщем Чэнь Гуна с его людьми, а там посмотрим.

Они с Янь Уши говорили тихо, но их голоса все равно отдавались эхом. Вероятно, их окружало нечто огромное – не то пещера, не то зал. Никто не знал, что ждало их в этом месте, тем более все происходившее до сих пор было чрезвычайно странным, и оба понимали, что следует держаться настороже.

Булыжники под ногами оказались неровными. Любой неверный шаг – и тут же споткнешься и упадешь, однако в их расположении отчего-то чувствовался некий порядок. Догадавшись, что они выложены так не природой, Шэнь Цяо нагнулся и ощупал несколько камней. Грани их были ровными, тщательно выточенными, а на поверхности угадывался какой-то рисунок из тонких линий. Очевидно, над ними поработал неведомый мастер.

– Жоцян? – догадался Янь Уши.

Возможно, из-за того, что при падении Янь Уши снова ушиб голову, речь давалась ему с трудом: голос немного дрожал, говорил он как можно меньше, и длинную фразу «Возможно ли, что мы оказались в том самом Жоцяне, о котором шла речь?» он сократил до одного слова.

Шэнь Цяо согласно хмыкнул.

– Вполне возможно.

Он нашарил за пазухой запал, достал его и зажег. Однако светил он скудно, и его огня хватило лишь на то, чтобы светить себе под ноги. Шэнь Цяо огляделся, и сердце его тут же ушло в пятки.

Оказалось, дна пропасти они так и не достигли. Прямо сбоку, всего в нескольких шагах, земля снова круто обрывалась, уходя еще ниже и ниже. И тот провал был поистине бездонным. Если бы им не повезло упасть рядом с ним, а пески понесли бы их дальше и дальше, они бы угодили прямиком в эту бездну. В таком случае кто знает, остались бы они в живых.

И тут Янь Уши шепнул Шэнь Цяо на ухо:

– А-Цяо, я как будто только что увидел впереди силуэт.

– Вы разглядели, чей он? – переспросил Шэнь Цяо.

И от ответа у него аж волосы дыбом встали.

– На человека не похоже.

Так вышло, что пламя запала, который держал Шэнь Цяо, хорошо освещало его с Янь Уши, и, если бы впереди был Чэнь Гун или кто-то из его людей, те бы поспешили к ним выйти или хотя бы окликнуть, а не молча таиться во тьме. Стало быть, силуэт и правда не принадлежал человеку.

Другое дело, что дорога здесь пролегала одна, и двигаться можно было лишь вперед или назад. Подумав немного, Шэнь Цяо предложил:

– Пойдем обратно.

Вскоре выяснилось, что дорожка эта чрезвычайно узкая, и пройти по ней может только один человек.

Огонек запала трепетал, грозя вот-вот погаснуть, уступив бескрайней тьме кругом. Люди среди этих скал и пропасти казались совсем крохотными и ничтожными. Отчего-то чувствовалось, что этому мраку ничего не стоит поглотить их.

Вдруг Янь Уши спросил:

– Что ты чувствовал, когда ничего не видел?

Шэнь Цяо на краткий миг удивился его вопросу, а после глубоко задумался. Ответил он далеко не сразу:

– Ничего. Я просто привык.

– Неужели ты не испытывал ненависти? – продолжил свои расспросы Янь Уши.

Шэнь Цяо опять прислушался к себе:

– Обиду – да, но не ненависть. Нести на себе подобное бремя слишком утомительно. Безусловно, в мире много тех, кто пестует в душе зло, но достаточно и тех, кто готов протянуть руку помощи. И я хочу сохранить в памяти их, а не то, что принесло лишь отчаяние и боль.

Янь Уши вздохнул.

– Но на всем пути, что мы проделали вместе, я ни разу не видел, чтобы к тебе относились по-доброму. Без тебя Чэнь Гун не смог бы сегодня жить в богатстве и роскоши, но он не только не запомнил твоего благодеяния, а, напротив, за добро отплатил злом и заставил вместе с ним отправиться на поиски Жоцяна.

– Хорошее тоже было, – ровно откликнулся Шэнь Цяо, – просто вам о нем неизвестно. Взять хотя бы тот день, когда вы лично передали меня Сан Цзинсину. Мне ничего не оставалось, кроме как пожертвовать собственным основанием в отчаянной попытке погубить его вместе с собой. Я получил тяжкие раны, думал, что умру, но вышло иначе. Я остался в живых лишь потому, что как-то раз в пригороде Сянчжоу мы спасли ребенка, и случилось так, что именно он оказался одним из послушников обители Белого дракона. Он нашел меня и позвал настоятеля обители. Если бы не его своевременная помощь, то я не шел бы сейчас с вами и не говорил. А потом явились люди из Обоюдной Радости, и настоятель обители Белого дракона умер за меня, хотя понимал: если он меня выдаст, то еще сможет спастись. И помня обо всех подобных встречах, как я могу позволить себе погрязнуть в ненависти? Мое сердце слишком мало: в нем есть место лишь для хороших людей, а для тех, кто не достоин остаться в моей памяти, у меня нет ничего – даже ненависти.

– А Янь Уши? К нему ты тоже не питаешь ненависти? – спросил другой Янь Уши.

– Если бы я не пребывал в убеждении, что ваша смерть сильно отразится на делах Северной Чжоу, а возможно, и всей Поднебесной, мы бы сейчас здесь не разговаривали, – невозмутимо ответствовал Шэнь Цяо.

Янь Уши улыбнулся.

– Значит, все-таки ты его ненавидишь. Просто ты слишком мягкосердечен и великодушен и не можешь гневаться на кого-то долго. А-Цяо, твоя слабость слишком явственна, потому-то каждый при случае принуждает тебя, подобно Чэнь Гуну, делать то, что выгодно ему. Куда разумнее было бы взять Чэнь Гуна в заложники и потребовать отпустить дедушку Баньны, чем вот так, как сейчас, исполнять его прихоти.

– Верно, – согласился Шэнь Цяо. – Я действительно мог так поступить. Но тогда тебе бы не удалось сбежать от этих людей. Хочешь сказать, мне следовало бросить тебя на произвол судьбы?

– Нет, – тихо ответствовал другой Янь Уши. – Но я понимаю, почему прежний я так к тебе относился. Он крайне подозрителен и не доверяет никому. Каким бы ты ни был хорошим и добрым человеком, он всегда будет пытаться обнажить твою темную сторону, которая, как он думает, скрыта в глубине твоей души. Он не понимает, что ты – это ты. На земле могут быть тысячи тысяч Чэнь Гунов, но лишь один Шэнь Цяо. – Теперь я начинаю верить, что вы – и правда не он, – вздохнул Шэнь Цяо. – Янь Уши никогда бы не сказал ничего подобного.

– Разумеется, я – не он, – мягко отозвался Янь Уши. – Меня зовут А-Янь.

– Разве у вас не болит голова? – уклонился от этого разговора Шэнь Цяо. – Откуда у вас силы так много разговаривать?

Янь Уши вдруг умолк.

Говорили они не слишком много – едва ли бы палочка благовоний прогорела до середины. Ступали по узкой дороге они друг за другом. И тут Шэнь Цяо остановился.

Запал выгорел дотла и погас, во внезапно сгустившемся мраке воцарилась полная тишина. Наконец ее прервал голос Шэнь Цяо – в нем звучало недоумение:

– Кажется, мы сделали круг.

Тропинка упиралась в черный как смоль проход – точно такой же, какой они видели совсем недавно.

– Неужели это место закольцовано, а мы просто подошли с другой стороны?

Как только он договорил, где-то впереди раздалось:

– Монах Шэнь?

То был голос Тоба Лянчжэ.

– Да! – громко откликнулся Шэнь Цяо. – Где вы?

– Я тоже свалился вниз, – пояснил Тоба Лянчжэ. – При падении ударился головой и лишился чувств, только сейчас пришел в себя. Скажите, монах Шэнь, вы не знаете, где повелитель?

– Нет, – сказал Шэнь Цяо. – Упав сюда, мы ходили кругом сколько могли, но выход так и не нашли! А вам удалось что-нибудь обнаружить? – Здесь есть проход, за ним как будто начинается лестница, – сообщил Тоба Лянчжэ. – Но тут слишком темно, я не могу разглядеть как следует. А запалы я потерял при падении. У вас еще что-нибудь осталось? – Еще один есть, – ответил Шэнь Цяо.

О прошлых обидах пришлось позабыть и тут же объединиться, ведь они угодили в беду, и теперь, чтобы выбраться, следовало действовать сообща.

Шэнь Цяо вынул и раздул запал, после чего повел Янь Уши к общему знакомцу. Тоба Лянчжэ действительно стоял возле провала и ждал их. Подойдя поближе, Шэнь Цяо сразу заметил большое кровавое пятно у него на лбу. Стало быть, он не обманул.

– Вы не заметили никакого другого прохода, пока шли? – спросил Тоба Лянчжэ.

– Нет, – покачал головой Шэнь Цяо.

– Значит, нам остается только спуститься и посмотреть, что там внизу, – выдвинул предположение тот.

Пока он говорил, Шэнь Цяо вдруг углядел, как к его плечу тянется чья-то мохнатая пятипалая лапа с алыми ногтями! Неизвестное существо приблизилось к ним совершенно бесшумно – никто и не заметил его появления. Как знать, что это такое? Демон или человек?

Шэнь Цяо не успел даже рта раскрыть, а Тоба Лянчжэ уже сам почуял неладное, развернулся и попытался вонзить меч в нежданного противника. Но меч не погрузился в плоть неведомого существа, словно отскочил, наткнувшись на крепость с медными стенами да железными валами. Острие и вовсе погнулось!

Тоба Лянчжэ поспешил отступить, Шэнь Цяо сунул запал в руку Янь Уши, обнажил Скорбь гор и рек и ринулся вперед.

Противник был огромного роста, крепко сложен и ничуть не походил на человека. Тут Шэнь Цяо вспомнились недавние слова Янь Уши: «На человека не похоже», – и он не посмел действовать опрометчиво. Клинок постепенно налился истинной ци и засиял слабым белым светом – теперь, даже если противник и впрямь подобен крепости с медными стенами да железными валами, клинок хотя бы сумеет поразить его.

Но чудовище хоть и выглядело неповоротливым, двигалось проворно и ловко. Передвигаясь прыжками из стороны в сторону, оно умудрилось избежать меча Шэнь Цяо, да и интересовал его как будто больше Тоба Лянчжэ – чудовище замахнулось когтистой лапой прямо на него.

Шэнь Цяо стоял совсем рядом, и в нос ему ударило звериное зловоние. Чудовище с ног до головы было покрыто шерстью, и в его глазах тускло светились зеленые огоньки. Больше всего оно напоминало видом огромную обезьяну.

Все произошло в мгновение ока. Тоба Лянчжэ думал, что Шэнь Цяо возьмет на себя большую часть сражения с чудовищем, и никак не ожидал, что оно станет так упорно гнаться за ним. Справа от Тоба Лянчжэ разверзалась бездонная пропасть, а позади стоял Янь Уши – бежать было некуда. В отчаянии он принялся карабкаться вверх по отвесной стене слева. Рывок-другой – и он уже поднялся на несколько чжанов.

Но обезьяна не сдавалась и бросилась взбираться по стене вслед за ним. Притом карабкалась она гораздо быстрее, чем иной мастер боевых искусств! Казалось, она вот-вот схватит Тоба Лянчжэ!

Увидев, что враг близко, Тоба Лянчжэ спрыгнул вбок, а потом сделал то, о чем Шэнь Цяо и подумать не мог. Он потянулся к Янь Уши, собираясь схватить его и швырнуть обезьяне, дабы тем самым спастись самому!

Однако он никак не ожидал, что пальцы его вопьются в пустоту, да и только! Вместе с тем чудовище настигло его рыком, навалилось на Тоба Лянчжэ и вместе с ним покатилось к пропасти, куда оба рухнули. Из бездны прозвучал лишь крик Тоба Лянчжэ, разнесшийся долгим эхом по всей пещере.

А Янь Уши, которого Тоба Лянчжэ задумал использовать как живой щит, тяжело дыша, прислонился к каменной стене. Он был бледен, как духи мертвых. В слабом неровном пламени запала выражение его лица казалось совершенно бесстрастным, холодным и суровым.

Не скрывая облегчения, Шэнь Цяо выдохнул, подошел к нему и пощупал пульс.

– Вы в порядке? – спросил он.

Когда Шэнь Цяо взял его за руку, Янь Уши сперва чуть насторожился, но следом совершенно успокоился, позволяя коснуться нужных точек на запястье.

Шэнь Цяо нахмурился, но вовсе не из-за подозрительности Янь Уши.

– Ваша внутренняя истинная ци с каждым разом ведет себя все беспорядочнее – ее нити точь-в-точь как вельможи, что борются за трон!

– Просто я воспользовался истинной ци, – пояснил Янь Уши.

Его признание испугало Шэнь Цяо. Он произнес это столь слабым голосом, что можно было подумать: Янь Уши вот-вот умрет. Похоже, жизненные силы стремительно покидали больного.

Не успел Шэнь Цяо ничего толком придумать, как его спутник вдруг обмяк и повалился, точно мешок, на него. Делать нечего, пришлось подхватить. Тело Янь Уши оказалось совершенно ледяным, притом до того, что от прикосновения к нему Шэнь Цяо невольно поежился.

Дело было худо. Совсем как после поединка с Жуянь Кэхуэем, который случился в Южной Чэнь. Тогда Янь Уши пережил искажение ци. Впрочем, нынешний недуг коренился в событиях того дня. Можно сказать, он возник из-за прошлого искажения.

Янь Уши весь трясся от холода и невольно стремился как можно крепче прижаться к Шэнь Цяо в тщетной надежде сколько-нибудь согреться. Помня свою прежнюю попытку передать ему истинную ци, Шэнь Цяо не решился ее повторить.

– Как вы себя чувствуете? Если не можете идти, давайте немного передохнем здесь.

– Идем… – выдавил Янь Уши сквозь зубы.

Шэнь Цяо тяжело вздохнул и, понимая, что иного выбора нет, взвалил своего спутника на спину. Опираясь на меч, он медленно побрел к проходу.

Пожалуй, глава Янь, никогда не имевший себе равных среди мастеров боевых искусств и презиравший всё и вся, даже в страшном сне не мог представить, что настанет день, когда он окажется столь беспомощен.

Больше запалов у них не осталось, но перед тем, как потух последний, Шэнь Цяо разглядел, что в проходе действительно начиналась лестница, круто ведущая вниз, благодаря чему заключил, что там когда-то жили люди. Стало быть, они и в самом деле в древнем городе Жоцяне, который отчаянно искал Чэнь Гун.

Янь Уши отчаянно дрожал у него за спиной, но, обладая чрезвычайной силой воли, ничуть не жаловался на тряску из-за шагов и не издал ни единого стона.

Шэнь Цяо подумалось, что чудовище, подобное обезьяне, жило в этих местах уже давно. И раз она спрыгнула с Тоба Лянчжэ куда-то вниз, стало быть, там вовсе не бездонная пропасть, а какие-то иные каменные залы, а то и убежища.

Размышляя о всех странностях, что встретились им, Шэнь Цяо шаг за шагом спускался все ниже и ниже.

– Я не твой А-Янь, – вдруг прохрипел Янь Уши.

– Знаю, – проронил Шэнь Цяо.

Он угадал это по выражению лица и взгляду, которым Янь Уши провожал упавшего в пропасть Тоба Лянчжэ, а также по тому, как Янь Уши испугался, когда коснулись его запястья, дабы пощупать пульс. Иначе говоря, личность Янь Уши снова переменилась. За те дни, что они провели бок о бок, Шэнь Цяо в общем и целом сумел установить некоторые признаки, по которым все проявления Янь Уши отличались.

Изначальная и самая главная личность так и звалась Янь Уши – как раз ее Шэнь Цяо знал дольше и лучше всех.

Еще одна под именем Се Лин, что звала его «красивым братцем», отличалась простодушием, но оставалась всегда настороже и не любила много разговаривать. Отчего-то Се Лин доверял Шэнь Цяо: то ли потому, что, проснувшись, увидал его первым, то ли по иной причине, однако этот Янь Уши оставался в уверенности, что «красивый братец» не причинит ему вреда. Зачастую Се Лин делал ровно то, что ему говорили, был покладист и послушен, что избавляло Шэнь Цяо от лишних хлопот. Настоящий Янь Уши никогда бы не подчинился ему, а стал бы все делать наперекор.

Третью личность звали А-Янь, и как раз с ним Шэнь Цяо говорил только что. По сравнению с изначальным Янь Уши он был гораздо мягче, и с ним вполне можно было обсуждать некоторые дела. Из всех личностей Янь Уши с ним было проще всего сладить.

– Тогда кто вы сейчас? – запутавшись, спросил Шэнь Цяо.

Ответ Янь Уши прозвучал загадочно:

– Я – он, но в то же время не он.

Сейчас его внутренняя ци пребывала в полном беспорядке, что было, скорее всего, весьма мучительно. Однако Янь Уши упрямо не желал обращать внимание на боль. Дабы отвлечься, он соизволил заговорить со своим спутником.

– Значит, – задумался Шэнь Цяо, – вы сейчас не Янь Уши, не Се Лин, но и не А-Янь?

– Не знаю, – честно признался Янь Уши. – В голове все путается. Порой мне что-то вспоминается, а порой кажется, что происходило это не со мной. Я не слишком-то уверен, что именно сделал накануне…

В отличие от него, Шэнь Цяо уже сколько-нибудь привык к этой перемене личностей.

– Когда мы найдем нефритовую цистанхе, вам станет лучше.

– Нефритовая цистанхе способна залечить только внешние раны, но бессильна против внутренних повреждений, – напомнил ему Янь Уши.

– Тогда как вам помочь?

– Подожди, пока я не устраню изъян «Основного Канона Феникса и Цилиня» – брешь в Демоническом сердце.

– Вы же говорили, что этот изъян устранить невозможно? – удивился Шэнь Цяо. Его голос эхом разнесся по проходу.

Судя по всему, нынешний Янь Уши многого не помнил, однако остались воспоминания, как прежний он обращался с Шэнь Цяо, как лично отдал его в дар Сан Цзинсину. Сохранились в памяти и те слова, что даос сказал ему с потухшим взглядом: «Раз за разом меня предавали, но не оттого, что я слишком наивен, а оттого, что все еще верю в добро в этом мире. Не будь таких олухов, как я, над кем бы тогда потешался глава Янь?»

Но как давно это было? И что испытывает Шэнь Цяо теперь, когда судьба вновь столкнула их?

– Я уже нашел способ, – тихо проговорил Янь Уши вслух.

В груди он чувствовал еще отголоски былого тепла – того чувства, что переживали Се Лин и А-Янь, когда думали об этом даосе. Усилием воли Янь Уши избавился от них. И тут его взгляд упал на ступени неподалеку от Шэнь Цяо.

– Там кто-то есть, – предупредил он.

Практически одновременно с его словами Шэнь Цяо остановился сам. Он услышал прерывистое тяжелое дыхание.

– Кто здесь? – окликнул неизвестного Шэнь Цяо.

Во мраке пещеры на них глядели тускло светящиеся зеленым глаза, словно два призрачных фонаря, парящих в воздухе. И следом до путников донесся невыносимый густой запах крови.

Древний город Жоцян, куда многие годы не ступала нога человека, оказался поистине полон опасностей.

Глава 27

Се Лин

Шэнь Цяо замер на месте, и его противник тоже не спешил нападать. Так они и застыли друг против друга, и в этом неподвижном противостоянии чувствовалось нечто странное и зловещее.

Такие же тускло светящиеся зеленым глаза были у того чудовища, что напало на них с Тоба Лянчжэ, – Шэнь Цяо их уже видел и оттого не слишком удивился. Необычным было иное: откуда в руинах древнего города, веками погребенных под песками, взялись обезьяноподобные существа? Неужели они сумели на протяжении многих сотен лет выживать здесь без пищи и воды?

Завидев, что Шэнь Цяо не спешит нападать, противник явно забеспокоился. Сверкнули жуткие глаза и вдруг пропали, будто и не бывало, – одна непроглядная тьма кругом. Густой запах крови постепенно развеялся. Неужели чудовище так просто ушло?

Лестница, на которую они наткнулись, оказалась весьма длинной. С обеих сторон прощупывались стены, где-то украшенные всевозможными резными орнаментами. Где-то их было побольше, где-то – поменьше. Судя по всему, когда-то здесь был богатый процветающий город. Но когда Лоулань поглотил Жоцян, все упоминания о нем пропали из летописей, как и все следы его жителей, будь то простолюдины или знать. Вместе с ними сгинули и несметные сокровища. Что тому послужило, никто не знал, но в безбрежной реке истории о них больше не упоминалось.

Все так же, с Янь Уши на спине, Шэнь Цяо шаг за шагом продолжал спуск, казавшийся уже бесконечным. Их окружали лишь тьма и пустота. Из-за ран дыхание Янь Уши было хриплым и прерывистым. Шэнь Цяо чувствовал это, ведь его спутник дышал прямо ему в ухо, щекоча непрошеным теплом. Меч Скорбь гор и рек постукивал по ступеням и стенам в такт шагам.

Что ж, раз спуск бесконечен, отчего бы не остановиться и не передохнуть? Все равно выхода не найти, сколь глубоко ни забирайся.

Вдруг что-то холодное коснулось шеи – это Янь Уши провел по ней рукой, и Шэнь Цяо невольно вздрогнул.

Сей город многие годы был погребен под песками и запечатан для путешественников. Неудивительно, что всякому, если он пробудет здесь слишком долго, сделается до нестерпимого душно, голова начнет соображать медленнее, и он легко впадет в полузабытье. Еще чуть-чуть – и такая участь постигла бы Шэнь Цяо, который, задумавшись о существе, подобном обезьяне, ослабил бдительность.

– Спасибо, – очнувшись, бросил он.

Янь Уши не ответил. Впрочем, Шэнь Цяо уже не беспокоился на этот счет. Ци в теле его спутника текла хаотично, личности его беспрестанно сменяли друг друга – едва ли Янь Уши отдавал себе отчет, кто он такой, и явно не мог держать себя в руках. Скорее всего, на этот раз Шэнь Цяо имел дело с кем-то, кто не слишком любил досужие разговоры.

Некоторое время они еще спускались, как вдруг Шэнь Цяо обнаружил, что лестница кончилась и он вышел на ровную поверхность. Стены по бокам тоже исчезли, но от этого на душе спокойнее не стало: кто знает, сколь велико это пространство? И кто может обещать, что под ногами не разверзнется какая-нибудь ловушка?

Вокруг стояла такая темень, что Шэнь Цяо не заметил, как ему в голову направили меч, чье лезвие чуть переливалось, будто осенние воды. Впрочем, даос уже привык полагаться не на глаза, а на слух, ведь долгое время ходил слепцом. А от царящего повсюду мрака его и без того острый слух обострился чрезвычайно. Едва кончик клинка приблизился на расстояние в цунь от его глаз, как Шэнь Цяо мигом отскочил назад и выхватил Скорбь гор и рек, готовый принять новую атаку. Раздался звон – столкнувшись, мечи разошлись, и все усилия врага, весь его яростный напор оказались бесполезны.

– Что тут за нечисть?! Назовись! – грозно потребовал незнакомец.

Шэнь Цяо не знал, плакать ему или смеяться: противник напал, не дав ему ни слова сказать, а сам даже не знает, против кого обнажил меч.

– А вы кто, уважаемый? – поинтересовался Шэнь Цяо.

Узнав его голос, неизвестный тут же откликнулся:

– Монах Шэнь?

– А вы?..

– Я – Чу Пин, сопровождаю повелителя.

Чэнь Гуна сопровождали больше десятка бойцов, но Шэнь Цяо знал лишь Мужун Циня и Тоба Лянчжэ, остальные же с ним не перекинулись и парой слов.

Шэнь Цяо понимающе хмыкнул и спросил:

– А где Чэнь Гун?

– Повелитель вместе с остальными ушел вперед, – объяснил Чу Пин. – Только что какое-то чудовище, похожее на обезьяну, уволокло двоих наших, вот я и подумал… Простите меня за грубость, монах Шэнь. Прошу за мной.

Голос его дрожал – он явно задыхался: видно, только что пережил ожесточенную схватку.

– Здесь есть ловушки? – осведомился Шэнь Цяо.

– Нет, – сказал Чу Пин. – Вот тут, должно быть, что-то вроде террасы, дальше путь поворачивает за угол. Помнится, повелитель с остальными ушли туда.

Прислушиваясь к шагам Чу Пина, Шэнь Цяо пошел за ним. Они успели пройти совсем немного, как вдруг впереди раздался оклик:

– Стой! Кто идет?

– Глава Мужун, это я, – ответил Чу Пин. – Я отыскал монаха Шэня с его спутником.

– Скорее сюда! – в голосе Мужун Циня слышались тревога и нетерпение.

Чу Пин тоже заволновался.

– Что случилось? Обезьяны вернулись?

Мужун Цинь не ответил. Вдруг раздался какой-то резкий звук, как будто кто-то быстро выдохнул, и в руке придворного мастера загорелся огонек. В свете запала Шэнь Цяо увидел и остальных, стоящих рядом с Мужун Цинем. С той поры, как они в последний раз виделись, их число явно поуменьшилось.

Завидев Шэнь Цяо с Янь Уши, Чэнь Гун вздохнул с облегчением:

– Хорошо, что вы уцелели.

– Что здесь произошло? – не преминул узнать Шэнь Цяо.

– Ураганный ветер сдул с поверхности песок и обнажил провал, ведущий как раз в древний город Жоцян. В этот провал мы и угодили. Только город под землей большой, свалились мы в разные места. Потребовалось время, чтобы отыскать друг друга.

– Куда мы теперь? – поспешил узнать Шэнь Цяо.

Чэнь Гун ответил и на этот вопрос:

– Мы немного осмотрелись, разведали, что тут расположено. Если я не ошибаюсь, мы в самом городе, за городской стеной. Да только кристаллы халцедона растут под землей, стало быть, нам нужно отыскать путь, ведущий из города под землю, и спуститься еще ниже.

– Сей город уже не одну сотню лет покоится под барханами, – справедливо указал Шэнь Цяо. – Если этот путь и существовал, он давнымдавно обвалился. Может так статься, что мы истратим все припасы, но ничего не найдем.

– Не переживай, – успокоил его Чэнь Гун. – Перед тем как отправиться сюда, я видел примерную карту Жоцяна тех времен и в общих чертах представляю, где начинается тот путь. Некогда жители Жоцяна построили в северной части своей столицы алтарь, проход должен начинаться сразу под ним. Иными словами, сейчас требуется лишь отыскать северный алтарь, а там дальше посмотрим.

Тут он обернулся и обратился скорее к своим спутникам, нежели к Шэнь Цяо:

– Здесь водятся чудовища. Те твари, с которыми мы недавно столкнулись, больше всего походят на обезьян. Должно быть, они живут тут испокон веку. Глаза их видят во мраке, слух чрезвычайно остер, к жизни в темноте они привычные. Силой и ловкостью они не уступают мастерам боевых искусств, а потому будьте осторожнее, не повторяйте прошлых ошибок.

Остальные тут же поддержали своего повелителя словом. Вероятно, оттого, что отряд Чэнь Гуна уже потерял нескольких бойцов. Мужун Цинь пошел впереди, остальные же растянулись за ним цепью, следуя за огнем горящего запала у него в руке.

Чем больше людей, тем крепче в них чувство, что все стоят друг за друга горой, то есть им есть на кого положиться. С появлением Шэнь Цяо отряду стало гораздо спокойнее. Тем более они воочию видели, как в тогонской столице этот человек в одиночку выстоял против Доу Яньшаня и Юй Ая, ни уступая им ни на шаг, стало быть, даос – один из величайших мастеров своего времени. О гибели Кунье пока что мало кто знал, и когда вести о его смерти разлетятся по всему свету, пожалуй, уже никто не посмеет смотреть на Шэнь Цяо с прежним пренебрежением. Что ни говори, но в цзянху верят лишь в силу и уважают того, кто поудачливее и посильнее других будет. Вот что стоит за всеми возвышенными речами и якобы честными клинками, и ничто больше.

По-видимому, обезьяноподобные чудовища испугались такого большого отряда и показываться пока не смели. Отряд во главе с Мужун Цинем довольно долго не встречал на своем пути никаких препятствий или угроз.

Надо сказать, на краю своей гибели Жоцян был крошечной страной, и столица ее не могла быть крупной. Следовательно, путь от городской стены на юге до северного алтаря обещал быть коротким, однако отряд шел уж слишком долго, и у некоторых ожидаемо закрались сомнения, верно ли они выбрали дорогу. Впрочем, перечить Чэнь Гуну они не смели – уж слишком велика была разница в их положении. Догадавшись, что другие не спросят, Шэнь Цяо поинтересовался:

– Нам еще долго идти?

Чэнь Гун и сам не знал в точности. В конце концов, в циских императорских покоях он видел лишь один-единственный сохранившийся кусочек карты, да и ту рисовали давно, еще во времена династии Хань.

– Должно быть, скоро придем, – без особой уверенности бросил он.

Но только эти слова прозвучали, как кто-то из отряда тихо воскликнул:

– Шестой господин пропал!

И следом раздался крик:

– Что это?!

Дабы сберечь запалы, зажигали только один, и он был у Мужун Циня. Не дожидаясь, когда тот передаст его назад, кто-то торопливо нашарил еще один за пазухой и хотел было его разжечь, но так перепугался, что тот выпал из трясущихся рук прямо под ноги.

Мужун Цин поспешил туда, где раздавались крики, и осветил землю. Как оказалось, на только что упавшем запале сидит темносерый мохнатый паук. Если не считать лапок, размером он был с ладонь взрослого мужчины. На спинке белели три пятна, напоминавшие человеческое лицо с закрытыми глазами. Когда паук шевелил лапками, эти «глаза» как будто открывались и то и дело «моргали». Никто из отряда никогда не видел подобного существа. Не сказать, что они испугались, но вид у паука был до того жуткий и тошнотворный, что у всех волосы встали дыбом.

Кто-то не выдержал и взмахнул мечом – лезвие перерубило паука пополам. И тотчас из рассеченного брюшка хлынула орда мелких паучков и поползла по ногами собравшихся.

– Шестой господин! Это шестой господин!

Кто-то разжег второй запал, и его свет выхватил из тьмы гораздо больше, чем было видно прежде. Глазам присутствующих открылось поистине жуткое зрелище: поодаль лежал мертвец в знакомой всем одежде, однако тело его всюду ссохлось и сморщилось – одна кожа да кости!

– Не дайте этим тварям добраться до кожи! – сурово рявкнул Мужун Цинь.

С этими словами он обнажил меч, засиявший от вложенной в него ци, и в несколько махов расправился с пауками, что норовили вскарабкаться на него и Чэнь Гуна, – те попадали замертво.

Но другим повезло меньше. Паучки быстро бегали, стремительно забирались по штанинам, проникали в малейшие щели и, добравшись до теплой кожи, тут же впрыскивали яд, который лишал человека всякой подвижности. Потому-то несчастные ничего не чувствовали, пока у них высасывали кровь до последней капли, и не могли издать ни звука.

В мгновение ока пали еще двое или трое бойцов. Как оказалось, это были обычные люди не из вольницы-цзянху, что не умели обращаться с ци. Чэнь Гун взял их с собой в качестве слуг на посылках. Не успев дать отпор, несчастные молча рухнули наземь – точно так же, как шестой господин.

Увидев гибель товарищей, остальные уже не допускали ни малейшей небрежности. Все схватились за мечи и принялись неустанно рубить паучков. Одна беда, те были слишком мелкими, к тому же откуда-то высыпали другие взрослые пауки. Темнота усугубляла положение путешественников. Пауки сами по себе были слишком малы, чтобы попасть по ним клинком, но ежели удавалось, из них высыпали совсем крохи, и уберечься от них, уничтожить всех подчистую, едва ли удавалось.

Лишь к Шэнь Цяо, скрывшемуся за световой завесой меча Скорбь гор и рек, не мог подобраться ни один паук: «ци меча» окутывала его и Янь Уши плотным пологом, и так плотно, что и капля воды не просочится. В темноте эта завеса напоминала прозрачный водопад, сияющий ослепительнобелым светом. Таким, что глаз не оторвать.

Пауки явно боялись силы и нападали сугубо на слабых: убедившись, что к Шэнь Цяо никак не подобраться, они бросили его и хлынули сплошным потоком на остальных.

– Прекратите резать этих тварей! – в гневе рявкнул Чэнь Гун на подчиненных. – Огнем их! Сожгите их всех!

Сам он тоже не терял времени зря: сжимая в одной руке меч, другой он поднес горящий запал к земле. Пауки испугались огня и не смели приблизиться к Чэнь Гуну. Часть он успел сжечь живьем. Однако запал не мог гореть вечно, а запас их иссякал. Между тем пауки не кончались: они накатывали на пришлых волна за волной. В конце концов Чэнь Гуну, уже потерявшему нескольких спутников, ничего не оставалось, кроме как велеть:

– Бежим вперед!

Но беда, как известно, не приходит одна. В спины сражающихся ударил порыв ледяного ветра. Никто не успел толком понять, что же приключилось, как вдруг один из них упал с истошными воплями.

– Обезьяны-демоны! Они вернулись! – смертельно побледнев, завопил кто-то в ужасе.

Вскоре отряд Чэнь Гуна понял, что очутился, как говорится, между волком и тигром. Теперь даже если пожелаешь сбежать, ничего не выйдет. Перепугавшись насмерть, бойцы невольно обступили Мужун Циня и Шэнь Цяо, поскольку думали, что эти двое – сильнейшие из них, ведь до сих пор оба умело противостояли всем опасностями и умудрялись оставаться целыми и невредимыми.

Однако Шэнь Цяо, в отличие от них, не считал, что легко преодолевает все преграды. Мало того, что ему нужно было внимательно отбиваться от пауков, так еще на него ринулись два обезьяноподобных чудовища, которым тоже пришлось дать отпор. Также ему требовалось беспрестанно защищать беспомощного Янь Уши. Можно сказать, за этими делами Шэнь Цяо уже разрывался на части и взять на себя больше никак не мог.

Второй противник оказался куда губительнее пауков. Чэнь Гун верно предположил, что эти чудовища довольно долго жили во мраке, отчего научились прекрасно видеть в темноте. Эти коварные охотники до поры до времени таились в ней, хладнокровно наблюдая за жертвами. Дождавшись, когда людей обступят пауки и несчастные потеряют голову от ужаса, забегают кругами, эти мохнатые твари бросились на добычу, дабы одним ударом расправиться с ней.

Вскоре все уголки подземелья наполнились звоном мечей. И весьма скоро бойцы заметили, что их мечи не могут пронзить грудь ни одному чудовищу. Как будто ни одно острие было не в силах достичь цели, из чего следовала догадка: либо мечи натыкались на кожу твердую как железо, либо обезьяноподобные существа оказались невероятно ловкими и верткими и беспрестанно уворачивались. До чего же трудная битва! С одной стороны – ядовитые кровососущие пауки, с другой – неутомимые дикие обезьяны. Всего несколько стычек – и весь отряд выбился из сил и получил множество ран. Вдобавок когти мохнатых тварей, судя по всему, покрывал неведомый яд: даже царапины горели огнем и приносили жуткую боль.

– Обезьяны – естественные враги пауков. Как только они появились, пауки сразу же отступили, – вдруг заметил Янь Уши.

Голос его раздавался хрипло и слабо, без прежней самоуверенности человека, кому все подвластно. Но в тоне по-прежнему звучала сила, и она заставляла к нему прислушиваться.

Его слова поразили бойцов. Кое-как отбившись от обезьян, они глянули под ноги и обнаружили, что пауки, от чьего вида кровь стыла в жилах, куда-то поисчезали. А без них стало значительно легче – будто камень с души свалился. Все разом приободрились, наполнили мечи истинной ци, и вскоре ее потоки омыли пещеру. Острия так и мелькали, вынуждая чудовищ отступить.

Но увы, их натиск вскоре был остановлен. Внезапно во тьме раздался долгий протяжный звук, словно плач безутешной вдовы, что убивается по своему супругу. Заслышав его, обезьяны приободрились и ринулись в безумную атаку, став куда яростнее прежнего. Некоторые из них были ранены истинной ци, но, презрев страх и боль, тоже бросились вперед, намереваясь, как видно, сражаться до последней капли крови.

– Похоже, ими командует вожак. Нужно его победить, и тогда они отступят, – угадал Шэнь Цяо и, повернувшись к Янь Уши, велел:

– Ступайте к Чэнь Гуну и Мужун Циню, укройтесь за их спинами, а я попробую отыскать вожака. Какое-то время мне будет не до вас.

Янь Уши в знак согласия хмыкнул и без лишних слов подчинился.

Друзьями они никогда не были, но и врагами их не назовешь. Разумеется, нрав нынешнего Янь Уши значительно отличался от изначального, но оба все же имели общую черту – равнодушие. Скажи он Шэнь Цяо что-то в духе «Будь осторожен», и даос бы безмерно удивился.

Убедившись, что Янь Уши нашел временное укрытие в расщелине за выступом, Шэнь Цяо махом воспарил на стену, используя ее выступающие изломы как опору. Он то поднимался, то опускался, прыжками продвигаясь в ту сторону, откуда донесся странный звук. Вскоре он скрылся в темноте.

Даосские одеяния Шэнь Цяо развевались, ноги касались земли так легко, что и пылинки не поднялось, в руке он держал обнаженный меч. Явись он в таком облике средь бела дня, и, пожалуй, сошел бы за небожителя, чем привлек бы к себе немало взоров. Жаль только, что людей в древнем городе больше не было. А прибывшие были заняты и никак не могли глазеть по сторонам. Их заботило сугубо одно: лишь бы выжить. Разве что Янь Уши пристально смотрел ему вслед. Проводив исчезающий во мраке белый силуэт, он и не подумал искать защиты у Чэнь Гуна и Мужун Циня, как велел Шэнь Цяо, а выбрался из своего укрытия, обошел сражающихся по широкой дуге и углубился во мрак. Не то что Шэнь Цяо, но и все остальные не заметили его исчезновения.

Между тем даос, закрыв глаза и навострив уши, всячески стремился найти вожака обезьяноподобных чудовищ. Однако тот, проревев, больше не подавал голоса, и Шэнь Цяо пришлось его искать, полагаясь сугубо на память и чутье.

Звон мечей внизу все больше и больше отдалялся от него. Шэнь Цяо затаил дыхание, сливаясь воедино с разрушенными стенами и разбитой черепицей за собой, вслушиваясь в тишину, пытаясь прочувствовать неизвестность, скрытую в темноте.

И вдруг снова раздался рев!

Сперва протяжный и тоскливый, затем он сделался пронзительным и резким, словно сигнал горна, и, повинуясь ему, обезьяны внизу вновь пришли в неистовство и яростно ринулись на отряд Чэнь Гуна.

Время пришло!

Лязгнул клинок со звоном чистым, словно крик птенца феникса, Скорбь гор и рек покинул ножны! Легко оттолкнувшись одним носком, Шэнь Цяо бросился во мрак. Во тьме ему не на что было опереться, но он воспарил и замер на месте. Следом Шэнь Цяо сделал простой, но невообразимо быстрый взмах – сияющая «ци меча» окутала все его тело, и даос пересек пропасть белой радугой, мелькнувшей где-то в вышине. В белом сиянии разлился пурпур, точно благовещее предзнаменование победы. Сверкнул клинок – и устремился прямо к источнику звука!

На полпути к цели меч засиял еще ярче, и обезьяна, как всякий зверь, почуяла опасность. Но она была ни много ни мало вожаком стаи, много лет безраздельно властвовала над развалинами древнего города, и, когда кто-то посмел бросить вызов ее могуществу, ею двигало вовсе не желание обратиться в бегство, а гнев. Вожак яростно бросился на Шэнь Цяо.

Свет озарил противника, и Шэнь Цяо с удивлением обнаружил, что вожак отличался от своих сородичей: тело обезьяны венчала человеческая голова. Горящие зеленым огнем глаза с дикой злобой уставились на Шэнь Цяо. Но не мохнатое человеческое лицо привлекло внимание Шэнь Цяо, а исходивший от острых когтей отчетливый запах крови, к которому примешивался какой-то трудноописуемый странный аромат. Шэнь Цяо вдруг вспомнил его: такой же запах стоял там, где погибали пауки. И он обо всем догадался.

Обезьяны уже давно жили под землей, и никакой другой пищи для них, кроме пауков, здесь не было. Со временем обезьяны стали естественными врагами пауков, потому-то те и разбежались, чуть только они появились. Столько лет поедания одних только пауков… Неудивительно, что отряд Чэнь Гуна для обезьян – самый настоящий пир, вот они и сбежались к новым жертвам, без устали их преследуя.

Не представляя, сколь могучей окажется «ци меча», вожак тяжестью горы обрушился на Шэнь Цяо. Обезьяна, как видно, решила, что раз ее мех и кожа крепкие, как металл, то она может не бояться неведомого врага, и смело занесла когтистую лапу. Пахнуло кровью. Удар был такой силы, что, попади лапа в цель, мозги несчастной жертвы забрызгали бы все вокруг.

Противники столкнулись лицом к лицу. Истинная ци, что окутывала сияющий меч, рассекла мех и пронзила кожу на груди обезьяны. Лезвие вонзилось в плоть на целый цунь.

Вожак перепугался, рассвирепел и пронзительно взревел. Услышав его, обезьяны, что взяли в кольцо отряд Чэнь Гуна, мигом оставили людей и помчались вверх по стенам, со всех сторон сбегаясь к Шэнь Цяо!

Обезьяны отличались не только огромной силой, но и ловкостью, к тому же их шкуры были тверже железа, и обычное оружие не могло причинить им вреда. Скорбь гор и рек не пронзил бы плоть вожака, если бы не вложенная в клинок истинная ци. В сражении один на один Шэнь Цяо, безусловно, выстоял бы, но, если сбежится целая стая, даже наставник Сюэтин с его высочайшим мастерством долго не продержится.

Потому Шэнь Цяо тут же опустил меч и отступил. Но взбешенный раной вожак не собирался так просто его отпускать. Он не только сам бросился на человека, но и взревел, веля остальным обезьянам нападать на Шэнь Цяо со всех сторон.

Увидев, что Шэнь Цяо отвлек всех обезьян на себя, Мужун Цинь поспешил сказать Чэнь Гуну:

– Повелитель, надо немедленно уходить!

– Нет, – возразил Чэнь Гун. – Надо помочь Шэнь Цяо!

– Повелитель? – Мужун Цинь немного удивился такому приказу.

Чэнь Гун нахмурился.

– Все мы заняты одним делом, и раньше Шэнь Цяо выручал нас! Если можешь помочь в ответ – помоги!

С этими словами он сам первым запрыгнул наверх с мечом в руке.

Делать нечего, пришлось Мужун Циню, а затем и всем прочим следовать за Чэнь Гуном. Приказ они исполняли неохотно, стиснув зубы.

Получив от Шэнь Цяо рану, вожак обезьян возненавидел Шэнь Цяо лютой ненавистью. Он только и желал, что растерзать его в клочья. Прочие обезьяны, понукаемые вожаком, тоже стремительно набросились на Шэнь Цяо. Вмешательство Чэнь Гуна и его людей только еще больше обозлило и раззадорило обезьян: они дрались отчаянно, ничуть не страшась гибели. Чэнь Гун на миг отвлекся – и тут же когти обезьяны глубоко разодрали ему предплечье.

– Повелитель! – в тревоге вскричал Мужун Цинь.

Уведя господина из-под удара, он принялся накладывать лекарство на рану Чэнь Гуна. Завидев, что он пострадал, остальные тоже отступили, поскольку и не думали рваться помогать Шэнь Цяо. Их с самого начала ничто не связывало. И неважно, что он попал в смертельную ловушку, следуя расхожей мудрости «ловишь разбойников – начинай с главаря», надеясь устранить главную угрозу и так покончить с обезьянами, дабы спасти всех.

– Повелитель, время не ждет! – шепнул Мужун Цинь Чэнь Гуну. – Как только эти обезьяны-демоны убьют Шэнь Цяо, они придут за нами, и тогда пиши пропало! Нужно как можно скорее уходить!

Немного помолчав, Чэнь Гун согласился:

– Уходим!

Перед уходом он обернулся и бросил взгляд наверх: среди беснующихся и дико визжащих обезьян то и дело мелькал свет «ци меча». Незадолго до кровавой схватки он казался яростным и беспощадным, но теперь казался одиноким и беспомощным. Кто знает, долго ли продержится Шэнь Цяо?

Размышлять об этом Чэнь Гун не стал. Он отвернулся и, уже не оглядываясь, ушел вместе с Мужун Цинем и остатками отряда.

Убив двух обезьян, Шэнь Цяо вдруг понял, что силы его на исходе. Он все же не смог достичь пика своей мощи – прошло слишком мало времени. Вдобавок обезьяны, словно обезумев, рвались к нему напролом, кидаясь прямо на лезвие меча, наполненного ци. Одни падали, но другие приходили им на смену. К тому же он не мог вечно поддерживать «ци меча».

Но вот Скорбь гор и рек рассек грудь одной из обезьян, и в лицо Шэнь Цяо брызнула отвратительная вонючая кровь. Его тут же затошнило, и он на миг утратил бдительность.

Пока другие обезьяны неустанно атаковали Шэнь Цяо, вожак ничего не предпринимал, поджидая подходящего случая. И вот, заметив, что враг отвлекся, он тут же воспользовался этой возможностью и ринулся на Шэнь Цяо. Схватив даоса, вожак толкнул его назад!

Вожак сжимал Шэнь Цяо в своих объятиях мертвой хваткой, и вырваться тот никак не мог. Он толкал и толкал даоса, пока тот не потерял опору под ногами, не оступился и не завалился спиной в пропасть. Вожак обезьян тут же отпустил его и что есть силы пихнул вниз, пока другие обезьяны придерживали его за хвост. Когда задумка удалась, он громко завизжал, словно празднуя свою победу.

Рухнув с высоты, Шэнь Цяо попытался использовать клинок, дабы остановить падение. Клинок впился в камень и стал чертить длинную борозду. Но вес Шэнь Цяо был слишком велик, остановиться не удавалось, и от лезвия Скорби гор и рек так и летели искры. Пока он падал, Шэнь Цяо казалось, что он проваливается в самую настоящую бездну. Он даже представить не мог, когда доберется до дна. Рука, сжимающая рукоять меча, уже онемела, раны, полученные в схватке с обезьянами, горели огнем, да так, что казалось, их облили крутым кипятком. Мука была нестерпимой.

Шэнь Цяо глянул вниз и приметил на дне что-то, светящееся красным. Что именно – он и предположить не мог.

К тому времени рука его затекла, и он невольно допустил оплошность: Скорбь гор и рек не удержался в стене, и Шэнь Цяо уже без всякой опоры полетел прямо вниз. Но как только это случилось, кто-то схватил его за другую руку!

Шэнь Цяо задрал голову и увидел невесть откуда взявшегося Янь Уши. Чтобы поймать своего спутника, тот наполовину свесился через край какого-то выступа.

– Держись крепче! – бросил он Шэнь Цяо.

Благодаря его помощи Шэнь Цяо получил краткую передышку. Придя в себя, он с силой вонзил Скорбь гор и рек в стену, оперся ногой на крошечный выступ и одним рывком прыгнул вверх, в убежище Янь Уши.

Это оказалась трещина, которая многие годы мало-помалу расползалась в многовековой стене. Бури захоронили город под песками, и за столько лет он уже стал единым целым с подземельем.

Не дожидаясь вопросов Шэнь Цяо, Янь Уши пояснил сам:

– Должно быть, внизу тот самый алый халцедон, который ищет Чэнь Гун.

Во время падения Шэнь Цяо думал лишь о том, как бы вогнать меч поглубже в стену, а что там внизу, его интересовало мало. Но теперь, поглядев в пропасть, он и в самом деле увидел темновато-алое свечение, разливающееся повсюду. При свете солнца сияние кристалла утратило бы свою яркость, но во тьме прозрачный камень сверкал игрой переливов, подсвечивая лица красным.

Отдохнув, Шэнь Цяо и Янь Уши начали спускаться и с тех пор повернули не один раз. И по обеим сторонам пути светился халцедон. Видно, он слишком глубоко залегал в горной породе – просто так не вытащить.

Спору нет, халцедоны действительно прекрасны, но зачем они понадобились Чэнь Гуну? Он был любимцем императора Ци, купался в роскоши и почестях. Даже Мужун Цинь теперь был в его распоряжении, служил ему верой и правдой, не говоря уж о несметных богатствах. Прежний Чэнь Гун ничего не имел за душой, он мог бы рискнуть жизнью ради халцедона, но у нынешнего было все. Так зачем же он стремился сюда, не останавливаясь ни перед какими опасностями? Разве что у него была какая-то иная цель? Шэнь Цяо чувствовал, что Чэнь Гун сильно изменился с того дня, как они распрощались, и о его нынешних мыслях и намерениях нельзя судить, опираясь на представления о прежнем нищем юноше.

С этими мыслями он отвел глаза от халцедона и обернулся к Янь Уши. – Премного благодарен вам. Как вы здесь оказались?

– Тут есть прямой спуск вниз, – невпопад заметил тот.

– Вы его уже опробовали? – удивился Шэнь Цяо.

– Близко не подходил. Его охраняли две обезьяны, – пояснил Янь Уши.

– А нефритовую цистанхе вы видели?

Янь Уши лишь утвердительно хмыкнул.

Шэнь Цяо осмотрел себя: он получил больше десятка ран, крупных и совсем мелких. Часть, судя по всему, оставили когти обезьян, когда он защищал Янь Уши, другую же он получил, упав с высоты. Впрочем, все они были поверхностными. И даже если когти обезьян и в самом деле покрыты ядом, в кровь едва ли попало много, и ток истинной ци вскоре вынесет эти капли. Чэнь Гун и его подчиненные получили куда более тяжкие раны.

– Живущие здесь обезьяны столетиями не видели дневного света, – снова заговорил Янь Уши. – Они выжили, поедая человеколицых пауков и нефритовую цистанхе, и оттого их шкуры настолько прочны, что их ничто не может проткнуть, кроме меча, наполненного ци. К тому же они проворны, как ласточки. Вот отчего с ними сложно совладать.

Но вместо того чтобы пасть духом от этих сведений, Шэнь Цяо приободрился:

– Пойдемте. Раз уж мы забрались сюда и оказались в шаге от цели, нужно добыть нефритовую цистанхе и поскорее исцелить ваши раны!

Янь Уши в удивлении покосился на него.

– Тебе разве не нужно передохнуть?

Шэнь Цяо покачал головой.

– Первым делом надо забрать нефритовую цистанхе – мало ли что может случиться потом, если мы снова столкнемся с Чэнь Гуном и его людьми.

Янь Уши кивнул и без лишних слов бросил:

– Иди за мной.

Он пошел вперед, указывая дорогу, и Шэнь Цяо последовал за ним.

Вскоре алое свечение за их спинами совсем померкло, дальше дорога снова лежала во мраке. Оба старались ступать легко, лишь одежда чуть шуршала в темноте да слышалось дыхание двух идущих друг за другом людей. Со стороны эти звуки могли вызвать превратное впечатление, но на деле между путниками царила полная отчужденность.

Путь вышел коротким, но извилистым, со множеством поворотов. Янь Уши, уже побывавший здесь, ступал уверенно и ничуть не задерживался. Прошло всего ничего времени – едва ли палочка благовоний догорела бы до середины, – как вдруг он замер на месте. Если бы Шэнь Цяо зазевался, он бы непременно ткнулся носом в его спину.

– Впереди… – обернувшись, зашептал Янь Уши, но…

…не успел он договорить, как пахнуло кровью! Шэнь Цяо дернул его к себе за спину, притом вынимая правой рукой меч. Вскинув его, он защитился от возможной атаки.

Внезапно что-то тяжелое рухнуло ему на голову, но Шэнь Цяо был настороже и вовремя отступил на три шага. Как оказалось, это была обезьяна. Увидев, что промахнулась, она заверещала, попятилась, но тут же снова бросилась на него. И она была не одна. Следом на даоса кинулась другая.

Всюду царила кромешная тьма, Шэнь Цяо ничего толком не видел, зато другие его чувства необычайно обострились. Отступив от противников на несколько шагов, он остановился, поджидая, когда обе обезьяны разом набросятся на него. Его меч наполнился истинной ци и засиял, точно белая радуга. Этот свет застал чудовищ врасплох: они не заметили выпад клинка и завизжали, когда тот пронзил их кожу. Впрочем, они не испугались, а, разъярившись, снова набросились на Шэнь Цяо.

– Я отвлеку их, – крикнул Янь Уши даос. – А вы сорвите нефритовую цистанхе!

Но просить его вовсе не требовалось. Янь Уши и так уже нагнулся и вырвал с корнем несколько растений с беловатыми плодами, напоминающих алоэ. Они росли в узкой расщелине прямо над кристаллами халцедона. Изначально растения имели серовато-белый оттенок, но в сиянии халцедона сделались красноватыми. Чуть только стебли надломились, как выступил молочный сок и повеяло слабым нежным ароматом.

Согласно легендам, нефритовая цистанхе была бесценным растением, настоящей святыней, чья целебная сила считалась поистине чудотворной. Пожалуй, даже в императорском дворце не нашлось бы такого сокровища. Однако Янь Уши для себя сорвал только несколько побегов. Поглядев с края пропасти на халцедон внизу, он вдруг сотворил нечто совершенно неожиданное: вырвал все остальные побеги, на которых были плоды, без жалости растоптал и швырнул в пропасть. В тусклом красноватом свечении от плодов нефритовой цистанхе скоро не осталось и следа.

Только Янь Уши успел покончить с побегами, как из другого прохода донесся торопливый топот. Насилу отбившись от обезьян, отряд Чэнь Гуна нарвался на стаю человеколицых пауков, однако на сей раз схватка продолжалась недолго: людей снова нагнали обезьяны, и несчастным ничего не оставалось, кроме как бежать, отбиваясь на ходу от мохнатых чудовищ. Выискивая, где можно укрыться от бесконечных напастей, они набрели на расщелину, где неожиданно наткнулись на потерявшихся союзников.

– Монах Шэнь?! – вскричал Чэнь Гун, и в его возгласе было столько изумления, что совершенно ясно: он не мог поверить своим глазам. Он-то думал, что старый знакомец погиб, когда на него накинулась целая стая обезьян. Но вот он жив и, мало того, добрался до места раньше них.

Но времени терзаться угрызениями совести или задаваться вопросами у него и всех остальных не было. За ними гнались обезьяны, а впереди поджидали еще две – завидев отряд, те тут же бросились на них, чем облегчили Шэнь Цяо дело.

Чэнь Гун же и его люди проклинали свое невезение: им-то думалось, что все трудности и горести остались позади, осталось только завладеть халцедоном, а оказалось, что им предстоит еще один ожесточенный бой. Обезьяны показали себя дерзким, упрямым и весьма свирепым противником. Пока они не побеждены, нечего и мечтать забрать халцедон, не говоря уж о том, чтобы выбраться из руин подземного города.

Деваться было некуда, людям вновь пришлось обнажить мечи и вступить в схватку с обезьянами. К счастью, у этих двух шкура оказалась не столь прочна, как у остальных сородичей, к тому же сражение с людьми порядком затянулось, обезьяны начали выбиваться из сил, и вскоре обе с перерезанными шеями оказались у ног Мужун Циня и Шэнь Цяо.

Природа обезьян сходна с природой людей: те и другие обладают известной трусостью. Завидев, что двое из них погибли, остальные, страшась той же участи, уже не смели нападать так отчаянно, как прежде. Лишь вожак пришел в ярость и бросился на людей как бешеный.

Но как бы он ни бесновался, людям удалось переломить ход боя в свою пользу. Сражаясь с обезьянами столько времени, они постепенно выработали верную тактику и теперь не стремились к противостоянию лицом к лицу. Шея оказалась самой мягкой и уязвимой частью тела у обезьян, а потому отряд решил всякий раз выжидать подходящего момента и целиться туда острием меча. В таком случае, даже если не удастся обезглавить обезьяну, шея и глотка у нее будут повреждены, она не сможет дышать и неизбежно погибнет.

Догадавшись, как следует действовать, люди вскоре стали изничтожать обезьян одну за другой. С каждой они расправлялись сравнительно скоро – не успела бы и палочка благовоний догореть. Убедившись, что опасность миновала, Чэнь Гун неспешно отступил от сражающихся и подошел к краю пропасти.

Кристаллы халцедона росли всего на расстоянии двух-трех чжанов от края. Для того, кто владеет цингуном, высота, можно сказать, невеликая. При виде них Чэнь Гун страшно разволновался. Шутка ли! Он прибыл сюда издалека, из самой империи Ци, в пути едва ли не расстался с жизнью, и все ради этих алых кристаллов! Однако он взял себя в руки и отбросил ненужное волнение. Прежде всего, ему следовало узнать, как обстоят дела у его спутников.

И тут оказалось, что от его прежнего отряда остались лишь трое, не считая его самого: Мужун Цинь и Мужун Сюнь – те приходились друг другу дядей и племянником, – а также человек по имени Са Куньпэн. Все они были лучшими бойцами у него на службе, однако окончательно перебить обезьян они еще не успели и отвлечься на приказ своего повелителя не могли. Сгорая от нетерпения, Чэнь Гун не стал их ждать и сам отправился посмотреть на кристаллы вблизи, для чего в несколько прыжков спустился вниз по отвесной стене.

Внизу не было ни обезьян, ни пауков – лишь теснились скопления кристаллов халцедона. Их красное свечение не слепило глаза и не навевало мысли об алой крови, а пробуждало смутное чувство покоя и умиротворения. Изнемогая от волнения, Чэнь Гун протянул к ним руку и осторожно коснулся. Его пальцы отразились в сверкающих прозрачных и весьма гладких гранях. Постепенно восторг Чэнь Гуна спал, и он оглянулся по сторонам.

Вскоре он рассудил так: кристаллы выросли здесь сами собой, следовательно, отличаются беспримерной крепостью и твердостью – извлечь их будет нелегко. Пожалуй, понадобится несколько десятков, а то и сотен человек с острыми топорами, и то им придется довольно долго неустанно долбить камень, дабы преуспеть в своем начинании. Другое дело, что Чэнь Гун не собирался добывать халцедон и забирать его с собой. Спору нет, то был редчайший и драгоценный камень, но его цель была иной.

Он снял со спины меч Тайэ, иначе известный как Великая опора, размотал его, отыскал кристалл халцедона с самой острой гранью и поместил на эту грань стык между рукоятью меча и лезвием. С тихим щелчком стык разломился. Какое несчастье! Знаменитый меч, о котором не одно поколение ходили легенды, развалился надвое!

Однако Чэнь Гун ничуть не опечалился этому а, наоборот, возрадовался. Отбросив лезвие в сторону, он осторожно извлек из рукояти шелковый свиток. Весь он был испещрен мелкими иероглифами. Развернув ткань, Чэнь Гун так и застыл посреди кристаллов халцедона, внимательно пробегая глазами от строчки к строчке, и чем дольше он читал, тем больше светился от счастья.

Но тут он переменился в лице и, опустив голову, поглядел на свою правую руку. Кисть совсем посинела, и, судя по всему, эта синюшность ползла все выше и выше. Притом рука болела просто нестерпимо, словно ее кололи тысячи иголок. Вместе с болью пришел и сильный зуд, до того мучительный, что Чэнь Гун не утерпел и почесал руку, но легче от этого не стало. Даже когда он разодрал кожу до крови, зуд не ушел. Казалось, под кожей завелись тысячи насекомых и беспрестанно жалят его, причиняя жуткую боль. Вместе с тем на руке проступили вены, извивающиеся по ходу кровотока, и их контуры постепенно ползли все ближе и ближе к запястью.

Нетрудно догадаться, что с ним приключилось: он отравлен. Заметив беду, Чэнь Гун наскоро принял несколько снадобий, но ни одно из них ничуть не помогло. Перепробовав все, он решил понадеяться на Мужун Циня: у того могло оказаться нужное противоядие. Теперь у Чэнь Гуна все мысли были об одном – лишь бы выжить.

В несколько прыжков он поднялся обратно на площадку над обрывом и увидел, что к тому времени Мужун Цинь с Шэнь Цяо истребили уже большую часть обезьян и вынудили вожака и остальных отступить, а Янь Уши привел в действие какой-то механизм в стене. Люди попятились, и огромный запирающий камень вдруг спустился откуда-то сверху, отделяя маленький отряд от обезьян. Наконец-то все смогли перевести дух. Правда, Чэнь Гуну до обезьян уже не было никакого дела – его волновал сугубо яд в собственной крови.

Завидев на лице повелителя страх, Мужун Цинь поспешил к нему на помощь.

– Живей! При тебе же есть противоядия? – поторопил его Чэнь Гун.

Взгляд Мужун Циня упал на его кисть, и следом испуг исказил черты этого достойного мужа.

– Господин, что это?! – вырвалось у него.

Между тем синюшность уже распространилась выше запястья.

– Противоядие!!! – чуть ли не прорычал Чэнь Гун.

К несчастью, пилюли Мужун Циня мало чем отличались от тех, что взял с собой Чэнь Гун. Проглотив несколько из них и обнаружив, что они бесполезны, его повелитель пришел в отчаяние. Он даже поверить не мог, что, приложив столько сил и наконец-то добравшись до цели, вот-вот умрет.

– Быть может, монаху Шэню известно, как вывести яд? – наконец хрипло спросил он.

Как утопающий, Чэнь Гун был готов ухватиться за последнюю соломинку. Он обратил на даоса взгляд, в котором светилась надежда. Да только Шэнь Цяо понятия не имел, как Чэнь Гуна отравили. Он лишь видел, что тот спустился со скалы вниз, а когда вернулся обратно, его рука уже выглядела скверно.

– Внизу было что-то ядовитое? – спросил он.

– Кристаллы халцедона! Кристаллы халцедона крайне ядовиты! – воскликнул Чэнь Гун. – Ты можешь меня спасти? Говорят, никто не сравнится с адептами Сюаньду в деле приготовлении снадобий! Ты же был там настоятелем, несомненно, знаешь множество разных способов! Если ты спасешь меня, я тебе за это все отдам!

Шэнь Цяо покачал головой.

– Ты вынудил меня отправиться с тобой, и я собирался в дорогу второпях. Никаких противоядий я не готовил.

Но Чэнь Гун решил, что тот просто не желает ему помогать. Вспомнив кое о чем, он вытащил из-за пазухи резной нефрит, по всем признакам явно парный, и бросил его Шэнь Цяо, после чего торопливо объяснился:

– На самом деле я велел отпустить старика еще до того, как ты согласился отправиться со мной. Сейчас он, должно быть, уже дома вместе со своей внучкой. Если ты все равно не веришь мне, то можешь показать эту половинку парного нефрита на постоялом дворе Приходящих облаков, что расположен в столице. Я заплатил хозяину, чтобы тот ненадолго задержал старика. Даже если он его еще не отпустил, то с этим нефритом ты можешь сам приказать ему освободить пленника. Знаю, ты благородный человек, в прошлом ты не раз спасал меня. Сейчас я вынудил тебя отправиться со мной лишь потому, что у меня не было другого выхода, но я не хотел никому причинять вреда. Прошу тебя, помоги мне в память о нашей прежней дружбе!

Говорил он очень быстро. Видно, и в самом деле страшно переживал. – У меня и правда нет противоядия, – с сожалением ответил Шэнь Цяо.

Услышав его ответ, Чэнь Гун мертвенно побледнел. Он попытался изгнать яд из тела посредством внутренней ци, но та лишь, наоборот, разогнала его по жилам. Видя, что синюшность уже почти дошла до локтя, Чэнь Гун скрипнул зубами.

– Отруби мне руку, – приказал он Мужун Циню. – Живо!

И тут вдруг заговорил скрытый в полумраке Янь Уши:

– Отчего же не спросишь у меня, есть ли противоядие?

Чэнь Гун впился в него взглядом.

– Глава Янь знает способ?

– Во время стычки с обезьянами, вы, быть может, заметили, что на когтях у них яд, – начал издалека Янь Уши. – Стоит им оцарапать человека, как рана воспаляется и начинает зудеть.

Он говорил неторопливо, размеренно, и его явно ничуть не волновало то, что Чэнь Гун отравлен. Он держался так лениво и беззаботно, словно ему и вовсе не было до того дела.

– Чтобы когти оставались настолько острыми, их нужно часто точить, – продолжал Янь Уши. – Разных горных пород тут не так уж много, а потому наилучший выбор для них – тот самый халцедон, который они и охраняют. Они постоянно точат об него когти, однако яд на них не действует. Это значит, что где-то поблизости, не дальше одного ли, есть то, что противодействует яду. Точно так же противодействуют друг другу пауки и обезьяны.

Из всей речи Янь Уши Мужун Цинь сразу выхватил суть:

– Глава Янь имеет в виду, что от яда, которым отравлен повелитель, есть противоядие?

– Нефритовая цистанхе! – осенило Чэнь Гуна. – Это же нефритовая цистанхе! Поищите ее вокруг, живо!

Весь маленький отряд бросился к краю обрыва, внимательно осмотрелся и действительно обнаружил нефритовую цистанхе.

– Повелитель, нашли! – радостно оповестил Мужун Сюнь.

Шэнь Цяо не удержался и бросил взгляд на Янь Уши: тот стоял в полумраке, спрятав руки в рукава, и явно не собирался говорить ничего сверх сказанного.

– Несите сюда! – приказал обрадовавшийся Чэнь Гун.

Мужун Цинь вместе с племянником срезали все стебли цистанхе и принесли Чэнь Гуну. Тот, недолго думая, разом все проглотил.

Но чуда не произошло. Спустя четверть часа рука Чэнь Гуна болела и зудела по-прежнему, а синюшность поднималась все выше и выше, уже миновала локоть и грозила в скором времени добраться до плеча.

Мертвеннобледное лицо Чэнь Гуна ярко оттеняло синюшность его руки.

И тут снова медленно заговорил Янь Уши:

– Нефритовая цистанхе действительно способна обезвредить этот яд, но стебли и листья ее бесполезны – противоядием могут служить только плоды. Именно потому что обезьяны поколениями ели плоды нефритовой цистанхе, им не страшен ни яд халцедонов, ни яд пауков, и они могли здесь выжить. Раз когда-то здесь находился алтарь Жоцяна, то, кто знает, быть может, народ Жоцяна специально обучил обезьян стеречь халцедон. Вы же видели вожака – у него проявляются человеческие черты лица, что говорит о необыкновенном разуме и хитрости.

Это замечание было само по себе занимательным, вот только сам Янь Уши говорил чрезвычайно медленно, с особенным безразличием, да и Чэнь Гун был явно не в духе, чтобы слушать подобные соображения о прошлом каких-то чудовищ. Он умирал от яда в руинах древнего города, однако не мог приказать Мужун Циню схватить наглеца, ведь этот наглец сейчас держал в своих руках его жизнь. Чэнь Гуну ничего не оставалось, кроме как подавить гнев и проглотить обиду.

– Похоже, глава Янь уже сам собрал все плоды нефритовой цистанхе? – догадался Чэнь Гун. – Уж не знаю, что вы у меня потребуете, но я сделаю все, лишь бы вам угодить. Все, что в моих силах, лишь бы вы поделились со мной.

– Ты знаешь, чего я от тебя хочу, – ответствовал Янь Уши.

Он просто не хотел говорить об этом прямо.

Чэнь Гун хорошо знал Шэнь Цяо и понимал, что этот даос – человек во всех отношениях благородный, а благородного человека легко обмануть. Вот почему Чэнь Гун без всякого труда брал над ним верх. Но с Янь Уши такое не провернешь. Он славился своей дерзостью и непредсказуемостью, понять умом его было попросту невозможно. Даже весть о том, что он жив, никак толком не используешь. Против Янь Уши у Чэнь Гуна не было никаких преимуществ, тогда как тот завладел всеми плодами нефритовой цистанхе – единственной его надеждой на спасение.

– Если глава Янь не хочет говорить прямо, то мне-то откуда знать? – сделал последнюю отчаянную попытку Чэнь Гун.

– Хочешь проверить, успею ли я уничтожить плоды до того, как твои псы ринутся в бой сломя голову? Если ты готов поставить на кон жизнь, отговаривать не стану, – холодно откликнулся Янь Уши.

Услышав, что его замысел раскрыли, Мужун Сюнь был вынужден отступить. Как бы он ни кипел от гнева, а нападать на этого сумасброда не следовало.

Чэнь Гун скрипнул зубами и наконец спросил:

– Вам нужно то, что сокрыто в мече Тайэ, иначе известном как Великая опора?

Янь Уши многозначительно промолчал.

Делать нечего, Чэнь Гун здоровой рукой извлек из-за пазухи шелковую цзюань и отдал ее Янь Уши.

– А нефритовая цистанхе?

Забрав цзюань, Янь Уши откуда-то выудил плод и бросил его Чэнь Гуну. Тот был весьма недоволен тем, как все обернулось, и не удержался от вопроса:

– Вы уже давно догадались, зачем я сюда шел, и потому намеренно опередили нас? Посрывали все плоды цистанхе и решили их повыгоднее выменять?

Завладев отрезом шелка, Янь Уши, похоже, пребывал в хорошем расположении духа и соизволил ответить:

– Меч, зовущийся Великой опорой, некогда принадлежал роду Се из округа Чэнь. Рукоять его полая, но выкована из редкого исключительно прочного железа. Дабы спрятать нечто в рукояти, надобно расколоть меч с помощью необычного камня из чужедальних земель, а затем его перековать, что потребует огромных усилий. Многие годы о мече никто ничего не слышал, и вот наконец он объявился в Фусычэне.

Съев плод нефритовой цистанхе, Чэнь Гун несколько оправился. Но чтобы избыть яд полностью, требовалось время, и ему ничего не оставалось, кроме как сидеть на месте и развлекать себя разговорами.

– Потому-то, углядев у меня меч, вы сразу поняли, что кто-то уже вскрывал его и перековывал, – лениво добавил Чэнь Гун. – Услышав, что я отправляюсь в Жоцян на поиски халцедона, вы мигом догадались, что я хочу изъять его содержимое. Вот вы и опередили нас, загодя уничтожили плоды нефритовой цистанхе, оставив при себе несколько, и стали выжидать. И все для того, чтобы выманить у меня цзюань!

Осознав все коварство Демонического Владыки, Чэнь Гун не удержался от усмешки:

– Даже с тяжкими ранами глава Янь по-прежнему вынашивает хитроумные замыслы – куда нам до него!

– Ни стыда ни совести! – вдруг взвился Мужун Сюнь. – Явился пожинать плоды чужих трудов!

Янь Уши лишь криво ухмыльнулся и счел, что пререкаться с ними – ниже его достоинства.

Тем временем Мужун Цинь чуть отклонился в сторону и вдруг ринулся на Янь Уши, собираясь сразить его одним ударом. Но тут неожиданно вмешался Шэнь Цяо: он преградил придворному мастеру путь и выставил поперек груди меч. В следующее мгновение они обменялись несколькими ударами, и Мужун Цинь с изумлением понял, что тот ему ничуть не уступает, чему изрядно подивился.

Он помнил Шэнь Цяо таким, каким тот предстал перед ним в Заоблачном монастыре, – бессильным слепцом, о ком говорят, что он даже курицу связать не сможет. Но вот и года не прошло, а он до того оправился, что теперь никто в цзянху не посмотрит на него свысока.

Пока Шэнь Цяо отбивался, Янь Уши незаметно нырнул во тьму.

– Исчез! – воскликнул Мужун Сюнь, и все обернулись на его голос.

Са Куньпэн было бросился на его поиски, но как ни старался, а найти не мог ни следа.

– Повелитель, кажется, тут есть механизм, но, когда я тяну рычаг вниз, ничего не происходит! – крикнул он.

– Видно, он привел его в действие с другой стороны! – возмутился Мужун Цинь.

За их спинами находился опустившийся блок. Мало того, что выход преграждал огромный, в десять тысяч цзиней камень, так за ними притаилась стая обезьян с вожаком и тысячи ядовитых пауков. Разумеется, маленький отряд в конце концов сумел бы их одолеть, но на это ушло бы слишком много сил. Кроме того, от одной только мысли, как эти крошечные паучата будут ползать по их одеждам, у бойцов волосы вставали дыбом.

Впереди же начинался обрыв с халцедоновыми кристаллами на дне. Все они, безусловно прекрасны, но в пищу не пригодны и к тому же страшно ядовиты. После тех ужасов, что произошли с Чэнь Гуном у всех на глазах, никто больше не решался подходить к ним, дабы не навлечь на себя беду. Иными словами, отряд очутился в ловушке: ни впереди, ни позади хода нет.

– Ну что, Шэнь Цяо, теперь ты доволен?! – взревел Мужун Сюнь, не в силах больше сдерживать пылающий в нем гнев.

Шэнь Цяо ничего не ответил: он отдыхал, прикрыв глаза.

– Первым делом проверьте вокруг, нет ли другого выхода, – негромко распорядился Чэнь Гун. – Если Янь Уши сумел отсюда уйти, то и мы, несомненно, сможем.

Пока Мужун Цинь с остальными ушли на поиски, он повернулся к Шэнь Цяо.

– Прости меня за откровенность, монах Шэнь, но я все выскажу прямо. Сражаясь с пятью величайшими мастерами, Янь Уши получил тяжкие раны, и ты с самого начала мог не брать его с собой для нашего дела. Но лишь только я упомянул, что здесь можно найти нефритовую цистанхе, как ты тут же согласился и упрямо тянул его до этого самого места. Что ни говори, поступок великодушный, от твоей доброты что к друзьям, что к первому встречному можно растрогаться до слез. Но сейчас Янь Уши забрал нефритовую цистанхе вместе с моей цзюанью и ушел, бросив тебя. Даже не позвал тебя с собой, не позаботился, чтобы ты скрылся! Быть может, тебе самому не обидно, но мне за тебя – весьма, и я сполна отплачу за эту несправедливость!

– Если бы я всякий раз ждал платы за доброту, то как сильно бы ты задолжал мне? И чем бы ты отплатил? – спокойно откликнулся Шэнь Цяо. – Как бы ты одолел бродяг в заброшенном храме, если бы я не помог тебе? А после, в Заоблачном монастыре, если бы не я, ты погиб бы от руки Мужун Циня. Как бы ты повелевал им сегодня одним лишь небрежным кивком? И что получил я в ответ? Ты привел Му Типо, взял в плен дедушку Баньны и вынудил меня отправиться с тобой искать древний город Жоцян. Такова твоя справедливость?

Чэнь Гун осекся. Теперь у него язык не поворачивался говорить что-либо о Янь Уши, пытаясь рассорить их с Шэнь Цяо. Тем временем люди Чэнь Гуна возвратились ни с чем и поневоле стали свидетелями разговора между ними.

– Мы с тобой идем разными дорогами, – подытожил Шэнь Цяо. – Различались они прежде, будут различаться и впредь.

Прошлые слова даоса заставили Чэнь Гуна мучиться угрызениями совести, но его вывод, напротив, разозлил этого гордеца, и он с кривой усмешкой сказал:

– Ты столь добродетелен и бескорыстен, но что в этом проку? Своими успехами я обязан себе, добился всего лишь собственными усилиями, так что в этом постыдного? Должен сказать тебе: у меня от рождения есть дар не забывать ничего, что я хотя бы раз увидел или услышал. Пусть тогда, в Заоблачном монастыре, я был совсем неграмотен, но запомнил слово в слово все, что ты прочел вслух. Там было множество мастеров боевых искусств, но как им было догадаться, что какому-то безвестному простолюдину удастся то, что не под силу никому из них! Му Типо свиреп и жесток, если он на кого-то положил глаз, то этот человек не протянет и месяца, и большинство таких несчастных ждет печальный конец. Но благодаря моим способностям я убедил его представить меня императору Ци, и с этого началось мое восхождение.

И Мужун Циню, и другим подчиненным Чэнь Гуна, пусть они беспрекословно подчинялись его приказам, было весьма неловко слушать своего господина, его рассказы о том, как он жил в качестве фаворита высокого вельможи. Но сам Чэнь Гун, видно, ничуть не смущался и говорил с легкостью, просто, с совершенно непринужденным видом.

– Но расположение императора Ци не было моей конечной целью, – продолжал он. – Ни один мужчина в мире не захочет прожить всю жизнь простым слугой, даже если за пологом он играет ведущую роль. Пользуясь благосклонностью императора Ци, я убедил его пригласить мне учителя, дабы тот научил меня читать. Я прекрасно понимал: родовитая знать никогда не признает такого, как я, выходца из низов, но мне и не нужно их признание. На свете есть только два оружия, с помощью которых можно управлять сердцами людей: книга и меч. Потому-то я стремился как можно скорее выучить как можно больше иероглифов и прочесть как можно больше книг. И я преуспел. Как думаешь, Шэнь Цяо, отчего Мужун Цинь и многие другие переметнулись на мою сторону? Из-за богатства и почестей? Вовсе нет! Разве смелость и дерзость не важнее? Империя Ци обречена, и они понимают: как только наши войска потерпят сокрушительное поражение, вся знать, что пока полагается на императора Ци, разбежится кто куда, как мартышки с падающего дерева. С Гао Вэем у них нет никакого будущего, так не лучше ли присоединиться ко мне? По крайней мере, я не таков, как император и большинство вельмож, я хотя бы знаю, на что гожусь. Что до тебя, Шэнь Цяо, то ты, несомненно, добродетелен и бескорыстен, настоящий благородный муж. Будем откровенны: я безмерно восхищаюсь тобой, ведь мне никогда не стать таким же, как ты, – тем, кто платит добром за зло и не знает ни вражды, ни сожалений.

Но благородному человеку не выжить в наше время: его сожрут и даже косточек не оставят. Взгляни на себя! Янь Уши раз за разом тебя предавал, и чем все кончилось? Ты сидишь здесь со мной, то есть со своим врагом, и мы вместе ждем смерти. Не смешно ли?

Шэнь Цяо молча выслушал его и, лишь когда Чэнь Гун закончил свою речь, медленно заговорил:

– Послушай, Чэнь Гун, с самого дня нашего знакомства я понял, что ты отличаешься от прочих. Ты умен, честолюбив и полон сил, не щадишь ни себя, ни других. В это смутное время у тебя есть все возможности стать выдающимся человеком. Благодаря своим способностям ты использовал Му Типо в своих целях и посредством него сумел стать фаворитом императора Ци. Я не стану презирать тебя за это. Ты говоришь о моей добродетели и бескорыстии, потому что где-то глубоко в тебе еще жива совесть, и ты, невольно сравнивая меня и себя, понимаешь, что твой образ действий недопустим, вот и хочешь знать мое мнение. Но у каждого в этом мире свой путь. Просто ступай своей дорогой – к чему оглядываться на других?

Выслушав его наставления, Чэнь Гун какое-то время не мог произнести ни слова, но вдруг разразился смехом и воскликнул:

– Ты прав, совершенно прав! Спасибо, что снял этот камень с моей души! Теперь я непременно смогу подняться еще выше, чем прежде!

– Тогда прими мои поздравления, – ровно откликнулся Шэнь Цяо.

Сказав так, он снова прикрыл глаза, прислонился спиной к ледяному камню отвесной скалы и позволил себе погрузиться в мрак и душой, и телом.

С того дня как Янь Уши отдал его в руки Сан Цзинсина, Шэнь Цяо выучился ничего не ожидать от других, ведь, ничего не ожидая, ты никогда не разочаровываешься и не отчаиваешься. Разумеется, Шэнь Цяо не думал, что Янь Уши бросит его здесь и уйдет, отчего несколько удивился, но вскоре понял, что в этом нет ничего неожиданного, и вернул себе прежнее расположение духа.

Янь Уши всегда был таким. Сколь бы заметно ни менялся его нрав, но основные черты оставались прежними. Как был он равнодушным мерзавцем, что думает только о себе, так и остался.

К тому же часто бывает так, что все старания тщетны и награды за них не последует. Шэнь Цяо уже давно привык к этому, так зачем горевать и говорить о разочаровании?

Тем временем Мужун Цинь и его бойцы обыскали все вокруг и мало-помалу тоже стали впадать в отчаяние. При них был сухой паек, а поскольку мастерам боевых искусств требуется гораздо меньше пищи, чем обычным людям, они понимали, что его хватит надолго. Но не могли же они оставаться тут до конца своих дней! К тому же они сидели в полной темноте под землей, без свежего воздуха, так что, не умерев от голода, они рано или поздно задохнутся.

– Может, я спущусь со скалы вниз и посмотрю там? Вдруг внизу есть проход? – предложил Са Куньпэн.

Немного поразмыслив, Чэнь Гун сказал:

– Хорошо. Внизу много халцедона, но опору найти можно. Будь осторожен, старайся не задеть кристаллы, и тогда все будет в порядке.

Са Куньпэн ответил согласием. К нему присоединился Мужун Сюнь, который был молод и полон сил: ему надоело сидеть сложа руки, и он решил тоже спуститься вниз.

Во время стычек все они получили от обезьян царапины. У кого-то их было больше, у кого-то – меньше, но все они покраснели и опухли. Впрочем, то были лишь поверхностные повреждения, что не представляли большой опасности. Никто из них не нуждался в плодах нефритовой цистанхе. И все же они смазали раны соком, полученным из ее стеблей, и со временем зуд и покраснения прошли.

Когда молодые воины ушли, Чэнь Гун приказал Мужун Циню тоже спуститься вниз и помочь им, а сам обратился к Шэнь Цяо:

– А ты что будешь делать, когда мы выберемся?

Услышав вопрос, тот медленно разомкнул веки. В его глазах не было ни тени замешательства. Он не волновался ни за себя, ни за Янь Уши.

И причина в том, что времени прошло уже порядочно. Учитывая невероятную стремительность цингуна, Янь Уши уже, несомненно, покинул Жоцян и выбрался на поверхность. Разумеется, его боевое искусство еще не восстановилось, буддистам с конфуцианцами он отпор не даст, однако его сил хватит, чтобы вскорости связаться с адептами Чистой Луны и не попасть в беду. Иными словами, и без помощи Шэнь Цяо с ним все будет благополучно.

Вдруг даос кое-что вспомнил.

– Ты вытащил из рукояти одну из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян»? – уточнил он, обращаясь к Чэнь Гуну.

– Верно, – кивнул тот.

– Есть ли в этой цзюани что-то, что отличает ее от остальных? – продолжил расспросы Шэнь Цяо.

Немного помолчав, Чэнь Гун спросил:

– Что ты знаешь про «Сочинение о Киноварном Ян»?

– «Сочинение о Киноварном Ян» состоит из пяти цзюаней и объединяет в себе достоинства всех трех учений: буддизма, даосизма и конфуцианства. Это труд всей жизни Тао Хунцзина.

– И тебе довелось ознакомиться с одной или двумя цзюанями? Что теперь скажешь?

– Поистине великий труд, и равного ему не сыскать во всей Поднебесной. Из него можно извлечь великую пользу и многому научиться.

– Как видно, ты знаешь не все, – заметил Чэнь Гун. – «Сочинение о Киноварном Ян» действительно состоит из пяти цзюаней и объединяет в себе достоинства всех трех учений, однако все это касается содержания лишь четырех цзюаней. Есть еще пятая цзюань, местонахождение которой многие годы оставалось неизвестным, отчего она считалась бесследно пропавшей. Ходили слухи, что в ней содержалось что-то касаемо учений неправедных школ.

Эта весть поразила Шэнь Цяо до глубины души, однако по размышлении он вдруг понял, что в словах Чэнь Гуна есть определенный смысл.

В прошлом Янь Уши не раз пытался использовать положения «Сочинения о Киноварном Ян» в своих целях. Чтобы достичь желаемого, он даже воспользовался несчастьем Шэнь Цяо и стал испытывать на нем разные способы, дабы пробудить в нем скрытые силы. Однако все надежды Демонического Владыки пошли прахом, ведь у Шэнь Цяо было сердце Дао, совершенно иное основание, нежели чем у Янь Уши, взрастившего Демоническое сердце. Оба были по природе своей несовместимы, и то, что помогло Шэнь Цяо, было совершенно бесполезно для Янь Уши. Вот почему «Сочинение о Киноварном Ян» оказалось для него сродни куриным ребрышкам: и есть невкусно, и выбросить жалко.

Вдобавок если бы «Сочинение о Киноварном Ян» в действительности объединяло положения лишь трех главных учений, то к чему Янь Уши похваляться, будто бы он уже нашел способ устранить изъян в своем Демоническом сердце? Говоря так, он явно догадался, что в мече Тайэ спрятана одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян», к тому же именно она нужна ему для прорыва.

Уяснив для себя все причины и следствия и разобравшись с подноготной, Шэнь Цяо медленно выдохнул. Он вдруг понял, что утомился. Лицо его приняло усталое выражение, но голос по-прежнему звучал спокойно:

– Вот как… Стало быть, почтеннейший Тао Хунцзин воистину постиг все законы Неба и сумел достичь единства с ним, глубина его познаний во всех отношениях несравненна. Что ж, тогда неудивительно, что и неправедные школы стремятся заполучить «Сочинение о Киноварном Ян». Видимо, они охотятся именно за этой, пятой цзюанью. Ты тоже жаждал ее заполучить, потому и совершенствуешься, опираясь на учение неправедных школ… не так ли? Видимо, ты вступил в школу Обоюдной Радости? – С какой стати? – отрезал Чэнь Гун. – К чему мне они? С моим-то нынешним положением? Чтобы они мною помыкали? Это школа Обоюдной Радости нуждается во мне, дабы проще вести свои дела. Мы просто заключили взаимовыгодный союз.

Но разговорами делу не поможешь. Положение их оставалось плачевным. Они замурованы под землей, и никто не в силах помочь им выбраться.

Тем временем Мужун Цинь с товарищами обыскал внизу все и вернулся к своему повелителю ни с чем. От таких вестей все приуныли. Чэнь Гун же ничего не сказал и, раз уж они бездействуют, решил погрузиться в созерцание, дабы набраться сил, а заодно освежить в памяти положения цзюани, что он извлек из меча и успел бегло прочесть и запомнить, чтобы после использовать в своих целях.

Чэнь Гун был не из тех, кто покорно сидит и ждет своей смерти. Даже в безнадежном положении он стремился воспользоваться всем, что ему предоставлено. Благодаря этой способности он однажды поймал удачу за хвост и в это смутное время сумел подняться от невежественного нищего простолюдина до нынешних высот, где даже циский придворный мастер готов ему услужить и выполнять каждый приказ беспрекословно.

Спустя какое-то время на скале вдруг послышался шорох. Дремлющий отряд мигом открыл глаза, все обернулись на звук и увидели силуэт человека, возникший на том же месте, откуда пропал Янь Уши.

Первым вскинулся Мужун Сюнь – он аж подпрыгнул на три чи, собираясь с мечом наголо ринуться на обидчика:

– Янь Уши?! – сквозь зубы прошипел он, и в его словах слышалась неудержимая ненависть.

Но Янь Уши остановил его всего лишь одной фразой:

– Дальше дорога разветвляется. Без меня вам не выбраться.

– Третий господин! – прикрикнул на разбушевавшегося Мужун Сюня Чэнь Гун. Тот неохотно подчинился, опустил меч, отступил и встал позади своего владыки.

Успокоив подчиненного, Чэнь Гун сложил руки у груди и со всей возможной учтивостью поклонился Янь Уши:

– Премного благодарен вам, глава Янь, за то, что вы вернулись. Все мы глубоко признательны вам. Если глава Янь соизволит показать нам дорогу наружу, я покорно оставлю в ваших руках ту цзюань и больше не стану о ней поминать.

Янь Уши молча поглядел на него, после чего круто развернулся и стремительно пошел прочь.

Мужун Цинь оглянулся на Чэнь Гуна.

– Повелитель, так нам идти за ним или нет?

Чэнь Гун кивнул.

– Я пойду первым. Вы идите за мной.

– Повелитель! – воскликнул Мужун Цинь.

Чэнь Гун улыбнулся.

– Хватит болтовни! Не отставайте!

Его самоотверженность глубоко тронула Мужун Циня и Мужун Сюня. Больше ничего говорить они не стали, а поспешили широкими шагами последовать за господином.

Разумеется, Чэнь Гун завоевал преданность Мужун Циня и ему подобных не просто так. Голодранец без роду без племени, пусть и ставший внезапно фаворитом самого императора Ци, все равно не сможет заставить столь надменного и честолюбивого мастера боевых искусств, каким был Мужун Цинь, по своей воле подчиняться ему. На самом деле Шэнь Цяо в своих рассуждениях действительно попал в точку: у Чэнь Гуна и правда были прекрасные врожденные задатки, он не забывал ничего из того, что когда-либо видел и слышал, а потому не упустил свою удачу, когда судьба подарила ему встречу с одной из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян». К тому же он усердно трудился и не стал довольствоваться положением императорского фаворита. Он действительно обладал задатками выдающегося повелителя.

Но подноготная была куда интереснее. Мужун Цинь и его родственники происходили из правящего дома древнего царства Янь, и если бы не их навыки в боевых искусствах, то при новой династии они бы уже давным-давно остались не у дел. Прямыми потомками того рода они не были, император тоже не давал им большой власти. Все, что им оставалось, – это довольствоваться ролью цепных псов. Даже обычная знать империи Ци смотрела на них свысока. Положение их было незавидное, и тут Чэнь Гун предложил им другой путь и показал себя так, что сумел привлечь их на свою сторону. Неудивительно, что они согласились служить верой и правдой новому, более просвещенному господину.

Хоть Шэнь Цяо и не знал всей подоплеки, но, так или иначе, он уже пробыл в миру довольно долго и под руководством Янь Уши в какой-то мере научился разбираться в обстоятельствах и настроениях людей. Чэнь Гун поистине добился многого: за столь короткий срок он взобрался на самую вершину иерархии царства Ци и завоевал симпатии талантливых придворных мастеров. Тот же Янь Уши, окажись он на месте Чэнь Гуна, хоть и прекрасно понимал сердца людей и причины их поступков, из-за своего высокомерного и сумасбродного нрава едва ли сумел бы проявить ту гибкость, какую проявил Чэнь Гун.

Отряд шел по проходу, прорубленному в скале. У Чэнь Гуна еще оставались запалы, и, когда он разжег огонь, все увидели подсвечники по обеим сторонам прохода. Но поскольку весь древний город ушел под землю, быть может, это привело к тому, что скалы тоже частично обвалились. Кое-где путь отряду преграждали рухнувшие сверху каменные глыбы, и от прохода оставалась лишь узкая щель. Приходилось отодвигать камни, а потом осторожно протискиваться вперед.

Мужун Сюнь немного волновался.

– А здесь пауки водятся?

– Раз гнилостного запаха нет, стало быть, не водятся. Там, где он, там и они, – ответствовал Мужун Цинь.

Пока они говорили, проход вдруг раздвоился.

Все остановились и посмотрели в спину Янь Уши.

– Идем налево, – бросил тот.

– Погодите! – засомневался Мужун Сюнь. – Откуда ты знаешь, что нужно идти налево?

– Я совсем недавно шел через правый проход, – ответил Янь Уши. – Там пауки.

– С чего мы должны тебе доверять? – заметил Мужун Сюнь. – К тому же, если ты наткнулся на пауков, то как ушел от них целым и невредимым?

Янь Уши не стал больше ничего ему отвечать и пошел дальше.

Мужун Цинь сжал плечо Мужун Сюня.

– При нем нефритовая цистанхе, – шепотом пояснил он.

Мужун Сюнь вдруг подумал: и верно. Раз нефритовая цистанхе служит противоядием и от пауков, то она, вне всяких сомнений, должна их отпугивать. В таком случае зачем Янь Уши вообще возвращаться и выводить их наружу? Неужто совесть проснулась?

Расскажи кому, что у главы Чистой Луны есть совесть, – при всем желании не поверят. По крайней мере, Мужун Сюнь счел бы это дурной шуткой.

Проход шел под небольшим уклоном, медленно поднимаясь наверх. Это означало, что отряд постепенно приближается к поверхности. Все молчали, но про себя мало-помалу начали верить тому, что сказал Янь Уши. Наконец они добрались до очередной развилки.

Проход делился натрое.

Янь Уши остановился.

– Я дошел лишь досюда, потом повернул назад, – сказал он.

Это означало, что он тоже не знал, какой из трех путей выбрать.

Но отряд понимал: все это время они двигались наугад, так что и сейчас вынуждены вслепую блуждать по проходам древней столицы Жоцяна. Каждое из этих ответвлений вело в свою сторону, и, точно так же, как во дворцах императоров Центральной равнины, два пути из трех неизбежно вели к дворцовым палатам, и лишь один – в город. Тот, что вел в город, и был их спасением. Если же выбрать какой-то другой, то отряду не только придется сделать крюк – по дороге они могут снова наткнуться на пауков и стаи обезьян, и тогда легко им не отделаться.

– Какой путь выбрали бы вы? – спросил Чэнь Гун у Янь Уши.

Тот ничего не ответил.

Вдруг заговорил до сих пор молчавший Шэнь Цяо.

– Раз мы не ведаем, какому пути следовать, давайте оставим здесь метку и выберем проход наугад. Делать нечего – доверимся судьбе. Если же ошибемся, то нам останется сетовать лишь на собственное невезение. – Пусть так, – согласился Чэнь Гун.

Он подобрал камень и оставил им на стене несколько отметин.

Шэнь Цяо невольно взглянул на него другими глазами.

Хотя он уже понял, что теперь Чэнь Гун неплохо владеет боевыми искусствами, но до этого Шэнь Цяо был слишком поглощен сражением с обезьянами, и у него не было времени понаблюдать за старым знакомцем, а сейчас он явно видел, что в каждый свой росчерк на каменной стене тот вкладывал истинную ци. Белые отметины были глубоко высечены в камне, явственно свидетельствуя о мастерстве Чэнь Гуна.

Закончив с меткой, тот предложил:

– Давайте сперва попробуем средний проход? Быть может, именно он ведет наружу.

Никто не возражал.

Увидев, что Янь Уши стоит как вкопанный, Мужун Сюнь не удержался от вопроса:

– А ты почему не идешь?

– Я здесь не ходил, – сказал Янь Уши. – Я не поведу.

Он говорил с еле заметными запинками. Посторонние не обратили бы на них внимания, но от Шэнь Цяо они не ускользнули.

Мужун Сюнь криво усмехнулся:

– Да кто тебя знает, ходил ты здесь или не ходил? Может, сейчас ты отказываешься идти первым, потому что на середине пути твоими стараниями нас поджидает ловушка?

Прежде Мужун Сюнь, каким бы храбрым он ни был, ни за что бы не посмел так разговаривать с Янь Уши.

Но таковы уж люди: стоит им узнать, что кто-то великий потерпел поражение и скитается теперь по белу свету, неприкаянный, он сразу падает в их глазах столь низко, что им кажется: они и сами с легкостью его одолеют, так что не удостоят несчастного и малейшей учтивости.

Янь Уши ничего на это не сказал. Он перешел сразу к действиям.

Мужун Сюнь стоял рядом, и Янь Уши двигался так стремительно, что он даже не успел обнажить меч, а противник уже крепко сжал его шею и прижал к скале!

Мужун Цинь попытался было ударить Янь Уши, но его удар встретили ножны меча, выставленные перед ним плавным движением.

– Господа, нам всем по-прежнему грозит опасность, а вы хотите перебить друг друга? – спокойно поинтересовался Шэнь Цяо.

Мужун Сюнь хотел было вцепиться в Янь Уши, но не успел даже замахнуться, как тот отпустил его и увернулся, укрывшись за спиной Шэнь Цяо.

– Прекратить драку! – крикнул Чэнь Гун. Он повернулся к Мужун Сюню. – Глава Янь с самого начала мог просто не возвращаться за нами, но раз уж он любезно соизволил нам помочь, мы должны быть признательны ему. Впредь веди себя подобающе.

Он сложил руки у груди и поклонился Янь Уши.

– Я приношу извинения главе Яню вместо третьего господина. Раз уж я выбрал средний путь, то я и пойду вперед! – с этими словами он с запалом в руке первым вошел в проход.

Хотя, решив возглавить отряд, Чэнь Гун проявил мужество, шел он не спеша, крайне осторожно, подолгу останавливаясь и тщательно присматриваясь, если его что-то настораживало.

Но Небеса оказались к ним поистине благосклонны: на сей раз им неожиданно повезло. Дорога прошла гладко: они спокойно миновали проход, пересекли древнюю столицу и вернулись к тому месту, откуда начали свой путь.

Для человека не из цзянху просто отыскать путь наверх было бы сложно, а уж подняться по нему – и вовсе непосильный труд, но Чэнь Гуну с его спутниками требовалось лишь перейти на цингун: сделать прыжок, закрепиться на скале, вонзив в нее клинок, и так, шаг за шагом, постепенно они выбрались на поверхность.

Вновь увидев солнце, люди чуть не ослепли от его обжигающего сияния, но, как и для всякого, кто провел три дня под землей и чуть не погиб, свет был для них величайшей драгоценностью.

Дабы не ослепнуть от столь яркого сияния после кромешной тьмы, Шэнь Цяо завязал глаза платком, и со временем, когда глаза привыкли, сдвинул его. Вместе с тем он обнаружил, что Янь Уши стоит сзади и свой платок он уже куда-то дел, а глаза прикрывает просто рукой. Удивительное дело, он подобрался совсем близко к Шэнь Цяо, словно боялся, что тот сбежит, отчего даосу было до крайности неловко.

– Куда же направятся теперь монах Шэнь и глава Янь? – спросил Чэнь Гун. – Мы возвращаемся в империю Ци и будем проходить через Чанъань. Если господам с нами по пути, я мог бы подвезти вас. Заодно и глава Янь останется неузнанным, так что вы избежите ненужных хлопот.

Чэнь Гун предпринял это опасное путешествие, чтобы извлечь цзюань из Великой опоры. Теперь она попала в руки Янь Уши, но Чэнь Гун об этом даже не упомянул – значит, он успел запомнить все ее положения. Однако Чэнь Гун своей речью хотел не только выказать Шэнь Цяо доброе расположение и великодушие, но и намекнуть: он не собирается разглашать, что Янь Уши жив и где недоброжелатели смогут его отыскать.

Верно говорят в народе: на три дня мужи разлучились – знакомство заново нужно свести. К нынешнему Чэнь Гуну уже никак нельзя было подходить со старой меркой.

Шэнь Цяо мельком глянул на Янь Уши и вежливо отказал Чэнь Гуну:

– Благодарю за заботу. Мне есть куда пойти, а что до главы Яня, он сам примет решение.

– Я пойду с тобой, – торопливо вставил тот.

Чэнь Гун улыбнулся: не принял их отказ близко к сердцу.

– Пусть так. Тогда пришла пора нам прощаться. Как сказал поэт: «не изменятся лесом поросшие горы, вечно текут изумрудные воды». Мир тесен, быть может, мы еще свидимся. Надеюсь, при следующей встрече глава Янь уже восстановит свои силы, а монах Шэнь снова возглавит школу Сюаньду. Простите, что не провожаю вас.

Шэнь Цяо ничего не ответил на его учтивые речи – лишь сложил руки у груди и поклонился.

Дабы покинуть Тогон, им нужно было возвращаться по прежнему пути: сперва добраться до поселения, в котором они останавливались на пути в Жоцян, там передохнуть и купить лошадей, а затем последовать в столицу, откуда уже держать путь на Центральную равнину. Но их с Чэнь Гуном намерения и стремления в корне различались, а Шэнь Цяо к тому же хотел о многом расспросить Янь Уши, поэтому он не стал принимать предложение Чэнь Гуна стать его попутчиком.

Чэнь Гун и его подчиненные медленно побрели прочь, тяжело ступая по мелкому песку. Вскоре налетел ветер и засыпал их следы, будто никого здесь и не было. Проводив их взглядом, Шэнь Цяо повернулся к Янь Уши и сказал:

– Чэнь Гун – человек отнюдь не великодушный. Вы забрали у него цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», и он, хоть и успел запомнить ее положения, несомненно, затаил на вас злобу. Он еще доставит вам неприятностей.

Янь Уши пристально поглядел на него, а потом вдруг обиженно ответил:

– Красивый братец, я ничего не забирал.

Шэнь Цяо закрыл лицо рукой.

– Знаю. То были прежний вы… другой Янь Уши. Но как бы то ни было, цзюань все равно у вас, так ведь?

– Ты нас различаешь? – иной Янь Уши как будто обрадовался.

Шэнь Цяо какое-то время молчал, а потом заметил:

– Будь на вашем месте какая-то другая личность, боюсь, она бы просто ушла. Ни о каком возвращении за нами не могло быть и речи.

– Я так рад, что ты меня ни с кем не перепутал! – воскликнул Се Лин. – Я знал, что он бросит тебя, и про себя очень переживал. Я приложил все силы, чтобы подчинить себе тело и вернуться!

Он потянул Шэнь Цяо за руку.

– Не сердись на меня, красивый братец. Ладно?

Шэнь Цяо тяжко вздохнул.

– Поступи он иначе, и был бы не Янь Уши. К тому же настоящий он никогда бы не сказал мне этих слов. И не представить, что глава Янь способен на такое.

Улыбка Се Лина вдруг стала слегка лукавой.

– Нет, это не так.

– Что? – не понял его ответ Шэнь Цяо.

– Ничего. Когда мы отправимся обратно? Или нам надо подождать, пока они уйдут подальше? Я проголодался.

Под землей, в древнем городе Жоцяне, они сражались плечом к плечу, но только потому, что у них были общие враги. По возвращении на поверхность у Чэнь Гуна и трех его спутников, быть может, пока и не было весомого преимущества в силе, зато они знали важнейшую тайну: после нападения пяти величайших мастеров Янь Уши не погиб, его спас Шэнь Цяо.

Если эта весть разойдется по всей Поднебесной, то никто из заговорщиков, сообща напавших на Янь Уши, так просто этого не оставит, а один Шэнь Цяо не сможет противостоять желающим покончить с Янь Уши, коих найдется великое множество. Пусть даже Чэнь Гун дал понять, что будет хранить молчание, Шэнь Цяо теперь уже не верил ему и, разумеется, был во всем крайне осторожен и осмотрителен, дабы не повторить прежних ошибок.

Шэнь Цяо не хотелось снова встречаться с Чэнь Гуном, поэтому в поселении на пути в Тогон он не стал останавливаться на постоялом дворе, а отыскал семью, жившую на окраине, которая согласилась приютить их с Янь Уши на несколько дней.

У этой семьи дела шли куда хуже, чем у Баньны: здесь о супе с бараниной и речи не шло, гостям подавали одни только жареные лепешки. Свободных дворов тоже не имелось, и поселили их в одну только комнату. – Вы говорили, нефритовая цистанхе обладает чудодейственной силой против внешних и внутренних повреждений. Плодов вы набрали в избытке, стало быть, можно надеяться, что рана на вашей голове вскорости заживет? – спросил Шэнь Цяо после скромного ужина.

Янь Уши вынул из рукава плод нефритовой цистанхе и протянул Шэнь Цяо.

– Это тебе.

– Мне? Зачем? – удивился тот.

– В Жоцяне тебя оцарапали обезьяны, и в твою кровь тоже проник яд. Сока в нефритовой цистанхе мало, да и действие его намного слабее, чем у плодов, а тебе нужно противоядие.

Шэнь Цяо взял у него плод и вдруг спросил:

– Вы – А-Янь, не Се Лин?

Янь Уши ненадолго умолк, а потом спросил:

– Как ты узнал?

– Вы слишком много говорите, – покачал головой Шэнь Цяо. – Се Лин за целый день и слова не скажет. К тому же, насколько я знаю Янь Уши, он себя даже в мелочах не обделит. Хотя личностей несколько, и они отличаются друг от друга, многое остается неизменным. Пока мы жили у Баньны, если подавали бараний суп, Се Лин его ел, но к жареным лепешкам не притрагивался. Если же были только жареные лепешки, Се Лин терпел голод, но все равно молча отказывался от них. А сейчас, хоть по вам и видно, что вам не нравится, вы их едите.

Другой Янь Уши фыркнул со смеху.

– Не знал, А-Цяо, что каждому моему движению уделяется столько внимания. Я приятно удивлен!

– Если не буду внимателен, то боюсь, меня, дурака, снова обманут, а я и не замечу, – ответил Шэнь Цяо. Его слова прозвучали беззаботно и мягко, в них не слышалось и тени обиды. Через сколько невзгод этого мира ему довелось пройти, сколько людской злобы вынести, чтобы выковать столь благородное и доброе сердце?

– А-Цяо, – тихо вздохнул Янь Уши, – если уж ты дурак, то тогда во всей Поднебесной не сыскать умного человека!

Шэнь Цяо улыбнулся.

– Благодарю за похвалу.

– А кто тебе больше по нраву? – сладким голосом поинтересовался Янь Уши. – Я или Се Лин?

На миг Шэнь Цяо опешил, потом нахмурился и ровным тоном ответил:

– Не важно, о вас ли идет речь, о Се Лине или какой-то другой личности, все вы – внутренние демоны Янь Уши. И поскольку он уже заполучил цзюань, то не за горами тот день, когда он устранит изъян в Демоническом сердце, и тогда все вы исчезнете. Янь Уши и есть Янь Уши. Так что мои предпочтения не имеют значения.

Янь Уши улыбнулся.

– Ты прав. В конечном счете все мы – порождения Янь Уши, привязанные к его телу. Се Лин нравится тебе больше всех, потому что он меньше всех похож на Янь Уши, верно?

Шэнь Цяо не пожелал отвечать на этот вопрос. Вместо этого он со вздохом сказал:

– Пока мы были в Жоцяне, я не высыпался. Давайте сперва отдохнем, я устал.

Не дожидаясь ответа собеседника, он закрыл глаза, скрестил ноги и погрузился в созерцание.

За те дни, что он провел в Жоцяне, пусть опасности и подстерегали его на каждом шагу, Шэнь Цяо вынес новый опыт. Обезьяны хоть и уступали людям в хитрости, однако дрались до последнего и были куда кровожаднее людей. Сражаясь с ними, Шэнь Цяо не раз чувствовал, что блуждает на грани жизни и смерти, и благодаря тем мгновениям, когда ему едва удавалось избежать гибели, его понимание сути боевых искусств вышло на новую ступень.

В свое время поражение на пике Полушага стало для него совершенно неожиданным, и, когда он падал с обрыва, сердце его наполняли гнев и неверие точно так же, как если бы он был обычным человеком. Но потом, когда он очутился в миру и лучше узнал и сам мир, и людей, его изначально слишком мягкое сердце закалилось. Он научился спокойно смотреть смерти в лицо, и этот настрой воплотился и в его нынешнем искусстве меча. Прежде, когда он использовал «Меч Лазурной волны», тот хоть и был изменчив, неизменно следовал его замыслам. Впрочем, в те времена Шэнь Цяо не хватало спокойствия в отношении жизни и равнодушия к смерти. Теперь же, когда он сражался, движения его текли плавно и ровно, не оставляя следов, так же, как не оставляет их висящая на рогах антилопа.

Истинная ци, взращенная «Сочинением о Киноварном Ян», перестраивала его меридианы и вместе с тем незаметно меняла и его первоначальную личность.

Только тот, кто хранит молчание и чей разум пуст, может постичь красоту. Он подобен одинокому журавлю, что парит над мирской суетой, – пусть Небеса равнодушны, но он один поднялся к ним.

В глазах посторонних его личность с каждым днем становилась все более и более непостижимой, он все больше и больше удалялся от мирской суеты и даже в своем обычном даосском одеянии походил на небожителя больше, чем кто-либо другой.

Сейчас это осознание привело его в какое-то непостижимое состояние на грани сна и бодрствования: казалось, он спал, и в то же время не спал, и при этом каким-то образом ощущал все, что окружало его.

Вот сонные дома, вот луна льет холодный свет за окном, у ограды спит собака, легкий ветерок покачивает ветки, а в комнате… Янь Уши.

Шэнь Цяо резко открыл глаза.

Тот, кто должен был смежить веки и уснуть, пристально смотрел на него.

– Се Лин? – неуверенно предположил Шэнь Цяо.

– Гм, – подтвердил другой Янь Уши, по-прежнему не мигая.

– Как так вышло, что это ты? – спросил Шэнь Цяо.

– Я захотел прийти и пришел, – ответил тот.

Ответ казался расплывчатым, но Шэнь Цяо все же понял, что тот имел в виду: личность Се Лина была сильной и упрямой, поэтому смогла на какое-то время захватить контроль над телом.

Собеседник Шэнь Цяо говорил кратко и емко, с долгими паузами между словами – именно так, как изъяснялся Се Лин.

– Я должен поблагодарить вас, – начал Шэнь Цяо. – Спасибо, что в Жоцяне вернулись за мной и вывели наружу. Когда мы выбрались, вас уже сменил А-Янь, поэтому я смог сказать слова благодарности только сейчас.

– Не нужно, – ответил Се Лин.

Но он по-прежнему не сводил глаз с Шэнь Цяо.

Без переменчивости в настроении, без насмешек, скрывающих холод и отчужденность, присущих Янь Уши, нрав Се Лина вырисовывался отчетливо.

Шэнь Цяо подумалось, что, если бы Янь Уши с самого начала был Се Лином, многого, пожалуй, и вовсе бы не произошло. Но в жизни людской нет места для «если». Янь Уши – это Янь Уши, Се Лин – его часть, но Янь Уши Се Лином не стать.

– В бытность адептом горы Сюаньду мне как-то довелось изучать цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», и тогда я, можно сказать, глядел на красавицу сквозь вуаль: видел, что она прекрасна, но не мог разглядеть черт. Я очутился в тупике, не зная, что и делать. И лишь благодаря сражению с Сан Цзинсином, когда утратил свое основание, я понял, что значит потерять все, чтобы родиться заново. Только начав все сначала, можно постичь «Сочинение о Киноварном Ян» в полной мере, но отказаться ради этого от всего… проще сказать, чем сделать. Взять хотя бы Доу Яньшаня или Дуань Вэньяна: как вы думаете, узнай они, что «Сочинение о Киноварном Ян» способно восстанавливать и перестраивать меридианы, согласятся ли пожертвовать десятилетиями совершенствования, дабы начать все заново?

Янь Уши промолчал.

Но Шэнь Цяо и не нуждался в ответе. Он улыбнулся и продолжил:

– Можно даже не спрашивать их самих. Мне и так ясно, что людей, готовых на подобное, крайне мало. Что говорить о других – до потери всех боевых навыков даже меня обуревали бы сомнения. И если человек и согласится через силу, с неохотой отказаться от прежнего основания, а сомнения по-прежнему будут корениться в душе, то пользы от «Сочинения о Киноварном Ян» не будет. Буддисты учат: только если отречешься от жизни и примешь смерть, лишь тогда сможешь отпустить все привязанности и достичь великой свободы. Но Демоническое сердце и сердце Дао различны по своей природе, к тому же ваше основание не разрушено, и вам требуется лишь устранить изъян в Демоническом сердце. Мне думается, вам будет намного легче, чем в свое время пришлось мне.

– К чему. Ты. Это. Говоришь? – отрывисто спросил Янь Уши.

– Когда-то вы сказали, что только к достойному противнику вы сможете относиться как к равному, – продолжил Шэнь Цяо. – В то время я действительно не обладал нужным мастерством. Да и сейчас я еще не сравнялся с вами прежним. С вашими способностями устранение изъяна в Демоническом сердце – лишь вопрос времени, рано или поздно вы вернете силы. Все, о чем сейчас говорил, я постиг, когда изучал «Сочинение о Киноварном Ян». Надеюсь, в этом найдется какая-то польза и для вас. И как мастер боевых искусств я надеюсь, что однажды мы с вами с удовольствием сразимся в поединке на равных.

– Я. Се Лин, – произнес Янь Уши.

– Знаю, – согласился Шэнь Цяо. – Но я уверен, эти слова услышали не только вы, но и другие личности.

Янь Уши по-прежнему глядел на него и ничего не говорил.

Шэнь Цяо уже постепенно привык к сменам личностей Янь Уши, и у него сложилось впечатление, что Се Лин именно так и должен себя вести. Он осторожно дотронулся до его плеча.

– Время уже позднее, пора спать.

Немного помедлив, тот подчинился и закрыл глаза.

Шэнь Цяо тоже смежил веки, уселся в позу лотоса и вернулся в созерцание.

Прошло несколько дней. Шэнь Цяо счел, что, раз Чэнь Гун со своими людьми торопится назад в Ци и не намеревается задерживаться в Тогоне, то он, скорее всего, уже добрался до Фусычэна и успел его покинуть. Поэтому Шэнь Цяо вместе с Янь Уши наконец выехал из поселения и вернулся в столицу, где они не были уже давно.

В пути они действительно не повстречались ни с Чэнь Гуном, ни с его людьми. Ярмарка Свернувшегося дракона уже закончилась, мастера с Центральной равнины тоже разъехались кто куда, и можно было не опасаться, что кто-то узнает Янь Уши, к тому же столь исхудавшего и болезненного – от былого Демонического Владыки осталась одна тень. Но Шэнь Цяо все равно казалось, что и поведение их, и внешность слишком бросаются в глаза. Когда они продолжат путь дальше, во внутренние земли, это, безусловно, доставит им неприятностей. Потому он снял даосское одеяние и переоделся в обычное ханьское платье, а для Янь Уши принес женскую одежду и румяна и положил перед ним.

Янь Уши молча поглядел на него.

Шэнь Цяо слегка кашлянул.

– Ваша внешность слишком приметная, глава Янь, лучше переодеться.

Тот по-прежнему ничего не сказал, но на лице его отчетливо читался вопрос: «Тогда почему не переодеваешься в женщину ты?»

– Нарядившись женщиной, вы сможете носить широкополую шляпу с вуалью, – пояснил Шэнь Цяо. – Прохожие же при виде женщины, не желая, чтобы их уличили в недостойном поведении, не станут внимательно ее разглядывать. Останься вы в мужском одеянии, если мы столкнемся с кем-то наблюдательным вроде Доу Яньшаня или Дуань Вэньяна, вас могут узнать. Так что, если хотите избежать неприятностей до встречи с адептами школы Чистой Луны, ничто не скроет вас от чужих глаз столь надежно, как женская одежда.

Какое-то время они с Янь Уши молча смотрели друг на друга.

В конце концов Шэнь Цяо нахмурился.

– Вы будете переодеваться или нет?

Янь Уши помотал головой.

– А если не буду, то что?

– То я прожму вам жизненные точки, переодену вас сам и найму вам повозку. Пусть это будет довольно хлопотно, зато мне меньше беспокойства.

Янь Уши потупил взгляд.

– Я переоденусь.

– Хорошо, – Шэнь Цяо остался доволен и про себя подумал, что Се Лин все-таки гораздо сговорчивее остальных личностей.

Седину на висках пришлось закрасить черной краской, но прическа осталась прежней – многие женщины в повседневной жизни тоже носили волосы завязанными в узел. Брови пришлось подстричь, на щеки нанести румяна, а на губы – помаду. Достаточно было лишь обозначить общие черты, ведь слишком стараться над превращением Янь Уши не было нужды. Наконец Янь Уши переоделся в женскую одежду, а на ноги надел вышитые туфли. Хотя его фигура выглядела неуклюже, а на лице застыло угрюмое выражение, в целом облик сохранял изящество и для обычных прохожих должен был выглядеть правдоподобно.

Заметив, что ему неловко, Шэнь Цяо рассмеялся.

– Не бойтесь. Когда нужно было подновлять старые портреты основателей школы Сюаньду, этим занимался я, мазок за мазком нанося краску. А раскрашивать портрет и раскрашивать человека – суть одно и то же, разница лишь в предмете и средствах.

Закончив с приготовлениями, Шэнь Цяо встал, внимательно оглядел Янь Уши с ног до головы и кивнул.

– Годится. Хотите взглянуть на себя в зеркало?

Отражение в бронзовом зеркале определенно не интересовало Янь Уши: он кинул на него беглый взгляд и сразу же надел вуаль.

С глаз долой – из сердца вон.

К тому времени, когда Шэнь Цяо и Янь Уши добрались до Фусычэна, уже наступила зима. Караванов, направлявшихся через Тогон на запад, стало всего ничего, и нынешняя столица разительно отличалась от той, какой она запомнилась Шэнь Цяо в прошлый раз. Теперь она казалась опустевшей и безлюдной.

– Но это временно, – говорил хозяин маленького прилавка со сладостями. – Зимой дорога на запад очень трудна, поэтому караваны уходят осенью, а весной следующего года возвращаются. Подождите, как зима пройдет, на улицах будет не протолкнуться!

Сам он был ханец, пришел сюда больше десяти лет назад с торговым караваном, познакомился с тогонской девушкой и с тех пор так и осел тут, женился и завел детей.

Шэнь Цяо, казалось, обладал врожденным даром располагать к себе людей. Беседа с ним доставляла им истинное наслаждение, подобное глотку свежего воздуха, и они чувствовали себя легко и непринужденно. Вот и сейчас, пока напротив торговца сладостями стоял Янь Уши, тот не сказал ему ни слова, а стоило подойти Шэнь Цяо и задать пару-другую вопросов, как торговец тут же просиял, что называется, встретив земляка на чужбине, и разговорился с ним.

– На самом деле ханьцев тут немало, – продолжал торговец. – Да и вся тогонская знать говорит на ханьском и одевается по ханьскому обычаю. Просто эти земли – уже в Западном краю, а простому человеку нелегко покинуть родные места и уехать на чужбину.

Шэнь Цяо улыбнулся.

– Верно сказано. Ваша супруга, должно быть, необыкновенно красивая и добродетельная женщина, раз вы остались здесь ради нее. К тому же, судя по вашему разговору, вы человек ученый и начитанный, но ради вашей супруги готовы жить за тысячи ли от родных мест. Глубине ваших чувств можно только завидовать!

От похвалы Шэнь Цяо торговец смутился и вместе с тем засветился от гордости. Он почесал в затылке.

– Благодарю господина за добрые слова. В детстве я несколько лет учился в школе – но и только, так что не могу хоть сколько-нибудь считаться ученым. Откуда вы возвращаетесь? По вам видно, что вы устали от долгой дороги, вероятно, вы пришли с караваном на зимовку?

– Мы направлялись на запад, – ответил Шэнь Цяо, – преодолели часть пути, но, видя, что с каждым днем становится все холоднее, не решились идти дальше и вернулись. Говорят, недавно в столице была ярмарка Свернувшегося дракона. Сейчас она, наверное, уже закончилась?

– Уже давно закончилась, – сообщил торговец, – все разъехались. В этом году она была особенно бойкой, приехало много мастеров боевых искусств, но сладостями они особо не прельстились, так что большой прибыли я не получил. Мало того, пока шла ярмарка, они время от времени затевали драки и обнажали мечи прямо на улице. Я так перепугался, что закрыл лавку и несколько дней отсиживался дома!

– Но сейчас в городе спокойно, мастеров боевых искусств в нем не осталось? – уточнил Шэнь Цяо.

– Нет, – заверил его торговец, решив, что напугал собеседника, и тот теперь боится уподобиться рыбе в городском рву. – Как ярмарка Свернувшегося дракона закончилась, так они сразу и разъехались. Да хоть на постоялые дворы взгляните: еще недавно в них яблоку негде было упасть, а сейчас уже и цены снизили, и все равно стоят полупустые! А еще, я слышал, империя Ци пала под натиском Северной Чжоу. Кто знает, быть может, на следующий год караванов на запад уйдет гораздо меньше!

Изначально Шэнь Цяо беспокоился, что если новость о смерти Янь Уши разойдется по всей Поднебесной, то жизнь Юйвэнь Юна окажется в опасности. Но оказалось, что за несколько месяцев с тех пор, как они покинули Чанъань, Юйвэнь Юн не только не погиб, но и успел покорить империю Ци! Не удержавшись, он оглянулся на стоявшего рядом Янь Уши.

Но лицо того закрывала вуаль, и разглядеть выражение не получалось. – Империя Ци пала? – переспросил Шэнь Цяо. – Так быстро? Неужели они не дали никакого отпора?

Торговец вздохнул.

– Кто знает, может, войска Чжоу были слишком сильны. Эх, я вот сейчас думаю… Я сам из Ци. Все эти годы даже сюда, в далекий Тогон, доходили прискорбные вести о том, что государь Ци глупец, каких поискать… Но я никак не ожидал, что такая огромная страна действительно погибнет!

– Для простого народа будет лучше, если северные земли объединятся, – заметил Шэнь Цяо. – Когда все успокоится, то караванов на запад и обратно пойдет не меньше, а даже больше, чем прежде.

Торговец снова расплылся в улыбке.

– И то верно. Спасибо на добром слове! Надеюсь, когда-нибудь на Центральной равнине наконец-то и правда наступит мир, и в один прекрасный день я вернусь туда с женой и детьми и вновь увижу родные края!

Его разговор с Шэнь Цяо затянулся надолго. Торговец и рад был его продолжать, но тут он заметил, что Янь Уши, который все это время молча стоял рядом с Шэнь Цяо, не сводит глаз с леденцов, и вспомнил о торговле. Он торопливо рассмеялся:

– Эта госпожа, вероятно, ваша жена? Неужели она тоже из Тогона?

– Это моя младшая сестра, – пояснил Шэнь Цяо.

– Жена, – поправил его Янь Уши.

И Шэнь Цяо, и торговец лишились дара речи.

Шэнь Цяо подумалось, что Янь Уши, должно быть, недоволен тем, что его заставили нарядиться в женскую одежду, вот и прекословит ему назло. Но в присутствии постороннего Шэнь Цяо не мог с ним препираться, потому он лишь слегка кашлянул и попытался уладить недоразумение:

– Это моя младшая двоюродная сестра, нрав у нее весьма строптивый. Не удивляйтесь и не сочтите за обиду.

Если бы он не попытался объясниться, торговец бы тут же обо всем позабыл, но своими словами Шэнь Цяо, напротив, распалил его воображение, и торговцу тут же представилась история двоюродных брата и сестры, которые полюбили друг друга, но не могли быть вместе и потому сбежали вдвоем за тысячи ли от родного дома. Он закивал:

– Понимаю, понимаю!

Шэнь Цяо в замешательстве подумал про себя: «Я сам ничего не понимаю, а ты говоришь, что что-то понимаешь!»

Тем временем Янь Уши показал пальцем на леденцы.

– Хочу.

Его низкий голос нисколько не походил на женский, но торговца это ни капли не насторожило. В конце концов, за Великой стеной часто бывали сильные песчаные бури, из-за чего многие тогонские женщины разговаривали грубыми хриплыми голосами.

Так что, услышав пожелание Янь Уши, торговец мигом воодушевился:

– Чего желаете? Могу сделать для вас все, что угодно!

– Лошадь, корову, овцу… – принялся перечислять Янь Уши.

– Тебе и одного леденца хватит, – с недоумением заметил Шэнь Цяо, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, – куда тебе так много?

– Тогда один, – согласился Янь Уши.

– Ладно, ладно, – рассмеялся торговец. – Тогда лошадь? Или корову? Овцу?

– Его, – Янь Уши ткнул пальцем в Шэнь Цяо.

– А?.. – Торговец растерялся.

– Сделайте его, – повторил Янь Уши.

Шэнь Цяо никогда не состоял в любовных отношениях, но под многозначительным взглядом торговца готов был сквозь землю провалиться.

– Это просто шутка, – сказал он. – Давайте овцу.

– Нет. Его, – настаивал Янь Уши. Он повернулся к торговцу. – Можно?

Даже из-под вуали торговец почувствовал на себе требовательный горящий взгляд.

– Можно, можно! – поспешно ответил он. – Конечно, можно!

Шэнь Цяо закрыл лицо рукой.

Торговец и вправду знал свое ремесло: не прошло и четверти часа, как человечек из солодового сахара – точь-в-точь как настоящий – был уже готов. Конечно, отчетливо черты лица передать не удалось, но облик и осанка фигурки, идущей куда-то с мешком на спине, как будто переняли изящество Шэнь Цяо.

– Верно говорят, что чужое ремесло – словно темный лес, – с улыбкой заметил Шэнь Цяо. – Гляжу на вашу работу и понимаю: такого мастерства мне и за десятилетия труда не достичь!

Торговец рассмеялся. Похвала привела его в превосходное расположение духа.

– Благодарю за добрые слова!

Янь Уши взял леденец и, скрыв его под вуалью, с хрустом откусил фигурке голову и принялся ее громко грызть.

Чтобы не привлекать еще большего внимания со стороны торговца, Шэнь Цяо расплатился с ним и поспешно уволок за собой Янь Уши.

Чжоуский государь сокрушил империю Ци, что означало скорое объединение севера. Но ни империя Чэнь, ни тюрки не будут сидеть сложа руки и смотреть, как крепнет Северная Чжоу. Они, безусловно, приложат все силы, чтобы покончить с Юйвэнь Юном. На сегодняшний день нельзя сказать, что наследный принц Юйвэнь Юнь обладал качествами просвещенного государя. Если Юйвэнь Юн погибнет, то империей Чжоу некому будет управлять, и она рассыплется, как песок.

Тогда Янь Уши нужно как можно скорее появиться в Чанъане и показаться подле Юйвэнь Юна. Если станет известно, что Янь Уши после нападения пяти величайших мастеров своего времени жив и невредим, то его положение упрочится, а почет возрастет. И какой бы славой он ни пользовался, доброй или дурной, остальные побоятся действовать опрометчиво и не станут пытаться как можно скорее погубить Юйвэнь Юна.

Пусть Янь Уши не погиб, но получил тяжкие раны, и с тех пор изъян в его Демоническом сердце так и не был искоренен. Но куда хуже то, что личность Демонического Владыки вдруг расщепилась на несколько, и каждая оказалась со своим нравом. Одна из них и вовсе поносила Янь Уши при всякой возможности. Людей попроще, возможно, он и смог бы обмануть, но в присутствии умных и прозорливых легко бы выдал себя с головой, не говоря уж о том, что мастера вроде Доу Яньшаня или Дуань Вэньяна, бойцы опытные и проницательные, несомненно, заподозрили бы неладное, лишь пару раз забросив удочку.

Шэнь Цяо пребывал в глубоких раздумьях, а Янь Уши тем временем уже съел леденцового человечка до пояса и обгладывал ему ноги.

Кто бы поверил, увидев его сейчас, что это действительно Янь Уши, глава неправедной школы Чистой Луны? Если он станет так хрустеть леденцами в присутствии своих недоброжелателей, то его, вне всяких сомнений, изобьют так, что живого места не останется.

Шэнь Цяо не сдержал тяжкого вздоха. Он затащил Янь Уши в ближайшую харчевню, усадил его за стол, сел рядом и принялся расспрашивать:

– Вы же тоже слышали, что торговец сказал про падение империи Ци? Что думаете?

Янь Уши откинул вуаль, запихал в рот остатки леденцового человечка и принялся его сосредоточенно грызть. На Шэнь Цяо он глядел с совершенно каменным лицом.

Шэнь Цяо обладал превосходной выдержкой, но при виде такого зрелища даже у него слегка дернулся уголок рта.

– Хоть вы сейчас Се Лин, вы же все равно способны понять, о чем я?

– Гм, – подтвердил Янь Уши.

– Тогда что вы собираетесь предпринять? – продолжил Шэнь Цяо. – Мне вернуть вас прямиком в Чанъань, отыскать там адептов вашей школы?

– Нет, – ответил Янь Уши.

Казалось, говорил он с неохотой, даже немного нахмурился. После довольно долгого молчания он добавил:

– Напиши письмо. Вызови их.

Шэнь Цяо кивнул.

– Можно и так. Бянь Яньмэй получит весть и отправится вас встречать. Вместе вы обсудите дальнейшие действия. Влияние школы Чистой Луны в Северной Чжоу велико, как доберемся туда, мы сможем найти кого-то из ваших адептов. Как именно мне их вызвать?

– Не помню, – сказал Янь Уши. Это означало, что не помнил Се Лин.

Шэнь Цяо подавил очередной тяжелый вздох.

– Ладно. Это не к спеху, подождет до нашего возвращения в Северную Чжоу.

Пока они беседовали, слуга уже подал блюда. В Фусычэне кушанья были куда разнообразнее, чем в поселениях на границе с пустыней. По крайней мере, путешественники могли заказать не только бараний суп и жареные лепешки. На тарелках нашлось даже немного маньчжурского дикого риса – посреди зимы настоящая редкость.

Харчевня, в которой они устроились, была в самом сердце ярмарки, к тому же Шэнь Цяо выбрал место у окна, и со второго этажа хорошо было видно и слышно торговцев, наперебой зазывающих покупателей, и до хрипоты торгующихся посетителей. Прямо под окном показывал свое искусство уличный танцор. В руках он держал большую волчью кисть, смоченную в воде, и при каждом кувырке или прыжке оставлял на земле легкий и искусный мазок. Если приглядеться, оказывалось, что он подражает почерку синшу знаменитого каллиграфа Ван Сичжи из Восточной Цзинь и пишет «Предисловие к сборнику из Беседки орхидей».

Его представление было весьма зрелищным, и вскоре поглазеть на него собралось немало народу. Едва ли все они знали грамоту и понимали, что он пишет, но танцор двигался так гибко и изящно, что глаз не оторвать, и кругом постоянно раздавались возгласы одобрения.

Шэнь Цяо заметил, что Янь Уши внимательно наблюдает за выступлением, и без всякого интереса бросил взгляд вниз. Но когда он увидел черты иероглифов, остающиеся на земле вслед за движением волчьей кисти, сердце его отозвалось, и за частностями он вдруг постиг общее. То было просветление.

Умения танцора даже со всей возможной снисходительностью нельзя было назвать боевым искусством – просто грубые выпады уличного бойца. Но, не лишенный смекалки, он искусно объединил пляски Западного края с боевыми выпадами: в его танце слились танец и поединок, а в промежутках он еще успевал чертить на земле иероглифы. Зрелище было понастоящему увлекательное.

Получись у него развлечь тех, кто побогаче, и брошенных ими мелких монет хватит, чтобы прожить день. Но хоть зрители ждали всего только развлечения, танцор относился к своему выступлению со всей возможной серьезностью. Пусть он писал «Предисловие к сборнику из Беседки орхидей» большой волчьей кистью на неровной земле, и результат оставлял желать лучшего – бесчисленные знатоки с Центральной равнины при виде начертанных им строк тут же презрительно фыркнули бы, – но он выводил иероглифы серьезно и сосредоточенно, даже самозабвенно, всецело погрузившись в танец. Глаза его ни на миг не отрывались от земли, он был полностью поглощен силой и энергией каждого мазка кисти, балансом черт, не допуская ни малейшей небрежности.

Боевые искусства загадочны. Чтобы их освоить, небходимо многое: талант, усердие, но более всего – восприимчивость и способность видеть суть вещей. Иногда дни или даже годы упорных упражнений не приводят к совершенству, а потом случается что-то незначительное – и человека настигает внезапное озарение, выводящее его искусство на новую ступень.

И сейчас, пока Шэнь Цяо наблюдал за движениями танцора, в его голове сама собой возникла картина.

В этой картине уличный танцор превратился в самого Шэнь Цяо, а в руках он держал не волчью кисть, а меч.

Высшая добродетель подобна воде. Вода приносит пользу всем существам и не борется с ними. Она находится там, где люди не желали бы быть. Поэтому она похожа на дао.

Валы, волны, воды морей,

И гряды, и хребты горной цепи вокруг.

Это все уподоблю Великому Дао,

Я чарующе слит с ним, «простертым во прах»!

Он танцевал легко и свободно, подобно плывущим облакам и текущей воде, и его движения складывались в сочетание ударов искусства меча, очень похожего на искусство «Меча Лазурной волны» школы Сюаньду. Но Шэнь Цяо знал: это не «Меч Лазурной волны», а то, что создал он сам.

Мало-помалу искусство меча обретало в его голове форму. Позабыв обо всем вокруг: о том, что он сидит в харчевне, о том, что рядом с ним Янь Уши, – Шэнь Цяо резко вскочил, выбежал наружу и помчался за город так быстро, что казалось, он летит, не касаясь земли.

Ему не терпелось испытать новое искусство меча!

В руках того, кто достиг вершины боевых искусств, и летящий лепесток, и опавший лист смертельно опасны. Потому верно и обратное: на определенной ступени удары становятся словно лепесток или лист, что сами по себе незначительны и нисколько не помогут одержать верх над соперником.

Это отнюдь не означает, что удары вовсе перестают быть важны. Но, как говорят, в словах выражаются мысли, а человек должен быть прекрасен и внутри, и снаружи. Тот, у кого лишь внутренняя сила велика, подобен владеющему горой золота и не знающему, как им воспользоваться.

Ци Фэнгэ был величайшим среди мастеров своего поколения. Он знал, что изучающему искусство меча легко потеряться в пестром многообразии различных учений – как понять, какое из них выбрать? Не следует ли из многого оставить лучшее? Поэтому он объединил все боевые искусства школы горы Сюаньду и в конце концов оставил лишь два, одним из которых и был тот самый знаменитый «Меч Лазурной волны».

В основе искусства меча школы Сюаньду объединились даосские принципы покоя и недеяния и основные положения учения о природе Дао. Движения в нем ограничены покоем: боец выжидает, пока ударит противник, и лишь потом уничтожает его ответным ударом, а само искусство меча отличается легкостью и одухотворенным изяществом. Оно прекрасно соответствовало нраву Шэнь Цяо, поэтому, впервые приступив к упражнениям, он быстро добился впечатляющих достижений.

Но когда Шэнь Цяо стал совершенствоваться, опираясь на истинную ци «Сочинения о Киноварном Ян», прежние удары теперь все меньше и меньше подходили ему, поскольку истинная ци «Сочинения о Киноварном Ян» опиралась не только на положения даосизма, но и на принципы конфуцианства и буддизма, объединяя в себе все лучшее от трех учений. Но ни основательность конфуцианства, ни отвага буддизма в «Мече Лазурной волны» не могли найти своего воплощения.

Все в этом мире различно, однако всегда найдутся и сходства. Взять хотя бы того танцора, чье выступление Шэнь Цяо только что наблюдал. Тот одновременно чертил иероглифы и танцевал, и, несмотря на то что находился среди шумного рынка и всего лишь давал уличное представление, чтобы заработать на жизнь, он как будто ничуть не стремился снискать благосклонность зевак. Наоборот, он всем сердцем отдался своему делу, вложил в танец всю душу. Пляскам Западного края присуща безудержность и дерзновенность, тогда как каллиграфии – трепетность и тщательность. Объединив эти два искусства, он создал удивительную гармонию твердости и мягкости. Зрители, пожалуй, просто сочли бы его движения необычными, но Шэнь Цяо уловил суть, и его посетило озарение – новое искусство меча.

Меч его взлетал и опускался, свет меча падал то вдоль, то поперек. Была зима, листья уже все облетели, природа увяла, но человек с мечом сметал и очищал все на своем пути, то и дело разворачиваясь в разные стороны. Порой он был как весенний ветерок и благодатный дождь, мягок и гибок, точно ничто не сдерживало его, порой становился беспощаднее ваджры и свирепее урагана.

В нем были и ласка весеннего солнца, и чистота летней луны.

Шелест опадающей листвы на осеннем ветру и шорох сухой травы холодной зимой, скрытой от глаз, но невредимой.

Прозрачные реки и высокие горы, полноводные Яньцзы и Ханьшуй – во всем пребывает одухотворенность и полная гармония с природой.

Сияние то отдалялось, то приближалось, то вдруг темнело, то прояснялось. Человек, строен и строг, как журавль, то стоял с легким станом, то готов был вот-вот взлететь.

Сердце едино с мечом, меч един с человеком. Граница между ним и миром стерлась, все стало прозрачно и понятно.

Сухие деревья вокруг, казалось, были во власти того же чувства. Один за другим повалились сухие стволы под действием «ци меча», она пробивалась сквозь когда-то замерзшую твердую землю, и следы ее были то глубже, то мельче, то длиннее, то короче. «Ци меча» потревожила и мертвые листья, наперебой срывая их с ветвей, но те не опускались на землю, а кружились, подхваченные ею.

Вдруг острие меча задрожало, и сухие листья будто тоже задрожали вместе с ним, а потом все вместе понеслись вперед так стремительно и с такой силой, что вонзились в ствол дерева, стоявшего от них на расстоянии больше чем в три чжана, не оставив свободного места.

Мастера боевых искусств нередко в сражении вливают истинную ци в лепестки или листья, чтобы поразить противника, но тот, кто рассеивает листья с помощью меча, вышел на совершенно новую ступень.

Меч Скорбь гор и рек тихо гудел. Казалось, он дрожит в одном ритме с настроением хозяина. В нем крылось величие гор и рек, грохот бури и накатывающих волн. Свет меча не слепил глаза, но обволакивал клинок тонким слоем и казался ласковее, чем раньше. И этот свет следовал за каждым помыслом Шэнь Цяо, то появляясь, то пропадая, то усиливаясь, то ослабевая.

Выполнив все сочетание ударов, Шэнь Цяо вложил Скорбь гор и рек в ножны и выпрямился. Он не торопясь выдохнул. Волнение в его сердце еще не до конца улеглось, кровь прилила к середине груди, и он чуть не исторг ее.

Он понимал: это из-за того, что он еще не вполне прочно овладел пределами «сердца меча». Его внутренней силы еще не хватало, чтобы управляться с ударами, а потому «ци меча» обратилась против него самого.

В прошлый раз, когда он сражался с Кунье, хоть проявление «сердца меча» потрясло тюрка и привело в ужас, но оказалось подобно звезде, падающей с небосклона, что блеснула на миг и скрылась. Быть может, время от времени Шэнь Цяо и удавалось узреть «сердце меча», но у него не получалось надолго удержать его, и лишь теперь, после стольких трудов, он сумел подсмотреть, что кроется за вратами, ведущими к новой вершине.

Те, кто совершенствуется в боевых искусствах, всю жизнь стремятся не к чему иному, как к постоянному движению вперед и покорению все новых горизонтов. Поэтому-то неудачникам только и остается, что взирать на мастеров снизу вверх, ведь те неустанно поднимаются в своем мастерстве все выше и выше. Океан знания безбрежен, так разве могут быть границы у боевого искусства?

На пути меча существуют четыре ступени: «ци меча», «намерение меча», «сердце меча» и «дух меча». Для многих людей ступень «духа меча» – не больше, чем легенда. Кроме Гань Цзяна и Мо Е, живших во времена Сражающихся царств, пожертвовавших собой и отдавших жизнь во имя достижения «духа меча», с древности и поныне, пожалуй, никто больше не достиг этой ступени.

Что касается ступени «сердца меча», то в Поднебесной за последние несколько десятков лет ее достигли лишь двое: Тао Хунцзин и Ци Фэнгэ.

Но оба они уже умерли и стали частью истории.

А Шэнь Цяо жил здесь и сейчас.

Монах Шэнь убрал меч, медленно восстановил сбившееся дыхание. Радостное возбуждение постепенно рассеялось, и тут он вдруг вспомнил: он же забыл в харчевне Янь Уши!

«Плохо дело!» – воскликнул Шэнь Цяо про себя и стремглав помчался обратно в город.

У Янь Уши при себе не было ни единой мелкой монеты, а Шэнь Цяо оставил его одного. Если слуга потребует заплатить за еду, то страшно представить, что может натворить Янь Уши, пусть даже сейчас его телом распоряжался покладистый Се Лин.

При мысли об этом Шэнь Цяо помчался еще быстрее и в мгновение ока вернулся обратно к харчевне.

Как и следовало ожидать, на втором этаже у окна вокруг их места стояли семь-восемь человек: хозяин со слугой, а также другие посетители.

Янь Уши очутился в центре всеобщего внимания, но сидел совершенно неподвижно. Под вуалью черты его лица виднелись смутно, и нельзя было разглядеть их выражение, однако на первый взгляд он производил впечатление человека, которому только что сделали строгий выговор, и теперь он в смирении не смеет лишний раз шелохнуться.

Шэнь Цяо поспешил к нему.

– Простите меня, мне правда очень жаль! Мне понадобилось отлучиться по срочному делу. Сколько мы всего должны? Я заплачу!

Хозяин был ханец, увидев Шэнь Цяо, он считай что узрел спасителя и с горестным видом заговорил:

– Господин, я держу всего лишь маленькую харчевню, а на чужбине и так повсюду трудности. Мне правда не хотелось бы ничем утруждать вас. У барышни не было при себе денег, а вы отсутствовали, и я-то уже смирился, один заказ оказался в убыток – ну и ладно, но кто ж знал, что барышня откажется уходить. Мы ее уговаривать, а она… она…

Шэнь Цяо взглянул туда, куда указывал хозяин: чашки на столе были разбиты вдребезги, чуть ли не в крошку, а палочки до половины вонзились в столешницу. Уголки его губ сами собой слегка приподнялись.

При виде этого зрелища он не знал, плакать ему или смеяться. Шэнь Цяо рассыпался в извинениях, заплатил за еду и возместил ущерб за посуду, а потом взял Янь Уши и вместе с ним вышел из зала.

– Вы же… все еще Се Лин? – уточнил Шэнь Цяо.

– Гм, – подтвердил Янь Уши.

Шэнь Цяо кашлянул.

– Простите меня. Я увидел выступление того танцора, вынес кое-что для себя и слишком увлекся.

Он вывел Янь Уши на улицу. Танец все еще продолжался. Стояла самая холодная зимняя пора, но все его лицо покрывал пот – видимо, он вкладывал в танец все силы. Но увы, в стоявшем неподалеку медном блюде лежали лишь несколько мелких монет, да и зрителей вокруг поубавилось.

Шэнь Цяо вытащил все свои деньги, отсчитал половину и положил в блюдо. Человек аж рот раскрыл от удивления, тут же бросился благодарить нежданного благодетеля и кланяться. Шэнь Цяо слегка кивнул ему и вместе с Янь Уши ушел.

Когда они отошли на несколько шагов, Янь Уши вдруг сказал:

– Ты дал слишком много.

Шэнь Цяо улыбнулся.

– Как говорится, случайно посаженная ива дает тень. Благодаря ему я постиг «сердце меча». Мне, наоборот, кажется, что я дал слишком мало, просто денег у нас сейчас всего ничего, только и оставалось, что поблагодарить от всего сердца.

Янь Уши больше ничего не сказал.

Он говорил гораздо меньше обычного, и Шэнь Цяо подумал: не дуется ли он из-за того, что спутник бросил его, куда-то ушел и тем самым напугал? В конце концов, Се Лин, в отличие от настоящего Янь Уши, был весьма робок. Шэнь Цяо улыбнулся и решил извиниться.

– Все еще сердитесь? Прошу, не сердитесь. Я виноват, мне не следовало бросать вас и уходить, просто в тот миг меня всецело захватило озарение и мне не терпелось как можно скорее опробовать новое искусство меча, поэтому я забыл обо всем на свете. Если хотите что-нибудь съесть или куда-то пойти развлечься – скажите, я за все заплачу.

Янь Уши немного помолчал, а потом ответил:

– Леденец.

Шэнь Цяо потерял дар речи. Услышав, что Янь Уши хочет леденцов, он едва не пожалел о своем предложении, но деваться некуда – пришлось прыгать в яму, которую он сам себе вырыл. Раз открыл рот – назад слова не возьмешь. Вот и пришлось ему вместе с Янь Уши вернуться к тому прилавку со сладостями, у которого Шэнь Цяо чуть со стыда не сгорел. Торговец узнал их, удивился и рассмеялся:

– Вы вернулись? Хотите еще леденцов?

– Да, – чувствуя себя крайне неловко, ответил Шэнь Цяо, – еще один.

– Два, – поправил его Янь Уши.

– Тогда два, – уступил Шэнь Цяо.

Как откажешь покупателю, еще и такому, что хвалит твой товар и за ним возвращается? Торговец расплылся в улыбке и споро принялся за работу. Вскоре два леденцовых человечка были готовы.

Янь Уши взял в каждую руку по леденцу и с хрустом откусил от одного. Шэнь Цяо только и оставалось, что притвориться, будто он ничего не слышит. Вместе с Янь Уши он направился на постоялый двор, где они сняли комнату на ночь.

Как и прежде, один из них занимал кровать, а второй сидел на полу, погруженный в созерцание. Сейчас силы Шэнь Цяо постепенно восстанавливались, поэтому в свободное время, вместо того чтобы спать, он сразу уходил в созерцание, где мог не только упражняться, но и отдыхать. – Раз с помощью цзюани можно исправить изъян в Демоническом сердце, – начал Шэнь Цяо, обращаясь к Янь Уши, – то сейчас самое время…

Он вдруг осекся на середине фразы.

Дело было в Янь Уши. Он откинул вуаль, уже доел первый леденец и приступил ко второму, неспеша облизывая голову леденцового человечка, так что та аж блестела.

– Что вы делаете?.. – удивился Шэнь Цяо.

– Я наелся, – невинно отозвался Янь Уши. – Хочу доесть. Доедать буду медленно.

Запретить ему облизывать человечка Шэнь Цяо никак не мог, да и с чего бы – Янь Уши всего-то навсего ел леденец. Прояви к этому Шэнь Цяо преувеличенное внимание, и самого себя выставил бы в невыгодном свете.

Поэтому он решил не обращать внимания и как ни в чем не бывало продолжил свою мысль:

– Центральная равнина отличается от земель Западного края. Как только мы войдем в империю Чжоу, нас рано или поздно узнают. Сейчас цзюань у вас, устранение изъяна Демонического сердца – вопрос ближайшего будущего. В свободное время вам следовало бы побольше совершенствоваться.

Договорив, Шэнь Цяо не выдержал, покачал головой и рассмеялся:

– Будь сейчас на вашем месте настоящий Янь Уши, скорее, это он бы поучал меня.

– Если исправить изъян Демонического сердца, – вдруг ответил Янь Уши, – то Се Лина больше не будет.

Улыбка Шэнь Цяо исчезла, он тоже замолк. Спустя долгое время он едва слышно вздохнул:

– Но вы не можете оставаться таким всю жизнь. Се Лин согласился бы, но Янь Уши – едва ли.

Се Лин был частью Янь Уши, но Янь Уши никогда бы не вернулся, чтобы спасти Шэнь Цяо.

Быть может, и в каменном сердце есть место для капли нежности. Из всех личностей Янь Уши эта нежность досталась Се Лину, и он изливал ее на того, кому больше всех доверял, – на Шэнь Цяо.

Но в один прекрасный день Се Лин исчезнет. Разве с ним не пропадет эта капля нежности?

А Янь Уши по-прежнему останется тем равнодушным и холодным себялюбцем, главой школы Чистой Луны, который пальцем о палец не ударит ради другого человека.

Тем временем Янь Уши смотрел на него темными глазами, и взгляд этот был внимательным и ясным, без тени коварных замыслов – у других личностей Янь Уши подобного взгляда Шэнь Цяо никогда не наблюдал.

Се Лин и вправду был не Янь Уши.

Сердце Шэнь Цяо вдруг смягчилось, но к этой мягкости примешивалась еще и невыразимая смутная печаль.

Благодаря целебной силе нефритовой цистанхе рана на голове и впрямь постепенно заживала, но поврежденные меридианы еще нуждались в восстановлении, которое займет не один день. Личности Янь Уши постоянно менялись – он просто не смог бы сосредоточиться на совершенствовании. Сейчас, например, его телом распоряжался непритязательный Се Лин, чьи желания были скромны, а мысли просты. Дали ему леденец – он и доволен.

– Цзюань из Жоцяна сейчас при вас? Позвольте взглянуть? – попросил Шэнь Цяо.

Янь Уши вытащил цзюань из-за пазухи и отдал ему.

Шэнь Цяо развернул ткань и прищурился, внимательно вглядываясь в знаки. Время оказалось не властно над шелком с вышитыми на нем иероглифами – крохотными, чуть ли не с мушиную головку.

Содержание действительно касалось боевых искусств неправедного пути. Вероятно, Тао Хунцзин в те годы уже видел основополагающие трактаты Солнца и Луны. Перед ним были пространные измышления примерно на тысячу слов, большая их часть представляла собой замечания и собственные наблюдения Тао Хунцзина по поводу боевых искусств неправедной школы. Никаких определенных путей к успеху или тайн, касающихся совершенствования в боевых искусствах неправедной школы, там не было. Сейчас Шэнь Цяо видел плохо: при тусклом свете свечи он едва дочитал до конца. Глаза страшно защипало, и у него чуть не полились слезы. – Но здесь же нет ни слова о том, как устранить изъян Демонического сердца? – удивился он, возвращая цзюань.

– Есть, – ответил Янь Уши.

– Где?

Янь Уши покачал головой. Немного погодя он ответил:

– Я не знаю, но он – знает.

Это означало, что не знал ничего Се Лин, но прекрасно понимает изначальный Янь Уши.

Шэнь Цяо кивнул и не стал больше ни о чем спрашивать. Он подождал, пока Янь Уши заснет, потом нашел тюфяк, уселся на нем и, поджав под себя ноги, погрузился в созерцание.

Лунный свет струился, как вода. Надвигалась ночь.

Даже лай собак вдалеке стих, вся Поднебесная погрузилась в глубокий сон. Повсюду воцарились спокойствие и тишина.

Но человек на постели отнюдь не спал мирным сном – он время от времени вздрагивал, словно боролся с кем-то.

Шэнь Цяо почувствовал, что тот шевелится, открыл глаза, встал, подошел к нему и внимательно на него посмотрел.

– Се Лин? – шепотом позвал он.

Спящий плотно сдвинул брови – не иначе, он глубоко погрузился в какой-то кошмар.

Шэнь Цяо протянул руку и хотел коснуться его лба, но не успел дотронуться, как тот внезапно открыл глаза.

Это не Се Лин!

Встретившись взглядом с человеком на постели, Шэнь Цяо мигом насторожился, отдернул руку и попятился.

Но Янь Уши двигался гораздо быстрее, чем Шэнь Цяо мог себе представить. Он вскочил, словно демон, и молниеносно попытался схватитьШэнь Цяо прямо за лицо!

– Глава Янь, это я! – крикнул Шэнь Цяо.

Это не помогло – противник пропустил его слова мимо ушей и свирепо напал. Каждое его движение было жестоким и смертоносным.

Янь Уши действительно получил тяжелые ранения, от которых пострадало его тело, однако его боевое искусство осталось в сохранности. И Шэнь Цяо внезапно это осознал. После боя с пятью сильнейшими мастерами Янь Уши ни с кем не сражался, вот Шэнь Цяо и впал в заблуждение на его счет.

Но даже прежний Янь Уши не стал бы, только открыв глаза, сразу, не пытаясь ни в чем разобраться, нападать на первого попавшегося, – это явно указывало на помрачение рассудка.

Шэнь Цяо вдруг вспомнилось, как Баньна рассказывала, что Янь Уши схватил ее за шею. Но с тех пор он ни разу не видел, чтобы тот снова проявлял подобную кровожадность и безрассудную жестокость, а потому со временем позабыл о том происшествии.

Неужели среди всего многообразия его личностей это – еще одна?

Шэнь Цяо оказался в безвыходном положении. Противники обменялись несколькими ударами. Нынешний Янь Уши был ему не соперник, но дрался так, словно жизнь была ему не дорога, и Шэнь Цяо все равно приходилось его опасаться. К тому же даос ни в коем случае не хотел ему навредить, и, чтобы не перепугать шумом других постояльцев, он лишь улучил подходящую возможность и прожал его жизненные точки.

Янь Уши не смог дать ему отпор и повалился вперед. Шэнь Цяо успел подхватить его и увидел, что к лицу Янь Уши вдруг прилила кровь, и тот побагровел. Даос поспешно нащупал пульс – внутренняя ци Янь Уши была в полном беспорядке и хаотично металась по телу. То были явные признаки искажения ци. Шэнь Цяо перепугался и бросился снова прожимать жизненные точки.

Но как только он это сделал, Янь Уши внезапно стиснул его шею, притянул к себе и вцепился зубами в щеку Шэнь Цяо!

Почувствовав боль, Шэнь Цяо обхватил противника за шею и крепко ударил. Янь Уши мягко осел прямо на него.

Наконец-то все успокоилось.

Шэнь Цяо перевел дух, снова взял Янь Уши за запястье, прощупывая пульс, и не удержался от удивленного возгласа.

Только что тот пребывал в состоянии искажения ци, времени прошло всего ничего, а пульс уже совершенно успокоился, ушло прежнее напряжение, и в нем теперь, наоборот, как будто… бурлила жизнь?..

Нынешнее состояние Янь Уши было многократно сложнее и тревожнее, чем в свое время у Шэнь Цяо.

Хоть Шэнь Цяо тогда и упал со скалы, получил тяжелые травмы и долгое время был прикован к постели, но первопричиной всего был яд «Радость от встречи», отравивший его тело. Тем не менее благодаря истинной ци «Сочинения о Киноварном Ян» его поврежденные меридианы уже полностью восстановились, а остатки «Радости от встречи» полностью исчезли после того, как он уничтожил свое основание. И хотя его глаза пострадали от яда, и зрение так и не восстановилось, но благодаря «Сочинению о Киноварном Ян» он заново создал основание. Да, ему пришлось осваивать боевые искусства с самого начала, но зато в дальнейшем его не ждали никакие затруднения.

Но с Янь Уши все обстояло иначе. В его Демоническом сердце всегда скрывался изъян, грозивший ему погибелью. Об этом изъяне знал и Гуан Линсань, потому воспользовался им, пока Янь Уши сражался с остальными мастерами. Мало того, что изъян усугубился, вдобавок Янь Уши получил трещину в темени, и все меридианы пришли в беспорядок, а внутреннее дыхание стало сбивчивым. Это расщепило личность Янь Уши и привело к значительным изменениям в его нраве.

Таким образом, чтобы Янь Уши исцелился, к его лечению следовало подходить сразу с трех сторон. Первым делом нужно было залечить рану на голове, и с этим должна была помочь нефритовая цистанхе, затем привести в порядок меридианы и наконец восстановить целостность Демонического сердца. Сложности добавляло то, что все было взаимосвязано: если не устранить изъян в Демоническом сердце, то рано или поздно у Янь Уши случится искажение ци, а беспорядок в работе меридианов плохо отразится на восстановлении навыков боевых искусств.

Шэнь Цяо прослушал пульс Янь Уши, однако тот мог не отражать истинное самочувствие больного. Его можно было бы назвать «гармония снаружи, хаос внутри», но в конце концов уже и это – хороший знак. Как-никак, Янь Уши – поистине выдающийся мастер, ниспосланный Небом, и если он говорит, что с помощью цзюани «Сочинения о Киноварном Ян» сумеет устранить изъян Демонического сердца, то так оно и есть. Вопрос лишь в том, когда это произойдет и насколько полным будет восстановление.

Шэнь Цяо положил Янь Уши на постель и достал из рукава что-то белое.

Это был тот самый плод нефритовой цистанхе, что дал ему Се Лин тогда, в древнем городе Жоцяне. Раны от когтей обезьян у Шэнь Цяо к тому времени уже почти затянулись, и он не стал его есть. А теперь ему помогала истинная ци Киноварного Ян. Хоть нефритовая цистанхе и обладала свойствами управлять течением ци и восстанавливать внутреннее дыхание, Шэнь Цяо она бы не принесла особой пользы.

Взяв пустую чашку и поднеся к ней плод нефритовой цистанхе, он с силой сжал кулак, и плод мелким порошком с тихим шорохом посыпался сквозь пальцы. Вскоре размельченный плод заполнил половину чашки. Тогда Шэнь Цяо добавил немного теплой воды, надавил Янь Уши на подбородок, чтобы тот открыл рот, и влил получившееся питье.

Любой другой человек на его месте, даже зная, что ему самому от нефритовой цистанхе не будет никакой пользы, пожалуй, и тогда не отдал бы плод кому-то просто так. Нефритовая цистанхе за свои целебные свойства почиталась как чудодейственная святыня, какой даже и в императорском дворце не найти, а только в развалинах древнего Жоцяна. Никаких слов не хватит, чтобы передать, сколь драгоценно это растение. Обезьяны, питавшиеся им круглый год, обрели не только огромную силу, но и разум, подобный человеческому и позволивший им сражаться с людьми на равных.

В Жоцяне Янь Уши оставил лишь четыре плода, уничтожив остальные: два из них съел сам, один обменял у Чэнь Гуна на цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», а последний отдал Шэнь Цяо. Едва ли он ожидал, что и этот плод в конце концов будет потрачен на него самого.

После того как Янь Уши выпил питье, приготовленное из нефритовой цистанхе, выражение его лица стало гораздо спокойнее. Шэнь Цяо отставил чашку в сторону и погрузился в созерцание, вместе с тем размышляя о «Сочинении о Киноварном Ян».

Из пяти цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян» одна была посвящена боевым искусствам еще существовавшей при жизни Тао Хунцзина неправедной школы Солнца и Луны – та самая, которую Янь Уши отнял у Чэнь Гуна. Сам Шэнь Цяо тоже ее прочел. Текст насчитывал лишь несколько тысяч знаков, но за его проникновенными словами крылся глубокий смысл. Для Шэнь Цяо, впрочем, тщательно изучать его не было никакой необходимости, потому что он совершенствовался, взращивая сердце Дао, а не Демоническое сердце, как адепты неправедных школ.

Шэнь Цяо читал также две из других четырех цзюаней, вобравших в себя лучшее из трех учений: конфуцианства, буддизма и даосизма. Одну передал ему его учитель Ци Фэнгэ, другую он прочел у всех на виду в Заоблачном монастыре перед тем, как ее уничтожил Янь Уши.

Оставались еще две. Одна хранилась при дворе императора Северной Чжоу, а другая – у школы Тяньтай.

Поскольку слава «Сочинения о Киноварном Ян» разошлась повсеместно, все полагали, что этот трактат – настоящее сокровище, не имеющее себе равных во всей Поднебесной, и каждый стремился обойти других и хоть одним глазком заглянуть в него. Когда Доу Яньшань получил откуда-то вести о том, где находится одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян», он приказал своей заместительнице Юнь Фуи лично выкупить ее у владельца и доставить к нему под видом перевозки имущества покойного Сюэ Жуна. Кто мог знать, что на полпути Янь Уши ее перехватит, а в конце концов и вовсе уничтожит. Поэтому-то Доу Яньшань возненавидел Янь Уши всем сердцем, и неудивительно, что он принял участие в нападении на него. Как ни посмотри, любой бы признал, что поведение Янь Уши было совершенно возмутительным и не могло повлечь за собой ничего, кроме ненависти.

Многие знали, что «Сочинение о Киноварном Ян» – выдающийся труд, но не всем было ведомо, в чем заключалось его главное достоинство. Люди попроще да понаивнее думали, что там описываются тайны боевых искусств, дающие невиданную силу. Стоит освоить эти удары – и станешь лучшим мастером во всей Поднебесной. Но ни Ци Фэнгэ в свое время, ни Янь Уши сейчас не сумели разглядеть самую суть этого сочинения. И лишь когда Шэнь Цяо уничтожил основание, он понял истинное чудо «Сочинения о Киноварном Ян»: оно могло ни много ни мало восстановить основание! В истинной ци «Сочинения о Киноварном Ян» соединялись достоинства всех трех учений, и тот, кто с самого начала стал бы совершенствоваться, следуя положениям, описанным Тао Хунцзином, своим мастерством закономерно превзошел бы всех остальных.

Но даже если бы мастера узнали об этом, они ни за что не согласились бы отказаться от прежнего основания и начать совершенствоваться с самого начала, опираясь на «Сочинение о Киноварном Ян». А те, у кого в руках оказалась бы та или иная цзюань, вцепились бы в нее, наотрез отказавшись делиться с другими. И потому во всей Поднебесной едва ли сыщется больше одного человека, способного постичь суть «Сочинения о Киноварном Ян».

Сейчас Шэнь Цяо словно стоял на полпути к вершине горы: он видел, как огромен этот мир, в котором нет ничего невозможного, но знал, что уступает тому, что стоит на самой вершине. Хотя считалось, что цзюани «Сочинения о Киноварном Ян» совершенно не зависят друг от друга и сами по себе закончены, они все равно были неким образом связаны друг с другом. Поэтому порой в совершенствовании Шэнь Цяо наступал миг, когда он чувствовал, что чего-то не понимает. Он пытался найти ответы самостоятельно, но не находил. Ему только и оставалось, что блуждать в потемках. Быть может, когда он прочтет оставшиеся две цзюани, такое положение дел в корне изменится.

Достать цзюань, что хранилась при дворе Северной Чжоу, было еще возможно – памятуя о том, как прошла их встреча, Юйвэнь Юн, быть может, согласится ее одолжить.

А вот с той цзюанью, что хранилась у школы Тяньтай, все было сложнее. Буддисты и даосы издавна не испытывали друг к другу приязни. Все школы Поднебесной сейчас борются за главенство, дабы установить свое учение как единственно верное, и каждая уже выбрала своего просвещенного государя, которого и поддерживает. Между собой школы грызлись не переставая. Школа Тяньтай ни за что просто так не допустит к своему сокровищу человека постороннего.

С этими мыслями, когда время уже перевалило за полночь, Шэнь Цяо незаметно для себя задремал и провалился в неглубокий сон.

Только на рассвете он наконец очнулся.

Шэнь Цяо с детства занимался даосскими боевыми искусствами, а сам всегда оставался безмятежным. Он не знал непреодолимых препятствий и к каждому делу подходил легко, с чистой совестью. Никогда не бывало так, что он от беспокойства не мог целыми днями ни есть, ни спать, а потому, хоть сон его и не был глубок, он все равно отдохнул.

Прежде к его безмятежности примешивалась наивность, но после того как он пережил всевозможные невзгоды, взлеты и падения, этот недостаток постепенно избылся. Разумеется, с другими людьми он попрежнему был искренен, но теперь он постепенно научился различать человеческую сущность, и его было не так просто обмануть, как когда-то.

Еще не открыв глаза, он почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он мог даже не смотреть – и так знал, что на него смотрит Янь Уши. Только он не представлял, какая из его личностей проснулась на этот раз. Если та свирепая, что проявилась прошлой ночью, то ему волей-неволей снова придется лишить Янь Уши сознания. Или, что лучше всего, просто нанять повозку, засунуть его туда и отправиться в путь – заодно он, Шэнь Цяо, избежит лишних хлопот и неприятностей.

Все эти мысли пронеслись в голове Шэнь Цяо в мгновение ока. Он не спеша открыл глаза. Они с Янь Уши находились недалеко друг от друга, и он сумел разглядеть его лицо.

Оно приняло совершенно бесстрастное выражение, взгляд – непроницаем. Шэнь Цяо вдруг стало не по себе, сердце его заколотилось.

– Глава Янь? – позвал он.

Янь Уши задумчиво усмехнулся.

– Что? Смотрю, ты не очень-то рад меня видеть.

Шэнь Цяо прикрыл глаза.

– Вовсе нет.

– В женскую одежду, вне всяких сомнений, нарядил меня ты? – поинтересовался Янь Уши.

– Положение дел было непростое, мне пришлось действовать быстро, – ответил Шэнь Цяо. – Я поступил так, чтобы избежать чрезмерного внимания к главе Яню и поскорее вернуть его в Чанъань.

Однако его объяснения Янь Уши встретил все тем же равнодушием. Он лишь с толикой любопытства пощупал волосы, завязанные на макушке в узел, да огладил рукава. И после заметил:

– Если уж решил наряжать, так наряжай, чтоб было какое-то сходство. Женщины обычно отращивают ногти, но даже если и оставляют короткие, то все равно красят в цвет киновари. Если кто-то наблюдательный заметит такие руки с выраженными суставами, то сразу поймет, что перед ним мужчина, переодетый в женщину.

Шэнь Цяо криво усмехнулся и подумал про себя: «Мне-то откуда знать? Я никогда ни в кого не наряжался». Впрочем, вслух он сказал:

– Глава Янь совершенно прав. Если вы хотите покрасить ногти, то я сейчас же отправлюсь на рынок и куплю краску.

Янь Уши вскинул брови и рассмеялся:

– Похоже, тебе не очень-то по нраву со мной беседовать? Что же так? Се Лин – всего лишь небольшая часть моей души, но с ним ты ведешь себя мягко и уважительно, а со мной ты резок и в речах, и в манерах. Неужто, А-Цяо, ты позабыл, каков из себя настоящий Янь Уши?

В свое время, когда Шэнь Цяо твердо решил спасти Демонического Владыку, он сделал это вовсе не в надежде, что тот раскается и вернется на путь истинный, и уж тем более не ради благодарности. Но кто мог знать, что личность Янь Уши расщепится на несколько, что Шэнь Цяо неожиданно повстречается с Се Лином и А-Янем. При ином раскладе он бы и вовсе не стал больше связываться с этим человеком и был бы только рад, если бы пути их разошлись и больше никогда не пересекались.

– Се Лин – это Се Лин, Янь Уши – это Янь Уши, – сухо ответил Шэнь Цяо. – Как бы то ни было, я ни за что не посмел бы забыть главу Яня.

Взгляд Янь Уши тем временем упал на его укушенную щеку, и Янь Уши с удивлением засмеялся:

– Неужели Се Лин лишился большей части моих воспоминаний и даже позабыл, как надо лобызаться? Или настолько рвался, что впопыхах тебя покусал?

После его замечания Шэнь Цяо вдруг понял, что щека еще побаливает, но в колкостях он никогда не был силен, а потому попросту промолчал.

Янь Уши не обратил на его безмолвие никакого внимания и снова рассмеялся:

– Поскольку необходимая цзюань все-таки нашлась, теперь я могу в скором времени избавиться от изъяна в Демоническом сердце. Следует поблагодарить тебя: если бы ты не взял меня с собой в Жоцян, то я не смог бы забрать свиток у Чэнь Гуна. А-Цяо, ты так щедро отплатил добром за зло, что мне даже немного стыдно за тот день, когда я отдал тебя Сан Цзинсину!

Хоть Янь Уши и сказал, что ему стыдно, но в тоне не проскочило ни намека на стыд или сожаление. То был действительно настоящий Янь Уши. Как бы он ни поступал c другими людьми – да хоть бы каждого жителя Поднебесной обидел и над ним поглумился, – все равно никаких угрызений совести не почувствует. Обратись время вспять – и он, пожалуй, поступил бы точно так же, дабы испытать Шэнь Цяо и поглядеть, что он сделает, доведенный до крайности.

В конце концов, все обстояло ровно так, как и сказал Янь Уши: он не нуждался в друзьях, только в противниках, причем в противниках достойных, равных ему по силе. Тех, кто заслужил бы честь встать рядом с ним. А прочее – всего лишь заблуждения Шэнь Цяо, поддававшегося самообману, только и всего.

И как только Шэнь Цяо до сих пор этого не понимал! Потому он не стал ничего отвечать, а перешел прямо к делу:

– Как только мы покинем Фусычэн и направимся на Центральную равнину, вероятность, что вас разоблачат, будет становиться чем дальше, тем больше. Учитывая ваше нездоровье, полагаю, что вам пока не хотелось бы встречаться с кем-то вроде наставника Сюэтина. Узнай все, что вы до сих пор живы, и тут же захотят с вами покончить. Как говорится, со всех сторон слышатся песни чусцев, и, если вас обнаружат, нас ждут беспрестанные беды и трудности. Но путь до Чанъаня неблизкий. У вас самого есть какие-то соображения?

Янь Уши заметил совершенное равнодушие в голосе и лице Шэнь Цяо: очевидно, тому ничуть не хотелось болтать попусту. Правда, свежая ранка на щеке слегка портила его сдержанный строгий облик. Этим он отчего-то напоминал статую небожителя, запятнанную суетой бренного мира. Янь Уши вдруг показалось это занятным, и он не удержался от шутки:

– Тебя ведь изначально ничто не связывало с Северной Чжоу. Не могло же быть так, что ты всего один раз встретился с Юйвэнь Юном – и сразу решил встать на его сторону и помогать мне? Дай-ка угадаю: неужто ты давно втайне проникся ко мне дружеской привязанностью, но разочаровался, поскольку я собственноручно отдал тебя Сан Цзинсину? Но недаром говорят, что былые чувства долго помнятся: когда появился Се Лин, он всколыхнул в тебе память о старой дружбе. Ну а нарядил ты меня в женщину уж не для того ли, чтобы я всецело посвятил себя лишь тебе, пока мой разум помутнен?

Несмотря на то, что Шэнь Цяо был настроен серьезно, эти самовлюбленные речи Янь Уши совершенно его смутили и обескуражили.

– Глава Янь, если не хотите говорить по делу, то я попросту вас оглушу и отправлю в Чанъань.

Янь Уши фыркнул со смеху.

– Ладно, ладно, не сердись. Мы с тобой не станем возвращаться сразу в Чанъань, а сперва направимся в Вэйчжоу.

Янь Уши всегда отличался переменчивым нравом. Раньше, когда он бывал в хорошем расположении духа, он шутил, болтал и нередко мог казаться сердечным своему собеседнику.

– Зачем нам в Вэйчжоу? – Шэнь Цяо нахмурился.

– Как ты и сказал, мои боевые навыки и силы еще не восстановились, – ответил Янь Уши. – Мое появление поднимет слишком много шуму. И Союз Вездесущих, и буддисты, и школа Обоюдной Радости, и школа Зеркала Дхармы, и даже тюрки жаждут моей смерти. Ты, с твоими нынешними силами, тоже не сможешь меня защитить.

«И кто в том виноват? – мысленно обратился к нему Шэнь Цяо. – У вас враги по всему свету, мало кто обладает силами достаточными, чтобы вас защитить. Я не хочу спорить с вами лишь во имя блага Поднебесной, а иначе я бы уже давным-давно присоединился к рядам тех, кто желает вашей смерти».

Янь Уши хоть и не слышал этого высказанного про себя недовольства, но лицо Шэнь Цяо выдало его мысли. Демонический Владыка счел их любопытными и долго вглядывался в него. Наконец он спросил:

– Если ли вести из Чанъаня?

– Говорят, многочисленное войско Северной Чжоу стремительно продвигается вперед, Северная Ци не может противостоять натиску. Если на пути Юйвэнь Юна не возникло никаких затруднений, то Ечэн уже, должно быть, взят.

Янь Уши задумчиво хмыкнул.

– Я оставил своих людей подле Юйвэнь Юна, какое-то время с ним ничего не должно случиться, а если и произошло какое несчастье, то даже поспеши мы сейчас, все равно не успеем. У школы Чистой Луны в Вэйчжоу есть усадьба, сперва мы направимся туда и передохнем, а потом отыщем кого-то, кто передаст весть в Чанъань.

Раз таково было его решение, Шэнь Цяо не стал возражать.

– Тогда сперва отдохните немного, – посоветовал он.

– А ты куда? – удивился Янь Уши, когда даос вдруг встал.

– Куплю вам сок бальзамина, дабы покрасить ногти, – отозвался Шэнь Цяо.

Его ответ оставил Янь Уши без слов. Пожалуй, впервые за всю жизнь он не нашел, что сказать.

Еще несколько дней они пробыли в Фусычэне, а после наконец отправились назад, в Северную Чжоу.

Но перед уходом Шэнь Цяо в одиночку украдкой наведался к дому, где жила Баньна. Чэнь Гун сдержал свое слово: дедушка действительно вернулся домой, они с внучкой были целы и невредимы. Только тогда Шэнь Цяо успокоился и бесшумно удалился.

Личности Янь Уши по-прежнему сменяли друг друга, но промежутки, когда тот становился самим собой, теперь длились все дольше и дольше. Шэнь Цяо заметил, что первой личностью, которая ослабла и исчезла, соединившись с основной, стал тот самый «свирепый» Янь Уши, который чуть что сразу кидался драться. Остальные три личности днем показывались редко, а ночью поочередно появлялись.

Другими словами, днем Янь Уши уже ничем не отличался от себя прежнего.

Однако каждый раз, когда появлялся Се Лин, он ходил за Шэнь Цяо хвостом и ничего не желал делать без него. Он даже отказывался ложиться спать и всю ночь напролет на него глядел. Янь Уши ничего не мог с этим поделать, а потому днем был не в лучшем расположении духа и часто погружался в созерцание, дабы передохнуть.

В самом начале второго лунного месяца они вошли в Вэйчжоу.

А тем временем на них неумолимо надвигалась беда.

Примечания

Тысячи осеней – название у романа говорящее: это идиома, означающая очень большой отрезок времени. Выражение эквивалентно русскому «тысяча лет». Также это отсылка к строке стихотворения Тао Юаньмина (365–427), которая в пер. А.И. Гитовича звучит следующим образом:

Через несколько осеней

Кто разобрать пожелает,

В чем была моя слава

И в чем заключался позор?

Примечательно, что события романа разворачиваются в VI в., то есть к XXI в. прошло примерно полторы тысячи осеней. Поскольку привязка ко времени и к историческим событиям предельно конкретна, писать «мириады осеней» в этом случае некорректно, ведь «мириады» – это неисчислимое множество, тысячи тысяч лет, что не соответствует всей истории Китая, которая, по разным оценкам, умещается в 3,5–5 тысяч лет, то есть в 5 тысяч осеней максимально. Также в связи с этим для оформления книги используются изображения деревьев гинкго, поскольку в китайской традиции они главные растения-долгожители – буквально олицетворение идиомы «тысячи осеней», – способные расти до 4 тысяч лет и быть свидетелями человеческой истории, смены царств и эпох.

Глава 1

С. 3. …не превышала цуня… – Цунь – китайский дюйм, наименьшая единица в традиционной китайской системе измерения расстояния, равен 3,33 см. На момент событий романа не превышает 2,9–3 см.

…в целую тысячу жэней… – Жэнь – средняя единица в традиционной китайской системе измерения расстояния, его длина зависит от исторического периода. В период, когда происходит действие романа, считалось, что 1 жэнь равен 8 чи, где за чи принимали расстояние в 0,29 м. Следовательно, 1 жэнь равен примерно 2,32 м. А тысяча жэней – 2 320 м или 2,3 км.

С. 4. Прежденебесный мастер – здесь: мастер, достигший Прежде- небесной стадии совершенствования. В литературе жанра уся (фэнтези с восточными единоборствами) и сянься (истории о совершенствующихся и о бессмертных даосах) нередко встречаются упоминания о двух стадиях совершенствования: Прежденебесная (Сяньтянь, Врожденная) и Посленебесная (Хоутянь, Приобретенная). Оба понятия берут свое начало от даосских представлений о внутренней алхимии человека. Считается, что все люди рождаются с небольшим количеством прежденебесной ци, а после, практикуя даосское самосовершенствование и внутреннюю алхимию, учатся поглощать посленебесную ци, энергию и материю окружающего мира, за счет чего увеличивают свою прежденебесную ци. Таким образом человек может укрепить здоровье, обеспечить себе долголетие или достигнуть бессмертия. Считается, что Прежденебесное для человека изначально, ближе всего к его пути Дао, когда Посленебесное от Дао отдалено.

Ци – одно из базовых понятий в китайской философии, боевых искусствах и медицине. Определяется и как первоматерия, и как первоэнергия, из которых состоит все сущее. Также это жизненная энергия в любом организме. Предполагается, что ци непрерывно циркулирует и творит все вещи в мире, постоянно меняя свои состояния. Поэтому управлять ци в собственном теле (и ее потоками извне) – значит менять мир, положение вещей, исцелять болезни, восстанавливать части тела вплоть до возможности обрести бессмертие.

Внутренняя алхимия – способ достижения бессмертия путем создания эликсира бессмертия (или «бессмертного зародыша», врастающего в новое божественное тело адепта) в самом теле адепта из потоков ци, протекающих по каналам, соответствующим меридианам акупунктуры. Внутренняя алхимия пользовалась терминологией «внешней» (лабораторной) алхимии, однако не предполагала буквальной работы с химическими веществами, ретортами и плавильными печами.

Меридиан – в традиционной китайской медицине область циркуляции ци в теле, линия, на которой расположены биологически активные точки (зоны на теле, энергетически связанные с органами и системами организма человека). Анатомической и гистологической основы не имеет.

Гора Сюаньду – вымышленная гора, чье название отсылает к мифической стране, населенной небожителями. Также в романе «Фэншэнь Яньи» («Возвышение в ранг духов»), датированном XVI в., так называли одного из персонажей, который считался прекрасным алхимиком и единственным учеником знаменитого философа и основателя даосизма Лаоцзы (604 до н. э. – V в. до н. э.).

Центральная равнина, или Чжунъюань, – область в низовьях реки Хуанхэ, которая стала колыбелью китайской цивилизации. В эпоху Северных и Южных династий, описываемую в романе, под этой территорией подразумевались земли империй Ци, Чжоу и Чэнь, которые примерно соответствуют современным провинциям КНР: провинции Хэнань, южной части провинции Хэбэй, южной части провинции Шаньси и западной части провинции Шаньдун. В переводе использован китайский топоним, поскольку принятое в русской географической традиции название Великая Китайская равнина для VI в. является анахронизмом.

С. 5. Великий Ци, человек во всех смыслах совершенный… – В ориг. используется даосское понятие чжэньжэнь, в пер. с кит. «совершенный человек», «настоящий человек». Так говорят об идеальной личности в даосизме. Что значит быть «настоящим и совершенным человеком», подробно описано в даосской книге притч «Чжуанцзы», названной по имени китайского философа Чжуанцзы (ок. 369 до н. э. – ок. 286 до н. э.), которому она и приписывается. Датирована 300 г. до н. э. и является таким же основополагающим для даосизма текстом, как труд Лаоцзы «Дао дэ цзин» («Книга пути и достоинства», «Канон Пути и благодати»), датированный VI в. до н. э. В VI главе «Чжуанцзы» сказано: «Настоящие люди древности не противились своему уделу одиноких, не красовались перед людьми и не загадывали на будущее. Такие люди не сожалели о своих промахах и не гордились своими удачами. Они поднимались на высоты, не ведая страха, погружались в воду, не замочив себя, входили в огонь и не обжигались. <…> Спали без сновидений, просыпались без тревог, всякую пищу находили одинаково вкусной, и дыхание в них исходило из их сокровеннейших глубин. <…> Не знали, что такое радоваться жизни и страшиться смерти; не торопились прийти в этот мир и не противились уходу из него. Не предавая забвению исток всех вещей, не устремляясь мыслью к концу всего сущего, они радовались дарованному им, но забывали о нем, когда лишались этого. <…> Сердце у таких людей было забывчивое, лик покойный, чело возвышенное. Прохладные, как осень, теплые, как весна, они следовали в своих чувствах четырем временам года, жили, сообразуясь со всем сущим, и никто не знал, где положен им предел. <…> Настоящие люди древности жили праведно и не старались другим угодить. Вид у них был такой, словно им чего-то не хватало, но они ничего не брали себе. Они были покойны и уверенны в себе, но не упрямы. Они были открыты миру и всеобъятны, но красоваться не любили. Жили с легкой душой и как бы в свое удовольствие, делали лишь то, чего нельзя было не делать. Решительны были они и делали все по-своему. <…> Тот, в ком ни небесное, ни человеческое не ущемляют друг друга, достоин зваться настоящим человеком» (пер. В.В. Малявина)..

С. 6. Левый сяньван – титул ближайшего помощника шаньюя (правителя или главы кочевников сюнну), отвечавшего за «восточные» дела сюннуской державы. Кроме левого сяньвана был и правый, который отвечал за «западные» дела. Сяньваны назначались из числа ближайших родственников шаньюя.

Сюнну, или хунну, называли древний кочевой народ, который с 220 г. до н. э. по II в. н. э. населял степи к северу от Китая. Для защиты от набегов этих племен император Цинь Шихуанди (в пер. с кит. «великий император Основатель Цинь», настоящее имя Ин Чжэн, 259 до н. э. – 210 до н. э.) приказал построить Великую Китайскую стену. Хунну, или сюнну, столетиями вели войны с Поднебесной, в особенности с китайской империей Хань, и необходимость постоянно наращивать военную мощь в итоге привела к объединению враждующих племен в племенной союз во главе с правителем-шаньюем. Образовалась Хуннская держава (империя), которая покрывала значительную часть Монголии и Южной Сибири и простиралась от Маньчжурии на востоке до Памира на западе. К середине I в. Хуннская держава пережила ряд кризисов. Поворотным стал 93 г., когда коалиция Китая, сяньбийских кочевников, динлинов и чешисцев разбила хуннов в битве при Их-Баяне, а в 155 г. сяньбийский вождь Тяньшихуай окончательно разгромил хуннов, что привело к расколу хуннского этноса на четыре ветви: одна слилась с сяньбийцами и образовала государство Тогон, вторая мигрировала в Поднебесную, третья осталась племенами в горных лесах и ущельях Тарбагатая (современная горная граница Китая и Казахстана) и близ бассейна Черного Иртыша, четвертая с боями отступила на запад и к 158 г. достигла Волги и нижнего Дона. Бытует мнение, что последняя ветвь стала племенем гуннов, которое во главе с Аттилой бросило вызов Римской империи.

На смену Хуннской державе пришло монгольское государство Тогон (одно из сяньбийских государств), которое просуществовало с 284 по 670 гг. Согласно китайским источникам, Тогон образован сяньбийскими кочевыми племенами, выходцами из Южной Маньчжурии. Долгое время государство Тогон было вассалом китайской империи Северная Вэй (существовало с 386 по 535 гг.) и только после ее распада обрело независимость. В 431 г. Тогон уничтожил хуннское государство Ся (одно из шестнадцати варварских государств Северного Китая в тот период). В 634 г. государство Тогон попало в зависимость от империи Тан (существовало с 618 по 907 гг.), которая стала самостоятельно назначать его правителей. Окончательно государство Тогон было разгромлено тибетцами в 663 г., когда хан (мужун) Нохэбо вместе с приближенными бежал в Поднебесную.

Гао Вэй – император китайской династии Северной Ци, правил с 565 по 577 гг. Его описывали как трусливого, распутного, жестокого и расточительного человека. Под его руководством государство Ци значительно ослабло, и когда в 576 г. император Юйвэнь Юн пошел на него войной, Ци не смогла выстоять. Под конец император Гао Вэй передал трон своему малолетнему сыну Гао Хэну и попытался вместе с ним бежать в царство Чэнь, однако в итоге был схвачен армией Северной Чжоу и доставлен к чжоускому императору. Сперва тот принял его радушно, однако потом по обвинению в государственной измене казнил и его, и почти весь род Гао.

Юйвэнь Юн, или император У-ди, – правитель Северной Чжоу, царствовал с 561 по 578 гг. В начале правления активно сотрудничал с тюрками, заключил с ними союз, дабы укрепить позиции собственного государства, покорить империю Ци и вернуть из плена ближайших родственников. Впоследствии объявил войну государству Тогон и сражался на два фронта с тюрками и империей Чэнь.

И Бичэнь – первый слог в имени Бичэнь имеет два чтения, потому его имя можно прочесть и как Пичэнь, что означает «ушедший от мирской суеты».

Академия Великой Реки – в ориг. академия Линьчуань.

Неправедная школа – в даосизме школа, последователи которой в собственном совершенствовании полагаются на природную энергию и черпают ее извне, в отличие от последователей праведных школ, которые стремятся к внутреннему очищению собственной сущности.

С. 7. Пурпурный дворец – в даосской мифологии так называют место, где живут бессмертные.

Цзянху – в пер. с кит. «реки-озера», метафора обширного мира, полного приключений, «вольница», вольный мир без судов и законов, где странствуют храбрые воины, соревнуются школы боевых искусств, а все земли поделили кланы и племена или царства в эпоху феодальной раздробленности. Полуреален-полумифичен, обычно его описывают в фэнтезийной литературе жанра уся или сянься.

С. 9. Три чи – примерно 0,7 м.

С. 10. Шисюн – согласно иерархии внутри школы боевых искусств, старший соученик, к которому младший соученик должен проявлять почтение. К младшему соученику обращаются шиди.

С. 11. Стиль чжуань – самый архаичный стиль каллиграфии из всех известных, появился ок. 1100 г. до н. э.

Чжанцзяо – титул главы в ряде даосских школ. Так называют наставника, который отвечает за процесс обучения.

С. 12. Уезд Фунин – находился на территории современной провинции Хэбэй.

Цингун – в пер. с кит «легкая походка», совокупность техник и приемов, которые помогают мастеру боевых искусств быстро передвигаться, ходить по воде, отвесным скалам, высоко прыгать, приземляться после прыжка с большой высоты и т. д.

Один большой час – традиционная мера времени в Китае, где считается, что сутки поделены на 12 часов, а один большой час равен двум стандартным «западным» часам.

С. 14. …унаследовал рясу и патру… – Ритуал наследования, принятый у буддийских монахов, впоследствии распространился и среди других религий и философских школ, в том числе как метафора, за которой не стоит настоящий ритуал. Буддийская традиция предполагает, что однажды наставник передаст своему избранному ученику две вещи: патру, чашу для сбора подаяний (которая символизирует нестяжательство), и рясу, то есть право носить одежды настоятеля. В настоящее время идиома «передать/ унаследовать рясу и патру» употребляется в контексте передачи религиозного поста преемнику.

С. 16. Школа Солнца и Луны – в ориг. школа Жиюэ.

Школа Чистой Луны – в ориг. школа Хуаньюэ.

Школа Обоюдной Радости – в ориг. школа Хэхуань. Названа в честь своего главного трактата, в котором содержатся секреты обольщения, доставления удовольствия, а также боевые техники. Можно перевести как «школа Ночных Утех».

Школа Зеркала Дхармы – в ориг. школа Фацзин. Дхарма – в пер. с санскр. «то, что удерживает или поддерживает». В зависимости от контекста под дхармой подразумевают и универсальные законы бытия, и нравственные устои, и некие ограничения вплоть до жесткого аскетизма, которые помогают достичь нирваны, выйти из круга бесконечных перерождений. В целом название школы происходит от сравнения учения Будды с зеркалом, способным осветить все миры.

С. 17. Пять плотных и шесть полых органов – имеются в виду внутренние органы: сердце, печень, легкие, селезенка, почки, желчный пузырь, желудок, толстая кишка.

С. 18. Восстание пяти варваров, или Восстание пяти варварских племен – вторжение пяти кочевых племен Великой степи (в современной географии – Евразийская степь), которое длилось с 304 по 316 гг. Племена сюнну, цзе, цяны (каны), ди и сяньби вторглись в Северный Китай, что вместе с Вой ной восьми князей, или ванов (длилась с 291 по 306 гг.) опустошило страну. Кризис власти привел к тому, что жившие на севере цзиньцы были вынуждены бежать на юг, где и основали новую столицу Цзянькан.

Цзиньцы – жители империи Цзинь, существовавшей с 265 по 420 гг. со столицей сперва в Лояне, затем в Чанъане и наконец в Цзянькане. Империя Цзинь – одна из Шести династий периода раздробленности, претендовала на держание Небесного мандата и объединение Поднебесной.

С. 19. …как не смешиваются воды рек Цзиншуй и Вэйхэ. – Широко распространенное крылатое выражение, которое впервые возникло в сборнике древнекитайской поэзии «Шицзин» («Книга песен»), куда вошли работы, датированные XI–VI вв. до н. э. Река Вэйхэ – крупнейший приток Хуанхэ, который берет свое начало в провинции Ганьсу, протекает через провинцию Шэньси и вливается в основное течение Хуанхэ. Река Цзиншуй – приток Вэйхэ, который заканчивается в провинции Нинся. Из-за разного состава речного дна реки сильно отличаются: одна прозрачная, другая мутная. И когда они встречаются в северном предместье города Сиань, возникает феномен: между водами двух рек видна четкая граница, отчего создается впечатление, что они не смешиваются. Этот образ используется, когда хотят сказать о четкой грани между ложью и правдой, между двумя совершенно противоположными свойствами одной вещи или при совершенно разных советах, которые дают военачальники своему правителю.

Глава 2 С. 23. Основание – в романах жанров уся и сянься под этим понятием часто подразумевают объем накопленной ци совершенствующегося, своего рода средоточие всех его сил.

С. 25. …ранее он был не императором, а правителем Лу в Северной Чжоу. – Юйвэнь Юн, или император У-ди (543–578), далеко не сразу получил престол Северной Чжоу, первоначально он был назначен правителем земель Лу. В те годы фактически страной правил Юйвэнь Ху, будучи регентом императора Юйвэнь Юя (543–560), также известного как Минди. Впоследствии в 559 г. Юйвэнь Ху формально сложил с себя регентские обязанности, а Мин-ди стал полноправным императором, но на троне не задержался – уже в 560 г. Юйвэнь Ху его отравил, и на трон взошел Юйвэнь Юн. Лишь в 572 г. император Юйвэнь Юн сумел избавиться от родственника и править единолично.

Юйвэнь Ху (513–572) – двоюродный брат Юйвэнь Юна, долгое время контролировал армию и правительство, в конце концов был убит Юйвэнь Юном. В данном романе описывается альтернативный конец его правления.

С. 26. Цзюань – изначально кусок шелка, который до изобретения бумаги использовался в качестве материала для записи. По мере совершенствования материалов для письма под этим словом стали подразумевать единицу измерения объема текста (часть, глава, раздел).

С. 27. Тао Хунцзин (456–536) – даос, алхимик и врач периода Шести династий (220–589). Уйдя с государственной службы, поселился на горе Маошань. Девятый патриарх даосской школы Шанцин (Высшей Чистоты).

Сунь Ююэ (399–489) – даосский монах, с юности пользовался большим уважением, сорок семь лет прожил в горах в уединении, имел множество учеников, самый знаменитый из которых – Тао Хунцзин. Восьмой патриарх даосской школы Шанцин (Высшей Чистоты).

…едва Тао Хунцзин вознесся… – В даосизме «вознестись» – это буквально «обрести бессмертие», однако часто этот оборот используется в качестве эвфемизма смерти.

Династия Лян – южная династия, правящая государством Ци с 505 по 557 гг., столицей тогда был город Цзянькан.

С. 28. Школа Тяньтай в провинции Чжэцзян – одна из школ китайского буддизма, основана монахом Чжии (538–597), однако в число патриархов школы включают также и его учителей Хуэйвэня и Хуэйси (515–577). Главная заслуга школы заключается в упорядочивании и сведении воедино различных воззрений буддистов того времени. Название школы произошло от горы Тяньтай в современной провинции Чжэцзян. Также это сообщество называли Лотосовой школой благодаря почитанию Лотосовой сутры («Сутра белого лотоса высшего учения», в 290 г. переведена на китайский).

Западный край – в китайских исторических хрониках так называются земли, расположенные западнее заставы Юймэньгуань. Чаще всего под этим термином понималась Центральная Азия. Сама застава Юймэньгуань является частью Великой Китайской стены и находится в 90 км к северозападу от города Дуньхуань. Через заставу Юймэньгуань проходил Великий Шелковый путь.

С. 29. Вэйци – настольная игра, известна также как «облавные шашки», или го. Играют два игрока, один из которых получает черные камни, другой – белые. Цель игры – отгородить на игровой доске камнями своего цвета бόльшую территорию, чем противник. Считается забавой, развивающей стратегическое мышление.

С. 30. Точка «врата жизни» – в ориг. минмэнь, в романе так предположительно называется место на внутренней поверхности запястья, где прощупывается пульс, что противоречит действительной акупунктуре, применяемой в китайской медицине. Точкой минмэнь называют место между остистыми отростками второго и третьего поясничных позвонков.

С. 32. Цзяньи дафу – «великий муж-увещеватель», советник, который должен наставлять и увещевать правителя в случае ошибок и просчетов.

С. 33. …Юй Шэнъянь твердо верил, что человек от природы зол… По-видимому, Янь Уши и его ученики разделяют точку зрения Сюнь-цзы (298–238 до н. э.), знаменитого китайского мыслителя-конфуцианца. Его воззрения на человеческую природу кардинально отличались от преобладающего со времен Мэн-цзы (372–289) направления в конфуцианстве, в котором считалось само собой разумеющимся, что человек по природе добр. Сюнь-цзы утверждал: «Человек от рождения наделен дурной природой, а то, что в нем представляет добро, есть приобретенный навык».

Ечэн – в романе фигурирует как столица Северной Ци, но город построен еще в период Весен и Осеней (770–481 до н. э.) и находился на территории современного уезда Линьчжань городского округа Ханьдань провинции Хэбэй. Был сожжен дотла в конце VI в.

С. 35. Школа Мудрости – в ориг. Шэнмэн, название для возможного объединения трех школ, которое избрали адепты трех ветвей распавшейся школы Солнца и Луны. В романе другие праведные и философские школы называют это объединение демонической или неправедной школой.

С. 37. Цзянькан – столица государства Восточная Цзинь и в последующем столица Южных династий. Некогда этот город находился на территории современного Нанкина. На момент событий романа был крупным экономическим центром.

Дома окутанных дымкой цветов – эвфемизм для публичных домов.

С. 38. Сяньби – древнемонгольские племена кочевников, изначально жили на территории Внутренней Монголии.

Ханьцы, или хань, – этническая группа, объединившая племена, населявшие Китай во время правлений династий Цинь (221–206 до н. э.) и Хань (206 до н. э. – 220 н. э.). Название произошло от династии Хань, которая, в свою очередь, получила имя от названия реки Ханьшуй в центральной части Китая.

Горшок с лекарствами – идиома, означающая вечно больного человека, который постоянно пьет лекарства.

С. 39. …согревал начало Ян в теле больного. – Другими словами, отвар оказывал общее согревающее действие и восполнял энергию ян. Речь идет о шанхо, или жэци, понятии из традиционной китайской медицины. Считается, что внутренний жар или холод возникает из-за дисбаланса энергий инь и ян в организме человека. При этом начало инь понимается как «пассивное», «женское», «темное», «отрицательное», «тайное», «загадочное», «холодное». В свою очередь, начало ян определяется как «активное», «мужское», «светлое», «положительное», «явное», «солнечное», «огненное». Часто дисбаланс двух начал связывают с неправильным питанием и образом жизни, но в данном романе описываются, скорее, внутренние раны и повреждения меридианов, которые даосы и адепты других путей получают в бою или при неосторожной практике совершенствования. У Шэнь Цяо после падения пострадало начало ян, поэтому он постоянно мерзнет, руки и ноги не слушаются из-за слабости и плохой циркуляции крови.

Внутреннее дыхание – особая дыхательная техника, которую практикуют при изучении боевых искусств. При внутреннем дыхании используется внутренний воздух, который якобы изначально находится в теле человека. Считается, что внутренний воздух еще при рождении дается Небом и Землей, именно он становится духом (шэнь) и телом (син) человека. Рекомендуется бережно сохранять внутренний воздух, потому что он является «корнем» человека, но количество его ограничено. Если же «корень» уничтожить, все органы и каналы засохнут, подобно ветвям и листьям, засыхающим при гибели корня. Его местонахождением считается нижнее киноварное поле (даньтянь), то есть место под пупком. Каждому практикующему боевые искусства в первую очередь требовалось овладеть правилами дыхания, чтобы внутренний воздух не смешивался с внешним воздухом, не выходил наружу через нос и рот, а постоянно циркулировал по всему телу. Даосы считали этот способ дыхания основой жизни и полагали, что с его помощью можно достичь «состояния зародыша», изгнать старость, «возвратиться к истоку, вернуться к основе».

Паофу, или пао (в пер. с кит. «одежда пао», «мужской халат»), – длинное одеяние, состоящее из «рубашки» и «юбки», которые сшиты вместе из одного отреза ткани. Иначе говоря, вариант робы.

Гуань – мужская древнекитайская шпилька, которая собирает волосы на макушке в пучок.

С. 41. Хань Фэн – высокопоставленный чиновник Северной Ци. Сперва возглавлял охранные войска, защищавшие принца Гао Вэя. Когда тот стал императором, пользовался его полным доверием и расположением, служил при дворе, командовал вой сками, играл важную роль во внешней и внутренней политике. За время пребывания у власти устранил всех недовольных, однако своими действиями способствовал разложению императорского двора и ускорил падение Северной Ци. После гибели Северной Ци при Северной Чжоу, впоследствии династии Суй, служил губернатором Лунчжоу.

Шичжун – официальная должность при дворе. Советник императора, один из наиболее влиятельных чиновников.

А-Мяо – здесь и далее будет встречаться префикс А-, который добавляют к именам детей, слуг, близких людей (братья, сестры, возлюбленные и т. д.), чтобы показать свое расположение, любовь или ласку. Но также говорящий, использующий этот префикс, может демонстрировать свою власть и навязывать свое покровительство. В дальнейшем, когда Янь Уши обращается к Шэнь Цяо «А-Цяо», он вкладывает множество подтекстов, один из которых – расчетливое «понижение в иерархии», демонстрация зависимого положения Шэнь Цяо.

С. 42. Бамбуковая коробочка – несмотря на то, что во времена, описываемые в романе, в ходу уже была бумага, небольшие, легкие и дешевые предметы упаковывали в плетеные коробочки, корзины и т. д. При их изготовлении использовалась любая кора, солома, гибкие стебли растений. Притом считается, что именно в Китае в VI–VII вв. впервые был изобретен картон. Ларцами, шкатулками и сундуками называют гораздо более прочные, массивные и дорогие изделия, которые требуют значительных ремесленных навыков. Традиционно коробом или коробкой считалось плетеное изделие, но после изобретения картона и пластика само представление о том, что это такое, изменилось.

Племянница по учению – в ориг. шичжи, в иерархии школ боевых искусств ученица старшего брата (шисюна) или старшей сестры (шицзе) по учению.

Школа Лазоревых Облаков – в ориг. Бися.

С. 43. «Запугать тигра» – часть крылатого выражения «колотить по горе, чтобы запугать тигра», то есть намеренно продемонстрировать свою силу для устрашения противника.

«Точка немоты» – особая акупунктурная точка на шее, при нажатии на которую можно лишить человека речи. Часто упоминается в романах жанров уся и сянься. На самом деле такой точки не существует, и в традиционной китайской медицине ей соответствует точка на шее, воздействие на которую помогает справиться с потерей голоса вследствие различных заболеваний.

С. 44. «Вспугнуть змею» – идиома, означающая «вспугнуть злоумышленника, преступника, виновника», позволить человеку, которого хотят поймать, уйти.

С. 45. Дудник – лекарственное растение, чье название на китайском созвучно фразе «дóлжно вернуться». В китайской медицине используется как средство, способствующее восстановлению крови, облегчающее боли, показано при травмах, вызванных падением.

С. 49. Государство Чэнь – одна из Южных династий, существовала с 557 по 589 гг.

С. 50. …но мы, пусть люди маленькие, безмятежны и спокойны. – Юй Шэнъянь перефразирует высказывание Конфуция «Благородный муж безмятежен и спокоен, маленький человек постоянно встревожен и обеспокоен» (пер. Л. Переломова), тем самым равняя свою школу с благородными мужами. С другой стороны, у его фразы есть и второй, буквальный смысл: «Пусть мы и злодеи, но злодеи честные».

Глава 3

С. 53. Храмовая ярмарка – проводится в первый день Нового года. Чтобы привлечь верующих, при храмах устраиваются представления, разворачивается торговля.

Цзян Тайгун – в древнекитайских мифологических преданиях мудрый советник, считается одним из величайших стратегов, почитается как покровитель военного дела. Основоположник царства Ци, существовавшего примерно с 1040 г. до н. э. по 221 г. до н. э. В китайских мифах выступает как мудрый советник. В народных верованиях превратился в могущественного мага, заклинателя злых духов.

Империя Хань – существовала с 206 г. до н. э. по 220 г. н. э. со столицей в Чанъане, а затем в Лояне.

С. 54. Лепешка с ослятиной – имеется в виду популярное уличное блюдо: в тонкую жареную лепешку вроде блина или в надрезанную тонкую булку помещается рубленая мясная начинка с овощами.

С. 61. Гадание по костям – вид гадания, при котором судьба, характер человека и его будущее определяются по форме черепа, костяшкам рук, строению ладони.

С. 65. Баоцзы – небольшой круглый пирожок, приготовленный на пару. В качестве начинки может быть добавлено как мясо, так и овощи и тофу.

Вэнь – мелкая медная монета с отверстием в середине. Первоначально под словом вэнь понимали узор, надпись, а поскольку на монетах имелись надписи, то так стали называть и сами монеты.

Глава 4

C. 70. Союз Вездесущих – в ориг. союз Люхэ. В пер. с кит. «зенит, надир и четыре стороны света». Название союза – метафора всеобъятности и вездесущности, то есть так члены этой организации сообщают, что работают везде: и на суше, и на море, во всех странах – и что у них длинные руки, они могут добраться до кого угодно, где бы цель ни находилась.

С. 73. Сюнчжан – обращение к старшему брату. В отличие от обращения «шисюн», используется не только в контексте побратимства в рамках боевых искусств.

С. 81. …по обе стороны Великой реки… – То есть на обоих берегах реки Янцзы. Идиома, означающая «по всему Китаю».

С. 82. Школа Драконовых Врат – в ориг. Лунмэнь, наиболее крупная подшкола даосской школы Совершенной Истины (Цюаньчжэнь), которая включает в свое учение элементы буддизма и конфуцианства. Основана в XIII в. патриархом Цю Чуцзи (1148–1227). Название школы происходит от горы Лунмэнь в провинции Шэньси.

Нары – здесь: средневековая длинная кровать в виде деревянного настила, который крепится на некотором возвышении над полом. Как правило, на ней спали бедные путники или слуги, умещаясь сразу по несколько человек, нередко по шесть-восемь.

С. 84. Мужун – фамилия сяньбийского рода, происходит от названия древнемонгольского кочевого племени, которое в IV в. вторглось в Китай. Мужуны сыграли значительную роль в истории шестнадцати варварских государств. Последнее их государство, Южная Янь, было уничтожено в 409 г. империей Цзинь, а его правитель Мужун Чао обезглавлен.

Жизненная точка – то же самое, что акупунктурная точка в китайской медицине.

Глава 5

С. 86. Летящее облако дождем лепестков пролилось, но на платье нет и следа… – Мужун Цинь произносит стихотворную строку, вероятно, собственного сочинения, в знак восхищения ловкостью и мастерством заместительницы Юнь. В строке присутствуют иероглифы, составляющие имя Юнь Фуи: юнь («облако»), фу («летать»), и («платье»).

С. 90. Младший наставник наследника трона – официальная придворная должность, один из наиболее приближенных к наследнику престола сановников, который отвечал непосредственно за обучение наследника.

С. 91. «Сокровище Лазурного моря» – досл. пер. с кит. «найти утерянное в широком синем море», идиома, означающая, что среди великого множества вещей после долгих поисков человек нашел именно то, что ему нужно.

С. 94. «Крылья цикады» – распространенное название метательных ножей в романах жанров уся и сянься. Нередко встречается и в названии современных выкидных ножейбабочек. Предположительно, подразумеваются тонкие складные ножи, чья рукоять напоминает тельце цикады, а лезвие – полукруглое крыло.

С. 95. …справедливо опасаясь уподобиться рыбе в городском рву. – Полная форма пословицы звучит следующим образом: «Когда горят городские ворота, гибнет и рыба в городском рву». Аналог поговорки «попасть под горячую руку».

С. 101. Гогун – знатный вельможа, обладающий земельным наделом.

С. 102. Неужто Тао Хунцзин тебе во сне явился, попросил собрать все части трактата и сжечь? – Согласно китайским представлениям о загробной жизни, если сжечь вещь покойного (или предмет, ее символизирующий), умерший сможет ею пользоваться.

Души-хунь, души-по – в пер. с кит. «души горние» и «души дольние», два типа душ, признанных философско-религиозными учениями Китая. Хунь отвечают за эмоции и ментальные процессы; по отвечают за физиологические процессы и двигательные функции тела. Души хунь могли восходить на Небо, трансформируясь в духов-шэнь, тогда как души по возвращались в субстанциально близкую им землю, к «желтым источникам» (хуан цюань). Но поскольку концепции посмертного существования в китайских религиях отличаются известным разнообразием, характеристики душ-хунь и душ-по и их посмертной судьбы в письменных источниках довольно расплывчаты.

С. 105. Тысяча цзиней – примерно 500 кг.

Глава 6

C. 109. …около трех чи… – Ок. 1 м.

Селезенка хранит разум… – Шэнь Цяо зачитывает одно из положений техники совершенствования китайских даосов, суть которой заключается в том, что совершенствующийся учится поддерживать необходимый уровень ци в пяти важнейших органах. Когда ци во всех этих органах достигает нужного значения, о состоянии говорят «у ци чао юань», что означает «пять ци движутся к своим истокам». Это необходимый этап на пути достижения бессмертия.

С. 119. Шимэй – в иерархии школ боевых искусств младшая соученица, «младшая сестра».

C. 128. Цзюньван – пожалованный князь.

Му Типо (527(?)–577), при рождении Лу Типо – известный сяньбиец, сын Лу Линсюань, кормилицы Гао Вэя. С детства был близок с будущим императором, стал его фаворитом, получил множество титулов, включая титул Чэнъянского цзюньвана (пожалованного князя). Был известен своей жадностью, растрачивал государственные средства. Во время войны с Северной Чжоу в 577 г. сдался ее войскам. Чтобы убедить других чиновников северной Ци сменить сторону, император У, известный также как Юйвэнь Юн, поставил Му Типо во главе Инчжоу. В том же году после окончательного разгрома Северной Ци Му Типо был обвинен императором У в подготовке заговора и казнен.

Глава 7

С. 137. Дацяо и Сяоцяо – две красавицы сестры времен Троецарствия. Речь идет о 44-й главе романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие»: «У цзяндунского Цяо-гуна есть две дочери такой красоты, что перед ними меркнет луна и блекнут цветы. Старшую зовут Да-цяо, а младшую – Сяо-цяо.

Цао Цао поклялся <…> добыть двух сестер-красавиц из Цзяндуна» (пер. В.А. Панасюка).

«…Духов же светлых мы всех смягчили…» – цитата из «Шицзин» («Книга песен»), «Гимн царю воинственному» (IV, I.8), один из гимнов дома Чжоу (1122–249 до н. э.); пер. А.А. Штукина.

С. 146. …школа горы Сюаньду практиковала непротивление, находя силу в покое и недеянии… – Имеется в виду у-вэй – созерцательная пассивность, или «неделание», «недеяние». Также, согласно толкованию И. А. Арсеева, подразумевается «немотивированность» в действиях, отказ от помыслов, расчета, амбиций и планов. Согласно этой концепции, между природой человека и его действиями не должно быть никаких «промежуточных» шагов.

Небесное сердце – предположительно, то же, что и Сердце Дао. Средоточие ци, обеспечивающее мастеру боевых искусств его силу. Образуется в процессе совершенствования.

Глава 8

С. 153. …двинуться на юг не через Чанъань, а напрямую, проходя Лочжоу, чтобы после держать путь в Юйчжоу и Суйчжоу. – Янь Уши не стал делать большой крюк на запад, как пришлось бы, если бы он выбрал казенный тракт, проходящий через крупный город Чанъань (совр. Сиань, провинция Шэньси), а пошел почти строго на юг по территории современной провинции Хэнань.

Тысяча ли – идиома, означающая очень долгий путь или большую протяженность. Также встречается вариант «десять тысяч ли».

С. 155. Царство Чу – государство, существовавшее в XI–III вв. до н. э. Чуские правители занимались собиранием земель у притоков средней части реки Янцзы.

С. 158. …семья задумает обменять своего ребенка на чужого… – Имеется в виду обычай, распространенный на Центральной равнине в голодные времена, когда нищие и обездоленные прибегали к людоедству, чтобы пережить засуху. В таком случае семьи договаривались обмениваться детьми, чтобы съесть неродного ребенка.

Цзяньбин – тонкая жареная лепешка с яйцом и луком.

С. 160. 1 доу – мера сыпучих тел, ок. 10 л, 1 дань – мера массы, ок. 50 кг. С. 161. Табличка долголетия – табличка, на которой написано имя благодетеля. Перед ней молятся о его счастье и долголетии.

С. 165. Засахаренный корень лотоса – традиционная закуска в районе Цзяннань (правый берег нижнего течения Янцзы). Корни лотоса, начиненные клейким рисом, варятся в сахарном сиропе с османтусом.

«Сокровищница Дао», или «Дао цзан», – полное собрание религиозных и философских сочинений даосизма.

С. 168. Магические построения – аналог магической печати, часть даосских практик. Часто магические предметы (или вещи, наделенные таковым значением), расставленные в определенном порядке; также амулеты и знаки, нарисованные на земле или в воздухе. Направлены на то, чтобы изменить течение ци и создать определенный эффект: сбить с пути, расширить пространство и т. д.

Глава 9

С. 176. Чжан Цянь – китайский путешественник и дипломат, ум. в 114 г. до н. э.

С. 180. Хуася – исконные земли, ставшие Поднебесной, примерно соответствуют северным и центральным землям Великой Китайской равнины.

С. 190. Небо-для-кого-ты-сотворило-весну – отсылка к строке из стихотворения Наланя Синдэ (1655–1685 гг.). Полностью отрывок звучит следующим образом: «Тоскую по тебе, но вижу тебя лишь издали – о Небо, для кого же ты сотворило весну?»

Муж-благородный-не-утварь – отсылка к известному изречению из «Суждений и бесед» Конфуция. Полная цитата звучит следующим образом: «Учитель изрек: / – Взглядом скажу ли, вымолвлю вслух ли / Муж благородный – не утварь на кухне» (пер. В.П. Абраменко). Изречение следует понимать как наставление, которое гласит, что благородный муж должен быть разносторонне развит, а не ограничиваться одним навыком или назначением, как кухонная утварь или орудие труда.

С. 194. Дашисюн – обращение к старшему соученику.

Глава 10

С. 202. …сквозь тончайшую бумагу оконного переплета. – В древности в Китае в окно вставляли не стекло, а тончайшую бумагу. Чтобы она прочно крепилась, оконные рамы делали в виде переплета из деревянных реек, которые собирались в определенные символы и узоры, напоминающие рамы европейских витражей. Парки и дома украшались по-разному, узоры зависели от социального статуса владельца дома, а также от его религиозных убеждений.

С. 208. …великое остроумие похоже на глупость. – Отсылка к стиху 45 «Дао дэ цзин» (пер. Ян Хиншуна). В рассуждении подразумевается, что по-настоящему умный и талантливый человек не торопится себя и может со стороны показаться глупцом.

Даньтянь – в пер. с кит. «киноварное поле», область в теле, где накапливается и очищается энергия ци. В художественной литературе обычно подразумевается область на три цуня ниже пупка и два цуня в ширину, т. е. нижний даньтянь (средний даньтянь расположен в середине груди за грудиной, верхний даньтянь – в области между бровями). Является отправной точкой для движения ци по меридианам.

Точки Ян-Гуань, Чжун-Шу, Чжи-Ян – здесь перечисляются акупунктурные точки, расположенные на меридиане Ду-май, или Заднесрединном меридиане. Считается, что Заднесрединный меридиан связан со всеми основными меридианами организма и является «морем всех янских меридианов».

Точки Сы-Ду, Вай-Гуань – точка Сы-Ду находится между локтевой и лучевой костями, чуть ниже локтевого сгиба, точка Вай-Гуань располагается на запястье чуть выше тыльной лучезапястной складки, между лучевой и локтевой костями.

С. 209. Три аккорда сердечного циня – термин цигун, означает единение энергии трех даньтяней. С точки зрения этого учения, работа сознания подобна гармоничной музыке циня, струнного инструмента по типу цитры. Метафорически единение даньтяней равно трем аккордам.

Цигун – комплексы традиционных упражнений, основанных на принципах даосской алхимии и буддийских психопрактик.

С. 212. Тысячи жэней – один жэнь равен примерно 2,5 м, выражение используется иносказательно для описания большой длины или расстояния.

Одно рождает два, два рождают три, а три рождают все существа. Отсылка к стиху 42 «Дао дэ цзин» (пер. Ян Хиншуна). В контексте внутренней алхимии так может описываться «следование по порядку»: из Дао рождается подлинная единая энергия-ци, которая делится на начала инь и ян, а соединение инь и ян рождает третье состояние, которое, изменяясь, порождает «десять тысяч вещей». Если «следовать по порядку», то можно стать совершенным человеком. Если же следовать в обратном порядке, то можно получить эликсир бессмертия.

Глава 11

С. 218. Меридиан Сердца – парный иньский меридиан, идет от подмышки до ногтя мизинца. При его повреждении возможны нарушения работы сердечно-сосудистой системы и психические расстройства.

Инчжоу – город, основанный в 454 г., впоследствии был разрушен. Находился на территории современного Уханя.

С. 232. Тайцзянь – имя правления императора Чэнь, государя Сюаня из Южной династии (569–582).

С. 234. Таспар- каган – также известен как Тобо-хан, был четвертым каганом Тюркского каганата, правил с 572 по 581 гг. Интересовался китайской культурой, после начала гонений на буддистов в Северной Чжоу в 574 г. принял буддизм.

Каган – высший титул суверена (верховного властителя) в средневековой кочевой иерархии.

С. 235. «Постный гусь» – в пер. с кит. «растительный гусь», блюдо, наиболее распространенное в провинциях Гуандун и Чжэцзян. Состоит из фучжу (пенки, снятой с соевого молока), в которую заворачивают маринованные овощи (чаще капусту и чеснок) и грибы, приправленные имбирем, соевым соусом, перцем и кунжутным маслом.

С. 236. Эпоха Вэй – одна из трех эпох Троецарствия, также одно из самых известных царств, существовавших в период 220–266 гг.

Эпоха Цзинь – одно из государств эпохи Шести династий (220–589), существовало между периодом Троецарствия (220–580) и периодом Южных и Северных династий в Китае (420–589), в 265–420 гг.

С. 237. Чанъань – столица государства Северная Чжоу, давно разрушена. Сейчас на ее месте расположен город Сиань.

… Там, под деревом юга… – цитата из «Шицзин» («Книги песен»), «Река Хань широка», раздел «Песни царства Чжоу и стран, лежащих к югу от него» (пер. А.А. Штукина).

С. 240. Чжань Цзыцянь – прославленный художник времен династии Суй (581–618), даты рождения и смерти неизвестны. Создавал как свитки, так и фрески, в качестве тем часто брал сюжеты из буддийских и даосских притч, однако наиболее известная из приписываемых ему картина – пейзаж «Весенняя прогулка».

С. 241. …с некоторых пор голова морского чудовища неизменно доставалась Се Сяну… – Идиома, означающая человека, превосходящего всех. Происходит от стародавнего обычая: после сдачи государственного экзамена на степень цзиньши (высшая степень в системе государственных конфуцианских экзаменов) наиболее успевающего студента приглашали к императору на прием, где он стоял на ступеньке, на которой была вырезана голова гигантской черепахи.

Праздник Дуаньу, или двой ной пятерки, или Драконьих лодок – торжество, которое отмечается в пятый день пятого лунного месяца. Знаменует наступление летней жары. В этот день принято проводить состязания в гребле на лодках, изображающих драконов, и употреблять в пищу цзунцзы – треугольники из клейкого риса с различными начинками, завернутые в бамбуковые листы.

Терем Сосредоточия Ян – в ориг. Хуэйян.

Глава 12 С. 246. Три цуня – чуть меньше 10 см. С. 248. В мире полно спрятавшихся драконов и затаившихся тигров… – Поговорка, означающая что в мире предостаточно скрытых талантов, которые живут в уединении, не привлекая к себе внимания.

С. 249. Час петуха, или час Ю, – время с пяти до семи часов вечера.

…рисовую кашу и немного овощных закусок. – В данном случае рисовая каша готовится из белого риса, который варится на открытом огне в течение нескольких часов. Консистенция у такой каши должна быть чрезвычайно мягкой, кремообразной. Считается, что именно такая каша хороша для укрепления жизненных сил. Под овощными закусками, как правило, имеются в виду маринованные овощи.

С. 250. «Кошачьи ушки» – лапша в форме маленьких конусов, напоминающих кошачьи уши. В современном Китае наиболее часто встречается в провинции Шаньси. Это блюдо упоминается еще в «Циминь яошу» («Необходимые искусства для простого народа») авторства Цзя Сысе. Предполагаемые годы написания – 533–544 гг., место написания – Северная Вэй.

Говядина в специях – говядина, выдержанная в соевом соусе и специях, среди которых можно встретить имбирь, зеленый лук, анис, корицу, лавровый лист, перец и др. Существует множество рецептов приготовления этого блюда. Нередко мясо прежде маринуют, а после тушат, но также могут сразу отваривать вместе со специями. Считается известным блюдом округа Хух-Хото Внутренней Монголии.

С. 251. Верно говорят: умеют же иные взять чайник, что не кипит. – Пословица, описывающая ситуацию, когда посторонний или близкий нарочно затрагивает личные темы, болезненные для собеседника, т. е. ведет себя бестактно. Происходит из притчи о хозяине чайной, которого повадился объедать жадный окружной судья. Судья пил чай, ел закуски, но ничего не платил. Хозяин же боялся что-то ему высказывать. Это продолжалось долго, пока хозяйскому сыну не надоело такое обращение. Чтобы спровадить гостя, он стал заваривать судье чай на холодной воде. Со временем жадный судья разочаровался в чае и перестал ходить.

Даосская пара – двое даосов, которые вместе тренируются и совершенствуются с целью достичь бессмертия. При этом любовниками они могут и не быть. Термин чаще всего встречается в романах жанра сянься.

С. 252. Глава Янь, безусловно, вы очень добры ко мне… – Здесь Шэнь Цяо начинает стандартную формулу вежливого отказа.

Юйвэнь Юнь (559–580) – сын Юйвэнь Юна, известный под посмертным именем Сюань. Взошел на престол после смерти отца в 578 г., однако меньше чем через год передал трон малолетнему сыну. В истории остался как бестолковый и взбалмошный правитель, своими решениями значительно ослабил Северную Чжоу.

С. 253. Восточный дворец – согласно обычаю, дворец наследника престола.

Праздник девушек, или Шансы – традиционный праздник, отмечается третьего дня третьего месяца по лунному календарю. Восходит к периоду Чуньцю (770–476/403 гг. до н. э.). В этот день было принято устраивать прогулки на природе и трапезы на берегу реки. Поскольку в этот день на природе собирались и юноши, и девушки, последние предпочитали выходить в своих лучших нарядах.

С. 254. Яшмы из бедных семей – эвфемизм для описания красивых девушек из незнатных, бедных семей.

Праздник фонарей – традиционный праздник, отмечается в пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю, знаменует окончание Праздника весны (традиционного Нового года). В этот день в небо запускают фонарики, члены семьи стараются собраться вместе. Один из немногих дней, когда женщины могли выйти на улицу ночью, а незамужние девушки – встретиться с возлюбленными.

В трех ли от города… – Примерно 1,3 км.

С. 256. …истощали чужие тела, дабы самим наливаться силами. В даосизме нередко описываются практики поглощения чужой изначальной ци и жизненных сил, а также использования их для собственной выгоды. Обычно заимствуют чужую ци посредством сексуальных практик.

С. 262. Мягкая хурма – эвфемизм для слабого человека, хлюпика.

Горячий батат – эвфемизм для описания какой-то проблемы, предмета переживаний, источника бед, от которого хотят избавиться. Батат – съедобный клубень, известен как «сладкий картофель», но заметно отличается от него по консистенции и вкусу.

…отступил на пару чжанов… – Расстояние ок. 6 м.

С. 263. Восемь преднебесных триграмм, или багуа – фиксированная последовательность расположения восьми триграмм, приписываемая мифическому создателю китайской цивилизации Фуси, которого почитают как божество. Графическая комбинация состоит из трех сплошных и прерывистых черт. Предполагается, что они обозначают следующие восемь природных явлений: «небо», «земля», «огонь», «вода», «гром», «ветер», «гора» и «болото». Существует несколько схем расположения триграмм и их взаимосвязи с другими категориями. Например: Цянь («юг», «небо») – Дуй («юго-восток», «ветер») – Ли («восток», «огонь») – Чжэнь («северо-восток», «гром»), Сюнь («юго-запад», «ветер») – Кань («запад», «вода») – Гэнь («северозапад», «гора») – Кунь («север», «земля»). Позднее соответствие прописано следующим образом: Цянь («северозапад», «небо») – Кань («земля», «юго-запад») – Ли («юг», «огонь») – Кунь («север», «вода») – Чжэнь («восток», «гром») – Сюнь («юго-восток», «ветер») – Гэнь («северо-восток», «гора») – Дуй («запад», «болото»).

Пурпурная астрология, или Цзы вэй доу шу – китайское астрологическое учение, предсказание судьбы по расположению звезд, основанное полностью на лунном календаре.

С. 264. В руках громы и молнии, а в сердце милосердие бодхисаттвы. – Крылатое выражение, приписываемое Ху Линьи (1812–1861 гг.), военному министру при династии Цин. Другими словами, милосердие бодхисаттв выражается и посредством громов и молний, с помощью которых те обуздывают негодяев и злодеев. Передает мысль, что со злом необходимо бороться активно и решительно.

С. 267. Янь-лан – Здесь лан подчеркивает ласковое и нежное обращение. Юань Сюсю говорит так, будто они с Янь Уши любовники или супруги.

С. 269. …насладиться весенним ветром… – Идиома, означающая «провести вместе ночь», «вступить в любовную близость».

Начетник – иначе педант, буквоед. Человек, который многое выучил, но не понимает изученного.

Глава 13

C. 282. Сердце Дао и Демоническое сердце – здесь: средоточие энергии ци, обеспечивающее мастеру боевых искусств его силу. Возникает в процессе совершенствования. Методы формирования сердца Дао и Демонического сердца отличаются, что приводит к различию в долгосрочных последствиях для мастера.

С. 285. …на зло отвечай справедливостью… – отсылка к известному изречению из «Суждений и бесед» Конфуция (XIV, 34). Полная цитата звучит следующим образом:

«Некто спросил:

– Каково, если «добродетелью отвечать на зло»?

Учитель ответил:

– Зачем отвечать добродетелью? На зло отвечай справедливостью, а на добродетель отвечай добродетелью» (пер. А.Е. Лукьянова).

«Императорский лакомый кусочек» – изначально в пер. с кит. «лучшая пища, заказанная императором». Близко по значению к понятию «запретный плод», то, чем может пользоваться только кто-то один. Здесь Шэнь Цяо подразумевает, что не хочет быть ничьим фаворитом.

С. 286. Принцесса Цинду – дочь Юйвэнь Юна; годы жизни неизвестны. Впоследствии была выдана замуж за Янь Би (564–613), высокопоставленного чиновника при Северной Чжоу, а затем и при династии Суй.

С. 287. «Цветки персика» – эвфемизм, означает красивых девушек и женщин.

…прихвати с собой вуаль. – Имеется в виду широкополая шляпа, с полей которой свисает тонкая шелковая ткань, доходящая примерно до шеи.

С. 288. Теплый нефрит – разновидность нефрита, лучший его сорт. Подразумевается гладкий, блестящий, на ощупь как будто слегка маслянистый камень. Если взять его в руку, он поначалу кажется приятно прохладным, но затем нагревается.

С. 289. Храм Чистого Ян с горы Цинчэн, или монастырь Чуньян, или монастырь Чистого Ян – общее название для даосских обителей, которые строились в честь Люй Дунбиня (род. 796 г.), даосского патриарха школы Шанцин (Высшей Чистоты) и одного из Восьми бессмертных, который сам именовал себя «мастером Чистого Ян».

Гора Цинчэн, или Цинчэншань – гора в городском уезде Дуцзянъянь, расположена в 68 км от Чэнду, китайская провинция Сычуань. В 143 г. Чжан Даолин, даосский патриарх и отшельник, основал там первый в истории даосский храмовый комплекс, тем самым превратив даосизм из философского в религиозное учение. С этой же горы, согласно преданию, он ушел на Небо с женой и двумя учениками. Уже ко времени династии Тан (618–907) на склонах горы помещалось не менее 70 даосских обителей. В настоящее время является объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО.

С. 291. …так и не позволил ему спуститься с горы и выйти в люди… – Традиционная фраза, описывающая запрет для адептов покидать свою обитель и выходить в большой мир. Не всегда предполагает действительный спуск с горы, в случае Ли Цинъюя это означает, что со своей горы он спуститься может, но сугубо для того, чтобы отправиться для совершенствования в другие горы, а не открыть себя миру.

Горы Куньлунь – крупнейший горный хребет в Азии, простирается от Памира на западе до Сино-Тибетских гор на востоке, окаймляя Тибет с севера.

С. 292. Даже таким могущественным государствам, как Северные Чжоу и Ци, пришлось ему [Каганату] покориться. – В указанный исторический период оба государства поддерживали тесные связи с Тюркским каганатом и стремились обеспечить себе благосклонность тюрок. Н. Я. Бичурин в «Собрании сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена» (1851 г.) описывает это так: «Он [Таспар-каган, зд. Тобо] имел намерение разгромить Срединное государство; но Двор [Северной Чжоу] поспешил заключить с ним союз мира и родства и ежегодно давал ему 100.000 кусков шелковых тканей. Тукюесцы, проживавшие в столице, содержимы были с отличными почестями. Они носили шелковое одеяние, ели мясо. Число их иногда простиралось до тысячи человек. Дом Ци страшился их набегов и грабительств и также истощал свои казнохранилища для платы им. Тобо в счастии очень превозносился и приближенным своим говорил: только бы на юге два мальчика [т. е. Дома: Северный Чжоу и Северный Ци] были покорны нам: тогда не нужно бояться бедности».

Эрфу-хан – титул правителя восточной части Тюркского каганата. На момент событий романа подразумевается Шету, племянник Таспаркагана. Западной же частью каганата правил Жутань-хан, имевший титул Були-хана, то есть брат Таспар-кагана.

С. 293. Род Ашина – знатный род правителей тюркских каганатов в VI–VIII вв., к которому принадлежал и Таспар-каган. Из этого же рода происходила Цицзин, супруга Юйвэнь Юна. Она была дочерью Муканкагана – предыдущего кагана Тюркского каганата, который правил с 554 по 572 гг.

С. 294. Су Вэй (542–623) – древнекитайский политик, наиболее известен своей деятельностью при империи Суй (581–618). Родился в правление императора Вэня в Западной Вэй. После смерти Юйвэнь Тая в 556 г. его племянник Юйвэнь Ху стал регентом при его сыновьях и в 557 г. вынудил Гуна, императора Западной Вэй, передать трон сыну Юйвэнь Тая – Юйвэнь Цзюэ. Так было положено начало Северной Чжоу. Юйвэнь Ху, впечатленный талантами Суй Вэя, выдал за него свою дочь, но Су Вэй, предвидя печальный конец Юйвэнь Ху ввиду того, что тот сосредоточил в своих руках слишком много власти, попытался удалиться в горы и жить отшельником. Со временем родственники заставили его вернуться в столицу, но Су Вэй не пошел на государственную службу, а вместо этого стал изучать буддизм. В 572 г. уже Юйвэнь Юн приглашал Су Вэя на службу, но тот отказался под предлогом болезни и стал чиновником лишь в 579 г., при сыне Юйвэнь Юна, императоре Сюане.

Гун – один из древнейших титулов китайской знати, приблизительно равен европейскому герцогу. Уездный гун получал в кормление 1500 дворов и поля размером в 25 цинов (т. е. ок. 167 га) в свое личное вечное пользование.

С. 295. Су Чуо (498–546 гг.) – древнекитайский политик Западной Вэй. Считался человеком выдающихся талантов, особенно сведущим в арифметике. Известен своими предложениями по бухгалтерскому учету, налоговой реформе и институту прописки.

Западная Вэй – государство эпохи Северных и Южных династий в Северном Китае, существовало в 535–558 гг.

С. 298. Пулюжу – фамилия сяньбийского рода из Северной Вэй. В пер. с монгольского означает «тополь».

Пулюжу Цзянь – будущий император Вэнь династии Суй, был также известен под именем Ян Цзяня. Фамилию Пулюжу взял позднее. В Северной Чжоу был полководцем. Когда после смерти Юйвэнь Юна в 578 г. на престол взошел Юйвэнь Юнь, убедил того отречься от престола в пользу шестилетнего Юйвэнь Яня и стал при нем регентом. Однако уже в 581 г. сверг последнего, основал новое государство Суй и уничтожил всех представителей рода Юйвэнь. В историю вошел как тот, кто объединил Китай после почти двухвековой раздробленности. Провел ряд административных, экономических и политических реформ, которые оказались эффективными и в дальнейшем легли в основу процветания империи Тан.

Легизм – в ориг. фацзя, в пер. с кит. «школа закона», ряд философских школ периода Сражающихся царств, сформировались в IV–III вв. до н. э. Дали теоретическое обоснование деспотическому управлению государством и обществом, предложили использовать наказание как главный метод управления. В основе доктрины легизма лежит учение о главенстве единого юридического закона в жизни государства. Создателем закона может быть только самодержавный правитель, притом законы могут изменяться и пересматриваться в соответствии с потребностями момента. Теоретики легизма создали стройную концепцию деспотического государства, функционирующего при условии неограниченной власти правителя, единолично руководящего унифицированным административным аппаратом. Император У-ди, правивший с 141 г. до н. э. по 87 г. до н. э., при котором Китай резко расширил свои территории, во многом опирался на легизм.

С. 300. Два парных нефрита – идиома, означающая пару идеальных предметов или людей, идеально подходящих друг другу.

Чжансунь Шэн (552–609) – полководец при династии Суй, а также известный дипломат. Прославился борьбой с тюрками и в итоге добился с ними мира, устранив возможную угрозу для династии Суй с севера. В преданиях остался как великолепный лучник. С его именем связана китайская пословица «одной стрелой поразить двух беркутов». Существует легенда о том, как Эрфу-хан Шету, племянник Таспар-кагана, однажды вздумал испытать Чжансунь Шэна и пригласил того на охоту. На охоте Шету увидел в небе двух беркутов и предложил гостю подстрелить обоих, для чего Чжансунь Шэну выделили две стрелы, но тот обошелся одной, поскольку первым же выстрелом поразил обоих беркутов.

Чжуннань – горная цепь, является ответвлением горного хребта Циньлин, расположена в провинции Шэньси к югу от Сианя. Была популярным местом проживания даосских отшельников.

С. 301. Фанчжан – одна из трех священных гор (а также островов) наряду с легендарными Инчжоу и Пэнлай. Наиболее подробное описание этих гор содержится в трактате «Ле-цзы» (в пер. с кит. «Трактат учителя Ле», ок. V в. до н. э., однако ряд исследователей считает, что в современном виде текст был составлен в IV в. н. э.), где рассказывается, что в бездне Гуйсюй некогда плавали пять гор: Дайюй, Юаньцзяо, Фанчжан, Инчжоу и Пэнлай. Окружность каждой из них – 30 тыс. ли (ли – ок. 0,5 км), плато на вершине – 9 тыс. ли, горы выставлены на расстоянии в 70 тыс. ли друг от друга. Все строения на этих горах из золота и нефрита, все звери и птицы белого (т. е. священного) цвета, деревья, на которых зреют жемчуг и белые драгоценные камни, растут кущами, плоды имеют удивительный аромат. Тот, кому довелось их отведать, более не стареет и не умирает. Согласно легендам, на этих горах-островах жили бессмертные. Однако острова носило по волнам, и это причиняло бессмертным беспокойство. Тогда бессмертные обратились с жалобой к Верховному Владыке Шан-ди, главному божеству. Тот согласился помочь, для чего послал в море 15 гигантских черепах, чтобы те стали держать горы на головах. Однажды 6 черепах уплыли, и великан Лун-бо, поймав их на крючок, стал гадать на их панцирях. Так две горы Юаньцзяо и Дайюй потеряли опору, и их унесло в северный океан. Остались только Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу. Существовало также представление о том, что эти горы издали напоминают тучи. А когда люди приближаются к ним, горы-острова снова уходят под воду.

Глава 14 С. 304. Сэ – старинный китайский струнный музыкальный инструмент, род лежачей продолговатой цитры. Число струн в разные эпохи варьировалось от 25 до 50, а длина сэ не превышала 100–160 см. Музыканты располагали инструмент на коленях, играли попеременно то левой, то правой рукой, задевая струны щипком. Игрой на сэ в сопровождении ритмических ударов на небольшом барабане по-фоу часто сопровождались духовные песнопения.

Сяо – традиционная китайская продольная бамбуковая флейта с закрытым нижним торцом. Обладает мягким, изящным и нежным звуком, подходит для исполнения медленной и спокойной, лирической музыки, отражающей чувства человека или рисующей прекрасные пейзажи.

…он разительно отличался от хутэн и плясок жунов… – Имеются в виду модные в то время танцы так называемых варварских народностей. Жуны – китайское название племен, обитавших вдоль северных и северозападных границ империи Чжоу (1123–254 гг. до н. э.). Хутэн – один из «варварских танцев» из Средней Азии, Сериндии и Персии, был распространен в Северо-Западном Китае и обрел чрезвычайную популярность во времена династии Тан, особенно в районе Чанъаня и Лояна. Имеет отчетливый галопирующий и веселый ритм, танцевальные шаги и движения отличаются сложностью и включают множество вращений, прыжков и сальто назад. В основном подобные танцы сопровождались игрой на барабанах.

…«Голову дева склоняет…» – Отрывок из песни «Байчжугэ эршоу» («Белое полотно») авторства Ван Цзяня (768–835), одного из ведущих поэтов эпохи Тан.

Куча – древнее буддийское государство, находилось вдоль северной кромки пустыни Такла-Макан (теперь там расположен СинцзянУйгурский автономный округ) по северному маршруту Великого шелкового пути между Карашаром к востоку и Аксу к западу. Существовало ок. 111–648 гг. Музыка и танцы Куча получили большое распространение при танском дворе.

С. 309. Второе имя, или «взрослое» имя – согласно традиции Древнего Китая, имя, которое давалось человеку при вступлении в брачный возраст. Женщины его получали примерно в пятнадцать лет. Свидетельствует о том, что человек становится полноправным членом рода. Под этим именем его знали родственники, друзья и учителя.

С. 310. …будто бы она за ворота не выйдет, из-за двери не покажется… – Идиома, означающая идеал порядочной женщины. Так описывали образцовое поведение благовоспитанных и праведных женщин, которые не стремятся покинуть домашний очаг.

С. 313. Юйтянцы, или народ хотан – жители государства на Великом шелковом пути, находившегося на южной окраине пустыни ТаклаМакан в Хотанском оазисе.

Дансяны – китайское название тангутов, народа тибетобирманской группы, проживавшего на северозападе Китая.

Восточная Вэй – государство, существовавшее в 534–550 гг. на территории Северного Китая, возникло в 534 г. после распада северокитайского царства Северная Вэй, впоследствии на его землях возникла Северная Ци.

Западная Вэй – государство, существовавшее в 535–556 гг. на территории Северного Китая, возникло в 534 г. после распада северокитайского царства Северная Вэй, впоследствии на его землях возникла Северная Чжоу.

Огнепоклонники – имеются в виду последователи зороастризма, которые поклоняются верховному богу Ахурамазде. В этой религии, как и во многих, центральной идеей выступает противопоставление двух вечных начал, добра и зла, борьба между которыми составляет содержание мирового процесса. Главную роль в ритуале зороастрийцев играет огонь, рассматривающийся как воплощение божественной справедливости. На момент событий романа зороастризм переживал возрождение и был государственной религией Сасанидской империи (226–652), занимавшей территории современного Ирака, Ирана, а также частично Леванта и Средней Азии.

С. 314. Великий отшельник – тот, кто обретается в самом шумном свете, но внутренне держится подлинным отшельником, недоступным для светских соблазнов.

С. 317. У уездного гуна Мэйяна есть младшая двоюродная сестра… У Су Вэя действительно была двоюродная сестра, которая вышла замуж за Юань Сюна, о котором известно, что прежде он причинил тюркам немало неприятностей. Когда тюрки потребовали у Северной Чжоу выдачи Юань Сюна вместе с женой и детьми, Су Вэй сказал: «Варвары любят деньги, и их можно подкупить». Поэтому он продал свою землю и дома по высокой цене и использовал все свое богатство, чтобы выкупить Юань Сюна с семьей.

С. 318. Как говорится, получив цунь, решил продвинуться на чи… – Примерный аналог поговорок «дашь палец – руку по локоть откусит» и «палец в рот не клади». 1 цунь – ок. 3 см, 1 чи во времена Северных и Южных династий – 29,5 см.

Вот и показался лисий хвост! – Поговорка, означающая человека, который показал свою истинную натуру и мотивы. Связана с поверьями о лисах-оборотнях, которые умеют принимать человеческий облик, но узнать их можно по хвосту.

С. 320. Ни цуня железа в руках – китайская идиома, означающая «ни крупицы железа».

С. 324. Крокодил Южного моря – по-видимому, собирательный образ неких южных территорий, где водятся крокодилы, конкретное море не подразумевается.

Мяо – национальное меньшинство Китая. В настоящее время проживают на юге Китая преимущественно в провинциях (и авт. районах) Гуйчжоу, Хунань, Юньнань, Сычуань, Гуанси, Хубэй, Гуандун, Хайнань. Нередко в поверьях и поп-культуре их изображают как племя колдунов и знахарей.

С. 325. Зеленоватые кирпичи – особым образом обожженные кирпичи. В процессе обжига для охлаждения глины добавляется вода, в результате чего железо окисляется не полностью, и кирпичи приобретают зеленоватый или голубоватый цвет. Считается, что подобным образом обожженные кирпичи обладают хорошей воздухопроницаемостью и износостойкостью.

С. 326. Ван – то же, что и князь.

Глава 15

С. 328. …высматривать следы антилопы, что повисла на рогах. – В Древнем Китае считалось, что антилопа спит не так, как другие звери:

на ночь она находит подходящее дерево, высоко подпрыгивает и повисает на ветке, зацепившись рогами. Таким образом, ни один хищник не может до нее добраться. Эта поговорка часто означает, что охотник не может напасть на след добычи.

С. 331. Если тигр спустился с гор, его и собака обидит. – Китайская пословица. Издревле считается, что, как тигр спускается с гор и выходит из леса, он теряет все свои преимущества, и даже собаки охотников не будут его бояться. Используется, когда говорят о высокопоставленных в прошлом лицах, потерявших власть и положение в обществе.

С. 348. …он сложил руки и низко поклонился. – Речь идет о так называемом малом поклоне, при котором ладонь одной руки обхватывает кулак другой. Жест используется в качестве приветствия или для того, чтобы выразить свое уважение.

С. 353. Шесть страстей – понятие, которое соотносится с шестью органами чувств: глазами (желание видеть, жадность к красоте, сексу и необычным вещам), ушами (желание слышать, жадность к красивым звукам и похвале), носом (жадность к аромату), языком (жадность к вкусной еде), телом (стремление к прикосновениям, жадность к комфорту и наслаждениям) и мыслью (жадность к славе, богатству и т. д.).

Глава 16

С. 359. …попал в «бутылочное горлышко». – Речь идет о состоянии, когда совершенствующийся доходит до предела своих нынешних возможностей и дальнейший прогресс становится недостижим. Преодолеть это состояние можно путем приема различных пилюль, усиления тренировок или при помощи озарении. В случае успеха совершенствующийся поднимается на новый уровень мастерства, но при неудаче возможны серьезные внутренние повреждения или даже гибель.

Пока богомол ловит цикаду, его подстерегает чиж. – Пословица, аналогичная поговорке «всегда найдется рыба покрупнее».

С. 360. Гуан Линсань – имя главы школы Зеркала Дхармы совпадает с названием одного из самых известных произведений для гуциня, «Поэмой Гуанлина» («Гуанлин сань»). Иногда ее создание приписывают выдающемуся мастеру игры на цине Цзи Кану (223–262), существующая партитура известна с 1425 г. Поэма посвящена мести Нэ Чжэна за отца, казненного ханьским правителем. Десять лет Нэ Чжэн совершенствуется в игре на цине, поступает музыкантом на службу во дворец, где и убивает правителя, тем самым исполняя свой сыновний долг.

Гуцинь – в пер. с кит «старинный цинь», вид цитры, китайский семиструнный музыкальный инструмент.

О радость! – Здесь Гуан Линсань использует традиционную формулу окончания в стихах-юэфу, этот жанр традиционной китайской лирической поэзии возник в эпоху Хань (206 до н. э. – 220 н. э).

С. 361. …добрых десять чи. – Примерно 3 с небольшим м.

С. 362. Хан Куалюй – точный год рождения неизвестен, ум. в 591 г. В середине VI в. Северная Вэй начала распадаться, и в 540 г. Куалюй объявил себя самостоятельным независимым ханом. Так в районе озера Кукунор возникло государство Тогон. Северная Вэй распалась на восточную и западную части, и Тогон попытался установить контакт с государством Восточная Вэй, став тем самым врагом Западной Вэй. После, когда в 557 г. на месте государства Западная Вэй возникло государство Северная Чжоу, государство Тогон стало и ее врагом. Хан Куалюй был человеком вспыльчивым и за почти пятьдесят лет правления не раз убивал наследных принцев, что впоследствии привело к междоусобицам.

«Глаза феникса» – миндалевидные глаза с приподнятыми кверху наружными уголками.

С. 369. Солодовый сахар, или мальтоза, – сахар, который получают из проросших зерен ячменя, ржи и других зерновых. Может быть в виде желто-коричневой вязкой жидкости или в виде твердого желто-белого пористого сахара. В китайской традиционной медицине показан для восполнения нехватки ци, а также при патологии селезенки, желудка и легких.

С. 370. Час дракона, или час Чэнь, – время с семи до девяти утра.

С. 371. Империя Цинь – первая империя в истории Китая, существовала с 221 г. до н. э. по 206 г. до н. э.

Сюй Фу – якобы реальный исторический персонаж, женщина, что жила в эпоху династий Цинь-Хань (где-то между 206–202 гг. до н. э.), родом из уезда Вэнь (что был расположен на территории нынешней провинции Хэнань). Была известной гадалкойфизиогномистом, чрезвычайно точно предсказала судьбу Бо Цзи (будущей наложницы императора Лю Бана) и военачальника Чжоу Яфу. За великие заслуги император Лю Бан, первый император династии Хань, пожаловал ей высокий знатный титул тинхоу.

Тинхоу – в пер. с кит. «волостной хоу», один из видов наследственных титулов знати в Древнем Китае. Приблизительно соответствует европейскому титулу маркиза.

Избыток огня в легких – в традиционной китайской медицине под этим описанием подразумевают состояние, которое может быть вызвано в том числе присущей телу сильной энергией Ян в сочетании с эмоциональными факторами (радость, гнев, тревога, тоска и страх). Проявляется в виде сухого кашля, сухости во рту и в горле.

С. 372. …важнее всего смотреть, слушать, опрашивать и прощупывать пульс. – Четыре основных метода диагностики в традиционной китайской медицине. Подразумевается, что врач помимо подсчета и определения свой ств пульса должен наблюдать за самим больным, цветом его лица, налетом на языке, выражением и т. д., слушать голос, определять наличие или отсутствие кашля или хрипов, неприятного запаха изо рта или от тела, а также должен расспросить больного о жалобах и перенесенных заболеваниях.

Короб – в Древнем Китае многие крупные емкости для хранения назывались «коробами», притом изготавливались они нередко из дерева. От шкатулки их отличали большие габариты, от сундуков – отсутствие ковки. Деревянные коробы зачастую вырезали из цельного куска древесины.

С. 373. …наслаждаться ароматом цветов и оберегать нефрит. Эвфемизм, используется, когда говорят о нежном, трепетном и бережном отношении к кому-то, обычно к женщине.

С. 374. Я, можно сказать, вернул нефрит в целости и сохранности в царство Чжао… – Идиома, означающая «вернуть величайшую драгоценность законному владельцу». Произошло из легенды о нефритовом диске-хэ. Некий человек по имени Бянь Хэ обнаружил редкий кусок нефритовой породы в царстве Чу (722–481 до н. э.) и преподнес его властвующему в те времена князю, а затем и его брату, но оба государя ему не поверили и за дерзость отрубили по ноге. Только третий правитель, князь Вэнь, взял дар и приказал отдать резчикам, которые обнаружили в породе исключительной белизны нефрит. Из камня был изготовлен нефритовый диск, который назвали в честь Бянь Хэ – Хэ Ши Би. Диск стал реликвией, которую украли из царства Чу и продали в царство Чжао (403–222 до н. э.). В 283 г. до н. э. князь Чжаосян из царства Цинь предложил 15 городов царству Чжао в обмен на нефритовый диск. Из этой же легенды происходит идиома «по цене многих городов».

С. 377. Империя Цзинь – одно из государств эпохи Шести династий, существовало между периодом Троецарствия и периодом Южных и Северных династий в Китае в 265–420 гг.

Шестнадцать варварских государств – конгломерат государств, которые существовали на территории Древнего Китая в 304–439 гг.

Дворец Вэйян, или Бесконечный дворец, – императорский дворец, символ династии Хань, политический и национальный центр. Был построен в Чанъане на юго-западе города в 200 г. до н. э. и просуществовал больше тысячи лет, оказав огромное влияние на дворцовую архитектуру последующих поколений. Являлся одним из крупнейших дворцовых комплексов Древнего Китая, общей площадью ок. 5 кв. км.

Дворец Чанлэ, или Вечная радость – резиденция матери-императрицы династии Хань, построен в 202 г. до н. э. на юго-востоке Чанъаня. Общая площадь – ок. 6 кв. км.

…чья школа переживала упадок еще со времен императора У-ди. Имеется в виду затяжной период с 87 г. до н. э по середину VI в. н. э., когда происходит действие романа.

С. 379. Фацин – буддийский монах из округа Цзичжоу, Северная Вэй. Именовал себя Большая колесница (махаяна), провозгласил себя новым Буддой. Его учение шло вразрез с пятью обетами буддизма (не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги, не потребляй вина), также он поощрял убийства и мятежи. В 515 г. в Цзичжоу собрал войска во имя буддизма для борьбы против Северной Вэй, его армия насчитывала более 50 000 солдат, однако в том же году потерпела поражение, из-за чего погибли десятки тысяч человек.

Дао подобно воде… – Отсылка к «Дао дэ цзин», стихи 4, 8, 25 (частично приведено в пер. Ян Хиншуна).

С. 383. Печеночный огонь – понятие из традиционной китайской медицины. Преимущественно возникает от несоблюдения распорядка дня, также его вызывает сниженное настроение и чрезмерное эмоциональное возбуждение. Проявляется раздражительностью, головной болью, бессонницей, нарушениями зрения и др.

С. 384. Ин, вэй, ци и кровь – согласно традиционной китайской медицине, необходимые субстанции и движущие силы для жизнедеятельности организма человека. Под ин обыкновенно понимается защита организма от внешних вредных воздействий, под вэй – питание организма.

С. 385. Чосон Вимана – последняя династия первого корейского государства Кочосон, правила с 194 по 108 гг. до н. э.

Земли Цзяочжи – север современного Вьетнама.

Горы Цунлин – Памир, горная цепь, расположенная в современном Таджикистане.

Горы Иньшань – горная система на севере Китая, расположена во Внутренней Монголии, к северу и северо-востоку от Хуанхэ.

Когурё, Пэкче и Силла – три раннефеодальных корейских государства, которые сложились в ходе борьбы с китайскими завоевателями. Существовали ориентировочно с I в. до н. э. по VII в. н. э.

Вой на восьми ванов – война между восемью ванами (князьями) за верховную власть в империи Цзинь с 291 г. н. э. по 306 г. н. э., привела к значительному ослаблению империи.

С. 389. Юйвэнь Сянь – дата рождения неизвестна, ум. в 578 г. Полководец, носил почетный титул циского князя. Со своим войском принял активное участие в уничтожении Северной Ци, захватив Ечэн. После смерти Юйвэнь Юна был убит его сыном Юйвэнь Юнем в связи с тем, что молодой император боялся его.

С. 390. Юйвэнь Цин – точные годы жизни неизвестны. Был полководцем, неоднократно подавлял восстания, вместе с Юйвэнь Юном принял участие в походе против Северной Ци. В исторических источниках описывается как умный и спокойный человек, искусный наездник и стрелок из лука. Был дружен с Ян Цзянем, при нем был удостоен почетного титула Опоры государства.

С. 393. Опрокинувшаяся жар-птица и упавший феникс – эвфемизм, означающий любовную близость.

С. 396. Диюй – царство мертвых или преисподняя в китайской мифологии.

…несколько чжанов… – примерно 10 м.

Глава 17

С. 406. Желатиновые сладости – сладости на основе желатина, получаемого из ослиной кожи, с добавлением черного кунжута, грецких орехов, сахара, рисового вина, ягод годжи и т. д. В традиционной китайской медицине считается, что желатин из ослиной кожи обладает целебным действием при кровохаркании, гематурии, нерегулярных менструациях, т. е. при состояниях, сопровождающихся кровотечением.

С. 409. Изначальная инь – в романах жанра уся и сянься так называется некая первозданная духовная энергия, которая находится в теле невинной девушки. Человек, лишивший девушку невинности, может использовать эту энергию для собственного совершенствования.

Глава 18

С. 412. Восточное У – одно из трех государств времен Троецарствия, существовало с 222 по 280 гг.

С тех пор как цзиньцы перебрались через Великую реку… – имеется в виду река Янцзы.

Циньские терема и чуские подворья – эвфемизм, подразумеваются развлекательные заведения с певицами и танцовщицами, нередко публичные дома, бордели.

С. 421. Воин о трех головах и шести руках – имеется в виду Нэчжа, в китайской мифологии божество защиты, почитается под титулами Маршал Центрального алтаря и Третий принц лотоса. Неистовый воин, традиционно изображается с тремя головами и шестью руками.

Один день – что три осени – пер. с кит. «день не виделись, а словно три осени прошло». Поговорка, используется, когда хотят подчеркнуть тоску говорящего по человеку, с которым были в разлуке.

Глава 19

С. 427. Десятки ли – несколько км (1 ли составляет от 415 до 500 м).

C. 429. Путь не одинок, ибо с нами Земля и Небо. – В своем ответе Шэнь Цяо ссылается как на даосское учение, понимая Путь (Дао) как следование универсальным морально-нравственным законам, так и на конфуцианское учение, которому следует собеседник, делая отсылку к высказыванию Конфуция: «Добродетель не бывает одинокою» (пер. П. Попова).

C. 431. Принцип законного наследия – имеется в виду один из принципов конфуцианцев, обыкновенно подразумевающий законную прямую передачу власти от отца к сыну, признание единого государя и изгнание варваров.

C. 432. …спросить о размере и весе треножников… – идиома, означающая «стремиться захватить власть в государстве».

C. 433. Лю Цзинъянь (531–615) – супруга императора Сюаня, происходила из семьи Лю Яна, чиновника Южной Лян, и принцессы Чанчэн, дочери императора У, правившего Южной Лян. В исторических источниках отмечается, что она с большим уважением относилась к первой супруге императора Сюаня, которая была лишь благородной наложницей, а не императрицей. Описывается как красивая женщина высокого роста, при этом скромная и осмотрительная, никогда не выпрашивавшая для родных высокие должности. В 582 г., когда император Сюань заболел и умер, брат импретора Сюаня попытался убить наследного принца Чэнь Шубао, однако Лю Цзинъянь остановила его, сумела подавить восстание и некоторое время была регентшей до выздоровления сына. После падения династии Чэнь в 589 г. до конца своих дней жила в Лояне.

С. 435. …несколько чжанов… – ок. 6–9 м.

С. 437. …возгордившийся воин обречен на гибель… – Цитата из «Ханьшу» («Исторической хроники династии Хань»), раздел «Вэй Сян Чжуань» авторства Бань Гу (32–92). Фраза, ставшая крылатым выражением, в этом источнике приписывается министру Вэй Сяну (Жуо Вэну). Якобы, когда в 68 г. до н. э. хунну напали на войско хань, Вэй Сян посоветовал императору не атаковать их в ответ, аргументируя тем, что «если мы отправим войска, пусть даже вернемся с победой, то дурные последствия этого будут неизмеримы. Если за счет большой численности населения мы снова и снова будем посылать войска, дабы показать силу, то такое войско возгордится. А возгордившиеся воины обречены на гибель».

С. 438. Жун-нян – здесь нян – более ласковое и неформальное обращение к молодой девушке, чем барышня Бай.

С. 441. Тридцать ли – ок. 13 км.

С. 444. Девы с желтыми цветами – эвфемизм для незамужних девушек. Считается, что во времена Северных и Южных династий незамужние девушки для красоты наклеивали себе на лоб и виски желтые лепестки.

С. 446. …получив персик, одарю сливой… – распространенная идиома, означающая «отблагодарить по заслугам, преподнести ответный равноценный дар».

С. 449. Семь-восемь чжанов – ок. 25 м.

Гуманность, мораль, справедливость и добродетель – четыре основных конфуцианских принципа.

С долгим вздохом глубоким скрываю слезы… – Отрывок из поэмы «Лисао» авторства Цюй Юаня (ок. 340–278 до н. э.). Дата создания поэмы точно неизвестна, считается, что она была написана после того, как Цюй Юань потерял государственный пост в Чу и стал изгнанником. Здесь приводится в пер. В. Ф. Перелешина.

С. 452. Пристав – здесь: блюститель порядка, человек, состоящий на государственной службе и занимавшийся поиском и арестом преступников.

С. 457. Искажение ци – в пер. с кит. «быть охваченным огнем и одержимым демонами». Расхожее понятие в романах жанров уся и сянься, подразумевается состояние, при котором основание совершенствующегося (объем накопленной ци) становится крайне нестабильным, что приводит к повреждению внутренних органов и безумию. Причинами могут быть ошибки при совершенствовании, намеренное и необдуманное использование запретных техник и «внутренние демоны», то есть негативные эмоции и страхи человека.

С. 483. …овладев землями Лун, зарится на Шу… – Идиома, означающая «быть жадным, ненасытным, не довольствоваться тем, что уже имеешь». Отсылает к объединению Поднебесной во времена Восточной Хань (25–37) под властью Лю Сю (император Гуан-у). Повинуясь его воле, генерал Цэнь Пэн в 30–35 гг. покорил земли Лун (совр. Ганьсу), а следом в 36 г. стремительно завладел землями Шу (совр. Сычуань).

С. 489. Добродетельная супруга – в ориг. шуфэй. Во времена Северных и Южных династий наложница, обладавшая самым высоким рангом среди прочих наложниц, но находившаяся по статусу ниже императрицы и фужэнь, трех супруг императора.

Фэн – имеется в виду Фэн Сяолянь (дата рождения неизвестна, ум. в 580 г.), любимая наложница Гао Вэя, прежде бывшая служанкой при императрице Му Сели. По слухам, отличалась необыкновенной красотой, и Гао Вэй, сочтя, что он не должен один наслаждаться ее обликом, положил ее обнаженной посреди залы и брал с сановников плату за возможность взглянуть на ее. Описывается как остроумная женщина, которая умела хорошо играть на пипе, петь и танцевать.

С. 495. Небо даровало нам пять растений… – Имеются в виду пять основных сельскохозяйственных культур. Перечни разнятся, самый распространенный вариант: рис, просо, гаолян, пшеница, бобы. На севере, где рис не выращивался, рис в этом списке заменялся коноплей.

Глава 20

С. 517. С прогнившей лодки хоть три цуня гвоздей наберется… Аналог поговорки «с паршивый овцы хоть шерсти клок».

Меч Тайхуа, или Многоцветье – по-видимому, имя меча отсылает к горе Тайхуа (в пер. с кит. Многоцветная гора), что находится на севере современной Сычуани, воспетой танским поэтом Ли Бо (701–762/763) как место, где совершенствовались даосы и обитали бессмертные.

С. 518. Час обезьяны, или час Шэнь – время с трех до пяти вечера.

Монастырь Глубокого снега – здесь название монастыря отсылает не к даосским или буддийским понятиям, текстам или святым, а, повидимому, к светскому стихотворению Бо Цзюйи (772–846) «Старый угольщик»: «…Вот, наконец, за городом ночью выпал глубокий снег» (пер. Л. З. Эйдлин).

С. 524. Шесть божеств – имеются в виду Цинлун, Чжуцюэ, Сюаньу, Гоучэнь, Байху, Тэншэ; в даосизме соотносятся со следующими органами: сердце, легкие, печень, почки, селезенка, желчный пузырь.

Глава 21

С. 529. …смотрит оно вверх на один или на два цуня… – Примерно на 7 см.

С. 530. В прошедшие годы посажены ивы… – Отрывок из оды «Кушу фу» («Песнь о засохших деревьях») Юй Синя (513–581); пер. Л. Меньщикова.

С. 541. Сердце его было не изо льда, а печень – не из железа… – Согласно древним китайским поверьям, именно печень – средоточие лучших чувств человека, источник его благородства и добродетели, то, что в европейской традиции называют «сердцем» или «душой».

Глава 22

С. 551. Гора Дунъюэ – в ориг. Восточный пик, другое название горы Тайшань в провинции Шаньдун, которая является одной из пяти священных гор Китая.

С. 553. …пока палочка для благовоний не догорит до половины. – Имеется в виду промежуток времени ок. 15 минут.

С. 554. …в нескольких чи друг от друга… – На расстоянии не больше 1 м, скорее всего, примерно в 60 см.

С. 558. …великий отшельник скрывается на торжище. – Поговорка, здесь означает «хочешь что-то спрятать – положи на самое видное место». Изначальный смысл, впрочем, иной: отшельничество в горах, вдали от людей, нужно лишь тем, кто только начинает совершенствоваться. Настоящий же отшельник может жить и в миру, внутренне оставаясь недоступным мирским соблазнам.

Цзюйцюэ, Чжунтин, Хуагай, Сюаньцзи – здесь последовательно перечисляются точки, лежащие на переднесрединном меридиане, который идет по средней линии живота начиная от точки на 4 см ниже пупка (в других источниках – от промежности) вверх до нижней губы, где на лице разветвляется и, огибая рот, идет к глазницам.

С. 561. …признавать меня своим учителем не нужно. – Имеются в виду определенные формальности (см. текст романа далее – прим. ред.), которые должны соблюсти будущий ученик и учитель, дабы между ними возникли соответствующие отношения, поскольку они накладывают на обе стороны свои обязательства и ограничения. Обучение боевым искусствам вне таких отношений – явление беспрецедентное по меркам вольницы-цзянху.

Когда страдает народ, горы и реки скорбят вместе с ним. Даже деревья и травы обладают душой, ведь вечны Небо с Землею. – Авторские строки. Предполагается, что название меча Шаньхэ Тунбэй отсылает к этому изречению.

С. 562. Восточное море – имеется в виду Восточно-Китайское море.

С. 566. …вовсе не на знаменитейшей Дай, где государи прошлых веков проводили обряд благодарения Неба и Земли… – Имеется в виду храм Дай, построенный еще при династии Хань (202 до н. э. – 220 н. э.), находится у южного склона горы Тайшань. Там действительно императоры проводили жертвоприношения Небу и Земле, а также поклонялись божеству горы Тайшань. На протяжении всей истории Китая храмовый комплекс неоднократно перестраивался и расширялся, в настоящее время входит в перечень охраняемых памятников КНР.

С. 567. Она была основана еще при династии Хань… – Имеется в виду длительный период истории, 206 г. до н. э. – 220 г. н. э.

С. 570. Дедушка- наставник – в ориг. шишуцзу, двоюродный дедушка по учению, в иерархии школ боевых искусств обращение к человеку, который приходился братом по учению учителю учителя говорящего.

С. 571. Когурё – одно из трех царств Древней Кореи, существовало с 37 г. до н. э. по 668 г. н. э. В конце VI – начале VII вв. при поддержке тюрок воевало с династией Суй, пришедшей на смену Северной Чжоу и объединившей китайские земли.

С. 574. …только- только вышел из тростниковой хижины… – Крылатое выражение, так говорят о многообещающем новичке, не имеющем опыта. Происходит из романа «Троецарствие», где гениальный стратег Чжугэ Лян, живший уединенно в тростниковой хижине, откликается на просьбу Лю Бэя и отправляется вместе с ним в мир.

С. 575. Дядюшка- наставник – в ориг. шишу, в иерархии школ боевых искусств обращение к брату учителя или его младшему соученику.

С. 576. …тем ничтожным, на кого с негодованием указует тысяча мужей… – Эвфемизм, означает единодушное осуждение. Выражение восходит к исторической хронике династии Хань.

C. 581. Совершенный человек, Священный учитель Мира и Процветания горы Юйян – первый титул, Совершенный человек (кит. чжэньжэнь), обыкновенно присваивался по императорскому указу. Таким образом, раздавая подобные титулы, Эрфу-хан в романе недвусмысленно претендует на власть над Поднебесной. Второй титул, по всей видимости, вымысел автора романа. Юйян – гора в провинции Хэнань, место совершенствования среди даосов.

С. 584. Меч-дао – китайский меч, имеющий изогнутое лезвие и заточку с одной стороны, в отличие от меча-цзянь с прямым лезвием и заточкой с двух сторон.

С. 588. Помогать Чжоу творить преступления – идиома, означающая помощь злодею в его преступлениях. Цзы Чжоу (1075–1046 до н. э.) был последним правителем династии Шан, вошел в историю как жестокий тиран, изобретатель изощренных пыток и казней.

С. 591. Печать Великого предела и Двух начал – в простейшем варианте может подразумеваться распространенный знак инь-ян в виде круга, разделенного на две половины: черную с белой точкой и белую с черной точкой. Однако существуют и более сложные варианты диаграммы. Великий предел – категория китайской философии, объединяющая в себе обозначение как исходно-целостного состояния мирообразующей пневмы (ци), так и конца этого единства, начало космогенеза и его причину. Два начала – инь и ян, под которыми подразумеваются крайние противоположности (тьма и свет, женское и мужское и т. д.).

C. 593. Дед-наставник – в ориг. шицзу, в иерархии школ боевых искусств обращение к человеку, который был наставником учителя говорящего.

С. 605. …с готовым бамбуком в уме… – Идиома, означающая человека, у которого уже есть полное представление о ситуации и план действий. Фраза восходит к истории о художнике Вэнь Туне (1018–1079), известном своими изображениями бамбука. Прежде чем изобразить бамбук, художник должен во всех деталях представить его в уме, а затем лишь перенести на бумагу. Достигалось это путем многолетних наблюдений за бамбуком в любое время года, суток и при любой погоде.

С. 614. …как тот рыбак заберет и птицу, и устрицу… – Отсылка к известной басне. Птица хотела съесть раскрытую устрицу, но та закрыла створки и поймала птицу за клюв. Увидев это, рыбак забрал и устрицу, и птицу. Другими словами, две стороны спорят и обе страдают, а третья сторона извлекает из ситуации выгоду.

Глава 23

С. 623. Великая завершенность, или дзогчен – понятие из тибетского буддизма. Изначальное состояние индивида, достигаемое или раскрываемое в созерцании.

С. 628. Девятый день девятого месяца, или праздник Чунъян, или Праздник двой ного Ян, или Праздник двой ной девятки – традиционный осенний праздник, когда принято подниматься в горы, пить хризантемовое вино и носить на себе ветви кизила.

Период Вэй-Цзинь (220–420) – в 220 г. Цао Цао основал царство Вэй, которое в 265 г. прекратило существование. Сыма Янь низложил внука Цао Цао, взошел на престол и основал новую династию Цзинь.

Се Ань (320–385) – выдающийся политик и стратег при Восточной Цзинь. Описывается как человек справедливый и решительный, не стремившийся к личной выгоде, искренне служивший государству.

С. 633. Белая радуга, пронзающая солнце – древнекитайское поверье, считалось, что такая радуга – предвестие необычайных событий.

Глава 24 С. 640. В Чибань – тропа в три поворота… – Отрывок из стихотворения Шэнь Юэ (441–513) «Бай ма пянь» («Белый конь…»), здесь приводится по изданию: Алимов И.А., Кравцова М.Е. История китайской классической литературы с древности и до XIII в.: поэзия, проза: в 2 ч. Санкт- Петербург: Петербургское Востоковедение, 2014. Чибань – местность, где останавливался Чжугэ Лян во время противоборства с армией Цао Цао. Сейчас это часть территории современной провинции Шэньси. Лундуй – общее название районов, расположенных за китайскими пограничными заставами.

С. 641. Меч Тайэ, или Меч могущества и величия, или Великая опора – один из десяти легендарных мечей Китая. Согласно легенде, существовал всегда, но обрел форму, будучи выкованным в царстве Чу. С его помощью чуский правитель победил армию царства Цзинь. Могущество меча объяснялось тем, что непреклонность правителя перед лицом невзгод есть выражение внутреннего величия, и эта внутренняя сила становится силой меча. В «Шицзы Ли Сы Лечжуань» («Исторические записки: жизнеописание Ли Сы») говорится, что Цинь Шихуанди (основатель династии Цинь, 259–206 до н. э.) получил меч Тайэ в дар. Якобы Цинь Шихуанди был похоронен вместе с мечом, но Сян Юй (232–202 до н. э.), правитель Западного Чу, впоследствии разграбил гробницу Цин Шихуанди.

С. 642. Императорская печать – нефритовая императорская печать, вырезанная в 221 г. до н. э. по приказу Цинь Шихуанди из нефритового диска, прежде принадлежавшего княжеству Чжоу. Надпись на печати гласила: «По мандату Небес, пусть (император) живет долго и счастливо». Печать пережила династии Вэй, Цзинь, период Шестнадцати варварских государств, династию Суй и династию Тан, но была утрачена в Эпоху пяти династий и десяти царств (907–960 гг.).

С. 648. …он переместился на несколько чжанов… – На расстояние ок. 10 м.

С. 649. Амитофо – традиционное приветствие, а также восклицание у чань-буддистов – школы, сложившейся в Китае в V–VI вв. Также это китайский вариант произношения имени Будды Амитабхи (Будды Безграничного Света).

С. 650. Ваджра – ритуальный и мифический жезл в индуизме, тибетском буддизме и джайнизме. Похож на пучок перевязанных нитей. В мифологии буддизма ваджра имеет непреодолимую силу и может резать что угодно, кроме самого себя. Ачала, гневное божествозащитник в буддийском направлении Ваджраяна, вооружен мечом, у которого рукоять выполнена в виде ваджры. Говоря про ваджру, монах Сюэтин намекает, что Ачала обрушит на Янь Уши свой меч.

С. 654. «Неподвижная гора» – название печати отсылает к трактату Сунь-цзы (VI в. до н. э.) «Искусство войны», где данное выражение встречается в качестве метафоры надежной обороны и стойкого боевого духа.

«Безмятежная улыбка» – отсылка к отрывку из трактата «У Дэн Хуэй Юань» («Пять фонарей»), написанного в 1252 г. и посвященного истории буддизма. В отрывке из раздела «Семь будд прошлого: Будда Шакьямуни» говорится: «На горе Линшань Почитаемый в мирах показал цветок, все молчали, один лишь Кассапа безмятежно улыбался». Выражение используется как метафора полного взаимопонимания, не нуждающегося в словах.

С. 656. …сравниться с тяжестью груза в тысячу цзюней… – Имеется в виду вес ок. 20 т (1 цзюнь составлял ок. 20 кг).

С. 659. «Огненная печать падмы» – в ориг. Красный лотос Огня Кармы. Название отсылает к одному из восьми холодных адов в буддизме – к Падма-нараке, Лотосовому аду. В нем все тело и внутренние органы трескаются от страшного мороза. В Лотосовый ад попадают те, кто «отсек корни благого»: кто из-за приверженности ложным воззрениям уничтожил в себе ростки не-жадности, не-вражды, не-невежества.

С. 662. Точка Бай-Хуэй, или Точка ста пересечений – акупунктурная точка, находится в месте завитка волос в середине макушки. Считается, что в ней пересекается множество каналов и сосудов. В китайской медицине принято думать, что воздействие на эту точку помогает при потере сознания и лечении различных расстройств жизненного духа-шэнь, таких как сумасшествие, слабоумие и истерия.

С. 663. «От лазурных далей до желтых ключей» – по-видимому, умение отсылает к строкам поэмы Бо Цзюйи (772–846) «Вечная печаль»: «В вышине он в лазурные дали проник, вглубь спустился до желтых ключей» (приведено в пер. Л. З. Эйдлин). Под желтыми ключами традиционно подразумевается царство мертвых.

С. 664. …тот, кто мертв, – велик… – Шэнь Цяо произносит стандартную фразу, напоминающую, что перед лицом смерти важнее всего умерший, все прочие дрязги и ссоры утрачивают значение.

С. 668. …на расстоянии в трех чи… – Примерно 0,7 м.

С. 670. Семь отверстий – эвфемизм, обозначающий уши, глаза, ноздри и рот.

Глава 25

С. 681. Ложка для выпаивания – специальное приспособление в виде ложки с полым черенком, на конце которого есть отверстие. Через это отверстие можно напоить больного.

С. 684. Час коня, или час У – время с одиннадцати утра до часу дня. С. 685. …позаимствовать цветок персика – идиома, означающая «играть с чувствами девушки, не испытывая к ней никакой любви».

…возраст, когда встают на ноги… – Имеются в виду тридцать лет, отсылка к «Суждениям и беседам» Конфуция (II, 4). Полностью фрагмент звучит так: «…На ноги в тридцать встал, ума набрал, окреп» (приведено в пер. В.П. Абраменко).

С. 689. …только молвишь «Цао Цао», и гляди-ка – Цао Цао! – Поговорка, означающая того, кто легок на помине. Цао Цао (155–220 гг.) – китайский полководец, автор сочинений о военном деле и поэт, в литературе обычно изображается как хитрый и лукавый человек.

С. 698. Ссора братьев внутри семьи… – отсылка к «Шицзин» («Книга песен»), раздел «Сяо я» («Малые оды»), «Братская любовь». Полная строка звучит следующим образом: «Пусть дома ссорится семья / У ней отпор врагу един» (приведено в пер. А.А. Штукина).

С. 712. Кошма – войлочный ковер из овечьей или верблюжьей шерсти.

…и вот три цветка собрались на вершине… – Имеется в виду соединение трех «янских ци»: «ци почек», «изначальной ци», «ци сердца».

С. 713. Вот вещь, в хаосе возникающая… – «Дао дэ цзин», стих 25 (приведено в пер. Я. Хиншуна).

С. 716. Восемнадцать адов – согласно представлениям китайской интерпретации буддизма, в загробном мире существует 18 адов, которые нужно пройти, дабы очиститься через страдания.

Глава 26

С. 729. Жоцян – древнее государство, находившееся на территории современного уезда Жоцян Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР, на юго-восточной окраине Таримской впадины. Столица его также носила название Жоцян.

«Книга династии Хань», или «Ханьшу» – китайская официальная история ранней Ханьской династии с 206 г. до н. э. по 25 г. н. э.

Шаньшань – древнее царство, располагавшееся на юго-восточной окраине Таримской впадины, существовало под этим названием с 77 по 442 гг. Располагалось на Великом шелковом пути. Впоследствии его земли были заброшены из-за опустынивания.

С. 730. Нефритовая цистанхе – по-видимому, прообразом послужила пустынная цистанхе, Cistanche deserticola, лекарственное растение, использующееся в традиционной китайской медицине. Произрастает в том числе и на территории современного Синьцзян-Уйгурского автономного района, преимущественно на песчаных участках. Используется в качестве тонизирующего средства, которое укрепляет энергию ян. Полезно при истощении, общей слабости, половом бессилии, обладает противовоспалительными свой ствами.

С. 733. Как положение меняет вид и питание изменяет тело! – Цитата из «Мэн-цзы», глава 7 «Цзинь Синь», часть 1, стих 36.

С. 742. Снежный лотос, Saussurea involucrata, или горькуша обернутая – многолетнее растение, произрастает высоко в горах (2300 м над уровнем моря и выше) вблизи линии снегов, морозостойко. В традиционной китайской медицине считается, что оно укрепляет мышцы и кости, останавливает кровотечения.

Глава 27

С. 763. Пауки с человеческими лицами – вероятно, прототипом послужили пауки Nephila pilipes, на брюшке которых иногда встречается узор, отдаленно напоминающий человеческое лицо.

С. 796. Не изменятся лесом поросшие горы… – цитата из стихотворения Бо Цзюйи (772–846 гг.) «Прощание».

С. 806. А еще, я слышал, империя Ци пала под натиском Северной Чжоу. – Речь идет о походе Северной Чжоу против Северной Ци осенью 576 г. Уже зимой 577 г. Северная Ци прекратила свое существование.

С. 811. Волчья кисть – на самом деле подразумевается колонковая кисть. Она отличается упругостью и жесткостью, хороша как для живописи, так и для каллиграфии.

Почерк синшу – стиль китайской каллиграфии, занимает промежуточное положение между уставным письмом и скорописью. Непревзойденным образцом этого стиля считается «Предисловие к Орхидеевой беседке» (353 г.) кисти Ван Сичжи (303–361 гг.).

С. 812. Высшая добродетель подобна воде… – Цитата из «Дао дэ цзин», стих 8 (приводится в пер. Я. Хиншуна).

Валы, волны, воды морей… – Здесь приводятся строчки Сыкун Ту (837–908) из цикла «Поэма о поэте», стих 20 «Даю образ и лик» («Устремляюсь всецело в духовно-простое…», приведено в пер. В.М. Алексеева). Сыкун Ту испытал влияние поэзии Тао Юаньмина, понимал поэзию как таинство, считал наивысшим воплощением Дао. Стремился к достижению сверхчувственного наслаждения в единении с Дао.

С. 814. Сияние то отдалялось… – Строки из поэмы «Фея реки Ло» авторства Цао Чжи (192–232). Полная строка звучит следующим образом: «Сиянье феи то отдалялось, то приближалось; то вдруг темнело, то прояснялось. То стояла своим легким станом она, строга, как журавль; то как будто хотела лететь, но пока не взлетала еще» (приведено в пер. В.А. Алексеева).

С. 815. Гань Цзян и Мо Е – легендарные супруги-оружейники, по одной из версий легенды выковавшие одноименные мечи ценой собственной жизни. Обычно считается, что жили в период Весен и Осеней (722–479 до н. э.), однако здесь автор относит их к периоду Сражающихся царств (476–221 до н. э.).

С. 817. Случайно посаженная ива дает тень… – Цитата из сборника наставлений для детей «Цзэнгуан Сяньвэнь» («Сборник наставлений для взращивания добродетели») династии Мин. В изречении подразумевается, что аккуратно посаженные цветы вянут, несмотря на заботу о них, а случайно сломанная ветка ивы, воткнутая в землю, пышно разрастается без всякого ухода.

С. 818. Леденец – имеются в виду фигурные леденцы в виде зверушек или человечков. Изготовление таких достаточно детализированных карамельных фигурок считается одним из китайских народных промыслов.

С. 828. …красят в цвет киновари… – Для окрашивания ногтей использовался состав на основе растертых в пасту лепестков бальзамина садового, Impatiens balsamina.

С. 829. …со всех сторон слышатся песни чусцев… – Крылатое выражение, так говорят о безвыходной ситуации, когда человек окружен врагами со всех сторон. Произошло из исторического эпизода, описанного в «Ши цзи» («Исторических записках») Сыма Цяня (145–86 до н. э.), связанного с войной с царством Чу.

Дорогие русскоязычные читатели!

Настоящие друзья остаются близки, даже если они далеко друг от друга. Пусть «Тысячи осеней» подарят вам удивительную историю со счастливым концом. Приятного чтения!

С наилучшими пожеланиями,

Мэн Сиши

Content

Мэн Сиши
Тысячи осеней
Том 1

Глава 1 Спасение

Глава 2 Уход

Глава 3 Заброшенный храм

Глава 4 Заоблачный монастырь

Глава 5 «Заблуждения»

Глава 6 Встречи и расставания

Глава 7 Предательство

Глава 8 Благое дело

Глава 9 Гора Сюаньду

Глава 10 «Намерение меча»

Глава 1 1 Текущее положение дел

Глава 12 Встреча с врагами

Глава 13 Сотрудничество

Глава 14 На пиру

Глава 15 Подстрекательство

Глава 16 Покушение

Глава 17 Милосердие

Глава 18 Цзянькан

Глава 19 Конфуцианец

Глава 20 Демоническое сердце

Глава 21 На краю гибели

Глава 22 Школа Лазоревых Облаков

Глава 23 Старые счеты

Глава 24 Нападение

Глава 25 Возвращение к жизни

Глава 26 Исцеление

Глава 27 Се Лин

Примечания