Офисный пилот

Небесные истории – 3

Денис Окань

© Денис Окань, 2022

ISBN 978-5-0051-5365-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я посвящаю свои книги моим родителям. Большое спасибо за ваш пример, за то, что в трудные 90-е годы не отговорили меня рискнуть и поступить в лётное училище. Спасибо за поддержку и помощь, которую вы всегда мне оказывали! Очень люблю вас!

Я посвящаю свои книги моим друзьям-коллегам, знакомым мне как лично, так и виртуально. Спасибо за то, что верили мне, поддерживали мои идеи и начинания тогда, когда большинство не понимало и было против. За то, что помогали найти мотивацию, когда я ее уже не чувствовал. За тот результат в работе, который с каждым годом виден всё лучше и лучше! Крепко жму ваши руки!

Я посвящаю свои книги и моим «недругам». Без вас у меня ничего бы не получилось! Спасибо за то, что вы без устали разжигали мою мотивацию! И извините, коли по молодости лет был где-то резок.

Я посвящаю свои книги S7 Airlines – авиакомпании, в которой я вырос как специалист. Я горжусь тем, что был частью S7 в годы трудностей и роста.

Летайте безопасно! И будьте счастливы!

Ваш Денис Окань

Автор в социальных сетях:

YouTube: denisokan

www.boosty.to/sky_stories

Канал «Небесные истории» на Яндекс. Дзен.

Злой проверяющий

2013 год, июнь

Больше всего мне не по душе полёты проверяющим. Да, именно так: не «с проверяющим», как часто говорят пилоты, а «проверяющим». То есть выступать в роли экзаменатора – проверять пилотов. Сама необходимость оценки квалификации, которая не всегда бывает положительной, давит грузом противоречия и ответственности. Особенно, если работаешь в небольшом замкнутом коллективе и проверяешь своих же коллег. По букве документов вроде бы всё правильно: есть начальники и подчиненные, есть экзаменаторы и проверяемые. А вне документов – мы все сотоварищи, давно знакомые друг с другом и варящиеся в одном котле.

Ставить «FAIL»[1] нет-нет да приходится, несмотря на поиски зацепок в увиденной работе пилота, чтобы этого… не делать. И каждый раз в душе остаётся тяжёлый осадок: вроде всё честно, оценка поставлена по делу – как говорится, «по стандарту», – но факт плохой оценки портит настроение не только неудачливому пилоту, но и экзаменатору.

Ставить «FAIL» члену коллектива, в котором ты сам же и работаешь означает вызвать очередную волну негатива в свой адрес. Комэски[2], функция которых в сегодняшних реалиях свелась больше к обеспечению выполнения плана полётов, чем качества лётной подготовки, в очередной раз начинают хоть и неявно, но ругаться в сердцах, что «план летит к чертям» – ведь пилот выбывает из обоймы на некоторое время. Его надо заменять другими, а они ведь уже задействованы в расписании. Обязательно начинаются расспросы: «А что? А как? А что – совсем никак?»

Увы. Никак. Совсем!

Другая сторона медали – поставить «PASSED»[3] тому, кто такую оценку… не заслуживает! Пойти на сделку с совестью, убеждая себя в том, что «ничего не случится». Это рано или поздно испытывает любой проверяющий, и, поверьте, соблазн очень велик: ведь и коллегам, которых проверяешь, по-дружески сочувствуешь, и конфликтовать с руководством совершенно не хочется.

А может, действительно, ну его? Поставить «пасс»?.. Ничего ж не случится?

В таких случаях, чтобы не позволить себе поддаться искушению, я представляю, что отправляю в рейс с данным специалистом… свою семью. Своих детей.

И морально готовлюсь пройти через нервотрёпку с «фейлом».

Каждый раз, когда мне предстоит выполнять проверку, ещё до выхода из дома продумываю варианты: чего можно ждать от проверяемого, вспоминаю прежний опыт совместных полётов, зачётов, да просто неформального общения. Пытаюсь понять: где, несмотря на принципиальность, допустимо сделать некоторое послабление, а где – ни в коем случае нельзя! Например, если парень[4] только-только ввёлся в строй, весьма глупым будет требовать от него техники пилотирования на уровне Александра Покрышкина[5]. Достаточным будет увидеть, что он старается, что те огрехи, какие есть – это только из-за недостатка опыта. Если у парня взаимодействие на должном уровне и на теоретические вопросы он отвечает правильно – этого достаточно для «PASSED».

Но если с этим же самым парнем летишь через год и не видишь прогресса – извини, брат! Год в современной авиации при налете под девятьсот часов, по 26—30 полётов каждый месяц – это достаточный срок для получения навыков пилотирования. Было бы стремление!

Навыки пилотирования, взаимодействие в экипаже, технология работы, взаимный контроль, стандартные процедуры, правила, рекомендации… Всё это кубики, которые составляют профессиональное мастерство пилота гражданской авиации. Кто-то до сих пор считает (и рьяно отстаивает своё мнение!), что пилоту достаточно уметь пилотировать (взлетать и садиться), и он может смело бить в себя грудь, приговаривая: «Я лётчик!» А всё остальное, дескать, вторично.

Я – инопланетянин[6], поэтому считаю иначе. Пилотирование я выношу за скобки, так как этот навык не обсуждается. Это основа, база! Потому ты и лётчик, что летаешь. Пилотированию рано или поздно, но обучаются практически все. Это навык, приобретаемый путем многократного повторения. А если совсем никак – таких, как правило, исключают ещё в лётном училище.

Кто обычно бьется в авиакатастрофах? Уж точно не тот, кто вчера сел за штурвал – те как раз-таки стараются на рожон не лезть. Бьются люди с большим опытом, уже выполнившие сотни и тысячи успешных полётов и посадок. Бьётся тот, кто стал чересчур смелым и лезет на рожон – мол, я лётчик, я справлюсь! Во всех печальных случаях наблюдаются проблемы, связанные с нашим человеческим несовершенством.

Уметь пилотировать – надо! Но одного лишь мастерского пилотирования недостаточно для того, чтобы считаться Хорошим Пилотом. Ненадёжный взаимный контроль – вот причина большинства печальных событий! Кто-то что-то в кабине не сделал, коллега этот пропуск не заметил, ситуация получила развитие и… В лучшем случае придёт плохая «расшифровка»[7], добавится головной боли у командира эскадрильи. А в худшем…

Что ж, как говорится, о тебе напишут в газетах, но только ты этого не прочитаешь!

И ладно только о тебе напишут, но там всегда есть дети… Мысли о маленьких пассажирах напрочь убивают желание вытянуть на «PASSED» человека, который явно нарывается на «FAIL». Я в ужас прихожу, когда читаю, что по причине разгильдяйства неразумных взрослых в очередной раз погибли дети – не важно, в авиации или на дороге.

На днях мне пришлось в очередной раз стать «злым проверяющим». Слетали в Сочи, и по совокупности огрехов и пробелов – как в технике пилотирования, так и в теоретических знаниях (последнее стало очевидным при обсуждении случившегося отклонения в технике пилотирования) – я принял сложное решение поставить оценку «FAIL» проверяемому мною второму пилоту.

Стандартные процедуры выполнялись не лучшим образом, взлёт получился так себе, корявеньким. А при заходе на посадку пришлось уйти на второй круг – не получился у специалиста стабилизированный заход на посадку… в несложных-то метеоусловиях! Был ветер, несильный. Сначала подсосало, потом поддуло – то есть ничего особенного, обычное для Домодедово явление. Но пилот чересчур уж резко отреагировал на падение скорости увеличением тяги двигателей, что повлекло за собой увеличение тангажа, который пилот не парировал, и самолёт выскочил за пределы нормативов.

Но даже не это склонило чашу весов в сторону «фейла» – ведь повторный заход был выполнен успешно, хоть и не идеально гладко. Пилот не смог объяснить природу возникшего отклонения, не знал о влиянии тяги низкорасположенных двигателей на продольные аэродинамические моменты[8] – вот это явилось главным фактором!

Что ж, пришлось парню подтягивать теоретическую подготовку, повторять аэродинамику: как влияет нижняя децентрация двигателей на пилотирование самолёта, к чему приводит изменение тяги и как с этим бороться… И конечно же успешно пройти проверку через день, но уже с «добрым» проверяющим.

Не могу сказать, что я являюсь рекордсменом авиакомпании по количеству выданных «фейлов». Я точно не первый в числе «злых», однако почему-то так получается, что именно мои оценки становятся объектом пристального внимания и широкого обсуждения за спиной, а «фейлы» от других экзаменаторов прячутся в тени моих. Может, я так «угадываю» со временем или, может, я ставлю «фейлы» тем пилотам, в которых командование авиаэскадрилий чересчур (почему, интересно?) уверено?

Еще на переучивании моим именем устрашают: «Попадёте к Оканю, вот он вам покажет!»

Хех! Если бы все попадали ко мне как к инструктору – я был бы счастлив сделать всё от меня зависящее, чтобы научить. К сожалению, работать с каждым индивидуально невозможно, хоть я и стараюсь поучаствовать: провожу занятия с группами переучивающихся, иногда даже будучи в отпуске занимаюсь с пилотами! На недавних курсах повышения квалификации инструкторов первую половину дня я сам был слушателем, а вторую (по личной инициативе) – преподавателем на занятиях с очередной группой переучивающихся на Боинг-737 пилотов. И так в течение нескольких дней. За это мне не платят, но я нисколько не жалею, что трачу свое личное время! Мне интересно, парням тоже. Такие «мелочи» злые языки, лишней своей свободной минуты на новичков не потратившие, предпочитают не замечать.

А когда студенты заканчивают процесс переподготовки и попадают ко мне, но уже как к проверяющему… В этом случае я говорю предельно честно: «Моя оценка будет посвящена тому инструктору, который вас вводил».

Я верю в то, что говорю: инструктор должен нести ответственность за свою работу, за то, что он допустил пилота к проверке. Допустил? Значит, пилот проверку пройти способен! Я считаю, что оценка «фейл», поставленная пилоту, должна быть поводом для пристального внимания к работе его инструкторов.

Однако крайними у «динозавров» почему-то всегда остаются «студенты», и это противоречие не поддается решению.

Ставить «фейлы» очень тяжело. Каждый из них сохраняется шрамом на сердце. И ты не рад случившемуся, и пилот, конечно, не излучает счастье.

Нет, были и такие пилоты, которые… благодарили за то, что им вовремя была поставлена такая оценка. Были, да… И даже становились сильными командирами через некоторое время. Но большинство по традиции, заведённой ещё в советские годы и чудовищно развившейся во вседозволенные девяностые, сваливает свои недостатки на предвзятость «чудака-проверяющего». Да и как тут не соблазниться перекладыванием с больной головы на здоровую, если среди проверяющих нет единой политики проведения проверок, если экзаменаторы делятся на «злых» и «добрых», то есть на «плохих» и «хороших» соответственно?

Кто самый лучший проверяющий? Тот, кто весь полёт молчит и ни о чем тебя не спрашивает. По окончанию полёта ставит «пасс», и ты доволен! Книжки можно не открывать до следующего раза… или вообще не открывать, если опять полетишь с «добряком».

При определении «доброго» и «злого» степень личного профессионализма проверяющего, как правило, в расчёт не берётся, только количество выставленных «фейлов» и «пассов». Комэски этой системой ранжирования пользуются вовсю! Сегодня «злой» ставит «фейл», пилота отстраняют от полётов, но план-то горит! Поэтому через день-два проштрафившийся пилот летит с «добрым», и всё становится окей – пилот проверку проходит. План возвращается в спокойное состояние.

А ведь этот «окей» оказывает пилоту дурную услугу! Как и все мы, человеки, пилот склонен не видеть свои проблемные места. Признаваться самому себе в собственных неудачах – признак сильного человека, а таких, увы, меньшинство. Факт прохождения повторной проверки и отсутствие замечаний со стороны «доброго» проверяющего лишний раз укрепляет пилота во мнении, что он-то – нормальный специалист, а тот, первый проверяющий, – «чудак»!

Как результат, мотивации меняться у пилота не появляется. Вот такие дела.

Как победить?

Радикальным изменением подхода к работе инструкторов, к работе экзаменаторов. Играешь в «добряка» и при этом демонстрируешь неуважительное отношение к записанным правилам и стандартам авиакомпании? Ты можешь заниматься этим где угодно, но не в этой авиакомпании – только таким должен быть подход у руководителей.

Не только с пилотов надо строго спрашивать, а с себя! С инструкторов! С проверяющих! С начальников! В первую очередь – с начальников!

Какие начальники – такие инструкторы. Какие инструкторы – такие и пилоты. Сильные, надёжные, безопасные пилоты делают сон руководителей спокойным.

Когда вот только до «динозавров» дойдет эта простая истина?

Они почему-то предпочитают плохо спать.

Из лета в зиму и обратно

2014 год, май

– Ну куда ты прёшь?

Черный «Прадо» объехал традиционную пробку на светофоре, состоящую из желающих развернуться в сторону Москвы, и встал поперёк дороги перед моим «Фордом». Машины, спешащие по своей законной полосе прямо, отчаянно загудели клаксонами – дорогу им перекрыла жирная чёрная задница. «Прадо», изображая из себя вип-персону, нехотя подвинулся.

На этом перекрёстке в городе Домодедово аварии случаются часто. Однажды, едва дождавшись зелёной стрелочки, один нетерпеливый водитель решил развернуться через две сплошные… и тут же схлопотал в бок от водятла, промчавшегося на красный свет.

Торопились, парни?.. А теперь не торопитесь?

Дождался зеленой стрелочки, подождал, пока «Прадо» освободит путь и аккуратно развернулся и покатил в сторону Москвы, чтобы затем через село Ям выехать на трассу в аэропорт Домодедово. Сегодня у меня необычный рейс. Я лечу в Новый Уренгой, а не какую-то там Верону, и не какой-то ваш Тиват!

Как давно я не был в этом северном городе?.. Полгода, наверное, если не больше! А сегодняшний рейс особенный ещё и тем, что он дневной! С недавних пор мы летаем в газовую столицу не только ночью, но и днём, и у этого рейса такое хорошее расписание, что он очевидно займет в моём личном рейтинге место среди самых удобных: выспался, не очень рано улетел, не очень поздно вернулся.

Мечта, а не рейс!

Тем более в такую замечательную погоду, как сегодня. Правда, такая только в Москве – заглянув в погоду Нового Уренгоя, я увидел в ней самые что ни на есть «майские» +2 градуса и сильный ветер.

Было бы наивным ожидать иного от города, стоящего практически на полярном круге.

– Добрый день! «Глобус». Новый Уренгой. Окань.

– Здравствуйте…

Опытные цепкие очи сотрудницы службы авиационной безопасности сканируют /сетчатку глаза/ списки пилотов, находят мою фамилию.

– …проходите.

Прохожу через рамку металлоискателя. Раздается сигнал.

– Что там у вас металлическое? – интересуется ещё одна сотрудница, стройная девушка с крашеными под Мерилин Монро волосами.

– Ничего, только нервы стальные.

Приятные «обнимашки», ничего запретного на моей одежде девушка не нашла. Беру свою сумку с ленты сканера, иду по коридору дальше. Следующий блокпост – медпункт. Пришёл я рановато – ещё два часа и пятнадцать минут до вылета, а раньше, чем за два часа проходить врача не положено, поэтому не наглею, усаживаюсь в кресло около двери, жду, пока пройдут пятнадцать минут.

– Здравствуйте!

– Здра-асьте, здра-асьте!

Глаза женщины-фельдшера смешливо изучают меня. Представляюсь:

– «Глобус», Новый Уренгой, Окань.

– Приса-а-аживайтесь. Когда крайний[9] раз летали?

Сажусь на стул рядом со столом веселой женщины.

– Прилетел вчера, – машинально перевожу взгляд на наручные часы, глаза фельдшера стреляют туда же, – в шестнадцать с чем-то, жалоб нет… до октября.

В октябре у меня срок очередной годовой экзекуц… простите, ВЛЭК[10].

– А после октября будете жаловаться? – поднимает свои прекрасные очи красавица-фельдшер.

– Вам попробуй пожалуйся. Да ни в коем случае! Российский пилот должен умереть за штурвалом самолёта, будучи абсолютно здоровым, так как он только вчера прошел российский ВЛЭК!

Смеётся.

Да разве ж я шучу?

В Новом Уренгое прогнозируют довольно низкую облачность, боковой ветер с порывами до четырнадцати метров в секунду и заход на полосу 09, на которой в связи с окончанием срока службы удалили ИЛС – систему точного захода на посадку по приборам.

Газовая столица России!

Зато летим мы сегодня на замечательном самолёте, который выделяется из всего нашего зелёного парка необычным окрасом – на Боинг 737—800 с бортовым номером VQ-BKW. Киви, Кило Виски – такие прозвища он имеет среди пилотов.

Начинаю предполётный осмотр самолёта, залезаю в нишу переднего шасси и приветствую лайнер:

– Здорово, брат! Как ты? Скучал?

Градус настроения уплывает вверх, поближе к позитиву. Офис, ремонт, неурядицы и прочая бытовуха – всё уходит на задний план, а наш бело-зелёный красавец, подрагивая от радости и от порывов ветра, нетерпеливо ждёт возможность показать себя во всей красе скрывающимся в кустах любителям фотографировать самолёты.

А я, пока обхожу самолёт традиционным кругом почёта, сам превращаюсь в споттера[11]. Фотограф из меня, конечно, тот ещё. Но это дело я люблю!

Возвращаюсь на борт, старший бортпроводник протягивает мне уведомление об опасных и специальных грузах. Беру, изучаю: опасных сегодня нет, а вот в специальных привезли «цветы срезанные всякие». Тридцать кэгэ! Кто-то в Новом Уренгое скоро порадует своих любимых.

Мы доставляем радость!

Сегодня в Домодедово в работе только одна взлётно-посадочная полоса, 14 правая. Стоим на предварительном старте, ждём своей очереди. Это вам не Мюнхен – в Домодедово диспетчеры никуда не торопятся. Конечно, и от смены зависит, но чаще всего заходящий на посадку борт ещё бог знает где, ты готов взлететь через двадцать секунд после страгивания, но…

– Ждите на предварительном! Борт на прямой!

Стоишь ждёшь. Пытаешься разглядеть причину задержки – самолёт, заходящий на посадку. Щуришься и так, и эдак.

Ага, вон, точка появилась на горизонте! Летит. Не обманули!

И стоишь дальше.

Сначала пропустили зелёного собрата, потом коллег из «Ямала». Позади нас начинает скапливаться очередь из желающих тоже поглазеть на посадки. Терпите, коллеги! Мы скоро улетим (но это не точно), встанете на наше место, налюбуетесь вдоволь!

Наконец прилетели таджики из «Сомон Эйр», и после них диспетчер всё-таки разрешил нам занятие исполнительного старта и взлёт без остановки. Собрав рой незадачливых насекомых лобовым стеклом, подрагивая на неровностях подмосковного неба, наш лайнер бодро устремляется в синее небо, чтобы взять курс к полярному кругу…

Но для начала диспетчер устраивает нашим пассажирам обзорную экскурсию вокруг аэродрома, отправив нас на север нестандартным правым разворотом. Огибаем город Домодедово, машу рукой своей семье – дом очень хорошо видно. Затем облетаем Москву по восточному краю. Река Москва, Останкино… Физкульт-привет аэропорту Шереметьево!

Всё! Окончательно вырвались из загруженного московского неба! Теперь чем дальше будем улетать от Москвы, тем реже будем слышать голоса пилотов и диспетчеров.

«Вот это да! Машина времени!»

Углубляемся на север. Земля решила, что пора заканчивать радовать нас соблазнительными видами зелёных лужаек и лесов и прикрылась облачным покрывалом. А когда мы уже привыкли к белой картинке за окном, покрывало начало потихонечку стягиваться…

Вот это да! Машина времени! Вылетали из зелёного лубочного пейзажа, а здесь ещё самая настоящая зима! Вот такой интересный контраст всего за час полёта.

У Салехарда принимаем погоду Нового Уренгоя. Она… нормальная. Почти строго боковой ветер, одиннадцать метров в секунду. Плотненько дует! Зато облачность поднялась. Это радует.

Начинаем подготовку к заходу на посадку на ВПП 09, будем заходить по приводам. Приводы – это две так называемые приводные радиостанции на продолженной осевой линии ВПП[12], одна на удалении один километр от посадочного торца, вторая – в четырёх[13]. Заход по приводам полностью оправдывает своё отношение к неточным заходам на посадку[14]: сигнал от радиостанций подвержен помехам, и стрелки приборов, указывающие на них, гуляют, и иногда делают это в весьма широком диапазоне.

По правде говоря, очень часто они показывают погоду, а не направление.

Конечно, заход по приводам на таком лайнере, как Боинг 737—800 по степени нагрузки на пилотов нельзя сравнить с героическими полётами самолётов середины прошлого века. А ещё за десятилетия до этого, после исключительно визуальных заходов на посадку появление приводных станций рассматривалось лётчиками, как инновация, как великое достижение научно-технического прогресса! Стало возможным находить аэродром даже в густом тумане, не снижаясь на свой страх и риск до предельно-минимальной высоты в попытках увидеть землю, и как-то даже на полосу попадать!

А когда изобрели точную систему захода ИЛС, то всепогодность лайнеров довели до того, что на иные ВПП стало возможным выполнять посадки при практически нулевой видимости! Правда, такие посадки выполняет автоматика, и вот это нам сегодня не грозит точно – ни один автопилот ещё не умеет выполнять автоматическую посадку по приводным радиостанциям.

Не грозит, и не надо! Есть замечательная возможность полетать «на руках», да ещё и в «чудесных» условиях: сильный боковой ветер, кривая полоса… Да-да, на аэродроме газовой столицы России полоса идёт «волной» – повторяя рельеф местности, имеет характерный горб. Особенно заметный со стороны торца ВПП 09, на которую мы и планируем приземлиться – желательно до горба, тогда проблем не будет. Но если вдруг перелететь сверх меры, то придётся как бы «карабкаться» на бугор, чтобы избежать грубого приземления, и это усложняет выполнение посадки. А если ещё и бугор перелететь… Длина ВПП два с половиной километра. А сцепление передают, хоть и хорошее, 0,42, но не отличное. Есть риск выкатиться на замёрзший грунт.

Нет! Перелетать мы сегодня не будем!

А будем мы использовать закрылки 40 – не очень любимое большинством пилотов 737 положение, стоит отметить. Мол, ограничение по скорости близко[15], в болтанку лететь неприятно – а вдруг чего? Якобы и самолёт совсем иначе летит, и сажать сложнее… Я не разделяю эти страхи и часто использую максимальное положение механизации для посадки. Ну и что, что ветер дует – самолёт сегодня достаточно легкий, соответственно и посадочная скорость будет ниже, и до ограничения всё ещё далеко. Да и сама посадка будет точнее: самолёт, имеющий большее воздушное сопротивление, охотнее садится в намеченной зоне. А это как раз то, чего сегодня хочется.

Не будем перелетать!

На снижении в спину дул очень сильный ветер, неумолимо подгоняя наш Киви к полосе. Держу в голове: у земли ветер имеет обыкновение стихать, а если по мере снижения высоты стихает попутный ветер, то для самолёта это то же самое, как будто начинает постепенно усиливаться встречный. Появляется прирост подъёмной силы, приборная скорость ползёт вверх и будет снижаться очень неохотно или даже продолжать свой рост, несмотря на предпринятые меры.

Пришлось даже использовать спойлеры[16] для спокойного гашения скорости перед началом финального снижения. Чуть раньше, чем обычно, дал команду на выпуск шасси – от них очень хороший тормозящий эффект, шасси открывают всем ветрам огромный «бассейн» посреди самолёта, создавая мощное сопротивление. А вот от спойлеров на этих уже небольших скоростях толку пшик, практически нет эффекта, лишь вибрация по самолёту от смеющегося над таким бесполезным деянием потока воздуха. Но кто-то используют спойлеры и с закрылками… И даже с шасси.

Смысл? Потрясти пассажиров, наверное. Если уж шасси не позволяют снизить скорость в глиссаде до нужной, это очевидный признак, что заход идёт как-то не очень хорошо, и, быть может, стоит попробовать заново.

Плавно приступаю к снижению на предпосадочной прямой. Мы летим «крабом» (то есть боком) по отношению к полосе. Взгляд на индикацию ветра… Ого! Боковой ветер задувает со скоростью сорок четыре узла[17]! Пока что самолёт ведёт автоматика – а она, замечу, умеет отлично вести самолёт по заложенным в её базу данных координатам, причем рассчитывает и вертикальный профиль снижения тоже.

Правда, есть один нюанс, и было бы удивительно, если бы его не было. Координаты-то опубликованные – ещё в древней советской системе СК-42, а она немного, но отличается от всемирно принятой WGS 84 – той, что использует наш самолёт. И хоть и была некоторое время назад подана сверху команда «пересчитать», но воз на большинстве российских аэродромов и поныне там.

Если не задумываться над этим фактом, то всё остальное просто шикарно! Летишь по неточной системе захода на посадку, как будто по ИЛС! И чаще всего примерно так же точно… ну уж по крайней мере намного точнее, чем по методике дедов заходить по болтающимся стрелкам радиокомпаса.

Дедам такое и не снилось, наверное.

А вот стрелки те сейчас мне намекают, что полоса находится левее. Да и визуально мы летим немного правее – сказывается, видимо, влияние различий в системе базовых координат. Выглядит некритично, но чем раньше исправить, тем проще садиться!

Отключаю автопилот и лечу полувизуально, полуприборно – то перемещая взгляд из кабины наружу, то возвращая его обратно на приборы. Жду изменения ветра. Если боковой ветер при входе в глиссаду был двадцать два метра в секунду, а у земли передают одиннадцать, значит, по мере приближения самолёта к полосе скорость воздушных потоков будет уменьшаться. Это может случиться как плавно, так и резко. Если последнее, то очень важно не проморгать!

Из-за сильного бокового ветра самолёт летит со значительным углом сноса. Если ветер начнёт стихать постепенно, то бочком-бочком ты плавно выровняешь самолёт как надо. Но если же скорость ветра упадёт резко, то при неизменном курсе самолёта ты махом окажешься в стороне от полосы! Если при этом и высота небольшая, то заход, возможно, придётся прекратить – по-дедовски мастерски вырисовывать кренделя у самой земли сегодня не всегда считается красивым. То есть безопасным.

Надо быть очень внимательным и не проворонить момент, когда ветер начнёт стихать. Поэтому глаза бегают: ВПП, приборы, ВПП, приборы, скорость ветра…

В этот раз получилось достаточно просто: ветер стихал плавно, занимательного маневрирования применить не довелось. Вспомнился рейс в Сочи, выполненный год назад. Вот тогда было куда «интереснее»! Приличные 27 метров в секунду дули в правый бок на входе в глиссаду, а на высоте 200—150 метров ветер вдруг начал резко стихать и разворачиваться. Почти мгновенно самолёт улетел вправо, даже несмотря на то, что я был готов и не пропустил начало «шоу». Пришлось оперативно доворачивать в сторону полосы и держать скорость, отреагировавшую на изменение движения воздушной массы хаотичными скачками вниз-вверх, точными перемещениями РУД[18].

Дедам посадка бы безусловно понравилась. А сейчас ничего сверхъестественного не наблюдается, мне остаётся лишь посадить самолёт.

Бочком-бочком, подпрыгивая на небесных ухабах, наш Киви приближается к квадратным бетонным плитам неровной ВПП 09 Нового Уренгоя. Пролетаю торец, чуть сбрасываю режим, избавляясь от пары узлов лишней скорости. Плиты активно набегают, впереди ясно виден «трамплин», на который нам совершенно не надо. Моя цель – приземлиться до него.

Самолёт мчится в метре от полосы, до касания остаются мгновения. Пора! Для устранения угла упреждения плавно даю левую ногу, парирую возникающий крен отклонением штурвала вправо. Самолёт, на миг задумавшись, просаживается, я чуть подтягиваю штурвал на себя дабы не порадовать отдел анализа полётной информации…

Чш-п-пок!..

Бам-бам-бам-бабах, ба-бах, ба-ба-бах! Киви скачет по колдобоинам газовой столицы, я прыгаю в кресле и чувствую, как где-то внутри меня начинает чесаться гордость за отличную посадку!

Нет, серьезно! Это чертовски здорово – летать!

Приветствую тебя, Новый Уренгой!

Как же много грязного снега. Бр-р! Разительная перемена на фоне вошедшей в лето Южной и Центральной России!

…В 2003 году я, пилот, зеленее которого было сложно найти, впервые прилетел из южно-сибирского майского «почти лета» в суровый норильский май… Это было самым началом моей карьеры в большой авиации[19] и отличным впечатлением, врезавшимся в память. Вскоре я уже вводился в строй вторым пилотом Ту-154 авиакомпании «Сибавиатранс», летал из Норильска (-20°) в Белгород (+30°) и обратно.

А ещё через год я впервые побывал в морозном Новом Уренгое рейсом из тёплой майской Москвы уже в качестве второго пилота авиакомпании «Сибирь». Наш Ту-154 поставили близко к аэровокзалу, и я с интересом наблюдал за парнем в шортах и сланцах, зябко шлёпающим по снегу, пробираясь от самолёта к спасительной двери. Юноша явно ошибся с оценкой погодных условий пункта назначения.

Натягиваю поверх кителя светоотражающий жилет, иду осматривать самолёт. Ох, и дует же снаружи! И как только мы приземлились? Улыбаюсь собственным мыслям.

Сделал я эту фотографию и пошёл дальше. Из грузовичка, стоящего у заднего багажника, высовывается водила, на ходу доставая телефон, и направляет его на меня.

Интересуюсь дружелюбно:

– Чего хотел, брат?

Водитель отвечает:

– А вы чего там фотографировали, а?

Молодец, бдит! Говорю с улыбкой:

– На память! Когда же ещё тут у вас окажешься!

Улыбаюсь, иду дальше. Слава богу, не повязали.

Улетаем обратно. Пилотирует второй пилот. Попросился: «Можно я попозже включу автопилот?» Можно? Да я исключительно «за»! Предложил ему потренировать взлёт и набор высоты без директоров[20], на что он с радостью согласился.

Алексей в авиакомпании уже два года. Мне он знаком ещё с дней его переучивания – я проводил с его группой занятия по изучению технологии работы и взаимодействия. А потом, увы, мне пришлось не засчитать ему летную проверку и увеличить программу ввода в строй…

Такова судьба экзаменатора – принимать непопулярные решения. Каждый раз я подчеркиваю: это «незачёт» не студенту, а инструктору. А в том случае мне действительно было о чем поговорить с его учителем.

Наблюдаю, как парень старается. Он по натуре своей очень упорный. Есть такие люди, у которых всё получается легко и сразу. А вот у кого-то – нет. Не идёт, и всё! Кое-кто из таких плюнет, скажет: «Ну и бог с ним!» – и смирится, ну или в начальники пойдёт, а кое-кто будет упорствовать и всё равно своего добьётся – станет, может быть, не самым лучшим, но хорошим, надежным пилотом.

Мой сегодняшний второй пилот из таких. Жизнь его здорово помутузила в лихие девяностые: и на флоте отслужил, и в провальные годы из лётного училища выпустился… Работы не было. После возвращения в авиацию вскоре вновь пришлось перетерпеть трудности: авиакомпания «Сибавиатранс», где он работал, обанкротилась, и опять начался перерыв в лётной работе. Наконец он оказался у нас.

За разговорами пролетело время, и незаметно внизу наступила сначала весна, а затем и лето. Немного дольше, чем планировалось, пришлось полетать в подмосковном небе – в Домодедово сложилась «пробка», обычное дело для нагруженного столичного неба.

Приземлились. Зарулили. Тепло попрощались с пассажирами и самолётом.

Спасибо, брат!

Интересный получился полёт! Вылетели из лета, прилетели в зиму, вернулись обратно в лето. И всё это за половину дня!

Рейс жестянщика

2014 год, июнь

Как жарко в Москве! На днях синоптики пообещали побить температурный рекорд более чем столетней давности, и налицо все предпосылки: ещё только семь утра, а температура приближается к +20. На небе ни облачка!

На днях мне стукнуло тридцать пять лет… Тридцать пять, с ума сойти! Десять с половиной лет назад я впервые прилетел в Москву за штурвалом самолёта, а ещё через год переехал сюда же, и закрутилось: поиск жилья, нежданное переучивание на Боинг-737 в США, полёты в разные города и страны, кабина самолёта, офис, снова кабина, снова офис… Как будто вчера было, а сколько событий успело случиться! Однако… столько лет, и всё на Боинге-737, одни и те же города, одни и те же маршруты, задачи.

Признаться честно, полёты давно потеряли чувство новизны, я ощущаю застой. Хочется роста (не карьерного – куда уж выше? – профессионального!), новых достижений, стремлений, вызовов, позитивных эмоций…

Да хотя бы новых направлений!

И вот в моём ростере впервые замечен итальянский город Генуя. Ура! Иду на вылет с надеждой получить от полёта что-нибудь – новый опыт, например. Да хотя бы новые фотографии.

Сегодня я лечу не просто так. Моя задача – дать так называемую «провозку» командиру, Дмитрию, не так давно пересевшему в левое кресло. С нами полетит ещё и второй пилот, Алексей. Вот так бывает – сам я на аэродроме не был, но даю провозку, ознакомительный полёт. Генуя у нас в авиакомпании относится к аэропортам категории Б, и, согласно требованиям (опять же авиакомпании), «молодым» (то есть малоопытным) командирам требуется провозка. Если бы, например, я летел в Геную в роли КВС, мне бы провозка не потребовалась – как командир я давно уже не «молодой», опыта достаточно.

Захожу в штурманскую комнату аэропорта Домодедово. Мой экипаж уже здесь, вовсю занят подготовкой к полёту. На столе лежит лист бумаги, исписанный цитатами из лежащего рядом раскрытого сборника аэронавигационной информации. На листочке пилоты набросали заметки про особенности аэропорта, чтобы было куда обратиться по-быстрому. Сочинили «шпаргалку», так сказать. Молодцы, похвально!

– Я предлагаю добавить ещё четыреста пятьдесят килограммов к расчёту на случай обхода гроз. Как раз будет двадцать тонн. Ты как считаешь? – Дмитрий предлагает мне добавить керосина к предложенному авиакомпанией расчёту.

Хмыкаю – по плану нам предстоит слетать «туда-сюда» без заправки в Генуе. То есть мы везём топливо, достаточное для того, чтобы вернуться в Москву, не заправляясь в Италии. Короче говоря, для полёта в сторону Генуи его чуть больше, чем достаточно. Гораздо больше, то есть.

Отвечаю:

– Дима, я считаю, что любое решение должно быть красивым и на чём-то основанным. Вот твоё предложение – на чём оно основано?

– Мы возьмём четыреста пятьдесят килограммов, и этого нам как раз хватит для того, чтобы взять запасным Нижний Новгород при полёте обратно. Да и грозы тут могут быть, – бодро отвечает Дмитрий.

– Хорошо! А что там насчёт гроз в Москве? – Указываю пальцем на прогноз погоды, говорящий о том, что вечером здесь ожидается чудесная безоблачная погода. – Сколько у нас шансов улететь в Нижний Новгород?

– Ну… – мнётся Дима, – так-то их нет, но ведь… всё может быть! И в Генуе могут быть грозы!

Могут, почему бы нет?

Усмехаюсь:

– Дима, скажи, нашей «экстры» в… – беру в руки план полёта, – десять тысяч шестьсот шестьдесят килограммов хватит для того, чтобы обойти все грозы в Генуе?

– Ну так-то хватит, да… – Дмитрий тушуется, но вдруг хватается за спасительный «аргумент»: – Но ведь тогда придётся там заправляться?

И торжествующе смотрит на меня. Я пожимаю плечами:

– Значит, придётся заправляться в Генуе. Разве кто-нибудь запрещает это делать? У нас есть ограничения по заправке в Генуе?

Дима явно не ожидал получить такой простой аргумент.

– Нет… Но что, из-за ста килограммов заправщик вызывать???

– Дмитрий, надо будет дозаправить сто килограммов – значит, дозаправим сто килограммов. Знаешь, я по этому поводу вообще не комплексую!

У нас есть время, поэтому позволяю себе прочитать «лекцию». Надо заметить, Дмитрий из тех капитанов, с кем мне нравится работать, я точно знаю, что он старается работать с душой. Поэтому верю, что слова найдут понимание:

– Смотри: остаток в Генуе по расчёту десять тонн шестьсот шестьдесят кэгэ. Так? А потребное топливо для полёта обратно – десять пятьсот шестьдесят, при этом в расчёт включены ещё восемьсот килограммов «экстры». Уже имеем девятьсот в загашнике. А сколько у нас учтено на руление?

– Триста тридцать.

– А сколько мы обычно тратим по факту?

– Килограммов сто – сто пятьдесят.

– Верно! И это в обоих полётах! То есть ещё где-то триста килограммов нам в карман. Плюс, в расчёте учтены три процента от рейсового топлива. И туда, и обратно, замечу. Маршрут нам обязательно спрямят над Европой, и не раз. Ну и «подарок» от предыдущего экипажа ещё никто не отменял.

Внимательно смотрю на Диму:

– Ты хочешь заправить и свозить четыреста пятьдесят килограммов туда-обратно? Да ведь при этом ты ещё сотню-другую в воздух спалишь – топливо ведь тоже вес имеет и на расход влияет! И вообще, Дима, ты сам как считаешь? Разве нам даётся эта «экстра» в восемьсот кэгэ для того, чтобы мы показали ей Италию и привезли обратно? Не-е-е! Дают как раз для того, чтобы мы её спалили, если вдруг потребуется!

Дима «переваривает» прослушанную лекцию.

Иногда я ловлю себя на том, что говорю ну очень уж революционные вещи, которые… на самом деле простые и банальные, если вникнуть и разобрать по полочкам. А командир должен это делать, если это хороший командир. Я ничего не имею против запаса топлива сверх расчёта, но ведь всему должен быть разумный предел! Переедать, например, вредно, хотя еда может быть очень даже вкусной. Надо уметь вовремя остановиться.

Командирские решения должны быть красивыми! Только так, и не иначе!

Наш красавец-лайнер Боинг 737—800 с бортовым номером VP-BDH уже на базе. Мы договорились, что в сторону Генуи пилотирующим будет Дима, а я сяду справа. На обратный полёт у меня есть эгоистичный план – порулить самому, а то я уже целых два рейса подряд просидел на откидном кресле наблюдателя и к штурвалу не прикасался. Учитывая, что частота моих полётов в связи с возникшей недавно офисной работой снизилась, так хочется полетать! Руки по штурвалу стосковались![21]

С улыбкой поднимаюсь в самолёт. Мне говорят, что обычно у меня лицо, скажем так, не очень радостное, ещё со времён учёбы в школе так утверждают. Ничего поделать с собой не могу, но дабы люди не думали, что и в душе́ я такой же хмурый, стал почаще заставлять визуализировать своё состояние улыбкой.

Чувствую, что руки соскучились не просто по штурвалу, а по лётной работе вообще. С удовольствием начинаю выполнять обязанности второго пилота, пока Дмитрий обходит лайнер в ритуале предполётного осмотра. Фиксирую страховочным ремнём чемодан справа от своего сиденья, приступаю к выполнению процедуры подготовки кабины – не торопясь, не на автомате. Я не так часто летаю, чтобы делать всё быстро. Мысленно проговариваю последовательность действий и следую ей.

Мерным писком гудят преобразователи тока, шумит система кондиционирования… Родная, любимая обстановка!

Как же это здорово – летать!

Дмитрий вернулся и выполняет свою процедуру предполётной подготовки кабины, которая начинается с проверки сигнальных табло. Включением тумблера кабина превращается в новогоднюю ёлку. Вместе проверяем, что все табло, которые должны гореть, горят. Я обращаю внимание: на панели предупреждений не горит одно из многих возможных сообщений – отсутствует надпись «OVERHEAD»[22]. Такое с этими панельками частенько случается – контакты маленьких ламп, в ней установленных, порой слабо контачат. Я привычным движением чуточку шевелю панельку, и надпись загорается. Порядок!

На нашем самолёте имеется отложенный дефект – одно из табло LOW PRESSURE[23] топливных насосов «иногда не работает» – так гласит запись в бортовом журнале. У инженеров, как это часто бывает, времени на поиск и устранение причины неисправности нет, и, чтобы не сомневаться, работает табло или не работает, мы выполняем процедуру вылета с данной неисправностью. Говоря проще, мы просто не включаем соответствующий топливный насос – так требует MEL[24]. На топливной панели табло LOW PRESSURE теперь будет гореть постоянно и этим вызывать загорание предупредительного табло MASTER CAUTION[25] при каждом нажатии на кнопку вызова сигнализации о наличии неисправностей[26] – той самой панельки с многочисленными надписями, на которой не так давно не горело сообщение «OVERHEAD».

Мы отбуксированы на точку запуска. Правый двигатель запущен, я включаю отбор воздуха от него для работы системы кондиционирования, чтобы дать хоть немного прохлады пассажирам. На земле салон охлаждается (а зимой обогревается) воздухом, который отбирается от ВСУ[27], небольшого двигателя, установленного в хвосте самолёта. Во время запуска двигателей отбор воздуха от ВСУ на кондиционирование отключается – воздух нужен двигателю, чтобы его роторы и турбины могли хорошенько раскрутиться. В жаркую погоду в салоне, набитом пассажирами, очень быстро становится душно, поэтому существует процедура: после запуска правого двигателя изолировать правую воздушную магистраль, перекрыв специальный клапан (иначе в правую магистраль будет идти воздух от ВСУ, что затруднит запуск левого двигателя), и включить кондиционирование в пассажирском салоне, запитав его на работающий правый двигатель. Правда, производительность двигателя, работающего на малом газе, не очень высокая, не идёт в сравнение с ВСУ, но… Чем богаты. Хотя бы так.

Запущен и левый двигатель. Обороты стабилизировались, я выполняю процедуру «Перед выруливанием». Выключаю ВСУ, выпускаю закрылки, Дмитрий проверяет управление, отклоняя штурвал и педали во все возможные стороны. Я дохожу до проверки MASTER CAUTION, нажимаю на панельку и отпускаю. Замечаю, как перед глазами промелькивает и гаснет надпись «OVERHEAD», но табло MASTER CAUTION продолжает гореть. Последнее меня не удивляет – ведь один из топливных насосов выключен, его табло LOW PRESSURE сейчас горит и из-за этого на панели светится надпись «FUEL»[28]. Но почему мелькнуло сообщение «OVERHEAD»? Этого не должно было быть!

Поднимаю голову и… опаньки! Регистратор полётных данных, бортовой самописец, «чёрный ящик» – не работает, горит табло «OFF»! Мгновенный взгляд влево-назад на традиционный источник этой проблемы. Однако все три автомата защиты сети на панели за креслом командира утоплены. То есть проблема не в них. А вылетать с неработающим «чёрным ящиком» нельзя!

И тут (видимо, чтобы «добить» нас окончательно), после выключения ВСУ загорелось табло FAULT – неисправность! Ё-моё! Обычно это табло является экипажу при попытке запуска ВСУ, но не после выключения. Жара, что ли, так повлияла?

Придётся заруливать обратно и выяснять, что происходит. Сообщаю об этом диспетчеру, затем в авиакомпанию, Дмитрий делает объявление пассажирам. Снова подъезжает буксир, тащит нас на стоянку. Техник торопится, чуть ли не бежит к самолёту со стремянкой.

Мы на стоянке. Двигатели выключены. Так как сейчас ничто не охлаждает салон (ВСУ ведь не работает), то скоро в нём станет очень жарко – самолёт набит жаркими курортниками, да и на улице рекордные июньские +30°. Звоню проводникам, прошу открыть двери спереди и сзади, чтобы обеспечить хоть какую-то циркуляцию воздуха. Поторапливаю ЦУП[29] авиакомпании, чтобы не забыли напомнить инженерам насчёт наземного источника электричества – так как ни ВСУ, ни двигатели не работают, самолёт стоит без питания, расходует аккумуляторы.

А вот и электричество подъехало[30]! Оперативно!

К самолёту причалил трап, в кабину забегает техник, объясняем ему, что случилось: «Мы его не трогали, оно само!» Техник просит провести эксперимент – запустить двигатель. Закрываем двери, согласовываем запуск с диспетчером, получаем разрешение. Запускаем левый двигатель, смотрим наверх – табло OFF самописца не погасло, горит. В чем же причина?

Причина вскоре была установлена. И она оказалась банальной.

Оказывается, есть нюансы в установке флешки, на которую пишутся параметры. Если её как-то не так установить, самописец не будет работать. В общем, техник её переустановил, мы прогнали специальный тест (мне стало интересно: зачем надо было гонять двигатель?), который показал, что всё должно работать отлично.

А я задумался над тем, как всё получилось, и к каким последствиям могло теоретически привести…

Восстановим хронику событий. Изначально лампочка, высвечивающая надпись «OVERHEAD» на панели предупреждений, при проверке не горела. Не контачила, но я её вроде как «починил», пошевелив панельку. Далее, после запуска двигателей мы по процедуре проверяем сигнальное табло MASTER CAUTION – нажатием на панель вызываем загорание сообщений о фактических отказах в разных системах самолёта. Если таковые есть, то MASTER CAUTION останется гореть (и соответствующее предупреждение на панели тоже), привлекая внимание пилотов.

У нас открыт дефект по топливному насосу, и после проверки это табло будет гореть. Ему не важно, по какой причине загораться: то ли это отключенный насос (сообщение «FUEL») или не включившийся «чёрный ящик» (сообщение «OVERHEAD»).

Какой вывод можно сделать?

Если при проверке работоспособности лампочек прошляпить незагорание одного из многочисленных табло, что находятся на сигнальной панели, то, выполняя процедуру «Перед выруливанием», нажимая панельку, можно и не понять, что, кроме «законного» дефекта, в наличии имеется ещё один. Будет гореть табло MASTER CAUTION, оба пилота подтвердят, что это сегодня нормально – из-за неработающего насоса. И полетят… не заметив неисправность в другой системе!

Нет, я и раньше о подобном задумывался, почему, собственно, особое внимание и уделяю работоспособности всех лампочек этой капризной панели, и других учу быть педантами. К сожалению, слабые контакты её миниатюрных лампочек – ахиллесова пята всех без исключения поколений Боинг-737.

Сегодня педантичность наглядно продемонстрировала свою важность. Да, я «починил» табло, заставив все лампочки светиться. Но, выполняя процедуры «Перед выруливанием», после того как я нажал на панель, надпись «OVERHEAD» промелькнула и тут же погасла – контактик у лампы опять отошёл! А ведь надпись могла и не загореться вовсе! И остались бы мы в святом неведении о неработающем самописце – ведь чтобы увидеть его табло OFF, расположенное в задней части верхней панели, надо особым образом задрать шею: вверх, назад и вбок!

Я пожаловался технику на эту лампочку, и он решил проблему на «раз-два». Говорит, «жопка» на лампах со временем «коптится», контакт становится хуже, вот она и не горит. Можно почистить её, либо лампочку переставить. Что он и сделал за полминуты, и панелька стала чудесно гореть и гаснуть тогда, когда нужно. Без всяких шевелений.

Наглядный урок для «педанта»!

Значит, надо избавляться от практики устранения дефектов «шевелением». Надо не лениться, а всего-то «почистить „жопку“»… или просто-напросто заменить лампочку. Ничего сложного! Вот тебе и девять лет полётов на 737 – всегда есть место для новых открытий!

Хорошо, это победили. А что у нас с ВСУ? А её табло FAULT уже не горит – самолёт был обесточен, система как бы перезагрузилась. Парень залезает в компьютер, ищет сообщения по этой ошибке, находит. Говорит, что ничего особенного, есть возможность попробовать запустить. Запускаем, ВСУ работает. Ура! Выждав минуту, пускаем прохладный воздух в салон.

Все проблемы решены. Можно лететь?

Мы уже практически отпустили техника, как вдруг Алексей, снова севший на своё кресло, восклицает: «Ревёрсер горит!» Поднимаю голову… Боги, ну как же так?! Горит табло REVERSER правого двигателя, сообщая нам о том, что в системе реверса, обратной тяги двигателя, непорядок. Это тоже относится к разряду возможных глюков на нашем «электрическом» самолёте. А может быть это и не глюк, поэтому надо определиться: если при помощи хитрого «ресета» (сброса) табло гаснет, значит, лететь можно. Просим ещё слава богу не убежавшего техника решить и эту проблему.

А ведь пассажирам мы уже успели сообщить, что «всё нормально, вот-вот и полетим». Интересно, как они отреагируют на то, что сейчас на правом двигателе створки реверса неожиданно прыгнут назад? Процедура «ресета» на 737—800 предусматривает открытие реверса на земле. На 737 классического поколения[31] она попроще.

– Дима! А ведь это всё из-за того, что мы не взяли четыреста пятьдесят килограммов! Топлива-то никогда много не бывает!

Сейчас керосина в баках девятнадцать триста, мы уже потратили триста килограммов, пока запускались, стояли, думали, заруливали. И сейчас всё ещё стоим, никуда не едем, а ВСУ молотит.

Конечно же я шучу и специально улыбаюсь, чтобы мой экипаж шутку понял. Да ещё и язвлю, припомнив традиционную пилотскую поговорку: «топлива много не бывает и веса оно не имеет».

Дмитрий тоже улыбается. Стопроцентно, он со мной согласен! Затаил, небось, каверзные выражения на момент прилёта в Геную, где нам придётся сто килограммов заправить из-за возникшей ситуации и упрямства педанта-Оканя!

Ладно-ладно! Мы ещё не долетели! Хорошо смеётся тот, кто это делает последним. Из опыта полётов в Европу я представляю, сколько на самом деле в Генуе останется керосина. И надеюсь, что у нас получится очень поучительный полёт.

Наконец-то мы успешно решили все проблемы. Скорее, скорее в небо!

Запускаем правый двигатель, быстро делаю «махинации» с воздушной системой, чтобы подать воздух в салон, как при первой попытке. Запуск левому… и что-то обороты идут не так бодро, как должны. Бросаю взгляд на потолок: может, я забыл выключить левую систему кондиционирования? Но нет… переключатель левого «пака»[32] выключен, правый включен (он сейчас подает воздух в салон), а изолирующий клапан в положении AUTO («автомат»). Возвращаю взгляд обратно – наблюдать за процессом запуска, который идёт явно медленнее, чем обычно.

Наконец двигатель запущен, и только сейчас меня осеняет:

– Ёпрст, AUTO! «Авто»! Ну ясен же пень! Денис Сергеич!

Вот к чему спешка приводит – торопишься и совершенно неосознанно, на автомате совершаешь ошибку! Вместо того чтобы принудительно закрыть клапан, изолирующий левую и правую воздушные магистрали, поставив переключатель вверх в CLOSE[33] (как делал много-много раз, и как сделал час назад), я поставил его в положение AUTO – в среднее положение, при котором система автоматически открывает изоляционный клапан, если один из блоков кондиционирования включен, а второй – выключен. В результате воздух, идущий от ВСУ в левую магистраль, идёт и в правую тоже, то есть стартер левого двигателя получает меньше воздуха, что усложняет процесс запуска. Как правило, двигатель и в таких случаях запускается (что мы сегодня и подтвердили), но делать так не надо!

Надо быть внимательным! Не торопиться!

Время вспять не повернешь, получен ещё один опыт, в очередной раз подтвердивший: нельзя поддаваться течению, стремящемуся тебя разогнать! Десять секунд роли не сыграют. Как минимум один эпизод, который не позволит поставить хорошую оценку самому себе, в этом рейсе уже есть.

Ладно, проехали!

Двигатели запущены, шелестят ровно. Всё что надо горит, всё что не надо погасло. С часовой задержкой мы наконец-таки взмываем в жаркое подмосковное небо.

Ура!

На разбеге обратил внимание, что Дима чрезмерно давит штурвал «от себя», почти до упора в приборную доску. Так делать не стоит, надо будет обсудить.

Продираемся сквозь не очень спокойную приземную атмосферу, диспетчер долгое время не разрешает нам окончательный набор. Пилим на средних высотах, жжём керосин.

– Эх, надо было брать четыреста пятьдесят кэгэ, – деланым печальным тоном говорю я. Затем улыбаюсь, хлопаю Диму по плечу: – Видишь, как получилось, пошёл ты у меня на поводу!

Дима довольно улыбается. Уделал Дениса Сергеича! Будет о чем рассказать в пилотских курилках!

Ну-ну. В Генуе поглядим.

Наконец вырываемся из загруженной московской зоны, забираемся в прохладу эшелона 360[34]. Можно пообедать и заодно поинтересоваться о том, что там с погодой в Генуе и на запасных аэродромах по маршруту: Будапеште и Варшаве.

Опаньки! А погода-то в Генуе не айс! Почти строго попутный ветер 9 узлов (ограничение у нашего борта 10[35]). Слабая гроза с дождём. Кучево-дождевая облачность на высоте ниже, чем высота входа в глиссаду.

Ковыряться в грозах в горах, да ещё и на незнакомом аэродроме, в небе Италии с забавными итальянскими диспетчерами… Похоже, нас ждёт действительно интересный опыт!

Лететь ещё порядочно времени. Может, пронесёт, погода улучшится? Да и не жарко в той Италии – каких-то +19. Тучи, дождь… Вот чего нам не сиделось в безоблачной Москве?

Летим, приближаемся к Альпам. Периодически принимаем сводки погоды в Генуе, она почти не меняется. Всё такой же попутный ветер, разве что уже не слабая гроза с дождём, а просто дождь и мощно-кучевая облачность, нижняя граница которой ниже гор и ниже высоты входа в глиссаду. Не айс, но что поделать?

Заранее начинаем обсуждать нюансы предстоящего захода, ещё раз проверяем схему прибытия, внесённую в компьютер. Мы первый раз в Генуе, но не впервые в Италии. Знаем, что местные диспетчеры очень любят подкинуть на заходе что-нибудь неожиданное. Например, в Вероне они практикуют выдачу захода по схеме прибытия, которая к маршруту, по которому ты летишь, никак не относится. Это уже сбивает с толку, а потом тебя ещё векторят[36] внутри схемы, нещадно срезая маршрут, и в результате самолёт оказывается ощутимо выше нормального профиля снижения, и надо оперативно что-то делать.

Мне представляется, как азартные итальянцы делают ставки: зайдут эти русские с первой попытки или нет?

(Забавно слушать «лёдчиков», которые величают пилотов иномарок не иначе как «операторами». На работу таких специалистов я насмотрелся вдоволь. Спесь с «нео ператоров[37]» сбивается очень быстро: оказывается, кнопки тоже надо уметь давить! Та ещё наука!)

В Неаполе диспетчер меня однажды пытался убедить в том, что нам надо лететь по схеме, которая, вообще-то была предназначена для захода… с противоположным курсом посадки! Так гласила информация, опубликованная для данной схемы. Диспетчер обиделся, когда я намекнул на этот факт, но в итоге выдал нам правильную схему. В Римини тоже бывали приключения.

Что же приготовила нам Генуя?

Чего бы она не готовила, я обращаю внимание Дмитрия на то, что ветер в Генуе попутный, возможен заход с круговым маневрированием на ВПП 10. Сегодня я не экзаменатор, да и ситуация не та, чтобы устраивать экзамен на знание столь редкой для российского пилота процедуры, поэтому объясняю, как будем заходить в этом случае: сначала по схеме ИЛС для полосы 28 снизимся до минимальной высоты снижения, пройдем левее ВПП, затем правым доворотом визуально довернем и приземлимся на полосу 10. Раз это будет правый доворот, то и заходить лучше мне – я ж справа сижу, с моего места полосу будет видно лучше.

Может, и не придётся нам маневрировать визуально, но лучше быть заранее готовым к такому варианту.

Следующая сводка погоды принесла новость: облачность опустилась ниже, чем безопасная высота для захода с маневрированием по кругу, поэтому вряд ли он предстоит нам сегодня. Остаётся надеяться на то, что ветер не усилится – его значение и так уже на пределе. Ветер измеряют на высоте 10 метров у земли сбоку от полосы, сейчас намерили восемь узлов «в хвост». А выше он наверняка сильнее. Заходить с сильным попутным ветром по достаточно крутой глиссаде – то ещё удовольствие!

Поэтому заходить будем с закрылками в максимальном положении 40. Полоса мокрая, ветер попутный, а реверсом (согласно правилам полётов в Генуе) следует пользоваться лишь в случае угрозы безопасности, а её в данных условиях всё же нет. Да и по крутым глиссадам с закрылками 40 летать проще, тем более с попутным ветром – поступательная скорость на заходе поменьше и, соответственно, вертикальная скорость снижения тоже меньше. Что в итоге даёт больше пространства для маневра.

Снижаемся. По мере продвижения по эшелонам, диспетчеры пасуют нас от одного к другому, и наконец один из них выдает команду на выдерживание текущего курса. Дмитрий включает режим HEADING SELECT[38], теперь автопилот будет держать курс, а не лететь по маршруту, внесенному в компьютер. И пока что наш курс совпадает с участком маршрута, на котором мы находимся.

На подлёте к следующему поворотному пункту, после которого трасса уходит влево градусов под тридцать, диспетчер передаёт наш борт своему миланскому коллеге. Тот встречает нас любимой фразой итальянцев «Proceed as cleared». То есть летите в соответствии с предыдущими указаниями по направлению и по высоте. Всё ничего, если бы маршрут наш не уходил резко влево – мы-то продолжаем лететь с прежним курсом! Действительно ли этого от нас хотят? В Италии нельзя доверять диспетчерам (опыт!), поэтому выражаю сомнения Милану, напоминая о том, что его коллега задал выдерживать курс. И что вы думаете? Нам тут же дали указание лететь по маршруту, то есть крутить влево!

Хех! Далеко бы мы улетели, бездумно доверившись диспетчерскому «proceed as cleared».

Вдруг подумалось: по аналогии с автомобилистами, встречающими на летней резине первый осенний снегопад, у нас сегодня самый настоящий «рейс жестянщика»! Сплошь подвохи и каверзы, одна за другой!

Так как диспетчеры начали снижать нас достаточно заранее и постоянно нагружают вводными, мы никак не можем закончить предпосадочный брифинг. Итальянцы несколько раз перебивают: то разрешением на дальнейшее снижение, то переводом на частоту следующего диспетчера. Вокруг облака, внизу горы, на радаре виднеются засветки: грозовые очаги или очень водные тучи. Обстановка начинает разгоняться, я это чувствую и намеренно заставляю себя «притормаживать», более чётко проговаривая слова и заставляя глаза бегать по приборам.

Что-то перебарщивает Генуя с нагрузкой, а нам лететь-то ещё прилично!

Начинаем читать карту контрольных проверок, и опять перебивает диспетчер: «Следуйте прямо на точку ПИТОК, а далее на Геную». Нутром я понимаю, что под «Генуей» он имеет в виду не аэропорт, а радиомаяк VOR, который расположен на значительном удалении от аэропорта. Пока собираюсь с мыслями, нас переводят на частоту следующего сектора.

Сначала заканчиваем чек-лист, затем связываюсь с новым диспетчером, прошу его подтвердить, что под «прямо на Геную» он понимает «прямо на VOR». Да, так оно и есть.

Летим, снижаемся, вроде бы всё постепенно устаканивается. Только собираюсь перевести дух, как нас опять (!) переводят на следующего диспетчера!

Mamma Mia! Да откуда у вас столько диспетчеров? Это способ решить проблему безработицы в Италии?

Синьора-диспетчер протараторила, что аэродром… закрыт, и нам следует подумать, как провести следующие «минимум пять минут». Спрашивает, где мы собираемся выполнять зону ожидания? Прикольно: она предлагает решить это нам, вместо того чтобы дать конкретные указания. Какой сервис! Чтобы не гадать, куда лететь (а за окном облака, любоваться всё равно не на что) прошу зону ожидания над маяком VOR Генуи, на который мы сейчас и летим. В ней будет возможность отдохнуть, отдышаться, снизить градус напряжения, а то своим «четвертым итальянским уровнем»[39] синьора совсем уже загнала наш экипаж.

Получаем разрешение. Ныряю в компьютер, сооружаю зону ожидания над VOR с позывным GEN. Можно перевести дух, сейчас кружок сделаем, и спокойненько зайдем…

Ну-ну. Нас переводят на следующего диспетчера (о боги!), и тот рушит планы по отдыху:

– После VOR Генуи следуйте в зону ожидания над /неразборчиво/, снижайтесь до эшелона 90. Аэродром закрыт по причине столкновения самолёта с птицей, задержка до пяти минут из-за осмотра полосы.

А ведь мы уже почти вошли в зону ожидания над GEN! А «неразборчиво» – это то, куда лететь после GEN, а куда лететь-то? С трудом раздвигаю конкурентов, тараторящих с диспетчером на непонятном нам итальянском языке[40], прошу повторить название точки, на которую он нас только что послал. В ответ четко слышу «следуйте на ВАРАП». Вот это другое дело! Быстро провожу махинации с FMC[41], удаляю зону ожидания над GEN, добавляю точку ВАРАП, строю над ней новую зону. Бросаю пару слов Диме, мол, построил, перепроверь, пожалуйста!

А самолёт летит. Вокруг хмурятся тучи, нас ощутимо подкидывает в неспокойной атмосфере, на радаре со всех сторон рисуются засветки. Слава богу, неяркие, на грозы не похожи, обычные кучёвки, но и таких летать неприятно – может болтануть так, что мало не покажется! Итак уже мозги закипают.

«Сегодня нет пилотов, одни операторы!» Ну-ну. Вас бы сюда, «специалисты»!

Подлетаем к GEN, далее будем брать курс на ВАРАП, которая, к слову, является точкой начала захода на полосу 28… Подбадриваю коллег:

– Всё нормально. Сейчас покружимся и спокойно зайдем!

Щас! Диспетчер радостно сообщает: полоса снова открыта, берите влево двадцать градусов, рассчитывайте заход ИЛС на ВПП 28, снижайтесь восемь тысяч футов.

Неожиданно!

А вот не надо было расслабляться! Это же Италия!

Снова окунаюсь в работу: надо настроить компьютер, проверить настройки, понять, как снижаться… Ощущаю сильнейшее стремление «разогнаться» под давлением ситуации. Самолёт-то не стоит на месте, обстановка содействует напряжению: одно дело выполнять пусть даже непростой заход, но в знакомом аэропорту, и совершенно другое, когда тебя болтает, за окном хмарь, на радаре засветки, внизу горы, а впереди ждёт совершенно незнакомый аэродром – какие ещё каверзы можно ждать на заходе?

Благодаря махинациям диспетчера мы оказались несколько выше профиля нормального захода, и надо бы снижаться поактивнее.

– Дима, давай-ка выпускаться!

Выпустив механизацию крыла, мы уменьшили скорость полёта, увеличив сопротивление, и, как следствие, увеличили градиент снижения. Скоро подлетим к посадочному курсу, и пока есть возможность, надо избавляться от давления нагрузки, возвращаться в рамки нормального захода.

Впереди самый ответственный этап полёта, к нему необходимо привести самолёт в правильной конфигурации и на должном профиле снижения. Чем ближе к земле, тем у́же рамки, тем сложнее догнать ситуацию и куда проще набедокурить. Пока есть удаление и высота, надо извернуться, но войти в удобные рамки по высоте, по скорости, по конфигурации самолёта. Если же не успеть, но обнаружить себя на предпосадочной прямой в соблазнительной близости от ВПП, вот тут и образуется нацеленность на заход любой ценой, отмеченная при расследовании многих происшествий. Только что продравшись через неприятности, поимев значительную психологическую нагрузку, пилот не хочет даже думать о том, чтобы ещё раз пройти через это из-за ухода на второй круг! Он «нацелен на посадку» и мчит самолёт к ВПП, не замечая, то, что осталось не выполненным. Например, закрылки не в посадочном положении, шасси не выпущены. Или же, видя, что самолёт летит значительно выше глиссады, пытается догнать её, буквально пикируя. Догоняет и перегоняет.

В недалёком прошлом, работая замкомэской, пришлось мне разбирать один случай. Получаю звонок от одного из командиров: Денис, мол, в Варне «накосячили», жди расшифровку! Спойлеры забыли подготовить для автоматического выпуска при посадке (то есть рычаг не установили в положение «ARM»). Думаю, ну ладно, невелика беда, если вручную всё же выпустили.

Уточню: невелика, если физический процесс рассматривать. Если спохватились и выпустили вручную после посадки – хорошо! А вообще-то проверка спойлеров входит в перечень карты контрольных проверок, которую пилоты выполняют перед посадкой. То есть налицо факт: контроль был формальным.

Если он вообще был.

Приходит расшифровка. Увидев её, глаза мои полезли на лоб! Какие там спойлеры??? Там посадка с непосадочным положением закрылков 25! Изучаю, как проходил полёт до посадки: очевидно, что снижались они выше профиля (в Варне это частое явление) и отчаянно догоняли его, выпуская шасси и закрылки. Свистели-свистели и догнали глиссаду примерно на высоте тысяча футов. А затем, как летели с закрылками 25 (их иногда используют для гашения скорости перед выпуском в посадочное положение 30 или 40), так и приземлились, и сделали это очевидно под аккомпанемент сигнализации о непосадочном положении механизации крыла: «TOO LOW, FLAPS! TOO LOW, FLAPS!»[42]

М-да.

Теперь уже я звоню командиру, интересуюсь: как так получилось? Не слышал при посадке ничего подозрительного? Командир (человек в возрасте за пятьдесят, с налетом под двадцатку тысяч часов), помычав для вида, отвечает: ну, было что-то там про закрылки, звучало, но глянули, вроде всё нормально.

Позвонил второму пилоту, который по возрасту вроде и не мальчик (старше меня), но только-только начал летать на Боинг-737. И в гражданской авиации тоже новичок – пришёл из военной. Говорит, да, было. Пытался что-то донести до командира, но тот лишь отмахнулся. Он подумал, что опытный командир лучше знает, что делает, и не стал настаивать.

Армейская выучка, что с неё взять? Дело правого – не мешать левому.

Так и приземлились.

Этот КВС был штатным пилотом-инструктором моей эскадрильи. Признаться, у меня к нему уже успело накопиться очень много вопросов: и по работе (летал он не сказать, чтобы уверенно, и уровнем знаний не блистал), и по тому, как он «учил». Откровенно говоря, был он типичным примером тех, кого я толерантно называю «заслуженными», а если на эмоциях, то «динозаврами». До 737 он много лет отработал на различных советских самолётах, был инструктором на Ил-76…

Эта героическая посадка стала последней каплей в чаше терпения, и я убедил своего начальника, командира эскадрильи (когда-то он командира этого и продвинул в инструкторы: заслуги, опыт, всё такое… я был против), снять «залётчика» с должности. Комэска к этому времени осознал свою ошибку и помог убедить командира лётного отряда.

В общем, перевели данного специалиста в рядовые командиры («по собственному желанию», конечно же), но и здесь он не задержался. Примерно через полгода случился новый казус – при взлёте он попытался убрать шасси ещё до отрыва от земли, лишь только начался подъём передней ноги. И они начали убираться, стоило концевику на основной стойке разжаться. Благо не случилось просадки при взлёте… И это стало последней каплей уже у начальства, разборки были шумными.

«По собственному желанию» он уволился. А потом проявился в другой авиакомпании… снова инструктором. Встречал его не раз в штурманской, он делал вид, что не помнит меня. Конечно же – ведь это я был виноват в его прегрешениях! Обидел заслуженного ветерана! Не проявил должного уважения!

Через несколько лет он вышел на пенсию. И продолжил «учить» – на тренажёрах.

История знает много печальных историй, связанных с продолжением заходов на посадку, ставших нестабилизированными. Знание причин и понимание рисков, связанных с этим, играют на стороне хорошего пилота, такой пилот меньше подвержен опасной «нацеленности на заход». Они помогают встряхнуться, чтобы прогнать навязчивый «туннельный эффект», заставляют глаза бегать по приборам, замечая не только положение самолёта в глиссаде («Пока что летим выше – на полторы точки»), но и удаление от ВПП («16 миль, высота?.. Пока нормально!»), и даже во-о-он ту тучку на радаре, которую мы можем зацепить на предпосадочной прямой.

И держать в голове то, что надо не только быстро снижаться, но и при этом гасить скорость – понятия, к слову, противоположные, ведь гашение скорости подразумевает уменьшение вертикальной скорости снижения. Можно обеспечить самолёту дополнительное сопротивление, а если мы этого не сделаем сейчас, то уже скоро обеспечить стабилизированный заход будет проблемой. Чем ближе самолёт к полосе, тем у́же рамки!

Гляжу на Диму, ожидая действия с его стороны. Он напряжен, молчит и не даёт команды на то, чего я жду. Тянуть больше нельзя, подсказываю:

– Давай-ка шасси выпустим, Дима…

Дима «просыпается», командует:

– Gear Down![43]

Ставлю рычаг вниз, самолёт вздрагивает, шумит и начинает помогать ощутимым торможением.

Замечаю, что Дмитрий поставил на задатчике высоту 4000 футов, а в соответствии с последним указанием диспетчера надо было ставить 4500. Сразу я не заметил – проглядел, оценивая тучу впереди. Но это и к лучшему – заход нам все равно разрешён, что означает, что после захвата луча курсового маяка, который вот-вот произойдет, мы можем захватывать глиссадный и по нему снижаться уже без разрешения диспетчера.

Да только вот сейчас мы пересекаем 5500 футов, а глиссада всё ещё под нами. Мы идём чересчур высоко.

– Дима, будем захватывать глиссаду сверху!

Самолёт захватывает луч курсового маяка, разворачивается на полосу. Мучительно жду, что Дима отреагирует на мой намёк – уменьшит значение высоты на задатчике, иначе мы вот-вот выйдем в горизонтальный полёт, а глиссада-то ещё не захвачена! Она так и будет уходить все ниже и ниже, и тогда прощай, стабилизированный заход!

Увы, действий со стороны Дмитрия нет. Ждать больше нельзя!

– Извини, я помогу тебе немного.

Ставлю 3400 на задатчике – это высота пролёта точки входа в глиссаду, на неё же целюсь крутилкой задатчика вертикальной скорости, опуская зелёную дугу расчётного места достижения заданной высоты, рисующуюся на навигационном дисплее. Теперь мы должны захватить глиссаду в районе точки входа и войти наконец в нормальные рамки. У меня есть стойкое ощущение, что всё идёт нормально, я нахожусь в контуре полёта. Хотя ещё немного, и у меня наступит перегрузка.

Надо гаситься дальше – ведь мы с закрылками 40 планировали выполнять посадку, а скорость лишь только что пересекла 200 узлов, медленно катясь вниз. Ограничение для этого положения закрылков – 162 узла.

– Дима, ты как, готов к заходу?

– Да, всё хорошо! Спасибо! Взял управление!

– Отдал!

Пошли в ход закрылки 5, затем 15, скорость падает к 175… Предлагаю выпустить в промежуточное положение 25. Но Дима бросает команду:

– Закрылки 30!

Ограничение по скорости для них – 175 узлов, у нас чуть больше. Не поддаюсь на провокацию, я уже чувствую себя практически в своей тарелке и даже позволяю отвлечься на то, чтобы сказать: «Какие тридцать, Дима? Скорость сто семьдесят пять! Ставлю двадцать пять!» В этом положении скорость загасилась бодро, вскоре пошли закрылки 30 и следом 40. Захватили глиссаду, выполнили карту контрольной проверки.

Летим. Фух! Наконец-то мы в центре рамок захода на посадку!

Выскакиваем из облаков… прямо в кучевое облако! Это оно отсвечивало на радаре где-то сбоку, а теперь визуализировалось во всем объёме, и в реальности оно больше, чем считает метеолокатор самолёта. Снова вводная, хочется перезагрузиться, но включаю голову: на радаре отсвечивает зелёным цветом, сам отсвет правее курса, ну а облако – оно и в Африке облако. Не самое большое кучевое облако из тех, в которые приходилось влетать. А судя по тому, как оно изображено на радаре, и не самое опасное тоже.

Влетаем в белую муть, нас трясёт, вылетаем в хмурое небо. Всё, вот теперь земля видна отчётливо, где-то впереди и справа рисуется ВПП, и очень-очень хочется поскорее уже долететь до неё, почувствовать под колёсами твердую землю.

Как-то слишком много «опыта» для одного рейса!

В следующий раз надо будет обзёрвером[44] сюда слетать – на заходе должно быть красиво, а сегодня ничего толком и не увидели. Не до красот было, да и облачность скрыла всё, вот только сейчас явив нам порт, заставленный кораблями и кранами… очень высокими кранами! Если у кого-то будет соблазнительное желание поднырнуть в Генуе под глиссаду, да пораньше вправо довернуть, чтобы выйти на осевую линию ВПП (ведь курс на прямой с курсом полосы не совпадает!) – нет, не советую этого делать!

Ветер задувает сзади-слева со скоростью 13 узлов. Снижаемся. 12 узлов… Ещё ниже… Снова 13 узлов. Если перевести в строго попутный ветер, тут и будут те самые 10 узлов нашего ограничения. Но у земли обещают восемь – диспетчер только что сообщил.

Высота 50 футов… 20… 10… Вот-вот колёса найдут землю, случится долгожданная посадка… и тут Дима решил меня, очевидно, добить и сунул перед самым касанием руды вперёд… Двигатели взвыли, я тоже, самолёт ускорился и взмыл в небо.

– …ёпрст! Дима! Заче-ем???

Встрепенувшись, Дмитрий резко ставит малый газ, активно ворочая штурвалом. Самолёт, не понимая, чего от него хотят, пожал плечами и пошёл вниз. Бумс! Основные стойки шасси плюхнулись на полосу, краем глаза замечаю, как командир борцовским броском отдал штурвал от себя, едва успеваю подставить руки с той стороны и не дать штурвалу уйти в приборную доску. Ну что за грубое обращение с самолётом?!

– Зачем от себя до упора? Дима!!!

Ну и максимальный реверс, конечно же, пошёл в дело, несмотря на то что на брифинге мы обсудили, что использовать его будем на режиме малого газа в соответствии с правилами Генуи.

Сложно удержаться от комментариев. Эмоции, накопившиеся за напряжённый заход, рвутся наружу. И бурлит у меня не столько из-за реверса, сколько из-за непонятной дачи режима перед касанием… Ну вот зачем это было надо?!! Мало того, что совершенно не надо, но ведь ещё и опасно! Я очень редко позволяю себя повышать голос в кабине, но сегодня не сдержался. Нет, не кричал, конечно. Но говорил довольно громко и даже, по-моему, применил весьма крепкое словечко.

Усилием воли заставил себя замолчать. Доедем до стоянки, там и обсудим.

Катимся до указанной нам стоянки 301. Смотрю на схему, помогаю Дмитрию не потеряться в незнакомом аэропорту. Проезжаем РД[45] М, следующий поворот направо – наша 301-я стоянка. Вот она. А где же встречающий? Может, он в той машине сидит, что в пятидесяти метрах от стоянки? Медленно заезжаем на стоянку, надпись «STOP», намалёванная на ней, уплывает под нос самолёта…

Нутром чую, что это всё не просто так.

– Дима, притормози… Останавливайся!

До этого мне нигде не приходилось так останавливаться: всегда мой самолёт встречал «маршал[46]», либо мы заруливали при помощи специального табло.

Интересуюсь у диспетчера: это нормально, что нас не встречают на стоянке? Тот не понимает и говорит, что для заказа наземного сервиса нужно связаться на такой-то частоте. Похоже, он решил, что нам нужно электричество – ведь в правилах аэропорта указано ещё и ограничение по работе ВСУ, её надо будет выключить на время стоянки. Три минуты переговоров, и мы наконец друг друга поняли. Оказывается, стоянка 301 предназначена для самостоятельного заруливания. Что-то новое в моей практике!

Спрашиваю у диспетчера, нормально ли мы остановились? Тот говорит, что да, всё окей.

Выключаемся.

Перевожу дух. Заканчиваем процедуры. Читаем чек-лист.

Извиняюсь перед Дмитрием за эмоциональный всплеск. Вероятно, в нём я выразил накопившиеся за годы чувства по поводу методы, отмеченной у разных пилотов – непонятной, опасной, которую никак не получается изжить…

– Скажи, зачем ты сунул руды вперёд перед самым касанием?

– Ну самолёт же просаживаться начал!

Какая знакомая песня!

– Дима, мы ведь в одном самолёте были. Моя половина самолёта не просаживалась! Ты к ВПП нормально подошёл, самолёт уже почти приземлился. Какой был смысл совать руды? Выравнивать надо, тангаж увеличивать, а не руды совать – от двигателей ведь кабрирующий момент! Вот мы и пошли в небо снова, и штурвал ты затем от себя отдал. Да мы в итоге почти на три точки сели! А могли и носовую стойку в фюзеляж вмять![47] Кстати, зачем ты до упора штурвал на пробеге отдаёшь? Не надо так делать – тем самым ты как бы приподнимаешь хвост, нагружаешь переднюю ногу, а что происходит с основными стойками?..

– Они разгружаются.

– Правильно! И ухудшается торможение. А это нам разве надо? И на разбеге не надо отдавать штурвал до доски. Не требуется, нет такой процедуры на «боингах»! Так было принято на советских самолётах, согласен. Но не здесь.

Дмитрий соглашается.

– И ещё раз про режим перед касанием. Ну да, есть такая болезнь за номером сто …дцать у тех, кто раньше на Ту-134 и 154 летал – сунуть руды перед касанием, чтобы «покрасивше» сесть. Но на тех машинах от дачи режима и моментов-то никаких не возникало почти! А тут ты сунул руды, и самолёт вверх полез! А нам ведь садиться надо! Дима, я понимаю, если на пятидесяти футах ситуация вдруг требует увеличить режим. Понимаю, если на двадцати футах это надо. Но на десяти, когда всё идет нормально, когда мы уже почти сели… Нет! Не понимаю! Отказываюсь понимать!

Увеличение режима за пару мгновений до посадки на этом самолёте ничего хорошего не даст. Если ситуация требует (например, самолёт действительно «посыпался»), это надо делать раньше, а тут, с высоты менее трех метров… Да если он и начал проседать (чего не было), оставалось всего-то посадить самолёт стандартным методом – добрать штурвал на себя и малый газ поставить. Падать дальше ВПП не получится, она уже буквально под колёсами основных стоек шасси! Пусть даже и жёсткая посадка получится – для самолёта такая будет что слону дробина, а вот припечатать носовую стойку… вот здесь могут быть большие неприятности!

Резюмирую:

– Очень непростой заход. Я чувствовал очень большую нагрузку. Как-то всё на грани. Очень нагружено, одно на другое. Радиосвязь нетривиальная, сбойная ситуация на аэродроме… Да и погода туда же.

Дима неожиданно добавляет:

– Знаешь, Денис, я бы в таком ситуации, если бы летел со вторым пилотом, наверное, не стал бы заходить, а попросил зону ожидания, чтобы там подготовиться спокойно.

Вот это отличный вариант! Если бы нагрузка была ещё немного выше – я бы сделал то же самое. Смотрю на Диму:

– Это будет правильным решением. Но почему ты сегодня так не предложил?

– Я видел, что ты владеешь ситуацией.

Усмехаюсь:

– Ну, вообще, да… Но я честно признаюсь: я ощутил большую нагрузку! Как бы не максимальную даже. Я понимал, где мы летим, куда летим, что диспетчер говорит. Однако ж, на задатчике ты поставил 4000 вместо 4500? Я заметил, но не сразу.

Помолчав, добавил:

– Знаешь, мне твоя мысль очень нравится, и я её всячески поддерживаю. У каждого свой уровень нагрузки, и если ты попросишь зону ожидания, чтобы подготовиться, это будет отличным и со всех сторон правильным решением!

– Да. Лучше перебздеть, чем недобздеть.

Улыбаюсь:

– Я говорю иначе: «Лучше перебздеть, чем обделаться». Ладно, ещё раз извини за эмоции на пробеге!

Жмём руки.

Дмитрий собирается исследовать местный дьюти-фри, Алексей будет готовить кабину к следующему полёту. А мне хочется выйти из самолёта, подышать, развеяться, подумать и сделать правильные выводы о только что выполненном полёте. Есть пища для размышлений: и о ситуации, и о нагрузке, и о собственных действиях.

Чуть не забыл!

– Дима, а керосина-то у нас смотри, как ты и хотел – строго по расчёту, десять шестьсот. Значит, можно было не брать четыреста пятьдесят килограммов, как ты предлагал в Москве, а?

Есть повод для торжества! На первую попытку запуска, на выруливание и заруливание ушло триста килограммов, на заходе потратили явно больше топлива, чем планировали. Тем не менее фактический остаток топлива позволяет нам спокойно выполнить полёт в Москву без дозаправки, и мы всё ещё имеем «экстру» в восемьсот кэгэ. Моя взяла!

Улыбаясь, смотрю на Диму. Ему крыть нечем, он тоже улыбается.

Покидаю кабину, около двери хлопает глазами пацанёнок лет десяти, с зелёным галстуком на шее – наш несопровождаемый пассажир. Все уже вышли, а его «забыли». Нет, не забыли, конечно же – рядом стоит стюардесса, а у трапа автобус стоит, ждёт мальчишку, просто специально обученная синьора ещё не пришла. Ох, итальянцы!

Выхожу на трап. Ох, и зябко же тут после московских +30! Хмурые тучи зацепились за горы, моросит дождик.

Какое-то не очень курортное место!

Первое впечатление всегда накладывает отпечаток на подсознательное восприятие аэропорта в дальнейшем. К примеру, мой первый рейс в Тиват в 2006 году был выполнен в чудесную погоду, и с тех пор у меня Тиват с такой погодой и ассоциируется. А что, если бы тогда условия были вроде тех, что оказались в памятном ноябрьском рейсе?[48]

Или взять Сплит и Дубровник. Там тоже может быть хмурая погода, но мне до сей поры везло, и эти места у меня в личном рейтинге красивых аэродромов находятся на позиции лидеров.

Конечно, и в Генуе бывает отличная погода, и обстоятельства на заходе не всегда такие «жестяные», как сегодня. Надеюсь, у этого города ещё будет возможность показать себя во всей красе.[49]

В любом случае, спасибо за опыт! Он никогда не бывает бесполезным!

Прогуливаюсь по перрону и пробую обмозговать заход, его финальный этап. Я ощутил значительную нагрузку: нестандартная связь, полёт в болтанку, в облачности, новые вводные, необходимость быть в контуре происходящего. Я делал подсказки капитану и даже управлял за него значениями на MCP[50]. Правильно ли я делал? Может, лучше было бы взять управление на себя, сказать «I HAVE CONTROL»[51], чтобы формально разделить обязанности так, как они выполнялись по факту?

Но, с другой стороны, не выбило бы это Дмитрия из контура полёта окончательно? Ведь в тот момент было не так много времени, чтобы объяснять, почему я внезапно сказал «I HAVE CONTROL». Может, всё-таки, правильно я сделал, что всего-то выполнил три действия на МСР с комментариями что и зачем я делаю, пока Дима «догонял самолёт»?

Или же правильным решением было бы попросить кружочек над той же точкой ВАРАП, чтобы поглубже вздохнуть и начать заход более спокойно? Да, это было бы весьма разумным решением. Крутнуться, собраться с мыслями, успокоиться. Да и Дима вернулся бы в контур полёта.

С другой стороны, это всё равно был не самый сложный заход в моей жизни. Дополнительная нагрузка была ещё и в том, что надо было думать за командира, ждать от него правильных действий, дать ему шанс додумать самому, и терять время из-за этого. Будучи пилотирующим, сам я действовал бы куда скорее, и нагрузка была бы меньше. Хотя… Кто знает, как бы понимал итальянский радиообмен мой контролирующий коллега? Возможно, мне пришлось бы ему помогать, отвлекаясь от пилотирования, и как бы ещё не больше нагрузка была на меня при этом!

Да уж! Задача с кучей переменных и без однозначного ответа.

Вернёмся к самому началу полёта. Ситуация с сигналом «OVERHEAD». Да, это особенность всех модификаций Боинг-737 – на панели сигнализации лампочки не всегда хорошо контачат, и привычным способом устранить подобный «дефект» является пошевелить панельку. Конструкция её весьма архаичная: два табло по шесть сообщений, каждое подсвечивается двумя маленькими лампочками. Две кнопки-лампы MASTER CAUTION, которые загораются, если появляется новое сообщение. Погасить все можно нажатием любой из этих кнопок-ламп, а чтобы вызвать обратно все действующие на данный момент сообщения надо просто нажать на любую из панелек сообщений, сделать так называемый «recall».

Именно нажать, а не бить от души, как это, увы, делают некоторые… Кстати! Может, в этом и кроется причина того, что со временем некоторые лампочки начинают глючить?

Сегодняшний запуск двигателя с клапаном в AUTO и работающей правой системой кондиционирования… Будет лукавством говорить, что раньше я подобных ляпов не пускал. Было, было! Один раз и очень, очень давно. Да и с кем не было-то? Давно установлено, что двигатель с включённым «паком» запускается, только на это уходит больше времени.

Наверное, мне стоит запатентовать ещё одно высказывание. Пилот Боинг-737 не может считаться состоявшимся, пока он не сделал три вещи:

1. Выключил гидросистему Б вместо противообледенительной системы двигателей (одинаковые выключатели находятся рядом).

2. Нажал TO/GA вместо выключения автомата тяги (по запарке) при заходе на посадку.

3. Запустил двигатель с работающей системой кондиционирования.

На любом типе самолётов есть свои «подлянки», рано или поздно срабатывающие у многих, если не у большинства пилотов. На «арбузиках», говорят, частым событием является активировать режим APPROACH PHASE[52] тогда, когда это совсем не нужно, создав тем самым проблем себе на пятую точку. А уж их DUAL INPUT[53] набил оскомину расшифровщикам.

Универсальными причинами подобных ошибок являются три банальных вещи:

– спешка;

– отсутствие взаимного контроля;

– незнание/непонимание логики работы систем и/или процедур.

Я не случайно поставил спешку на первое место – как показывает жизнь, именно эта причина является проблемой даже очень опытных пилотов, которые и процедуры знают, и логику понимают, и даже в 99,9% случаев обеспечивают прекрасный взаимный контроль и успевают перехватить чужую руку, не давая ей схватиться за то, за что хвататься не надо. Но иногда звёзды сходятся таким образом, что ты сам начинаешь «разгоняться», и некому твою руку перехватить…

Значит – в который раз говорю это самому себе! – не надо торопиться! Как писал мой любимый авиационный автор, летчик-испытатель Марк Лазаревич Галлай, цитируя одного из своих коллег: «Работать быстро – это означает… делать медленные движения без перерывов между ними».

Я давно, казалось бы, принял это как заповедь, зная свою любовь к «разгону» (четвертинка холерика в моём характере сангвиника даёт о себе знать) и приучил себя «делать медленные движения без перерывов между ними». Сегодня на заходе на посадку мне это удавалось делать – что интересно, в куда более напряжённой обстановке, чем на пресловутом запуске, когда вообще можно было не торопиться и, соответственно, не косячить с «паками»!

Видимо, это и есть причина: ты считаешь, что всё нормально, ты на земле – от этого расслабляешься. А торопясь вылететь (уже час задержки!) – на автомате совершаешь неправильное действие, чисто машинально, неосознанно, бесконтрольно!

Да, очень полезным оказался полёт в Геную.

Подхожу к трапу. Синьора-супервайзер встречает меня, теребит: можно ли сажать пассажиров в автобус? Интересуюсь, сколько ещё нужно времени для окончания уборки салона, она отвечает, что пару минут. Что ж, сажайте тогда, конечно.

Поднимаюсь на самолёт, стоящие в вестибюле очень удивлённые проводники провожают взглядами убегающих итальянок – те им помахали ручками, сообщив, что подголовники[54] на пассажирских креслах они не меняют. Допуска нет[55], наверное. Девчонки повозмущались, конечно, но быстро взяли себя в руки и забегали по салону, самостоятельно меняя старые на новые – лететь-то надо, а разве можно лететь без чистых подголовников?

Обратно, как и договаривались, полечу я – в левом кресле. Прошу прощения у Алексея за то, что сегодня ему не придётся пилотировать – мне тоже это надо делать иногда. В связи с офисной работой полётов у меня не очень много – один-два в неделю. Так что sorry, Лёша!

А вот и наши двадцать два пассажира прибыли! Не очень много желающих вернуться в жаркую Москву из хмурой Италии!

Даю команду на запуск ВСУ. Смотрю на часы – благодаря короткой стоянке мы не так уж и вышли из расписания, есть надежда догнать его по прибытии в Москву.

Пассажиры быстренько заняли свои места, я их поприветствовал («…в Москве нас ждёт отличная погода, не то что в этой вашей Генуе. Синоптики обещают поставить новый температурный рекорд»), и тут Дмитрий, сидящий сзади, обращает внимание на потолок, на котором снова горит табло REVERSER!

Тенденция, однако! Опять надо выполнить «ресет» системы, и, если табло погаснет, можно лететь. А чтобы сделать «ресет» надо снаружи залезть в брюхо самолёта, в специальный отсек с электроникой. Беру эту задачу на себя. Надеваю желтую жилетку и спешу на улицу.

На классических 737 такую процедуру мне приходилось делать частенько, а на «восьмисотке» за все годы полётов лишь раз. На ней процедура похитрее будет, чем на «четырехсотке» – и это всё, что я об этом помню. Будучи в отсеке, оглядываюсь в смятении: за что хвататься? Чтобы не гадать, звоню в авиакомпанию, в центр технической поддержки.

К счастью, дозваниваюсь быстро. Я их слышу, они меня не очень – вокруг очень шумно. Тем не менее получаю инструкции, и… не могу найти нужную панель! На «классике» она сразу в глаза бросается, а тут нет. Наконец нашёл – она на задней стороне, на второй «полке», неприметная такая. Лампочкой светится. По моей команде Алексей выпускает правый реверс, я жму кнопку «Тест», лампочка на панельке гаснет, Алексей реверс убирает. Вылезаю из ниши, смотрю, Алексей сигналит большим пальцем вверх: «Табло в кабине погасло».

Теперь можно лететь!

Зря я так подумал.

Вернулся в кабину, уселся в левое кресло. Вместе с Алексеем быстренько всё перепроверили, ещё раз посчитали «перфомансы» для взлёта. Нам бы хотелось взлететь с ВПП 10 – с этим курсом ветер будет встречным. Однако я держу в голове то, что, согласно текущей сводке, в работе полоса 28, поэтому просчитываем характеристики взлёта и для неё тоже. При такой массе (66,4 тонны всего) – мы с неё прекрасно взлетим, даже несмотря на попутный ветер и ограничения из-за гор впереди.

Связываемся с диспетчером, просим запуск. Слышим в ответ:

– Глобус 608, вам назначено время вылета 12:44 UTC[56], сейчас 12:20, ждите, я вас вызову для запуска.

Ну ё-мое! А ведь они утверждали, что мы вылетим без требований по слоту. Обманули! Сообщаю информацию пассажирам. Извиняюсь за задержку.

Что ж делать, теперь мы уже никак не сможем вернуться в Москву по расписанию. Жаль!

Ждём, сидим… Сидим, ждём… Ещё раз повторяю схему выхода, обращаю внимание на возможную грозовую деятельность в районе аэродрома. Так проходит двадцать пять минут. Диспетчер молчит.

Вызываю:

– «Генуя-Вышка». Может быть, мы запустимся?

– Глобус 608, у нас нет подтверждения, что вы отпущены наземной службой. Свяжитесь на частоте 136,825 для подтверждения.

Да что за… творится сегодня??? Откуда мне вообще знать, что я должен быть кем-то там на 136,825 отпущен? Этого в правилах аэропорта нет!

Хорошо, связываюсь с наземной службой. Довольный жизнью мужской голос отзывается:

– Да-а-а?

– Вы можете подтвердить, что мы вами выпущены?

– О-оке-ей!

– А вы можете передать Вышке, что вы нас выпускаете?

– О-оке-ей!

– Спасибо!

Ждём ещё пять минут. От Вышки ноль эмоций. Выхожу на связь, получаю ответ:

– Глобус 608, у нас до сих пор нет подтверждения, что вы отпущены наземной службой. Свяжитесь на 136.825!

Diavolo![57]

– Знаете, я с ними уже разговаривал. И получил подтверждение, что да, отпущен. И я попросил их сообщить вам. Что я ещё должен им сказать, чтобы заставить их сделать свою работу?

– У нас нет подтверждения. Свяжитесь с ними.

Еще раз выхожу на частоте 136,825.

– Эй, есть кто живой на 136,825? Это Глобус 608!

Молчание.

– Кто-нибудь, это Глобус 608!

Какая-то женщина нам отвечает наконец-то:

– Глобус 608?

– Да!

– Что хотите?

Belissimo![58]

– Хотим, чтобы вы передали «Вышке» информацию о том, что мы вами отпущены. Вы это можете сделать?

– Сейчас передадим.

Italiani![59]

Через пару минут нас вызывает диспетчер и разрешает запуск, сообщая о том, что нам придётся взлетать с полосы 28. Мы к этому готовы, делаем лишь пару изменений в компьютере, проводим краткий брифинг. Запускаемся и уезжаем со стоянки.

Grazie a Dio![60]

Рулим в сторону ВПП 28. Замечаю, что «колдун»[61] показывает: ветер-то встречный! Хотя диспетчер только что сообщил, что он попутный – 120 градусов, 8 узлов. Ну как можно доверять итальянцам?

Но встречный – это лучше, чем попутный!

Разворачиваемся на курс взлёта. Сканирую радаром пространство в направлении вылета. Радар показывает засветку, но она может быть и от горы, которая там выросла много миллионов лет назад. В любом случае засветка расположилась чуть дальше, чем наш отворот влево после взлёта.

Решаю взлетать с тормозов. Останавливаю самолёт, вывожу двигатели на режим около 60%, обороты стабилизируются, отпускаю тормоза, нажимаю кнопку TO/GA… Автомат тяги бодро подхватывает рычаги, двигатели радостно взвыли! С середины полосы устремляемся в небо, скорость интенсивно растёт, парирую её рост взятием штурвала на себя. Тангаж уже двадцать градусов! Ух!

Достигаем удаления полторы мили, начинаю выполнять разворот влево, как положено по схеме. Впереди рисуется приличная засветка и уже не только на радаре – облако прекрасно видно визуально, и наш путь проходит через него. Надо запросить обход… И тут вдруг диспетчер наконец идёт нам навстречу:

– Глобус 608, как пересечёте пять тысяч футов, берите курс на VOR Генуи.

Это то, что нам надо! Махом достигаем 5000 футов, будучи ещё в развороте, и продолжаем крутить влево с креном 30 градусов, не долетев до опасной тучи. Завершив разворот, включаю автопилот. Всё! Вот теперь можно чуток перевести дух.

День жестянщика постепенно подходит к концу…

Летим мы на четырехсотом эшелоне[62], как нам запланировала авиакомпания. Пилоты не очень любят летать настолько высоко, в моём экипаже началось ёрзанье. Подобный «космический» эшелон не мог не привести к следующему диалогу:

– Дима, как ты думаешь, почему в иностранных компаниях пилоты летают высоко, но при этом на пенсию уходят в возрасте шестьдесят с лишним лет, налетав за двадцать тысяч часов?

– Почему же?

– Нервов на работе оставляют меньше. В авиакомпании, где все процессы отлажены, где пилоту не сношают мозги по поводу и без, нервные клетки уходят только на выполнение своих непосредственных служебных обязанностей. К тому же они следят за своим здоровьем. В чём разница между отечественным лётчиком и зарубежным, если он заболел? Вот ты, – обращаюсь к Алексею, – пойдёшь к врачу, скажешь, что заболел?

– Нет, конечно! – Алексей смеётся в тридцать два зуба, мы с Дмитрием присоединяемся. Мы больные на всю голову, что ли, признаваться врачам, что заболели? Да они такую заботу проявят с дополнительными исследованиями и отстранением от полётов, что сердце потом лечить придётся!

– И я не пойду. Отстранят, замордуют! А вот там – пойдут! И их будут в первую очередь лечить, и лишь потом списывать со счетов. А вообще у меня своя теория на тему здоровья есть.

– Какая?

– Наш, – выделяю это слово, – пилот будет курить, пить, вести нездоровый образ жизни, есть вредную жирную и острую пищу, не заниматься спортом. В отпуске вместо отдыха он будет занят ремонтом, он никогда не признается врачу, что на что-то жалуется, но никогда, никогда не будет летать высоко, ибо это вредно для здоровья!

Парни смеются, я улыбаюсь. А что? Я ничего не приукрасил, просто собрал факты воедино.

Так и долетели до московского неба, в котором нас ожидала замечательная погода, обещанная синоптиками этим утром. Вот всю жизнь бы только в такой и летал! Редкие-редкие облачка, спокойная атмосфера. Диспетчер домодедовский чуть почудил на заходе, но оставался в рамках приличия. До итальянцев ему ещё далеко!

И это замечательно! Не надо весь зарубежный опыт на себя тянуть.

Сочи, грозы…

2014 год, июнь

Что-то зачастила Москва ставить погодные рекорды. Год назад замерзала, ливнями умывалась ежедневно, а теперь ситуация обратная. Очень жарко! Каждое утро нового дня синоптики обещают побить рекорд столетней давности и каждый вечер отчитываются об очередном достижении. Кто-то уже успел открыть купальный сезон, дачники посадили картошку…

А мне такая жара некомфортна. Да, это здорово, когда на улице светит солнце и небо синее. Но только не в душном городе, пусть даже таком небольшом, как Домодедово. В жару не работать хочется, а наслаждаться природой, солнцем и синим небом, желательно поближе к водоёму. И – обязательно! – в хорошей компании!

Так что новость о том, что на московскую область надвигается похолодание, я воспринял скорее с оптимизмом, и даже подготовился: на вылет поехал в пиджаке, а не просто в форменной рубашке.

Я почему-то не подумал о том, как изменение погоды отразится на, собственно, работе.

– Добрый день! «Глобус», Сочи, Окань.

Тётенька-робот механически шарит по столу, находит распечатку с рейсами нашей авиакомпании, сканирует, сравнивая фамилии с тем, что напечатано на моём пропуске и максимально отрешённым голосом сообщает:

– Здравствуйте… проходите…

Спускаюсь в брифинг, навстречу мне выходит Павел Нефедьев, мой сегодняшний второй пилот. Высокий, стройный, с намечающейся проседью в чёрной шевелюре, и при этот молодой и перспективный пилот, расположившийся на хорошем месте в табели о рангах пилотов нашей авиакомпании. Моей табели, конечно же, неофициальной. Здороваемся.

Вообще сегодня у меня два вторых пилота. Павел летит рабочим, а «куроедом»[63] записан Кирилл Харитонов, большой и очень добродушный парень. Зачем так много вторых пилотов? Для этого есть причина: у Паши был перерыв в полётах более девяноста дней, поэтому он проходит программу восстановления допуска к полётам. Наш рейс является завершающим.

Интересуюсь, что случилось? Паша, смущенно улыбаясь, отвечает:

– Да вот, палец сломал…

– Кому?

Шучу. Паша белозубо улыбается.

Анализируем полётную документацию. CFP (навигационный расчёт полёта) предлагает нам заправку в обе стороны. Тем не менее масса в Сочи на посадке планируется не предельной, что радует – скорость на заходе будет поменьше. Прогноз погоды лётный, хотя конечно же синоптики Адлера колдуют сильный порывистый ветер со стороны моря – они так делают по традиции, на всякий случай. К счастью, эти предсказания чаще всего не сбываются.

Такой вот у них стиль создания прогнозов: сочинить порыв ветра, при котором как бы всё проходит, лететь можно… Но пусть пилот понервничает! Зато у синоптиков всё будет прикрыто, если вдруг прогноз оправдается!

– Парни, какие будут предложения по заправке?

Паша предлагает взять немного побольше – по маршруту обещают грозы. Аргументирует: «Чтобы там не заправляться».

И снова этот заезженный аргумент. На первый взгляд логичный – будешь обходить грозы, значит израсходуешь керосина больше, чем предусмотрено. Но у нас сегодня заправка в обе стороны, то есть для полёта в Сочи топлива более чем достаточно. А в расчёте на обратный путь предусмотрено ещё и топливо на двадцать минут, как раз для непредвиденных обстоятельств. Правда, тратить «экстру» в первом же полёте всегда некомфортно, так как затем предстоит лететь в загруженную трафиком Москву. И, опять же, через грозы.

Казалось бы, аргументация у Паши железобетонно верная. Но есть ещё один нюанс.

– Павел, разве в Сочи нам запрещено заправляться, если вдруг что?..

Подобный вопрос ставит в тупик. В голове у пилота уже сложился образ, что топливо он сегодня берёт «туда-обратно» и заправке в Адлере места нет. Хотя никто не запрещает этого делать! Никто даже слова не скажет, если вдруг (обоснованно, конечно же) командир примет решение о дозаправке для полёта в Москву.

Разъясняю своё видение ситуации:

– Возьмём больше топлива – значит, масса будет больше, скорость на заходе будет выше, а там обещают попутный ветер. Не очень хорошо! По маршруту грозы, а чем больше вес самолёта, тем ниже максимальная высота полёта – сложнее будет обходить. Опять же, триста тридцать кэгэ, что нам дают на руление, мы вряд ли израсходуем. Ни здесь, ни там. Это уже даёт запасик. Согласен?

Паша кивает. Я продолжаю:

– А в Сочи, если надо будет заправиться, то заправимся. Идёт?

Конечно же Паша согласен. Хорошо быть командиром, не правда ли? Все с тобой соглашаются…

Мало кто из вторых пилотов умеет отстаивать свою точку зрения, да чаще всего они и не пытаются. Я знаю и таких, кто пытался аргументировать свою позицию доводами вроде моих, но потерпел крах. А при подлёте к Сочи их капитаны начинали ёрзать: чего это вдруг посадочная масса на тонну выше максимально допустимой?

– В какую сторону хочешь лететь сегодня?

Павел смутился, он явно удивлён такой постановкой вопроса:

– Вроде же в Сочи только командирам можно летать? Значит, обратно.

Теперь уже я делаю удивлённое лицо:

– Серьёзно? В Сочи теперь только командиры летают???

На самом деле я наслышан уже… Откуда-то пошло такое поверье среди наших пилотов, хотя никакого официального сообщения боссы не делали. Став недавно заместителем лётного директора, я это знаю точно.

Да, из Сочи сделали в своё время страшилку некоторые наши начальники, те, что из «заслуженных». Хотя с их-то подходом можно вообще любой аэродром вынести в категорию С – повышенной сложности. Эти для Сочи ограничение даже поставили «молодым» командирам: не летать в Адлер ранее чем через триста часов самостоятельных полётов!

«Что ж ты ёрничаешь, Денис Сергеич? – Вы наверняка спросите. – Это же забота о безопасности!» Ага, конечно! Щас! Если б так, то «заслуженные» наверняка были последовательными. Но нет. В Гонконг – куда более сложный аэропорт, чем Сочи, можно лететь хоть на следующий день после того, как командиром стал. Один полёт с инструктором, а дальше – летай самостоятельно! Хоть каждую неделю.

Как же я в октябре 2006 года слетал в Сочи в свой первый самостоятельный полёт в качестве командира 737? Причем слетал после куда более короткой программы ввода в строй – тогда было положено летать всего-то десять полётов перед проверкой. Сегодня – в несколько раз больше!

В несколько раз больше, а в Сочи – нет, нельзя «молодым» командирам.

– Нет, Паша. Такого ограничения нет. По крайней мере ещё нет, с них станется сделать. Поэтому, если хочешь – лети в Сочи, я полечу обратно. Без проблем!

– Хорошо, тогда я полечу туда. – Паша быстро соглашается. Какой хороший второй пилот откажется от возможности слетать в Сочи пилотирующим?

Сочи[64] – аэродром со стандартными схемами захода, с нормальным заходом по системе ИЛС, с обычным наклоном глиссады, с двумя отличными полосами. В хорошую погоду – чем может обосновано недоверие второму пилоту? Да и какая, собственно, командиру разница, где забирать управление у второго пилота – в Сочи или в Москве? Он на то и командир, чтобы взять управление на себя, если посчитает необходимым!

Да, есть в Сочи важные нюансы, которые могут возникнуть при сильном юго-восточном ветре при заходе на полосу 02. У самой земли самолёт может так расколбасить, что приходится попотеть, чтобы пролететь оставшиеся сто метров высоты. Мне доводилось это испытывать, причём первый раз это случилось тогда, когда у меня ещё не было трёхсот часов самостоятельного налёта в качестве командира, но посадка (ночью, замечу) была выполнена успешно.

Может быть поэтому «заслуженные» не доверяют своим подчинённым? Хм. Но ведь подобные нюансы есть на любом аэродроме. Интересно, знают ли редко летающие руководители о том, что в нашем базовом Домодедово порой (особенно по осени) очень неслабо болтает на протяжении всего захода и – особенно! – у самой земли?

Что? И тут надо второго пилота заранее отстранять от управления? Но нет, именно в Домодедово чаще всего вторые пилоты и выполняют посадки.

А как быть в Томске, с его горбатой разбитой полосой, не всегда спокойной атмосферой, заходом ИЛС лишь с одним курсом и частой плохой видимостью? А в Красноярске, который знаменит орографической болтанкой при южном ветре? Одна из самых сложных посадок в моей жизни состоялась именно в Красноярске – ночью, в очень приличную болтанку. Первую попытку делал командир-стажёр – не получилось. Вторую делал я, инструктор в том рейсе. Получилось. Но была посадка ой какой непростой!

Эх, руководители!.. Заседая в офисе с кондиционерами, сколько в вас осталось от пилотов?

С такими думами я дошел до кабинета метеослужбы, чтобы взглянуть на картинку метеолокатора. А картинка не очень-то радостная!

Аэродром в центре изображения, нам вылетать на юг. По нашему маршруту грозы ещё не отметились, они в сторонке, но метеоролог «обрадовала», что интенсивность быстро растёт. Москва сегодня в эпицентре грозовых фронтов.

Будем надеяться на лучшее. Но готовиться к худшему.

В последнее время Киви, он же Беляшик – Боинг 737—800 с бортовым номером VQ-BKW, стал часто попадаться мне в рейсах. Вот и сегодня я снова полечу на нём.

Пришли на самолёт даже раньше, чем проводники. Не теряю времени, обхожу лайнер традиционным кругом почёта. Заодно присматриваюсь к погоде. Фигуристые башни-тучи, синее небо – погода красивая, но такой красотой лучше любоваться издалека.

Возвращаюсь в кабину, Павел заканчивает ввод данных в FMC. Прежде чем сесть в кресло, проверяю всё, что могу проверить из того, чем занимался мой второй пилот, пока я ходил вокруг самолёта. Все ли АЗС[65] на месте? Все ли переключатели в нужном положении? Всё ли закреплено? Бытует мнение, что командиру это делать необязательно – эти действия уже должен был выполнить второй пилот. Но я и не выполняю – я проверяю то, что могу проверить. У нас много времени до вылета, так почему бы не обеспечить взаимный контроль?

Хочешь летать долго и счастливо и пореже топтать ковёр у начальства – доверяй, но проверяй!

Придётся нам с вылетом задержаться. Когда над Москвой стоит грозовая деятельность, диспетчеры вводят интервал на вылет – как правило, пятиминутный. Это помогает снизить загруженность в районах подхода и вылета – самолётов много (столичное небо всё же). Грозы нельзя не уважать, их надо облетать, желательно на почтительном удалении. Учитывая близость других аэропортов, наличие зон, запретных для полётов, пространство для манёвра сужается, увеличивается количество радиообмена в эфире… В общем, начинается знаменитая московская запарка!

Грозы – это проблема не только для пилотов, но и для диспетчеров. Одно дело, когда все самолёты цепочкой выстроены по схемам выхода и прибытия, а другое – когда образуется мешанина из свободно летающих самолётов, обходящих мощные грозовые тучи, разбросанные в хаотичном порядке.

Слушая эфир, мы уже знаем, что интервал на вылет введён, поэтому задержка неминуема. Все пассажиры на борту, я приветствую их и предупреждаю о том, что вылет задержится. Объясняю ситуацию: в районе грозы, установлен интервал на вылет. Все ждут, мы тоже будем ждать.

Резко стемнело: хмурые тучи наползли и плотным слоем изолировали аэродром от лучей солнца. Очень хорошо видно, как прилегающие к полосе 32Л[66] поля поливает ливень. Ветер дует с той стороны, значит, скоро и нас накроет.

Проводим предполётный брифинг. Павел хочет включить автопилот попозже… Да, на фоне нарастающей любви к избыточному использованию автоматизации это похвально, я обычно с радостью поддерживаю подобное намерение. Однако сегодня я прошу его включить автопилот пораньше – обстановка не соответствует тренировке навыков ручного пилотирования. В условиях грозы нам обоим не помешает разгрузить себя, поэтому договорились, что он включит автоматику после уборки механизации. Это всё равно будет позже, чем делает большинство пилотов.

Накрыло!

Ой как хорошо накрыло! По кабине резкой дробью застучали капли, зашумело, прямо на наших глазах уровень воды на перроне стремительно вырос. Пересчитали взлётные характеристики с учетом мокрой полосы.

А что там погода говорит? Прослушиваю новую информацию, электронная тётенька уверяет: «ВПП сухая». Ха! Да там уже на два пальца воды, а она говорит: «ВПП сухая»! Причём вещает свежая информация, которая обновилась, когда дождь уже вовсю лил.

Минут пятнадцать крутилась эта сводка, пока не сменилась на правдивую. Куда смотрели синоптики, непонятно.

Однажды я полетел с командиром, возрастом около пятидесяти, считавшимся в авиакомпании сухим педантом и очень правильным пилотом. На тот момент мы оба уже были командирами с инструкторским допуском, но мой возраст играл не на моей стороне, а вот к нему было принято прислушиваться, да и неторопливая манера речи, жестикуляция, непробиваемы внешний вид – всё это имиджу сухого педанта способствовало. В отличие от меня, куда более эмоционального.

Была очень схожая ситуация: шёл дождь, полоса уже стала мокрой, кое-где образовались лужи. Я предложил пересчитать скорости для взлёта, а он ответил примерно так (неторопливо, рассудительно, убедительно): «В метеоинформации полоса сухая, поэтому пересчитывать не надо». Я смог настоять прислушаться к голосу разума, но… Выводы делайте сами.

А сейчас мы любуемся перроном, на котором весело пузырятся глубокие лужи.

Вспомнилась ещё одна история.

2007 год, лето. Прилетели мы с Димой Малаховским, моим вторым пилотом, в Омск. В тот день над районом стояли жуткие грозы, которые мы обошли, выписав значительную дугу к востоку от аэродрома, и благополучно приземлились. Не успели зарулить на стоянку, как аэродром накрыло стеной дождя, невозможно было из самолёта выйти, в АДП[67] сбегать. Поливало минут пятнадцать, затем стихло, я сбегал в АДП вприпрыжку через лужи, вернулся обратно, пытаясь успеть до второй очереди, уже зачернившей небо… Успел. И пассажиров привезти тоже успели. И как только полил дождь, давай их сажать в самолёт. А они, послушные бедняги, идут из автобуса в самый ливень – боятся, видимо, что самолёт без них улетит.

Ох и ругался же я тогда с наземными службами, выгнавшими их из автобуса в грозу и ливень! Мы ещё час после этого эпизода стояли, не вылетали – гроза бушевала, вонзая молнии в близлежащие поля, а бортпроводницы вытирали лужи в вестибюле.

Грозы – это то, что делает полёты абсолютно нескучными!

А у нас стихия отыграла, наконец, и пошла на убыль.

В ожидании получения разрешения на запуск прошло ещё двадцать минут, я в очередной раз извинился перед пассажирами за задержку, пообещав, что в ближайшие 15—20 минут всё-таки начнём полёт. А про себя, признаться, радуюсь, что не пришлось вылетать в только что прошедший через аэродром ливень.

Наконец дождались своей очереди. Запустились, поехали!

Взлетать будем за «эрбасиком» «Люфтганзы», он сейчас занимает исполнительный старт ВПП 32 левой, чтобы ещё несколько минут постоять, прежде чем получить разрешение на взлёт – интервалы все ещё установлены.

Сканирую радаром окрестности. М-да, вылетать придётся в непосредственной близости от грозовых очагов. Пока они не выглядят критичными, в отличие от монстра по соседству с аэропортом Внуково.

А вот визуально небо в направлении вылета выглядит весьма апокалиптично.

Получаем разрешение на занятие исполнительного старта, выруливаем на полосу и тоже ждём несколько минут.

Наконец свершилось! Разрешение на взлёт получено. Павел выводит руды вперед, обороты ползут вверх, стабилизируются в районе сорока процентов. Жмёт кнопку TO/GA. Руды, подхваченные автоматом тяги, уходят вперёд, двигатели шумят оборотами взлётного режима, передавая на наши спины свою мощь, вдавливая в кресла. Самолёт грузно ускоряется, сначала медленно, затем всё более ощутимо.

Скорость растёт: 80 узлов, 100… 130… 150…

Подъём!

Киви взмывает в грозовое небо и очень скоро заваливает глубокий крен влево, выписывая схему вылета. Ну что, кто кого сегодня – бело-зелёный лайнер или хмурые грозы?

Жарким летом грозовая облачность может дорасти до больших высот, а нижний край редко когда цепляет космами землю. Вот и мы, разворачиваясь по схеме выхода на восток и набрав уже с километр высоты, всё ещё летим ниже облаков. Но вот, на траверзе аэродрома мы начали кабиной сбивать космы и вскоре окончательно нырнули в облачность. Моментально стемнело, однако это ещё не те тучи, которых надо бояться. Те стоят справа и где-то впереди.

Гроза закрыла собой село Глотаево, в котором стоит радиопривод DK, через него ведёт схема выхода. Пришлось взять несколько правее, нырнув в проход между засветками, и взять курс на юг. Диспетчер поднимать нас не торопится – в небе много «конкурентов». Пока что это не напрягает, мы только взлетели, но в перспективе очень хочется забраться повыше – это и топливо сэкономит, и вариантов для обхода побольше будет.

…Сентябрь 2006 года. Вылетаем на следующий день после того, как Москва отпраздновала очередную годовщину основания. Для празднования специальным способом разгоняли тучи, и, возможно, это и привело к тому, что в день вылета природа отомстила сполна за вмешательство в свои дела. Обстановочка была… врагу не пожелаешь! Я не припомню, чтобы подобный «бульон» из засветок и самолётов встречался мне до или после. Всё, что диспетчер мог нам разрешить, это три тысячи метров высоты, на которых мы, отчаянно крутясь между засветками, пролетели километров двести, пока не очутились в более или менее спокойном небе, где и набрали положенный эшелон полёта.

Обсуждаем с Павлом варианты, решаем лететь в сторону привода Венёва (позывной FV) – там виднеется проход между двумя приличными засветками. Предупреждаю экипаж: то, что мы видим на дисплеях, не обязательно окажется проходом – ведь засветка рисуется из-за того, что влага, в обилии находящаяся в грозовом облаке, возвращает лучи радара обратно. Гроза может отразить достаточное количество лучей, чтобы радар не увидел, что творится позади особенно мощной засветки – другие очаги могут располагаться в её так называемой «тени». Это надо учитывать, прежде чем соваться в соблазнительные узкие проходы.

Однако и безо всякой «тени» рост облачности идёт буквально на глазах – подлетели мы к этому проходу, а он и визуально закрылся, и на радаре две засветки слились в одну. Сейчас три часа дня – самый интенсив грозового развития! Да, так бывает, важно уметь не соблазниться и не влезть в капкан, иначе на работе могут случиться очень большие неприятности!

Делюсь этими же мыслями с коллегами по кабине. Возможно, им это когда-нибудь в будущем пригодится. Добавляю:

– Я придерживаюсь двух основных постулатов в работе. Первый: «Не суй голову туда, куда не пролезет зад». И второй: «Лучше перебздеть, чем обделаться!»

Грубо? Нудно? Зато точно! Какой смысл лезть в узкое ущелье, если чуть дальше впереди виднеется гораздо более удобный проход? По крайней мере так показывает радар. Берем курс вдоль грозового фронта в надежде на то, что дырка окажется достаточно широкой, чтобы мы могли не только влезть в нее, но и вылезти.

Проблема ещё и в том, что мы летим навстречу прибывающим бортам, они тоже следят за обстановкой и принимают схожие решения об обходе. Летят борты выше, поэтому диспетчер упорно нас не поднимает, соблюдая интервалы между самолётами. Эшелона 290, на который мы забрались, не хватает для того, чтобы чувствовать себя спокойно – стена грозового фронта всё ещё выше нас.

Диспетчер интересуется, как долго мы собираемся лететь на данном курсе. Отвечаю, что если он поднимет нас немного повыше, то километров через сорок надеемся пролезть и взять курс для выхода на трассу.

Нарисовался ещё один нюанс (кто там говорил, что работа линейного пилота скучная? Вас сейчас в кабине не хватает!): летим мы в сторону границы с Украиной. Пока что до неё далеко, но и мы на месте не стоим. А что прячется за «стеной» пока что не очень понятно, поэтому хочется уже перелезть через неё, чтобы узнать варианты развития событий.

Стена из грозовой облачности образуется на пике холодного атмосферного фронта, являющегося частью циклона. В северных широтах циклоны имеют огромный радиус, и холодный фронт[68] может иметь протяженность в сотни километров! Фронтальные грозы – это то, что не уважать нельзя. Иной раз «стена» даже в наших широтах вырастает до двенадцати и более километров, а в тропиках ещё выше! Но в тех широтах протяженность фронтов меньше.

А у нас… Бывает так, что фронт встаёт перпендикулярно твоей трассе, и пилоты делают крюк в сотни километров, чтобы найти «окошко» и, крепко сжав то, на чём сидят, протискиваются сквозь «стену» и возвращаются на маршрут.

Наконец диспетчер поднимает нас до эшелона 360, мы находим замечательно широкий проход и успешно пересекаем фронт… лишь для того, чтобы открыть рот от восхищения представшим нашим взорам перспективам!

Оказывается, то, что мы только что пересекли – это был не фронт. Так, фронтик. Настоящий же фронт – он впереди! И, как назло, пересекает трассу, и делает это очень неудобным для нас образом. Мы и так уже крюк сделали, уйдя значительно правее трассы, потратив на маневр достаточно топлива, а сейчас наиболее правильным вариантом выглядит уйти от трассы влево километров на сто и искать счастья там. Да, справа от маршрута тоже видны проходы, и по ним было бы обходить куда короче, однако там в районе точек KANON—MIMRA проходит граница с Украиной. Даже если бы и можно было в сопредельную страну залететь, не факт, что в «еуропэйском» небе будет лучше – уж очень много там засветок.

Возможно, что и получится найти проход между границей и маршрутом, и это позволит сэкономить время и топливо по сравнению с длинным вариантом обхода слева, да только вот при таком решении перспективы влезть туда, откуда задница не вылезет, очень уж явные. Рисковать ценнейшим инструментом пилота совсем не хочется.

Объясняю свои сомнения экипажу и принимаю решение пересечь трассу почти перпендикулярно справа налево. Топливом мы не лимитированы – заправка в обе стороны. Но теперь в Сочи, видимо, придётся-таки заправляться, так как конца и края пока что не видно «галсам», которыми мы ходим вот уже двадцать с лишним минут, толком от Москвы и не отлетев.

Диспетчер, добрая душа, разрешает нам забраться повыше, на эшелон 370, но облачность как минимум не ниже. Под углом сорок пять градусов мы приближаемся к фронту, при этом летим практически перпендикулярно общему направлению маршрута.

Наконец проход найден. Не то чтобы очень широкий, однако многообещающий. Смущают два нюанса: первый – мы летим по самой границе тропопаузы, периодически влетая в облачность, в которой начинается мелкая, но неприятная болтанка. Второй – мы близки к максимальной для текущих условий полёта высоте. Диапазон по скорости, обозначенный на приборе «заборами» ограничений, более узкий, чем хотелось бы иметь при пересечении грозового фронта – ведь может произойти изменение ветра, которое будет гонять скорость так, как вздумается Стихии. Болтаться самолёт начнёт аки бревно на крутом перекате. Это крайне неприятно.

А если бы заправились в Москве дополнительно, то и на этот эшелон не залезли.

Плавно доворачиваем в проход. Обстановка в кабине наэлектризована не меньше, чем воздух в окружающих засветках. Приближаемся к грозе, напряглись, зажали то самое место…

В кабине грянул гром!

Так прозвучал сигнал вызова от проводника. «Динь-динь»!

Что-то случилось?

Оказывается, нам хотят предложить пообедать. Очень вовремя, конечно. Но всё равно спасибо: эпизод позволил встряхнуться и немного расслабиться.

Беру управление на себя, чтобы оперативно реагировать на возможные возмущения Стихии. Я командир, мне и нести всю ответственность за решения, не взваливая её на молодого второго пилота. Пусть лучше со стороны посмотрит.

Самолёт болтается и скорость гуляет туда-сюда. Чувствую себя как канатоходец – скорость то к верхнему ограничению лезет (руды прибрать), то вниз идёт (добавить режим). Вдруг подумалось: пока мы боремся со Стихией, в салоне продолжается обычная мирная жизнь: кто-то обедает, кто-то спит… Поди, и на пилотов кое-кто ругается: чего, мол, они так неровно ведут самолёт?

Для нас эти пять минут, пока пробивали фронт, длились намного дольше, чем для пассажиров.

Наконец мы вышли победителями. Подкинув пару раз для порядка и дав пинка под зад, Стихия отпустила наш лайнер в ясное небо.

Вытер пот со лба. Встряхнулся. Помолчав, сказал:

– Да уж… Давненько мне не приходилось так пролезать!

Напряжение отпускает, но дело ещё не сделано, мы всё ещё летим значительно левее трассы. Брать курс вправо пока что не хочется – сейчас мы летим в ясном небе, а там облачность, пусть даже не гроза, а так, муар. Но этот муар чётко показывает границу тропопаузы – значит, в нём жди болтанку. А мы только что её пережили. Получать новые поджопники пока что не хочется, лететь в ясном и спокойном небе всё-таки куда приятнее, пусть даже и значительно левее трассы.

Следуя с текущим курсом, мы прилетим на точку ABLOG, что в плане нашего маршрута. Сообщаем это диспетчеру и получаем разрешение следовать прямо на эту точку. Вот теперь, когда планы определены, можно и перекусить. Вызываю стюардессу, заказываю традиционную курицу и чай с молоком без сахара.

Пролетаем мимо Ростова, Кирилл комментирует:

– Над Ростовом туча. Как всегда!

Почему-то это место магнитом притягивает к себе грозы. Не так давно, летя из Сочи, пришлось обходить грозы именно в районе Ростова. И до, и после было абсолютно чисто.

Под нами Краснодар. Привет!

Дальше всё идёт спокойно и обыденно. Над нами завис борт «Трансаэро», который тоже следовал в Сочи. На снижении мы будем первыми, поэтому, чтобы коллегам не мешать, не сбавляем скорость, а они, наоборот, чуть замедлились. Диспетчер со своей стороны тоже помог развести наши борты: в начале снижения спрямил нас так, что пришлось интенсивно снижаться, чтобы догнать нормальный профиль.

Но ничего, догнали. Паша отключил автопилот на высоте шесть километров – сам, замечу, захотел и тем самым меня порадовал! И вполне прилично управлял лайнером практически до самой земли, но вот там пришлось немного помочь с посадкой.

В своём становлении каждый пилот сталкивается с характерными трудностями. Для молодёжи, не имеющей ещё чёткого видения положения самолёта относительно ВПП (именуемого пилотами «чувством самолёта пятой точкой») после перехода с приборного пилотирования на визуальное характерна тенденция к уходу выше, к раннему выравниванию и, как следствие, к зависанию над полосой и перелёту зоны приземления. Все через это прошли, и я не исключение.

Причин тут много: чисто психологическое желание уйти от твёрдой земли, неправильная оценка высоты до ВПП, нестриммированный самолёт, полёт на повышенном режиме работы двигателей…

Со временем, с опытом у пилота – если он не боится выполнять ручные посадки, отключая автоматику не перед торцом полосы, а гораздо раньше – после сотен выполненных заходов на посадку в голове отпечатывается образ правильного визуального положения трапеции ВПП в глиссаде. Начинаешь «видеть» без помощи приборов, оценивать: то ли ты выше идешь, то ли ниже. Так же и высоту над полосой при посадке начинаешь оценивать без всяких там голосовых подсказок.

Но для этого нужен опыт, который появляется лишь с реальным налётом, а не с «навозом» на автопилоте. Я успел повидать много толковой молодежи, занимаясь их вводом в строй, но ещё не встречал талантов, пришедших из лётного училища, которые смогли бы за короткую программу научиться уверенному пилотированию. Такому, чтобы командир мог всегда спокойно доверять и не вмешиваться. За два месяца, налетав 150 часов, 50 полётов, из которых (дай бог каждому хорошего инструктора) едва ли больше половины твои, этому никак не научиться! Приходится доучиваться с командирами, которые – подчеркну! – не инструкторы и учить не обязаны, но…

Некоторые авиакомпании не дают допуск к взлёту и посадке после окончания ввода в строй, что вызывает у меня здравое удивление. Ну что за бред? В такой авиакомпании второй пилот ещё двести часов летает «секретаршей», заполняя бумажки, не прикасаясь к штурвалу/сайдстику на взлёте и посадке. А потом у него внезапно появляются способности, и ему дозволяют выполнять взлёты и посадки. Так, что ли?

Да, в мохнатые годы в ППЛС[69] кукурузника Ан-2 существовало подобное правило, что выглядело ещё более идиотским – ведь Ан-2 был самолётом первоначального обучения в лётных училищах! На нём курсанты самостоятельно летали, замечу! В то же самое время в документе ППЛС-92, описывающем подготовку пилотов серьёзных лайнеров, подобного ограничения не было! Ввод в строй на Ту-154 предусматривал всего… пятьдесят часов, даже если ты пришел зелёным с Ан-2. Когда-то я сам по этой программе осваивал Ту-154! А в начале освоения иномарок в нашей авиакомпании, повторюсь, рейсовая тренировка занимала всего десять полётов.

Во всех случаях – «гениально», что ещё можно сказать… Глупо и на Ан-2 не разрешать взлетать и садиться выпускнику, но ещё глупее вводить в строй на новой технике за такую короткую программу. Но разве можно что-то иного ждать от «эффективных» лётных руководителей последних тридцати лет?

Вопрос риторический.

Меня всегда интересовало, как решается подобный вопрос в иностранных авиакомпаниях. Побывав в марте 2014 года в Катаре, я узнал, что в Qatar Airways кадеты (аналоги наших выпускников) на А-320 проходят очень насыщенную программу ввода в строй после переучивания: сначала летают 10—20 полётов обзёрвером, смотрят со стороны, как работают экипажи, потом примерно столько же в качестве контролирующего пилота (РМ), то есть не пилотируя, но уже занимая рабочее кресло. Затем начинается, собственно, ввод, при котором полёты пилотирующим пилотом (PF) чередуются c РМ в объёме порядка 80 полётов, 250 часов. Сравните с упомянутыми выше 150 часами и 50 полётами, которые отводятся для вчерашнего выпускника лётного училища в российских авиакомпаниях сегодня.[70]

И это при том, что первоначальная лётная подготовка здесь и там тоже отличается: в России она, кхм, значительно менее направлена на выполнение реальных полётов.

Короче говоря, есть над чем работать.

Мы в Сочи. Выключились, выполнили процедуры, я поблагодарил пассажиров за полёт. Заполнили бумажки, коротко обсудили выполненный заход. Вышел из кабины проводить пассажиров. Наши гости выходят, благодарят, улыбаются.

Очень приятно!

Решили заправляться. Пока обходили грозы на нерасчётном эшелоне, «экстру» в двадцать минут, что была заложена в обратный маршрут, мы спалили полностью. По правилам вылететь, не дозаправляясь, можно, но без «запасика» лететь совершенно нет желания, тем более пройдя испытание грозовыми фронтами. Обратно ведь придётся через них снова пробиваться.

Изучив сводки погоды по московским аэродромам (везде прогнозировались грозы), поразмыслили и решили залить тонну сто – это даст возможность или полетать подольше в районе Домодедово, или аж в Нижний Новгород уйти на запасной!

Решение принято, иду осматривать самолёт.

Над горами тоже грозы. Как же красиво! Сочи – одно из любимых моих направлений!

Обратный путь был несравнимо более спокойным.

Над Ростовом опять стояла туча. Не мудрствуя лукаво, благо масса лайнера позволяла, запросили набор эшелона 400. Так и пролетели на этом эшелоне до самого снижения, оставив внизу и тропопаузу, и облачность.

Погода в Домодедово ничуть не напоминает ту, из которой мы вылетали. Ясно, тихо, ну просто благодать! Отключаю автопилот перед входом в глиссаду и получаю удовольствие от пилотирования послушного самолёта.

Пассажиры вышли, выходим и мы. Благодарю проводников за работу. На самолёте уже вовсю хозяйничает бригада уборщиц, готовя лайнер к следующему путешествию.

Спасибо, Кило Виски! Мы знатно полетали сегодня!

Краски осеннего неба

2014 год, сентябрь

Я уже начинаю забывать, что когда-то был пилотом… За сентябрь я слетал всего два рейса: один первого числа и один в конце месяца. И оба рейса – в Новый Уренгой.

Между этими рейсами была насыщенная поездка в Амстердам и Прагу для проведения тренажёрных подготовок. В нашем учебном центре меняют тренажёры 737: оба старых, NG и CL, демонтируют, а потом поставят новый, с иголочки, тренажер NG. А пока идут пертурбации, мы тренируемся на NG в Амстердаме, а на CL – в Праге.

Офисной работы тоже хватает. Регулярно устраиваю мини-революции, настраивая вчерашних комэсок, за два года работы с AIMS[71] ещё не поменявших свой менталитет, на то, что с планированием, хочешь не хочешь, но придётся работать по правилам. Есть сроки подачи заявок на полёты? Надо соблюдать. Есть процедура подачи заявок? Надо соблюдать. Нельзя напрямую звонить девочкам из планирования? Нельзя. Надо соблюдать процедуру.

Простые истины? Да. Но понимание продвигается со скрипом, порой приходится быть жёстким. Пугать «старичков», и без того огорошенных тем, что ушедшая, казалось бы, проблема в лице «настырного выскочки Оканя» вдруг проявилась снова, да ещё и в совершенно ином качестве.

Да, это теперь моя область деятельности как заместителя лётного директора по организации планирования и лётной работы. Никогда не мечтал этим заниматься, всегда хотелось отдавать себя обучению, работе с молодёжью… Но, вот так получилось.

Сегодня я лечу со вторым пилотом, который ввёлся в строй около года назад. Ни разу с ним не летал, но в учебном центре пересекался. Летим мы сегодня на 737—400 с бортовым номером VP-BQG, что добавляет интереса к полёту – у нас остались лишь три представителя славного классического семейства легендарного лайнера.

Каждый полёт на «четырёхсотке» превращается в историю, ведь ещё немного, и оставшиеся борты тоже уйдут. Очень хорошие, душевные самолёты, но всему приходит свой срок. 737 Next Generation летают дальше, выше и быстрее. Мне, признаться, по душе работать на NG, но и в классике есть своя особенная прелесть!

Когда-то мы в S7 летали только на 737—500, это самый короткий «классический» Боинг-737. Затем у нас появился первый 737—400, самый длинный самолёт из «классики». Первым впечатлением после юркой «пятисотки» было: «Ого! Это ж лайнер!». «Четырёхсотка» показалась грузной, вальяжной… А когда пришел 737—800, самолёт ещё более длинный и тяжёлый, чем 737—400, его хотелось назвать «лимузином» за манеру плавного выполнения манёвров. После «восьмисотки» нам уже «четырёхсотка» казалась истребителем.

Мне очень любопытно, что бы я сказал о «пятисоточке», сядь я за её штурвал после многолетнего перерыва.

Я с улыбкой вспоминаю себя, второго пилота Ту-154, презрительно взиравшего на уродливые (как тогда казалось) бочонки-«боинги». Когда я познакомился с 737 поближе, красота вдруг раскрылась с другой стороны. Возьму на себя смелость перефразировать крылатую фразу авиаконструктора Туполева: «Хорошо летающие самолёты и выглядят красиво!»[72] Вот так!

Встречаюсь в штурманской с коллегами. Подходит Андрей Стрелков, я вводил его в КВС два года назад. Традиционно интересуемся, как дела и кто куда «намылился». Узнав, что я лечу в Новый Уренгой, да ещё и на «классике», Андрей начинает рассказывать страшилки:

– Летал туда на днях, там что-то непонятное: выполняешь четвёртый разворот, а полоса правее остаётся, и затем самолёт так боком-боком к ней подходит. А (называет командира) летал туда, так там шифт, с его слов, километров пять был!

Улыбаюсь и отшучиваюсь. Пилота, начинавшего летать на «классике» в середине нулевых, вряд ли можно напугать шифтом. Очень хорошо, что нам досталась «классика» на Новый Уренгой – у меня будет возможность успеть кое-что показать молодому второму пилоту.

Шифт[73] – это смещение координат проекции самолёта на поверхность планеты, полученных инерциальными системами относительно координат, рассчитанных FMC по хитрой логике, которая включает в себя сверку расстояний от известных радионавигационных средств. То есть, если самолёт находится в зоне действия радиомаяков, относительно которых можно определить позицию самолёта, то он «смотрит» свою текущую позицию, «спрашивает мнение» инерциальных систем и сверяет всё это с измеренным по факту расстоянием до маяка (маяков), координаты которого (которых) известны. Если компьютеру всё нравится, он пересчитывает свои координаты, приравнивая их к тем, что получены после сверки. В итоге появляется шифт – ведь инерциальные системы неидеальны, их акселерометры подвержены «уходу» за время полёта.

Вышеописанный процесс поиска маяков и расчёта координат называется «обновлением позиции по радионавигационным средствам». Довольно точный способ, если средств таких по трассе расставлено много. Если же их нет или их мало, да ещё какой-то подает «кривые» данные, то в итоге может накопиться ошибка. FMC постоянно рассчитывает поправку на «уход» инерциалок и будет вносить её в координаты в течение полёта, пока обновление по радиосредствам недоступно. А пока оно недоступно, то чем дольше летишь, тем по факту больше уклоняешься от трассы, хотя FMC показывает, что самолёт следует строго по ней.

Летая на «пятисотках» на большие расстояния, приходилось всегда держать в голове этот факт и регулярно контролировать свою позицию по базовым дедовским средствам навигации, включая контроль пути по стрелке радиокомпаса, запрос позиции у диспетчера и даже визуальное ориентирование («Ульяновск остался слева. Это хорошо!»). Или даже сравнивая свой путь с пролетающими мимо самолётами. Если они летят точно над или под тобой, значит ты на трассе. Несколько раз это помогло мне не заблудиться по прилёте в дальние города вроде Новосибирска, Барнаула или Кемерово.

А на 737NG стоят GPS-приёмники, они являются основным источником координат для FMC, и проблем практически никогда не возникает. Точность потрясающая, летать куда проще, но… уверенность в самолёте вызывает соблазн вообще не контролировать свою позицию.

Контролируйте! Проверяйте, что вы летите правильно, что стрелка провернулась в нужном месте. Это хорошая практика – работая в монотонном полёте, вы поддерживаете нормальный уровень рабочей нагрузки, ваш мозг немного, но занят нужной для полёта деятельностью. Вы поддерживаете себя в контуре, поэтому, если вдруг что случится, вы будете к неприятностям готовы лучше, чем те парни, что разговаривают о прелестях стюардессы, при этом один, отодвинув кресло назад, вкушает курицу, а второй (тоже отодвинувшись конечно же) – заполняет полётное задание.

Если вдруг «бац! – и всё погасло», то эти парни будут помнить номер бюста прекрасной стюардессы, но не удаление до следующего поворотного пункта маршрута.

Наш Гольфик немного задерживается. Дожидаемся посадки самолёта и, не торопясь, в расчёте подышать свежим воздухом, идём его встречать, благо заруливает QG на стоянку номер 1, то есть совсем близко к выходу из АДП.

Коллеги прилетели как раз из Нового Уренгоя. В этот день в расписании два рейса – ночной и дневной, мы полетим дневным, а парни вернулись из ночного. Интересуюсь: как слетали, как матчасть, как погода? Парни говорят, что всё прекрасно. В Уренгое заходили по ИЛС. Шифт? Был, но в столь чудную погоду, что там стояла, это не доставило проблем.

Замечательно! Правда, нам по прогнозу вряд ли достанется заход на ВПП 27 с системой ИЛС – по ветру прогнозируется ВПП 09. То есть ждёт нас заход по приводам, и это не может не радовать!

Разве это не здорово – полететь на «классике», в Новый Уренгой, через территорию, бедно покрытую радиосредствами, да ещё и по стрелочкам зайти, как «деды» на Ил-14? И всё это после четырех недель перерыва в полётах!

Привезли пассажиров, я полностью готов к торжественной приветственной речи. Беру микрофон в руки:

– Добрый день, дамы и господа, говорит командир корабля! Меня зовут…

Как же я соскучился по штурвалу и всему тому, что с ним связано!

Нас буксируют на точку запуска. Где-то впереди Кило Виски рулит в сторону рулёжки номер 27, чтобы направиться на ВПП 32Л с целью взлёта. Позади Беляшика пристраиваются израильтяне из «Эль Аль». Скоро и мы займём своё место в очереди желающих полетать.

Диспетчер предложил взлететь от А9. Почему бы и нет? Правда, придётся пропустить «бизнесмена» на мелком реактивном самолётике. Пока он ждёт разрешения на взлёт, проверили расчёт скоростей – ведь изначально мы планировали взлёт от начала ВПП. Всё в ажуре!

А очередь почти не двигается. Стоим. Ждём. Заодно любуемся посадками и взлётами. Тем более что летит к нам что-то весьма привлекательное.

…В 90-е годы прошлого столетия пилоты называли его не иначе как «кормилец»: Ил-76 вынес на своём горбу не один взлёт и посадку с превышением максимальных весовых значений, что трансформировалось в дополнительные деньги для экипажа, позволявшие прокормить семью в непростое время. Мой отец может многое рассказать о таких полётах.

Но этот борт в девяностых точно не летал, это Ил-76ТД-90ВД. Современная модификация самолёта с двигателями ПС-90А. От привычных глазу «илюш» отличается размерами силовых установок и несколько стесанным наплывом обтекателя метеолокатора под кабиной штурмана.

Но улыбка всё та же, фирменная! Красавец!

Пропускаем на посадку пару «маленьких» – Б-737 и А-319. Затем от начала ВПП свой путь в неизвестные края начинает «слоник» «Трансаэро» – Боинг-747. Наконец и мы получили разрешение на занятие полосы и взлёт. Выруливаю на ВПП с одновременным увеличением скорости, рассчитывая выполнить взлёт без остановки, чтобы дать пищу для обсуждений на пассажирских форумах («Пилоты взлетели сходу! Лихачи!»), затем вывожу двигатели на взлётную тягу. Отстукивая авиационный марш на неровностях полосы, наш Боинг 737—400 уносится в осеннее небо.

Здравствуй, Москва-Подход! Сто лет тебя не слышал!

Пару раз диспетчер нас придержал, чтобы пропустить борты, идущие на посадку, после чего забрались на эшелон 330, на котором и будем следовать до аэропорта назначения.

Читаю пассажирам информацию о полёте, даю время второму пилоту заполнить бумаги. Наступило время заглянуть в FMC: что там с позицией самолёта?

Второй пилот проявляет здоровый интерес к моим манипуляциям. Сегодня редко кто лезет в дебри, объясняя, что такое «358/2.3nm» на странице «POS SHIFT» у левой инерциалки, и как это можно на практике использовать. На 737NG за шесть лет работы мне не приходилось ни разу этой фичей воспользоваться, а ему за год работы и подавно.

На этой странице можно посмотреть, где «летят» инерциалки относительно позиции самолёта, которую рассчитал компьютер. В данном случае «358» – это направление в градусах от позиции IRS до позиции FMC, а «2.3 nm» – удаление от неё в морских милях. В случае, если мы точно знаем, что примерно на столько и уклонились от маршрута, можно принудительно сравнять координаты FMC с теми, что показывает левая или правая IRS, нажав соответствующую кнопку на пульте управления FMC.

Озвучиваю вслух свои мысли, что мы, очевидно, идём чуть левее трассы, так как только что прошли приводную радиостанцию Нерль, и стрелочка показывает, что она осталась где-то сзади и справа. По данным компьютера, обе инерциалки летят несколько правее нашей «официальной» позиции, что тоже может являться косвенным свидетельством того, что трасса справа… а может и не являться. Инерциалки – дамочки те ещё вредные! Говорю второму пилоту, что для полноты картины можно поинтересоваться у диспетчера – как мы летим относительно трассы.

А диспетчер как будто за спиной стоял. Подсказывает:

– Глобус 423, для информации – уклоняетесь влево от трассы.

Смеюсь. Можно поинтересоваться на каком удалении мы от оси, но это уж слишком упрощает сегодняшний урок.

Итак, мы знаем, что летим где-то слева от трассы, но не больше половины ширины маршрута, десяти километров (иначе диспетчер заволновался бы куда раньше). Значит, следующий шаг – определить, какая из инерциалок находится ближе к нашей, рассчитанной компьютером, позиции. Определили – левая. Жму кнопку, картинка с маршрутом прыгает вправо, а автопилот, проснувшись, начинает валить правый крен, чтобы выйти на новую линию пути.

Резюмирую:

– Вот как-то так. А далее будет маяк VOR Котласа, по нему уже точно определим, как именно мы идём по трассе.

Разбираю предстоящую схему захода по приводам. Согласно им, подход и заход можно выполнить только при наличии радиолокационного контроля диспетчера – они даже пеленги разворотов из них убрали, но опубликовали дальность по диспетчерскому радару, на котором надо приступать к финальному снижению.

Это интересно. Улыбаясь, говорю:

– Заодно и проверим, знает ли диспетчер Нового Уренгоя, что он должен нам сообщать удаление.

Диспетчеры за годы настолько привыкли, что их помощь экипажам не требуется (ведь картинка у пилотов перед глазами), что частенько забывают сообщить информацию, столь нужную при таких неточных системах захода…

Отдельно отмечаю, что на ВПП 09 не установлена система PAPI – это огни, расположенные сбоку от зоны приземления, которые подсказывают пилоту, летит его самолёт выше, ниже глиссады, или следует строго по ней.

Тучи начинают редеть, оголяя осенние краски.

Летим на Котлас. Настроил частоту VOR, установил нужный радиал. По отклонению планки вижу, что мы, возможно, ещё немного левее трассы. Что ж, подлетим поближе и узнаем поточнее. Правая инерциалка все ещё летит справа, если потребуется – перейдем на её позицию. Ощущаю спортивный интерес – долететь до Нового Уренгоя с минимальным фактическим шифтом, чтобы потом на законных основаниях улыбаться страшилкам о полётах в этот аэропорт.

Пока летим на VOR, показываю второму пилоту, как можно было бы сейчас «по-дедовски» лететь без всяких компьютеров – в режиме автоматического удержания радиала. Включаю режим VOR, заставляя тем самым проснуться пассажиров – самолёт в этом режиме очень чувствителен к боковым уклонениям и довольно резко выдерживает нужное направление. Показав, что самолёт летит на маяк по его лучу на заданном радиале, снова включаю режим горизонтальной навигации LNAV – при котором самолёт летит по маршруту, заложенному в бортовом компьютере.

(Для этого, собственно говоря, FMC и рассчитывает координаты).

Подлетели поближе к Котласу. Ну точно! Планочка расположилась чуть правее центра прибора – значит, мы летим левее радиала, по которому проложена трасса. Выбираю в компьютере позицию правой инерциалки, самолёт выруливает вправо, на новую линию пути. Вот теперь, судя по планочке, мы летим строго на Котлас! Уклонение, если и есть, то минимальное! Здорово!

Далее по трассе нас ждёт Ухта, но её маяк, увы, сегодня не работает. Ничего страшного! Будет ещё сбоку-слева Салехард, на траверзе можно проверить своё удаление от его маяка DME. По карте должно быть 73 мили, и если дальномер покажет столько же, значит всё здорово!

Пролетели траверзом Салехард строго на удалении 73 мили. Потрясающая точность! До аэродрома назначения осталось лететь всего чуть-чуть, и вряд ли наша правая инерциалка убежит за это время настолько, чтобы это вызвало панику на заходе, тем более погода в Новом Уренгое обещает быть чудесной!

(Когда летят нормальные парни, то и погода автоматически улучшается, не так ли?)

В начале месяца здесь было изумрудно-желто. Сейчас уже поздняя осень в этих краях. Кое-где уже лежит снег! Балдею от таких видов! Север нашей страны может быть очень красивым!

Переходим под управление «Драгуна» (позывной Нового Уренгоя). Совершенно не удивляюсь, что диспетчер даёт нам команду «курс к четвёртому». Заодно отмечаю, что обе стрелки радиокомпаса показывают примерно туда, куда нужно – одна на дальний привод ВПП 09, другая на ближний. Весь полёт я по возможности контролировал работу радиокомпасов, она не вызывала особых нареканий, значит, не должна вызывать и на посадке, хотя… с этими стрелками всякое бывало!

Любят капризничать.

Снижаемся, и хотя аэропорт в осенней дымке ещё не заметен, я точно знаю, что он там, где показывают стрелки радиокомпаса, и там, где он находится по мнению компьютера, рисующего картинку на дисплее.

Так как мы выполняем заход по приводам, а согласно схеме, снижение на предпосадочной прямой мы начнём с относительно небольшой высоты (четыреста метров), мне хочется заранее выпустить механизацию в посадочное положение, чтобы избежать изменений в вертикальной скорости после того, как мы к снижению приступим. Со вторым пилотом договорились показательно (если позволит диспетчер) зайти «по-дедовски» – по стрелочкам, не используя режим вертикальной навигации, который вёл бы самолёт по расчётной глиссаде без нашего вмешательства, используя координаты FMC.

Выполняю четвёртый разворот, подкручивая задатчик заданного курса. Полосу отлично видно, и в принципе заход растерял все сложности, тем не менее смотрю на стрелочки и выкручиваю курс по ним, как будто ВПП нет перед глазами.

Жду положенной по прайсу помощи от диспетчера, но тот молчит как партизан. Потерплю, дам шанс, не буду его мучить вопросами. Полосу видно – в любом случае, даже если он не сообщит нам о подходе к точке начала снижения, я не промажу.

На посадочной прямой, летя строго на полосу (стрелка радиокомпаса точно в центре – небывалый случай!), замечаю, что на навигационном дисплее линия пути несколько правее силуэта самолётика… Значит, шифт позиции есть, но он минимален, не более пяти сотен метров. Да это практически идеальная работа правой «ириски»[74]!

Всё! Нутром чую, что надо снижаться, да и по картинке точка снижения прямо под нами. А диспетчер молчит…

Задаю вопрос в эфир:

– «Вышка», удаление?

Ответ:

– Девять с половиной километров.

Полкилометра назад он должен был сообщить о том, что мы в точке входа в глиссаду! Но не сообщил.

А мы были к этому готовы!

Клик-Клик! Отключаю автопилот и автомат тяги и немного энергичнее, чем обычно, начинаю снижение, догоняя глиссаду. Есть нюанс – мы проскочили вход в глиссаду, поэтому не можем выдерживать расчётные семьсот пятьдесят футов в минуту для снижения, надо сначала догнать профиль, и не перегнать при этом.

Заодно и потренируюсь после перерыва в полётах.

Поглядываю то на приборы, то вдаль на полосу. Отмечаю, что мы приближаемся к дальнему приводу – бело-красному домику на продолженной оси ВПП. Визуально трапеция полосы проецируется чуть выше и более полого, чем хочется. Значит ли это, что мы летим ниже, или дело в том, что угол наклона глиссады тут меньше стандартных трех градусов?

Видимо, всё-таки идём ниже, так как до опубликованной на схеме захода высоты пролёта дальнего привода осталось всего-то сотня футов, а он всё ещё чуть впереди. Подтягиваю штурвал не себя, уменьшаю вертикальную скорость снижения, добавляю обороты двигателям. Пролетаем над приводом… 930 футов, отлично! Теперь и ВПП как на ладони, и расчётные цифры можно держать… а можно просто довериться визуальному восприятию. И не беда, что в Новом Уренгое нет PAPI – ведь не зря же я столько времени уделяю визуальному пилотированию. Есть ВПП, есть её профиль, есть самолёт и приборы – что ещё надо для попадания на полосу? Огни PAPI – вещь, безусловно, удобная для визуального выдерживания глиссады, но если ты сотни раз посматривал на полосу, летя по глиссаде (а не утыкался в директорные стрелки до высоты сто футов), то правильный профиль трапеции полосы уже отпечатался на подкорке!

Вот и ближний привод под нами. До полосы километр… полкилометра…

Торец! Высота 50 футов! 30… 20… 10!

Посадка!

Авиационный марш с затухающим темпом…

Здравствуй, Новый Уренгой!

Через час вылетаем обратно. Полёт в Москву был повторением этого, но в обратном порядке. Разве что второй пилот наконец-то попробовал взлёт с закрылками 15 на очень легком самолёте (сорок пассажиров), почувствовал себя космонавтом (взлетели как ракета). «На руках» набрали эшелон 270. Ну а дальше траверз Салехарда, Котлас, Богданово… Москва.

Небо было потрясающе красивым! Ради таких вот полётов мы и работаем, не так ли?

Новосибирск

2015 год, февраль

– Кто хочет разнообразить офисные будни?

Ну конечно же тот, кто засиделся в офисных стенах, а я тот самый человек! Стоит задача: произвести облёт самолёта после замены одной из деталей руля высоты. Вся программа минут на тридцать, не считая взлёта и посадки, однако «прелесть» заключается в том, что самолёт находится в Новосибирске. А все пилоты, которые имеют допуск к облётам – в Москве. Ради этой коротенькой экскурсии по окрестностям Новосибирска на пустом самолёте, добровольцам надо будет вылететь в ночь пассажирами, без отдыха организовать и выполнить облёт, а после его окончания вернуться в Москву (опять же пассажирами), пытаясь хоть немного поспать в неудобных креслах салона экономического класса.

Учитывая вышеприведённые обстоятельства, легко понять, почему подобная задача не пользуется популярностью у инструкторов, которые имеют допуск к выполнению облётов. Как правило, это заматерелые «офисные пилоты», которые и в обычный-то рейс идут с неохотой. Я опасаюсь заматереть, поэтому и вызвался добровольцем, посчитав поездку в Новосибирск хорошей возможностью освежиться, встряхнуться, пусть и со стопроцентной гарантией сильного утомления.

Душа требует приключений!

Требует разнообразия…

Разнообразие – это то, за что я люблю лётную работу. Несмотря на кажущуюся будничность, профессия пилота гражданской авиации совсем не скучная! Каждый полёт по-своему интересен, даже если это банальный часовой рейс из Москвы в Санкт-Петербург. Иногда за час полёта можно вымотаться так, как не устанешь за семичасовой перелёт из Гонконга в Новосибирск!

Меня привлекают вызовы. Например, в декабре 2008 года в Якутске установились сильные морозы – ниже минус пятидесяти. «Аэрбасы» братской авиакомпании «Сибирь» не могли выполнить рейс из Новосибирска, поэтому «Глобусу» было предложено слетать за них – «боинги» имеют лучшие температурные характеристики. В Якутск мы тогда на 737 ещё не летали, задача мне показалось весьма интересной, и я вызвался добровольцем. И да, опыт был получен хороший: сначала я сформировал экипаж, куда «добровольцами» записал своего Диму Малаховского, который за несколько месяцев до этого стал командиром, и молодого второго пилота Василия. Ох и ворчал же Дима, когда узнал, что он вызвался добровольцем!

Путь предстоял неблизкий: сначала улететь в Новосибирск, переночевать в гостинице «Капитан», затем выполнить рейс в Якутск и через час обратно, получить минимальный отдых в «Капитане», после чего вернуться в Москву.

Слетали нормально, а я открыл для себя не только ямы якутской ВПП, но и способного пилота Василия Кондратенко, которого ещё через год сам вводил в командиры.

Офисная работа – это как… трясина, она затягивает, и не важно – штаны ли ты протираешь, пользуясь служебным положением чтобы ничего значимого не делать, или являешься активистом. Мой второй поход в «офис» положительно отличается от первого тем, что пока что получается быть действительно полезным для авиакомпании, участвуя в инновационных проектах, однако приходится много заниматься болтологией и подковерной дипломатией. И пусть мне (пока что) не вставляют палки в колёса так, как это было в течение трёх лет моего первого офисного периода, но инновации требуют времени, время это растягивается, накладки возникают, сроки переносятся, одно тянет за собой другое, третье…

И понеслось: понедельник – пятница к восьми утра на работу, в 16:12 домой (а иногда и позже). Компьютер, почта, совещание (удивиться непониманию очевидной элементарщины). Кофе, совещание, поинтересоваться, как идёт проект, дать совет. Кофе, почта, написать письмо, почитать документ. Прогулка, обед, зайти поинтересоваться, как идёт проект, дать совет. Совещание (обалдеть от непонимания «заслуженными» элементарщины), кофе, документ, домой.

И иногда полетать – в воскресенье, как правило. Для офисного пилота суббота и воскресенье – это законные выходные дни, но я прошу планировать меня по воскресеньям, чтобы не дать себе забыть, как выглядит кабина самолёта. Раз в месяц начальство отпускает меня в эстафетный рейс – Улан-Удэ или Читу. Мог бы и не летать, конечно… Но тогда я точно закостенею.

Год назад я вернулся в офис ради всего лишь одного проекта – в качестве руководителя группы внедрения участвовать в организации управления подготовкой пилотов и бортпроводников посредством модуля «Подготовка членов экипажей» системы AIMS. Модуль этот был куплен ещё до моего первого «исхода» из офиса, я даже проходил обучение по его использованию… и два года он благополучно лежал на боку, приобретя дурную славу: лица, назначенные ответственными за его внедрение, в итоге увольнялись.

Зная это, я согласился. Я имел понимание, как внедрять и что надо сделать. И был довольно смелым, наверное.

Но был один ма-аленький нюанс… Соглашался я на участие, оставаясь при этом в должности пилота-инструктора авиационной эскадрильи, появляющегося в офисе лишь от случая к случаю. А в итоге получилось так, что оказался на должности заместителя лётного директора по организации и планированию лётной работы. То есть вернулся в офис официально.

Ох и забавно же в июне прошлого года было наблюдать, как закопошились лётные руководители «Глобуса», осознав, что я вдруг стал вхож в высокий круг! Начали мне специальную должность «ни о чём» придумывать, лишь бы формально исполнить указание куда выше стоящих чинов «Сибири» (с их подачи я и руководителем группы стал, и должность лётно-руководящую они же мне и потребовали выдать). Два серьёзных дядьки битый час мучили меня, пытаясь убедить в том, что им «заместитель лётного директора по организации и планированию лётной работы не нужен», достаточно «заместителя по работе с AIMS». Я потешался: «А заместитель по заполнению бумажек вам не нужен?»

Ни на уговоры, ни на завуалированные угрозы я не поддался. В офис я соглашался вернуться лишь при условии возможности работы для пользы авиакомпании, а не праздношатания и очковтирательства. Игорь Журавлев, мой коллега, участвовавший во внедрении модуля со стороны лётной службы «Сибири», был недавно назначен на должность ЗЛД по ОПЛР, её же мне в «Глобусе» в «верховном совете» и предлагали, поэтому цирк был, мягко сказать, не к месту и ни о чём.

Работа обычным пилотом-инструктором меня более чем устраивала, как и условия, на которых я согласился стать руководителем группы внедрения. Я мог бы замечательно работать на тех же условиях и дальше, о чём честно заявил обоим. Формально мы расстались, не придя к консенсусу, но через день меня пригласили подписывать новый трудовой договор. Вот так я стал заместителем лётного директора по организации и планированию лётной работы авиакомпании «Глобус».

Я хмыкнул. Рассмеялся. И подписал новый договор.

Я засел в офисе, и вскоре участие в одном проекте потянуло за собой участие в других, связанных с планированием как непосредственно, так и косвенно, да и совсем не связанных тоже, однако необходимых для улучшения общего рабочего процесса. Головной же мой проект на данный момент уже практически закончен, хотя год назад у многих вызывало сомнение сама возможность его успешного внедрения. Очень много скепсиса я увидел тогда, когда стал «вхож»…

Но нет, у нас получилось! Планирование обучения с помощью треклятого модуля осуществляется на всю катушку, а я… начинаю ощущать снижение мотивации. Не то чтобы я уже выдохся, но…

Я задумываюсь над своим состоянием и прихожу к выводу, что все эти новые проекты и даже (так любимая многими) близость к высшему руководству не компенсируют трясину офисной работы. Мне не нравится то, чем я занимаюсь! Планирование лётной работы и гармонизация рабочих процессов «Сибири» и «Глобуса», изменение системы документооборота – это, конечно, амбициозные проекты для вчерашнего опального «инопланетянина», но это совершенно не то, на что я мечтаю тратить лучшие годы своей жизни!

Однако и эту работу тоже делать надо, а у меня делать её очевидно получается. И я с содроганием осознаю, что это самая настоящая ловушка!

Почему?

У меня есть понимание важности того, чем я занимаюсь, что я могу это делать, пожалуй, лучше, чем другие. И в то же самое время я каждой клеточкой тела ощущаю, что мне это… неинтересно, и это ещё мягко сказано.

Понимание ответственности своей работы вступает в противоречие с нежеланием её иметь!

По своей натуре я не пытаюсь экономить силы, я очень много энергии трачу на всё новые направления, в которые оказался втянут и которые, по сути, уже переросли мою командно-руководящую должность. В ущерб семье я трачу домашнее время, чтобы что-то написать (не в блог, разумеется), так как хочется увидеть результаты побыстрее.

Какой-то дурацкий азарт одолел меня с начала второго офисного периода моей жизни, я испытываю желание порвать всех злопыхателей – не в прямом смысле, конечно же, а, скорее, утереть нос, наглядно показав, как можно и как надо работать. И я сжигаю себя. Пру как танк и не проявляю должного пиетета к возникающим на пути лицам, наделенных властью в той или иной степени.

Но вот мотивация… За прошедший год случились яркие всплески, которые поддерживали её на высоком уровне: посещение авиакомпаний Qatar Airways в Дохе, DHL в Лейпциге, головного офиса AIMS в Афинах – всё это было связано с внедрением электронного планирования экипажей. Было действительно интересно, я получил важный опыт, который никогда не приобрел, если бы не был вовлечен в данный проект. Более того, получил я и опыт организационной работы – с моей подачи было создано новое подразделение, практически с нуля, которое сегодня отвечает за планирование подготовок в системе AIMS.

В свою очередь это привело к разработке абсолютно новых процессов планирования, к пересмотру уже сложившихся процедур, сроков и тому подобного, и во всём этом я тоже принимаю активное участие.

В общем, не самая скучная работа, если человеку интересно что-то новаторское, организационное. Мне – интересно… Было интересно. И вдруг… наступило внезапное осознание: поставленная год назад цель близка к исполнению, а дальше проект превратится в рутину с «допиливанием» и «подчищением» в принципе работающего процесса. Я в нём уже практически и не нужен буду. Возник вопрос: где найти такое же интересное увлечение, чтобы поддерживать мотивацию? Чешу репу и пока не вижу, чтобы в офисных буднях было что-то похожее.

Я не хочу ощущать себя стариком, уютно покачивающимся в тёплом офисном кресле…

(Написал и посмеялся: «Ага, в тёплом!» Да я в полётах меньше нервов тратил, чем сейчас на совещаниях!)

Как там говорят: бойся своей мечты, ведь она имеет свойство сбываться? В моём случае можно сказать так: бойтесь достижения цели, цель имеет свойство достигаться!

Никогда ещё в подобную ситуацию не попадал. И уж точно я не ставил перед собой цели засесть в офисе[75].

Короче! Давайте вернёмся к куда более интересной работе, нежели моя офисная. Напомню: поставлена задача выполнить облёт самолёта в Новосибирске, куда я отправляюсь пассажиром. Наконец я смогу вспомнить свою основную профессию, и это здорово! Тем более что со мной в паре будет такой пилот, как Станислав Юрьев. Он тоже фанат «правильнизма» и «улучшайзинга», так что нам будет о чем поговорить и до полёта, и после.

Конечно же мы вызвались добровольцами. Да и не было конкурентов – по понятным причинам у всех нашлись неотложные дела. В слякотную московскую февральскую ночь мы вылетели из Москвы в Новосибирск пассажирами.

Летели в бизнес-классе, даже удалось подремать, что было весьма кстати – по плану мы прилетали в Новосибирск в четыре часа утра по Москве, а ещё через три часа должны были подняться в новосибирское небо. Час отводился на программу облёта, после чего следовали три часа «отдыха» в «удобном» кресле аэровокзала, и перелёт в Москву пассажирами. О последних двух пунктах программы думать пока что не хочется, как говорят пилоты: «Долетим – а там разберёмся!»

Зимний аэропорт Толмачёво очень порадовал. Безумство Деда Мороза…

Слов нет, одни эмоции! Кстати, температура сейчас -16°С, однако совсем не холодно! Это Сибирь! Не влажный Питер, где уже при -10°С хочется выть!

Вот для кого-то это просто забор (в центре следующей фотографии), а для меня – памятное, знаковое место.

В начале мая 2003 года я стоял около этого забора и смотрел, как, свиристя двигателями, на стоянку напротив заруливает белый с красной надписью «Сибиавиатранс» на фюзеляже самолёт Ту-134, который вскоре доставит меня в Норильск, где я приступлю ко вводу в строй в качестве второго пилота Ту-154…

С этого забора, можно сказать, началась моя карьера в большой авиации.[76]

Идём в сторону служебной проходной. Быстро идти не получается, и всё из-за художеств Деда Мороза – то и дело останавливаюсь, чтобы сделать очередной снимок его творений.

Сразу после проходной, слева от дороги, стоит Ил-86. Из него через год сделают музей, а сейчас самолёт засыпан снегом, вместо двигателей зияют дыры… Но всё равно приятно, что этот самолёт не ушёл под нож!

Дотопали до комнаты брифинга. В Новосибирске по праву «родового гнезда» у нас всё своё: штурманская, метео, даже медконтроль – всё в одном здании. В том самом, где в 1996 году я проходил профотбор и собеседование для поступления в лётное училище.

Штурманская комната S7 Airlines в Толмачево

Ни один облёт ещё не состоялся без проволочек, и мы были морально к ним готовы. В бочку наших медовых впечатлений от красот Новосибирска внёс ложку дёгтя сменный руководитель полётов (РП) аэропорта.

Нам было необходимо определиться с маршрутом облёта. По программе требовался довольно длинный участок горизонтального полёта без разворотов – на нем надо было проверить управление и зафиксировать реакции самолёта. Обсуждали, выбирали, и тут случилась оказия – в брифинг зашёл РП, неопрятный мужик неопределённого возраста. Я обрадовался: сейчас нам подскажут! Но на мой невинный вопрос, что бы он посоветовал выбрать, РП что-то пробурчал и отправил читать инструкцию по производству полётов (ИПП), содержащую некую «вторую пилотажную зону».

Казалось бы – ну отправил, и что из этого?

А дело в том, что мы, гражданские пилоты, знать не знаем документ под названием «Инструкция по производству полётов», так как по сегодняшним правилам и нормам и мы, и авиадиспетчеры гражданского аэропорта используем сборники аэронавигационной информации, и это совсем не то же самое. Более того, у меня в голове завертелось воспоминание, что в последней редакции закона (не закона, конечно, но федерального правила), понятия «ИПП» и «полётов по ИПП» в гражданских аэропортах были вообще исключены!

Я (наверное, не очень тактично, но точно спокойно) сумничал по этому поводу, сославшись на правила, имея конечно же исключительно благую цель: добиться результата, то есть найти взаимопонимание того, куда мы полетим и какой маршрут нам нужен. Узкая вторая зона своей кривизной нам никак не подходила, даже если бы нам её любезно предоставили, однако РП включил режим «заслуженного» и бросил: «По прямой идите летать в свою Москву, а у нас, в Новосибирске, для аэродромных полётов – ИПП и вторая пилотажная зона». Повернулся и ушёл, оставив нас обтекать.

Что тут можно было сказать… Ну не понимает человек разницу между аэродромными полётами и облётом самолёта. Но зато РП! И ещё обидчивый. М-да! Профессионал! Наверняка «заслуженный»!

На всякий случай залез в Федеральные правила использования воздушного пространства Российской Федерации, чтобы убедиться, что информация в моей в голове верна, и я не просто так поставил вопрос о легитимности использования нами «инструкции».

Но даже если бы предложение изучить ИПП было законным, проблему это всё равно не решило. Нам нужен полёт по длинной прямой. При этом точная длина прямолинейного полёта чётко не оговорена.

Всё закончилось нормально. Нашёлся добрый человек, который знал, какой маршрут в таких случаях используется (наш облёт не был первым), и мы подали план полёта, который был вскоре одобрен.

Скажите: к чему был этот цирк? Надо было нам, уставшим, толком не спавшим, трепать нервы перед полётом? Может быть, у РП какой-то комплекс в отношении «москвичей», но ведь ни меня, ни Стаса к москвичам никак не отнести! Мой родной Барнаул в 250 километрах от Новосибирска, у меня половина родственников в Новосибирске живёт! А Станислав вообще из Бугуруслана, небольшого городка в Оренбургской области.

От хамства РП остался неприятный осадок, но всё решилось в нашу пользу, и в памяти данный эпизод остался лишь одним из многих памятников маразматикам уходящей эпохи.

На удивление, с вылетом мы задержались всего чуть-чуть, хотя для облётов характерны внезапные задержки часа на два и более. Сонное состояние уже прошло – после бессонной ночи важно дотерпеть до 7—8 часов утра по биологическому времени организма, а если при этом ещё и светло, то чувствуешь себя довольно бодро. Конечно, бодрость эта не настоящая и она недолго будет обманывать организм – через некоторое время жди резкой потери трудоспособности и неодолимого желания спать!

Но пока что всё хорошо. Выйдя на перрон через служебную проходную, стоим и ждем автобус, который доставит нас к лайнеру.

К стоянке мы добрались раньше, чем наш «Боинг». Его в это время ещё буксировали из ангара.

VP-BQF, Кубик Фокстрот[77]… В августе 2008 года он стал первой «восьмисоткой» в нашей авиакомпании. Именно на Фокстроте я выполнил первый рейс на Боинг-737 этого поколения буквально на следующий день после того, как он пополнил зелёные ряды. Старый мой друг!

Вот его нам и предстоит обкатать.

В этом полёте я капитан, а Станислав – мой второй пилот. До этого мы уже облётывали самолёт в одном экипаже – прошлым летом неумехи пробили тягачом 737—400 с бортовым номером VP-BAN, а зимой после окончания ремонта мы его облетали. В том полёте наши роли были противоположными, так что теперь очередь Станислава заполнять бумажки, а моя – крутить штурвал!

Предполётные формальности быстро проведены. Закрываем двери – Станислав запер их изнутри и подготовил аварийные трапы на случай возможной эвакуации. Обычно это делают бортпроводники, но сегодня их нет – в большом пустом самолёте нас всего двое.

Запустились, дорулили до предварительного старта. Диспетчер выдал указание ждать.

Ждём.

Пропустили грузовой Боинг-747, получили разрешение на занятие ВПП и взлёт. Полетели!

Взлетели и практически сразу же пробили облачность и очутились в бескрайней синеве. Огромный Новосибирск рядом – из белой пелены торчат заводские трубы.

Лёгкий самолёт стремительно набирает высоту. Я лечу «на руках» – сегодня автопилот нам почти не понадобится, более того, вся программа сводится к последовательному отключению всего и вся, связанного с управлением. Мне занятно – что-то новенькое! – а Стасу, я думаю, сегодняшняя программа не очень интересна – в США, на приемке новых самолётов, он летал по куда более забавному сценарию. Там и двигатель в полёте отключали и запускали, и аварийное снижение делали. Даже на сваливание выходили!

«Суперджет» авиакомпании «Якутия»

Старичок Ан-24 пытается согреться

Маршрут увёл нас в сторону моего родного города, в самом конце программы мы даже захватили кусочек барнаульского сектора. Было очень приятно услышать голос земляка-диспетчера в эфире!

Система управления самолётом работала как часы, а я получил представление о том, как Боинг-737 управляется без помощи гидравлики. В норме его органы управления связаны с рулевыми поверхностями через гидроусилители, но есть вероятность (небольшая) отказа всей гидравлики, поэтому на 737 предусмотрена возможность управления напрямую, мускулами. Мы отрабатываем эту ситуацию на тренажёре, но вживую тягать штурвал «боинга» без помощи гидравлики мне не приходилось. Нагрузки, конечно же, очень значительные, самолёт куда менее охотно реагирует на мои движения штурвалом.

Но он летит и управляется. А значит, есть возможность успешной посадки! В долгой истории 737 были случаи подобных посадок, замечу.

К слову, старичок Ту-134 в принципе не имеет гидроусилителей в продольном и поперечном каналах управления. Пилоту приходится ворочать штурвал, своими мускулами преодолевая сопротивление воздуха на рулевых поверхностях. Правда, на «туполёнке» на рулях предусмотрена компенсация аэродинамических усилий – то есть нагрузки куда меньше, чем на Боинг-737 с выключенной гидравликой.

Программа облёта закончена, мы докладываем диспетчеру и просим спрямить нас поближе к полосе. Получаем разрешение, я направляю лайнер в сторону аэродрома, ставлю малый газ, снижаюсь. Всё ещё «на руках», выключив индикацию директорной системы – грех упускать такой шанс потешить свое пилотское эго, застрявшее в офисной трясине.

Скорость в глиссаде – как на Як-40, менее 220 километров в час, самолёт-то пустой, лёгкий! После привычных 260—280 (а то и 300!) на выравнивании перед приземлением такое ощущение, что видишь каждую трещину на полосе. Позволил себе выпендриться и выполнить очень мягкую посадку затянутым в «лучших» традициях отечественной школы выдерживанием перед приземлением. Затормозились очень быстро, даже помогать педалями не пришлось, разве что притормозить немного перед освобождением полосы.

Полёт окончен. В нём мы нашли пару незначительных замечаний, не относящихся к программе облёта, записали в бортовой журнал. Инженерам придётся ещё немного поковыряться, а потом Кубик Фокстрот снова встанет в зелёные ряды и продолжит свои путешествия по небу.

Станислав остался на экскурсию – с техниками смотреть достопримечательности ангара и столовой, а я пошёл относить чемодан с документами в штурманскую в здании авиакомпании.

До вылета в Москву пассажирами ещё много времени, и я решил поностальгировать по тому недолгому периоду, когда жил в Барнауле и работал на Ту-154. Осенью 2004-го я проходил курсы повышения квалификации в этом же здании, нашем «родовом гнезде». Зашёл в столовую на первом этаже… Компот, котлета с жареным яйцом, беляш! М-м! Традиции живы!

Дедушка Ан-24 согрел свои косточки и запускается

Живот наполняется теплом и сытостью, и вместе с этим приходит понимание: как же я устал, до дрожи в ногах! Хочется одного – добраться до самолёта, упасть в кресло, заснуть и проснуться на рулении в Москве, желательно, подъезжая к своему дому.

Обратная дорога была мучительной. Загрузка оказалась стопроцентной, и мы конечно же летели в «экономе». Мне «повезло» – досталось среднее кресло, и пусть ряд и был напротив аварийного выхода, то есть с большим пространством для ног, но у него отчего-то не закрывалась шторка на окошке… Солнце палило в глаза практически до самой Москвы. Периодически я проваливался в сон, однако выспаться так и не смог. Такая вот китайская пытка, только не водой, а солнечным светом.

Еще более эпической была дорога домой – сначала я отвёз Стаса в Видное, затем на последних каплях бодрости добрался до своего Домодедово…

Душ, кровать, спа-а-ать!

Как же это здорово – спать!

Байкальские рассветы

2015 год, март

Раскатали пилоты «Глобуса» губу… то есть очень сильно обрадовались, когда узнали о планах авиакомпании летать в Улан-Удэ аж до самого лета! И только успели они заказать себе рейсы на чудесное весеннее время, составить меню и нарисовать маршруты поездок на Байкал, как коммерсанты, ехидно улыбаясь, планы изменили и вернули рейсы, назначенные в мае и второй половине апреля, в братскую авиакомпанию «Сибирь».

Что ж, почитателям бууз[78] и байкальских рассветов, работающих на «боингах», придётся ждать свой очереди до следующей осени. А мне остаётся лишь рассказать о состоявшемся недавно полёте в один из любимых городов страны.

В аэропорту Байкал города Улан-Удэ несколько лет назад отремонтировали старую взлётно-посадочную полосу. Отремонтировали настолько хорошо, что когда ещё через несколько лет пересчитали её несущие способности, то прослезились…

Выпив валерьянки и немного успокоившись, специалисты порешали, что зимой (благодаря морозам) бетон ещё продержится, а вот жарким бурятским летом придётся ограничивать взлётную массу самолётов, создающих повышенное давление на покрытие полосы и перрона. И вот тут начинается интересное и на первый взгляд непонятное: Боинг 737—800 вроде бы не такой уж и тяжелый, однако… у него всего шесть колес, и они, понимаете ли, давят. Давят они бетон! По расчётам специалистов ну никак не получилось увезти и топливо, достаточное для шестичасового полёта в Москву, и полный салон пассажиров. Придётся оставлять в аэропорту чуть ли не треть самолёта, чтобы уложить вес в расчётные рамки.

В общем, смысла ставить Боинг 737—800 на летние рейсы коммерсанты не увидели (чтобы не возить пустые кресла), поэтому, как и в прошлые годы, в тёплое время летать будет либо маленький Аэрбас-319, либо большой, но имеющий много колёс, что снижает удельную нагрузку на бетон, Боинг-767.

Мне иногда кажется, что «сибирские» коллеги лоббируют весеннее понижение несущей способности ВПП в Улан-Удэ – ведь они тоже любят буузы и хушууры[79], да и летать по ночам летом – это совсем не то «удовольствие», что летать по ночам зимой. Но у меня нет доказательств их участия в сговоре со специалистами!!!

Ходят обнадеживающие слухи, что к делу подключилось мощное лобби «Аэрофлота» – как-никак, они уже успели распробовать вкус бууз и хотят летать в столицу Бурятии именно на Боингах 737—800. Поговаривают, что по инновационной методике всё ещё раз пересчитали, и вот по ней якобы проходит… Дело за малым – документу требуется некая высочайшая подпись, которую гарант безопасности полётов никак не решится поставить…[80]

Слухи, конечно же. Слухи!

Но мы ждём, надеемся и верим.

После периода оттепелей погода в Центральном регионе вдруг вспомнила, что март ещё не май, и решила в конце месяца отыграться сполна снежной метелью. Особенно этому обрадовались автомобилисты, спонтанно организовавшие на дорогах Москвы и Подмосковья первый весенний слёт любителей летней резины. Я к таким любителям не отношусь, поэтому (на зимней резине, конечно) выехал в аэропорт достаточно заранее. Чтобы, никуда не торопясь, проехаться в одиночестве мимо деревни Вяльково и спокойно подготовиться к полёту.

Неспешно добираюсь до аэропорта, паркую Бегемота[81], шагаю к аэровокзалу. Мимо безэмоциональных работников службы авиационной безопасности прохожу в святая святых, усаживаюсь на стул рядом с похожей на живого человека медсестрой, прохожу медконтроль. Спускаюсь в штурманскую комнату, регистрируюсь в AIMS, получаю информацию о предстоящем полёте.

А вот и мой второй пилот.

– Денис Сергеевич, приветствую!

– Привет, Виталя! Как жизнь?

Жмём друг другу руки.

– Спасибо, помаленьку!

Я стараюсь знакомиться со всеми новыми пилотами, которые приходят в нашу авиакомпанию. Считаю важным в работе посмотреть на специалиста, попробовать определить, кто станет кандидатом в отличные пилоты, кто – в обычные, а кто попадёт в категорию, за которой следует присматривать повнимательнее.

Виталий Парахин из тех, кого я смело определяю в первую группу. Собственно говоря, пользуясь правом руководителя, я сам его в рейс этот и назначил, чтобы поглядеть на его работу. Уже год прошёл с момента последнего совместного полёта.

Удивительная вещь! Подросло очередное поколение вполне готовых капитанов, и, что интересно, весьма неплохие качества демонстрирует «перевёртыши» – так в лётной братии называют тех, кто изначально выучился на авиационную специальность, но не на пилота. Это бывшие штурманы, бортинженеры и авиадиспетчеры.

Виталий, возрастом немногим моложе меня, выучился на диспетчера, хотя мечтал о карьере пилота. Не сложилось. В Ульяновское лётное училище в те годы было весьма непросто поступить на пилота, а вот на диспетчера желающих было куда меньше. В общем, стал Виталий «диспом». Немного поработал на практике в родном Норильске, затем перевёлся в Москву… Управлял и моим «воздушным движением» тоже. Голос его, как и Юры Яшина[82], был весьма узнаваем.

А несколько лет назад Виталий вместе с Юрой и другими «перевертышами» прошел обучение на пилота в том же Ульяновске по государственной программе переподготовки авиационных кадров. По её окончании Виталий зашёл за компанию с товарищем в «Глобус» и… в итоге, не без приключений, связанных с задержкой в подготовке пилотского свидетельства, оказался на переучивании на Боинг-737.

Сам того не ведая, Виталий попал в нужное место в нужное время. А вот товарищ его чем-то не глянулся моим непосредственным начальникам, и «глобусником» не стал.

– В какую сторону хочешь лететь, Виталь?

Пожимает плечами:

– Да как скажешь, Денис, мне в принципе без разницы.

Коробят меня такие ответы. Как будто все вторые пилоты – мастера захода на посадку в Улан-Удэ! Как будто каждый наш КВС спокойно доверяет им заход на этом аэродроме. Ну-ну!

Произношу эти же сомнения вслух. Виталий удивляется:

– А что, Денис, разве есть что-то особенное в заходе на посадку в Улан-Удэ?

Да так-то вроде бы ничего нет, разве что нюансы… Решаю:

– Виталий, давай, значит, так: ты полетишь в Улан-Удэ, а там и поглядим, есть ли особенности или нет.

– Хорошо!

Виталий – очень сильный пилот. Пожалуй, я только двоих парней и помню, у которых с самого начала всё получалось довольно легко: и освоение самолёта в целом, и пилотирование в частности. Как ни удивительно, оба «перевёртыши», и Виталий – один из этих двух. Он работает лучше многих маститых командиров, но…

Единственной проблемой Виталия является то, что он тоже знает, что у него всё легко и просто, и иногда его уверенность в своих силах… читай, самоуверенность, бросается в глаза и мешает ему – некоторые командиры этим фактом слегка раздражены, и из-за этого у моего визави случаются проблемы.[83]

Раздражаюсь ли я такому вот «неподобострастному» поведению пилота? Нет! Я верю, что научился оценивать специалиста по его способностям и умею находить индивидуальный подход. Остальное не так важно. Считаешь себя мастером? Что ж, для тебя тогда и требования как к мастеру!

Второй такой талантище, Сергей Лехтеров (из штурманов), выполнял со мной заходы в Шамбери и Тивате. Это не самые простые аэродромы, на них командир, как правило, посадку второму пилоту не доверит. Я – доверил. И не потому, что хотел самоуверенного Серёгу проучить, а потому, что тот дорос. После того, как он набрался опыта, надо было ему пройти своеобразный экзамен, чтобы закрепить то, о чём мы много беседовали.

Да, Улан-Удэ – это не Шамбери, конечно. И особенностей, из ряда вон выходящих, здесь нет… лишь нюансы.

Например, согласно опубликованной схеме, пролет точки ОСТУН следует выполнить на эшелоне 90[84], после чего самолёт оказывается настолько ниже обычного профиля снижения, что вплоть до приводной радиостанции аэродрома ZD, через которую схема проходит, приходится тянуть на газах двадцать три мили[85] с вертикальной скоростью не более пятисот футов в минуту.[86] А если тянуть не хочешь, необходимо заранее с диспетчером договориться о пролёте ОСТУН на иной, бóльшей высоте.

На практике выяснено, что если к третьему развороту не обеспечить скорость не более 165 узлов[87], то этот разворот, который здесь выполняется на угол более девяноста градусов, гарантированно размажешь! Вроде бы тоже ничего страшного – за нормированные пределы схемы не вылетаешь, но красота-то где? Где мастерство выполнения захода, которое заключается в строгом и точном выполнении всего и вся, и при этом творчески, красиво?

Помню, наставлял я Серёгу: именно на таких не самых обычных, но всё ещё не сложных аэродромах надо тренироваться летать красиво, выдерживая всё максимально точно, не размазывая, чтобы потом спокойно летать в Шамбери, где вылет за пределы схемы чреват рисками.

В Улан-Удэ скорость 165 узлов при обычных весах нашего самолёта можно обеспечить лишь с закрылками 15, а раз так, то и шасси должны быть выпущены – такие уж процедуры на Боинг-737. А раз требуется обеспечить выпуск шасси и закрылков в положение 15, значит надо учесть время и расстояние, потребные для выпуска и гашения скорости. То есть выпускаться придётся почти сразу после пролета привода ZD.

Да, заход с северо-запада в Улан-Удэ отличается от накатанных на других аэродромах схем, на которых нет крутых разворотов и очень короткой дистанции между четвёртым разворотом и точкой входа в глиссаду. В Улан-Удэ этот участок весьма короткий, это нюанс, о котором тоже надо помнить – если не позаботиться о гашении скорости и создании необходимой конфигурации самолёта, можно поиметь неприятностей. Уже на предпосадочной прямой пилота, заранее не подумавшего, может ожидать сюрприз. Угол наклона глиссады немного, но больше стандартных трёх градусов, значит самолёту потребуется бóльшая вертикальная скорость снижения и, соответственно, меньший режим работы двигателей – в снижении ведь идём! Добавим к этому большую посадочную массу (слава коммерсантам, умеющим продавать билеты!) и обычное в этих краях поведение ветра, меняющего скорость и направление по мере приближения самолёта к полосе с попутного на боковой или встречный. И это в лучшем случае, а ведь может поменяться и со встречного на попутный.

Попутный ветер увеличивает путевую скорость самолёта и, как следствие, вертикальную скорость, потребную для выдерживания траектории снижения. В свою очередь это приводит к необходимости уменьшения режима работы двигателей – ведь повышенная вертикальная скорость тянет за собой рост приборной скорости. Избыточная скорость – это плохо, её надо гасить, но как? Спойлеры трогать уже нельзя, тянуть штурвал на себя – тоже не имеет смысла. Гасить скорость скольжением? В нашей авиации это скорее преступление, чем метод. Значит, остаётся уменьшение тяги. Но иногда бывает так, что уменьшать тягу уже некуда – рычаги упёрлись в ограничитель малого газа, а скорость всё равно прёт!

«Было бы неплохо иметь дополнительное сопротивление», – подумает вдумчивый читатель. И будет абсолютно прав. Вот и экипаж, если подумал, то, вероятно, выберет бóльший угол отклонения закрылков – не 30, а 40. Ведь с ним и скорость полёта по глиссаде меньше при том же весе самолёта, и, соответственно, потребная вертикальная скорость будет меньше. И запас ещё остаётся для уменьшения тяги – да, бóльшее положение закрылков создает бóльшее сопротивление, поэтому самолёт летит на повышенном режиме работы двигателей, который, если потребуется, можно прибрать, чтобы подгасить полезшую вверх по причине смены ветра приборную скорость.

В общем, каждый параметр тянет за собой другие – всё взаимосвязано! Пилоту постоянно приходится балансировать среди этих переменных.

Эх! Сколько я уже летаю в Улан-Удэ?.. С 2008 года, с самых первых полётов нашей авиакомпании в столицу Бурятии я выполнил десятки рейсов. Я открывал укороченную полосу, когда из-за ремонта она была ограничена длиной всего 1900 метров, при этом не работала система ИЛС, и заход выполнялся по приводным радиостанциям. Только таких вот посадок на укороченную ВПП я штуки четыре выполнил. Будучи на офисной должности, замечу.

Но сколько раз я летал в Улан-Удэ, столько раз не слышал в кабине самолёта срабатывания предупреждающих сигнализаций. Не то что «PULL UP!» («тяни на себя!»), но даже привычный отделу расшифровки «SINK RATE!» («высокая вертикальная!») не звучал! Почему? Видимо, потому что нет у меня комплекса по использованию закрылков 40.

Везло, наверное.

Позади почти пять часов полёта над просторами России. Наступил долгожданный рассвет. В наших широтах март – это ещё не совсем весна, но ведь и не зима тоже, светлеет раньше. А как займётся рассвет, так и лететь становится всё веселее и веселее!

Рассвет в долгом монотонном полёте – событие! Непросто лететь, когда час за часом ничего не происходит. Тебя клонит в сон, ты стараешься бороться с дрёмой, в глазах песок… Рассвет вносит разнообразие, и кроме того, он может быть потрясающе красивым! Ты встречаешь его, восхищаешься красками неба и обязательно произносишь:

– Как же здорово, что я выбрал эту профессию!

Правда, рассвет хорош лишь до того момента, пока окончательно не выглянет солнце. Оно начинает жечь глаза, приходится прятаться. Слава «Боингу», на наших NG есть прозрачные шторки на боковых окнах. А если их не хватает, можно солнцезащитную пластиковую шторку повесить на рельс, проходящий полукругом над остеклением пилотской кабины. А если солнце встало прямо по курсу, и шторка помочь не может, берётся плотный чек-лист, устанавливается особым образом на козырёк, и получается прекрасная защита для разморённых пилотов.

Пролетаем Байкал. Любуемся на узоры ледяных торосов. Уже и спать не хочется. Как же уснуть, когда такая красота вокруг?!

Осталось пересечь несколько горушек, и мы окажемся точно над дальним приводом ВПП 26 аэропорта Байкал. Шикарный вид из кабины! Зимой мы бы прилетели по темноте, а сейчас у нас есть возможность любоваться рассветом!

Виталий – молодец!

Ну и… не молодец тоже.

Молодец в том, что пилотирует самолёт действительно неплохо. Посадка удалась на загляденье! Этим он меня не удивил, я и так знаю, что с лётными качествами у него всё путём. Дай бог каждому командиру так умело держать штурвал на заходе на посадку!

Да… Кому-то (единицам!) лётное мастерство даровано свыше, с самого начала у таких всё идет легко и гладко, а кому-то приходится в мыле и в поте добиваться становления мастерства.

Однако умение хорошо пилотировать с высоты десять тысяч футов и до посадки – это ещё не все признаки пилота-мастера. С мастеров и спрос соответствующий. Раз уж написано, что точку ОСТУН надо пройти на эшелоне 90, значит так и надо пройти, раз иное не было с диспетчером согласовано. Прошли? Молодец! А дальше?

Если ты знаешь (или предполагаешь, используя голову), что, выполнив эту инструкцию, явно окажешься ниже обычного профиля (ведь точка ОСТУН находится на приличном удалении от аэропорта), то для того, чтобы не тянуть на повышенном режиме, можно рассчитать скорость на эту точку побольше… узлов так 320. Чтобы, выдерживая после ОСТУН небольшую вертикальную скорость, и на малом газе лететь, и плавно тормозиться по мере приближения к аэродрому, и в итоге подлететь к приводу на идеальной для выпуска механизации скорости!

Чтобы было красиво!

Нет, можно конечно же снижаться, гудя недовольными двигателями, с вертикальной один-два метра в секунду, если сначала (зачем?) держать девять-десять после пролета ОСТУН на положенной (небольшой для её удаления, повторюсь) высоте. Но это не красиво.

А так, да… Особенностей в Улан-Удэ нет никаких! Абсолютно простой аэродром!

Мое ехидство и ёрничание в адрес товарища – это не злорадство. Это всего-навсего его огранка как специалиста. Пилоты – это алмазы, то есть даже в изначальном своём состоянии – драгоценные камни. Но куда более драгоценны и красивы бриллианты, что из получаются из алмазов благодаря мастерству огранщика. Последнему надо суметь разглядеть скрытые в мутном алмазе свойства, отшлифовать его осторожно и правильно, и вот тогда засияет алмаз новыми красивыми гранями!

Герой рассказа

У меня нет ни малейших сомнений в успешном лётном будущем Виталия, умеющего гневить командиров своей чрезмерной (забавно, да?) толковостью. Хех… Как тут мне свою короткую авиационную юность не вспомнить? В этом «умении» мы с ним схожи.

А то, что каждый аэродром предполагает предварительное обдумывание рубежей снижения с прогнозированием развития событий и параметров полёта – ну так это придёт, было бы у «алмаза» желание становиться «бриллиантом» – анализировать предстоящий заход до его начала и вносить коррективы по факту выполнения. Меня в своё время очень хорошо «гранил» Виктор Бачурин, мой командир на Ту-154 в барнаульском филиале «Сибири». Заставлял продумывать схему предстоящего захода ещё при вылете.

Впереди нас ждут сутки культурного отдыха…

Такого второго пилота у меня ещё не было

2015 год, май

– Привет, Рита! Как настроение?

– Здравствуйте, Денис Сергеевич! Отличное!

Мне предстоит выполнить полёт в Минеральные Воды по программе ввода в строй второго пилота… точнее, пилотессы, Маргариты, совсем недавно закончившей наземную часть программы подготовки в учебном центре авиакомпании.[88]

Я пришёл в штурманскую комнату как обычно (то есть рано), но мой «курсант» уже на месте, что очень меня порадовало – будет больше времени для того, чтобы познакомиться. Нет, с Ритой мы уже встречались – я стараюсь познакомиться со всеми новыми пилотами, приходящими в авиакомпанию, и быть в курсе того, что представляет собой каждый из них. Однажды я присутствовал на одном из занятий её группы в учебном центре – там и обратил внимание на жизнерадостную худенькую девушку с короткой стрижкой. Она мне понравилась, да и потом я не раз слышал отзывы: Маргарита прилежная, старается и в целом учится нисколько не хуже парней.

Девушки-пилоты находятся под ревнивым мужским вниманием, им – поверьте на слово! – гораздо сложнее, чем парням! Любая их ошибка, недочёт, оплошность обязательно вызовут куда больше обсуждений, чем точно такие же у учеников мужского пола. Что поделать, девушки в кабинах самолётов явление всё ещё редкое, не все мужчины ради признания их права тягать штурвал готовы подвинуть своё могучее эго. Отсюда и давление, которое испытывают девчата.

Рита уже тем покорила меня, что не показала ни малейшей напряжённости от того, что летит с «грозным проверяющим», которым некоторые нерадивые (или чрезмерно ретивые?) начальники пугают пилотов ещё, так сказать, в младенчестве. Не потела, не краснела, не заикалась, не искала оправданий, как иные «мужики»…

Учитесь!

– Рита…

– Да, Денис Сергеевич?

– У нас сегодня обычный тренировочный полёт. – Я делаю ударение на слове «обычный». – Моя задача – познакомиться с тобой – посмотреть, чему ты уже научилась, возможно, что-то подсказать – тебе или твоему инструктору. Пожалуйста, чувствуй себя совершенно свободно! Если увидишь, что я что-то не так делаю – а я это делать буду, может быть специально, может быть нет – не стесняйся, не бойся показаться смешной или глупой – делай мне замечания или подсказывай, я не обижусь! Я хочу видеть, что ты умеешь контролировать работу своего командира. Договорились?

– Договорились! – улыбнулась Маргарита.

Я считаю, что за время ввода в строй инструктор должен не просто научить пилота кнопки нажимать или крутить штурвал, выполняя те или иные процедуры. Безусловно, это важные умения пилота, но не только они определяют его как пилота надёжного. Не менее важно научить его помогать своему коллеге по кабине, подсказать, если тот вдруг что-то не заметил, не учёл, пропустил. Мне надо чтобы зелёный второй пилот не робел перед маститым капитаном даже если тот оказался большим начальником! В правильной кабине нет места бравированию авторитетом, как и нет места для ложной скромности, и если вы видите, что что-то идёт не так – не стесняйтесь! Сообщите об этом своему коллеге! Если ваш коллега – хороший пилот, он обязательно скажет «спасибо!» – ведь подсказкой вы предотвратили отклонение или что-то ещё посерьёзней. А если ваши сомнения напрасны, то он, хороший пилот, объяснит почему.

Это основы взаимодействия в таком экипаже, который претендует на звание надёжного.

Маргарита очень старается.

Так старается и перепроверяет всё по несколько раз, что мы выбиваемся из графика. Но я намеренно не тороплю её – у нас тренировочный полёт (всего лишь десятый из пятидесяти), и мне хочется предоставить ей максимум самостоятельности.

Рита молодец! На все мои стандартные вопросы она ответила неплохо: и по анализу прогноза погоды, и по заправке на полёт. Видна хорошая работа её инструктора, Димы Курбатова, – журнал ввода в строй, который я изучил, пока Рита заканчивала работу с полётной документацией, дал мне чёткое представление о том, как выполнялись предыдущие полёты.

Сначала я планировал, что Рита в обе стороны полетит в качестве пилотирующего пилота, но, почитав записи Дмитрия, понял, что у неё есть некоторые проблемы с ведением радиообмена, и решил, что в Минеральные Воды «рулить» самолётом будет она, а обратно – я, предоставив Рите возможность потренировать радиообмен.

Когда я был молодым вторым пилотом овеянного мифами Ту-154, самой большой сложностью для меня оказалось не пилотирование, а… ведение радиообмена. Вероятно, это может показаться странным постороннему человеку, который никогда не пробовал слушать эфир и что-то в него говорить. Поверьте, это не так просто, как выглядит на первый взгляд. Для уверенности нужен хороший навык, надо заранее представлять, что услышишь от диспетчера, знать, что должен ему доложить. Навык приходит не сразу, учишься постепенно. Поначалу даже не понимаешь, что тебе говорит диспетчер – связь быстрая и не всегда качественная. Через несколько рейсов ты вроде бы начинаешь его слышать, понимать, но как только пробуешь сказать сам – спотыкаешься, так как необходимая фраза из головы куда-то вылетает в самый важный момент – мы ведь не абы что и как говорим, мы придерживаемся определенных правил фразеологии радиообмена.

В общем, трудности Риты – это стандартные барьеры на пути к становлению. Проходили, знаем! К выпуску в самостоятельное плава… пилотирование Рита будет щебетать как птичка!

В Москве и области сегодня ближе к вечеру обещают грозы. Как раз тогда, когда мы по плану будем возвращаться.

Показываю Рите на небо и говорю:

– Идешь к самолёту – уже начинай анализировать: «Облака – какие? Что они сулят? Куда смещаются?» Варианты надо обдумывать ещё до взлёта. Особенно часто приходится это делать зимой – идёшь на вылет, снег валит, в слякоти выросли сугробы. Ты рассуждаешь: «Ага, будет облив, руление – без закрылков, anti-ice on[89], на исполнительном будем делать run-up[90]».

А небо затягивает мощно-кучевыми облаками! Пока ничем нам не мешают, тучи кучкуются в стороне, но вот вечером могут сделать наше возвращение совсем не скучным делом.

Но то будет вечером. Прилетим— будем думать!

Техники нас немного задержали, устраняя дефект одной из ламп в кабине. Мне это даже на руку – Рита всё делает правильно, но с четырёхкратным резервированием, поэтому подготовка кабины к полёту идет медленно. Но я её не тороплю.

Договорились, что сегодня будем взлетать с закрылками в положении 1 – до этого все её полёты были только с 5. В первом положении нет ничего необычного, сложного, но многие пилоты (мужики, отмечу) по привычке этого положения… опасаются. Мол, ближе до тэйл-страйка, удара хвостом о полосу при отрыве[91]. Да, действительно ближе. На комариный укус. взлетать с закрылками 1 надо уметь, но ведь надо уметь взлетать и с другими взлётными положениями, например, закрылки 25 бывают иногда очень даже полезными. Но они – пилоты-мужики – опасаются и его тоже… Почему? Не знаю. Неведомое пугает, наверное. Вместо того чтобы попробовать и научиться – куда соблазнительнее бояться и слухи распускать.

Ну да, ну да…

Пришли пассажиры, читаю приветственное слово… а самому любопытно: как они реагируют на то, что командир бодрым тоном представляет себя и второго пилота, имя и фамилия которого явно не мужские?

Рита очень неплохо выполнила взлёт.

Мы договорились, что после вылета она включит автопилот по моей команде, ближе к эшелонам зоны сокращенного вертикального эшелонирования (RVSM), в которой его использование обязательно. Бодро выскочили из нижних слоёв атмосферы – как и ожидалось, облачность не создала нам особых помех. А через некоторое время, когда весь трафик[92] остался где-то сзади и внизу, я сделал девушке предложение, которое некоторых начальников-мужчин сто процентов бы возмутило:

– Ну что, Рита, выключим директоры?

Рита заметно удивилась:

– Я так ещё ни разу не пробовала!

– Вот и здорово – надо же когда-то начинать? Значит, пробуем!

Такая тренировка присутствует в программе ввода в строй. Планки директорной системы – второе после автопилота величайшее доброе зло, изобретённое в авиации. Они здорово помогают пилотировать: держи отклонениями штурвала планочки в центре пилотажного прибора и лети по заданной электронными мозгами траектории. Однако, если концентрироваться исключительно на них изо дня в день, из рейса в рейс, это почти гарантированно атрофирует умение видеть остальные показания приборов. И, если их – директорных планок – по какой-то причине вдруг внезапно не окажется…

Вот тогда у такого пилота возникают неприятности на работе.

…Вылетаем из Пафоса. Справа – второй пилот, который в ближайшее время собирается вводиться в командиры. И ведь не курсантом он пришел в авиакомпанию, а достаточно полетав на Як-40, на котором, замечу, вообще нет понятия «директорная система». Наша задача – выполнить взлёт с выключенными директорами – здорово парня напрягла, это было очень хорошо видно из левого кресла. После взлёта, выполненного кое-как и не без моей помощи, по команде диспетчера надо было отвернуть влево на каких-то двадцать градусов, и… манёвр оказался пилоту не под силу. Вцепился в штурвал и ни в какую не хотел создать левый крен, чтобы выйти на заданный диспетчером курс. Вот так. И это у пилота, который имел опыт полётов без директорной системы!

А если опыта и не было почти? Если пилот только вчера закончил лётное училище? Если каждый инструктор с первой же тренажёрной сессии долбит одно и то же: «Держи директор! Держи директор! Молодец, держишь директор!» – когда ж это умение он приобретёт?

Никогда, разумеется.

Умение видеть параметры полёта всё ещё является важной составляющей пилотирования, о чем сегодня – по глупости или намеренно – забывают.

Flight Directors, директорные стрелки – крестик в центре прибора

Нет, не намеренно забывают, конечно же. Просто ну очень соблазнительно летать по директорам – ведь так проще. Намного проще! И летать, и учить новичка проще…

Так кажется на первый – поверхностный! – взгляд.

На правильный же взгляд, пилот в первую очередь должен уметь пилотировать по показаниям тангажа, крена, скорости и её тенденций. Да-да, как встарь! А директоры – они являются хорошим подспорьем, но ни в коем случае не единственным источником информации о том, как самолёт движется!

Более того, случаются ситуации, в которых они пилотирование… усложняют и их требуется отключить. А бывает, они работают неправильно, и это та ещё подлость – ведь сначала надо суметь понять, что они работают некорректно! Такое, например, случилось в моём ночном полёте в Сочи через два месяца после ввода в командиры. Тогда руководители ещё не зверствовали с запретами на полёты без директорной системы, навык у меня, слава разуму, был, и значительных трудностей дальнейшие заход и посадка не вызвали.

Умейте смотреть «сквозь» директоры, парни… ах да! Теперь ведь не только парни!

Привык уже, придётся меняться.

Летние облака… Синее небо и белоснежная кучевая облачность дарят красивейшие виды, но любоваться ими лучше со стороны. Полёт сквозь кучёвку неприятен – эта облачность образована восходящими потоками воздуха, поэтому жди в ней болтанку. А если эти облака достигают мощного развития или, тем более, превращаются в грозовые – не мнись, обходи стороной!

Облако облаку рознь, и разные тучи, имеющие схожий вид, могут быть совершенно по-разному опасными. На помощь пилоту приходит метеолокатор (он же радар), его лучи сканируют пространство и возвращаются обратно, если нашли на своём пути что-то, способное к отражению. Например, воду в небе – облака. Если водность облака мала, значит отражение будет слабым, на картинке на навигационном дисплее увидишь зелёную рябь, крапинки. Если водность больше – видишь сплошной зелёный цвет. Если ещё больше – цвет превращается в жёлтый, это уже повод напрячься и не лезть в него без особой на то необходимости.

А если цвет превратился в чётко очерченный красный – это центр грозового облака, очаг. Внутри него потоки воздуха, вперемешку с водой и градом могут достигать семидесяти и более метров в секунду! Как вверх, так и вниз!

Делать внутри красного цвета нечего! Да и около него тоже. Грозы надо уважать и держаться от них на почтительном расстоянии!

…Несколько лет назад стройная и улыбчивая девушка Маргарита летала бортпроводницей в нашей же авиакомпании. Забавно, но в нашем сегодняшнем экипаже старшим бортпроводником летит девушка, с которой они вместе учились на стюардесс!

Немного полетав хозяйкой неба, Рита поступила в Краснокутское лётное училище и по его окончании пришла к нам.

Оказывается, мы даже летали вместе, пока она была стюардессой – в самом её первом стажёрском полёте в Симферополь в 2010 году. Риту-стюардессу я не запомнил, но сам рейс помню очень хорошо – мне тогда пришлось прервать взлёт из-за неисправной сигнализации стояночного тормоза, из-за которой самолёт «думал», что тормоз включен, поэтому после вывода РУД вперед сработало предупреждение о невзлетной конфигурации. Взлёт прекратили, зарулили обратно, пришлось заночевать, ожидая прибытия техников из Москвы.

– Денис Сергеевич, вы меня тогда ещё за курение отчитали!

– Да? – удивляюсь. – Я совсем не помню таких подробностей!

А у Риты память хорошая, девичья!

Рита на полном серьёзе мечтает когда-нибудь слетать в космос. Что ж, давайте пожелаем ей удачи в достижении цели. А что? Несколько лет назад кто-то мог в голос посмеяться над мечтой девушки стать пилотом!

Погода в Минводах идеальная для тренировки – видимость миллион на миллион и плотный встречный ветер, девять метров в секунду. На снижении по моей команде Рита отключила автопилот пораньше и летела без директорных стрелок до самого входа в глиссаду. Получалось у Риты неплохо (уточню: для десятого полёта – очень неплохо), но в глиссаде мне пришлось конечно же помогать, подсказывать. Это только в фильмах стюардессы, да рядовые пассажиры сажают самолёт с первого раза по подсказкам с земли. Стюардессам, уже ставшим пилотами и осознавшим грандиозность процессов, приходится куда сложнее, даже при наличии инструктора в кабине, поэтому последнему приходится помогать.

Приятным удивлением для меня стало то, что она и в Москве на разбеге хорошо выдерживала направление, и в Минводах на пробеге после посадки. Очевидно, что у «пилота в юбке» неплохие способности к пилотированию. У меня нет сомнений – со временем она заткнет за пояс иных «пилотов в штанах»!

Пассажиры неспешно выходили из самолёта, одна женщина попросилась поглядеть на девушку-пилота. Заглянула в кабину, мило рассыпалась в комплиментах и пожеланиях всего самого хорошего! Порция пожеланий досталась и «командиру с юмором», то есть мне. Очень и очень приятно!

Принимаем решение о заправке. Условия задачи: по плану нам требуется дозаправить к имеющемуся топливу пятьсот килограммов. Нюанс: в расчёте, согласно правилам авиакомпании, учтён запас «на всякий случай» – восемьсот килограммов сверх необходимого по правилам рейсового топлива. То есть ничего не заправляя, мы уже имеем триста килограммов «экстры». А если подумать, то ещё минимум на сотню больше, так как в расчёте на руление учтены триста тридцать килограммов, а по факту вряд ли мы потратим больше чем сто – сто пятьдесят.

Может, стоит сэкономить деньги для авиакомпании?.. Погода по всему маршруту хорошая, но вот в Москве ожидаются грозы. Это тоже нюанс.

С другой стороны, расчёт топлива выполнен под уход на запасной в Нижний Новгород. Для этого нам дают три тонны двести – это минимум полтора часа полёта. Но есть и иные варианты: не лететь в далёкий Нижний Новгород, а принять решение покрутиться некоторое время над Подмосковьем, если имеется обоснованная уверенность в скорой посадке в Домодедово. Или уйти во Внуково или Шереметьево, если что.

В общем, можно сэкономить деньги для любимой авиакомпании и лететь без дополнительной заправки. А можно и заправить пятьсот килограммов. Оба варианта законны, правилам не противоречат.

Эти соображения я рассказываю Рите – мне любопытно, как молодой второй пилот взвесит все «за» и «против», и что выберет. А что она выберет, то и я выберу. Такой вот у нас сегодня урок ответственности!

Рита выбрала экономию средств. Пока что всё говорит в пользу того, что полёт в Москву не должен принести значимых проблем. Хоть там и грозы, но прилетим мы в десять часов вечера – вероятность того, что грозы будут действительно мощными, мала. А если и будут – у нас в запасе есть и Нижний Новгород, и время на раздумье. Да и в Шереметьево прогноз хороший. Внуково-то оно рядом – если Домодедово закрывает грозами, то очень часто и Внуково попадает под них тоже.

Но если грозы действительно мощные, может случиться, что они так накроют аэродромы Москвы, что проще сразу лететь на запасной в Нижний даже при наличии топлива на то, чтобы покрутиться в зоне ожидания. Покрутишься… и всё равно уйдешь, только уже не с таким комфортом – топлива-то стало меньше.

Да… Если бы все решения принимались легко и просто, по шаблону, то работать в гражданской авиации было бы определённо скучно!

…Нам не хватило каких-то десяти минут, чтобы приземлиться с прямой на 32-ю правую полосу аэропорта Домодедово. Гроза оказалась проворнее – перекрыла «дорогу».

Высота нижнего края облачности, переданная в метеосводке – тысяча двести метров. Засветка на радаре подозрительно похожа на дождевую – очень водное облако даёт нерезко очерченный контур, который становится красным на крупных масштабах дисплея. Само облако ещё только накрывает траекторию захода на посадку, и даже имеются варианты: если лететь ниже, имея видимость земли, то должны быть пути для обхода. Но летящий впереди нас Боинг-777 «Эмирейтс» в засветку не полез, встал в зону ожидания над Аксиньино. Я благоразумно решил последовать примеру дубайцев и под засветку, красневшую на глазах, тоже не полез.

Молний в том направлении видно не было. В другом, посевернее – да, один раз сверкнуло. А аэродром вот он, под боком… Так и соблазняет нырнуть в лазейку, протиснуться.

Но мы решили перебдеть. Тоже попросили зону ожидания, сканируя радаром подходы к аэродрому. Хмарь движется со скоростью около тридцати километров в час, основная засветка уже заползла на аэродром, а следом за ней ползёт, судя по всему, просто дождь – цвета на дисплее только зелёные с вкраплением размытого жёлтого.

Но надо дождаться, пока жёлто-зелёное наползёт на аэродром, сменив красный… А сколько придётся ждать, и сколько мы можем ждать?

До ухода на запасной в Нижний у нас есть десять минут. Думается, что за эти десять минут засветка сместится, и что-то станет понятнее. Как же не хочется лететь на запасной, когда аэродром под боком, и ничто, кроме хмари за окном и красного расплывчатого пятна на радаре, не мешает заходу!

Затянули скорость до минимальной. Крутимся в зоне ожидания. Информирую пассажиров, извиняюсь за задержку с прибытием.

Диспетчер бодрым голосом сообщает каждому вновь вышедшему на связь борту: «Синоптики передают грозу над точкой. Борты ожидают в районе Аксиньино. Ваше решение?»

Эх, такие сообщения лишь повышают градус напряжения в кабине экипажа! Особенно ночью. Особенно, когда хочется поскорей вернуться домой.

Пятой точкой чувствую, что это если и гроза, то она не похожа на самую мощную в моей жизни. Интересуюсь насчёт фактической обстановки в аэропорту. Диспетчер сообщает: ветер 190 градусов, 4 метра в секунду, ливневый дождь, видимость семь километров. Прекрасная погода… если не обращать внимание на красное пятно по маршруту захода.

Когда бушует настоящая гроза, ветер может крутить на все триста шестьдесят градусов, при этом его порывы достигают больших значений. Десять-двадцать метров в секунду – не редкость, бывает и поболее. В нашем случае ветра почти нет, но он уже поворачивается под ВПП 14. Выглядит так, что если что-то и было, то оно уже проходит мимо аэропорта.

В зоне ожидания выполняем очередной разворот в сторону Домодедово. Песок времени неумолимо сыпется на дно… Необходимо принимать решение: либо Нижний, либо Домодедово (держим в голове возможность уйти в Шереметьево или Внуково). Пялюсь в радар, попутно объясняя вслух свои соображения – Рита в данной ситуации ещё не помощник, но мне надо, чтобы она понимала ход моих мыслей. Это и есть тот самый опыт, который в лётном училище не преподают.

Радар рисует обнадёживающую картину: вроде бы можно протиснуться… Вот бы ещё курс посадки поменяли на противоположный, да разрешили зайти с юга! Ещё раз запрашиваем погоду. Она такая же, изменений нет.

Решаюсь:

– «Москва-Подход», как насчёт смены курса?

– Сейчас должны уже поменять на 14 левую.

Отлично! Как будто мысли читают!

– Хорошо. Тогда, если вы не возражаете, мы попробуем зайти.

Диспетчер уточняет:

– «Глобус», вы хотите выполнить заход?

– Да, по нашим данным основная часть уже сместилась, и можно пройти на четырнадцатую.

– Минутку…

Вот-вот в очередной раз пролетим Аксиньино, нам бы снижаться, чтобы гарантированно лететь ниже облачности – на душе спокойнее, когда летишь вне облаков и видишь землю. На картинке радара заметен «перешеек» среди цветных пятен, в который можно нырнуть, и дальше вроде бы чисто. Основная хмарь смещается вправо, но левее подходит вторая очередь. Она хоть и не красного цвета, но летать ночью вне кучевых облаков куда приятнее, чем в них. Да и днём тоже.

– «Глобус», заход разрешаю, по схеме Аксиньино 14 кило снижайтесь эшелон пять ноль.

Э-э-э… 14 кило – это облететь аэродром справа и зайти с севера. Но так лететь совсем не хочется – ведь хмарь туда-то и сместилась!

– «Подход», разрешите южную схему, 14 альфа?

– Минутку…

Проходит время ухода на Нижний. Но решение уже принято – будем садиться в Домодедово, а если потребуется, у нас есть керосин и на ожидание, и на уход в другой аэропорт Москвы.

– «Глобус», заход по схеме Аксиньино 14 альфа разрешаю, снижайтесь эшелон пять ноль, работайте с «Домодедово-Круг», частота сто двадцать семь запятая семь!

Отлично! Следуем диспетчерскому разрешению, снижаемся. Хоть бы «Круг» нас не тянул – он может и не дать снижение сразу, так как эшелон 50 после Аксиньино – это гораздо ниже, чем требуется при заходе на 14-ю полосу.

Но сегодня мне хочется пониже.

Так и есть, «Круг» предлагает нам лететь на эшелоне 50. Рассчитывая на удачу, просим разрешения на снижение, и получаем его. Снижаемся до девятисот метров. Пробивая облачность, помыли самолёт дождём, пришлось пару раз изменить курс, чтобы не лезть в совсем уж неприятный плотный жёлтый цвет, и вот, проходит несколько минут, мы выныриваем с другой стороны «перешейка».

Болтавшийся на кочках облачности самолёт наконец замер. Земля просматривается, где-то вдалеке слева периодически бабахают молнии.

Уф-ф! Пролетели!

Как же это красиво смотрится ночью! Молнии вспышками озаряют небо, подсвечивая облака и землю. Рита в полном восторге! Да и я, сколько летаю, столько этими видами восхищаюсь… Но предпочёл бы пускать слюни чуть попозже, вернувшись на твёрдую землю. Там ответственности поменьше. Можно спокойно любоваться сколько влезет.

Оставив главную проблему позади, надо теперь не опростоволоситься с остальными. Например, не забыть провести дополнительный брифинг – ведь мы готовились к заходу на полосу 32, но планы пришлось спонтанно менять. При этом мы ведь не стоим на месте – самолёт мчится со скоростью четыреста километров в час, надо постоянно контролировать радар, курс полёта, скорость, удаление…

Если ты готов к таким ситуациям, и если тебе умелый коллега помогает, то вдвоём вы имеете меньше шансов допустить ошибку, не заметить что-то, пропустить. Сегодня работается непросто – в кабине пусть толковый… извините, толковая, но всё же «курсант» («курсантка»? ), да и я, проводя много времени в офисе, летаю нечасто. Всё это сказывается, конечно же, поэтому и напряжения в кабине больше, чем если бы я летел с опытным вторым пилотом. Сейчас мне приходится самому вести радиообмен, так как обстановка значительно отличается от той, к которой привыкла мой «курсант» – мне пришлось бы дольше объяснять Рите, что мы хотим от диспетчера, чем выйти в эфир самому. Тем не менее я всё равно пытаюсь пояснять ей каждое действие, насколько это позволяет ситуация.

Где-то впереди светит огнями Видное, но видеть мне его не хочется – мы готовы к заходу, я прошу курс вправо для захвата курсового маяка, укорачивая маршрут. Диспетчер разрешает. Спасибо!

Летим вне облаков, аэродром хорошо просматривается – я вижу обе полосы: и левую, на которую мы целимся, и правую… В голову приходит мысль, что правая с точки зрения погоды нам подошла бы больше – на левой идёт дождь, а над правой чисто. Теоретически можно было заранее догадаться, что так и будет, и согласовать правую полосу для посадки.

Мысленно делаю себе внушение за то, что не принял этот вариант в расчёт, но сейчас уже не получится менять планы – подготовка к заходу на другую полосу потребует времени, а его нет. Дождь – значит, дождь. Чай не гроза. Лучшее – враг хорошего!

Входим в глиссаду, снижаемся. Получаем разрешение на посадку. Всё идёт как обычно, разве что дворники возят воду по стеклу, и я уже знаю, что ждёт меня у земли – посадка «в колодец». Мокрая полоса выглядит чёрной, отражая свет фар и прочих огоньков, и не даёт шанса зацепиться глазом, определить высоту самолёта над землей. Очень важно собрать все параметры, быть крайне внимательным, обеспечить стандартное приближение самолёта к полосе. Нельзя уходить выше или ниже – это может усложнить посадку. Как же здорово, что на современных лайнерах есть надёжный помощник – электронный дядька (иногда тётка) бесстрастным голосом сообщает высоту, и по ней, а по темпу изменения озвучиваемой высоты можно посадить самолёт буквально «на слух», выполняя движения на подсознательном, мышечном, уровне.

Самолёт приближается к земле, качаясь на невидимых воздушных волнах. Впереди чернота и «ёлочка» ВПП на ней.

– FIFTY! – Дядька озвучивает высоту пятьдесят футов.

Входные огни ВПП, расплывающиеся в потоках воды на лобовом стекле, проносятся под нами.

– THIRTY! – Тридцать.

Вроде бы темп нормальный, нечёткие огонёчки приближаются не очень быстро.

– TWENTY! – Двадцать футов.

Въевшимся за годы полётов в мышцы движением левой руки начинаю подтягивать штурвал, правой плавно прибираю режим. Не позволяя самолёту просесть, добираю штурвал чуть на себя…

– TEN! – Десять.

Фиксирую тангаж, устанавливаю малый газ. Дело почти сделано – пытаясь взглядом зацепиться за что-нибудь (бесполезное занятие), остаётся лишь ждать посадки, пусть даже она будет более жёсткой, чем хочется праздному пассажиру и «заслуженному» начальнику… По правде говоря, в подобных условиях уверенная посадка предпочтительнее мягкой – сразу выйдут спойлеры, прижмут самолёт к планете, не позволяя покинуть её в ненужном на залитой водой ВПП «козле»!

Бумс! Самолёт припечатался к планете – не мягко, не грубо, в самый раз. Попытался было отойти на ход амортизаторов… но мгновенно открывшиеся на верхней поверхности крыльев спойлеры уверенно пресекли эту попытку.

Садиться на полосу, залитую водой надо, как говорят пилоты, уверенно. За то, что остался на ВПП, не выкатился, ещё ни одного пилота не отругали!

Включил реверс, двигатели, было замолчавшие, недовольно зашумели. На залитой водой полосе торможение колёсами так себе, и на первый план выходит воздушное сопротивление самолёта вместе с обратной тягой двигателей.

Сто узлов… Восемьдесят… Шестьдесят… Вижу, что остановимся без проблем. Плавно выключаю реверс. Шум стих, лишь дворники молотят по стёклам: тын-дын, тын-дын, тын-дын.

Освобождаю полосу вправо на рулёжку Браво 6. Всё, что напрягало, мгновенно отпустило, навсегда оставшись в прошлом. Теперь можно и аплодировать. Уже всё хорошо, обратно в небо не улетим.

Зарулили. Выключили двигатели. Еще один полёт закончен.

Беру в руку микрофон, прощаюсь с пассажирами, благодарю за выбор нашей авиакомпании. Желаю всего самого замечательного. Летайте с нами!

Навалилась усталость.

Оставили самолёт на стоянке номер два, от неё до служебной проходной идти недалеко. А я не тороплюсь уходить, мне хочется прочувствовать момент. Когда после напряжённого полёта ты наконец выходишь победителем, вплеснувшийся в кровь адреналин бодрит и повышает настроение.

Я ведь редко летаю, мне хочется насладиться подзабытыми ощущениями.

– Ну что, Маргарита, с боевым крещением тебя?

– Спасибо!

Сколько ещё будет подобных нескучных заходов в её карьере, дай бог, длинной и удачной? Но полностью она прочувствует их «нескучность» лишь тогда, когда сядет в левое кресло и ощутит груз ответственности, необходимости принимать решения. В воздухе невозможно остановиться на обочине, нельзя выйти подумать, позвонить другу, чтобы спросить совет. Нет возможности зарулить на заправку и залить пять сотен кэгэ керосина, которых тебе не хватает, так как ты слишком долго раздумывал в полёте и упустил момент, пока ещё была возможность уйти на удобный аэродром.

От командира требуется принимать решения таким образом, чтобы все взлёты заканчивались посадками, и при этом желательно в аэропорту назначения – для удобства пассажиров, твоих начальников и твоего личного тоже. Но нельзя и упорствовать до конца, рисковать без оснований. Надо уметь вовремя остановиться, пересмотреть планы и принять новое решение.

Даже если пассажирам, начальникам и тебе это доставит неудобства.

…А пассажир выйдет из самолёта, получит багаж, встретится с родственниками, посетует: «Ой, долго так летали, пилот чуть не укачал. С первого раза не смог сесть – неопытный, видать. Да ещё с бабой летели, вот до чего дожили!» В ответ получит понимающее: «Ага, совсем летать разучились, операторы! Бабам-то и за руль машины нельзя!» И пошагают дальше, довольные, в счастливом неведении о том, какие нервы были затрачены на то, чтобы пассажир долетел вовремя и безопасно туда, куда ему и было надо.

Пойду-ка и я домой.

Авиатриллер обыкновенный

29 мая 2015 г.

Пилоты летают много. Каждый рейс, даже самый простой, имеет свои особенности, но большинство полётов в общей массе не выделяются, поэтому и не запоминаются. Но некоторые выбиваются из рутины и глубоко врезаются в память – обычно это связано с какими-то проблемами, например, нештатными ситуациями, сложными погодными условиями или уходом на запасной аэродром.

На запасной аэродром чаще всего уходят из-за плохой погоды на аэродроме назначения. Но бывает и так, что погода хорошая, лётная, но он закрывается по технической причине, как случилось у меня однажды в одном из полётов в Улан-Удэ. Взлетевший огромный Ан-124 набросал своими внешними двигателями на полосу камни с «обочины», а машина для чистки ВПП неожиданно сломалась. Пришлось нам везти президента Республики Бурятия, оказавшегося нашим пассажиром, в Иркутск.

А иногда всё вроде бы хорошо: и погода отличная, и с полосой всё в порядке, но перед тобой целая стая самолётов, желающих приземлиться там же, а остаток топлива не гарантирует безопасное ожидание своей очереди на посадку. Самолёты без топлива летают, но делают это плохо и не очень далеко.

Уход на запасной является сбойной ситуацией и требует дополнительных мозговых усилий для того чтобы не только завершить полет, но и объяснить пассажирам, почему вместо обещанной Москвы их привезли куда-то не туда.

Но уйти на запасной, какой бы сложной ситуация, предшествующая этому, не была – это половина дела или даже треть. Главная работа начинается на земле, когда рабочее время у экипажа уже подходит к лимиту, а перспективы вылета всё ещё туманны. В таких ситуациях весомым фактором угрозы выступают… пассажиры, и если этим фактором не управлять, то атмосфера на борту может раскалиться ещё до приземления на запасном, может даже выйти из-под контроля. Как правило, в салоне всегда находятся один-два беспокойных пассажира, которые заводят остальных, поэтому очень важно создать на борту атмосферу спокойствия и доверия к экипажу, и начинать делать это надо задолго до обсуждения планов по уходу на запасной.

Всегда, в каждом полёте!

Не так уж это и сложно – надо всего-то бодро и уверенно поприветствовать пассажиров, в полёта – информировать, держать в курсе событий, чтобы не было у них внезапного удивления от вида аэропорта Стригино вместо Домодедово. Очень важна работа бортпроводников – они должны создавать на борту атмосферу уюта и комфорта, в зародыше предупреждая желание повыступать у самых беспокойных пассажиров. Соответственно, ещё до начала рейса пилоты и проводники должны найти общий язык и не испортить друг другу настроение.

Если работать в подобном ключе, то усилия беспокойных пассажиров будут напрасными. Всё же (я в это верю!) большинство людей являются адекватными, способными понимать: то, что происходит – это не потому, что экипаж плохой, это требуется по правилам. Пассажиры – это тоже участники процесса полёта, они имеют право обладать информацией о том, что творится, и какие меры принимаются. Имея такую информацию (особенно, если она исходит от человека в форме пилота), большинство пассажиров начинает верить экипажу, а не беспокойному паникёру.

Успешный уход на запасной начинается ещё перед вылетом! Хорошее настроение в кабине пилотов, хорошее настроение у проводников в салоне, бодрое и своевременное оповещение пассажиров, открытость в сбойных случаях – всё это позволяет управлять ситуацией вам, а не паре буйных пассажиров.

– …а сейчас прогноз погоды на 29 мая. Температура 26—28 градусов, во второй половине дня ожидаются грозы, усиление ветра…

Я еду на вылет, краем уха слушая по радио дяденьку, жизнерадостно пытающегося испортить моё хорошее настроение. Сегодня у меня Тиват, один из любимых рейсов, и к этой позитивной новости добавляется ещё одна: я лечу с Серёгой Лехтеровым, вторым пилотом. Я летал с Серёгой инструктором во время его рейсовой тренировки после переучивания на 737, парень оказался одним из самых толковых учеников, и к его дальнейшему прогрессу я очень внимательно приглядываюсь.

Вспомнилось… Заходит как-то с утра в мою вторую эскадрилью командир соседней первой, Алексей Борисович Данциг. Присаживается на стул и проникновенно-деланно «жалуется»:

– …и почему все пилоты достаются второй эскадрилье?

Под «пилотами» Алексей Борисович подразумевал тех, кто способен «видеть землю» при посадке. То есть умел посадить самолёт так, чтобы не ввести командира в предынфарктное состояние.

– Что не так, Алексей Борисович? – интересуюсь с улыбкой. Я-то знаю, что он летал на проверку с моим воспитанником.

– Да вот, летал с Лехтеровым вчера. Вот давно такого не было, чтобы я не хватался за штурвал на посадке, когда второй пилот сажает. А вчера – даже не прикоснулся! А ведь бывший штурман!

Посмеялись. Да, Серёга – из «перевертышей». Не все «истинные пилоты» способны признать за ними право умело крутить штурвал, но я по личному опыту знаю, что со вчерашними штурманами работать проще, чем с выпускниками лётных училищ – у них есть опыт, есть понимание работы, их не надо учить ничему, кроме как, собственно, крутить штурвал. А у Серёги к этому очевидные природные способности.

Радуюсь, что лечу в Тиват с Серёгой. Хмурюсь из-за сообщения о грозах.

Грозы, грозы…

Если бы не было гроз, летать было бы значительно проще… и скучнее. Правда, это ещё вопрос, что пилоту больше по душе: «скучные» полёты в ясную погоду или «весёлые» между грозовых очагов. Красивая в своей мощи Стихия, взбалмошная девица, вносит значительные коррективы в нашу работу, заставляя искать способы уклониться от близкого знакомства с её богатым внутренним миром.

Грозы формируются в мощных облаках вертикального развития, внутри которых пилота-смельчака поджидают такие аттракционы, что если тому и удастся выбраться живым, то на всю оставшуюся жизнь он поймёт урок и будет учить других: «Парни! С грозой – не шутят!»

С самого начала лётной карьеры пилотам вбивают в головы: в грозовой очаг соваться нельзя. Нельзя и всё, точка! Без каких-либо вариантов. Очаг (сердце грозового образования) надо обходить – визуально или по локатору. А лучше и то, и другое вместе. Правда, не всегда это возможно – есть такие грозы-скромняшки, которые прячутся в сплошной облачности, и глазами их красоту разглядеть не получится, только по локатору.

Облачность вертикального развития любят планеристы – вблизи них можно поймать поток и воспарить вверх на многие часы… Но это совсем не то, чем занимаемся мы, пилоты гражданской авиации, в своей повседневной рутине.

На маршруте грозы обычно не представляют собой значительной опасности, внося лишь коррективы во время полёта и топливо, что будет затрачено на обход. Но иногда обход может и затянуться, если это грозы фронтальные – такие выстраиваются в стену, в которой надо ещё суметь найти лазейку, достаточно безопасную для того, чтобы протиснуться.

А вот грозы в районе аэродрома, особенно при заходе на посадку представляют гораздо больший интерес, так как пространство для манёвра ограничено, а садиться-то надо!

Да, садиться надо, но иногда следует вовремя охладить своё пыл и, признав поражение, на остатках керосина уйти на запасной аэродром, где погода получше.

Грозы – это очень красиво! Но красота, как все знают, сила страшная!

Пожалуй, всё же в скучную ясную погоду летать лучше.

Глядя на синее небо в это пятничное утро, сложно поверить, что вечером начнётся светопреставление. Но я верю, так как не первый год за штурвалом – в жаркий влажный день появление гроз после обеда вполне обычное дело для наших широт.

Да и карта опасных метеоявлений, которую я уже глянул, рисует аж два холодных фронта, идущих один за другим. Сейчас они где-то над Украиной, но к вечеру будут здесь.

Вопрос лишь в том, кто успеет раньше: они накрыть или мы вернуться?

Тиват считается непростым аэродромом. Благодаря его расположению в долине между горушек, схемы захода на посадку отличаются от привычных. Конечно, у меня сомнений не было, что в полёте в Тиват «рулить» самолётом будет Серёга, но на предполётной подготовке приличия ради я всё же поинтересовался:

– В какую сторону хочешь лететь?

Сергей ожидаемо изъявил желание слетать «туда». Более того, поинтересовался возможностью выполнить посадку не на полосу 32, заход на которую более или менее банален, а на 14-ю, выполнить так называемый «визуальный маневр с применением кругового маневрирования по предписанным линиям пути». Это когда ты визуально летишь вокруг горушек, окружающих аэродром, затем начинаешь снижаться и наконец круто разворачиваешься вправо и почти сразу после выхода на прямую выполняешь посадку.

Заход нетривиальный, традиционно считается сложным, однако сам я давно не вижу в нём больших трудностей при условии, что погода хорошая, а ты имеешь чёткое представление, что и как надо делать. Для меня Тиват считай что дом родной – счёт выполненных посадок в нём идёт на десятки, поэтому с удовольствием поддержал интерес Сергея. Будет возможность – выполним заход на 14-ю полосу.

Серёга – будущий капитан и должен быть готов к подобным заходам!

Да и с правого кресла заход на ВПП 14 выполнять проще, чем с левого. Крутиться придётся вправо, с правого кресла полосу видно всё время, а с левого – только когда на неё развернёшься.

Мы прошли границу, вышли на перрон и… не нашли свой самолёт.

Вернее, на 11-й стоянке самолёт мы нашли, но он не был нашим. Видимо, получая информацию из системы о том, где находится наш Боинг 737—800 с бортовым номером VP-BNG, мы умудрились попасть в тот короткий момент, когда новый самолёт в неё уже внесли (изначально в плане на Тиват стоял другой борт – его мы и нашли на стоянке 11), а стоянку, на которой он стоит, ещё не успели. Или попросту перепутали, такое тоже бывает. Благо идти на 11-ю было всего ничего, и мы не потеряли много времени.

Серёга спрашивает:

– Пойдем в штурманскую? Посмотрим, где наш NG?

Я подумал и покачал головой:

– Наверное не сто́ит, сейчас в автобус сядем, водитель свяжется, узнает.

Если самолёт находится не рядом с терминалом, то экипажи доставляют на него на микроавтобусе, у водителя которого есть связь с диспетчером. Но, как это обычно бывает тогда, когда «маршрутка» действительно требуется, свободной не оказалось.

Где же грустит наш NG в ожидании пилотов?

Вижу, что через один ряд стоянок стоит зелёный «боинг», у меня есть подозрение, что наш – судя по суете вокруг него. Но до самолёта далёко, не могу чётко разглядеть номер. Навожу объектив, и…

Наш! Решили с Серёгой топать к нему пешком – так будет быстрее, чем ждать автобус.

Притопали на самолёт, поднялись на борт и узнали, что наши бортпроводницы тоже попались на эту удочку и совершили экскурсию к 11-й стоянке. Они даже зашли внутрь стоящего на ней самолёта и сильно удивились наличию «посторонней» бригады.

И хорошо, что они её встретили, а то б ещё готовить чужой самолёт к вылету начали!

В авиации было достаточно забавных случаев, когда экипажи путали свои самолёты – ведь раскраска одинаковая! На бортовой номер забыл взглянуть – и вот тебе, курьёз! Был такой случай и на моей памяти, в красноярском «Сибавиатрансе» (СиАТ), где я начинал свою лётную карьеру в большой авиации. У нас был всего один «туполь»[93], имевший бортовой номер 85394. Но когда-то в СиАТ летал его собрат, старичок 85201. Потом он перешёл в «Красноярские авиалинии», но раскраску сиатовскую сохранил.

И вот мы в Красноярске готовимся к полёту, как вдруг в кабину заходит запыхавшийся человек в лётной форме, здоровается, раскладывает свои вещи, садится в кресло штурмана… Даже, по-моему, приступил к подготовке. А мы ничего понять не можем. Что происходит?

После пары вежливых вопросов выяснилось, что бедолага ошибся – его штурманское кресло пустовало в самолёте «Красноярских авиалиний». Посмеялись, пожелали друг другу хорошего полёта.

В общем, девушки! Не забывайте сверять номер борта! А то увезут в Махачкалу вместо Тивата!

Пилоты – они такие!

Готовимся к рейсу.

Процедуры, проверка связи, брифинг со старшим бортпроводником… Меня захватывает круговорот процессов, являющихся неотъемлемой частью выполнения полёта, и я испытываю прилив позитива, чувство эйфории!

Как же я люблю эту работу!

А-319 в ливрее альянса Oneworld. Носовой обтекатель он позаимствовал у кого-то из собратьев

Да уж… Великое видится издалека! Чтобы осознать, как это здорово – просто летать, пусть даже и по девяносто часов в месяц, день—ночь, ночь—день, – мне пришлось вкусить «прелести» работы пусть и лётного, но офисного руководителя. В офисной работе мало хорошего несмотря на то, что работаешь днём, а не ночью, и грозы обходить не приходится. Там свои «грозы», порой куда более опасные для здоровья… И при этом несоизмеримо более скучные.

Мы с Серёгой договорились разговаривать в кабине на английском. У него знание языка великолепное – парень много работал над собой, ну а я дорос до того, чтобы брать пример со своего ученика и заняться своим уровнем, который перестал меня устраивать. Мне не хватает разговорной практики, что влияет на беглость изложения мыслей, а так как я тешу себя надеждами когда-нибудь получить опыт работы в зарубежной многонациональной авиакомпании, то решил не упускать возможность потренироваться.

Наконец все процедуры закончены, мы в небе. Без каких-либо приключений занимаем крейсерский эшелон.

Красота!

Сергей – один из немногих вторых пилотов, которые с желанием читают информацию пассажирам о полёте по громкой связи. Когда я был вторым пилотом, информация о полёте даже от командира была экзотикой, далеко не каждый мог победить своё стеснение, а мне очень нравилась сама идея, поэтому я с удовольствием брался за микрофон. Сегодня почти все командиры так или иначе информацию читают, но кто-то делает это с душой, кто-то просто отрабатывает навязанную авиакомпанией повинность. А вторые пилоты практически никогда не проявляют инициативы, хотя им это тоже дозволено.

Серёга инициативу проявляет, что я с радостью поощряю. Как и пилотирование, чтение информации на двух языках у него получается красивым.

Сергей въедливо анализирует ситуации, которые происходят в полётах. Он не остановится, будет заваливать окружающих вопросами, пока не докопается до сути. Не все, правда, рады такой вот назойливости, из-за чего Серёге уже несколько раз перепало от «заслуженных», и он прочно закрепился в когорте «умников» (напомню, что у «заслуженных» это ругательное слово). Но я только «за» – в диспутах рождается истина!

Серёга хочет знать, понимать и исправлять свои недостатки и для этого открыто интересуется моим мнением о его работе, либо говорит о тех проблемах, на которые он обратил внимание в предыдущих полётах. Очень редкие пилоты настолько вдумчиво относятся к работе, и я весьма ценю Серёгино «умничание»!

Вот и сейчас он говорит, что сегодня при подготовке к вылету чувствовал давление времени, мол, пришлось всё делать быстро, и по его мнению мы даже были готовы забыть о выполнении карты контрольных проверок «Перед запуском».

Услышав это, я улыбнулся – у меня тоже были приготовлены вопросы к Серёге и к его управлению временем, а про контрольную карту я и не думал забывать, хоть процедура запуска у нас сегодня вышла нестандартной – часть предполётного брифинга была закончена в процессе буксировки, а в идеале он должен быть завершён до неё.

Но опасения Серёги не напрасны: да, действительно, вполне можно было запариться и забыть-таки про чек-лист, если бы мы поддались спешке.

Теперь моя очередь задавать вопросы Сергею. Интересуюсь: чего он так долго тянул с началом выполнения Preliminary Procedure[94] – первой процедуры подготовки кабины к полёту? Я вернулся в кабину после осмотра самолёта, а Сергей только-только к ней приступил. Более того, я специально подзадержался, чтобы дать ему время. Конечно, у Серёги причина нашлась, но я счёл её вторичной, о чём и сказал прямо.

Если хочешь готовиться к полёту без спешки, то… надо начинать работать сразу же после прихода на самолёт.[95] Зашёл в кабину, сложил вещи – начинай выполнять Preliminary Procedure, затем CDU Preflight Procedure[96]. В идеале на эти процедуры уходит примерно то же время, за которое КВС выполняет осмотр самолёта.

Командир возвращается в кабину и теперь можно вместе проверить связь, провести брифинг со старшим бортпроводником и сразу же приступить к дальнейшим процедурам предполётной подготовки кабины. Идеальный вариант: второй пилот выполняет свою процедуру, после этого командир – свою. Каждый контролирует то, что делает коллега. Да, на это уходит чуть больше времени, чем если бы пилоты выполняли свои процедуры одновременно, но когда ты заранее о времени позаботился (чего Серёга, увы, сегодня не сделал), то принципиального влияния нет. Зато есть взаимный контроль, и это очень важно.

Отдохнуть можно лишь после выполнения чек-листа «Предполётная подготовка». И то недолго – ведь факт выполнения этого чек-листа позволяет провести стандартную часть предполётного брифинга. Чего тянуть, если можно сделать? Это, в свою очередь, позволяет получить дополнительное время, которого нам сегодня и не хватило. Как следствие, брифинг мы завершили на буксировке, рискуя забыть выполнить карту «Перед запуском».

На земле я не торопил Серёгу, намеренно пустив ситуацию на самотёк: мне было интересно посмотреть на его работу без моих подсказок. Отсюда у меня и появились вопросы к Сергею, и то, что я описываю сейчас, было примерно теми же словами ему сказано.

Управление временем является очень важным умением пилота. Да и почему только пилота? Любого человека! Если есть какое-то число необходимых действий и какое-то количество свободного времени, надо уметь так построить свою работу, чтобы не оставить действия на последний момент.

Опытные пилоты меня поддержат: по закону бутерброда именно в последний момент и появляются вводные, которые требуют отвлечения от основных процедур. И если ты ещё половину не сделал (мол, чего спешить?), то… спешка как раз-таки и начинается, а вместе с ней идут сумбур и ошибки.

Пришёл на самолёт – начинай работать! Выполняй действия одно за другим, переходя в следующее. Прилетел в транзитный аэропорт, закончил этот полёт выполнением карты «Выключение двигателей» – сразу начинай готовиться к следующему рейсу! Если пассажиры вышли, а ты времени не тратил и уже сделал Preliminary Procedure и CDU Preflight Procedure и заполнил бумаги – ты претендуешь на статус отличного второго пилота!

Поспешай не торопясь!

Аналогичная рекомендация прекрасно работает и в полёте: не надо оставлять предпосадочный брифинг, обсуждение нюансов предстоящего сложного захода на «за пять минут до начала снижения». Пока летишь на эшелоне – у тебя полно времени. Можно потратить его на чтение газет, на обсуждение прекрасных глаз стюардессы, пожаловаться на злобных руководителей, недостойную твоих заслуг зарплату или обсудить предстоящую покупку очередного «мерседеса». А можно поговорить о нюансах предстоящего захода. Спокойно, планомерно обсудить, разложить по полочкам. Тем более, если ты планируешь выполнить такой необычный заход, как мы сегодня.

Заход с применением кругового маневрирования по умолчанию выполняется визуально – «как вижу, так и лечу». Да, на нашем «боинге» есть возможность вручную создать схему захода в компьютере, что позволит вывести на экран навигационного дисплея отображение маршрута и даже лететь по нему на автопилоте. Красота! Большинство пилотов так и делает, и нет в этом ничего плохого – ведь так куда проще заходить, а зарплата от методик не зависит.

Но если делать всё с пониманием и без спешки, то заход легко и просто выполняется и без увлечения автоматикой. Хороший пилот должен уметь летать и так, и эдак, и мне хочется, чтобы Серёга получил нужный опыт. Тем более погода сегодня ожидается чудная, грех тренировать автопилот в таких условиях! Лети и наслаждайся! Все ориентиры будут видны издалека, можно сделать качественную «провозку», как в те старые добрые времена, когда молодых командиров «кукурузника» Ан-2 опытные комэски учили находить аэродром «по красной крыше сельпо» или «во-он по тому дереву на окраине поля».

Схема захода. Сегодня она может выглядеть иначе

По существовавшим во времена СССР и многие годы после его распада правилам командиру требовались провозки с инструктором на каждый новый аэродром, если только это не командир, сдавший на 1-й класс. Последнему провозки требовались только на горные аэродромы.

Впервые в Тиват я летал в 2006 году, вторым пилотом, а через год выполнил свои две обязательные (на тот момент) провозки с инструктором уже как командир. Однако обе они, как и все мои предыдущие заходы в Тивате, были выполнены на полосу 32, то есть с прямой. Заход не самый обычный, но не более того. А через несколько дней состоялся мой первый полёт в Тиват без инструктора, и, конечно же, из-за ветра нам пришлось выполнить заход с противоположным курсом, куда более захватывающий. Посадка получилось, мягко выражаясь, «героической»[97]. После чего я сделал много выводов и научился применять их на практике.

Как-то мы проводили корпоративные «покатушки» на тренажере А-320 для работников отдела планирования экипажей. Летали в Тивате. Девочки, впервые попавшие в кабину самолёта, просто выполняя мои команды «левей, правей, на себя… сделай вот так… лети вон туда», всегда попадали на полосу 14 без использования каких-либо помощников в виде картинки на дисплее или директорных стрелок. Попадали всегда, даже когда «злодей», управляющий с инструкторского пульта погодой, творил жуткие условия. У меня нет ни малейших сомнений, что, имея такие заметные визуальные ориентиры, какие есть в Тивате, Серёга без труда выполнит этот заход вручную без помощи маршрута на дисплее. Да, Боинг-737 – это не тренажер А-320, пилотировать «боинг» посложнее, но и Серёга не девочка из планирования, а профессиональный пилот.

Условились, что если не возникнут какие-либо нюансы, то на высоте 10000 футов Сергей отключит автопилот и директоры и далее будет наслаждаться процессом пилотирования. Так и сделали. Клик-клик, ву-уп-ву-уп – автопилот отключен, самолёт подчиняется движениям Серёги.

Снижаемся над Подгорицей. Высота 5000 футов, перехожу на связь с Вышкой Тивата, приветствую, прошу заход на 14-ю полосу с маневрированием от привода TAZ. Получаю разрешение.

Разворачиваемся над морем, летим курсом на привод. Горы, долину и полосу в ней уже прекрасно видно, как и те ориентиры, которые мы будем использовать, чтобы вырулить на полосу со стороны залива.

– Вот, смотри, Серёж, – протягиваю руку вперёд и влево, – видишь холмик на той горушке? Это самая высокая точка. После неё начнём снижаться до тысячи семисот футов вон на тот склон. Пролетим его, возьмём курс на правую сторону той горы, на её основание.

(Разговариваем на английском. Превосходная практика, рекомендую!)

К TAZ выпускаем шасси и закрылки на 15 градусов. Докладываю пролет привода, диспетчер разрешает заход и посадку на 14-ю полосу. Теперь ничто не отвлекает нас от пилотирования, им занят Сергей, а я подсказываю… и получаю удовольствие от того, как у моего ученика получается! Пилотирует самолёт уверенными, плавными, точными движениями. Не суетится!

Снизились до 1700 футов, летим к точке условного третьего разворота, который по факту плавно превращается в четвёртый. В его районе хорошо виден домик с красной крышей, на который я указываю Серёге, как на хороший ориентир. К этой точке мы договорились начать снижение до 1300 футов, так как если этого не сделать, чуть позже потребуется повышенная вертикальная скорость, чтобы выйти на стандартный угол снижения перед посадкой. Чтобы заход получился не нервным, над домиком надо быть в посадочной конфигурации с закрылками 40.

Возможно, любопытный знаток авиации спросит: почему 40, а не 30? Отвечу. С закрылками 40 скорость поменьше, значит, и радиус разворота меньше. Вертикальная скорость, потребная для снижения на предпосадочной прямой, тоже меньше. Потребный для выполнения разворота крен, опять же, меньше, то есть, если вдруг промажешь, у тебя будет некоторый запас по крену. А в том каменном мешке, в который мы сейчас влетаем, очень хочется иметь запасик!

Выпустили закрылки на 40, скорость начала просаживаться, а тут ещё и изменение ветра подстегнуло падение. Идеально до этого момента пилотировавший Серёга реагирует на это, но лишь увеличением тяги двигателей, а правильнее было бы перевести самолёт в снижение – ведь нам и так надо снижаться, а скорость в снижении будет расти и без увеличения режима! А повышение тяги создаёт кабрирующий момент, который препятствует переводу самолёта в снижение, и в нашем случае это имело последствия – в итоге вертикальную скорость снижения Сергею пришлось всё-таки держать повышенную.

Самолёт не стоит на месте – пока ты исправляешь падение скорости дачей режима, пока ты соображаешь, что надо всё-таки снижаться и перебарываешь возникший кабрирующий момент, самолёт продолжает лететь без снижения, уходя от расчётного профиля всё выше и выше. Профиль надо догонять. Как догонять? Увеличением вертикальной скорости сверх расчётной. Пока высота есть – ничего страшного, но нельзя жевать сопли и откладывать догон траектории на потом – большие вертикальные скорости у земли могут привести к нестабилизированному заходу, что может быть небезопасно.

Как пилот, имеющий в своём архиве «героическую» посадку в Тивате, я это утверждаю с уверенностью. Да, полёт тот был завершён безопасно – мы остановились в пределах полосы, но ничего хорошего в посадке с пикирования не было.

Кроме того, пока ты подходишь к полосе откуда-то сбоку, находясь в крене и ещё и снижаясь, довольно трудно понять, насколько выше или ниже расчётного профиля ты летишь. Мы не каждый день выполняем такие заходы, поэтому нет ничего удивительного, что глаз не набит. Очень важно делать всё правильно и вовремя ещё до начала разворота на предпосадочную прямую. Строить «стратегию захода», как модно говорить.

Например, следует заранее оценить влияние ветра. В нашем случае он выступает помехой, так как задувает со стороны моря, подгоняя лайнер к горам. Значит, правильнее будет с самого начала выдерживать крен 30, чтобы гарантированно обеспечить нужную траекторию при выходе на полосу. Лучше подержать крен побольше в начале разворота, а потом его уменьшить, чем делать наоборот и затем судорожно уворачиваться от гор.

…В одном из заходов в Улан-Удэ Серёга никак не хотел держать крен 30 градусов: мол, близко к ограничению по крену, да и нет необходимости – совсем ведь некритично схема размазывается! Всё в допуске! На это я ответил, что да, некритично. Да, в допуске. Но тренироваться держать пограничный крен надо в простом Улан-Удэ, чтобы в более сложных аэропортах делать это умело!

Как в Тивате, например.

Со свистом описываем дугу над заливом с креном под 30 градусов на радость глазеющим на нас жителям Тивата. Вот уже и я вижу полосу со своего левого кресла и перестаю в нём ёрзать. Для снижения всё ещё требуется повышенная вертикальная, но в разумных пределах. Порывистый ветер вносит свои коррективы – скорость немного гуляет, я помогаю Серёге подсказками.

И всё-таки, учитывая, что это был первый заход на 14-ю полосу, Сергей выполнил его прекрасно. Напомню, что далеко не каждый второй пилот может похвастаться тем, что в его багаже опыта подобный заход имеется. А вот Серёга – может!

Он у меня и в Шамбери заход крутил, а там посложнее будет.

Приземлились, зарулили, выключились, попрощались с пассажирами.

За что я особенно ценю и уважаю Сергея, выделяя его среди всех прочих вторых пилотов авиакомпании – он не стесняется высказывать мне замечания на те мои действия, которые на его взгляд ему помешали или вызвали неудобства. Это высший пилотаж доверительного взаимодействия второго пилота и командира – тем более, командира из числа лётных начальников.

По мнению Серёги, на посадке я подсказал «Flare», то есть напомнил ему о необходимости начинать выравнивание перед приземлением раньше, чем он сам хотел это сделать, и тем самым сбил его с толку. Я выслушал претензию и признал её, с улыбкой предложив ему сказать «Flare» на моей следующей посадке в Москве тоже чуть пораньше.

Улыбнулись.

Признаться, такой доклада говорить не требуется. Я, если честно, и не думал давать его в виде команды, скорее, как напоминание, однако Сергей воспринял это иначе. Что ж, поторопился я, «перебздел». Внёс сумятицу в работу второго пилота. Ведь, если что, не Серёге отвечать за «расшифровку», отсюда и «бздёж» у командиров, и я не исключение.

Но надо ли было увеличивать тягу перед самой полосой? Серёга считает, что высота ещё была большой. Увеличив режим, он предупредил падение скорости. А я посчитал, что при том движении самолёта к земле, какое было у нас, надо было смело начинать выравнивание вместо увеличения режима. Поэтому и подсказал: «Flare». Из моего кресла скорость выглядела отличной, тенденций к сколь-либо значимой потере не было. Дал тягу – значит, создал кабрирующий момент… Но ты вроде бы попридержать штурвал хотел, посчитав, что начал выравнивание высоко? Но кабрирующий момент от двигателей продолжил за тебя выравнивание, в итоге оно оказалось уже по-настоящему выше, чем хотелось бы. Случился небольшой перелёт. Не опасно сегодня – на сухой полосе, но может быть опасным завтра, на скользкой.

И у моего напоминания «Flare», и у Серёгиной дачи режима перед выравниванием природа одна и та же: мысли о перегрузке при посадке прочно сидят в голове. В авиационных властях страны обитают… кхм, несколько далёкие от авиации люди, которые по старинке требуют от авиакомпаний проводить расследования по факту выявления «жёстких посадок», причем эти факты базируются на показаниях датчиков, которые не предназначены для точного измерения перегрузки при посадке. Более того, требуют они проводить расследования при таких значениях перегрузки, которые машине что комариный укус для коровы. Самолёт – конструкция крепкая, он способен выдержать гораздо большие значения без последствий. Но…

Не подумайте, что я стараюсь выгородить пилотов и оправдать недостатки в пилотировании. Конечно, если маячок выскочил, то без внимания его оставлять нельзя – анализ события должен быть обязательно проведён, чтобы понять причины – а вдруг жёсткая посадка стала следствием нестабилизированного захода? Вдруг пилот не выполнил уход на второй круг, хотя должен был? Необходимо оценивать повторяемость таких событий у пилота: вдруг это его обычная практика – долбить самолёты о землю?

Чаще всего пилот не имеет такой цели. Но зачастую в один «прекрасный» день пилот просто-напросто даёт пенку на посадке. Мало ли, может, задумался, допустил оплошность, условия на посадке тому поспособствовали… Всякое бывает, никто не идеален и не застрахован. Второй пилот может приложить самолёт, «студент» на вводе в строй.

А отвечать всегда командиру!

Повелось это ещё с советских времен, когда мастером считался тот пилот, который раскрутит колёса о планету даже с риском выкатывания за её пределы. Победить столь опасный подход не получается до сей поры. Подобные расследования для пилотов унизительны, и хоть все вокруг понимают, казалось бы, что ты не специально эту перегрузку привёз, что ничего страшного в ней нет, что с каждым может случиться, никто не застрахован и так далее бла-бла-бла, но осознание постоянно висящего над твоей головой дамоклова меча, тем более в ситуации, в которой счёт идёт на мгновения, мягко скажем, не добавляет уверенности.

Хочешь—не хочешь, всегда в голове держишь этот момент, особенно если не ты пилотируешь самолёт.

Беда наступает тогда, когда из-за страха перед жёсткой посадкой и последующим вызовом на ковёр, пилот начинает применять методики, направленные на выполнение посадки мягкой… любой ценой. Начинает завышать скорость на посадке, затягивать выдерживание, добавлять режим… Чтобы не перелететь, ныряет под глиссаду… И ничего хорошего в этом нет! Применяя подобные методики, пилот рискует выкатиться за полосу, приложить самолёт (как ни странно) куда жёстче, а то и грубо ударить его хвостом о планету.

Признаться, мне ни разу не пришлось отвечать за перегрузку при посадке. Но участвовать в описанных выше унизительных расследованиях приходилось многократно, на поведение начальников насмотрелся и быть вызванным на ковёр совершенно не хочется.

Очень много написано на эту тему. Очень много диспутов проведено. А проблема всё равно живее всех живых.

Впереди полтора часа стоянки, и конечно же нельзя не воспользоваться шансом полюбоваться замечательными видами Тивата. Пусть даже и с перрона.

Погода – отличная, пейзажи – чудесные! Настроение замечательное, не хочется даже думать о том, что в это же самое время к далёкой Москве подкрадываются грозовые фронты, обещающие превратить наше путешествие домой в очередную игру «кто кого?».

К сожалению, всё хорошее рано или поздно заканчивается. Настало время прощаться с солнечным Тиватом и лететь обратно. После этого полёта меня ждёт перерыв в полетах более чем на месяц – ухожу в отпуск, а перед ним запланирована рабочая поездка в Дублин по делам, связанным с моей офисной деятельностью.

Боги небесные оперативно подсуетились и помогли мне на всю жизнь запомнить этот заключительный полёт.

Герой рассказа

До самого Киева полёт наш не имел каких-либо нюансов. Мы красиво взлетели, бодро развернулись над бухтой, помахали крылом Тивату, залезли сначала на 39000 футов, затем на 41000. Продолжили наш с Серёгой эксперимент по применению английского языка в кабине…

Однако, когда мы подлетели к России, утренний грозовой прогноз напомнил о себе – на навигационном дисплее метеолокатор нарисовал первые засветки.

После входа в зону ответственности московских диспетчеров стало окончательно понятно, что вечер к нашему с Серёгой сожалению перестаёт быть скучным. Для начала нам радикально поменяли маршрут входа в московскую зону и стали снижать очень уж заранее. Постепенно экран дисплея покрылся красными пятнами – радар обнаружил множество грозовых засветок на нашем пути. Как всегда в таких случаях, «успокаиваю» себя и экипаж стандартной шуткой:

– Хотя бы будет не так скучно, как обычно.

Серёга скептически хмыкает.

Указание диспетчера об изменении маршрута и раннее снижение чувствительно увеличили время в полёте. И хоть мы везём некоторую экономию топлива, очевидно, что она будет сожжена за этот крюк.

Радар показывает, что грозовой фронт протянулся самым неприятным образом – накрывая собой все три московских аэропорта. Правда, пока что засветки не выглядят особенно зверскими, есть варианты для обхода и, возможно, посадки.

Подлетим поближе – будет виднее!

Совсем нескучной ситуацию делает то, что при вылете нашим запасным аэродромом был взят Шереметьево. Хоть в расчёте топлива и был учтен запас сверх потребного ещё на двадцать минут, в данной ситуации он оптимизма не внушает. Всё дело в том, что этих «плюс двадцати», не считая полученной в полёте экономии, как раз хватает на законный уход в Нижний Новгород с высоты принятия решения в Домодедово. Выражаясь в цифрах, как только топливо на борту уменьшится до примерно трёх тонн, мы будем обязаны принять решение: либо продолжать упорствовать и надеяться на посадку в Домодедово, рассматривая Шереметьево как запасной в течении ещё минут двадцати, либо всё бросить и мчатся в Горький[98], не имея других вариантов.

Пожалуй, надо бы пояснить для читателя, что по правилам минимальное топливо, потребное для ухода на запасной, посчитано с запасом. Этого топлива хватит не только долететь до аэродрома, но и покружиться на высоте 450 метров в течение получаса. Однако этот получасовой запас нельзя расходовать на то, чтобы повременить с уходом на запасной – так могут поступать лишь совсем безбашенные. Я себя к таковым не отношу, поэтому поставил галочку: если топливомер покажет три тонны, а ситуация будет неясной – отступаем в Нижний! Без вариантов!

Спросил мнение Сергея – оно такое же.

Ходы наперёд просчитаны, мы готовы к различному развитию событий. Разум, признаться, не хочет верить в пессимистичный вариант. Неделю назад в полёте с Ритой нам удалось обмануть погоду в похожей ситуации. Неужели не повезёт в этот раз? Не я ли люблю повторять, что когда летят нормальные парни, то грозы расступаются?

Бывает, что не везёт и нормальным парням.

В самом начале моей командирской карьеры, летом 2007 года случилась очень похожая ситуация. Грозой накрыло все московские аэропорты, и достаточно быстро поняв, что ловить здесь нечего, мы с Димой Малаховским потопали в Нижний Новгород. И всё было бы хорошо, но после посадки в Нижнем у нас отказалась работать вспомогательная силовая установка (служит для запуска двигателей), и пришлось нам заночевать, ожидая прибытия техника из Москвы, а потом улетать с приключениями[99]

Сейчас, снижаясь в сторону грозового фронта, хмуро надвигающегося на Москву, я невольно начинаю примерять ситуацию на ту, давнюю, и нахожу чересчур уж много аналогий. Фронт, судя по радару, обещает накрыть не только Домодедово, но и Внуково и даже Шереметьево. Один к одному как в том памятном рейсе!

Да уж! Знаменитые московские вечерние грозы… сто лет бы вас не встречать! «Гнилой уголок!» – писал о полётах в Москву в своих записках Василий Васильевич Ершов[100].

Старательно обруливая засветки (этот процесс пилоты называют «ковырянием в грозах»), важно не увлечься! Ведь если грозы накроют Домодедово и придётся, поджав хвост, убегать, а топлива для ухода в Нижний уже нет, то, наверное, будет невесело прилететь в Шереметьево и увидеть там такую же гадкую погоду. И – некуда деваться! – придётся лезть под грозу, чтобы сесть, так как без топлива самолёты летают недалеко, а в воздухе ещё никто не оставался.

Но в грозу лезть – это большой риск! В итоге можно действительно «сесть» – не в том смысле, что «приземлиться». Если живым останешься.

И как же хорошо, что сегодня у меня в команде очень сильный второй пилот, которому я могу доверить выполнение многих вещей, освободив своё внимание для оценки ситуации и принятия решений! Видимо, судьба внимательно следит за тем, чем я пишу – после предыдущего полёта с Маргаритой, вторым пилотом-стажером, я написал:

«Сегодня работается непросто – в кабине пусть толковый… извините, толковая, но всё же „курсант“ („курсантка“? ), да и я, проводя много времени в офисе, летаю нечасто. Всё это сказывается, конечно же, поэтому и напряжения в кабине больше, чем если бы я летел с опытным вторым пилотом».

Сегодня у меня и второй пилот опытный (один из лучших!), но и ситуация гораздо «интереснее»! Как в компьютерной игре: прошёл один уровень, переходи на следующий – похожий, но куда более сложный.

А ведь присутствует ещё и фактор рабочего времени – сегодня мы слетали в неблизкий Тиват, значительная часть нормы рабочего времени уже потрачена. Прикидываем: долетим до Нижнего, заправимся, выполним формальности, полетим обратно… Если всё пройдёт без сбоев, то продлённой нормы рабочего времени хватит. А если сбой? А он в свете надвигающегося на Москву апокалипсиса более чем вероятен.

Увы, в таком случае самолёт придется оставить на стоянке и идти отдыхать, доставив нашим пассажирам огромные неудобства, а представителям авиакомпании очередную бессонную ночь. Поэтому-то и не хочется думать об уходе на запасной, но всё равно я попросил Серёгу принять свежую сводку погоду в Нижнем Новгороде и Шереметьево.

В Нижнем она оказалась замечательной, а в Шереметьево – те же условия, что и в Домодедово: сильный порывистый ветер и ливневые осадки.

Поёжился. В логово «Аэрофлота» идти совсем не хочется. В Домодедово… тоже. Но делать нечего – лететь в Домодедово, раз формальная возможность есть, придётся.

По крайней мере мы попытались.

По указанию диспетчера снизились уже аж до двухсотого эшелона[101]. Топливо летит в трубу, а в сторону Москвы мы ещё даже не повернули. Если так и дальше пойдет, то по моим прикидкам необходимость принятия решения об уходе на запасной в Нижний нас настигнет в районе Аксиньино – точки начала конечного этапа захода на посадку в Домодедово.

Становится невесело: над Аксиньино уже не будет простора для выбора вариантов. Слишком уж близко к аэропорту, слишком уж соблазнительно заход продолжить. В случае принятия решения на продолжение захода в Домодедово мы ограничиваем себя уходом в Шереметьево (близкий к Домодедово аэропорт Внуково при таком расположении фронта даже не рассматривается). А в Шереметьево погода тоже может окончательно испортиться – грозовой фронт марширует через Москву с юго-востока на северо-запад.

Как и в далёком 2007 году мне очевиден факт, смешной и грустный одновременно: даже если бы у нас и было побольше топлива, то при той толщине фронта и той красноте засветок, которые, как показывает радар, приближаются к Москве и её аэродромам, это не дало бы ничего. Если грозы накроют, то накроют надолго, даже лишняя тонна керосина не спасёт, лишь раздразнит, потратит рабочее время в напрасном ожидании «окна».

Грозовой фронт мы пересекли безболезненно – Стихия услужливо распахнула ворота, с видом уверенного в себе мастера подарив нам, школярам, фору, добавила ложку оптимизма в бочку наших ожиданий.

Пролетели фронт, оценили обстановку и попросили у диспетчеров курс на Аксиньино, чтобы срезать угол на маршруте и сэкономить немного топлива, которое сейчас как никогда лишним не будет. Получили разрешение.

А дальше были цирк и смех сквозь слезы.

Диспетчер обнадежил, что нам удастся зайти с прямой, появилась сладкая вера, что мы сможем зайти на посадку без лишней траты топлива. Но… при этом он не разрешил нам дальнейшее снижение – фронт встал так, что все вылетающие на юг борты могли пролететь по тому же коридору, по которому мы с юга же и летели в сторону аэродрома. Только вот мы летели высоко, а они низко. Для них некритично, а для нас – весьма…

В итоге, пробившись через сузившийся к Аксиньино коридор, мы обнаружили себя аж на шесть тысяч футов выше нужного нам профиля снижения. Это много, зайти с прямой очевидно не получится – мы очень близко к аэродрому. Более того – навстречу нам, не торопясь, летят очередные два борта, и мы продолжаем переть в горизонте и уходить от нормального профиля всё выше и выше.

Не судьба! Зайти вот так, с пикирования, очевидно не получится – в этой попытке ничего хорошего не будет. Сообщаем об этом диспетчеру.

Диспетчер ничтоже сумняшеся решает помочь нам правым виражом (разворотом на 360 градусов) – стоять на месте мы не можем, в этом у водителей автобусов, конечно же, большое преимущество перед пилотами. Благодаря тому, что мы неплохо подрезали углы, топливо ещё не достигло отметки в три тонны, имеется даже некоторый запас, и мы начали крутить вправо, чтобы снова выйти на Аксиньино…

Давно я так не ковырялся в грозах! Давно так мучительно не ждал разрешения на дальнейшее снижение, которое диспетчер нам никак не выдавал! Об эксперименте с английским пришлось забыть – не до того было, нагрузка уж очень большая.[102] Продравшись через облака, вжимаясь в кресло от болтанки и близких вспышек молний, мы всё же нашли лазейку и снова взяли курс в сторону Аксиньино. Нас немного снизили, как раз настолько, чтобы поддержать соблазн возможностью захода – теперь мы «всего-то» на четыре тысячи футов выше профиля. Теоретически можно выкинуть механизацию, шасси и со свистом устремиться в землю, пытаясь догнать глиссаду, и такой смелый манёвр ещё десяток лет назад считался нормальным… Топливомер показывает три тысячи сто килограммов, и ситуация азартно подстегивает: «Давай, давай! Полоса по курсу! Покажи, какой ты мастер!»

Однако диспетчер надежду-то дал, а вот снижаться не разрешает – навстречу опять летит самолёт! Хочется, стиснув зубы, смеяться над идиотизмом ситуации и материться одновременно. Близок локоток, да не укусишь!

Нервы звенят, но голова всё ещё соображает. Пассажиры уже предупреждены о том, что нам «некоторое время придётся полетать из-за загруженности аэропорта», и скорее всего, учитывая тот антураж, что творится за бортом, сидят себе тихо-тихо…

В очередной раз просим снижение, в очередной раз получаем отказ… И сообщение:

– «Глобус 926», для информации: в Домодедово три борта перед вами ушли на второй круг.

Вот это новость! Спасибо, очень своевременная!

Три борта не смогли сесть – значит, что? Правильно! Лезть туда – очевидный риск, тем более при нашем остатке керосина. По всей видимости, гроза аэродром-таки накрыла шквалом (позже мне рассказали, что и градом тоже), и пытаться сесть в таких условиях может либо герой-безумец, либо тот, у кого не остаётся иных вариантов.

Да ну вас к чёрту!

Молниеносно – взгляд на топливо: три тонны ровно. Взгляд на метеолокатор: Шереметьево накрыт жёлтым цветом. Отметаю вариант с Шереметьево – ненужный риск!

Решено: уходим в Нижний Новгород!

Точка!

– Серёга, доложи диспетчеру: уходим в Нижний!

Объявляем диспетчеру о решении бежать, а тот, как назло, не сразу понимает. У него тоже ситуация не из лёгких – это для нас он один, а у него таких, как мы, много. И все летят как попало, не по схеме – ковыряются в грозах. У диспетчера сегодня тоже совершенно нескучный вечер!

Как это обычно в подобных ситуациях бывает, услышав наше решение об уходе и пользуясь паузой в эфире, экипаж другого борта тоже объявляет об уходе на запасной. Начался эффект лавины.

Диспетчер молчит, приходится Сергею ещё раз сообщить, что нам было бы неплохо получить разрешение на набор высоты и взять курс в сторону Черусти, хотя бы примерный – так как прямо на привод мы лететь не можем из-за засветок. Со второй попытки диспетчер нас услышал, разрешил. Кладу самолёт в глубокий правый разворот, по мере появления на радаре красных пятен оперативно намечаю пути обхода.

Из-за вылетающих на восток самолётов и из-за прибывающих оттуда (оптимисты!) приходится набирать высоту ступеньками. Колбасимся в облачности, из-за засветок выписываем крюк за крюком. Этим исключительно интересным делом я занят с головой, мне совсем не до информации в салон, поэтому прошу Серёгу её сделать. Сергей сообщает пассажирам не самую радостную весть: из-за плохой погоды в Москве летим в Нижний Новгород, приземлимся примерно через полчаса.

Как же хорошо иметь надёжного второго пилота в экипаже, умеющего всё, даже говорить в салон!

Нагружаю Сергея построением маршрута в компьютере, а сам опять ныряю в экран радара, управляя траекторией полёта самолёта через задатчик курса – не хватало теперь опростоволоситься и упустить из виду какую-нибудь особо хитрую засветку!

Наконец, основательно потрепав и удовлетворившись содеянным, Стихия выплевывает наш зелёный самолётик в бескрайнее синее небо. Стоило открыться простору, как «Боинг» замер – болтанка мгновенно прекратилась. Шумит, разбиваясь о стёкла кабины, воздух. Спокойно гудят двигатели. Огромные белые башни облаков клубятся справа – очень красивое зрелище! Но нам с Сергеем не до любования красотами, наша цель – надежно долететь до Нижнего, иных вариантов нет. Согласовываем с диспетчером полёт прямо на Чернуху, чтобы срезать угол на маршруте, и получаем согласие.

Наконец у меня появилось время от имени командира сказать пару слов пассажирам, но сначала я вызываю в кабину бригадира бортпроводников. Аня заходит, я максимально непринужденно, спокойно, с сожалением в голосе сообщаю то, что уже и так понятно:

– Аня, в Москве грозы, мы уходим в Нижний Новгород. Ничего страшного не случилось, будем стараться сделать всё побыстрее. Посадка примерно через двадцать минут. Сейчас я сделаю информацию пассажирам.

Аня кивает головой, уходит. Беру в руку микрофон и вещаю в салон:

– Дамы и господа, говорит командир корабля. Наконец-то и у меня появилось время сказать вам пару слов, а то до этого был несколько занят пилотированием…

Обнадеживаю пассажиров тем, что мы будем делать всё возможное, и это действительно так – ведь никто не заинтересован в задержке. Рассыпаюсь в извинениях и прошу проявить терпение. Благодарю за внимание, кладу микрофон на место.

Серёга обращает мое внимание на то, что на топливомере правого бака загорелась желтая надпись «LOW», означающая, что топлива уже не то чтобы совсем немного, но скоро оно закончится. Вскоре загорается аналогичная надпись и на индикаторе левого бака.

В появлении этих сообщений нет ничего удивительного, так в нашей ситуации и должно быть. Прогноз по топливу говорит, что к моменту приземления в Нижнем Новгороде у нас будет около 1200 кг, это чуть более, чем на полчаса полёта, но всё равно наличие предупредительных жёлтых надписей щекочет нервы.

Пытаемся согласовать полёт прямо на аэродром Нижнего Новгорода, но диспетчер Москвы не идёт навстречу: мол, пересечёте запретную зону. Всё, чем помог – немного подрезал наш путь, спрямив на Сосновское. Конечно, если бы была другая ситуация с топливом, пришлось бы наплевать на все запретные зоны и лететь сквозь них, поимев в итоге огромные проблемы с инспекцией и прокуратурой в случае успешной посадки, но мы, слава богу, такую ситуацию себе не создали. Ушли буквально из-под носа у коварной Фемиды. С правильным запасом топлива – никто не подкопается!

А погода после Черустей – на загляденье! Ни облачка! Атмосфера – парное молоко в холодильнике, самолёт летит как влитой! Совсем не то, что творилось вокруг нашего BNG пятнадцать минут назад.

Готовимся к заходу. Напряжение уже отступило, работаем спокойно, главное не дать спокойствию сбить себя с толку и упустить важные моменты в подготовке самолёта к посадке.

Диспетчер Нижнего Новгорода оказался более уступчив, и перед Сосновским отправил нас прямо к третьему развороту для захода на полосу 18, как мы и хотели. Теперь у нас вообще всё замечательно: погода отличная, самолёт снижается и приближается к цели, топливо есть, ситуация под полным контролем.

Без приключений долетаем до Стригино, возвращаем уставший самолёт на остывающую после жаркого дня полосу. Позволяю лайнеру докатиться до конца ВПП, где мягко притормаживаю и съезжаю по рулёжке налево в сторону перрона. Сергей щелкает тумблером, запуская ВСУ, я внутренне съеживаюсь, ожидая продолжение аналогии с памятным рейсом. Но нет, ВСУ успешно запустилась.

Заруливаем на стоянку, выключаем двигатели…

Снова беру микрофон в руки и делаю объявление в салон. Часть работы закончена, можно позволить усталости на несколько минут растечься по телу… Остаток топлива после заруливания 1160 килограммов. Так сказать, личный рекорд!

А далее нас ждёт напряжённая работа. Звонки в авиакомпанию, вызов представителя на борт, переговоры с аэропортом… Приглашаем посетить наш лайнер пограничников и таможенников – рейс ведь международный. И снова порадовался тому, что со мной в экипаже Серёга – я нагрузил его заботой о заправке и прочей бюрократии, а на себя взял работу с границей и таможней.

Аэропорт – спасибо! – отработал настолько оперативно, насколько это было возможно. После всех необходимых согласований к нам прибыл пожарный расчёт, подъехали два трапа, что позволило начать заправку с пассажирами на борту. Параллельно с нами таким же образом слева заправляют «эрбасик» уральцев, раньше нас совершивший посадку – тоже ушел на запасной.

Пассажиры вели себя молодцом, за исключением пары мужиков, которые нудели хуже избалованных девиц! Один был явно нетрезвым и всё пытался объяснить мне, командиру корабля, что «гроз в Москве на самом деле не было». Забавно, что он тут же добавлял: «Если мы сейчас полетим, то снова будут грозы. Зачем лететь, командир?»

Второй «мужик» возмущался, потрясая смартфоном: дескать, он только что в Интернете вычитал, что заправку с пассажирами на борту надо производить иначе. Я предложил ему написать в авиакомпанию свои соображения, почерпнутые из Интернета.

Некоторые интересовались возможностью «сойти» в Нижнем – они летели далее в Казань, и их вполне устраивал вариант добраться на такси. Я переадресовал их вопрос стражам границы, но те ответили отрицательно – по отдельности растаможить пассажиров и багаж нельзя, только целиком весь рейс.

Суть да дело, но примерно через час мы были готовы вылетать обратно, и это, поверьте, великолепный результат! Помогло то, что мы прилетели одними из первых, поэтому нас и успели обработать так оперативно. По просьбе ЦУП авиакомпании мы заправились с бо́льшим запасом, чтобы не искушать судьбу – погода в Москве не особо улучшилась.

А пока вокруг нас шла суета, один за другим присоседились ещё несколько бортов, в том числе и зелёный собрат, следовавший в Москву из Новосибирска.

Вылетать-то мы готовы, но окончательного разрешения нет. Подошёл к пограничникам:

– Ребят, если у вашей службы нет к нам вопросов, мы можем вылетать?

Пограничник взглянул на меня удивлённо:

– Так аэродром ведь закрылся!

Что значит «закрылся»???

Влетаю в кабину, вызываю по радио «Нижний-Транзит»… И в самом деле аэропорт закрыт – на полосе нашли вспучившуюся бетонную плиту, будут производить ремонт.

– Поня-а-атно… А до какого времени закрыт, не подскажете?

– Предварительно на два часа

Упс. Приплыли!

Опять аналогия с памятным полётом, только тогда подвел самолёт, а теперь – довольно редкий случай! – вспучилась бетонная плита на полосе. Повезло так повезло!

«А ведь кому-то могло и „повезти“ по-крупному – прилететь сюда на запасной на остатках керосина и узнать, что аэродром закрыт», – приходит мне в голову. Да, оказаться в небе в такой ситуации было бы очень невесело! Хороший шанс получить медаль… ну, если президент успеет опередить прокуратуру.

Смех и грех! Я лишь несколько минут назад радостно объявил пассажирам о том, что мы вылетим в ближайшее время. Как же я поторопился! Теперь надо снова брать микрофон и пытаться найти слова, чтобы объяснить сложившуюся ситуацию.

Слова я нашёл:

– Уважаемые пассажиры! Вы, конечно же, будете смеяться, но…

Ситуация сложна тем, что она трудно прогнозируемая. Аэропорт дал задержку на два часа, но мы-то не первый день в авиации… Летали, знаем! Плиту недостаточно уложить обратно, её надо залить раствором, дать время высохнуть… А сначала надо всё организовать: технику, людей. Процесс долгий, никто в аэропорту сейчас не возьмёт на себя ответственность спрогнозировать точное время окончания ремонта.

На первый план выходит фактор рабочего времени, за которым маячит проблема наличия пассажиров на борту, многие из которых уже хотят кушать, курить, да и попросту истомились в тесноте за часы полёта и ожидания. Дети измучились, а родители ещё больше…

Сидеть в самолёте нет резона. Прошу Сергея связаться с авиакомпанией, «провентилировать» вопрос с размещением в гостинице, пограничников прошу связаться с начальством – узнать, как скоро они смогут выполнить формальности, если мы примем решение всех высаживать, а сам выхожу в салон, чтобы лично ответить на вопросы и предупредить разброд и шатания. Наталкиваюсь на пассажира, что был не в себе, он уже немного протрезвел, но всё равно излил на меня все претензии, которые смог найти за это время:

– Что за фашизм? Мы прилетели в свою страну, а вы тут нас держите, не выпускаете!

И так далее, и тому подобное. Остальные пассажиры держались значительно достойнее.

Как обычно, мнения разделились: кто-то захотел уйти с самолёта, кто-то остаться… Кто-то крикнул о необходимости голосования, пришлось повысить голос и ещё раз спокойно, но твердо сказать, что решение будет принято одинаковое для всех – иных правил в данном случае нет.

Если «земля» нас примет, надо будет пройти процесс «растаможки» и пограничного контроля: и людей, включая экипаж, и всего багажа. Для этого надо будет всех отправить на «границу», чтобы формализовать своё возвращение на родину. Багаж с самолёта будет выгружен, пассажиры получат его в аэровокзале.

Надо принимать окончательное решение. Вариантов два: можно сидеть в самолёте следующие пару часов и надеяться, что полосу починят (ну-ну!), либо, основываясь на здравом сомнении в том, что это случится в разумные сроки, начинать процедуры растаможки.

Исхожу из худшей вероятности развития событий, выбираю второй вариант.

…Полосу не починили ни через два часа, ни через пять.

Хочется поблагодарить работников границы и таможни аэропорта Стригино за очень хорошее отношение и стремление помочь. Для них это была не самая привычная ситуация – растаможить чужой рейс, свалившийся как снег на голову, но в итоге мы все оказались в аэровокзале. Сначала увезли пассажиров, а мы закончили формальности, дождались «маршрутки» и тоже покинули самолёт.

Работать представителем авиакомпании бывает очень непросто

В представительстве авиакомпании ожидаемо жарко – в прямом и переносном смыслах. Кроме нашего рейса, в Нижнем приземлились ещё с десяток бортов, в том числе и «эрбасик» братской авиакомпании. Наши пассажиры ждут решения, а рядом толпятся пассажиры другой авиакомпании, периодически пытаясь протиснуться в представительство S7 Airlines – видимо, у нас объясняли лучше, чем у конкурентов.

Очевидно, что остаток рабочего времени не позволит нам улететь в Москву. По правилам, для того чтобы начать новую полётную смену, нам нужен отдых в гостинице (минимум десять часов), который должен обеспечить представитель авиакомпании.

Ох, как же несладко было представителям в тот вечер! Нас-то разместить в гостинице не проблема, а что делать с двумя сотнями пассажиров? В гостинице аэропорта комнат меньше! Повиснешь тут на двух телефонах одновременно…

Пока ждали размещения, я общался с пассажирами, хоть как-то помогая наземным коллегам – всё-таки слово человека в форме имеет вес. Порадовало то, что в своей массе пассажиры вели себя спокойно, вежливо, не кричали, не кидались с оскорблениями, как это часто случается в подобных ситуациях. Я верю, что не последнюю роль сыграла наша открытость – мы постоянно информировали о ситуации, показывали, что мы с ними в одной лодке, лично общались, не прятались в кабине за запертой дверью.

Да, только так и не иначе надо работать в подобных ситуациях!

Наконец около полуночи мы оказались в гостинице. Приветливая женщина на рецепции оформила нас максимально быстро, после чего мы пошли искать кафе в попытке утолить набежавший за эти часы голод.

Давненько я тут не был… пожалуй, с того самого случая, когда заночевал после не раз уже вспомнившегося ухода из-за гроз в 2007-м. Номер мне достался люксовый (я и не знал, что в этой гостинице такие есть), но мои коллеги вспоминали о своих комнатах с улыбкой.

Назад мы тоже улетали с приключениями.

Авиакомпания приняла решение, что для нас работа закончилась – мой экипаж вывезут на утреннем рейсе братской авиакомпании, доставив сюда же коллег, которые завершат эпопею нашего лайнера, вернув его в Москву. То есть отдыхать нам придётся меньше десяти часов, раз мы летим пассажирами к месту отдыха. Да, с точки зрения Минтранса, это законно.

Я было обрадовался скорой возможности оказаться дома… но не тут-то было! Бардак закончился (условно) только для нас, а в Москве локальный апокалипсис всё ещё продолжался. И хоть Домодедово он затронул в меньшей степени, чем Шереметьево, но всё же помучиться пришлось и пассажирам, и экипажам, и всем сотрудникам авиакомпании, управляющими полётами. После сбойной ситуации требуется время, чтобы авиакомпания восстановила нормальное расписание. А для нас сбой вылился в задержку с убытием, которую мы, к сожалению, не в полной мере смогли превратить в сон – поспать удалось не более двух часов, затем нас обрадовали, что надо срочно собираться и бежать в аэропорт, регистрироваться на рейс. В итоге очень долго сидели в аэровокзале в ожидании прибытия самолёта и оказались в Москве лишь около десяти часов утра.

Когда после очень медленной процедуры регистрации, которую пришлось, как и всем остальным пассажирам, отстоять на ногах, я зашёл в зелёный «эрбасик», эмоции мои били через край:

– Девчонки, как же я рад вас видеть!

Родная авиакомпания выделила мне перелёт в бизнес-классе, правда, сон уже был поломан, так до дома и не поспал.

Совсем не скучно закончился очередной жизненный отрезок, но я и не думаю жалеть том, что скучать не пришлось. Серёге полёт подарил полезный опыт, да и мне тоже. Мы неплохо отработали, а чтобы в следующий раз отработать ещё лучше, пока летели в Москву скрупулёзно обсудили нюансы этого полета.

Да уж… Разбавил так разбавил свою офисную рутину! Как раз настолько, чтобы перед отпуском сполна прочувствовать вкус романтики своей основной профессии, ставший уже было забываться.

Дайте двигателю воду!

Давайте отдохнем от грозовых пилотских будней, расслабимся и поюморим о журналистах, шлепающих фотографии «кукурузника» поверх статей о гиганте A-380!

Тематическая ветка на интернет-форуме на сайте aviaforum.ru начинается с чудесного указания прошлого руководителя «Росавиации» Г. Н. Курзенкова о запрете фривольного общения с представителями прессы приближенным к гражданской авиации сотрудникам. В итоге с журналистами стали общаться все, кому ни попадя, и понеслось. Ветка очень быстро стала обрастать опусами «экспертов» от авиации.

Посмеёмся вместе?

Как известно, представители второй древнейшей профессии не очень-то задумываются о том, что выдают на публику. Особенно, если пишут жареный материал по сложной теме, в которой абсолютно не разбираются. А их редакторы по сути своей такие же журнализды, так как не читают то, что публикуют.

Излюбленным делом для средств массовой информации, публикующих информации о том или ином событии, является снабжение статьи абсолютно «левой» фотографией… Как будто их в Яндексе забанили, а без него очень сложно найти картинку с правильным самолетом.

В статье очень плохо раскрыта роль авиакомпании «Аэрофлот» (чей А-320 изображён на фото) в том, что Ил-76 «Волга-Днепр» избежал взрыва.

Давайте же окунемся в перлы, расплодившиеся на просторах тырнета.

Начнём с разминки.

«Как сообщил ранее источник в авиакомпании, потерпевший аварию самолёт проходил капитальный ремонт в прошлом году и находился в хорошем состоянии. Им управлял опытный пилот, совершивший более 17 тысяч налётов».

Лётчик-налётчик! Ни разу не был пойман. Куда смотрят в полиции?

Новый метод выполнения вынужденной посадки:

«… совершил вынужденную посадку, упав в ущелье. Экипаж успел катапультироваться».

От обычных журналистов не отстают и те, кто сочиняют для сайтов авиационных. Например, Авиа.ру:

«…Как установило расследование, почти полуметровая деталь не была прикреплена к самолету должным образом и вызвала повреждение шасси французского лайнера.

Именно обломки шасси, попавшие в реактор самолета, вызвали утечку топлива и, как следствие, аварию».

На это участник ветки шутит: «Всё логично. Самолёт реактивный? Значит, реактор должо́н быть. А то чем ему реактировать?»

Выяснилось, что это не журналист наш, авиационный, придумал про реактор. Статья изначально была опубликована на Газета.ру, что на мой беспристрастный взгляд не снимает ответственности с редакторов портала, мимикрирующего под авиационный!

Reacteur – это-таки реактивный двигатель в переводе с французского. Статья изначально была опубликована во Франции. Не стреляйте в переводчика, он переводит, как умеет!

Однако российские коллеги тоже не отстают. Ещё и уважаемого человека подставили:

«В заключение остаётся назвать ещё одну весьма любопытную цифру, озвученную Героем Советского Союза Гургеном Карапетяном. Как показали исследования, для полноценной подготовки к выполнению всех задач, характерных для вертолётов, формирования способности благополучно выйти из любой экстремальной ситуации в полете лётчик должен иметь налет более 50 000 часов.

Не имея такой натренированности, как гласит авиационная мудрость, с небом на «ты» разговаривать не рекомендуется.

Примеров того, чем заканчивается «панибратство» с небесами, более чем достаточно, и подавляющая их часть имеет очень печальное окончание».

Получается, чтобы стать профи надо иметь пятьдесят тысяч часов? Грусть. Печаль. Тоска Годам так к ста, пожалуй, мне получится набрать… Значит, пока что придётся летать «в панибратстве с небесами», надеясь, что пронесёт!

Не распустились, понимаешь!

А здесь во всём виноват прокурор, ибо с его слов записано верно:

«В аэропорту «Ульяновск-Восточный» в пятницу утром совершил аварийную посадку пассажирский самолет авиакомпании «Авианова» со 132 (по другим данным – 136) пассажирами. При взлёте у лайнера не закрылись подкрылки. Никто из находившихся на борту не пострадал.

«Во время взлёта экипаж обнаружил, что у самолета не закрылись подкрылки», – сказал представитель прокуратуры».

Подкрылки – новое слово в конструкции самолета!

Однако они не закрылись или не раскрылись? Вот здесь пишут следующее:

«В Ульяновске сел самолёт с нераскрывшимися закрылками».

Что уж там, давайте уж с «нераспустившимися». Так веселее!

А вот теперь я действительно начинаю бояться летать (тем более что у меня нет 50 000 часов). Боги! Я ведь никогда не делаю расчёт герметизации перед полетом! Я должен был уже несколько сотен раз «рухнуть»!

Эти парни – герои! Они «парили над землей», не имея на борту «расчёта герметизации». А если температура?

«Как нам удалось узнать, перед тем, как отправиться в рейс, пилот не проверил, есть ли на борту расчёт герметизации – специальное оборудование, из-за которого в салоне всегда определенная температура. Если его нет, на борту может случиться разгерметизация и самолёт рухнет. Но о том, что нужная установка отсутствует, пилот узнал только тогда, когда уже парил над землёй. Поэтому и решил срочно поворачивать обратно»

Обсуждение этой записи на сайте kp.ru доставляет много радости.

«Я летаю на таком же «Боинге», правда, в другой авиакомпании. У нас тоже регулярно случаются происшествия, а поделиться не с кем. Дайте адресок куда вам писать!

Вот вчера, например, у нас почти перед посадкой вода в туалетах закончилась. Хорошо, что на снижении в туалет ходить нельзя, а то пассажиры бы все сортиры загадили, самолёт отмывать бы пришлось, обратный рейс бы задержали. Ужос!»

В пресс-службе транспортной прокуратуры, видимо, начитались темами про «нераскрышиеся закрылки» и «подкрылки» и выдали перл:

«…при заходе на посадку не открылись элероны левого крыла. После захода на второй круг элероны открылись».

Слава богу, хотя бы элероны открылись!

(Элеронами самолёт управляется по крену. Они не открываются. Они отклоняются).

Данный инцидент (как и в случае выше) был связан с невыпуском закрылков. Не самая страшная ситуация, поэтому и технические тонкости обывателю не нужны (элероны, закрылки, подкрылки – да какая разница!), главное – достигнуто, обыватель устрашён! Задача выполнена, гонорар в кармане.

Комментарий участника ветки на авиафоруме под ником Pit:

«ИМХО страшно не то, что элероны не раскрылись, а то, что организация, следящая за соблюдением законов в авиации, в этой самой авиации, судя по цитатам, разбирается как заяц в артиллерии…»

Небо. Самолет. Пчёлы

Следующая поучительная история являет собой готовый сценарий блокбастера ничуть не хуже последнего «Экипажа» (надеюсь, что последнего в том смысле, в котором его употребляют пилоты).

«Пчёлы ворвались в бизнес-класс самолёта «Боинг-757» авиакомпании «Якутия», следовавшего из Благовещенска в Москву. Насекомые вырвались из контейнеров, которые по просьбе одного из пассажиров на борт пронёс заместитель директора аэропорта Благовещенска Анатолий Смирнов. По имеющимся сведениям, экипаж не знал о наличии пчёл в самолёте…

Когда пчёлы были погружены в «Боинг», они спали, а как только самолёт начал набирать высоту, насекомые, вероятно, ощутили перегрузки и начали паниковать. Они вырвались из контейнеров и стали летать по салону самолета; несколько пчёл даже залетели в кабину пилотов, однако лётчики сохранили спокойствие и смогли продолжить полет.

Ловить пчёл пришлось стюардессам. Сотрудницы «Якутии» начали бегать по бизнес-классу, пытаясь загнать насекомых в закрывающийся отсек самолета. В итоге бортпроводницам удалось справиться с пчёлами – медоносные насекомые оказались закрытыми в отсеке, дверь которого на всякий случай заклеили скотчем.

Пчёлы благополучно долетели до Москвы, где их после приземления обработали ядом.

Большинство членистоногих пассажиров «Боинга» погибли, однако несколько пчёл всё же остались в живых и даже сумели долететь до Испании, конечного пункта назначения самолёта.

Во время вынужденного общения с пчёлами пассажиры «Боинга» не пострадали».

Фильм подходит к концу. Все живы, обнимаются, целуются и плачут. Пилоты готовятся к следующему рейсу, но еще не знают о том, что где-то внутри, по нераскрывшимся еще подкрылкам расползаются испанские змеи, принесенные на борт директором аэропорта…

То была разминка. А вот теперь – $@#@ц[103] конструкторской мысли! Шедевр!

«Торможение бывает двух сортов: аэродинамическое, когда стабилизатор не установлен во взлётное положение (уже гениально! – прим. автора), или же торможение колёс, – объясняет лётчик-испытатель Владимир Герасимов, пилот 1-го класса, который много лет проработал в Министерстве гражданской авиации и Госавианадзоре СССР и расследовал многие авиакатастрофы.»

Правило журнализда номер раз: очень важно завалить читателя авторитетом интервьюируемого.

«Странное поведение пилотов Як-42, когда один из них зачем-то якобы тормозил машину на взлёте, не могло стать причиной катастрофы, считает и старший научный сотрудник петербургского Института проблем машиноведения РАН, кандидат физико-математических наук Виктор Кулагин.

– К падению самолета под Ярославлем, – говорит он, – могло привести редкое и малоизученное явление – срыв компрессора двигателя…»

Видимо, упомянутый выше лётчик-налётчик сорвал компрессор и убежал в пункт приема металлолома.

«…возникающий из-за стечения обстоятельств природного характера.

– Медленный разгон был не от того, что тормозили, – говорит Кулагин. – Не было тяги в двигателях, хотя они ревели и был полный газ, как и положено при взлёте.»

Не было тяги, несмотря на то, что ревели!

« – Топливо подается по максимуму, двигатель, что называется, „ревёт“, а тяги нет, – объясняет Кулагин. – Потому что компрессор, который питает кислородом турбину, крутится, но не подаёт воду в турбину. Вернее, подаёт, но очень мало».

Крутится, но не подаёт воду в турбину! Вернее, подаёт, но, зараза, очень мало!

А двигатель ревёт! Белугой! У-у-у!

А тяги нет! Реактор стоит! Компрессор-то – сорвали!!!

Товарищи пилоты! Не издевайтесь над двигателем! Дайте ему воды, чтобы не ревел!

А за подобные заголовки надо пожизненно отлучать от клавиатуры:

«Что ж, на этот раз обошлось без жертв… но сколько авиакатастроф закончились трагедией?»

Эй, писаки! Все до единой катастрофы закончились трагедией! Событие же, случившиеся в Нижнем, катастрофой не является.

«Нас предупредили – будем тормозить деревьями»

Просто прочитайте:

«Бортпроводник с дрожащим голосом сообщил, что не открывается одна из тормозных закрылок. И посоветовал нам пригнуться при приземлении головами вниз и не двигаться до дальнейших инструкций. Сообщил также, что самолёт, скорее всего, в данной ситуации будет тормозить деревьями», – рассказал пассажир «Боинга».

Мужчина, находившийся на борту лайнера, позднее рассказал журналистам, что при посадке на самолёт спросил у бортпроводника, всё ли в порядке с самолётом, поскольку «раздавался не характерный звук при запуске двигателей». «Звуки были около 20 минут, пассажиры стали задавать вопросы, почему мы не отправляемся?»»

Во всем виноват бортпроводник. Он не послушал пассажира, и странный звук двигателя спровоцировал неоткрытие одной из «тормозных закрылок» (кстати, что это?).

Закончилось всё конечно же хорошо. Тормозили бетонными плитами (теми, что лежат на ВПП).

Деревья не пострадали.

А вот не надо нарушать ограничения по высоте! Так и с МКС можно столкнуться!

«Возбуждено уголовное дело по статье „Нарушение правил полётов или подготовки к ним“. Су-30 выполнял полет по маршруту и разгон до максимальной приборной скорости на высоте трёх тысяч километров в простых метеоусловиях.»

Ребята, а вы в курсе, что за разглашение секретных тактико-технических данных можно сесть надолго?

Где-то от трёх до восьми тысяч лет.

Мои земляки отличились:

«Самолёт АН-2, который выполнял плановый рейс по полету над лесами Горного Алтая, совершил вынужденную посадку недалеко от посёлка Платово. Об этом сообщает РИА Новости со ссылкой на источник в транспортной прокуратуре Западной Сибири.

Причиной нештатной ситуации стал отказ одного из двигателей. При посадке Ан-2 никаких повреждений не получил.

В данный момент члены экипажа заняты ремонтом вышедшего из строя двигателя».

Проблема в том, что на самолёте Ан-2 один двигатель.

Старая бородатая история. Пилот Ан-2, юморист, при заходе на посадку доложил: «Ан-2, четыре крыла, один двигатель, разрешите посадку» – что диспетчером было расслышано, как «Ан-24, работает один двигатель». Соответственно, встречали «с оркестром» и прочими атрибутами аварийной посадки.

Верить или нет – не знаю. Но всякое бывало!

Еще один сценарий для фильма

« – Минут через тридцать после взлета, когда мы набрали высоту, самолёт резко затормозил. Как трамвай…»

Дзинь-дзинь!

«…даже подкрылки открыл. Видимо, включили систему экстренного торможения».

Да пиши уж всю правду – стоп-кран сорвали.

«По салону забегали взволнованные стюардессы. Всех заставили пристегнуться, при этом проверяли, чтобы ремни плотнее прижимали пассажиров к сиденьям. Мы явно готовились к аварийной посадке!»

Но когда снизились, по мнению пассажира Петрова ситуация нормализовалась:

« – Нам даже бутерброды раздали. Правда, без кофе. Командир экипажа запретил раздавать горячие напитки.»

Позже, непосредственно перед посадкой Петров пошёл в конец салона и увидел подозрительное:

«…стюард сливал из термосов кипяток».

Петров проявляет гражданскую позицию:

« – Нам не раздали, чтобы не облились во время аварийной посадки?»

Ответа на свой вопрос Петров не услышал…

Финалочка:

«Как сказал наш собеседник, если бы подобное произошло не на Sukhoi Superjet-100, а другом типе самолета, экипаж представили бы к государственным наградам».

Здесь мне пришлось вытереть слезу. Сколько наград прошли мимо за карьеру…

А вот скромная статья о настоящих героях:

«Аэропорт Якутск принял на экстренную посадку самолёт Airbus A-330 авиакомпании «Аэрофлот», выполняющий рейс Петропавловск-Камчатский – Шереметьево (Москва). Причиной посадки послужило резкое ухудшение состояния здоровья пассажирки. Благодаря чёткой работе наземных служб аэропорта Якутск экстренная посадка самолёта была совершена успешно.

Пассажирке силами медпункта аэропорта Якутск была оказана неотложная помощь, далее каретой скорой помощи она была доставлена в медучреждение г. Якутска».

Благодаря работе наземных служб! Ну а пилоты же… Ну, просто посидеть пришли. Правда, нет и ничего необычного в подобной посадке, но писать же о чём-то надо, так?

«МК» возвращает себе первое место в гонке за лидерство среди альтернативно одарённых изданий:

«Сергей Донцов с соратниками планируют сделать еще одну, более дорогостоящую экспертизу по влиянию деятельности аэропорта на окружающую среду, жизнь и здоровье граждан.

– В иске указано: самолеты, пролетая на низкой высоте, сбрасывают перед посадкой остатки лишнего топлива. Это делается в целях безопасности, об этом вам скажет любой специалист. В ясные дни прекрасно видно, как за самолетом, который идет на посадку, тянется шлейф из керосина, грязи и пыли. Всё это осаждается на нашей территории. Это доказуемо, нужно только взять различные пробы почвы и воды. Такую экспертизу уже делали – правда, давно, тогда в пруду у нас нашли авиационный керосин, превышающий всякие нормы. А ведь там купаются жители поселка».

Ага! Всё так и есть, как специалист говорю – открываем краник и сливаем остатки! Смотрим: где там Сергей Донцов? И прямо из двигателей сливаем, через «выхлопную трубу».

Вместе с излишками воды.

Тем временем «Комсомолка» вырывается вперёд на целый корпус.

Это самое важное, судя по заголовку

«На чартерный рейс «Оренбургских авиалиний» из Петербурга в египетский Шарм-эль-Шейх зарегистрировались полторы сотни пассажиров. Вылет отложили на двадцать минут. В половину пятого «Боинг 737—800» вырулил на взлётно-посадочную полосу, улыбчивые стюардессы закрыли багажные полки, прошли по рядам, проверили ремни безопасности и сами расселись.

Командир воздушного судна запросил и получил добро у диспетчеров».

Какое добро – злато, сребро?

«При разгоне в кабине заревела сигнализация. Датчик показывал неисправность двигателя.»

Дайте же, наконец, воды двигателю, изверги!

«До края полосы оставалось приличное расстояние. Командир мгновенно оценил ситуацию.

– Экипаж связался с диспетчером аэропорта и потребовал прекратить операцию взлета, -…»

Слава богу, до края полосы еще было приличное расстояние. Диспетчеру ведь ещё в Кремль надо позвонить, прежде чем разрешить пилотам прекращение взлета.

«… – пояснила корреспонденту «Комсомолки» пресс-секретарь Пулково Анна Федосеева.

Самолет резко затормозил, полосы для остановки хватило. Покатавшись по рулежным дорожкам, «Боинг» «припарковался» у терминала».

Они еще и по рулёжкам покатались!

«Пассажирам объяснили форс-мажор технической неисправностью и отправили в здание аэропорта.

Рейс R2 9627 задержали на шесть часов. Наземные службы осмотрели самолёт. В половину одиннадцатого объявили повторную посадку. Со второй попытки «Боинг» благополучно оторвался от полосы и взял курс на Египет.

– На расписание остальных рейсов задержка с бортом «Оренбургских авиалиний» не повлияла, – уточнила Анна Федосеева. – Взлётно-посадочная полоса не пострадала.»

ВПП не пострадала! Повезло!

Я мычал и плакал!

«Пассажирский самолет совершил аварийную посадку в аэропорту Симферополя. Шасси отказалось убираться…»

Вот вредина!

«…и командир принял вполне ожидаемое решение вернуться в Кольцово. Вот только перед этим ему пришлось полчаса ходить кругами вокруг да около с единственной целью – облегчиться».

Перед полетом надо облегчаться, товарищ командир! А Кольцово – это вообще-то Екатеринбург. Как с этим связан Симферополь? Астрологи, на помощь!

«Для посадки самолета на полосе пришлось сделать коридор из пожарных машин, но для безопасности борт всё же садился с пустым неисправным двигателем. Для выработки топлива самолёт кружил в небе около 20 минут».

Гестаповцы! Дайте ж наконец двигателю воду!!! Он уже опустел и сломался!!!

Ruslavan на ветке обсуждения цитирует очередной перл:

«По словам экспертов… стойки шасси являются расходным материалом на любом авиалайнере. Возможно, техслужбы просто вовремя не заменили их на этом самолете.»

Чорт, вечно их надо контролировать! То прокладку не поменяют, то стойку шасси. Расходный материал, понимашь.

Пойду, колесо попинаю.

Эксперды высказались по поводу аварии МиГ-29 под Кущёвской:

«По информации LifeNews, самолёт принадлежал учебной авиационной базе станицы Кущевской.»

Это Россия, детка! У нас в каждой станице своя авиабаза. Пусть и учебная.

«Эхо Москвы» вторит:

«Истребитель МиГ-29 на Кубани, по одной из версий, был сбит птицей».

Секретное оружие. Тс-с!

Разрешите закончить сей опус анекдотом. Заболела стюардесса. Пилот вызвал свою знакомую журналистку и говорит ей:

– Замени стюардессу, пожалуйста. Я заплачу́.

Она согласилась. Перед взлётом пилот попросил «стюардессу» объявить о взлете.

Журналистка с привычным азартом:

– Шок! Сенсация! Самолёт сейчас взлетит в воздух!

Срочно. Дайте. Воды. Двигателю!

Чита

31 июля 2015 г.

Конец июля ознаменовался для меня событием… нет, так слишком сухо. СОБЫТИЕМ ознаменовался для меня конец июля! Я слетал в Читу!!!

Почему так много пафоса? Что такого необычного в том, чтобы слетать в Читу? Это что, Чикаго или Лас-Вегас???

Для рядового пилота нашей авиакомпании – да ничего особенного! Рейс ежедневный, поэтому шанс слетать туда довольно-таки высок, тем более что в отличие от Улан-Удэ в Читу «Глобус» летает круглый год. Многие побывали там уже много раз, но по статистике именно Чита этим летом выбилась в лидеры топа заявок от пилотов на выполнение рейсов.

А для меня, офисного пилота, этот рейс стал лишь третьим посещением Читы. В 2009 году я открывал столицу Забайкалья для «Глобуса», а в следующий раз побывал в ней лишь в мае 2011 года. И вот, четыре года спустя, я снова слетал в Забайкалье.

Хотя…

Постойте! Однажды я оказался в Чите между этими датами – прилетел на запасной, так как Улан-Удэ, куда мы в общем-то собирались, не принимал из-за тумана. Однако в том рейсе я был проверяющим, за штурвалом не сидел, поэтому посещение Читы можно не засчитывать. Да и простояли мы тогда на перроне не более двух часов, после чего улетели в Улан-Удэ.

Не я был инициатором июльского рейса. Мой друг Наиль Габитов, второй пилот, один из тех, с кем мне очень нравится летать в силу его толковости, предложил сравнить читинские буузы с моими любимыми улан-удинскими, и это стало хорошей мотивацией согласиться.

Рейс из Москвы в Читу ночной. Это минус. Ночью нормальные люди спят. И нам тоже спать хочется, но…

В Чите пилота ждёт суточный отдых. А вот это уже плюс! Пять с половиной часов ночного полёта можно и потерпеть, тем более что путешествие начинается в десятом часу вечера по базовому московскому времени. Такие рейсы значительно легче переносятся нежели разворотные ночные барнаулы, оши или красноярски. Там полная жо… кхм, там посложнее будет.

Налёт на этом рейсе неплохой, что не может пилота не радовать – ведь оплата напрямую зависит от налёта. Туда-сюда за три дня получается почти тринадцать часов полётного времени (не путать с рабочим!). Четыре с чем-то часа в сутки – это выше среднего.

«Глобусовские» пилоты не избалованы курортами Турции и Испании, которые для пилотов некоторых других авиакомпаний являются бесплатным приложением к работе, поэтому ещё одна плюшечка рейса в Читу, возможность посетить спа-центр, находящийся прямо в гостинице, где мы останавливаемся, является приятным бонусом. Да и попросту говоря, в этом рейсе можно развеяться от назойливой череды сочей-краснодаров-петербургов.

Неудивительно, что рейсы в Читу и Улан-Удэ пользуются стабильным спросом среди пилотов.

У меня есть ещё одна причина, по которой я выделяю этот рейс. Не знаю, насколько со мной будут солидарны коллеги, но я выделяю Читу тем, что там удобно выполнить радующий душу заход, зовущийся визуальным. Обычно пилоты выбирают заход по ИЛС: прилететь с запада, облететь аэродром южнее, углубиться в горы километров на двадцать, затем развернуться и, прицелившись издалека, выполнить посадку. Плюс такого захода очевиден: летишь дольше, заработаешь лишний рубль за налёт.

Есть нюанс: из-за распложённых рядом с аэродромом гор угол наклона глиссады несколько больше обычного, поэтому заход чуть-чуть, но сложнее, чем в «стандартном» Домодедово. Кроме того, луч, формирующий глиссаду (по нему самолёт снижается на заключительном этапе захода), отражается от гор и на большом удалении работает неустойчиво. Если как обычно включить автопилот в режим захода, то самолёт в снижении начнёт ходить то вверх, то вниз, повторяя ухабы читинской глиссады, пока луч не выйдет из зоны помех. Такое поведение самолёта весьма неприятно, особенно в болтанку при полёте в облачности.

Визуальный же заход в Чите хорош тем, что нет необходимости выписывать длинную схему. В хорошую погоду, увидев аэродром, ты получаешь разрешение строить заход так, как тебе заблагорассудится, и летишь по кратчайшему расстоянию, опираясь на собственное зрение.

Как на заре авиации!

Конечно, подсказками в виде приборов пользоваться не возбраняется, даже приветствуется, и в руках умелого пилота подобные заходы действительно повышают эффективность авиаперевозок: для пассажиров экономят время, для авиакомпании – время и деньги, и… лишают экипаж части зарплаты, так как время полёта уменьшается. Что, как вы понимаете, для авиакомпании тоже эффективно.

Последний фактор становится непреодолимым демотиватором для пилотов вкупе с тем, что подобные заходы требуют хороших навыков ручного пилотирования – криво выполненный заход может обернуться последующей нервотрёпкой в виде «расшифровки» и «задушевной беседе» с начальством на том самом ковре. Промоют тебе мозги максимально ласково, да ещё и премиальной надбавки лишат. А при этом ты ещё и налетал на десять минут меньше… В общем, нет у пилота мотивации выполнять подобные заходы – куда ни кинь, везде материально проигрываешь, при этом возрастают шансы на вызов на ковёр.

Тем не менее оба прошлых раза я выполнял в Чите визуальные заходы, экономя примерно десять минут в сравнении с заходом по ИЛС. А когда мы прилетели сюда на запасной, командир выбрал заход по ИЛС, что позволило мне, сидевшему в кресле наблюдателя, увидеть своими глазами «танцы» на читинской глиссаде.

Да уж-ж-ж! Если об этом факторе не знать, то заход по ИЛС (особенно в хмурую погоду) может потрепать нервы! Но экипажи уже давно летают в Читу и проколов не допускают.

Вот и сегодня, идя на рейс, я мозгую: как именно будем выполнять заход? Как полетим? Стоит дилемма: с одной стороны мне хочется посмотреть, чему научился Наиль, а с другой – сидя на должности, я летаю редко, и мне так не хочется терять прекрасную возможность выполнить визуальный заход! Потешить своё пилотское эго.

В итоге я решил нагло воспользоваться служебным положением, и, поздоровавшись в штурманской комнате с Наилем, честно предупредил:

– Наиль, извини, брат, но в ту сторону полечу я.

На что мой друг со всей своей башкирской вежливостью предложил уступить роль пилотирующего пилота и в обратном рейсе тоже. Но с этим я решил погодить, так как мне хотелось посмотреть его в работе.

Последний день июля выдался нескучным.

Для начала мне пришлось пробиться через пробку возле аэропорта Домодедово, от которой я уже отвык. Дорожники сняли «буйки», разделяющие потоки машин на тех, кто едет прямо в аэропорт, и тех, кто поворачивают направо и далее, через переезд, едет в Авиагородок. Конечно же всё вернулось на круги своя – московские хитро… опые дачники стали выстраивать три дополнительных ряда, поворачивающие направо.

Чуть позже выяснилось, что я мог и не торопиться, не костерить любителей поклониться грядкам. После того как я прорвался в терминал, пришлось ждать прибытия борта под наш рейс. В район аэропорта он прилетел рано, а вот перед посадкой ему пришлось полетать… На тот момент я не придал данному факту значения, так как это обычная для Домодедово ситуация утром и вечером – во время интенсивного прилёта и вылета.

Однако причина его задержки очень скоро повлияла и на нас.

Нюансы подкидывались по одному. После запуска «земля» сообщила, что из левого двигателя якобы капает масло, несколько капель в минуту. Если так, то потребуется выключение двигателя и проведение технического осмотра. Двигатель придётся раскапотить, показав внутренности любопытствующим пассажирам. А вот это уже серьёзный нюанс… Если им не объяснить, что происходит, то и до появления паникёров недалеко, а мне совсем не хочется заиметь таковых перед долгим ночным полётом.

Беру в руку микрофон и максимально спокойным тоном сообщаю, что после запуска было выявлено подозрение на неисправность. Ничего серьёзного нет, но правила требует, чтобы мы выключили двигатели и провели осмотр. Надеюсь, что займет это не более пятнадцати минут, сожалею о задержке и причинённых неудобствах.

Сообщили диспетчеру. Попросили трап. Выключились. Доложили в авиакомпанию, ждем специалистов.

Пришли специалисты. Осмотрели двигатель. Подогнали трап. Зашли к нам в кабину, сказали, что на масло это не похоже, с ним всё в порядке. Возможно, что вода где-то скопилась. Меня это удивило: откуда там взяться воде в столь сухой день? В конце концов мы решили сделать контрольный запуск под надзором спецов – те будут стоять снаружи и смотреть, не начнётся ли капанье снова.

Опять беру микрофон. Коротко рассказываю пассажирам о предстоящем шоу, чтобы повторное выключение двигателя не вызвало появления паникёров.

– …у нас всё хорошо, тем не менее, чтобы убедиться однозначно, мы сейчас закроем двери, снова запустим двигатель, проконтролируем его работу. Если всё будет в порядке, то после этого двигатель выключим, снова подгоним трап, оформим необходимые бумаги, затем закроем двери и вот тогда уже начнём наше долгожданное путешествие.

Закрыли дверь. Отогнали трап. Запустили двигатель. Техник сообщает, что всё идёт хорошо.[104]

Выключаем двигатель, подгоняем трап. Открываем дверь, запускаем техника. Ждём, пока он оформит запись в бортжурнале, подтверждающую проведённые работы и исправность самолёта. Пока тот записывает, интересуюсь у старшей проводницы, как там наши дорогие и уважаемые? Говорит, что на удивление все спокойно сидят, никто не вскакивает.

Бумаги оформлены. Снова беру микрофон и радую пассажиров информацией о том, что мы наконец-то отправляемся…

Наивный Денис Сергеевич!

Пока возились с этими выключениями и включениями, один из бортпроводников обмолвился, что в Домодедово сегодня приземлился самолёт без шасси. На тот момент для меня это стало открытием, но ещё большим открытием стало (чуть позже) то, что случилась эта посадка за весьма приличное время до того, как мы начали запуск! Но никакой информации об этом и о возможной задержке у нас не было.

Мы снова запустились и, пока делали положенные после запуска процедуры, услышали ответ диспетчера на вопрос наших коллег из «Сибири»: «Вы примерно номер пятнадцатый в очереди».

О как!

Услышать эту информацию перед началом выруливания было весьма неожиданным! Очень интересно, какой же у нас номер? Ведь не может быть такого, что кто-то пятнадцатый, а нас пропустят без очереди?

Стало очевидно, что рулить нам придётся медленно и долго.

Руление не обошлось без приключений. В Домодедово существует правило: самолёты рулят за машинами сопровождения. Всегда. Даже в отличную погоду.[105] Но, видимо водитель нашей машины сопровождения был не местный, так как два раза пытался увести нас не туда, не по тем рулёжным дорожкам, которые указал нам диспетчер. И оба раза мы честно не поддались на этот соблазн!

Ну мог ведь попросить нас дорогу показать, да?

А может быть, он просто запарился. Это мы свежачком рулили в святом неведении о том, что происходит, а аэропорт-то бурлил уже не первый час. Водителям машин сопровождения тоже приходилось несладко!

Наконец мы подрулили к Танго 2, магистральной рулёжке, идущей вдоль полосы, и увидели захватывающее зрелище многочисленных НЛО, выстроившихся в цепочку. Нет, конечно же, никакие это были не НЛО, а самолёты, со включенными посадочными фарами заходящие на посадку на единственную работающую полосу 32 правую.

Рулить по Т2 нам долго не пришлось – практически сразу же мы уткнулись в хвост краснокрылому «Суперджету» и остановились. Стало очевидно, что в ближайшие полчаса мы не улетим точно.

Беру микрофон и сообщаю новость пассажирам.

Представляете? В самый пик разлёта и прилёта, когда даже при двух работающих полосах возникают задержки, одна из полос полностью выпала из работы, и весь трафик взвалился на оставшуюся. Перед нами скопилось четырнадцать бортов на вылет и неизвестно сколько в воздухе! И хорошо, что гроз нет!

Кто там на днях мне писал, что, дескать, работа линейного пилота – это езда по рельсам, любая домохозяйка справится? Да и не пилоты вы, а операторы!

Хех. Этого писателя стащить бы с дивана, да в самолёт посадить!

Принимая решение на вылет, мы с Наилем отказались от от дополнительных четырёхсот килограммов керосина, что авиакомпания предложила нам сверх необходимого топлива, что уже включало в себя приличную «экстру» для уменьшения заправки в Чите на обратный рейс в Москву. Если бы мы знали о том, сколько времени придётся проторчать в очереди на вылет, то от них отказываться бы, возможно, не стали.

Приземлившаяся «Люфтганза» зачем-то поторопилась освободить полосу после посадки на рулёжке В5 и уткнулась носом в очередь на Т2. Ни проехать, ни протолкнуться у неё не получалось, пока диспетчер не сообразил придержать борты, ползущие в очереди, и дать «Люфтганзе» коридор, чтобы та проскочила с Т2 на рулёжку H4. Но это случилось далеко не сразу.

Немцы минут двадцать стояли с включенными фарами, ослепляя рулящие по Т2 борты. Более того, они остановились перед чертой, которую после освобождения полосы обязаны были пересечь полностью, оставив её позади лайнера (иначе самолёт не считается освободившим полосу, он создает помехи курсовому лучу ИЛС). Хвост самолёта всё это время находился в опасной близости к ВПП. Хорошо, что это был короткий А-320, а не Б-777 или А-340.

Не думал, что педантичные немцы на такие ляпы способны.

Ан-26 попросился взлететь от рулёжки В7, диспетчер разрешил ему срулить на неё и скомандовал ждать. После чего взлёт «антону» долго не разрешали, пока пилот не взмолился о том, что у них греется двигатель.

Стоим… Все стоят, и мы стоим. Все стоически ждут, и только рулящий чуть впереди нас «Трансаэро» блажит о том, что ему срочнее всех надо лететь – мол, кончается топливо. Как будто у других самолёты работают на воздухе!

Кто-то бросает в эфир: «Хватит ныть, будь мужчиной!» «Трансаэро» что-то неразборчиво бурчит в ответ.

А чего бурчать? Все находятся в равных условиях. Нет топлива – рули обратно на стоянку! Мы с Наилем улыбаемся и вспоминаем наши четыреста кэгэ, от которых мы отказались. Сейчас мы поглощаем «экстру», ситуация терпимая, однако сколько ещё стоять-то? На Б-737 расход в час на земле составляет примерно семьсот килограммов. Что-то мы уже спалили на запусках, на рулении и продолжаем палить, ожидая очереди на взлёт. Эдак мы и «экстру» спалим! Так и подмывает выключить один двигатель и рулить на одном, но такой процедуры в нашей авиакомпании не предусмотрено.

Борты не могут уходить в небо один за другим – выруливание и взлёт требуют времени, поэтому диспетчеры стараются работать «пачками» – посадить несколько, затем, если позволяет удаление до очередного заходящего на посадку борта, выпускают один или два на вылет. И снова сажают лайнеры – прибывающие борты имеют приоритет, а те, кто на земле, могут и подождать. А если ждать не в состоянии – могут зарулить на дозаправку. В воздухе же такой сервис недоступен.

Приземлился Боинг-777 «Эмирейтс», оттормозился и освобождает полосу на рулёжку В3. Диспетчер даёт добро на взлёт очередному самолёту. Экипаж «Эмирейтс» блажит в эфир, что они ещё не освободили полосу! Выворачиваю голову влево насколько возможно, вижу, что «три семерки», длинная такая сосиска, полностью ещё не пересекла ту самую зону, перед которой всё ещё стоит «Люфтганза» (на другой рулёжной дорожке).

Диспетчер не отвечает, «Эмирейтс» продолжает блажить. Я вклиниваюсь на русском: «Эмирейтс докладывает, что ещё не освободил полосу!» Диспетчер не сдерживается: «Да я вижу прекрасно, всё он освободил!»

Ну, ему виднее, наверное.

Борт благополучно взлетает…

Прошел час с того момента, как мы поехали со стоянки. Ещё триста килограммов и топлива у нас будет меньше, чем требуется для выполнения полёта согласно расчёту. Правда, фактическая коммерческая загрузка оказалась на тонну меньше, чем планировалась. И мы уже много керосина сожгли, да и от четырёх сотен килограммов отказались, то есть фактически самолёт почти на две тонны меньше, чем изначально предполагалось, а в таком длинном полёте это даст экономию керосина килограммов триста минимум. В любом случае нам придётся вылетать и рассматривать варианты уже в воздухе – возможно, потребуется садиться на дозаправку в Новосибирске, но возвращаться на стоянку для дозаправки, чтобы снова потом встать в очередь, мы не будем точно!

Нервничать и переживать смысла нет – мы с Наилем обсудили эту ситуацию, оценили имеющееся топливо, эффект от уменьшения веса самолёта, шансы улететь (бортов пять впереди – значит, ещё минут двадцать стоять), возможность сесть на дозаправку. Придумали план действий и не сотрясаем эфир… в отличие от коллег впереди, которые снова запели песню о том, что им лететь нужнее всех, и что они – «Трансаэро, Трансаэро», а не абы кто.

И всё же дошла и до нас очередь. Мы доползли до полосы и получили разрешение на занятие исполнительного старта. Теперь важно снова собраться – за столько времени безделья внимание, конечно же, притупилось.

Взлетаем! Наконец-то мы в небе! Диспетчер «Круга» сразу же отправляет нас вправо курсом на Черусти, это нам очень даже на руку – сэкономим немного керосина и времени.

Забрались на эшелон. Вот теперь можно расслабиться и перекусить.

Надо ж такому было случиться, что мы оказались на трассе строго в то время, в которое по ней шёл «Аэрофлот», летящий туда же в Читу. Ни раньше, ни позже! Он занял эшелон выше нас и чуть впереди, а наш расчёт предполагал занятие именно этой высоты. Но из-за отсутствия необходимого интервала нам пришлось довольствоваться набранным эшелоном. Компьютер наш, правда, считает, что и на этой высоте с керосином у нас всё будет окей. Хочется ему верить.

Через некоторое время наши дорожки разошлись – уж не знаю, почему, но «Аэрофлот» на одном из перекрёстков выбрал другую трассу, и мы наконец-то смогли подняться повыше.

Почти три часа полёта позади. Очень хочется спать – хоть я и писал, что этот рейс хорош тем, что успеваешь долететь до Читы, прежде чем начнёт интенсивно клонить в сон, однако наша задержка составила более двух часов. В это время мы уже должны были подлетать к Чите, а нам лететь ещё и лететь.

Ближе к Забайкалью на сходе трасс снова встретились с «Аэрофлотом». Наше расчётное время прибытия оказалось почти одинаковым, и, прогнозируя коллапс на схеме (ну как же – целых два борта!), ещё загодя диспетчер удивил нас тем, что выдал указание о прибытии на точку, с которой начинается схема захода, в конкретное время! Применил так называемое «векторение временем».

Даже не удивил, а поразил до глубины души – чтобы в России, да ещё не в Москве, а в Чите, борты разводили таким новаторским способом? Неслыханное дело! За все годы полётов подобных указаний в моей практике было не больше пяти, и все случились не в России!

В чём причина такого удивления с моей стороны? Ему есть основание – в России, прежде чем спрямить куда-то[106], диспетчер обычно спрашивает: «Готовы следовать прямо на /точку/?» Как будто вызов бросает: «А слабо ли вам?..»

Видимо, этот вопрос заложен в диспетчерах генетически со времён той романтической эпохи, когда экипажам Ли-2 и Ил-12 было весьма непросто осуществлять навигацию по точкам, не привязанным к визуальным или радиоориентирам. Пилот же современного самолёта готов следовать на любую точку в мире[107] – за него маршрут считает компьютер, и делает он это, поверьте, изумительно. Достаточно того, чтобы эта точка в нём существовала.

За рубежом диспетчеры посылают пилотов «прямо на…», не спрашивая их мнения. А в России всегда интересуются. Поэтому команда диспетчера на векторение временем, да ещё и, повторюсь, в районе Читы – это что-то, чего абсолютно не ожидаешь услышать.

Тем не менее мы это услышали. «Аэрофлот» получил преимущество, ему пришлось ускориться, а нам притормозиться.

Занятно – вторым пилотом на борту «Аэрофлота» летел однокашник Наиля. Это он выяснил, узнав знакомый голос в эфире.

Через некоторое время «Аэрофлот» доложил, что он не сможет выполнить указание прибыть на заданную точку в заданное время, так как по трассе, по которой он летит, болтанка, и ему требуется снизить скорость. В ответ диспетчер ловко поменял нас местами – теперь мы получили задание прибыть на точку раньше «Аэрофлота». Компьютер показывает, что возможность выполнить указание имеется, но только если мчаться практически на предельной скорости.

Что ж, помчались!

Вот и точка начала снижения подошла. Давно я так не пикировал – скорость в снижении с эшелона была 330—335 узлов при ограничении 340.

На предпосадочном брифинге мы обсудили возможность выполнения визуального захода. Погода была неплохой, тучи расположились довольно высоко, поэтому мы рассчитывали увидеть полосу издалека. Сообщили диспетчеру о намерении выполнить визуальный заход, и он пошёл навстречу – это избавляло его от геморроя с наступавшим нам на пятки «Аэрофлотом».

Но мы ещё не знали, какая неприятность поджидала нас дальше!

Обычный стандартный визуальный заход (кроме заходов с прямой) в случае с Читой или с любым другим аэродромом, строится на стандартных положениях:

– вписываешься в так называемый круг полётов[108] на 1500 футов (450 метров) и летишь на этой высоте параллельно ВПП;

– ширина круга полётов примерно 2 мили (около 4 километра);

– к траверзу посадочного торца обеспечиваешь выпуск закрылков на 5 и гасишь скорость до необходимой для полёта с этим положением.

Профиль визуального захода на посадку

А дальше всё довольно обыденно. Улетел от траверза торца примерно на тридцать секунд, выпустил шасси, закрылки 15 (ещё секунд пятнадцать занимает, если не спешить), и начинаешь крутить в сторону полосы с одновременным снижением. В процессе довыпускаешь закрылки в посадочное положение 30 или 40, выполняешь карту контрольных проверок и совершаешь посадку.

Но это в идеальном случае. Сегодня обеспечить эти параметры нам было не суждено.

Во-первых, повлияла наша скорость. 335 узлов – это много, хоть я и снижался с таким расчётом, чтобы её заранее погасить. И погасил бы, но у диспетчера были свои планы на наше утро из-за вылетающего навстречу Ан-26. Из-за него нам пришлось сделать пару «ступенек» – пройти в горизонте без снижения, что привело к тому, что наша высота оказалась футов так на пять тысяч выше профиля нормального снижения, который я держал в голове. На большом удалении от аэродрома избавиться от избытка высоты не проблема, но когда ты рядом – пять тысяч лишних футов это много.

Прикольная ситуация – аэродром впереди и слева, виден как на ладони, ты пятой точкой чувствуешь, как бодро уползает вниз расчётный профиль снижения, но диспетчер упорно не даёт снижаться дальше! Стандартизация захода летит к чертям.

Я уже загасился как только мог на чистом крыле, и ясно понимаю, что надо тормозиться и дальше, выпускать закрылки и шасси – только так мы сможем выполнить визуальный заход, не улетая от аэродрома далеко. А далеко улетать я не хочу – там довольно-таки высокие горы. А если улетим, то в чём будет эффект от визуального захода? Проще уж выполнить заход по ИЛС.

Наконец диспетчер поверил в то, что Ан-26 нас не протаранит и выдал разрешение на визуальный заход. Теперь мне надо рассчитать траекторию захода с поправкой на текущую высоту и при этом вписаться в критерии стабилизированного захода. Ни о каких «двух милях на траверзе» и «высоте 1500 футов» речь уже не идёт – это невыполнимо. А раз так, заход обещает быть чрезвычайно интересным! Очень нестандартным! Как на Ан-2 – «как вижу, так и лечу». Визуальнее не бывает!

Таким он и получился. Нестандартным, нескучным, но интересным. Я принял решение выпустить закрылки в посадочное положение 40 ещё на линии удаления от аэродрома – это позволило погасить поступательную скорость и увеличить угол наклона снижения без ненужного увеличения вертикальной скорости – большая вертикальная у твердой земли при сложном маневрировании может быть опасной. «Коробочку» я построил несколько размазанной, таким образом, чтобы начать разворот поближе к наименее высокой горушке из тех двух, что выросли впереди нас. При обычном визуальном заходе мы до них не долетаем, а вот сегодня пришлось подлететь поближе, избавляясь от избытка высоты.

В процессе разворота влево в сторону ВПП мне стало очевидно, что, выписывая глубокий разворот, посадочный курс я немного проскочу. Ничего страшного, держу крен ровно 30 градусов (мысленно послал привет Серёге!) и плавно выворачиваю на полосу. И всё это время снижаюсь – иначе никак нельзя, мы же были чересчур высоко в начале захода, надо убирать избыток высоты пока есть удаление до полосы. Ведь чем она ближе, тем меньше вертикальная скорость, которую можно безопасно выдерживать. Не избавишься от избытка высоты – не получится выполнить посадку безопасно! Придётся либо на второй круг уходить, либо ожидать приглашения посетить «ковёр».

С момента получения разрешения на визуальный заход и до момента посадки мы ни разу не летели горизонтально. Наименьшая скорость снижения была 600 футов в минуту – в тот момент, когда я выворачивал на посадочный курс, мне пришлось скорректировать профиль, после чего я снова установил расчётные 800. А максимальная вертикальная до этого этапа не превышала 1800 футов в минуту, в среднем же была меньше. Хороший расчёт!

…Глаза бегают туда-сюда. Приборы, параметры, взгляд наружу (полоса на месте, это хорошо!) и снова: параметры, приборы… Руки-ноги двигают штурвал-педали-руды. Снижение, крен, скорость, траектория. Эго пилотское тешится. Не заход – песня! Мечта!

Усталость забылась, я сконцентрирован на попадании на полосу и всё явственнее ощущаю, что это у меня получится! Как же здоро…

Наиль очень вовремя подсказал, что надо бы выполнить контроль по карте «Перед посадкой». Я был самозабвенно поглощён выдерживанием крена, и команду, которую он от меня ждал, не подал. Может, я и вспомнил бы про чек-лист чуть позже, а может и нет, уже не проверить, но Наиля осенило очень своевременно. История знает много случаев, когда экипажи, увлекаясь пилотированием, забывали выполнять чек-листы. И не раз эта забывчивость оканчивалась печально.

Но это не про нас. Чек-лист мы прочитали, убедились, что все действия были выполнены, в итоге наш самолёт был отлично стабилизирован ещё до минимальной, согласно критериям, высоты 500 футов. А далее посадку можно было производить хоть с закрытыми глазами – заход вернулся на «рельсы», всё стало стандартным, привычным, обычным.

Приземлились. Привет, Чита!

Несколько позже, разбирая с Наилем этот заход, я отметил: несмотря на сумбурность, я не ощущал давления ситуации, как это бывало в отдалённой уже авиационной молодости. Вырос, наверное.

Да, нас «гнали» и «держали», мы подошли к аэродрому очень высоко. Да, заход пришлось перестраивать, применять нестандартные методики, изобретая их на лету, и действительно по-дедовски заходить в прямом смысле на глаз.

Однако вводные не становились удивлением, каждый раз мы были пусть на один шаг, но впереди. Заранее притормозились, выпустили закрылки, шасси, растянули «коробочку», что в сумме позволило без каких-либо проблем избавиться от избытка высоты. Учли горы. Без героических эволюций довернули на полосу. Стабилизировались. Приземлились. Всё!

Было ли это ненужным риском? Ведь можно было не заморачиваться и пролететь лишние сорок километров, выполнив заход по ИЛС.

Хм. Можно было и не заморачиваться. Деньги за нестандартные методики не доплачивают.

Профессиональный экипаж потому и считается профессиональным, что не позволяет ситуации понести себя по течению, он всегда идёт на шаг впереди, подстилая соломку заранее и тем самым обеспечивает требуемый уровень безопасности. Ну а если ситуация складывается не в его пользу, то профессиональный экипаж выходит из игры, прерывает рискованный заход. Не геройствует. Пилот – это разумный трус!

Полёты не всегда бывают лёгкими. И не всегда разумно выбирать наиболее гладкий путь. Для того чтобы навыки развивались, необходимо иногда расширять свою зону комфорта, тренируя что-то новое, но оставаясь при этом в пределах дозволенных рамок – таким образом пилот формирует опыт, который, возможно, потребуется ему лишь однажды, но именно ради этого одного раза он и должен постоянно развиваться.

В течение всего сегодняшнего захода мы держали в уме возможность ухода на второй круг, что добавляло спокойствия в наши действия. До ухода не дошло, мы без проблем стабилизировались ещё до достижения пятисот футов высоты. А раз так – значит, никакого ненужного риска не было.

Была всего лишь некоторая запарка, было «не так скучно, как обычно». Не скучно, но так интересно! Так полезно!

После заруливания я вышел провожать пассажиров, и мне было очень приятно услышать много тёплых слов благодарности! Серьезно, когда ты привозишь пассажиров после двухчасовой задержки с вылетом, да ещё и после той ситуации, что случилась на запуске, после часового руления в состоянии неопределённости, после муторного ночного перелёта, окончившегося «спортивным» заходом – после всего этого слышать слова благодарности особенно приятно! Это лучшая оценка нашей работы, она дороже любой зарплаты!

Один из пассажиров пожал мне руку со словами: «Спасибо за посадку, я сам командир экипажа, оценил!»

А вот и «Аэрофлот» зарулил. И совсем скоро обнаружилось, что в вылетающем аэрофлотовском экипаже ещё один однокашник Наиля… Воистину Земля круглая и маленькая!

Едем в отель «Забайкалье», он в самом центре города. Усталость даёт о себе знать, но запас адреналина, полученный на заходе, ещё позволяет двигать конечностями, я даже планирую оценить местный завтрак, прежде чем завалиться спать.

Гостиница встречает нас ремонтом и перенесённой из-за него рецепцией. Заходим… и снова видим прилетевший экипаж «Аэрофлота»! Здрасьте!..

Как? Как он нас опередил??? Ведь мы выехали раньше! В полёте мы их «сделали», а вот на земле конкуренты оказались проворнее

Завтрак. Номер. Спа-а-ать!

Офисный пилот

2015 год, сентябрь

Сегодня я снова лечу в Тиват!

В этом сентябре офисный пилот в моём лице пошёл на рекорд – почти сорок часов запланировано (с ума сойти!), да ещё неделя отпуска! Когда ж такое было в последний раз?

Нет ничего лучше полётов – теперь я знаю это наверняка. Нет, знал-то я и раньше, но чтобы понять, прочувствовать, нужно всё-таки было отработать в офисе, поучаствовать в решении проблем, познакомиться с большой подковёрной политикой.

А вот чего я не представляю – неужели есть такие пилоты, которые получают удовольствие от того, что сидят в офисе?

Хотя, если подумать… Такие есть, и я даже их знаю. Но всё равно – не понимаю!

Мне не нравится «играть в начальника», мне по душе общение с пилотами: узнать о проблемах и успехах, ответить на вопросы, подсказать. Но всё чаще они подходят ко мне не с вопросами о полётах или моих взглядах на те или иные ситуации. Так как в моей зоне ответственности находится планирование лётной работы, то постоянно приходится выслушивать претензии вроде: «Почему меня так мало (много) запланировали?» Или: «Почему у Васи налёт на два часа больше в этом месяце?»

Эх! То ли дело при комэсках было! Он – властелин вселенной, мастер карандаша и резинки! План на три дня, всё во власти Его, и Он меняет план как хочет.

А для работы как комэска удобен! Он тебе и manpower planning, и rostering, и tracking, он же и crew training planning[109]. Более того, его можно и в самолёт посадить, рейс прикрыть! От комэсок одни сплошные плюсы и оптимизация! А вы развели тут, понимаешь, электронное планирование! Никакой души, сплошная арифметика! Отсутствие индивидуального человеческого подхода! Машина бездуховная!

Это был сарказм. А теперь реалии.

Самые частые жалобы от пилотов – это, конечно, жалобы на налёт. Так как пилот материально заинтересован летать больше (оплата производится за часы, проведённые в полёте), то понятно, что ему хочется выжимать себя по максимуму. Законодательство позволяет здоровому (пока что) пилоту проводить в самолёте в месяц не более девяноста полётных часов, и это, скажу я вам, та ещё потогонка, особенно, если летать короткие рейсы из ночи в ночь. Да и часы эти надо ещё набрать – ведь рейсы бывают разной продолжительности, да и другим пилотам тоже хочется летать побольше.

Если пилот Вася за месяц налетал девяносто часов, а Петя «всего лишь» восемьдесят два, то у последнего естественным образом рождается зависть, и чаще всего он не думает о причинах разницы в налёте. Для него это несправедливость, и точка. Обида!

Летать по девяносто часов пилот нашей авиакомпании хочет из-за материальной составляющей (свыше определенного налёта оплата резко возрастает). Мы не летаем через Атлантику, где набрать девяносто часов можно за четыре рейса в месяц. Обычно они набираются рейсами вроде Москва-Казань, Москва-Самара, иногда рейсами подлиннее: Новосибирск, Красноярск, Тиват и им подобные. Ну, может, ещё молодой второй пилот хочет побыстрее набрать свои часы, чтобы претендовать на левое кресло – он тоже будет стремиться выжать себя досуха.

Я через всё это проходил, мне известно не по рассказам, что такое летать по девяносто. Правда, когда я только-только начинал, для меня даже налёт в сорок часов в месяц казался большим – настолько мало тогда пилоты летали!

Но девяносто часов в нашей реальности – это плохо. Здоровье не купишь, все эти рейсы, полёты на высоких эшелонах при повышенной радиации и пониженном содержании кислорода, пересечение нескольких часовых поясов, бессонные ночи, напряженные посадки, сложные решения, вызовы на ковёр к начальству – всё это очень негативно влияет на здоровье. И чем взрослее, чем умнее ты становишься, тем отчетливее понимаешь, что летать по предельной норме не есть хорошо. Особенно из месяца в месяц.

Например, я летал по такой вот схеме между своими офисными «пришествиями» в 2012—2014 годах. Почти каждый рейс выполнялся с задачей обучения или проверки – это был период интенсивного ввода молодёжи как в правое кресло, так и в левое. Из рейса в рейс новые ребята и старые проблемы. Каждому пытаешься дать полезное, вложить частичку души, и в итоге зверски устаешь к концу месяца, хоть и радуешься зарплате. Постоянно ждешь очередной отпуск, благо с введением электронного планирования появились (хоть и не сразу) процессы, которые более или менее устаканили извечную проблему отпусков.

…Однажды, когда я ещё работал рядовым командиром, с удивлением узнал о существовании годового плана отпусков, утверждённого командиром лётного отряда – случайно увидел этот строго секретный лист ватмана. Правда, допустивший оплошность комэска честно сказал мне: «Это только для проверяющих, даже не рассчитывай». Так и было – в те годы зачастую мы ходили в отпуск не когда пожелаешь сам, а тогда, когда тебя в него отправят. А если уж очень сильно было надо, договаривался в индивидуальном порядке, и многое зависело от того, как к тебе комэска относился: «индивидуально» или «по-человечески».

А то и задним числом комэска тебя мог поставить в отпуск. Было, например, у тебя пять дней подряд в этом месяце без полётов, вот он на этих клеточках в табели и нарисует буквы «О» – отпуск. Отпуск-то у пилотов длинный – семьдесят дней в год! Надо как-то его выдавать, чтобы у проверяющих вопросов не было. Планировать наперёд – сложно, а вот планировать взад – другое дело!

Но что меня искренне удивляло в начале карьеры: вроде и летаешь не по санитарной норме, и другие тоже мало летают, но мастера карандаша и резинки даже не думают отправлять пилотов в отпуск! В итоге дни копятся, копятся, копятся, и в моём случае накопления здорово помогли, когда нас переводили из «Сибири» в «Глобус» – уволили в первой авиакомпании переводом в другую с выплатой дней накопленного отпуска по среднему. Сразу чувствительная часть ипотеки погасилась!

Здорово! Стала понятной цель такого планирования – исключительная забота о людях!

Машина так не умеет, это правда.

В 2009 году я был назначен заместителем командира авиационной эскадрильи, и причина неотпускания пилотов в отпуск стала яснее ясного. Когда работать приходится с колёс, когда коммерсанты меняют планы на полёты по пять раз в течение дня и тридцать пять раз за неделю, очень соблазнительно иметь резерв из свободных пилотов. Хоть ты и пытаешься планировать на две недели вперед, но уже через три дня после начала месяца твой бумажный «ростер» превращается в карту сражений карандаша и резинки. Из-за сыпящихся изменений почти постоянно занимаешься выравниванием налёта – тасуешь рейсы между пилотами, чтобы к концу месяца налёт был примерно равным у всех.

Иногда уложиться в нормы не получается. Если видишь, что у кого-то налёт в конце месяца может выйти за лимит, звонишь пилоту и предупреждаешь: «В задании на полёт не может быть указан налёт больше, чем столько-то!» Ведь не важно, сколько пилот налетал по факту. Главное – сколько на бумаге написано.

Так и работали в эпоху карандаша и резинки.

И вот эта рукотворная красота и человеческая духовность не работает при слепом прозрачном электронном планировании. Авиакомпания проделала колоссальную работу по наведению порядка, что сегодня позволяет пилоту видеть ростер не на три дня вперёд, как это было раньше, а на месяц! А некоторые события (например, обучение, тот же отпуск или прохождение медиков) – на год вперёд! Получилось уменьшить количество оперативных изменений – теперь их в десятки раз меньше, чем было до внедрения AIMS!

Но и подходы к планированию налёта тоже сильно изменились. Раньше комэски, выравнивая налёт, не очень-то и задумывались о количестве дней, в которых пилот был доступен для планирования. Например, один пилот мог четыре дня проходить ВЛЭК и три дня – наземную и тренажёрную подготовки. А другой пилот весь месяц летал, но налёт обоим выравнивали плюс-минус одинаково. Предположим, по восемьдесят часов каждому.

Но ведь это не совсем справедливо (с новой точки зрения)! Если второй пилот был больше дней доступен для планирования, то и налёт логично должен быть больше. То есть за счёт второго пилота нельзя увеличивать налёт первому, который больше дней отсутствовал.

Есть ещё более показательные ситуации, характеризующие различия между тем, что было и тем, что стало. Раньше, когда пилот не видел свой ростер на месяц, он практически не имел понятия о своих выходных днях. По умолчанию все дни, в которых он не был занят, считались выходными. Но это даже по определению периода отдыха неверно! Выходной день – это последовательные сорок два часа, включающие в себя две локальные ночи, в течение которых пилот не может быть назначен для выполнения каких-либо работ, кроме как с личного согласия при условии выполнения ограничений по еженедельному отдыху. Но комэска, постоянно борясь резинкой с карандашом, без каких-либо угрызений совести ставил рейсы в уже запланированные выходные. И никто из пилотов не обижался – ведь эти выходные они не видели. Они могли только предполагать, что дни эти есть.

Как только ростер стал публиковаться в электронной системе на месяц вперёд, появилась проблема так называемых «свободных дней». Это дни, в которые пилот не назначен на какие-либо события, но тем не менее такие дни не считаются выходными. Последние выдаются строго в соответствии с требованиями приказа Минтранса номер 139 – как минимум через каждые шесть рабочих дней, и изменение их крайне маловероятно и может произойти лишь с согласия работника с предоставлением законного выходного в другой день.

Но внутри этой недели, ограниченной «правильными выходными», могут быть как рабочие события, так и свободные периоды времени, которые имеют код AVLB – от слова «available», «доступный».

Вы представить себе не можете, сколько крови нам попортили эти AVLB на начальном этапе внедрения AIMS! Пилоты отказывались понимать! Как это так? Свободный день, и не выходной?

Да, это не выходной. В этот день вы доступны для планирования.

Это звучало революционно, и весьма негативно было воспринято большинством пилотов.

В течение времени, в котором ты находишься в статусе AVLB, которое получило определение как «время, в которое пилот доступен для оперативного планирования», тебя могут вызвать для выполнения полёта, например. Были разработаны правила и процедуры: в зависимости от времени, за которое было назначено событие до его наступления, оно может быть как обязательным к исполнению пилотом, так и по согласованию – то есть пилот имеет право не согласиться.

Сейчас уже стало проще, почти все пилоты поменяли своё мировоззрение, и мало кто возмущается, если его планируют в дни со статусом AVLB. Более того, пилоты раскусили, что таким образом можно быстрее или вернее налетать свои часы, и стали проситься летать из AVLB, заявляя на эти дни свой статус как WFLY (от «will fly» – буду летать), что делается он-лайн.

Так вот, давайте вернёмся к теме выравнивания налёта в течение месяца. Если раньше комэска не парился и налёт уравнивал так, чтобы все летали плюс-минус одинаково (поначалу так делали и в AIMS тоже), то сейчас это считается несправедливым. Представьте, что вам был запланирован налёт восемьдесят часов. Но в начале месяца вы пару раз слетали из AVLB, то есть пошли навстречу авиакомпании, помогли ей, сделали доброе дело! И теперь ваш плановый налёт – девяносто часов. А другой пилот оба эти раза отказывался. Однако в середине месяца вы проверяете ростер и… обнаруживаете, что ваш плановый налёт вдруг стал равен восьмидесяти пяти… Как же так??? Всё просто. Налёт выравнили с тем парнем, который в начале месяца отказывался летать из AVLB. Взяли ваш рейс и отдали ему за просто так, чтобы налёт был равным.

Честно?

Нечестно.

Вы не представляете, как долго мне приходилось убеждать в этом вчерашних «человечных» командиров эскадрилий!

Было много противодействия, но после жарких дебатов всё же восторжествовали справедливость и разум. У пилота должна быть мотивация! Когда у тебя отбирают рейсы лишь потому, что в начале месяца ты пошёл навстречу нуждам авиакомпании и «хватанул лишку», это – несправедливо! Обиженные несправедливостью пилоты тоже ко мне подходили, пока старый подход к выравниванию не был отменён.

Мне постоянно приходится заниматься разбором претензий пилотов к планированию и чаще всего выясняется, что они ничем не обоснованы. Важным преимуществом электронной системы является то, что всегда можно открыть её и посмотреть. И разобраться.

Открываешь, смотришь программу вместе с пилотом и выясняется, что его претензия «почему мне запланировали всего пятьдесят шесть часов?» на самом деле нормальная ситуация, так как он десять дней провёл в отпуске, день на наземной подготовке и два дня на тренажёре, и кроме этого заказал себе четыре выходных. То есть из тридцати дней месяца он семнадцать дней был недоступен для планирования. Так разве налёт пятьдесят шесть часов за оставшиеся тринадцать дней – это плохо?

Пилот соглашается, что погорячился.

И таких вот претензий большинство.

Открытость общения лётного руководителя с пилотами безусловно нужна – она уменьшает количество слухов в курилках. И всё бы ничего, но только вот настройка процессов планирования и контроль их соблюдения не есть то, к чему я стремился и стремлюсь в своей лётной карьере. Да, внедрение модуля планирования обучения в AIMS стало интересной задачей и вызовом. Да, решение кое-каких проблем, до этого нерешаемых, подняло самоуважение и настроение на некоторое время. Но, когда ты идёшь поперёк течения, да ещё и пытаешься при этом повернуть русло реки – это всегда трудности, всегда негатив, всегда направленная на тебя злоба. Мало кто из руководителей является сторонником перемен. Они настраивают против тебя коллег. Ежедневные дебаты, совещания. Новые проблемы, новые дебаты, перерастающие в очень горячие споры и даже ссоры…

Клянусь, это совсем не то, что летать по девяносто!

Это куда хлеще!

Конечно, можно и в офисе работать спокойно, но в сегодняшних реалиях это будет означать, что ты не стремишься к изменениям, к налаживанию и модернизации производственных и тренировочных процессов. Уж такой вот период настал. Процесс перехода от старых рельсов к новым очень и очень сложен. Возможно, лет через N, когда абсолютно все процессы будут чётко определены, инструкции и процедуры будут разработаны и изложены на бумаге, когда все начальники будут соображать, что они делают и для чего в кресло посажены, работать в офисе авиакомпании будет одно удовольствие… но мне кажется, что я сгорю намного раньше, чем это счастливое время наступит[110].

С другой стороны, если убрать негатив, который является следствием участия в перекладке рельсов, это очень даже интересно – внедрять что-то новое и полезное для авиакомпании. Про модуль планирования обучения я уже упомянул, гармонизация документооборота двух зелёных авиакомпаний тоже полным ходом идёт, а буквально месяц назад появилась новая задача: внедрение ещё одного модуля AIMS, позволяющего вести бланки тренировок и проверок в электронном виде. Для России, с её количеством лесов (и бумаги), это очень и очень прогрессивно, и мне импонирует, что авиакомпания поддержала инициативу, мною же и выдвинутую.

Признаться, иногда выть хочется от того, что эта нервная офисная работа, видимая тебе, не замечается другими. Большинство живёт в текущую единицу времени и перемещается вместе с ней. Все позитивные изменения воспринимаются как само собой разумеющееся, а любой прокол раздувается как слон из мухи.

На днях стал невольным свидетелем диалога между пилотом братской зелёной авиакомпании и одним «беженцем», который три года назад подался за длинным рублём в другую. Как принято, пожаловались при встрече друг другу на свои тяжёлые доли, повздыхали, а на вопрос второго «как дела, что изменилось?», первый скучно ответил: «Да ничего не изменилось ровным счётом, как ты ушёл – всё то же самое».

Эта слепота безусловно обидна, она демотивирует!

Несколько позже обсудил этот диалог со вторым пилотом, с которым готовился лететь в Тиват. Он пожал плечами: «Да за три года столько всего изменилось!»

Очень многое изменилось! Как можно говорить, что «всё то же самое»?

К примеру, отпуск пилот теперь самостоятельно заказывает на год вперёд и делает это, не появляясь в офисе! Не комэска за него решает, а самому пилоту даётся право определить периоды, в которые он хочет потратить пятьдесят шесть дней из семидесяти (четырнадцать дней отдаются на оперативное назначение авиакомпанией). Для этого в AIMS внесены лимиты по общему количеству дней отпуска для каждой даты в году, а пилоты разделены по группам, обеспечивающим очерёдность подачи заявок. Заявки пилоты подают не в бумажном виде, как, я уверен, принято в большинстве авиакомпаний в стране, а онлайн.

В течение года, если пилот захочет изменить отпуск или добрать дни, он из любой точки мира, где есть интернет, может зайти на портал и отправить заявку. Просто, изящно, удобно. Никаких бумаг, никаких походов в офис.

Самое главное, что отпуск начал исполняться в заявленные сроки. Годовой план сегодня практически закон! Его изменение возможно лишь по согласованию с пилотом. Как и выходные, назначенные в ростере. Для молодёжи, не знающей, что такое «человеческий подход», это уже норма! А я с содроганием вспоминаю пещерные времена, когда твой выходной день не мог считаться настоящим выходным, а отпуск назначался задним числом, потому что в течение недели у тебя обломались рейсы.

Да уж! Очень много написал про рутину своих офисных будней, хотя всего-то хотел рассказать, почему каждый полёт для меня – как для ребёнка поход в кино!

…Иду на вылет, голова после офисных баталий тяжёлая, в ней куча мыслей роится: «Надо столько всего сделать в офисе!» Но уже на подходе к штурманской комнате градус настроения ползёт вверх, я чувствую, как начинают вращение внутренние шестерёнки, запуская механизм выполнения рейса.

А когда подхожу к зелёному самолёту и начинаю предполётный осмотр, в голову врывается мысль (одновременно с приливом позитивных эмоций), которую я не могу не выдохнуть вслух:

– Господи, как я люблю эту работу! Это лучшее, что может быть на свете!

И не важно, светит солнце или идёт дождь, я иду вокруг лайнера, совершая ритуал предполётного осмотра, и радуюсь его пузатым бокам, приплюснутым снизу двигателям. Смотрю на каждую заклёпку, сочувствую каждой царапине. И повторяю:

– Как здорово! Как же это здорово – просто летать!

Возвращаюсь в самолёт, улыбаясь до ушей. Настроение – огонь! Здороваюсь с проводниками, если кого из них ещё не видел сегодня, жму руки работникам служб наземного обеспечения. Снимаю фуражку, жёлтый жилет, китель вешаю на плечики в гардеробе. Смотрю, на каком этапе находится мой коллега по кабине, проверяю, что он успел сделать. Сажусь в кресло, надеваю гарнитуру, беру в руку микрофон, включаю передачу на салон:

– Добрый день, уважаемые коллеги, говорит командир корабля! Меня зовут Денис Окань, нашего второго пилота – Иван Петров. Мы счастливы оказаться вместе с вами на борту этого замечательного самолёта. Напомню, что летим мы сегодня в Тиват, время в пути расчётное 2 часа 55 минут, обратно 2:45. Хочу напомнить, что в Тивате есть вероятность инспекции, поэтому прошу всех отработать как всегда на «пять». Желаю вам отличного настроения и самых замечательных пассажиров, не забудьте приготовить для них и для нас свои чудесные улыбки, ведь от их количества и качества зависит успех нашего полёта! Спасибо за внимание! Елена, если вы меня слышите, пожалуйста, дайте знак!

И Елена, наша сегодняшняя хозяйка неба, заходит в кабину, озаряя её улыбкой, докладывает, что слышно было хорошо. Прошу её теперь послушать голос второго пилота по громкой связи, после этого мы проверяем работу связи внутренней и проводим брифинг с Еленой.

Я получаю удовольствие уже от этого процесса, чего уж говорить о самом полёте! Не представляю, что должно случиться, чтобы я почувствовал негатив от полёта, как это бывало раньше.

Да уж, действительно, надо было повторно вернуться в офис, чтобы прочувствовать основательно, какая же это классная работа – быть пилотом гражданской авиации!

Не так давно одна из бортпроводниц меня умилила. После того как я пригласил её в кабину для брифинга, обратил внимание на чрезвычайно серьёзное выражение её лица. Спрашиваю:

– Чего ж вы серьёзная такая? Улыбнитесь! Мы же на юга летим!

Отвечает:

– Ой! С нами сегодня летит проверяющая!

Надо сказать, что ту проверяющую я знаю давно, и она строга, как три Оканя в сумме. А это, если вы ещё не знаете, о-о-чень много!

Говорю:

– Ну ничего, у него, – киваю на второго пилота, – в кабине тоже сегодня проверяющий.

– Да вы-то спокойный, с вами хорошо, а вот с ней…

Не могу не улыбнуться, обращаюсь к второму пилоту:

– Юра, ты слышал? Со мной, оказывается, хорошо!

…Где-то в учебном центре в этот момент икал «динозавр», запугивая очередную группу новичков страшным Оканем…

Очень люблю летать!

Ну как можно летать и бояться летать? Я имею в виду не боязнь высоты, но жгучую боязнь «что-то не так сделать, абы „расшифровку“ не привезти!»

Полёт – это искусство, это нереально здорово! Это симфония, которую ты разыгрываешь от вступления и до завершающего аккорда. Когда она течёт из ноты в ноту, когда все сложные партии изящно отыгрываются, когда ты выполняешь отличный заход в красивейшем непростом Тивате, и пассажиры говорят тёплые слова благодарности, ты понимаешь, что ради этого готов не то что девяносто, а все сто девяносто часов летать!

Если б у тебя, как у кота, было девять жизней.

Бояться летать… Как такое возможно?

В недавнем полёте второй пилот поделился наблюдением, которое не могло меня не порадовать. С его слов, он видит качественное улучшение между полётами четыре года назад, когда он пришел в авиакомпанию, и сейчас. «Летать по SOP» с применением знаний становится всё более модным, а эпоха пилотов-тысячников (взлёт, высота 1000 футов – автопилот включить. Посадка, 1000 футов – автопилот выключить. А ещё лучше – на 500 или даже автопосадка) постепенно проходит.

Это здорово! Наверное не зря была часть нервов утеряна безвозвратно. Молодежь постепенно замещает «заслуженных», которые и привнесли явление «тысячников» в авиацию.

Надо продолжать двигаться вперёд!

Я часто применяю фразу «чувствовать самолёт на кончиках пальцев», когда говорю о ручном пилотировании. И это чувство действительно существует! Есть пилоты, которые предпочитают в чуть появившуюся болтанку долететь до полосы на автопилоте, ну а мне смотреть за теми размашистыми движениями, которыми управляет рудами и штурвалом автоматика, совсем не в удовольствие. Я лучше сам покручу.

Один второй пилот доверительно поделился впечатлениями от своих первых полётов в болтанку «на руках», имея до этого привычку полагаться на автопилот:

– Знаешь, оказывается, движения, какие делает автопилот, совсем не требуются!

И это так и есть, как ни удивительно – в подобных условиях пилот способен выполнить заход изящнее, чем это делает автоматика Боинг-737.

Иногда автопилот отказывает, да и не всегда все его функции доступны при том или ином заходе на посадку, и тогда у пилота не будет шанса успеть получить необходимые навыки, чтобы уверенно выполнить заход и посадку в непростых условиях в сложном аэропорту. И вместо удовольствия от победы над Стихией пилот получит бешеный ритм сердца, кучу потраченных нервов и испорченное настроение. И расшифровка придёт с вероятностью, приближенной к ста процентам.

В Тивате в этом месяце я побывал дважды. Одну посадку выполнил сам – это был обычный полёт без какой-либо задачи подготовки, а в другом рейсе доверил её второму пилоту.

Следует отметить, что для него этот полёт был проверочным на допуск к вводу в качестве командира. По его итогам я должен принять решение: достоин ли парень по уровню своей лётной подготовки пересесть в левое кресло или нет. Перед полётом я, обрисовав, что от парня жду, задал традиционный вопрос: «В какую сторону полетишь?» Мне было очень приятно, что пилот выбрал не Домодедово, а решился лететь в Тиват, в котором командиры обычно вторым пилотам посадку не доверяют. За такую решительность пилот, конечно же, моментально получил плюс балл к итоговой оценке.

…Платон Никифораки с первых дней работы в авиакомпании показывал себя с хорошей стороны, я приглядывался к его прогрессу. Пилотам помоложе я привожу в пример работу Платона на первой его проверке на тренажёре, который состоялась вскоре после окончания его ввода в строй в качестве второго пилота.

Я был экзаменатором на той сессии. Платон работал в паре с очень возрастным, но очень бодрым (вот бы мне быть таким молодцом, когда стукнет за 60!) КВС. Командиры, которые бо́льшую часть жизни пролетали на советских типах, обычно осваивают иномарку с определёнными трудностями. Частенько это проявляется в виде неточностей при выполнении процедур: что-то делают не так, забывают, пропускают. От второго пилота требуется быть надёжным помощником и – важно! – не стесняться подсказывать, если вдруг командир что-то упустил.

Тренировка на тренажёре

Платон отработал мегаклассно! Закончил КВС брифинг с бортпроводником в нештатной ситуации, но забыл сверить часы и попросить повторить всё, что бортпроводник услышал (это, кстати, серьёзное замечание на проверке) – Платон тут же поворачивается и просит меня, «бортпроводника», это сделать. Супер! Вот так должен работать экипаж – помогая друг другу.

Он вводился в моей эскадрилье, инструктором у него был парень, лишь немногим постарше его самого. Примерно через две трети рейсовой тренировки инструктор подошёл ко мне и «пожаловался» на Платона:

– Денис, мы всю программу уже отработали, положенную теорию он уже знает, на вопросы отвечает. Чему его учить дальше, что посоветуешь?

Я предложил готовить парня к тренажеру: изучать чек-листы, зубрить процедуры взаимодействия в аварийных ситуациях. И вот, прошёл месяц, я увидел результат работы инструктора, который меня так впечатлил и лишний раз уверил, что мы двигаемся в правильном направлении.

А в тот Тиват он слетал на «отлично».

Как можно не любить эту работу?

Сегодня утром ты был в прохладной дождливой Москве, а через три часа, успев в полёте полюбоваться на горные пейзажи, жалеешь бедняг-черногорцев, изнывающих в свои +30°.

А ещё через три часа ты возвращаешься в Москву и на заходе ловишь потрясающие закатные виды!

Проходит день, и снова в небо. Летишь в Минводы, получая удовольствие от отличной работы второго пилота, к работе которого до этого у тебя были замечания, и которые он устранил. И даже обратный вылет в ночь не может испортить настроение. В Минводах всё ещё лето, воздух чист и спокоен. Красота! Радость!

Какие страхи, о чём вы?

Такой работой надо наслаждаться!

Чайная болтанка

2015 год, ноябрь

Эта неделя определённо удалась! Я выполнил аж два рейса – в Сочи и Новый Уренгой, в которых бессовестно воспользовался «правом сильного» и все четыре полёта слетал в качестве пилотирующего. Мне, «офисному пилоту», не удаётся летать часто, а навык пилотирования в кабинете в кресле за столом не получить, даже если на нём будет стоять компьютер с запущенным Microsoft Flight Simulator со штурвалом и четырьмя мониторами.

И даже Prepar3D не спасёт! И X-Plane[111].

Поэтому, увидев в своём ростере два рейса без каких-либо тренировочных или проверочных задач, я решил эгоистично потратить их на себя, тем более что в обоих случаях коллегами по кабине были опытные пилоты, которым парой полётов больше, парой меньше – не принципиально.

В отличие от меня, летающего редко.

Конечно, не бывает такого, чтобы пилот взял и разучился пилотировать лишь от того, что делает не более четырех полётов в месяц. Когда ты на протяжении многих лет не вылезаешь из самолёта, навык вгрызается глубоко. Тем не менее теряется плавность, чёткость, уверенность, и не только в манипулировании штурвалом, а вообще – вся работа становится менее комфортной, так как теряешь ритм.

Теннисисты меня поймут – стоит не поиграть месяц, как это сразу чувствуется. И вроде ракеткой машешь, по мячу попадаешь, но уже не так надёжно. Подача не идёт… Требуется поиграть, чтобы восстановиться.

Если бы это зависело лишь от меня, я бы обязал лётных руководителей хотя бы раз в полугодие вытаскивать свои задницы из офисных кресел и целый месяц летать без каких-либо условностей и ограничений как обычный рядовой командир. Даже как рядовой второй пилот – если планирование назначит в качестве второго пилота. Уверен, это было бы очень полезным как с точки зрения поддержания лётных навыков, так и с ознакомительной – изнутри увидеть «кухню» жизни рядового пилота, которую сложно разглядеть из окна офисной комнаты с кондиционером. Если начальник вспомнит, каково быть в шкуре обычного пилота, возможно, что некоторые аспекты лётного быта станут представляться ему иначе.

Я считаю, что каждому начальнику необходимо как минимум раз в год в течение некоторого периода заниматься инструкторской работой – для поддержания своей квалификации инструктора. Быть экзаменатором, проверять пилотов – куда проще, чем их учить. Тем более учить так, чтобы не было стыдно показать своего ученика экзаменатору.

Боюсь, правда, что единомышленников в этом вопросе мне среди офисных коллег не найти. Кресло засасывает и ведёт к деградации базовой профессии, и признать это может не каждый руководитель.

Куда проще строить серьёзное лицо и надувать щеки, изображая важность.

Эта неделя прошла под знаком турбулентности ясного неба.

В небе царствуют воздушные потоки. Скорость ветра на высоте одиннадцати километров может достигать удивительных значений: сто, двести (и даже более) километров в час! В наших северных широтах эти потоки двигаются преимущественно с запада на восток. Это среднее направление, а на самом деле они могут закручиваться по-разному.

(Именно это явление позволяет летать из Москвы в Улан-Удэ почти на час быстрее, чем обратно)

Воздух неоднороден. Перемешиваясь, потоки создают зоны турбулентности, которые при отсутствии облачности невозможно разглядеть ни одним из существующих приборов. Но турбулентность ясного неба можно предугадать, понимая её природу, или узнать о ней по докладу экипажей, которые уже испытали на себе её влияние.

Жёлтым цветом выделена зона турбулентности ясного неба (CAT – clear air turbulence) с индексом 4. В ней прогнозируется умеренная болтанка, местами до сильной, на высотах от 24000 футов до 42000

Перед вылетом пилоты анализируют карты погодных явлений, в которых указаны зоны турбулентности – как в облаках, так и в ясном небе по границам струйных течений (так называются эти воздушные потоки). На карте, указанной, выше они выделены жирными плавными кривыми с гребешками и со стрелкой на конце.

План полёта, который пилот получает перед вылетом, содержит прогноз степени турбулентности в каждом поворотном пункте маршрута. Правда, точность прогнозирования болтанки оставляет желать лучшего – её может не быть, либо она окажется не такой страшной, как ожидалось. Или же наоборот.

В общем, интрига сохраняется до последн… простите, до крайнего момента – так принято говорить в авиации.

Самый надежный способ узнать о болтанке по маршруту – получить информацию от впереди летящих бортов. Пилоты обязаны докладывать диспетчеру об опасных метеоявлениях, встреченных в полёте. Диспетчер эту информацию передаёт метеорологам и экипажам других воздушных судов.

В полёте в Сочи девушка-диспетчер донесла нам информацию о болтанке, ожидающейся после Задонска, весьма забавно:

– «Глобус 1023», для вашей информации, на эшелоне 350 болтанка на следующей частоте[112].

Посмеялись со вторым пилотом… И оказалось, что зря. Девушка была чертовски права – болтанка началась сразу же, как только мой второй пилот сменил частоту на пульте управления радиостанцией.

Сначала болтанка была так себе, ничего особенного. Редкие толчки. Я решил не прерывать трапезу (незадолго до смены частоты стюардесса принесла поднос с едой). Но когда бортпроводница через пару минут попросилась в кабину, чтобы принести стаканчик чая, резко началась болтанка посерьёзнее, и я благоразумно попросил её принести чай тогда, когда всё закончится.

Стало намного «веселее». Табло «Пристегните ремни» уже включено, но вдруг пошли слишком уж неприятные броски, и я забеспокоился и о проводниках, которые продолжали суетиться в салоне. На всякий случай усадил их подачей специальной команды по громкой связи.

Приборная скорость, как это всегда бывает в неустойчивой атмосфере, ожила, запрыгала, поэтому пришлось немного притормозить, чтобы не дразнить красный ограничительный сектор.

В случае болтанки экипаж начинает искать варианты: снизиться или набрать высоту – возможно, что в других слоях атмосферы воздух спокоен. Но в этот раз борты вокруг нас наперебой докладывали о болтанке на всех приемлемых эшелонах, начиная с 320 и выше. Позади на эшелоне 370 шёл «Аэрофлот», тоже доложивший о болтанке, так что мы решили не дёргаться. Покрепче зажали пятую точку и зубы и полетели дальше.

Дабы успокоить особо впечатлительного читателя, хочется отметить, что самолёт – настолько надёжная штука, что потребуется очень сильная болтанка, чтобы он развалился или потерял скорость со сваливанием в штопор. Шансов встретиться с такой сильной турбулентностью у среднестатистического пассажира очень и очень немного, да и у часто летающего пилота тоже, за исключением полёта в мощной грозовой облачности – но мы там намеренно не летаем. Да, бывали случаи, когда самолёты попадали в опасную сильную болтанку в ясном небе, но это, повторюсь, крайне редкое явление.

Поверьте – действительно сильная болтанка значительно мощней той, что кажется сильной пассажиру. Тем не менее даже в такой самолёты оставались целыми, а вот непристёгнутые пассажиры и проводники получали травмы. Серьёзные травмы!

Уважаемые пассажиры! Пожалуйста, минимизируйте своё хождение по самолёту и всегда пристёгивайтесь, находясь в своём кресле!

Уважаемым пилотам следует озадачиться тем, чтобы в кабине не было незакреплённых предметов, которые могут причинить проблемы, внезапно оказавшись в свободном полёте во время бросков самолёта.

В нашем случае болтанка тянула на умеренную, но её было вполне достаточно, чтобы доставить дискомфорт. Продолжалась она довольно долго, затем стала стихать, мы даже табло выключили… Я вызвал проводницу, попросил чай, и вскоре она зашла со стаканчиком в кабину. И как только она вошла, болтанка началась снова. Пришлось извиниться и попросить её принести чай попозже.

И снова болтанка усилилась настолько, что пришлось подавать специальную команду для бортпроводников.

Встречные борты один за другим занимали более низкие эшелоны. Шедший позади нас на эшелоне 350 зелёный коллега, направлявшийся в Симферополь, выкроил возможность снизиться до 330, а мы так и шли на 350, зажатые встречными бортами, идущими на 340, и «Аэрофлотом», зависшим сверху-сзади на 370.

Зубы уже стали уставать, будучи сжатыми.

И вдруг – р-раз, и всё затихло. Самолёт отряхнулся и замер, распластавшись в небе. Мы продолжаем лететь на юг, и, несмотря на то, что в правый бок задувает ветер со скоростью более двухсот километров в час, воздух настолько однороден, что болтанки как не бывало!

Наконец-то я выпил свой чай!

В чае есть нечто мистическое. Пилоты даже термин специальный придумали – «чайная болтанка», и, клянусь небесными сводами, это явление весьма распространено!

Метеорологи могут выдумывать что угодно, но опытные пилоты знают, что на самом деле болтанка начинается по двум причинам:

1. Стюардесса принесла чай в кабину пилотов.

или

2. Выключено табло «Пристегните ремни».

А все эти карты погодных явлений – не более чем прикрытие.

Зато заход в Сочи порадовал необычайно спокойной атмосферой. Этот аэропорт известен тем, что при стечении обстоятельств ветер может доставить пилоту хлопот – у самой земли здесь любят прятаться неустойчивые завихрения воздушных масс. Но сегодня воздух был спокоен, как молоко в холодильнике.

Перед вылетом обратно пришлось задержаться. Задержки – обычное дело для Сочи, который так любят президент и его команда. Сегодня там собрался важный авиапарк из двух Ил-96, двух Ту-204, одного Ил-18 и нескольких вертолётов. А где-то на подходе был ещё один борт из этой тусовки, поэтому наше время вылета несколько изменилось в сторону вечера.

Кроме этого, нам предложили для взлёта ВПП 20 вместо обычной 24-й полосы – дабы подальше развести нас от важных для государственных нужд персон. А на полосе пришлось постоять в ожидании разрешения на вылет.

Слуг народа надо пропускать!

Мы-то вылетели, а вот коллеги, прибывающие в Сочи, получили команду встать в зону ожидания. И летали там, пока «слуги» не приземлились.

В Москву мы летели на эшелоне 390, на котором было спокойно. А вот на снижении перед входом в московскую зону встретили очень плотный ветер со скоростью 250 километров в час! Для средних высот такой сильный ветер не характерен.

Посадка в ночном Домодедово оказалась куда интереснее, чем в Сочи. На заходе и на предпосадочной прямой вплоть до самой земли нас чувствительно болтало, кидало и сдвигало на радость аэрофобам, переставшим на пятнадцать минут считать деньги, незаслуженно (по их мнению) оседающих в карманах пилотов.

Желанное поддержание навыка у офисного пилота состоялось!

Скользкий Новый Уренгой

2015 год, ноябрь

Через пару дней после рейса в Сочи я слетал в дневной Новый Уренгой. О! Это один из самых чудесных рейсов для пилота зелёной авиакомпании… если он выполняется в летнее время. Утром вылетел, вечером вернулся и в сумме налетал не менее восьми с половиной часов. Летишь в светлое время суток, погода обычно неплохая… Чуть ли не скучно!

Зимой же на этом маршруте гор-р-раздо интереснее!

В северных широтах в ноябре практически нет светлого времени, да и зима уже настоящая, в отличие от московского безобразия. А сам аэропорт газовой столицы славится состоянием полосы…

Полоса зимой в Новом Уренгое, как правило, очень скользкая. Этот нюанс вносит лучик нежеланного разнообразия в нашу беспросветно скучную работу. Длина ВПП в Новом Уренгое – 2500 метров с гаком, не так уж и мало для Боинг-737, но и не то чтобы много. Допустимая посадочная масса самолёта на скользкой полосе ощутимо уменьшается – иначе есть риск просвистеть всю полосу и остановиться в сугробе за ней. Валенки нам не выдают, а без них по новоуренгойским сугробам лазить, знаете ли, неудобно. Да и помимо снега в ботинках, выкатывание самолёта за пределы полосы может создать много безобразий. Вплоть до катастрофы.

Ну и на ковёр, конечно же, вызовут. Причем на куда более жёсткий, чем в кабинете лётного начальника среднего звена. В прокуратуре нет мягких ковров.

Замечу, что существующие правила определения посадочной массы весьма консервативны, невозможно посчитать расстояние, потребное для приземления и остановки, с точностью до миллиметра. Все посадки различны, состояние полосы неоднородно, да даже неровности на ней влияют на торможение и длину пробега – самолёт подпрыгивает на кочках, торможение ухудшается. Поэтому в цифры заложена определённая маржа «на всякий случай», которая позволяет обеспечить условно приемлемую безопасность. Теоретически можно было бы садиться и с массой, превышающей расчётное значение… Но так делать нельзя. Мы ж не на войне?

Перед рейсом, ещё до встречи со вторым пилотом у меня появились соображения по поводу выполнения рейса. В Новом Уренгое прогнозировали строго боковой ветер со скоростью восемь метров в секунду c порывами до тринадцати. А фактическая погода аэропорта гласила, что на полосе очень скользко – коэффициент сцепления 0,32. Минимальный коэффициент, при котором аэропорт согласился бы нас принимать – 0,3.

Прогноз также предсказывал снегопад в течение всего дня, а так как чистить полосу реагентами в Новом Уренгое ещё не научились, то надеяться на то, что за время полёта состояние полосы улучшится, мог только неисправимый оптимист. В авиации я уже почти два десятка лет, и отношу себя скорее к прагматичным реалистам, поэтому решил исходить из худшего – из того, что сцепление так и останется на грани плохого.

Для начала я посчитал предельную массу для посадки с закрылками 40 и максимальным уровнем автоматического торможения, а затем сделал расчёт для закрылков 30. Если придётся заходить в условиях порывистого ветра, то закрылки 30 предпочтительнее. А с точки зрения состояния полосы лучше всего садиться с большим углом отклонения закрылков – с ними длина посадочной дистанции меньше.

Было и то, что радовало меня, но расстраивало отдел продаж – желающих лететь из Москвы в Новый Уренгой в это время года не так много, поэтому основной составляющей веса в загрузке самолёта было топливо, которое предлагалось заправить с таким расчётом, чтобы минимизировать или даже совсем исключить заправку для обратного полёта в Москву. Этим запасом нам дозволено играться, и я решил уменьшить его сразу на четыре тонны, что позволяло нам законным образом выполнять посадку даже с закрылками в положении 30.

Пришёл второй пилот и оказалось, что наши соображения сходятся. Значит, остался лишь один фактор, который следовало принять во внимание – боковой ветер. С учетом порывов он превышал ограничение по скорости, установленное для самого плохого сцепления 0,3. Хотя по правилам при принятии решения на вылет мы порывы не учитываем, но следует понимать, что при посадке этот фактор может, увы, отправить нас в путешествие на запасной аэродром.

С другой стороны, известно, что метеорологи любят перестраховываться и выдавать нежелаемое за прогнозируемое – на всякий случай, чтобы было чем прикрыться, если наступит «вдруг». Вот прямо сейчас в Новом Уренгое ветер слабый, без порывов, и вполне возможно, что таким же и останется.

Закрепил наше со вторым пилотом мнение личной подписью в плане полёта.

Полетели!

И снова я встретился с болтанкой, но теперь уже на севере страны. После набора высоты пришлось попрыгать в креслах минут двадцать, прежде чем удалось пригласить стюардессу в кабину и заказать обед и традиционную чашечку чая с молоком без сахара.

Северная трасса в этот день пользовалась популярностью у коллег – за время полёта навстречу попалось не менее десятка самолётов! А ближе к середине маршрута нас ждало то, ради чего пилот мирится со всеми трудностями своей профессии.

Сколько раз я встречаю в небе закаты и рассветы, столько раз ими восхищаюсь. Ради подобного хочется летать и летать, пока позволяет здоровье и разрешает «Росавиация».

Пока мы летели, снег довёл коэффициент сцепления на полосе в Новом Уренгое до минимального значения. Ветер на полосе, согласно сводке, дул почти строго сбоку устойчивыми шестью метрами в секунду – это меньше нашего ограничения. Видимость три тысячи сто метров, нижний край облачности – четыреста.

Отличные условия для заскучавшего в офисе пилота!

При посадке на скользкую полосу, да ещё и при боковом ветре, очень важно как можно точнее приземлить самолёт, не допуская перелёта сверх меры. Не менее важно не стремиться к выполнению чрезмерно мягкой посадки, так как это чревато, опять же, перелётом, а позднее обжатие стоек шасси ухудшает торможение колёсами. Колёса следует нагрузить весом самолёта, чтобы улучшить их сцепление с полосой, нельзя откладывать это дело на потом, прикасаясь к бетону полосы затянувшимся поцелуем.

При посадке с боковым ветром нос самолёта направлен не по оси полосы, а в сторону, откуда ветер дует. Существуют несколько методик выполнения посадок при боковом ветре, все они имеют особенности и преимущества с недостатками в зависимости от условий посадки, в том числе и того, скользкая полоса или сухая. В идеале лучше всего садиться без крена и без угла сноса в момент касания – в этом случае колёса на обеих стойках нагружаются одновременно и не требуется «сучить» ногами для того чтобы выровнять нос по оси ВПП.

Для того чтобы так сесть, перед самой землёй пилот давит педаль «по ветру» (если ветер слева, то давит правую педаль), что приводит к разворачиванию носа по курсу полосы. Если это сделать слишком рано, то самолёт «сдует» с осевой линии, и посадка может состояться на внешней (по отношении к ветру) её половине или даже за пределами.

А валенок, как я выше заметил, нет…

После дачи педали, при повороте носа самолёт по законам аэродинамики кренится в сторону отклонения руля направления (им управляют педали), и этот крен следует вовремя парировать отклонением элеронов против ветра. Но и это ещё не все, о чём пилоту надо помнить. Ты дал правую педаль, отклонил штурвал влево… а самолёт, заскользив боком, и, как следствие, получив дополнительное сопротивление, теряет скорость и стремится просесть. Этот важный нюанс следует учитывать при приземлении, чтобы посадка не вышла грубой настолько, что доставит удовольствие и радость инспекторам, только и ждущим, когда же пилот облажается.

И – очень важно! – после того, как посадка всё-таки состоялась, не возгордиться содеянным, не прекратить давить на педаль, не вернуть штурвал обратно в нейтраль (обычная ошибка молодых пилотов). Если это сделать, то самолёт выполнит прикольный финт: попытается накрениться по ветру и развернуть нос на него, ведь ветер-то все ещё давит на крылья и киль! Ветру надо постоянно противодействовать! Пилот начнёт судорожно возвращать контроль повторной дачей ноги, отклонением штурвала, а на скользкой полосе любое неустойчивое движение и резкая работа органами управления может быть чревата выкатыванием.

Не надо доставлять забот прокуратуре!

Боковой ветер, низкая видимость, метель… Признаться, я люблю подобные посадки, хотя и не хотел бы, чтобы приходилось их выполнять часто – напряжение съедает нервы и сердце, зато приносит чувство удовлетворения от хорошо выполненной работы после того, как самолёт благополучно свернёт с полосы на рулёжную дорожку.

После приземления необходимо очень точно выдержать направление, чему мешает снежный позёмок, стелющийся поперёк полосы, а также отсутствие огней осевой линии – в газовой столице на такие «мелочи» деньги не тратят. Автолюбители меня поймут – в позёмке и по дороге-то плестись непросто, а самолёт по полосе мчится со скоростью за 250 километров в час, и эту тяжелую железную махину надо умудриться успеть остановить за два километра на скользкой полосе.

На пробеге самолёт скачет на неровностях и при каждом подскоке передней стойки шасси ёрзает по воздействием бокового ветра. Хоть в документах Боинг-737 это и не написано (видимо, в США нет скользких неровных полос), но помогает старый дедовский способ: прижимать стойку отдачей штурвала от себя. И снова нюанс – важно не переусердствовать! Если отдать штурвал от себя слишком глубоко, то, во-первых, можно стойкой грубо удариться о планету, что может привести к повреждению самолёта, а во-вторых, прирост подъёмной силы на стабилизаторе как бы «приподнимет» самолёт за хвост, что ухудшит эффективность торможения колёсами. Как следствие, дистанция торможения увеличится.

Перевести дух можно лишь тогда, когда самолёт затормозился до скорости прогуливающегося пешехода. Но и после этого, шоу ещё не заканчивается – надо развернуться на полосе, чтобы чапать обратно до рулёжной дорожки, ведущей на перрон. Она узкая и плохо почищена, поэтому надо сначала нежно прижаться к боковой границе ВПП как можно ближе и затем аккуратно развернуться на 180 градусов, не позволяя передней стойке проскальзывать на наледи и при этом не допуская остановки самолёта в развороте. Для помощи можно применить подтормаживание колёс на стойке шасси, внутренней в развороте, и добавить тяги внешнему двигателю.

Но и это ещё не все нюансы!

Перрон аэропорта Нового Уренгоя

После посадки и освобождения полосы ещё одной проблемой может стать (как в нашем случае) поиск пути к стоянке! Освободив полосу, я увидел девственно чистое снежное поле, на котором сиротливо стояли несколько самолётов. Лопаты в газовой столице закончились, а про существование специальной снегоуборочной техники здесь, похоже, и не слышали, поэтому линию разметки на перроне, представляющем собой сугроб, мне пришлось искать по памяти и рулить по наитию.

Женщина, представитель авиакомпании, пришедшая на борт, была безумно рада нас увидеть, так как очень переживала, что мы не сядем.

Что ж, мы сели. К счастью – в значении «приземлились».

А теперь постараемся улететь.

Взлёт со скользкой полосы тоже непрост. Я бы сказал, что он даже более интересен, чем посадка на такую же полосу.

Если на посадке ты делаешь всё, чтобы затормозить – больше угол отклонения закрылков, меньше скорость, да и массу лайнера можно уменьшить до разумных значений, то на взлёте ты имеешь тяжёлый самолёт с полным запасом топлива и пассажиров, желающих улететь из Нового Уренгоя в Москву – а число таковых гораздо больше, чем тех, кто прилетел. Взлётная масса по расчёту проходит, и ничем её не уменьшить – нет оснований. Не сливать же топливо и не оставлять пассажиров?

Нет, поднять-то самолёт в небо несложно, но, если вдруг придётся прекращать взлёт по какой-либо причине, вот тогда-то и начнутся проблемы – надо суметь остановиться на скользкой полосе, добрую половину которой тяжёлый самолёт уже промчался!

Да, расчёты, опять же, консервативные. Теоретически они позволяют остановиться… если сделать всё правильно, то есть моментально оценить ситуацию, принять решение и начать действия по прекращению взлёта: малый газ, тормоза, интерцепторы, реверс, и всё это надо выполнить практически одновременно.

Если один из двух двигателей, разнесённых по сторонам от центра тяжести, отказывает, то второй, работающий на полной тяге, начинает создавать сильный разворачивающий момент. Помните, что мы взлетаем со скользкой полосы и при боковом ветре, который тоже разворачивает самолёт? То-то и оно.

Поэтому-то и говорил знаменитый советский летчик-испытатель Михаил Громов: «Взлёт опасен, полёт прекрасен, посадка трудна». Посадка всего лишь трудна, а вот взлёт – опасен! Опасен именно из-за таких вот нюансов.

А если всё работает и ничего не отказывает, тогда проще, конечно же, выполнить взлёт, чем посадку.

Мы на то в кабине и сидим, чтобы «если что»…

Я принял решение взлетать с закрылками в положении 15 на повышенной тяге – в этом случае скорость на отрыве меньше, чем с более привычными для пилота Боинг-737 закрылками 5, дистанция разбега будет меньше, а оставшейся длины полосы для остановки – больше. По правде говоря, в Новом Уренгое я и летом взлетаю с большим, чем обычно, отклонением механизации крыла – мне жалко наш лайнер, который бьется на колдобоинах взлётной полосы богатого нефтью и газом города. Чем меньше времени самолёт бежит по ухабам, тем он целее.

Меня вогнала в ступор фраза второго пилота, которую он небрежно бросил, когда я озвучил свое решение взлетать с закрылками 15: «Хочешь потренироваться?» Мне непонятно – это он шутил так неудачно или настолько привык к одному положению, 5, что взлёт с иным отклонением закрылков считает за тренировку?

Нет, брат! Сегодня это не тренировка, сегодня это осмысленное применение!

Расстроил меня этот вопрос от коллеги. Мне ведь хочется видеть пилотов, всегда использующих содержимое головы по прямому назначению, оценивающих условия полёта и умеющих минимизировать риски.

Выполняю предполётный осмотр самолёта, обращаю внимание на то, что нижняя поверхность крыла покрыта инеем. В нём сейчас очень холодное топливо – керосин остыл в предыдущем полёте, он заморозил и металл крыла, и на нём из-за влажности воздуха образовался иней. Наличие инея на нижней стороне крыла говорит о том, что и верхняя поверхность тоже будет в инее, несмотря на чудесные минус шесть градусов на улице.

Явление, которое я наблюдаю, известно под названием «топливный иней». Иней по правилам надо бы убрать. Учитывая уже увиденные богатства нефтегазовой столицы, я уже собрался было пригорюниться, но вот тут-то олигархи меня наконец порадовали – оказывается, не так давно в аэропорту появилась противообледенительная жидкость четвертого типа и даже специальная машина для быстрой обработки поверхностей самолёта в наличии!

Обалдеть прогресс! Пару лет назад здесь могли облить только «Арктикой ДГ», жидкостью первого типа, которая при очень низких температурах замёрзнет раньше, чем самолёт дорулит до полосы. А о методике обработки самолёта непосредственно у полосы, с включенными двигателями, страна ещё не слышала.

Обнадёживающий прогресс! Может быть лет через пять и полосу научатся доводить до хорошего сцепления, и лопаты завезут, чтобы перрон чистить?

Мечты, мечты!

Процедура обработки самолёта заняла не более десяти минут. Сначала техники убрали наледь при помощи разогретой «Арктики ДГ», затем налили на крылья «Максфлай» для защиты от обледенения, после чего мы запустили двигатели и поехали.

Доживу ли я до того момента, когда в отечественной глубинке научатся обливать самолёты с работающими двигателями, как это, собственно говоря, и должно делаться, дабы не тратить время защитного действия жидкости на процедуры запуска?[113]

И ведь я даже не мечтаю вслух об оборудовании специальных площадок для обработки в непосредственной близости от полосы[114]

В России, где процедуры де-айсинга[115] применяются девять и более месяцев в году, это прям-таки напрашивается!

Дорулил до начала ВПП 27, аккуратненько развернулся на сто восемьдесят градусов, остановил лайнер. Диспетчер выдал разрешение на взлёт. Я встал на тормоза, аккуратно вывел режим двигателей до сорока процентов, затем плавно добавил до семидесяти, как рекомендует процедура вылета при включенной ниже +3°С противообледенительной системе двигателей. Постояли, оценили параметры…

В норме! Я отпускаю тормоза, нажимаю кнопку TO/GA…

Автомат тяги уверенно уводит руды вперёд, двигатели резво выходят на взлётную тягу, самолёт получает чувствительное ускорение под зад. «Боинг» прыгает на колдобоинах газовой столицы, пилоты скачут в кабине, пассажиры трясутся в салоне.

Еще один разбег для ещё одного взлёта…

Очень скоро мы допрыгали до скорости принятия решения – из-за скользкого состояния полосы она была необычно низкой, всего 110 узлов. Теперь, если откажет двигатель или случится ещё какая-то напасть, взлёт будет только продолжен.

Никакая напасть не случилась, и двигатели не подвели. Наш бело-зелёный VQ-BKW постучал на прощание колёсами, стряхнул налипший на них снег, оторвался в небо и через несколько секунд взял курс на Москву…

Что делать?

2015 год, август

Под одной из моих записей в Живом Журнале о зыбком состоянии дел в авиационной отрасли[116] я получил вот такой вот комментарий:

«Денис, всё это очень пессимистично и реалистично одновременно. Вопрос только в том, что делать нам, простым рядовым пилотам? Время валить[117] или сжать зубы и терпеть? Какие у самого мысли? На корабле до последнего?»

На этот вопрос я могу ответить следующее… да я и раньше отвечал на подобные вопросы именно так: надо вкладывать в себя. В своё профессиональное развитие. В расширение своего кругозора.

В российской авиации за последние два с половиной десятилетия сложилась дурацкая ситуация: сначала никому ничего не надо было (анархия девяностых и нулевых), поэтому на всех уровнях забивали болт на профессиональный рост пилота, воспитывая махровый формализм во всём. Затем, когда начался бурный рост авиаперевозок и вдруг выяснилось, что летать некому[118], планку требований к пилотам фактически и не поднимали… Потому что стоило её авиакомпании приподнять, как находились «пилоты-марафонцы», которые аргументировали своё отношение к новым требованиям довольно прозаично: «В соседней конторе платят на десять тыщ больше и мозги всякой хренью не любят!»

Да и от лётного начальства, выросшего в упомянутых анархических девяностых и нулевых, было невозможно требовать внезапной перестройки мозгов. Их уже нельзя было исправить. Но начальниками быть они продолжали.

Наметившийся рост зарплат не отражал, к сожалению, рост профессиональной подготовки. Зарплата росла исключительно по причине конкурентной борьбы за человеческие ресурсы – пилотов не хватало. В этих шикарных условиях только очень мотивированный пилот мог лишний раз сесть за книжку по личной инициативе и что-то почитать, изучить, либо заняться совершенствованием английского языка.

В 2015 году, пожалуй, следует признать, настал-таки период, когда на первый план вышел не дефицит кадров, а их профессионализм. Авиакомпании уже не хватают всех подряд, но лучшим всё ещё рады. Наверное, в этом у кризисной ситуации есть плюс… Хотя, если вспомнить гнилые девяностые, кризис может стать таким, что никакой профессионализм не спасёт!

«Валить или не валить?» – вопрос риторический. Каждый должен определиться сам. Но для того чтобы иметь выбор, а не просто мечтать, сидя на диване, необходимо расти профессионально. «Свалить» надо суметь – ведь за рубежом абы кого с распростёртыми объятиями не ждут. Поэтому надо углублять свои знания, навыки и умения. Вкладывать в себя.

Каким способом?

Я, например, решил засесть за английский. Имеющегося уровня мне вполне хватало все эти годы, но однажды я решил, что его всё же недостаточно. Мне хочется быть более уверенным, мне надо знать, что я могу смело поддержать диалог, я не хочу в этом сомневаться.

Я продолжаю оттачивать свои навыки работы в кабине, хоть и летаю редко. Тем не менее в каждом полёте я стараюсь вложить в свой навык хоть капельку.

Я продолжаю искать новую информацию и пропускать её через себя. Недавно я проштудировал несколько книжек из Оксфордской лётной академии. Узнал интересные вещи – например то, что учили нас в лётном училище действительно хреново! Нет, это стало понятным давно, но лишний раз получить удар по патриотическому самолюбию было полезным. При общем пафосе знаний в лётке давали гораздо меньше, чем дают эти учебники на английском языке. Например, наша метеорология – это лишь куцее подобие «их». А про воздушное законодательство я скромно промолчу.

Зачем я рою землю в поисках знаний?

Я ни от кого не скрываю, что мне хочется расти дальше. Кризис здорово подточил мою веру в то, что одной человеческой жизни достаточно для того, чтобы «организовать „Люфтганзу“ в отдельно взятой авиакомпании[119]», не говоря уж о том, чтобы «изменить мир». За последние годы мне пришлось многое переосмыслить и переоценить.

Внезапно я понял, что мне уже тридцать шесть лет, а через десять лет будет сорок шесть. 36 – это лучший возраст пилота, а 46 – начало угасания. Десятилетие пролетит быстро[120], так хочу ли я следующие десять лет провести так, как провёл предыдущие десять – в попытках изменить мир вокруг себя в рамках локальной авиакомпании, которой это и не особо-то надо?

Даже если оставаться оптимистом и верить в то, что политическая и экономическая обстановки позволят очередные десять лет провести в таких попытках – надо ли всё это отдельно взятому человеку, то есть мне?

У меня идея фикс: по мере своих возможностей помогать двигать прогресс, и я методично долблюсь головой о гранит проблем, перерабатывая личную жизненную энергию в шишки и крошку. Далеко не каждый мой коллега понимает, что я делаю и зачем. Наоборот – большинство начальников (ставшими таковыми раньше меня) настроены против. И если ещё год назад мне было фиолетово до их противодействия, мною двигал азарт, то сейчас я всё чаще испытываю апатию. Какой смысл биться головой о гранит, если твои труды мало кто замечает и ценит?

Результат сложно заметить в коротком промежутке времени, тем более со стороны. Не каждый способен оценить, не каждый может посмотреть назад, сравнить то, что есть сегодня, с тем, что было. Не все способны увидеть развитие и заглянуть вперёд. Да большинство даже не задумывается о таком – живут одним днём. Так проще!

Я – задумываюсь, и считаю, что гранит уже во многих местах треснул, раскрошился, и каменюга уже не та, что была года три-четыре назад. Однако и лоб мой весь в шишках, и здоровье уже не то.

Но не в этом главный мой демотиватор. Тех, кто активно помогал бы дробить камни – не особенно-то и видно позади. У молодых, кто идёт за мной, даже у весьма толковых, разговоры то о деньгах, то о будущем командирстве или прочих личных перспективах. Я не ощущаю той помощи, какой мне хотелось бы после стольких лет усилий.

Почему им можно быть эгоцентричными, а мне – нет?

Мне 36 лет, я заместитель лётного директора по организации и планированию лётной работы – должность достаточно высокая, передо мной вырисовывается перспектива провести ещё несколько лет в офисе. О, это безусловно интересно – быть участником процесса по толканию прогресса, идти сквозь барьеры, встречать на своём пути волны негатива, непонимания, неприятия… и всё равно выдавать результат.

Но какой бы высокой должность не казалась, её уровня всё равно недостаточно, чтобы результат соответствовал затраченным нервам – ведь мне приходится диспутировать с людьми, стоящими ещё выше по должности, причем специфика моих проектов подразумевает работу не только в «Глобусе», но и в братской авиакомпании. Образно говоря, мне приходится вступать в дискуссии с двойным набором руководителей самого высокого ранга. Попробуй протолкнись сквозь бетон непонимания на таком вот уровне!

Это очень непросто!

В общем, определённый результат есть, но КПД[121] меня не устраивает. И что дальше? Вкладывать здоровье в повышение КПД? Лезть наверх по должностной лестнице, становиться Большим Начальником и в итоге оказаться заложником этой должности и забыть о полётах? Вот так вот провести очередные десять лет, которые могли бы стать лучшими в моей карьере пилота?

Я анализирую свое мироощущение и всё отчётливее понимаю, что ищу профессиональный рост, но не карьерный.

Вот такой вот у меня личный кризис среднего возраста.

Я задумываюсь всё чаще и чаще. Я не считаю себя готовым в 36 лет поставить крест на своём развитии как пилота, да и эта «высокая должность» не совсем то, чем я сам хотел бы в офисе заниматься. Она больше связана с организационными делами и планированием лётной работы, нежели с подготовкой персонала и методикой летного обучения. Последнее мне интересно, а планирование и прочая бюрократия меня очень сильно напрягали ещё тогда, когда я был заместителем командира эскадрильи.

В общем, гранит порушен уже достаточно, чтобы дальше его добили те, кто (возможно!) пожелает это делать вместо меня. А я ищу мотивацию продолжать работать в том, что вкладываюсь в своё профессиональное развитие. Но как это сделать в «Глобусе», где я уже не то что достиг гранитного потолка, но размазался по нему – ибо выше просто не пробиться! Не в карьерном плане – в профессиональном!

Мне, как любому нормальному пилоту, хочется нового опыта, новых целей, новых вызовов. Хочется открытий новых стран, новых аэропортов. Попробовать себя в общении и работе с людьми разных национальностей. Когда я об этом задумываюсь, всей душой ощущаю, что мне это нравится!

Год назад я надеялся на то, что идея с открытием границ для иностранных пилотов даст отрасли глоток свежего воздуха и ускорит реализацию моей концепции локальной «Люфтганзы». Правда, относился я к разрешению работать иностранным пилотам с изрядной долей скепсиса, зная наши отечественные реалии. Видимо, не ошибся – идея заглохла. Так что, оставаясь в России, в ближайшие годы получить опыт работы в интернациональном экипаже мне вряд ли удастся. И нет такой авиакомпании в нашей стране, в которой я готов мириться с проявлениями «совка» заново. Часть своей жизни я уже потратил на вычищение застарелого, и начинать заново долбить лбом гранит нет никакого желания.

Следовательно, раз нет возможности расти профессионально в «Глобусе», я вижу лишь один способ развивать себя дальше – искать подходящие варианты, но… не здесь, не в России.

А почему бы, собственно говоря, нет? Потратить десять лет на дальнейший профессиональный рост в многонациональной зарубежной авиакомпании, а там, глядишь, и в российский офис потянет поближе к старости. Может, к тому времени подрастут те, кто сегодня является молодёжью, и станут вменяемыми руководителями – чем чёрт не шутит? Может им будет интересен опыт российских пилотов, полученный за рубежом?

А если и не потянет меня в офис – да и ладно, я там уже был. И сделал достаточно – на две карьеры точно хватит.

Простым инструктором работать гораздо интереснее, чем крутым начальником!

Стоит ли осуждать пилотов-мигрантов, учитывая сложившуюся обстановку на «корабле»?

Я считаю – нет. «Рулители» планомерно ведут корабль в сторону водоворота, поэтому нет ничего плохого в том, чтобы вежливо попрощаться с Великим Кормчим и покинуть судно, пока на это есть возможность. Профессиональный пилот не для того столько лет развивается, чтобы торговать семечками на базаре или спиваться в будке охранника, что стало уделом многих хороших специалистов в девяностые годы.

Мой совет – работать над собой – и сложный, и простой одновременно. Простой он потому, что надо всего лишь работать. Займитесь и теорией, и практикой. Учите английский – он в любом случае пригодится, где бы вы не работали.

А сложный – потому что, если вы до сих пор над собой не работали, то за короткий период времени поменяться будет очень и очень непросто.

Займитесь подтягиванием теоретических знаний. Знайте правила, а не просто следуйте «традициям» и «понятиям». Исключите фразу «мне кто-то сказал, что надо делать так» из своего лексикона. Вызубрите наконец FCTM[122] своего самолёта. Читайте правила полётов – хотя бы скучные Приложения к Чикагской конвенции, чтобы понимать основы – например, откуда растут ноги у федеральных авиационных правил и почему Наставление по производству полётов в гражданской авиации СССР оказалось не лучшим документов в стране, в которой авиакомпаний больше, чем одна.

В идеале пройдите «курс молодого бойца» – почитайте зарубежные учебники для подготовки к сдаче экзаменов на свидетельство линейного пилота. Там всё разжёвано.

Займитесь практикой – для того чтобы суметь показать навыки на предстоящем скрининге[123]. Значительная часть пилотов сливается на скрининге на тренажёрной части лишь потому, что привыкли жать кнопки, а «супостатам» требуется продемонстрировать навыки выполнения полёта без автоматики. Кроме того, могут потребоваться и знания теории, и ваши навыки коммуникабельности. Ведь на скрининге вас будут оценивать не только с точки зрения умения крутить штурвал. Так что, дорогие мои, развивайте навыки CRM в рутинных полётах и вне кабины. Это не требует никаких вложений и усилий, кроме вашего личного желания!

Очень важен английский язык! Без него нет коммуникабельности, а это значительно режет ваши шансы в сравнении с коллегами из-за бугра. Если вы не сможете поддержать диалог на интервью, то дальше пройдёте не вы, а парень из Индии. Найдите учителей среди носителей языка, посещайте курсы, разговаривайте с преподавателями по Скайпу, общайтесь в кабине только на английском – что угодно, лишь бы язык перестал быть каменным!

Не важно, будете вы работать за рубежом или останетесь на «корабле», вклад в личное развитие станет бесспорно полезным на всю оставшуюся жизнь. Со всех точек зрения это даст только плюсы!

Вот только почему мы начинаем задумываться о развитии лишь тогда, когда жареный петух появляется на горизонте?

Думайте о детях!

Профессия пилота – это постоянный выбор между риском поменьше и риском побольше. Иногда более безопасный вариант не кажется удобным, и возникает значительный соблазн пролезть, чтобы побыстрее долететь…

Хороший пример – обход гроз в районе аэродрома при заходе на посадку. Тогда, когда пункт назначения рядом, а топлива уже не так много, кроме самого факта опасной облачности ты ощущаешь дополнительное давление от первых двух условий. И большой соблазн проскочить по узкому… Да, это не всегда 100% опасно (зависит от обстоятельств), но чаще всего есть и менее рискованные варианты, которые (конечно же!) расположены несколько дальше и, соответственно, выглядят не так соблазнительно.

В «карусельные» моменты, когда я начинаю чувствовать азарт, который может, увы, плохо закончиться, я мысленно обращаюсь к своим детям, которые ждут меня дома… Мысли о них хорошо помогают держать голову прохладной и принимать, возможно, более неудобные, более консервативные, зато верные решения: обойти грозу с запасом, уйти на второй круг, уйти на запасной аэродром.

Другой пример: заход на посадку при погоде… очень нехорошей погоде. Однажды мне довелось читать воспоминания бывшего штурмана Ту-154, который описывал, как они героически выполнили заход в одном из немецких аэропортов. Основные тезисы:

– Система ИЛС на аэродроме не работала.

– Они выполняли заход по неточной системе (для которой требования к погодным условиям значительно выше, чем для ИЛС). С первого раза, несмотря на то что снизились ниже положенного минимума, полосу перед собой не увидели, не попали, ушли на второй круг… Но краем глаза где-то в стороне зацепили.

– С учетом этого скорректировали второй заход и, в очередной раз не увидев ВПП на положенной высоте, заход всё же продолжили и успешно приземлились.

– «Пилоты „эрбасов“ и „боингов“ уходили на запасные аэродромы, так как они слабаки и летать не умеют. А диспетчер сказал, что в такую погоду могут летать только русские».

Возможно, автор хотел словить аплодисменты от домохозяек, но…

Не буду подробно комментировать тот рассказ. Скажу, что меня он несказанно возмутил – хвалиться явным нарушением, тем, что добрая сотня человек, среди которых наверняка были дети, стали заложниками твоего ухарства, и пренебрежительно отзываться о тех, кто поступил абсолютно грамотно и предпочёл не рисковать… Знаете, это явно не лучший пример для остальных!

Мы не на войне!

Мы не должны быть настроены на выполнение задачи любой ценой! Тем не менее следует признать, что в истории авиации подобные случаи нарушения минимумов при заходе на посадку (вот так называется то, что сотворили герои того рассказа, и это злостное нарушение летных законов!) не являлись редкостью. Ни в давние «славные» годы, ни в сравнительно недавней истории.

Среди пилотов ходит поговорка: «Кто ищет землю, тот её обычно находит». Разъясню: под «поиском земли» понимается снижение до предельных высот с целью увидеть знакомые ориентиры. Иногда предельной высоты для этого недостаточно, и некоторые пилоты-герои имеют великий соблазн продолжить снижение… и продолжают – ниже минимально допустимого значения.

Да, введение радиотехнических средств, спутниковой навигации – всё это здорово повысило точность выполнения полёта и заходов на посадку, позволило снизить погодные минимумы. Количество катастроф, связанных с поиском земли, заметно сократилось.

Но…

Катастрофа Ту-134 в Петрозаводске, 2011 год

…На высоте 60 метров сработала сигнализация опасного сближения с землей, при которой КВС обязан немедленно начать уход на второй круг. КВС сообщил: «Не вижу пока. Смотрю!», – но своего решения не озвучил. Второй пилот обязан в этом случае начать уход на второй круг, но он этого не сделал.

Через три секунды штурман доложил об удалении полтора километра одновременно с отсчётом бортмехаником высоты 50 метров. Самолёт, находясь значительно ниже глиссады, продолжал уклоняться вправо с креном 5—6°. Контроль со стороны экипажа за высотой, вертикальной скоростью снижения, креном и курсом был упущен, так как все члены экипажа пытались установить визуальный контакт с наземными ориентирами.

Однако фактические метеоусловия при заходе на посадку не позволили экипажу установить визуальный контакт с наземными ориентирами вплоть до столкновения самолёта с деревьями.

Попыток прекратить снижение и начать уход на второй круг экипаж не предпринимал вплоть до столкновения.

Катастрофа Ан-24 в Игарке, 2010 год

Причиной катастрофы самолёта явилось непринятие экипажем своевременного решения об уходе на второй круг и снижение самолёта ниже установленной минимально безопасной высоты при отсутствии надёжного визуального контакта с огнями приближения и огнями полосы, что привело к столкновению самолёта с деревьями и землёй в управляемом полёте.

Через 10 минут после данного авиапроисшествия на посадку заходил другой Ан-24. Его пилоты также в этих условиях без визуального контакта с землёй снизились ниже минимальной высоты, но раньше начали уход на второй круг, что их и спасло.

Авария Ан-24 в Благовещенске, 2011 год

Причина: непринятие экипажем решения об уходе на второй круг в сложных погодных условиях ниже минимума экипажа, сопровождавшееся дальнейшими ошибочными действиями.

Когда-то (уже довольно давно) уход на второй круг рассматривался лётными начальниками как недостаток в подготовке экипажа и тщательно расследовался. Стоит ли говорить о мотивации уйти на второй круг у пилотов при подобном подходе? Официально, правда, он не применяется уже несколько десятилетий, но то ли генетическая память работает, то ли ещё что, но принятие решения о прекращении «геройства» не всегда принимается пилотами легко.

И не всегда, чего греха таить, понимается правильно вышестоящими начальниками. Более того, зачастую и сами пассажиры не понимают, что пилот ушёл на второй круг и далее на запасной аэродром не потому, что «надо было кого-то, кто больше заплатил, подбросить», а потому, что обстоятельства помешали – выполнить заход не представлялось законным.

Почему пилоты лезли (-ут) ниже минимума в поисках земли?

Существует установленное правило: пилот должен прекратить заход и выполнить уход на второй круг, если в определенной точке пространства (обычно она определяется высотой – либо принятия решения, либо минимального снижения) не установил надежный визуальный контакт с наземными ориентирами, позволяющий продолжить заход и выполнить посадку.

При неточных заходах на посадку такая высота может быть 100 метров, 120, 150 и так далее. Это достаточно высоко, поэтому, считая своё мастерство великолепным, а знание препятствий в районе аэродрома идеальным, легко поддаться соблазну установить свой «личный минимум». Мол, если на ста метрах землю не увидим, то продолжаем до пятидесяти.

«Не сцы, я сто раз так делал!»

При точном заходе по системе ИЛС высота принятия решения может быть разной, в том числе и равной нулю, если экипаж, самолёт и ВПП имеют соответствующую сертификацию. А может быть и 60 метров, 70, 80 или даже 90, но по факту самолёт будет лететь на полосу достаточно точно. И снова у «героев» возникает соблазн непреодолимой силы. Как, например, у экипажа Боинга-737 при посадке в густом тумане в городе Ош в 2015 году.

В отчёте об авиапроисшествии есть много белых пятен и недоговорок, но чёрным по белому следует, что:

«Экипаж не был готов к выполнению ухода на второй круг в подобных условиях»; и

«не ожидал от самолёта того поведения, которое последовало вследствие отключения автопилота и установки максимальной тяги».

Что было дальше? А дальше пилотирующий пилот словил иллюзию набора высоты, потерял понимание пространственного положения, отдал штурвала от себя… Удар о полосу, потеря стойки шасси, гидравлики…

Фантастическим образом пилоты смогли-таки уйти от земли и даже вернуть самолёт на землю (в том же густом тумане!) – за что им честь и хвала, но это вынужденное геройство вследствие собственных неправильных, рискованных действий!

Отчёт напоминает блокбастер. И хорошо, что всё закончилось хотя бы так. Никто не погиб…

Когда правила кажутся «выдуманными теоретиками в кабинетах», очень легко поддаться соблазну придумать свои. Раз пронесло, два, три… В итоге нарушение становится привычным и начинает замещать правило.

А если все вокруг так делают, то нарушение становится нормой, и белой вороной будет выглядеть тот, кто вместо того, «чтобы приземлиться, как все», ушел на запасной аэродром.

Мы не на войне. Подумайте о своих близких, если вдруг ощутили в себе «азарт»!

Пилот – это разумный… трус!

Авторство этой фразы принадлежит не мне, я услышал её от седого командира Ту-154, но категорически с ней согласен! Возможно, слово «трус» режет слух романтику и любителю авиации, низлагая героический образ, навязываемый с экранов фильмами вроде современного «Экипажа», но…

Простые правила гражданской авиации

Вот такая она, скучная и негероическая профессия линейного пилота. А лучший пилот у комэски тот, которого он не знает в лицо, так как пилот ещё не «попадался».

Хочется всё же заметить, что лучше всего учиться на ошибках других, но… невозможно пролетать всю карьеру и ни разу самому не вляпаться. Чаще всего это происходит из-за собственной расслабленности, чрезмерной успокоенности. Очень большой фактор имеют усталость и утомление. Огромный – общая культура авиакомпании.

Иногда пилоты попросту не в состоянии учесть влияние всех возможных факторов и допускают ошибку. Но даже если ты супер-пупер аналитик и веришь, что умеешь учитывать все риски, обстоятельства иной раз складываются таким образом, что выбрать минимально рискованное решение не представляется возможным. Поэтому приходится «пролезать», подстелив по возможности соломку.

Конечно же у думающих пилотов реже возникает подобная необходимость, но, подчеркну, от обстоятельств не застрахован никто. К ним надо готовиться!

Хороший пилот, который уже набил несколько шишек, как правило, делает верные выводы и самостоятельно приходит к понимаю, что риски надо минимизировать, что не стоит искушать Судьбу своими действиями, то есть намеренно идти на нарушение в угоду чему-либо – регулярности, зарплате и так далее. Судьба – девица коварная, подкинет приключений на твою задницу, не спрашивая… Не стоит ей в этом содействовать!

Думайте о своей семье, о своих детях! Не рискуйте там, где можно обойтись меньшим риском, пусть даже и с бо́льшими затратами.

Мы не на войне!

В работе инструктора и, тем более, экзаменатора, мне приходилось очень часто принимать непростые решения. Оценка способностей пилотов, квалификации – это не тот случай, где всё можно прописать как белое и чёрное, однозначно определив минимально допустимый результат. При оценке действий пилота в полёте (не важно – на самолёте или на тренажёре) всегда возникает много полутонов – проверяемый может быть хорош в одном, но не очень уверенно действовать в другом.

Довольно легко оценивать пилота, если его действия привели к «крэшу»[124] при проверке на тренажере. А если «крэша» не было, но были другие замечания, которые по отдельности, возможно, не являются явной угрозой, но в своём количестве и совокупности создают не лучшее впечатление об уровне подготовки пилота?

Допустить пилота к проверке?.. Допустить к самостоятельной работе?.. Или же назначить дополнительную подготовку?..

Думы, думы, думы!

Поставить «PASS» – это большая ответственность. Но, с другой стороны, «FAIL» никак не может быть приятным с точки зрения будущих отношений в тесном коллективе авиакомпании. Зачастую не вина пилота, что его недостаточно хорошо подготовили! Увы, но действующая система выстроена так, что молодым пилотам ещё надо учиться и учиться… но они уже летают самостоятельно.

Как ставить «FAIL» вчерашнему выпускнику, если он за короткую программу, установленную бестолковыми начальниками, не успел стать надёжным помощником? Далеко не каждый является талантом и учится надежно выполнять посадки за жалкие 150 часов рейсовой тренировки, из которых треть посадок выполнена инструктором, а ещё одна треть – автопилотом.

Да и начальники, у которых «план горит», явно не будут рады очередному фейлу.

Любой «FAIL» ожидаемо приводит к негативному отношению к экзаменатору, а «PASS», как правило, эмоций не вызывает, воспринимается, как само собой разумеющееся… А от оценки зависит очень многое! Каждый инструктор и каждый экзаменатор обязан осознавать цену своей подписи!

Не допускайте пилота к проверке, если нет уверенности, что он её пройдет!

Казалось бы – что в этой идее революционного? Вроде бы всё логично, не правда ли?

Увы. Со времён выполнения полётов в составе больших экипажей, это было нормальным отечественным правилом – довести пилота до некоего уровня, а потом скинуть его в закреплённый экипаж, в котором обучение продолжал уже командир. Более того – обучение даже было вменено командиру в обязанности!

Чтобы не тратить буквы, скажу прямо: подход глупый и небезопасный!

Рядовой командир воздушного судна не обязан быть инструктором, его этому не учили, он не проходил соответствующую подготовку. Он должен получить себе в экипаж надёжного помощника и не задаваться вопросом: «А умеет ли этот парень сажать самолёт?»

Если парень имеет допуск, значит, умеет. Так должно быть априори. По умолчанию!

В большом экипаже командиру помогали штурман и бортинженер. В экипаже, состоящем из двух пилотов, помогать некому, и на КВС, которому сбагрили недостаточно подготовленного пилота, накладывается большая нагрузка… и полное отсутствие мотивации доверять молодому пилоту и тем более чему-то его учить – ведь за «расшифровку» наказывают именно командира, и наказывают больно.

Такая система подготовки не имеет права на существование, но… тем не менее она существует.

Инструктор, стараясь остаться «хорошим парнем», допускает пилота к проверке с мыслью: «А пусть Петрович посмотрит!» А Петрович смотрит и думает: «Ну, вроде парень-то хороший. Научится!» И, нахмурив брови, льёт «хорошему парню» в уши грозно, но по-отечески: «Так уж и быть, я тебя допущу сегодня. Но смотри у меня – если через год я увижу, что ты не научился, не обижайся. Отстраню навечно!»

В современной кабине такая система «хороших парней» работает плохо. Не допускайте пилотов к проверке, если нет уверенности, что он её честным образом пройдёт. Назначьте дополнительную тренировку! В этом нет ничего постыдного!

А вот что на самом деле стыдно – допустить неподготовленного пилота к проверке, на которой он получит «FAIL» (если вдруг нарвётся не на того проверяющего).

А вот тому проверяющему должно быть стыдно за допуск пилота к самостоятельной работе с обычными КВС при отсутствии уверенности, что пилот действительно этого достоин!

Мысль о том, могу ли я доверить свою семью, своих детей проверяемому мной пилоту, здорово помогает в выставлении оценки. Даже если она ожидаемо приведет к последствиям, негативным уже для меня.

Думайте о своих близких! Это помогает принимать решения, даже если они неудобные или неприятные.

Летайте безопасно!

Выражение благодарности

Большое спасибо Георгию Касвину и Анастасии Чуркиной за помощь к подготовке публикации этой книги!

Примечания

1

Не пройдено. Здесь и далее – прим. автора.

2

Жаргонизм от «командир авиационной эскадрильи».

3

Пройдено.

4

Или девушка, конечно же. С каждым годом всё больше и больше девушек становятся пилотами, и это здорово!

5

Советский летчик-ас времен Великой Отечественной войны.

6

Инопланетянином называл меня командир лётного отряда – за «революционные» идеи по реорганизации лётной работы, которые он может быть и пытался понять, но считал несовместимыми с менталитетом своего поколения пилотов.

7

Результат автоматической обработки данных, записанных с помощью регистратора полётных параметров. Под расшифровкой обычно подразумеваются выявленные таким образом отклонения и нарушения.

8

Так как двигатели на Боинг 737 расположены ниже центра тяжести, то увеличение тяги приводит к появлению кабрирующего момента, а уменьшение тяги – пикирующего.

9

Излюбленное слово авиаторов, заменяющее «последний» в большинстве случаев, когда речь заходит о полётах. Да и не только о них.

10

Врачебно-лётная экспертная комиссия. Иногда весьма суровая.

11

От англ. «spotter» – в данном случае, наблюдатель за самолётами, фотограф. Авиаспоттинг – широко распространённое увлечение в мире.

12

Взлётно-посадочная полоса.

13

Более подробно заход по приводным радиостанциям описан в книге «Взлёт разрешён».

14

Долгое время заходы на посадку по приборам подразделялись на два типа: точный, при котором внешними системами осуществляется наведение самолёта на траектории предпосадочного снижения, и неточный – при котором не осуществляется. В настоящее время классификация несколько расширилась, так как самолёты научились выдерживать траекторию без помощи извне, но для краткости оставим так.

15

На 737—800 ограничение по приборной скорости полёта с закрылками 40 – 162 узла, а с закрылками 30 – 175. При этом разница в посадочной скорости с 40 и 30 составляет около 7 узлов, то есть математически, да – ограничение ближе при посадке с 40. Правда, запас до него может быть 15, 20 и даже более узлов, чего вполне достаточно в большинстве возможных ситуаций.

16

Поднимающиеся вверх против потока воздуха щитки на крыле. Главная задача спойлеров (другое название – «интерцепторы») – гасить избыточную подъёмную силу, вторичная – они обеспечивают прирост сопротивления и помогают торможению самолёта. Кроме этого, спойлеры участвуют в управлении самолётом по крену.

17

22 м/с.

18

Рычаги управления двигателями.

19

Более подробный рассказ об этом периоде вы найдете в книге «Когда всё только-только начинается!»

20

То есть директорных планок (иногда их называют «стрелками») системы траекторного управления. Удерживая планки в центре пилотажного прибора, пилот ведёт самолёт по траектории, рассчитанной автоматикой. Привычка летать только «по директорам» может сыграть плохую службу, если по какой-то причине они недоступны. Тем не менее не во всех авиакомпаниях приветствовалось намеренное отключение данной системы в целях тренировки, что приводило к понятным проблемам не только у молодых пилотов, без этой системы практически не летавших, но даже и у возрастных, опытных.

21

Отсылка к известной песне времен СССР с такими словами: «Если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу!»

22

Верхняя приборная панель (англ.)

23

Низкое давление (англ.)

24

Minimum Equipment List. Документ, содержащий условия и процедуры вылета с некоторыми допустимыми неисправностями оборудования самолёта.

25

Дословно: «Главное предупреждение» (англ.)

26

Это действие именуется «recall». Добавлю, что наличие на данной панели сообщений – это необязательно неисправности. Например, на земле многие системы ещё не включены, поэтому тоже вызывают появление соответствующих сообщений.

27

Вспомогательная силовая установка.

28

Топливо (англ.)

29

Центр управления полётами.

30

То есть передвижной генератор электрического тока, специальный автомобиль.

31

Имеется в виду поколение Boeing 737 Classic (модификации -300/-500/-400).

32

От PACK (авиац. англ.) – блок системы кондиционирования воздуха. На Боинг-737 два подобных блока, левый и правый.

33

Закрыто.

34

Номер эшелона, соответствующий высоте 36000 футов (10580 м) относительно стандартного атмосферного давления (1013,2 гПа).

35

В зависимости от сертификации 737 могут иметь ограничение по скорости попутного ветра 10 или 15 узлов.

36

То есть задают пилотам курсы следования.

37

Авторский сарказм. Магомеду Омаровичу Толбоеву пламенный привет и пожелания крепкого здоровья!

38

Управление самолётом посредством задания конкретного магнитного курса.

39

Имеется в виду уровень владения английским языком по шкале ИКАО. 4-й – минимальный (из шести) уровень, при котором пилота и диспетчера допускают к выполнению своей работы в случаях, в которых требуется знание международного английского языка.

40

Пламенный привет всем тем, кто не понимает важности единого языка радиообмена в воздушном пространстве.

41

Flight Management Computer (англ.) – компьютер, отвечающий за управление полётом. Сердце системы управления полётом современного самолёта. Чаще всего упоминается в контексте навигационного компьютера.

42

Слишком низко, закрылки не выпущены!

43

«Шасси выпустить!» (англ.)

44

От «observer» (англ.) – наблюдатель. В данном случае – пилот, занимающий третье, откидное, кресло в кабине Боинг 737.

45

Рулёжная дорожка. Обозначается буквами, иногда – цифрами.

46

Так называют работника, который встречает самолёт на стоянке, своими указаниями помогая пилотам заруливать правильно.

47

10.01.2020 по очень похожему сценарию произошла грубая посадка А-321 в Анталье. Носовая стойка да, оказалась в фюзеляже.

48

Имеется в виду полёт, описанный в рассказе «Хмурый Тиват» в книге «Взлёт разрешен!»

49

К сожалению, по состоянию на август 2020 года, описанный в рассказе полёт остаётся единственным в моей практике.

50

Mode control panel (англ.) – панель управления режимами полёта.

51

«Взял управление!» (англ.)

52

Фаза захода на посадку (англ.)

53

Двойное управление, т.е. одновременное управление обоими сайдстиками, что на самолётах Airbus считается неправильным (сайдстики можно свободно отклонять в разных направлениях, они между собой не связаны, в отличие от штурвалов).

54

Имеется в виду сменная «салфетка» на пассажирском кресле.

55

Специфический авиационный юмор. У нас на всё должен быть допуск: допуск к самостоятельно работе, ко взлёту и посадкам по минимуму погоды, к специальным видам работ и так далее.

56

Всемирное координированное время (англ. Coordinated Universal Time, фр. Temps Universel Coordonné; UTC) – стандарт, по которому общество регулирует часы и время.

57

Дьявол! (итал.)

58

Прекрасно! (итал.)

59

Итальянцы! (итал.)

60

Слава богу! (итал.)

61

Конус из материи, установленный на вращающемся шесте. Показывает направление ветра и примерную силу.

62

12200 метров.

63

Жаргонизм. Под «куроедом» имеется в виду пилот, занимающий откидное кресло наблюдателя. Мол, порулить не получится, но курицу свою законную съешь.

64

Жители Сочи лютуют, когда пилоты говорят: «Я слетал в Сочи». По их разумению надо говорить «слетал в Адлер». Нет. Летаем мы в Сочи. Даже у диспетчеров в позывном есть «Сочи». А аэропорт – да, Адлер. Аэропорт Адлер города Сочи. Так же как аэропорт Михайловка города Барнаула.

65

Автоматы защиты сети.

66

32 левая полоса. «32» означает десятки градусов магнитного курса полосы, на момент написания этого рассказа курс полосы был 316 градусов. Так как магнитные полюса Земли смещаются, изменяется магнитное поле и изменяются и магнитные курсы полос, особенно это характерно для северных районов вроде нашей страны. Я ещё застал курс 319, а через год после описываемых событий курс стал 315. И будет уменьшаться дальше.

67

Аэродромный диспетчерский пункт. По правилам того времени КВС требовалось подписать задание на полёт у дежурного штурмана АДП, формализовав таким образом принятие решения на вылет.

68

Атмосферный фронт – граница между двумя воздушными массами с разными свойствами. Существуют три основных вида фронтов (с подвидами): холодный, тёплый и фронт окклюзии. Наиболее опасным для полётов является холодный (о встрече с ним и говорится в рассказе).

69

ППЛС – Программа подготовки летного состава.

70

Ещё более объёмную программу лётной подготовки кадетов я увидел в Oman Air, в которой имел честь работать с 2017 по 2020 годы.

71

AIMS (Airline Information Management System) – система управления информацией авиакомпании. Представляет собой базу данных с возможностью управления ресурсами, в контексте моих рассказов – планирования лётной работы экипажей.

72

А. Н. Туполев говорил, что «хорошо летать могут лишь красивые самолёты».

73

От слова «shift» (англ.) – сдвиг.

74

От англ. аббревиатуры IRS (inertial reference system) – инерциальная система навигации.

75

Я не засел в офисе надолго. Я смог вырваться через два года после описываемого в рассказе облёта и начать совершенно новую жизнь практически с нуля… Но об этом будут другие книги.

76

Более подробно об этом рассказано в книге «Когда всё только-только начинается!»

77

От букв QF, которые в радиообмене звучат как «Quebec Foxtrot».

78

Знаменитое блюдо бурятской кухни. Напоминает манты, только на порядок вкуснее. Да-да, я знаю, что говорю!

79

Местные чебуреки.

80

Вскоре после описываемого в рассказе времени подпись была поставлена.

81

Такое прозвище носит «Форд-Эксплорер» среди автомобилистов.

82

Известный в авиационной блогосфере России пилот, командир А-320.

83

В итоге Виталию было проще уйти в «Аэрофлот» и там ввестись в командиры, чем ожидать своего шанса в «Глобусе».

84

Для тех, кто вдруг открыл современные схемы захода в UIUU и увидел иное, напомню, что в рассказе 2015 год. Сегодняшние схемы радикально изменились, и описанные в рассказе нюансы во многом потеряли актуальность.

85

В данном случае – морские мили. 1 м. миля = 1,852 км.

86

2,5 м/с.

87

306 км/ч.

88

Во время моей работы над изданием этой книги (сентябрь 2020 года) Маргарита Сапунова выполнила свой первый самостоятельный полёт в качестве командира Боинг-737!

89

Включение противообледенительной системы. В данном случае двигателей.

90

В данном случае – специальную проверку работы двигателей перед взлётом.

91

Чем меньше угол положения механизации, тем больший тангаж требуется для отрыва от ВПП при взлёте на расчётной скорости. При неправильном пилотировании и/или неправильном расчёте скоростей при некотором угле тангажа может произойти удар хвостовой частью самолёта о полосу. Пилотируйте и считайте правильно – и ничего не случится!

92

От traffic (англ.) – движение. В данном случае – самолёты.

93

«Большой туполь» – прозвище Ту-154. Часто его называли просто «туполь». Ту-134, самолёт поменьше, имел прозвище «маленький туполь» или «туполёнок».

94

Процедура предварительной подготовки кабины к полёту (англ.)

95

Правильнее было бы сказать, что профицит времени надо создавать ещё до прихода на самолёт: пораньше приехать в аэропорт, пораньше пойти на самолёт… Но я так часто в своих прошлых рассказах делал на этом упор, что решил не повторяться.

96

Подготовка FMC к полёту. В первом приближении – внесение данных о маршруте.

97

Подробнее о том полёте в Тиват рассказано в истории «Хмурый Тиват» в книге «Взлёт разрешён!»

98

С 1932 по 1990 гг. Нижний Новгород носил название «Горький» в честь советского писателя Максима Горького.

99

Эту историю вы можете прочитать в книге «Когда всё только-только начинается!».

100

Известный красноярский пилот (годы жизни: 1944—2017), писатель, автор популярных книг и очерков о гражданской авиации.

101

20000 футов, 6 км.

102

В будущем у меня случилась возможность применить навыки общения исключительно на английском в очень схожей ситуации. Считаю, что я не зря тренировался с Серёгой.

103

Венец. А вы что подумали?

104

Примерно в тот же период времени в документах Боинг-737 появилось изменение, описывающее возможность кратковременной течи (в виде капель) топлива из дренажной трубки двигателя, что чаще всего является нормальным. Видимо, это с нами и произошло.

105

Через некоторое время после этого рейса эту навязываемую в течение многих лет услугу отменили. Теперь экипаж вызывает машину по желанию.

106

Воздушная трасса обычно имеет вид ломаной линии, а спрямить – означает лететь прямо на конкретную точку, минуя изломы маршрута.

107

Здесь я, признаться, погорячился. Навигационная система Б-737 имеет ограничения по географической широте использования. Просто так, без применения специальных методик в Антарктиде полетать не получится.

108

В России существует термин «коробочка», означающий аэродромный круг полётов. Как правило, это слово используется в разговорной речи.

109

Планирование рабочей силы, долгосрочное планирование, оперативное планирование, планирование подготовки экипажей. Я намеренно использую английские термины, получившие широкое распространение в коридорах авиакомпании после внедрения AIMS.

110

Впервые я написал эти строки в 2015 году. Сегодня, когда я редактирую книгу, 2022-й. И мне всё так же неизвестна хотя бы одна авиакомпания России, где все процессы работали бы чётко, а все начальники были бы компетентны в своей должности.

111

Признаюсь, это была попытка подшутить над армией поклонников авиационных симуляторов.

112

Имеется в виду следующий диспетчерский сектор.

113

Надо заметить, что в 2017—18 гг. эта методика появилась в аэропортах Москвы Домодедово и Шереметьево. А позже я встретил такую методику в Сочи.

114

Такие площадки устанавливают для того, чтобы совсем не тратить время защитного действия жидкости.

115

Противообледенительной обработки самолёта. От (англ.) de-icing.

116

В моём ЖЖ был опубликован цикл статей по теме кризиса, очень сильно ощущавшегося в 2015 году. В итоге кризис решился тем, что несколько авиакомпаний, в том числе гигантская «Трансаэро», исчезли, и передел рынка помог удержаться оставшимся. Да и экономика страны оказалась несколько крепче, чем в 2015 году считалось. В 2016—2019 годах авиационная отрасль России довольно-таки бурно росла.

117

После развала «Трансаэро» её пилотами был проторен путь в зарубежные авиакомпании. Оказалось, что и кроме России есть страны, где пилоты более чем востребованы. Зарплаты выше, отношение несравнимо лучше. Начался исход пилотов за рубеж, который в 2017 году был пресечен «Аэрофлотом», договорившимся с «Росавиацией» о способах ставить палки в колёса желающим «свалить». Началась эра «крепостного права» в гражданской авиации России, продолжающаяся и в 2020 году, в котором я пишу эти строки.

118

То есть проявился дефицит не то что толковых лётных кадров, а лётных кадров вообще. Год эдак 2008.

119

В те годы мне очень хотелось изменить методы организации лётной работы в стране, но я понимал, что это нереально. Поэтому концентрировал свои старания на изменении подходов к работе, к организации планирования, методического обеспечения и так далее в небольшой авиакомпании «Глобус». И одной из частых моих фраз была «я хочу сделать „Люфтганзу“ в отдельно взятой авиакомпании». Под «Люфтганзой» я понимал педантичность и качество.

120

Страшно подумать, но семь лет из этих десяти уже промчались. Привет из 2022 года!

121

Коэффициент полезного действия.

122

FCTM (Flight Crew Training Manual) – сборник рекомендаций по взаимодействию и методике выполнения полёта на различных этапах.

123

От screening (англ.) – просмотр. Процедура отбора специалистов для дальнейшего трудоустройства.

124

От crash (англ.) – разрушение. В данном контексте – «авиакатастрофа» на тренажере.

Content

Офисный пилот
Небесные истории – 3
Денис Окань

Злой проверяющий

Из лета в зиму и обратно

Рейс жестянщика

Сочи, грозы…

Краски осеннего неба

Новосибирск

Байкальские рассветы

Такого второго пилота у меня ещё не было

Авиатриллер обыкновенный

Дайте двигателю воду!

Чита

Офисный пилот

Чайная болтанка

Скользкий Новый Уренгой

Что делать?

Думайте о детях!

Примечания