Исократ, Марк Туллий Цицерон, Данте Алигьери

Ораторское искусство

Автор-составитель доктор филологических наук, философ, профессор РГГУ Александр Марков

© А.В. Марков, автор-составитель, 2024

© Издательство АСТ, 2024

Предисловие

Философия и риторика – две дисциплины, которые часто ссорятся, но еще чаще живут в согласии. Философия ставит своей целью истину, риторика – убеждение. Философ может быть не всегда красноречив: часто он использует схемы, сложные формализованные представления, напоминающие больше учебник математики или физики, чем выступление на публике.

Но при этом не надо забывать, что даже те философы, которые известны как сложные и книжные, умели, если их просили, излагать основы своего учения не просто красноречиво, но ярко, выразительно, чтобы все запомнили. Например, читать «Феноменологию духа» Гегеля очень непросто, но газетная статья Гегеля «Кто мыслит абстрактно» понятна любому современному читателю, потому что она обращена и к тем, кто вообще не изучал философии. Или «Бытие и время» Хайдеггера – книга непростая, но автобиографическая заметка Хайдеггера «О тайне башни со звоном» объясняет ясно и внятно, зачем человек начинает заниматься философией.

Риторика для философа – не просто способ упростить или сделать модной и популярной свою систему. Это прежде всего зеркало самосознания. Красноречие позволяет взглянуть на себя, на свой опыт, посмотреть, в какой момент ты овладел словом, способным передавать социально значимые мысли.

Цель ораторского искусства – «цель очищения и цель самосоздания», как сказал Аполлон Григорьев в стихотворении «Комета» (1843). Внимание к самому себе создает человека как личность, созидает лучшее в нем. «Мы здесь творим свою судьбу, Здесь гений жаться не обязан», сказал другой русский поэт, Николай Языков, в стихотворении «Дерпт» (1825), о почтенном университете. Если понимать риторику широко, включить сюда и риторику тела, то она действительно позволяет личности «не жаться» и обрести чувство собственного достоинства, проявляющееся в том числе и в телесных привычках.

Философ, особенно современный, не может говорить только об уме и мышлении, отрывая мысль от речи. Тело и телесность, взгляд (оптика), слух, интуиция, особое ощущение вещей и материи, обступающей нас со всех сторон – все это стало центральными темами философии XXI века, соединяющей эстетику с экологией, а антропологию – с экзистенциальными вопросами.

Современная философия мыслит уже не в категориях субъект-объект, но в категориях мира вещей, исправности и поломок, «гиперобъектов» (Т. Мортон), объектно-ориентированной онтологии (Г. Харман), сетей (Б. Латур), реального и виртуального. Вместо слова «субъект» теперь философы часто говорят «агент». Им может быть не только человек, но и число, вещь, здание, город, природа, ангел, звук и т. д. Философия здесь сближается то с экологией, то с урбанистикой, то с социологией сообществ (например, поклонников одной и той же музыки), то с обновленной теологией, рассуждающей о непредсказуемом и чудесном.

Например, музыка может предстать агентом, созидающим людей и сообщества. Город создает своих жителей как актеров собственной сцены. Природа своей непредсказуемостью оставляет записи внутри нашей сущности – и экологическая деятельность поэтому не может сводиться только к отдельным мерам, но должна разгадывать это письмо природы. Город должен быть не только удобным, но и помогать жителям познавать себя и свои потребности. Музыка не просто становится любимой, но влюбляет в себя и помогает влюбляться. Если в современной философии и говорится о субъекте и объекте, то субъект «учреждается», а объект «полагается».

Субъект и объект в современной философии – это не исходные данные для рассуждения, а проблемы, ситуации. Мир вещей и слов (вспоминая название главной книги Мишеля Фуко) предшествует миру наших рассуждений. Поэтому возвращается и риторика: она размечает мир речи так же, как наше рассуждение размечает предметный мир. Риторика показывает, что слова могут действовать так же самостоятельно, как и предметы. Слова не только манипулируют нами – хотя современная философия и предупреждает о манипуляциях, – они по-новому раскрывают нас, по-новому обращают нас к себе, по-новому учат справляться с миром вещей.

В этой книге представлены работы философов, интеллектуалов, теоретиков риторики, в которых воспитание оратора сочетается с воспитанием личности. Хорошо говорить означает хорошо себя представлять, хорошо себя представлять – быть честным с собой, быть честным с собой – быть хорошим человеком.

Оратор иногда разоблачает, а иногда, наоборот, «облачает», представляет своего клиента (древнеримский термин) в лучшем виде. Но эти разоблачения и облачения – часть большого спектакля, в котором есть моральный вывод и который не противоречит моральным ожиданиям общества. Выворачивая наизнанку какие-то привычные понятия, оратор показывает их доброкачественность и доказывает, что мы можем быть честны в общественной жизни не только на словах, но и на деле, всем своим присутствием.

Риторику иногда считают лукавым искусством воздействовать на умы пышными многозначными словами, «пускать пыль в глаза». Да, такова иногда риторическая фантазия, то есть представление несуществующего как существующего. Но настоящее риторическое искусство долговечно, а фантазия долговечной быть не может, долго обманывать невозможно. Поэтому в центре ораторского дела – не фантазия, а воображение, умение мыслить в ёмких образах, находить четкие их границы – и тем самым убеждаться в том, что нужно действовать так или иначе. Аристотель, как мы увидим в посвященной ему главе, прямо говорил, что риторика, как и философия, имеет дело с истиной, только скорее с истиной практического политического действия. Это истина переустройства общества на более справедливых началах.

В отличие от простых учителей ораторского искусства, философы и интеллектуалы рассматривали не только как сделать речь убедительнее, но и куда ведут аргументы оратора. Они наблюдали, какие аргументы позволяют нам чувствовать себя увереннее, какие аргументы разоблачают манипуляции и злоупотребления, какие аргументы делают социально-политический мир более прозрачным. Довод оратора и есть его действие.

Риторика – это в каком-то смысле искусство починки мира: правильно располагая «сильные» слова, мы разрешаем этим словам потребовать от мира большей прямоты, чтобы ни одно намерение не осталось скрытым. Оратор не только публично призывает к чему-то людей, он как бы направляет прожектор на социально-политическую жизнь, и где были тени и призраки частных интересов, там мы увидим мир-театр, людей-актеров, которые должны объяснить городу и миру, чего именно они хотят. Поэтому ораторское искусство, пользуясь выражениями современного немецкого философа Юргена Хабермаса, превращает в публичной сфере «слабую публику», которая знает только частные интересы и страхи, в «сильную публику», умеющую артикулировать и предписывать общие интересы, направленные на общее благо.

В конце благодарю всех, кто помогал появлению этой книги. С вами она стала не только убедительной, но и светлой. Без моих умнейших друзей этой книги не было бы, без смелого сопровождения, подсказок, советов, вдохновенных замечаний и невероятного доброжелательства. Ваша любезность и приязнь и есть настоящая наука.

Александр Марков,

профессор РГГУ и ВлГУ,

ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН

1

Директор фабрики красноречия

Исократ

Исократ Афинский (436–338 гг. до н. э.) – античный оратор с непростой репутацией. Современники его недолюбливали за то, что в школе он готовил судебных ораторов за большие деньги, брал огромные гонорары за свои речи и сделался одним из самых богатых афинян за всю историю страны. Оказалось, что слово, вещь легкая и незаметная (по выражению его учителя Горгия), дает больший доход, чем ремесло и торговля, чем корабли и золотые прииски. Афинские корабли подчинили себе значительную часть средиземноморской торговли, но незримое слово подчиняло себе корабли. Ведь если судятся друг с другом владелец товаров и кораблевладелец из-за крушения на море и срыва договоренностей, и оба правы по-своему, то кто, как не оратор, склонит судей на сторону своего клиента?

Не любили Исократа и за его готовность поддерживать монархию против демократии. Для греков, с их равенством перед законом, было немыслимо, чтобы оратор становился «визирем», советчиком при обладающем полнотой власти правителе. В афинском полисе было ко времени Исократа немало «демагогов» – так, буквально «вождями народа», называли лидеров партий, которые то хорошими речами, то шантажом, то подачками склоняли значительную часть народа на свою сторону. Но наставлять можно было только монархов в других землях, чем Исократ и занимался. Афиняне боялись, что Исократ, легко поддерживающий любую сильную власть, в конце концов может сам захватить власть и в их городе.

Честный Сократ и лукавый Исократ… На самом деле Исократ учился у Сократа. Только у Сократа познание направлено внутрь самого себя, а у Исократа – вовне, на познание других. Сократ требовал познавать себя, быть внимательным к себе, вдумываться в свою духовную жизнь. Я знаю только то, что ничего не знаю. Исократ, наоборот, считал, что оратор все знает, что нужно в гражданской жизни, и всегда прав. И он может заставить других людей задуматься, отойти от привычных представлений об окружающем мире. Так что Исократ, как и Сократ, заставлял людей задуматься, но не о себе, а о политической жизни. Слушатель должен стать из эмоционального слушателя демагогов ответственным актером политического театра, который хорошо выучил свою роль, умеет принимать позу и играть так, что убеждает всех окружающих в верности и оправданности своей политической позиции.

Исократ, в отличие от большинства ораторов-современников, не имел громкого и звучного голоса и предпочитал поэтому писать речи на заказ. Он создал первую школу ораторского мастерства, обучение в которой стоило дорого; и говорил, что учит в ней также «добродетели», то есть, на самом деле, смелому вхождению в политику. Исократ считал, что целые народы и цари многих земель должны слушаться его, хотя бы опосредованно, путем влияния его учеников. Тогда мир станет лучше, потому что люди научатся реагировать на вызовы времени не эмоционально, а рассудительно.

Учитель Исократа Горгий изобрел фигуры, то есть особые выразительные средства речи, например анафору, когда несколько фраз начинаются с одного слова, или эпифору, когда концы нескольких фраз рифмуются. Горгий любил рифмовать слова, чтобы фразы запоминались. Он действовал, как частушечники начала XX века или тиктокеры и создатели «пирожков» в наши дни, – если что-то быстро мелькает, но при этом выразительно и остроумно рифмуется, то сразу запоминается.

Исократ сделал следующий шаг: он изобрел период, то есть сложноподчиненное предложение с особой симметрией, действующее убедительно. Слово «период» буквально означает «круговой обход»: вопрос надо обойти полностью, посмотреть на него с разных сторон, при этом в пределах одной большой фразы. Тогда у публики сразу создается впечатление всезнания оратора, его высшего авторитета во всех науках.

Например, я решаю вопрос, сходить ли мне в магазин сейчас или позже: «Пойдя в магазин сейчас, я хотя и потревожу свой дух бытовыми вопросами, но, обратившись к большему выбору товаров с утра, приобрету лучшее, чем порадую свой дух, дав же себе отдохновение для более позднего времени, буду охвачен двойной скорбью, от недостатка товаров и от времени, потраченного не самым достойным образом». Вот это – период по Исократу, рассуждение о социально значимых вещах, переходящее в общую мораль и даже общую картину человека.

Исократ, сочиняя речи о текущей политике, во многом и научил смотреть на человека как на живую статую, живущую во времени, чувствующую, сожалеющую и желающую лучшего. Прекрасная речь становится предметом желания и служит созданию лучшего образа человека: слушатели Исократа хотели прославиться и стать лучше, стать как бы памятниками себе при жизни.

Образец его воспитательной речи – обращение к Никоклу, царю города Саламин на Кипре. В этой речи он создает образ идеального правителя как государя, чуткого к нуждам подданных, знающего уроки прошлого и умеющего предвидеть будущее. Начинает свою речь он тем, что сравнивает себя с купцом, привезшим богатые дары:

Люди, Никокл, имеющие обыкновение привозить вам, царям, одежду, изделия из меди или золота или какие-либо другие вещи такого же рода, которых у них самих недостаточно, а у вас в избытке, явно занимаются, как мне представляется, не подношением даров, а торговлей, причем они продают свои подарки гораздо искуснее, чем обычные лавочники – товары. Я подумал поэтому, что самым лучшим подарком, самым полезным и наиболее подходящим: для меня – поднести, а для тебя – принять, было бы, если бы я смог указать тебе, к каким делам ты должен стремиться и от каких воздерживаться, чтобы лучше всего управлять и своим городом, и всем царством[1].

Итак, что подарить тому, у кого все есть? Только предвидение будущего, которое измеряется просто: умеренностью. Надлежит от всей души стремиться к достойному и воздерживаться от недостойного.

Начинает свое рассуждение Исократ с антитезиса, чтобы на его фоне ярче был тезис. Большинство единоличных правителей (тиранов) – плохо воспитанные люди, они не понимают границ реальности. А вот демократия воспитывает людей, потому что учит считаться с ограниченностью средств на жизнь, с иным мнением и чужой позицией, с наставлениями поэтов, которые всем памятны из устных упоминаний. При демократии есть свобода речи: каждый имеет право публично сказать любому из сограждан, что он не прав. А тирану об этом сказать боятся.

Изображая невоспитанного тирана, Исократ льстит Никоклу – тебе такой человек неприятен, а значит, ты не таков:

В самом деле, на простых людей может оказывать благотворное влияние множество обстоятельств: во-первых, невозможность проводить свои дни в роскоши и необходимость ежедневно заботиться о средствах к жизни; затем различные законы, в соответствии с которыми они живут в своих государствах, а также свобода речи и возможность открыто: друзьям – порицать, а врагам – нападать на ошибки других; кроме этого, некоторые из древних поэтов также оставили наставления, как надо жить, так что благодаря всему этому простые люди, естественно, располагают возможностями для своего совершенствования. У тиранов же ничего подобного нет: люди, о чьем воспитании следовало бы заботиться больше всего, как только придут к власти, оказываются навсегда лишенными каких бы то ни было наставлений. Ведь большинство людей не имеет к ним доступа, а те, кто общается с ними, стремятся во всем им угодить. И вот, становясь обладателями огромных богатств и неограниченной власти, они пользуются этими возможностями так нехорошо, что многие начинают сомневаться по поводу того, чья жизнь заслуживает предпочтения: людей простых, но порядочных, или тиранов[2].

Тиран несчастен – у него нет друзей, есть только бессмысленные льстецы. Исократ говорит, что люди недолго завидуют единоличным правителям. Ведь многих из них свергают в ходе восстаний; а те тираны, которые подавляют восстания, наживают себе множество врагов и заговорщиков.

Исократ сразу же облачается в одеяния наставника: царь нуждается в специальном обучении. Нужна особая, царская наука, очень трудная, по которой сложнее всего сдать экзамен. Оратор, знакомый со множеством историй из жизни людей, знающий историю разных стран, но также способный ярко и запоминающимся образом обобщать моральные уроки, лучше всех способен преподавать такую науку. Ведь поэты, тоже претендующие на всенародную известность, часто увлекаются своим вымыслом, а оратор имеет то преимущество, что всегда опирается на факты:

Действительно, когда люди смотрят на почести, богатства, могущество, то все считают обладателей единоличной власти чуть ли не равными богам; когда же они подумают о страхе и опасностях и, перебирая прошлое, увидят, что одни тираны были убиты теми, от кого менее всего этого можно было ожидать, другие сами были вынуждены причинять зло близким, а третьих постигли оба эти несчастья, тогда все начинают думать, что лучше самое скромное существование, чем власть над всей Азией, если она сопряжена с такими невзгодами. Причиной такого несоответствия и путаницы во взглядах является то, что царскую власть, как и жречество, считают делом, доступным для любого человека, а между тем из всех человеческих занятий это – самое сложное, требующее наибольшей предусмотрительности[3].

Исократ говорит, что наставления поэтов могут пригодиться одним людям, но не подойти другим. А правителя надо наставлять так, чтобы он приносил пользу всем подданным, любых занятий и любого опыта. Поэты рассказывают об отдельных добродетелях, таких как трудолюбие или терпение. Но терпение нужно в одних занятиях, а в других, наоборот, требуется решительность. Поэт не может учесть всего, а вот оратор знает все и учитывает все.

Поэтому оратор учит не отдельным добродетелям, а добродетели вообще. Добродетель Исократ определяет интересно – не как совокупность качеств, а как стремление становиться все лучше. Настоящий правитель соревнуется с лучшими правителями прошлого, стремится превзойти их. Его добродетель поэтому и состоит в том, чтобы превосходить предшественников и быть лучшим во всем:

При этом совершенно ясно, что людям, претендующим на такое могущество и преследующим столь великие цели, не следует быть беспечными и нерадивыми; они должны всячески заботиться о том, чтобы превзойти своим разумом других, ибо известно, что успех правления царей зависит от того, сколь совершенен будет их разум. Поэтому никому из атлетов не нужно так развивать свое тело, как царям – свою душу. Ведь вообще на всех празднествах не устанавливается даже части тех наград, за которые вы боретесь каждый день. Помня об этом, ты должен приложить все усилия к тому, чтобы настолько же отличаться от прочих людей добродетелью, насколько ты превосходишь их своим положением. Не думай, что усердие полезно лишь в прочих делах, а для морального и умственного совершенствования оно не имеет никакой силы. Не осуждай человечество на такое несчастье: не думай, что в то время как для животных мы нашли различные средства, с помощью которых можно укротить и улучшить их нрав, самим себе мы ничем не сможем помочь в достижении добродетели. Наоборот, проникнись убеждением, что и воспитание и усердие в огромной степени могут помочь совершенствованию нашей природы[4].

Итак, царь должен быть победителем во всех невидимых состязаниях, занимать первое место на всех невидимых конкурсах. При этом он должен укрощать себя, не торопиться и тем более не приписывать себе чужие заслуги, как правители, возвеличивающие себя на пустом месте. Он должен иметь выдержку, знать, что просто так честь и слава не достаются. Простому ремеслу человек учится долго, умению править – всю жизнь. Заслуженный почет – уже не вершина умения, а искусство.

Есть только один способ пройти обучение на царя по ускоренной программе, чтобы не учиться всю жизнь. Это расширить круг общения, включив в него всех выдающихся поэтов и софистов – так Исократ называет всех интеллектуалов: как философов, так и риторов. Они научат быстро мыслить в сложных ситуациях, дискутировать и вырабатывать лучшее решение задачи, находить самый быстрый путь к устранению того множества затруднений, которые накапливаются в жизни государства. Одним словом, чем больше друзей, тем быстрее ты решаешь задачи – не просто правильно, но находишь самое простое, быстрое и красивое решение:

Сближайся с людьми самыми разумными из твоего окружения, приглашай таких же со стороны, кого только сможешь. Знай, что тебе не должен остаться неизвестным ни один из знаменитых поэтов или софистов; будь слушателем одних, учеником других, готовь себя к тому, чтобы стать судьей менее знающих и соперником более сведущих. Посредством такой подготовки ты скорее всего станешь таким, каким, по нашему мнению, должен быть всякий, кто намерен царствовать правильно и управлять государством как следует. Более же всего ты поощришь себя к этому, если проникнешься убеждением, что скверно, когда худшие правят лучшими, а неразумные распоряжаются умными. Ведь чем сильнее ты будешь презирать чужую глупость, тем больше будешь развивать собственный разум[5].

Итак, оратор не просто дает уроки рассудительного отношения к происходящему, приводя исторические примеры. Он выступает как организатор клуба при царе: он подскажет царю, кто лучший поэт, кто лучший философ, кто может дать советы и кого еще из незамеченных умных людей надо привлечь. Исократ впервые создает такое сообщество, как интеллигенция (позволим себе русское слово, хотя говорим о древней Греции) – люди, которые создают совсем разные тексты, имеют разный жизненный опыт и разные привычки. Но вместе эти люди образуют среду, обучающую правителя критически относиться к своим прежним решениям: просто потому, что круг таких мыслящих людей расширяется, а значит, сильнее звучит разумная критика.

Но дальше Исократ начинает учить правителя хитрости. Прежде всего, правитель должен награждать лучших людей, чтобы люди худшие, завистливые и обидчивые, не подняли бунт, зная, что бунт подавят верные государю лучшие люди. Законы тоже должны стать лучшими, чтобы не подавать повод к бесчисленным тяжбам – ведь когда люди все время судятся, то они становятся злобными и готовыми к бунту. Когда судебный процесс длится годами, люди начинают выяснять отношения косвенными путями, с помощью интриг, а то и прямого насилия. Поэтому правильный суд – это хорошо и быстро работающий суд, люди в нем быстро получают искомое, благодарят законы и самого правителя как одушевленный закон, как своеобразный живой памятник закону:

Ты сможешь отлично управлять народом, если не будешь позволять бесчинствовать толпе и не станешь спускать бесчинства над нею другим, если, напротив того, будешь следить, чтобы лучшие жили в почете, а прочие ни в чем не терпели обиды. Это первый и самый важный принцип хорошего правления. Из установлений и обычаев отменяй или изменяй такие, которые существуют без всякой пользы. Всеми силами старайся изыскать лучшие установления; в противном случае заимствуй то, что есть правильного у других. Ищи для своего государства законы в целом справедливые и полезные, согласные между собой, такие, при которых у граждан возникает менее всего споров, а их разрешение становится наиболее быстрым, ибо именно такие качества и должны быть присущи хорошим установлениям[6].

Для Исократа, как для любого оратора, публичная жизнь – это в чем-то театр. Поэтому он дает правителю два совета, на первый взгляд противоречащих друг другу. Правитель должен возводить большие и пышные здания, чтобы все им восхищались, видели его славу, очаровывались им. Но гораздо больше денег он должен расходовать на друзей:

Управляй городом так же, как отцовским хозяйством: с блеском и царственной пышностью при возведении сооружений, со строгостью при взимании налогов, чтобы одновременно и имя свое прославить, и средствами располагать достаточными. Великолепие проявляй не в каких-либо дорогостоящих и преходящих затеях, а в том, о чем уже было сказано, равно как в красивых приобретениях и в благодеяниях друзьям, ибо такого рода издержки и тебе самому будут полезны и потомкам останутся более ценным достоянием, чем потраченные при этом деньги[7].

Конечно, Исократ так выпрашивает, не стыдясь, хорошего гонорара за свое выступление. Но мы видим, что правило Исократа работает и сейчас во многих странах: например, из бюджета будут выделены большие деньги на фонтан на центральной площади, но еще большие деньги будут направлены на строительство нового кампуса университета. Нынешние друзья правителя – это университетские преподаватели. Так что противоречия в советах нет: большие здания показывают, что правитель не тратит деньги на собственные частные удовольствия, а поддержка друзей знаменует, что слава его имени в веках важнее простого восхищения современников.

Правитель должен сам стать оратором. Исократ призывает научиться произносить мудрые речи и с их помощью показать себя властным над войной и миром. Плох правитель, которым управляют обстоятельства; он должен подниматься над обстоятельствами. Правители, не учившиеся у хороших ораторов, считают, что быстрая победа, будь то в войне или в споре, сразу же вызывает восторг. Поэтому чем чаще ты побеждаешь, тем лучше. Но на самом деле, говорит Исократ, нужна не та победа, которая ослепительна, а та, которая удивительна. Такая победа должна быть закреплена: нужно уметь удержать завоеванные владения, а для этого надо их обустроить. В споре тоже надо закреплять победу, показывая, что твой выигрыш в споре содействует общей нравственности всех подданных:

Доказывай свою способность к управлению не суровостью и не жестокостью наказаний, а стремлением всех – превзойти своей мудростью, так, чтобы люди считали, что об их благополучии ты сумеешь позаботиться лучше, чем они сами. Своими знаниями и подготовкой покажи, что ты можешь воевать, а своим отказом от каких бы то ни было несправедливых притязаний – что ты склонен к миру. Так относись к более слабым государствам, как ты хотел бы, чтобы более сильные относились к тебе. В спор вступай не по любому поводу, а лишь из-за того, что в случае победы принесет тебе пользу. Никчемными считай не тех, кто с пользой готов уступить, а тех, кто с ущербом для себя стремится выиграть. Верь, что величие духа присуще не тем, кто берется за дела не по своим силам, а тем, кто стремится к прекрасному и способен завершить любое свое начинание. Подражай не тем, кто распространил свою власть на множество новых владений, а тем, кто лучше всего управился с уже имеющимися. Имей в виду, что полного счастья ты достигнешь не в том случае, если со страхом, опасностью и насилием будешь повелевать всеми людьми, а если, оставаясь таким, каким следует, и действуя так же, как теперь, будешь стремиться к умеренным целям и всегда достигать их[8].

Итак, настоящий правитель счастлив потому, что все признают его счастливым в делах, видят его достижения и, главное, признают его умение правильно распоряжаться успехом. Все знают, что он никого не боится, потому что никого не обижает; все знают, что он щедрый, потому что разумно распоряжается своим хозяйством; все знают, что он мудрый, потому что благодаря мудрым советам занимается самыми важными делами, не размениваясь на мелочи. Репутация правителя и создает его немеркнущий образ в глазах современников и потомков, но эту репутацию правитель творит вдумчиво, как оратор. Необходимы особые жесты, особое «величие духа», то есть умение осуществлять великие дела. Плохой правитель берется за большие дела, но не доводит их до конца, а хороший правитель «стремится к прекрасному», то есть следит, чтобы дело на всех этапах и всем наблюдателям казалось правильным. В этом он так же внимателен к своим делам управления, как оратор внимателен ко всем поворотам своей речи, – все должно выглядеть безошибочно.

Как оратор контролирует себя, свои жесты, свою мимику, свои интонации, так и правитель контролирует себя, свое появление на публике и свои решения по улучшению инфраструктуры страны. Как оратор впечатляет цельностью своего образа, так и правитель тогда впечатляет властью над собой, особым самодержавным достоинством:

Властвуй над собою ничуть не меньше, чем над другими; считай, что самое высокое проявление царственных качеств состоит в том, чтобы не быть рабом никаких удовольствий, а напротив, управлять своими страстями еще больше, чем гражданами. Не завязывай никаких знакомств наобум или без расчета, но приучи себя находить удовольствие в беседах, из которых и сам почерпнешь полезное, и другим дашь повод судить о тебе лучше. Не проявляй тщеславия в том, что вполне доступно и дурным; лучше гордись добродетелью, которая никак не может быть достоянием негодных. Знай, что проявления уважения бывают подлинными не тогда, когда они выказываются публично и под влиянием страха, а когда люди, находясь у себя дома, больше восхищаются твоими решениями, чем удачей[9].

Добродетель состоит, например, в умении принимать новые законы, умении в ближних краях решать с соседями вопросы мирным путем, в дальних краях приобретать союзников. В отличие от негодных людей, действующих подкупом и угрозой насилия, добродетельный правитель мягко, но убедительно приобретает союзников – и делает поэтому положение своей страны в мире наиболее выигрышным. Наконец, Исократ учит общаться не с философами, которые занимаются частными научными вопросами, но с теми, кто имеет большой социальный опыт:

Мудрыми считай не тех, кто тонко спорит о мелочах, а тех, кто правильно рассуждает о важном; и не таких, которые другим обещают счастье, а сами испытывают массу затруднений, но таких, которые о себе говорят в меру, зато способны управляться с делами и ладить с людьми и не приходят в смущение от превратностей жизни, а умеют хорошо и спокойно переживать и удачи, и неудачи[10].

Такие философы показывают, как действовать в сложных ситуациях, как сохранять репутацию и становиться счастливым. В конце Исократ советует при общении с простыми людьми чаще цитировать Гомера и других поэтов. Ведь простые люди плохо видят цепочки причинно-следственных связей, но зато они любят сказки, любят зрелища, любят яркие картинки. Поэтому цитаты из поэтов, отсылки к сюжетам Гомера – лучший способ объяснить свои планы. А вот общение с философами и ораторами позволит правильно и на пользу всем составить эти планы.

Итак, оратор для Исократа – это не просто наставник правителя, это в чем-то образец для правителя. Оратор раньше достигает гармонии в речи, чем правитель учреждает гармонию дел в государстве. Оратор – хороший историк и юрист. Он, в отличие от лукавых друзей, движимых завистью или злобой, никогда не даст правителю вредных советов. Оратор – мастер создавать целостный образ репутации, создавать как бы живой образ величия – превращает правителя в живую статую, в блистательный пример репутации, в кумира всех подданных. При этом оратор должен быть и организатором. Он приближает к себе поэтов и философов (мы бы сказали: интеллигенцию), которые научат правителя принимать не просто правильные, но быстрые и вскоре оправдывающие себя решения.

2

Красноречивый философ на страже истины

Аристотель

Аристотель (384–322 гг. до н. э.) был великим философом и великим собирателем сведений по многим наукам. Его интересовало, как работает целое, но для этого надо было провести проверку частей. Чтобы понять, для чего нужны почки или желудок в организме, недостаточно бытовых представлений – надо сравнить организмы разных животных. Надлежит представить каждый организм как особый вид, особое соотношение частей, и тогда будет понятна функция каждой части. Дерзкое созерцание в сочетании с пытливым вниманием – вот что такое подход Аристотеля.

Аристотелю было интересно все, от государственного устройства дальних стран до комет и зарниц, от нагревания тел – до плана постановки трагедий, от повадок животных – до определения мужества. Философия для Аристотеля – не практическая наука, она не приведет сразу к богатству или пользе. Но она – наука, которую делают счастливые люди, понимающие, когда вещам хорошо, когда им самим хорошо, когда благополучно все в природе и в стране.

Философия – зеркало уже достигнутого счастья. Человек, которому не надо бороться за свою жизнь, может умом своим постичь многие сущности. Он проникает в сущность камня и сущность нравственного закона. В сравнении с Аристотелем часто даже самые вдумчивые философы, долго решающие какую-то проблему, кажутся несколько суетливыми – при том, что Аристотель непостижимым образом изучил все, что было известно на его время, и еще оставил место для просто счастливых размышлений о происходящем вокруг.

Три книги «Риторики» Аристотеля – систематический учебник риторики как искусства. Далеко не всякую убедительную речь Аристотель считал искусством. Например, мы в своей жизни часто замечаем «эффект автобуса»: кто-то в автобусе начинает чем-то возмущаться, и половина автобуса подхватывает это возмущение и тоже начинает кричать и возмущаться, хотя секунду назад люди даже не думали об этом предмете. Можно ли сказать, что зачинатель этого возмущения – ритор, раз склонил автобус на свою сторону? Аристотель скажет, что ни в коем случае: потому что искусство – это доведение дела до конца. Искусство, по Аристотелю, – создание готовых вещей, придание им завершенной формы. Вот если человек за время поездки в автобусе направит пассажиров на какое-то дело, например убедит их привести в порядок остановку, – он настоящий оратор.

Риторика как искусство близка логике, но только она работает не с доказательствами, а с предположениями; не с обязательным, а с вероятным. Например, «На улице тепло, следовательно, надо легко одеться» – это логическое утверждение. А «На улице тепло, следовательно, ожидается урожай лучше, чем в прошлом году» – риторическое утверждение, не учитывающее все факторы и опускающее некоторые звенья причинно-следственных связей. В политике нельзя ни о чем говорить с полной определенностью, обстоятельства могут повернуться неожиданным образом. Но и в суде тоже мы не можем до конца доказать виновность или невиновность: всегда в свидетельствах есть пробелы или неясности, и могут вскрыться новые обстоятельства дела.

Но при этом риторика – наука строгая. Аристотель отвергает мнение софистов, прежних интеллектуалов во главе с Горгием, считавших, что можно с помощью изысканно построенной речи любой слабый аргумент сделать сильным, пустить пыль в глаза, разыграть спектакль, который всех очарует. Нет, утверждал Аристотель, – это фальшивое искусство, которое быстро утратит свой блеск. Нельзя долго пускать пыль в глаза. Настоящий оратор не создает иллюзии, но помогает самой реальности стать более ясной. Например, судья может эмоционально отреагировать на какое-то отдельное обстоятельство дела, сделать из мухи слона. Все мы знаем, как часто нас может «зацепить» какая-то мелочь, и мы придадим ей большее значение, чем сути дела. Часто люди реагируют на какие-то отдельные слова, на интонации, на что-то привычное или, наоборот, скандальное и до сути дела не доходят. Задача оратора поэтому – вывести на сцену главное, отсечь мелочи, заставить вникнуть в суть дела и потому принять справедливое решение.

Настоящая риторика имеет дело с вероятным, но она служит истине, а не мнению. Она никогда не изменяет истине. Риторика нужна для того, чтобы мы не приняли «недолжное», плохое знание о предмете за действительную характеристику предмета. Ведь очень часто люди видят то, что хотят видеть: толпа реагирует на яркое, видит оболочку вещей, а не их истину:

Риторика полезна, потому что истина и справедливость по своей природе сильнее своих противоположностей, а если решения постановляются не должным образом, то истина и справедливость необходимо побеждаются своими противоположностями, что достойно порицания. Кроме того, если мы имеем даже самые точные знания, все-таки нелегко убеждать некоторых людей, говоря на основании этих знаний, потому что [оценить] речь, основанную на знании, есть дело образования, а здесь [перед толпою] это невозможно. Здесь мы непременно должны вести доказательства и рассуждения общедоступным путем…

Ритор поэтому упорядочивает материал, объясняет слушателям, что на самом деле произошло и какая ситуация в действительности. Бытовому зрению Аристотель противопоставляет точное знание о гражданской и юридической области. В отличие от софистов, которые видели в слове способ создания иллюзии, Аристотель усматривает в слове первичное социальное тело человека, первичную способность сопротивляться обстоятельствам и добиваться справедливости:

Сверх того, если позорно не быть в состоянии помочь себе своим телом, то не может не быть позорным бессилие помочь себе словом, так как пользование словом более свойственно человеческой природе, чем пользование телом.

Таким образом, ораторское искусство – это восстановление истинной, глубинной, или, как сказали бы греки, правдивой, человеческой природы. Человек, в отличие от богов, не может знать все. Но человек может знать, что такое справедливость, что такое правда, и находить эту правду в разных явлениях. Ораторское искусство позволяет признать чужую правду, которая выясняется в суде или политическом споре: нельзя настаивать уже на своей якобы правоте во всех случаях, нужно уметь признавать, что ты бывал неправ или хотя бы неправильно что-то сформулировал.

Аристотель отвергает модель Горгия и Исократа, в которой оратор управляет страстями (аффектами) слушателей, направляя их в нужное русло. Он считает, что это только часть ораторского искусства, а не целое:

Доказательство находится в зависимости от самих слушателей, когда последние приходят в возбуждение под влиянием речи, потому что мы выносим различные решения под влиянием удовольствия и неудовольствия, любви или ненависти. Этих-то способов убеждения, повторяем, исключительно касаются нынешние теоретики словесного искусства. Каждого из этих способов в отдельности мы коснемся тогда, когда будем говорить о страстях.

Да, надо уметь подчинять эмоции слушателя своему красноречию. Но еще важнее обращаться к политическому, гражданскому, житейскому опыту слушателей и доводить его до совершенства, делать его цельным. Только тогда риторика совпадет с диалектикой как искусством рассуждать и видеть вещи с разных сторон и с политикой как искусством правильно обустраивать полис, город-государство, выделяя главное и побочное в общественной жизни:

Поскольку доказательства осуществляются именно такими путями, то, очевидно, ими может пользоваться только человек, способный к умозаключениям и к исследованиям характеров, добродетелей и страстей – что такое каждая из страстей, какова она по своей природе и вследствие чего и каким образом появляется, – так что риторика оказывается как бы отраслью диалектики и той науки о нравах, которую справедливо назвать политикой. Вследствие этого-то риторика и принимает вид политики и люди, считающие риторику своим достоянием, выдают себя за политиков, по причине ли невежества, или шарлатанства, или в силу других причин, свойственных человеческой природе. На самом деле, как мы говорили и в начале, риторика есть некоторая часть и подобие диалектики: и та, и другая не есть наука о каком-нибудь определенном предмете, о том, какова его природа, но обе они – лишь методы для нахождения доказательств.

Итак, оратор может выступать по самым разным поводам, лишь бы они были как-то связаны с гражданской жизнью. С диалектикой ораторское искусство сближает использование «энтимем», особых силлогизмов, в которых опущены общеизвестные вещи. Например: «этот человек награжден» – типичная энтимема (буквально это греческое слово означает удерживаемое в уме, «три пишем, два в уме»). Не надо говорить «справедливо награжден», достаточно просто «награжден», потому что все знают, что в Афинах награждают справедливо, и все понимают, что человек поэтому заслуживает уважения.

Как мы видим, в риторике допустим «аргумент к человеку», переход на личности, – так как она работает с политическим институтом репутации. С политикой риторику объединяет использование примеров, исторических уроков и современных наблюдений. Но плох оратор, который использует только примеры, – примеры могут увлечь толпу, но не могут дать наслаждения истиной. Поэтому примеры – только иллюстрация рассуждения, состоящего из энтимем.

Аристотель говорит, что ораторское искусство начинается с личности оратора и личности слушателя:

Речь слагается из трех элементов: из самого оратора, из предмета, о котором он говорит, и из лица, к которому он обращается; оно-то и есть конечная цель всего (я разумею слушателя). Слушатель необходимо бывает или простым зрителем, или судьей, и притом судьей или того, что уже совершилось, или же того, что может совершиться.

Итак, оратор должен учиться выступать в суде. Но он может выступать и перед зрителями, например перед народным собранием, – такое красноречие называется совещательным: оратор дает различные советы, подкрепляя рассуждениями или примерами. Но самое интересное в приведенных словах Аристотеля – это слушатель как «судья того, что может совершиться». Таков, например, правитель, который должен предвидеть последствия своих действий на несколько шагов вперед.

Красноречивое выступление перед квалифицированным слушателем называется по-гречески «эпидейктическим», то есть «показательным», «доказательным», «указующим»: оратор должен развернуть подробную картину того, что может произойти в будущем, одобрив или не одобрив какое-то развитие событий. Например, поздравительная речь не просто чествует человека, а показывает его достижения и доказывает, что в будущем значение этого человека будет только расти.

Эпидейктическое красноречие близко художественной литературе. Именно из этого вида красноречия развился жанр романа, равно как и привычные нам романтические понятия вроде «мировоззрения» или «картины мира». Только в эпоху романтизма получилось так, что каждый человек стал сам себе ритором, он сам себя убеждает, что мир устроен так, а не иначе. А в классической риторике хорошо образованный человек, знаток природы и общества, создает подробную, детальную и восхитительную картину того, что может произойти. И это уже не «мировоззрение», а, скажем так, «миропредвидение». Человек не пророк, а скорее режиссер большого социального театра, он создает не утопию или антиутопию, а картину известных ему сложных социальных процессов.

У совещательного, судебного и эпидейктического красноречия есть цель, у каждого своя. Эта цель объединяет оратора и слушателей в момент произнесения речи. Например, совещательное красноречие дает практические советы, которые не всегда бывают справедливыми. Например, оратор может учить извлекать выгоду из любой ситуации, хотя часто такое поведение будет и нечестным, и неблагородным по отношению к людям, которые ему доверяют:

У каждого из этих родов речей различная цель, и так как есть три рода речей, то существуют и три различные цели: у человека, дающего совет, цель – польза и вред: один дает совет, побуждая к лучшему, другой отговаривает, отклоняя от худшего; остальные соображения, как-то: справедливое и несправедливое, прекрасное и постыдное – здесь на втором плане.

Для тяжущихся целью служит справедливое и несправедливое, но и они присоединяют к этому другие соображения.

Для людей, произносящих хвалу или хулу, целью служит прекрасное и постыдное; но сюда также привносятся прочие соображения.

Итак, наиболее справедливым оказывается даже не судебное, а эпидейктическое красноречие – оно требует, чтобы все в мире было прекрасно, поэтому учитывает справедливость, героизм, мужество и другие прекрасные качества и следующие из них поступки. Поэтому в ораторских школах, хотя вроде бы они готовят адвокатов и политиков, больше всего внимания уделялось именно эпидейктическому красноречию как наиболее высокому и искусному, а не совещательному и судебному.

Аристотель приводит пример красноречивой похвалы Ахиллу, который выручал лучшего друга Патрокла. Это типичная энтимема. Читатель Аристотеля помнит «Одиссею» Гомера и помнит, что погибли оба и что сначала погиб Патрокл: похвала Ахиллу оказывается и похвалой Патроклу, который пожертвовал жизнью ради своего друга Ахилла. Патрокл презрел пользу, но избрал красоту, и поэтому его поступок остался в веках. Ахилл презирал пользу и научил Патрокла ее презирать, Ахилл был убедителен для Патрокла не просто речью, но мужественным телом, делом и речью героя. Единство мужества и славы создают общую картину похвалы любому герою. Похвалы любому, кто захочет подражать Ахиллу или Патроклу, зная, что друг и выручит, и сохранит величайшую память об исключительном поступке в веках – само обожествленное тело и будет записью об этом поступке:

Подобно этому и ораторы, подающие советы, в остальном часто делают уступки, но никогда не сознаются, что советуют бесполезное или отклоняют от полезного; например, они часто не обращают никакого внимания на то, что несправедливо порабощать себе соседей или таких людей, которые не сделали нам ничего дурного. Точно так же и ораторы, произносящие хвалу или хулу, не смотрят на то, сделал ли этот человек что-нибудь полезное или вредное, но даже часто ставят ему в заслугу, что, презрев свою собственную пользу, он совершил что-нибудь прекрасное; например, восхваляют Ахилла за то, что он оказал помощь своему другу Патроклу, зная, что ему самому суждено при этом умереть, между тем как у него была полная возможность жить. Для него подобная смерть представляется чем-то более прекрасным, а жизнь – чем-то полезным.

На практике риторика имеет дело не столько с фактами, сколько с ценностями. Аристотель говорит, что оратор, в отличие от философа, не может сказать, что такое высшее благо. Для него, как и для слушателя, все познается в сравнении, и он может просто предложить больше предметов для сравнения. Аристотель продолжает спорить с Горгием и Исократом, не называя их: оратор не может выдавать муху за слона, пускать пыль в глаза, фантазировать, создавать призраки (греческое слово «фантазия» того же корня, что «фантазм», «фантом», и означает показную роскошь, иллюзорное богатство и власть, на самом деле оказывающуюся призраком, а не подлинностью). Ведь, согласно Аристотелю, все люди стремятся к знанию. Оратор помогает людям познавать, рассказывая о тех вещах и контекстах, которые люди обычно не учитывают в рассуждении, и привлекая больше вещей для сравнения и общей оценки происходящего:

Кроме того, так как все ораторы, как произносящие хвалу или хулу, так и уговаривающие или отговаривающие, а также и обвиняющие или оправдывающиеся, не только стремятся доказать что-нибудь, но и стараются показать великость или ничтожество добра или зла, прекрасного или постыдного, справедливого или несправедливого, рассматривая при этом предметы безотносительно сами по себе, или сопоставляя их один с другим. В виду всего этого очевидно, что нужно иметь наготове посылки как общего, так и частного характера относительно великости и ничтожества и относительно большего и меньшего, например, относительно того, что можно назвать большим или меньшим благом, или большим или меньшим преступлением, или более или менее справедливым деянием; точно так же и относительно остальных предметов.

В отличие от философии, направленной на истину, риторика направлена на счастье. Ритор должен быть счастливым человеком, а слушатели должны понимать, что, послушав речь и сделав нравственный или практический политический выбор, они стали счастливее. Аристотель определяет счастье просто – как готовность избегать вреда. Например, не объедаться – это счастье, не голодать – тем более счастье. Заниматься любимым делом – это счастье потому, что за время этого занятия тебя никто ни к чему не принудит и потому не повредит тебе. Кроме здоровья, богатства, работоспособности, гражданских прав в понятие счастья для Аристотеля входит репутация: люди с хорошей репутацией становятся и адресатами правильно риторически построенных сочинений, и их героями:

Иметь хорошую репутацию значит считаться у всех людей серьезным человеком или обладать чем-нибудь таким, что составляет предмет стремления всех или большинства, или добродетельных или разумных людей. Почет служит признаком репутации благодетеля; по справедливости почетом пользуются преимущественно те люди, которые оказали благодеяние, но почитается также и тот, кто имеет отношение или к самому существованию и тому, что последнему способствует, или к богатству, или к какому-нибудь другому благу, приобретение которого представляется нелегким или вообще, или для данного места или времени; многие заслуживают почет делами с виду маловажными, чему причиной служит место и время оказания услуги. Проявление почета составляют жертвоприношения, прославления в стихах и прозе, почетные дары, участки священной земли, первые места, похороны, статуи, содержание на счет государства; у варваров признаками почтения служит падение ниц, предоставление места, дары, считающиеся у данного народа почетными. Дар есть дача известного имущества, а вместе и знак почета, потому-то даров домогаются как корыстолюбивые, так и честолюбивые люди; дар обладает свойствами, нужными для тех и других людей: он представляет собой известного рода ценность, которая составляет предмет стремления для корыстолюбивых, и в то же время он связан с почетом, которого домогаются люди честолюбивые.

Настоящий оратор объясняет, почему плохо быть корыстолюбивым, но хорошо быть честолюбивым, если это не во вред другим. В эпидейктической речи он приведет пример, каким должен быть идеальный герой. В судебной речи он покажет, как честолюбивые люди добиваются справедливости не только для себя. В совещательной речи он даст определение честолюбия и покажет, что без честолюбивых людей политическая жизнь станет слишком мелочной и корыстной.

Аристотель подробно разбирает, как восхвалять добродетели человека или как давать советы в государствах с разной формой правления – с монархом ты всегда говоришь иначе, чем с народным собранием. Но Аристотель также сообщает, что между тремя видами красноречия нет стен: так, эпидейктическое и совещательное красноречие могут равно взывать к моральному одобрению. Различие только в том, что эпидейктическое красноречие говорит о должном, дает картину того, как все должно быть, а совещательное – о сущем, как все существует прямо здесь и как мы можем все улучшить прямо сейчас. Как только мы переключаемся от должного к сущему, мы переключаемся от эпидейктического красноречия к совещательному.

Современная корпоративная риторика часто не различает сущее и должное. Например, высказывание «наша фирма лучше всех» включает в себя и самоописание, и норму, что сейчас обычно называют «философией фирмы». Или «мы верны традициям» – это и самоописание некоторых особенностей работы фирмы, и рекламное заявление, которое должно улучшить репутацию фирмы, это некоторое должное, это требование, обращенное к работникам фирмы. Тогда как Аристотель строго различал сущее и должное:

Похвала и совет сходны по своему виду, потому что то, что при подавании совета может служить поучением, то самое делается похвалой, раз изменен способ выражения: раз мы знаем как мы должны поступать и какими мы должны быть, нам нужно, чтобы произнести это в виде совета, лишь изменить и затем переставить выражения, например: «следует гордиться не тем, что нам даровано судьбой, но тем, что приобретено нами самими». Выраженное в такой форме это положение имеет силу похвалы: «он гордился не тем, что было даровано ему судьбой, а тем, что приобретено им самим». Так что, когда ты хочешь хвалить, посмотри, что бы ты мог посоветовать, а когда хочешь дать совет, посмотри, чтобы ты мог похвалить.

Преувеличение свойственно всем трем видам красноречия, и в этом Аристотель согласен с Исократом, хотя сразу же упрекает предшественника в некоторой нечестности – Исократ не выступал в суде сам, а боролся только за политическое влияние. Но преувеличивать – это общий театральный прием риторики, декорирование ситуации, позволяющее удерживать фокус внимания. Это не фантазия, не ложь, а скорее улучшение оптических условий понимания ситуации:

Если ты не находишь, что сказать о человеке самом по себе, сравни его с другими, как это делал Исократ вследствие непривычки говорить в суде. Следует сравнивать человека с людьми знаменитыми, потому что если он окажется лучше людей, достойных уважения, его достоинства от этого выиграют. Преувеличение по справедливости употребляется при похвалах, потому что похвала имеет дело с понятием превосходства, а превосходство принадлежит к числу вещей прекрасных, потому если нельзя сравнивать человека с знаменитыми людьми, следует сопоставлять его вообще с другими людьми, потому что превосходство служит признаком добродетели.

Как мы видим, все три вида красноречия должны взять в фокус добродетель, и для этого годится даже такой грубый прием, как преувеличение. Этот прием больше всего подходит эпидейктическому красноречию, в котором надо создать яркую картину мира. В совещательных речах нужны примеры, потому что они сразу же мобилизуют на действие и позволяют организовать публику для некоего полезного в будущем действия. Трудно объяснить, зачем нужно что-либо делать, если слушатели не видят результата. А вот как раз примеры показывают, что результат сегодняшних действий принесет счастье в будущем.

Наконец, в судебных выступлениях требуются энтимемы, опирающиеся на общее знание и общее суждение. Ведь учесть все обстоятельства невозможно, что-то забыто или не записано, но зато есть общее знание о характерах, обстоятельствах, страстях, мотивах – все, что учитывается и в современном суде. Только оратор не должен ограничиваться какой-то одной энтимемой, в духе «кому выгодно» (главный подозреваемый – лицо, получившее выгоду от совершившегося преступления), а учитывать разные энтимемы, например, что люди часто руководствуются не только выгодой, но и местью:

Вообще из приемов, одинаково принадлежащих всем [трем] родам речей, преувеличение всего более подходит к речам эпидейктическим, потому что здесь оратор имеет дело с деяниями, признанными за неоспоримый факт; ему остается только облечь их величием и красотой. Что же касается примеров, то они наиболее подходят к речам совещательным, потому что мы произносим суждения о будущем, делая предположения на основании прошедшего. Энтимемы, напротив, [наиболее пригодны] для речей судебных, потому что прошедшее, вследствие своей неясности, особенно требует указания причины и доказательства.

В конце концов, правильно построенная риторическая речь создает не иллюзию, как думал Исократ, а новую систему социальных отношений. Например, люди начинают больше ценить славу, институт репутации лучше работает, и обязанности между людьми распределяются эффективнее. Люди, слыша обращенную к ним хорошо построенную речь, начинают больше уважать себя:

Почет и добрая слава принадлежат к числу наиболее приятных вещей, потому что каждый воображает, что он именно таков, каков бывает человек хороший, и тем более в том случае, когда [почести и похвала] воздаются со стороны лиц, которых мы считаем правдивыми. В этом случае люди нам близкие значат более, чем люди нам далекие, и люди коротко знакомые и наши сограждане больше, чем люди нам чужие, и наши современники больше, чем наши потомки, и разумные больше, чем неразумные, и многие больше, чем немногие, потому что есть более основания считать правдивыми перечисленных нами людей, чем людей им противоположных. Раз человек с пренебрежением относится к какой-нибудь категории существ (как, например, он относится к детям или животным), он не придает никакого значения почестям со стороны их и доброй славе среди них, по крайней мере, ради самой этой славы, а если он и придает этим вещам значение, то ради чего-нибудь другого.

Итак, честь не сводится к приятности, к удовольствию, к каким-либо радующим образам. Например, если тебя радуют кошки или собаки, это не значит, что они добавляют тебе чести. Для Аристотеля честь относится к гражданской, политической жизни, где нужно делать решительный нравственный выбор, – животные к политической жизни не способны.

Риторика, согласно Аристотелю, создает те социальные формы, которые позволяют разоблачить ловких жуликов, демагогов, шарлатанов. Все эти люди пользуются попустительством друзей и общей неустроенностью государства. Тогда как риторика требует от людей рассуждать обо всем ответственно, обращать внимание на мелочи и не давать вводить себя в заблуждение. Так, в суде легко вводят в заблуждение судей люди, ссылаясь на свои физические и умственные недостатки: «я не мог учинить насилие, я физически слабый», «я не мог провернуть это мошенничество, все знают, что я человек простой и незамысловатый». Тогда как ритор не просто делает слабый аргумент сильным, как учил Исократ. Он выводит таких мнимых слабых на чистую воду, помещая мелочи, незаметные свойства в фокус внимания – да, этот человек не мудрец, неловок и слаб, но изобретателен на зло, умеет хитро приспосабливаться. Преступниками часто оказываются скромные и незаметные люди. И поэтому внутри этого внимания мы видим, каковы люди, совершающие несправедливые поступки:

Безнаказанно совершать несправедливые поступки считают для себя наиболее возможным люди, умеющие говорить, ловкие, имевшие много случаев вести подобную борьбу, люди, у которых много друзей и денег. Наиболее сильными люди считают себя в том случае, когда они сами удовлетворяют указанным условиям; если же этого нет, то в том случае, если у них есть такие друзья, слуги или сообщники; это дает им возможность совершать несправедливости, утаивать это и не нести за них наказания. Надеяться на это можно еще и в том случае, когда мы дружны с тем, кому наносим обиду, или с судьей: друзья, с одной стороны, не принимают предосторожностей от несправедливостей, а с другой стороны, мирятся, не давая делу доходить до суда. Что же касается судей, то они угождают тем, с кем они дружны, и или совсем не взыскивают с них, или налагают незначительное наказание.

Риторика обосновывает понятие чести и тем самым определяет несправедливость как бесчестие. Часто люди объявляют несправедливым что-то вполне справедливое, в духе того, как жалуются школьники: «все списывали, а не только я, почему неудовлетворительную оценку поставили только мне?» Ясно, что за списывание неудовлетворительная оценка справедлива. Тогда как риторика имеет дело с намерениями, она определяет, в каких случаях было бесчестное намерение. Допустим, другие школьники попытались списать, но у них плохо получилось, тогда как ты списывал нагло, не соображая, что списываешь. Это твое бесчестье, твоя лень, твое безделье, хотя другие тоже работали не идеально. Вот такое бесчестие риторика позволяет отличить от случайной неприятности:

Во всех подобных случаях вопрос идет о том, было ли известное действие несправедливо и дурно, или нет: ведь в намерении заключается негодность и несправедливость человека, а такие выражения, как оскорбление и воровство, указывают на преднамеренность: не всегда ведь человек, нанесший удар другому человеку, причинил ему этим оскорбление, но лишь в том случае, если он сделал это с какой-нибудь целью, например, с целью обесчестить его или доставить самому себе удовольствие, и не всегда человек, тайно взявший что-нибудь, совершил воровство, но лишь в том случае, когда он сделал это, желая причинить ущерб другому и присвоить себе взятую вещь.

Риторика, говорит Аристотель, может найти смягчающие и отягчающие обстоятельства, учитывая не только объективную ситуацию, но и субъективное намерение. Конечно, будет ошибкой приписывать человеку намерения на основе предположений. Но, согласно Аристотелю, есть специфическое политическое самообнаружение намерений – наглость: то, что в российской юридической традиции называется «с особым цинизмом». Только наша юридическая традиция имеет в виду исключительно экспертную оценку произошедшего судом, тогда как Аристотель говорит о прениях, где оратор показывает отягчающие обстоятельства очень живописно:

[Усиливает вину еще и то обстоятельство], если несправедливый поступок совершается в том самом месте, где налагается наказание на лиц, поступающих неправедно; так делают, например, лжесвидетели, потому что где же они могут воздержаться от несправедливого поступка, если они решаются на него в самом судилище? [Важны также те проступки], которых люди особенно стыдятся, а также [важно], если человек поступает дурно со своим благодетелем: здесь его вина делается значительнее оттого, что он, во-первых, делает зло и, во-вторых, не делает добра.

Итак, человек сам понимает, когда поступил крайне дурно. Оратор только делает это картинно, как на театральной сцене.

Замечательнее всего Аристотель говорит о свойствах оратора, какими качествами он должен обладать, чтобы быть профессионалом. Первое свойство – разум: оратор должен уметь убедить и судью, и публику, что он не хуже рассуждает, чем древние мудрецы и законодатели. Второе свойство – добродетель, хорошая репутация оратора: он должен явить в себе не просто объективность, но вменяемость в самых высоких вопросах; показать, что он понимает, что такое героизм, самопожертвование, честь, мужество, какие бывают добродетели. Человек, который имеет об этом смутное представление, который ограничивается отдельными примерами или знает все с чужих слов в плохом изложении, не может быть профессиональным оратором. Наконец, третье свойство – благорасположенность, то есть особое чувство уместности, требующее воздерживаться от слов, когда это неуместно, но обязательно выступать, когда само дело этого требует, когда без твоего выступления государство или суд зайдет в тупик. Благорасположенность лучше всего соответствует нашему понятию «гражданской совести», нашему «не могу молчать», требующему незамедлительного публичного заявления:

Есть три причины, возбуждающие доверие к говорящему, потому что есть именно столько вещей, в силу которых мы верим без доказательств, – это разум, добродетель и благорасположение; люди ошибаются в том, что говорят или советуют, или по всем этим причинам в совокупности, или по одной из них в отдельности, а именно: они или неверно рассуждают благодаря своему неразумию, или же, верно рассуждая, они вследствие своей нравственной негодности говорят не то, что думают, или, наконец, они разумны и честны, но не благорасположены, почему возможно не давать наилучшего совета, хотя и знаешь, [в чем он состоит]. Кроме этих [трех причин], нет никаких других. Если, таким образом, слушателям кажется, что оратор обладает всеми этими качествами, они непременно чувствуют к нему доверие.

Итак, разум позволяет давать уместные и безошибочные советы, исходя из знания того, что честно, что бесчестно, что доблесть, а что позор. Добродетель – умение говорить прямо и честно, открыто, не взирая на лица. Это уже гражданская доблесть, доблесть стоять лицом к лицу перед всем государством и народом. Благорасположенность – готовность прийти на помощь, выступить даже тогда, когда тебя не просят, но когда ты считаешь это уместным и полезным. Благорасположенность поэтому тоже требует определенной смелости и храбрости.

Аристотель подробно говорит, как оратор может совладать и со своими, и с чужими эмоциями. И в конце концов риторика оказывается одним из познавательных искусств: она не просто по-новому представляет вещи, но дает новое знание о них:

Итак, тот стиль и те энтимемы по необходимости будут изящны, которые сразу сообщают нам знания; поэтому-то поверхностные энтимемы не в чести (мы называем поверхностными те энтимемы, которые для всякого очевидны и в которых ничего не нужно исследовать); не [в чести] также энтимемы, которые, когда их произнесут, представляются непонятными. Но [наибольшим почетом пользуются те энтимемы], произнесение которых сопровождается появлением некоторого познания, даже если этого познания раньше не было, или те, по поводу которых разум немного остается позади; потому что в этих последних случаях как бы приобретается некоторое познание, а в первых [двух] нет. Подобные энтимемы пользуются почетом ради смысла того, что в них говорится: что же касается внешней формы речи, то [наибольшее значение придается энтимемам], в которых употребляются противоположения, например, «считая их всеобщий мир войною, объявленной нашим собственным интересам», здесь война противополагается миру.

[Энтимема может производить впечатление] и отдельными словами, если в ней заключается метафора, притом метафора ни слишком далекая, потому что смысл такой трудно понять, ни слишком поверхностная, потому что такая не производит никакого впечатления. [Имеет] также [значение та энтимема], которая изображает вещь перед нашими глазами, ибо нужно больше обращать внимание на то, что есть, чем на то, что будет.

В нашу речь за последние века вошло множество таких энтимем. Например, «война всех против всех» (Т. Гоббс), «невидимая рука рынка» (А. Смит), «классовая борьба» (К. Маркс). Они в меру метафоричны, довольно понятны, за каждой из них стоит целая картина мира. Для нас эти энтимемы – символы некоторых идеологий. Но для Аристотеля эти энтимемы изобретаются на ходу, в них нет идеологического содержания. Они просто помогают всякий раз полису выйти из тупика; найти решение, которое всех устроит.

Чтобы такое решение было принято всеми, оратор прежде всего должен подтвердить свою репутацию. О чем бы он ни говорил, он всегда показывает себя, приводит себя в пример, рассказывает истории от первого лица. Он действует как режиссер, почерк которого мы всегда чувствуем во всем риторическом спектакле. Вот как Аристотель подытоживает особенности этого спектакля на последней странице своего труда:

[Оратор] должен стремиться [доказать] одно из двух: что сам он – хороший человек, по отношению или к слушателям, или безотносительно, или что [противник его] – дурной человек, по отношению к ним или безотносительно. <…> Затем, показав это, естественно следует преувеличивать или умалять, потому что следует признавать факты совершившимися, если имеешь в виду оценивать их значение: ведь и увеличение тел происходит в зависимости от ранее существовавших свойств. <…> После этого, раз выяснено, каковы и насколько важны [факты], следует возбудить в слушателях страсти, каковы: сострадание, ужас, гнев, ненависть, зависть, соревнование и вражда. <…> Таким образом, остается возобновление в памяти сказанного раньше.

Итак, для слушателей спектакль оратора – обычно не первый спектакль в их жизни. Они вспоминают и прежних ораторов, и прежний свой политический опыт. Преувеличения поэтому слушателям не кажутся неправдой – они знают, по каким законам примеры становятся ярче, а моральные уроки – действеннее. Сами слушатели уже могут объяснить, независимо от оратора, в чем неправ какой-то враг или какой-то соотечественник.

Ведь для оратора важнее всего создать особый строй общества, в котором люди не поддаются эмоциям, но знают, за какими эмоциями следуют какие события. Как мы знаем, что за дурными словами часто следует дурной поступок, а за хорошими словами – хороший поступок, хотя и не всегда (ведь бывают притворные лицемерные слова). Так аудитория Аристотеля знала, что за добрым расположением духа оратора и самой публики может следовать доброе положение дел и счастье в государстве. Задача риторики – чаще вводить публику в это доброе расположение, помещая добродетели в центр внимания и убеждая слушателей в политических закономерностях.

Разум различает правило и исключение, случайность и закономерность. Добродетель позволяет лучше понять, как закономерности превращаются в законы и как сама природа человека приветствует то счастье, которое дает правильно устроенное государство. Наконец, доброе расположение оратора, который может иметь дело с разными политиками и разными государственными устройствами, уберегает слушателей от поспешных обобщений, требуя иногда пересматривать дело, возвращаться к дискуссии и принимать совместными усилиями более взвешенное и тем самым более счастливое решение.

3

Гений политической системы

Цицерон

Марк Туллий Цицерон (106–43 гг. до н. э.) – великий оратор, политик и философ. Рассказать о нем в двух словах или даже в двух книгах трудно, поэтому перейдем сразу к тому, каким он мыслил оратора. Как адвокат-практик он всегда строил аргументацию не просто на преувеличениях, но на системных преувеличениях: если это злодей, то он наибольший из всех злодеев; если его не покарать, он станет дурным примером для многих поколений и весь мир погрузится во тьму зла. Если это человек, заслуживающий оправдания, то он не просто наделен талантами и добродетелями, но каждый из этих талантов и добродетелей вводит его в бессмертие, и потому он никак не может быть преступником.

Именно Цицерон стал первым говорить, что гений и злодейство – две вещи несовместные, имея в виду как бы богоподобие своих клиентов, что в вечности в конце концов должна оставаться и остается добродетель, а не порок. Выступая как адвокат, он мыслил как философ – все гибнет в воронке времени, но если человек наделен разумом и словом, а разум и слово стремятся сохранять прошлое, то что-то сохранится для вечности. Вечность готова принять наши достижения, она обступает нас со всех сторон, нужно только найти точную речевую формулу, чтобы передать ей наши достижения в дар.

Как политический оратор Цицерон обосновывал особое, мы бы сказали, гениальное устройство государства. В таком государстве не должно быть места какому-либо частному попранию общего интереса. Это государство, которое забирает у тебя всегда часть жизни, заставляет себе служить. И это служение благородно. Государство – механизм по производству благородства: высшего мужества, смелости и преданности. Поэтому любой человек, жадный, трусливый, злоупотребляющий властью, портит этот механизм.

Обличая пропретора Верреса за махинации с налогами и сенатора Катилину за попытку сговора за спиной сената, Цицерон видел в них настоящих врагов страны. Современные историки спорят, так ли уж Веррес нарушал тогдашние законы и точно ли Катилина был заговорщиком, а не предводителем одной из фракций. Но для Цицерона они вне сомнения – люди, пренебрегающие гражданскими обязанностями, гражданским единством. Они сначала перестали выполнять свои обязанности, а затем предали общее дело.

Для Цицерона все однозначно – либо ты неустанно занимаешься государственной и административной работой, либо, если совсем тебе это невмоготу, просишь об отпуске. Но и его заполняешь учеными занятиями и чтением книг. Цицерон здесь следовал стоической и эпикурейской философии одновременно – у стоиков он взял идею гражданского долга и исконной социальной природы человека, а у эпикурейцев – идею отдыха как лучшего удовольствия, чуждого помрачающих ум излишеств. Цицерон терпеть не мог Цезаря и его преемника Марка Антония – диктатура для него знаменовала продолжение гражданских войн, а значит, упадок искусств, отсутствие досуга. Цицерон мечтал о восстановлении республики и ораторских прений и поплатился жизнью за эту мечту.

Трактаты об ораторском искусстве Цицерон и писал на досуге. Досуг надо было заполнить учеными занятиями, чтением поэтов, изучением философов и ораторов. Но оказалось, что в Риме хороших ораторов было мало, даже поэтов было больше, не говоря о полководцах:

Я неоднократно присматривался к людям необыкновенным и одаренным необыкновенными способностями, и это навело меня на такой вопрос: почему среди всех наук и искусств красноречие выдвинуло меньше всего замечательных представителей? В самом деле, в какую сторону ни обратишь свое внимание и мысли, увидишь множество людей, отличившихся в любой отрасли знаний, и знаний не мелких, а, можно сказать, наиважнейших. Если судить о знаменитых людях с точки зрения пользы или величия их деяний, то кто не поставит, например, полководца выше оратора? А между тем, всякий согласится, что в одном нашем государстве мы можем указать превосходнейших военачальников чуть не бесчисленное множество, а выдающихся ораторов – едва несколько человек. Даже таких людей, которые своими мудрыми решениями способны вести и направлять государство, достаточно много выступило в наши дни, еще больше – на памяти наших отцов, и тем более – на памяти предков, тогда как хороших ораторов очень долго не было вовсе, а сносных – едва найдется по одному на каждое поколение. При этом не следует думать, что искусство красноречия уместнее сопоставлять с такими научными занятиями, которые требуют отвлеченного мышления и широкой начитанности, нежели с воинскими достоинствами полководца или рассудительностью хорошего сенатора: достаточно лишь посмотреть на такие науки, чтобы увидеть, как много ученых стяжало ими себе известность, и чтобы понять, как мало ораторов и в наши дни, да и во все времена.

Конечно, можно сказать, что римляне были такими хорошими практиками, что им не требовались ораторы, объясняющие общие правила любого ремесла в выразительной запоминающейся форме. Известен античный анекдот, который Цицерон передает во II книге трактата «Об ораторе»: как ритор Формион, последователь Аристотеля, начал в присутствии Ганнибала рисовать схемы со стрелками и кругами и подробно, рассудительно объяснять, как лучше всего воевать, как надо было воевать, как управлять войсками по всей науке. Ганнибал сказал, что видел много людей с признаками безумия, но чтобы человек был безумен от начала до конца, выжил из ума окончательно, такое он видит впервые. В присутствии великого полководца говорить о правилах военного дела! Сам Цицерон сравнивал с Формионом тех учителей риторики, которые обучают бесчисленным мелочным предписаниям, например разным стилям речи, забывая о главном – что оратор должен вызвать сразу благоприятное отношение публики, перед сколь бы большой аудиторией он ни выступал:

В самом деле, что может быть нахальнее болтовни, в которой какой-то грек, никогда не видавший ни врага, ни лагеря, никогда не исполнявший даже самой ничтожной общественной должности, смеет учить военному делу самого Ганнибала, который в продолжение стольких лет оспаривал власть у победителя всех племен – римского народа? Так вот, то же самое, по-моему, делают и все эти преподаватели красноречия: они учат других тому, что не испытали сами.

Понятно, что Формион перед своими учениками или перед публикой мог бы рассуждать, как лучше воевать, но только не перед Ганнибалом. Значит, возможно, в Риме все полководцы были уровня Ганнибала, врага Рима, и не нуждались в своих Формионах? Но Цицерон вовсе не считает, что у римлян не должно быть развитой риторики. Наоборот. Он сразу говорит, что в стране, в которой развиваются искусства, должны развиваться все искусства, включая ораторское. Тем более, в отличие, например, от медицины, это искусство общедоступное – в нем нет сложных и тайных знаний, нет особой терминологической речи, напротив, оратор должен говорить так, чтобы его понял последний слушатель. Поэтому раз в Риме развиваются искусства, то должно уже появиться и достаточное число ораторов.

Но есть одна особенность ораторского искусства, которая делает его труднейшим. Труднее медицинского или поварского искусства, несмотря на то, что в нем гораздо меньше сложных рецептов и замысловатых секретов мастерства. А именно – оратору нужна очень хорошая память. Греки укрепляли память на бесчисленных диспутах на самые различные темы; в ходе ведения торговли с другими странами, для чего нужна была также и любознательность, необходимость знаний об окружающем мире; в ходе споров, например, о том, с кем полис должен заключить союз, когда возникала необходимость приводить по памяти сведений о потенциальных союзниках. Рим же просто работал как безупречная военная машина и мало что запоминал.

Также греки много и подолгу судились друг с другом, и для того чтобы выиграть процесс, нужно было помнить любую мелочь. А римляне больше воевали, чем судились:

Но это объясняется тем, что красноречие есть нечто такое, что дается труднее, чем это кажется, и рождается из очень многих знаний и стараний. И точно, при взгляде на великое множество учащихся, необыкновенное обилие учителей, высокую даровитость народа, бесконечное разнообразие тяжб, почетные и щедрые награды, ожидающие красноречие, какую можно предположить другую причину этого явления, кроме как неимоверную обширность и трудность самого предмета? В самом деле, ведь здесь необходимо усвоить себе самые разнообразные познания, без которых беглость в словах бессмысленна и смешна; необходимо придать красоту самой речи, и не только отбором, но и расположением слов; и все движения души, которыми природа наделила род человеческий, необходимо изучить до тонкости, потому что вся мощь и искусство красноречия в том и должны проявляться, чтобы или успокаивать, или возбуждать души слушателей. Ко всему этому должны присоединяться юмор и остроумие, образование, достойное свободного человека, быстрота и краткость как в отражении, так и в нападении, проникнутые тонким изяществом и благовоспитанностью. Кроме того, необходимо знать всю историю древности, чтобы черпать из нее примеры; нельзя также упускать знакомства с законами и с гражданским правом. Нужно ли мне еще распространяться о самом исполнении, которое требует следить и за телодвижениями, и за жестикуляцией, и за выражением лица, и за звуками и оттенками голоса? Как это трудно само по себе, показывает даже легкомысленное искусство комедиантов в театре: хоть они и силятся владеть и лицом, и голосом, и движениями, но кто не знает, как мало меж ними и было и есть таких, на которых можно смотреть с удовольствием? Наконец, что сказать мне о сокровищнице всех познаний – памяти? Ведь само собою разумеется, что если наши мысли и слова, найденные и обдуманные, не будут поручены ей на хранение, то все достоинства оратора, как бы ни были они блестящи, пропадут даром.

Итак, оратор, в отличие от полководца-командира, должен быть и своеобразным психологом, знать «движения души» слушателя, на какие аргументы, фигуры, интонации и на какое их сочетание слушатель лучше всего отзывается. Иначе он будет похож на комического актера: грубый юмор всех рассмешит, но через толику времени все об этом актере забудут. Помнят только тех комических актеров, которые были великими психологами, которые могли так нюансировать свое выступление, что само их появление, еще до того, как они откроют рот, вызывало удовольствие. Таких актеров единицы, фигляров – сотни.

Воспитанность и доброжелательность для Цицерона тоже явно связаны с памятью: когда ты помнишь не только то, что собеседник говорил тебе только что, но и что говорил год назад, ты можешь найти нужную интонацию, нужный настрой, нужный юмор, чтобы склонить собеседника на свою сторону. Прежде всего оратор должен развивать свою память, делать ее почти беспредельной; тогда он будет и благороден, и вежлив и быстро всех очарует:

По крайней мере мое мнение таково, что невозможно быть во всех отношениях достохвальным оратором, не изучив всех важнейших предметов и наук. Речь должна расцветать и разворачиваться только на основе полного знания предмета; если же за ней не стоит содержание, усвоенное и познанное оратором, то словесное ее выражение представляется пустой и даже ребяческой болтовней. Но в своих требованиях от ораторов, особенно от наших при их недосуге за множеством общественных обязанностей, я отнюдь не иду так далеко, чтобы требовать от них всеохватных познаний, – хотя уже в самом понятии «оратор» и в притязании на красноречие как будто лежит торжественное обязательство говорить на всякую предложенную тему красиво и изобильно.

Итак, хотя дальше Цицерон ограничивается судебным красноречием, чтобы его трактат не стал безразмерным, он требует от оратора уметь импровизировать по любому вопросу, знать все и рассуждать обо всем. Ведь речь слушает не только Ганнибал или какой-то еще великий полководец. Ему внимает публика, от которой зависит, кого избрать полководцем, или заключать ли мир, или доверять ли в этом вопросе такому-то должностному лицу. Здесь ритор должен знать все, от устройства государства до мельчайших обстоятельств отношений между странами, предвидеть настроения слушателей, понимать, как кто отреагирует на то или иное слово и выражение. От лица своего предшественника в ораторском деле Луция Красса Цицерон говорит о риторике как первоначальном искусстве гражданской жизни и гражданского согласия:

– Право, – сказал он, – я не знаю ничего прекраснее, чем умение силою слова приковывать к себе толпу слушателей, привлекать их расположение, направлять их волю куда хочешь и отвращать ее откуда хочешь. Именно это искусство у всех свободных народов и, главным образом, в мирных и спокойных государствах пользовалось во все времена особенным почетом и силой. В самом деле, можно ли не восхищаться, когда из бесчисленного множества людей выступает человек, который один или в числе немногих умеет осуществить на деле то, что таится во всех лишь в виде врожденной способности? И что так приятно действует на ум и на слух, как изящно отделанная речь, блистающая мудрыми мыслями и полными важности словами? Или что производит такое могущественное и возвышенное впечатление, как когда страсти народа, сомнения судей, непреклонность сената покоряются речи одного человека? Далее, что так царственно, благородно, великодушно, как подавать помощь прибегающим, ободрять сокрушенных, спасать от гибели, избавлять от опасностей, удерживать людей в среде их сограждан? С другой стороны, что так необходимо, как иметь всегда в руках оружие, благодаря которому можно то охранять себя, то угрожать бесчестным, то мстить за нанесенную обиду? Но даже помимо этого, даже на покое, вдали от форума, с его судейскими скамьями, трибунами, курией, – что может быть отраднее и свойственнее человеческой природе, чем остроумная и истинно просвещенная беседа? Ведь в том-то и заключается наше главное преимущество перед дикими зверями, что мы можем говорить друг с другом и выражать свои ощущения словом. Как же этим не восхищаться и как не употребить все силы, чтобы превзойти всех людей в том, в чем все люди превзошли зверей? Но даже этого мало. Какая другая сила могла собрать рассеянных людей в одно место или переменить их дикий и грубый образ жизни на этот человечный и гражданственный быт, или установить в новосозданных государствах законы, суды и права? Чтобы не громоздить примеры до бесконечности, я выражу свою мысль в немногих словах: истинный оратор, говорю я, своим влиянием и мудростью не только себе снискивает почет, но и множеству граждан, да и всему государству в целом приносит счастье и благополучие. Поэтому продолжайте, молодые люди, идти намеченным путем и прилагайте старание к изучению избранного вами предмета себе во славу, друзьям в пользу и государству во благо.

Итак, риторика позволяет организовать официальный быт: такое взаимодействие людей, которое и создает цивилизацию. Умение хорошо говорить – это говорить ясно и убедительно, делать речь привлекательной и обещающей лучшее будущее. Только тогда люди поймут, что надо делать, а что делать ни в коем случае не надо. Просто убедить в чем-то разово можно и без риторики, но для того, чтобы люди раз и навсегда запомнили, что хорошо, а что плохо, требуется риторика.

Но кроме того, риторика украшает досуг, потому что позволяет заполнить свободное время интересными любопытными рассказами. Ритор же все помнит, поэтому обо всем может увлекательно рассказать, сделать тем самым повседневную жизнь осмысленной. Цицерон впервые говорит о развлекательной, а не только нормирующей функции риторики: чем больше риторов, тем более осмыслен будет досуг людей, а значит, и жизнь всего римского государства будет полностью лишена той неопределенности, которую вызывает невежество, незнание, что делать дальше, – и Рим будет существовать вечно.

Устами Красса Цицерон призывает ораторов учиться не у других ораторов, а у философов. Только тогда они приобретут множество глубоких знаний, только тогда их речь будет серьезной и разнообразной, парадоксы – основательными. Болтливость и желание сказать скорее и ярче о предмете уступит место рассуждению, которое увлечет всех слушателей и запомнится на всю жизнь. Красс говорит, что учившиеся у философов ораторы отличаются «роскошной полнотой слога», то есть насыщают эмоции слушателей, так что последние запоминают все надолго. А ораторы, не знающие философии, просто пишут об одном и том же, что волнует лично их, но может совсем не волновать их аудиторию:

Почему так различны между собой роскошная полнота слога у названных мною писателей и сухость тех, которые пишут, не заботясь о разнообразии и изяществе? Очевидно, это просто люди, владеющие даром слова, от себя привносят в речь как свое исключительное достояние, так и стройность, и красоту, и особенную художественную отделку. Но такая речь без содержания, усвоенного и познанного оратором, не может иметь никакого значения или же должна быть всеобщим посмешищем. В самом деле, что может быть так нелепо, как пустой звон фраз, хоть бы даже самых отборных и пышных, но за которыми нет ни знаний, ни собственных мыслей? Стало быть, любой вопрос из любой области оратор, если только изучит его, как дело своего клиента, изложит красивее и лучше, нежели сам автор и хозяин предмета. Конечно, если кто скажет, что все же есть особенный, свойственный одним ораторам круг мыслей, вопросов и познаний, замкнутый оградою суда, то я соглашусь, что наше красноречие, действительно, чаще всего вращается в этом кругу; но, с другой стороны, именно среди этих вопросов есть очень много такого, чего сами так называемые риторы не преподают, да и не знают. Кому, например, неизвестно, что высшая сила оратора – в том, чтобы воспламенять сердца людей гневом, или ненавистью, или скорбью, а от этих порывов вновь обращать к кротости и жалости? Но достичь этого красноречием может только тот, кто глубоко познал человеческую природу, человеческую душу и причины, заставляющие ее вспыхивать и успокаиваться. Между тем вся эта область считается достоянием философов. И мой совет оратору – против этого не спорить; он уступит им познание предмета, потому что его они избрали себе исключительной целью, но оставит себе разработку речи, хоть она без этого научного содержания и пуста, ибо, повторяю еще раз, именно речь внушительная, пышная, отвечающая и чувствам, и мыслям слушателей, составляет неотъемлемое достояние оратора.

Нам пышная речь кажется иногда избыточной, но для Цицерона пышная речь – это речь запоминающаяся, как запоминается торжественный праздник или парад. Повторяя уже сказанное о том, что оратор воспламеняет души слушателей благодаря тому, что от философов узнал основы психологии, Цицерон вводит еще одну функцию риторики – образовательную и популяризаторскую. Оратор может познакомить публику с науками, которые далеки от ее быта, например с математикой и физикой. Знакомство с этими науками необходимо, например, при обсуждении вопроса, строить ли какое-то крупное сооружение. От просто специалистов по математике или физике такой оратор отличается умением хорошо оформлять свои речи:

Ведь и в таких делах, которые все признают собственностью ораторов, нередко попадаются такие вопросы, что для разъяснения их мало той судебной практики, в кругу которой вы замыкаете оратора, но приходится прибегать к помощи и других, не столь общедоступных знаний. Я спрашиваю, например, можно ли говорить против военачальника или за военачальника без опытности в военном деле, а то и без сведений о дальних землях и морях? Можно ли говорить перед народом о принятии или отклонении предлагаемых законов, в сенате – обо всех государственных делах, не имея за собой глубокого знания и понимания политической науки? Можно ли речью воспламенять и успокаивать душевные порывы и чувства слушателей (а это для оратора важнее всего), не изучив сперва внимательнейшим образом всего, что говорят философы о людских характерах и свойствах? Мало того, может быть, вы со мною и не согласитесь, но все же я не задумаюсь высказать вам свое мнение. И физика, и математика, и все прочие науки и искусства, на которые ты только что ссылался, по своему содержанию составляют достояние специалистов; но если кто хочет представить их в художественном изложении, тому приходится прибегнуть к искусству оратора. Ведь если Филон, знаменитый зодчий, который построил афинянам арсенал, отдавая народу отчет в своей работе, произнес, как известно, очень хорошую речь, то несправедливо объяснять достоинство его речи сноровкой зодчего, а не оратора. Точно так же, если бы Марку Антонию пришлось говорить за Гермодора о постройке верфей, то, запасшись у него сведениями, он и о чужом ремесле говорил бы не менее красиво и содержательно. Да и Асклепиад, наш бывший врач и друг, который в свое время превосходил красноречием прочих медиков, был обязан красотою своей речи уж, конечно, не медицинским своим познаниям, а только ораторским. Поэтому только по виду, а не по существу справедлива обыкновенная поговорка Сократа, – что всякий в том, что знает, достаточно красноречив. Вернее было бы сказать, что никто не может говорить хорошо о том, чего не знает; но даже тот, кто отлично знает дело, но не умеет составлять и отделывать речь, все-таки не сможет удовлетворительно изложить свои знания.

Мы бы назвали этих специалистов, которые имеют специальные знания, но при этом могут всем объяснить, чем они занимаются, «инженерами». И были бы правы. Французское и русское слово «инженер» происходит от латинского ingenium – «врожденный талант, гений, сообразительность, хорошо настроенный ум». Именно такой ум нужно развивать с помощью риторики, чтобы не допускать ошибок ни в деле, ни в речи. Инженер – это человек, правильно использующий свои природные задатки, изобретательный при решении любых задач, даже самых сложных. Риторика, умение все ясно представить – в схемах, таблицах, чертежах и простых объяснениях – и делают инженера значимым для всего общества, а не для какого-либо отдельного проекта.

Для Цицерона оратор памятлив. Оратор обладает отличными актерскими способностями, он умеет говорить безупречно. Никто не сможет пожаловаться, что его речь непонятна или непривычна. Можно сказать, он сразу же оказывается на стороне публики, принимает ее интересы как свои, но придает им завершенную форму. Он избавляет интересы публики от эгоизма, эмоциональности, поспешности и приводит их к той ясности, в которой видны все гражданские добродетели.

Там, где публика требовала мести, оратор в своей речи учредит мужественную доблесть. Где публика требовала зрелищ и наслаждений, там оратор учредит щедрость и великодушие, то есть то, что впечатляет больше любых зрелищ. Публика до выступления мастера красноречия одержима страстями и частными интересами, а после его выступления вдруг оказывается частью государственного механизма, механизма обязанностей и обеспечения своего и чужого блага.

Поэтому ритор и должен быть строг и просвещен одновременно: строго вводить публику в круг личных и гражданских обязанностей, но просвещенно показывать, что общие для всех удовольствия самые лучшие, что в них меньше страстей, но больше радости исполненного долга. Для этого не грех и пошутить, потому что шутки любят все:

Что же касается упражнений для развития голоса, дыхания, телодвижений и наконец языка, то для них нужны не столько правила науки, сколько труд. Здесь необходимо с большой строгостью отбирать себе образцы для подражания; причем присматриваться мы должны не только к ораторам, но и к актерам, чтобы наша неумелость не вылилась в какую-нибудь безобразную и вредную привычку. Точно так же следует упражнять и память, заучивая слово в слово как можно больше произведений как римских, так и чужих; и я не вижу ничего дурного, если кто при этих упражнениях прибегнет по привычке к помощи того учения о пространственных образах, которое излагается в учебниках. Затем слово должно выйти из укромной обстановки домашних упражнений и явиться в самой гуще борьбы, среди пыли, среди крика, в лагере и на поле судебных битв: ибо, чтобы отведать всяких случайностей и испытать силы своего дарования, вся наша комнатная подготовка должна быть вынесена на открытое поприще действительной жизни. Следует также читать поэтов, знакомиться с историей, а учебники и прочие сочинения по всем благородным наукам нужно не только читать, но и перечитывать и в видах упражнения хвалить, толковать, исправлять, порицать, опровергать; при этом обсуждать всякий вопрос с противоположных точек зрения и из каждого обстоятельства извлекать доводы наиболее правдоподобные. Следует изучать гражданское право, осваиваться с законами, всесторонне знакомиться с древними обычаями, с сенатскими порядками, с государственным устройством, с правами союзников, договорами, соглашениями и вообще со всеми заботами державы. Наконец, необходимо пользоваться всеми средствами тонкого образования для развития в себе остроумия и юмора, которым, как солью, должна быть приправлена всякая речь.

Цицерон умел повторять одну мысль несколько раз, чтобы все точно ее усвоили на всю жизнь. Но он умел в миниатюре представить и все ораторское искусство как занятие одновременно предельно кабинетное и предельно публичное, делящее себя между тишиной библиотеки, где стоят любимые лучшие книги, и форумом, где решается судьба величайшей страны. Приведенные выше слова – именно такая миниатюра. Ее можно бесконечно пересматривать, перечитывать, любоваться – и уроки Цицерона будут оставаться столь же чувственными, как первый весенний цветок.

4

Вдохновитель риторических идей

Гермоген

Гермоген Тарсийский (ок. 160–230) – на первый взгляд незаметное имя: он не такой прославленный политический оратор, как Исократ или Демосфен, и не судебный оратор и философ, как Цицерон. Но учебник этого греческого ритора определил основные проблемы всей средневековой риторики. Мы будем прослеживать его влияние в том числе у М. В. Ломоносова в посвященной ему главе.

Учебник состоит из трех частей. Первая часть называется «О статусах» – греческое слово «стасис», соответствующее латинскому «статус», многозначно. Оно означает и восстание, и положение дел, и рассматриваемый в суде спорный вопрос, вокруг которого идет прение. Но Гермоген выделил элементарные «статусы», которые мы бы назвали обстоятельствами дела: кто, что, где, с помощью чего, почему, как и когда. Почти как передача «Что? Где? Когда?», но только статусов не три, а семь. Проводя судебную речь по этим статусам, можно не просто защитить клиента, а создать совершенно другую картину событий. Статусы позволяют и поставить под сомнение обвинение, и потом, на следующем статусе, снять обвинение как неуместное, как не вписывающееся в картину реконструируемых событий.

Вторая часть учебника называется «Об идеях». Идеи Гермоген опять же понимает своеобразно, не как Платон. Для Платона идея – модель, матрица для отливки, совершенный образ земной привычной вещи. Для Гермогена идея – это воспроизводимая модель, кочующая из сочинения в сочинение, из речи в речь: мы бы назвали это афоризмом или даже мемом, вспоминая современную теорию Р. Докинза об «эгоистичном гене», который сохраняет информацию о себе с целью беспрепятственно воспроизводить себя и захватывать среду обитания, пока на смену ему не придет более эволюционно ловкий ген. Для Гермогена идеи – наиболее яркие высказывания, которых больше всего у Демосфена. Несмотря на то что Демосфен был прежде всего политическим оратором, для Гермогена он был таким же универсальным гением, как современник Демосфена Аристотель. То, что Демосфен сказал на площади, вполне может быть применено в суде или на совещании. Этот непревзойденный оратор заявил, что он неповторимый универсал, и что его гениальность стоит выше всех трех видов красноречия – эпидейктического, совещательного и судебного – просто потому, что его «идеи» могут быть использованы в любом из трех видов без ущерба для них. Например, «любой честный человек возмутится» или «нет никого, кто бы не понял важность этого дела, и само положение вещей говорит о важности дела» – можете ли вы определить, это сказано на площади или в суде? В этой же части Гермоген говорит о стилистике как о том, что объединяет речи, принадлежащие к разным видам, – поэтому иногда название его трактата переводят «О видах речи», понимая вид как идею и вид как приметный стиль. Ведь употреблять «идеи» Демосфена и значит последовательно говорить «в стиле» Демосфена.

Наконец, третья часть называется «О нахождении». Несмотря на то, что некоторые ученые оспаривают авторство Гермогена, оно было закреплено за его именем пока этот учебник находился в практическом употреблении в Европе, до XVIII века включительно. В этой части описывался первый этап риторической работы, поиск «общих мест», разделяемых всеми слушателями остроумно представленных положений, на которых будут строиться все последующие доводы. Для Гермогена эти общие места требуют особого внимания: нужно, чтобы они не противоречили стилю риторического целого и были украшены привлекательными фигурами речи. У Гермогена не речь складывается из элементов, как из деталей конструктора, а напротив, речь как некоторое прекрасное целое, как идея идей, придает смысл всем своим элементам. К лицу подбираются украшения, а не украшения создают образ лица. Поэтому Гермоген – невероятно честный ритор, и его ценили как опытного в красноречии философа чести многие века.

Гермоген был мастером импровизации и учил не только долго обрабатывать речь, как это делали Демосфен и Цицерон, но и импровизировать. Часто политическая обстановка меняется внезапно, или даже судебный процесс начинается неожиданно, и времени на подготовку нет. Поэтому он отвергает и прямое подражание древним: ведь просто читать Демосфена, заучивать его, думая, что постепенно и твоя речь станет похожа на речь Демосфена, – путь чаще всего тупиковый. Ты станешь не вторым Демосфеном, а обезьяной Демосфена. А вот если ты прочел хороший учебник, усвоил принципы, как бы научные формулы риторики, тебя ждет немалый успех. Может быть, ты не станешь Демосфеном, но зато будешь лучшим ритором в своем поколении:

Дело в том, что ревностное подражание древним, когда оно опирается на голый опыт и упражнение без смысла, не может, я думаю, быть успешно даже там, где в счастливых природных данных нет недостатка. Пожалуй, напротив, природные преимущества загубит тот, кто без всякого искусства ринется на что попало. Когда же некто пожелает следовать древним, вооружась наукой и знанием предмета, то будь он от природы одарен весьма умеренно, все равно его не ждет поражение. Лучше всего, когда и природные задатки присоединяются сюда же; ведь тогда он сможет сделать хорошего гораздо больше. Если же их нет, тогда нужно попытаться приобрести то, чему можно выучиться и что зависит только от нас самих, ибо здесь и обделенные природой могут превзойти тех счастливчиков, прилежно и правильно работая над собой[11].

Демосфен для Гермогена – создатель ораторского искусства. Демосфен не писал учебников, но он на практике показал, как перейти от букваря уже ко взрослому пособию по искусству красноречия. Демосфен отобрал самые яркие и ясные идеи, общие места, как бы буквы риторического букваря, как бы прописи, те самые идеи-модели. Научившись их пускать в дело так же быстро и ловко, как научился это делать Демосфен, мы уже складываем из букв слова, начинаем читать предложения, то есть переходим из начального класса риторики во все более старшие. Поэтому Демосфен может считаться заочным учителем всех риторов, более того, заочным директором любой ораторской школы:

Итак, Демосфен, что было самое главное, политическую речь доведший до совершенства, достиг этого во всех случаях и повсюду смешениями, и, выступая в роде совещательном, не старался всячески отгородить свою речь от рода судебного или панегирического; одним словом, что бы он ни делал, прочего не избегал, в чем не так трудно убедиться любому, кто не раз обращался к его сочинениям. И в самом деле, по мнению моему, невозможно установить, какими образцами слога пользовался он словно буквицами, вырабатывая знаменитый свой слог, какие виды красноречия взаимным расположением образуют самый панегирик и прочие его речи. Да и установив это, не менее трудно об этом нечто высказать и показать с достаточной ясностью. Ибо прежде меня, кажется, не было никого, кто к настоящему времени сколько-нибудь отчетливо разработал то, к чему прилагаю труд я. Те же, кто и касался этого предмета, высказывались о нем смутно, сами себе не слишком веря в своих утверждениях; до того у них все перепуталось. Кроме всего прочего, те, кто полагает, будто говорит об этом муже, рассматривая его слог по частям и по мере своих сил, мало или вообще не размышляют о том, что есть некое целое, – я говорю о величавости самой по себе, о простоте и прочих видах слога[12].

Как мы видим, своих предшественников, авторов пособий по риторике, Гермоген бранит за то, что они умели анализировать отдельные речевые приемы, но не рассматривали речь как целое, в свете которого и обретают смысл отдельные элементы. Поэтому они сами путались в том, какая фигура должна иметь преимущество или в каком порядке выстраивать аргумент. В свете ясного целого и необычный порядок будет гармоничен, а если мы просто исследуем порядок, забыв о целом, мы остаемся только с обрывками аргументов в руках.

Прежде всего будущий оратор должен научиться восхищаться цельностью риторической личности Демосфена. Он ярок и ясен в своих словах, честен и порядочен, удачлив и разнообразен. Если мы будем спорить, прав Демосфен или неправ по какому-то политическому вопросу, мы не узрим ясного неба его речи. Но если мы сразу призна́ем, что Демосфен – мощнейший оратор, который говорит всегда весомые вещи, не тратит слов понапрасну, не суетится, не угождает направо и налево и расходует арсенал риторических средств с благородной щедростью, то мы будем восхищаться цельностью его личности, не меркнущей с веками. Интриги и сплетни проходят мимо, а понимание того, что общее благо нужно всем, что без диалога невозможна истина, что преданность людям неотделима от преданности истине – все эти «идеи» Демосфена, как бы ни были они просты, остаются с нами. Без них социальная жизнь одичает:

Итак, я утверждаю, что Демосфенов слог составляют следующие свойства, если кто хочет услышать все за один раз: ясность, весомость, красота, выразительность, верность лицам и обстоятельствам, истина, мастерство. Я разумею, что все эти свойства, как бы переплетенные вместе и взаимно пронизывающие друг друга, суть нечто единое; и таков Демосфенов слог[13].

Как именно все переплетено, мы до конца не распутаем. Но, восхитившись качеством этого сплетения, мы лучше поймем и его устройство. При построении речи, как и при анализе чужой речи, нужно начинать с мысли, вызывающей восхищение. Далее следует подумать, как эта мысль обеспечила качественную связность целого, то крепкое высочайшее качество хорошей речи. Наконец, уже на самом последнем этапе, можно по отдельности анализировать приемы и украшения. Схема Гермогена и сейчас применяется в школе на уроках литературы, когда сначала говорят об «идейном содержании», затем о «сюжете и композиции», а уже после о «художественных особенностях» произведения. Но в школе такой разбор не всегда бывает удачным, потому что школьники пишут сочинения, они не пишут как Пушкин или Толстой. А вот Гермоген учил сочинять, как Демосфен, и даже импровизировать, как Демосфен:

Итак, всякая речь заключает некоторую мысль или ряд мыслей, затем тот или иной путь следования этой мысли, а также словесное выражение, которое к ним прилаживается. Это словесное выражение уже само по себе имеет некоторую особенность, но в то же время существуют еще известные обороты и членения, а также стяжения или прерывания – и ритм, который, собственно, и складывается из последних двух. Дело в том, что как бы мы ни стягивали одни куски нашей речи с другими, прерывая ее в том или другом месте, – большой разницы не будет, но ритм будет совсем иной[14].

Слово «ритм» означает у Гермогена не «регулярное повторение», но что-то вроде «порядка усвоения», как мы говорим «режим чтения» или «ритм чтения», имея в виду, что какую-то книгу можно читать по диагонали, а какую-то требуется читать внимательно и с карандашом. Например, чтобы речь была сладостной, то нужно, чтобы колоны (синтаксические части сложноподчиненного предложения – периода) были чуть длиннее фраз естественной речи: они должны нас чуть увлечь. Мы знаем, как любят сейчас авторы фэнтези писать немного растянутыми фразами, чтобы создать иллюзию вхождения в фантастический мир. То же самое советовал и Гермоген – сладостный стиль для него связан со сказкой, то есть с созданием утешительной иллюзии, с желанием отвлечься от грубой повседневности. Здесь нужна ровная смена эпизодов, в отличие от нашей неприятной жизни, когда множество забот на нас может свалиться разом. И разумеется, в сказке не должно быть ничего затасканного, банального, напоминающего о рутине:

Допустим, мы хотим произвести впечатление речи сладостной. Очевидно, мыслями сладостными будут сказочные и близкие к ним мысли, а также некоторые другие, о которых мы поговорим позже, когда речь пойдет собственно о сладостности. Однако таковы должны быть мысли; а путь их изложения – постепенное выведение развернутым строем, но никак не внезапный набег или что-нибудь иное. Если же взять словесную сторону, то здесь нужны эпитеты и выражения по возможности свежие, а не затасканные сочинителями или по природе своей бледные; и каждое слово – чистоты совершенной. Что до оборотов речи, они должны быть правильными, избегая всего, что встречается редко или вовсе не привилось. Отдельные членения речи, колоны, пусть будут либо немногим больше естественных разделов предложения, или просто с ними совпадают. Стяжение отдельных отрезков при таком роде выражения довольно непринужденное, но отнюдь но расхлябанное, поскольку и сам ритм должен давать приятное ощущение сладостности[15].

Демосфен для Гермогена был исключением, универсальным гением, работавшим в любом стиле и всегда знавшим меру при соединении разных видов речи. Он настолько был честен, настолько здравомыслен, настолько его тезисы нельзя было поставить под сомнение, опровергнуть логически или нравственно, что как бы он ни прибавлял вид к виду, это не производило впечатление тесноты, избыточности или нелепого совмещения разнородного. Новые же риторы часто путают род и вид, общее направление мысли и специфику аргумента в данном вопросе, и поэтому у них соединение разных видов превращается в соединение разнородного. Демосфен по-настоящему невыразим, мы до сих пор не можем понять, как ему удавалось работать с видами и только с видами, не утрачивая ясности при оборачивании общих мест к текущей политической жизни, постоянно изменчивой и капризной:

Дело в том, что хотя все так, как мы сказали, и каждый вид слога состоит из вышеназванного, однако речи, которая была бы тщательно отработана по всем требованиям какого-то одного вида, с присущими ему мыслью, изложением, словом и всем остальным, очень трудно, почти невозможно найти у кого-либо из древних. В зависимости от преобладания тех или иных свойств получается тот или иной вид, и бывает, что у кого-нибудь из них вид этот непомерно разрастается. Нашего оратора, разумеется, я отсюда исключаю. Ибо если и он выходил за пределы перечисленных видов, то делал это иначе, нежели те, усиливая какую-либо частицу или даже черточку одного вида больше всех остальных, – я имею в виду его обильность; а то, почему он это делал, мы разберем более тщательно там, где речь пойдет о важности и о самой этой обильности. Когда, однако, он, как мы только что говорили, усиливал мельчайшую частицу или черточку одного вида более остальных, он отдавал должное и всем прочим, каждой в отдельности, возвышенные, блистательные мысли умеряя изложением и оборотами или чем-либо прочим, малые и незначительные все теми же средствами приподнимая и выправляя, но и всякому другому равным образом примешивая не свойственные и не присущие ему части; сообщая этим своей речи разнообразие, он понуждал все звучать в согласии и быть единым целым, так что все виды у него пронизывают друг друга; тем самым из всего, что только было прекрасного, он выработал единый прекраснейший вид красноречия – Демосфенов слог[16].

Итак, другие ораторы рассматривали «виды» как склады приемов. Тогда как Демосфен просто видел реальность как судебную, как совещательную, как наглядно данную во всей ясности – и речь напрямую отвечала действительному устройству этой реальности. Демосфен столь же прямолинеен и при этом столь же непостижим, как сама реальность. Гермоген так подытоживает план риторического изучения: нужно готовить речь как целостный продукт, украсив ее не фигурами, а ритмом. Фигуры – это часть смысла, а вот ритм, музыкально обворожительный, это и есть украшение, и есть глазурь, покрывающая целое:

Итак, самое первое и наиболее мощное, где бы то ни было, – это мысль; за ней слово. Третье – оборот: я разумею обороты речи. Далее – метод, т. е. путь изложения мысли, как четвертое по счету, по не по значению его в области мастерства. Ибо, это будет разъяснено в разделе о мастерстве, там и первое может отступить. Последними пусть будут стяжение и прерывание. Не исключено, что и они, пожалуй, окажутся не последними, особенно в поэзии. Дело в том, что одно без другого мало или вовсе ничего не прибавляют к виду речи. Вместе же они, да еще и ритм, дают много и немаловажны. Ученики музыкантов, вероятно, поспорили бы с нами, не следует ли поставить это последнее впереди мысли; ибо они утверждают, что ритм сам по себе вовсе без членораздельной речи имеет такое значение, какого ни одно другое свойство слога не имеет, поскольку ритмы, по их словам, потребны всякой панегирической речи, чтобы ублажать слушателей, и, напротив, ритмы же так опечалят душу, как ни одна жалостная речь, да и подвигнуть дух более всего способна речь мощная и внушительная. Короче говоря, подобным образом во всем подряд они подняли бы нас на смех, так не будем же и мы отставать от них; пусть, если кому-нибудь это угодно, ритм будет первым, а если угодно, последним, или же средним по значению из названного выше. Я же берусь показать, какие ритмы свойственны каждому виду слога и в какой мере допустимо прилаживать прозаической речи тот или иной ритм, не сбиваясь при этом на пение, а если и здесь ритмы будут иметь то же значение, что и в прочих мусических искусствах, пусть они займут первое место; а если не такое, пусть, по суждению моему, займут место, отвечающее тому значению, какое имеют. Я убежден, что в том, какой получится слог, доля ритма довольно велика, но не настолько, насколько они уверяют[17].

Здесь уже Гермоген употребляет слово «ритм» в музыкальном значении эмоционального возбуждения, эмоционального настроя. Это эмоциональная приправа для совершенно рациональной речи. Нам не надо стесняться признать Гермогена рационалистом – ведь рационалист признает не столько власть своего разума, сколько разумное устройство мира. Для Гермогена природный и социальный мир – это рациональный алфавит, из неотменимых истин, которые Демосфен прочел и превратил в проповеди.

Ошибочное поведение людей – это неправильное чтение этого алфавита. Ошибки происходят от того, что люди не понимают, в каком «статусе» они оказались, и что сначала надо прописать нужные буквы этого алфавита, а потом уже эмоционально реагировать на происходящее.

Тогда как Гермоген показывает, что один безошибочный оратор, Демосфен, в истории был. Неизвестно, был ли Демосфен во всем прав как политик. Но он был во всем прав как своеобразный естествоиспытатель риторики, как человек, создавший самые правильные общеизвестные истины. Демосфен для Гермогена примерно то же, что для современных химиков Менделеев с его таблицей. Нужно ставить новые опыты, которые хотя и не сделают тебя Менделеевым, но сделают настоящим ученым-химиком. Изучив прописи Демосфена и ясно глядя на рациональное устройство мира, последовательно идя от смысла к композиции и ритму, ты не станешь Демосфеном – но никто не скажет, что как оратор ты не профессионален.

5

Хранитель библейской и античной добродетели

Алкуин

Алкуин (ок. 735–804) – если не одно из самых памятных, то одно из самых звучных имен западного Средневековья. Советник Карла Великого, создатель и первый ректор Палатинской Академии, то есть придворной школы всех античных наук, знаток библейской и античной мудрости, с которым никто из современников не смог бы сравняться, даже если бы учился всю жизнь. Алкуин принадлежал к редкому типу распространителей знания – людей, которые как что-то узнают, сразу спешат со всеми поделиться. Но только обычно распространители знания поспешны, они торопятся рассказать, не изучив предмет до конца, тогда как Алкуин умел сразу схватить суть. Осваивал ли он историю, математику или философию, он сразу отмечал, что́ главное в этих науках, на чем в них строится достоверное знание, – и потом без особого труда достраивал эту постройку. Можно сказать, он был первым мыслителем не «романского», а «готического» типа, вспоминая средневековые стили архитектуры: как в готическом соборе главное – ребра, на которых держатся все элементы, включая окна с дивными витражами, так и в трудах Алкуина главное – понимание основных принципов, основных методов каждой науки, последовательного алгоритма получения знания. Отдельные подходы и аргументы – стены такого здания, их уже нетрудно выстроить, когда методы усвоены надежно, когда на этих ребрах покоится вся тяжесть эрудиции.

Алкуин был неутомим: он создал библиотеку и скрипторий, где античные сочинения, например сочинения Цицерона, и труды христианских богословов переписывались для дальнейшего распространения. Он писал во всех жанрах тогдашней словесности: и поэмы, и жития, и похвальные слова. Удивительная гибкость ума превращала любое его сочинение в скрытый диалог. А учебники были построены как настоящие диалоги. Таков и его учебник по риторике: как и Исократ, Алкуин обращается напрямую к монарху. Но он выводит и монарха как участника учебного диалога: в его труде Альбин (иное, несколько стилизованное имя Алкуина) разговаривает с Карлом Великим, отвечает на его вопросы. Тем самым искусство красноречия всякий раз получает высшее гражданское благословение.

Риторика в Средние века принадлежала к «тривиуму», буквально «трехпутью». У нас слово «тривиальный» стало означать банальный, не изобретательный. Но «тривиум» – это совокупность трех наук: логики, грамматики и риторики. Логика учит хорошо мыслить, грамматика – хорошо писать, а риторика – хорошо выступать устно. Это вовсе не тривиальные в нашем смысле науки: в их состав входят не только правила и предписания, но и интуиция, и искусство оценки.

Грамматик – это не просто тот, кто пишет гладко, не путая падежи, но кто ценит хорошо написанные тексты, хороший стиль, строг и взыскателен к себе и находит лучшие образцы среди чужих сочинений. Благодаря грамматике возникают самые блестящие произведения. Так и оратор – не просто тот, кто говорит увлекательно, но кто умеет ценить чужие речи, кто уподобляется Цицерону, вживается в эту роль. Можно сказать, что Алкуин был дальним предшественником Константина Станиславского с его требованием входить в образ. И если ты стал столь же чутким и столь же широко мыслящим, как Цицерон, то науки вокруг тебя будут процветать.

Алкуин вслед за Цицероном утверждает, что ораторское искусство создало цивилизацию. Но если Цицерон говорил по преимуществу о самой силе речи как общем свойстве людей в отличие от животных, то Алкуин вспоминает созданный софистами миф о культурном герое, гениальном законодателе, который изобрел и язык. Для Цицерона речь – замена когтям, зубам и сильным ногам: человек слаб телом, но благодаря речи может организовать оборону, построить городские стены, создать инфраструктуру выживания. Софисты и Алкуин считали, что был какой-то великий человек, создавший речь как всеобщий закон.

Софисты доказывали, что культура создана каким-то одним человеком, в основном чтобы обосновать свой релятивизм – значит, любые законы, в том числе нравственные, можно поменять, а нынешний лидер мнений решает все. Софисты мысленно подставляли себя на место этого древнего мудреца. Алкуин мыслит иначе: древнейший мудрец – это как бы лучший друг разума, который на любой призыв разума отвечает речью и потому создает универсальную речь для всего общества. Он отзывчив, он отзывается самой Премудрости, – и его отзыв и обеспечивает социальное единство людей.

Позиция Алкуина была усвоена в культуре: так, в эпоху Возрождения некоторые ученые считали таким древнейшим мудрецом мифического Гермеса Трисмегиста, который считался одновременно богом Гермесом, учителем Моисея и предшественником Платона. Фигура Гермеса Трисмегиста позволяла объединить языческую и христианскую мудрость в едином понятии изначального благочестия. Алкуин наделяет этого первоначального мудреца умением убеждать самых диких людей, говорить и настаивать до тех пор, пока люди не будут перевоспитаны:

Тогда-то некий муж, несомненно великий и премудрый, открыл, какие средства и большие возможности к величайшим делам заложены в душе человека, если бы только извлечь их и усовершенствовать обучением. Он силой убеждения собрал рассеянных в полях и прячущихся в лесных жилищах людей в одно место, объединил и увлек их ко всяческим полезным и почтенным занятиям. Люди сначала шумно противились из-за непривычки, но потом, поддавшись его убеждению и красноречию, стали слушать его очень внимательно и сделались спокойными и тихими из диких и свирепых. И, думается мне, господин мой король, разум безмолвный и лишенный дара речи не мог бы заставить людей внезапно отвратиться от привычного и перейти к иному образу жизни[18].

Согласно Алкуину, риторика проводит слушателей через ряд статусов. Риторико-юридический термин «статус» Алкуин позаимствовал у Гермогена, но распространил не только на судебное, но и на совещательное красноречие. Если слушатели – судьи, то, например, одним «статусом» будет решение вопроса, виновен человек или нет, а другим «статусом» – какое наказание ему назначить. Тем самым риторика встроена в официальные процедуры следствия, судопроизводства и назначения наказания, но также и в официальные процедуры принятия государственно-политических решений. Напомню, что из слова «статус» произошло и название государства в современных европейских языках (state, stato, état…), то есть это такое положение дел, при котором должно быть обеспечено общее благо всех граждан. Статус – это сведение множества частных и разнонаправленных интересов, поддержанных разными речевыми формулами и разными их интерпретациями, к единым представлениям о благе и благоразумии. Без статусов невозможно ни о чем договориться, потому что каждый будет по-своему толковать и сами правила, и исключения из правил:

Если же тяжущиеся стороны согласны относительно поступка, они обращаются к спору об определении; самым названием обвинитель старается преувеличить, а защитник – преуменьшить преступление. Например, как следует называть укравшего священный предмет из частного дома – вором или святотатцем? Защитник стремится назвать его вором, ибо вор должен заплатить четвертной штраф; обвинитель – святотатцем, ибо святотатец платится головой. Этот статус называется статусом определения, ибо здесь следует определить по порядку, кто есть вор и кто святотатец, и посмотреть, под какое определение подпадает укравший священный предмет из частного дома[19].

Здесь статус – это назначение уголовной статьи. Но может быть родовой статус, подведение поступка под какой-то род, после чего наказание, скорее всего, будет снято или пересмотрено. Например, человек украл хлеб, потому что иначе умер бы с голоду. Бесспорно, он совершил преступление. Но ритор скажет, что лучше булочнику лишиться одного каравая хлеба, чем одному человеку умереть с голоду. Смерть человека – большее преступление, чем кража хлеба. То есть судебный вопрос подводится под более высокий род, под вопрос жизнеобеспечения. Итак, статус уголовного дела может меняться в зависимости от того, под какие определения мы его подводим.

Алкуин исходил из того, что ни один закон не может предусмотреть всех случаев. Слово – ненадежный хранитель истины, нужно подводить случаи под более общий род. Алкуин приводит пример с воротами:

О букве и смысле закона спор возникает, когда один ссылается на сами писаные слова, а другой сводит всю речь к тому, что, по его мнению, думал писавший. Например, закон запрещает ночью открывать городские ворота. Некто открывает и впускает в город друзей, дабы, оставшись за воротами, они не были схвачены врагами. Обвинитель упирает только на букву закона, защитник – на смысл: законодатель-де приказывал закрывать ворота от врагов, но не от друзей[20].

Очевидно, что этот спор о смысле закона можно прекратить, только подведя всю ситуацию под более общий род – спасения человеческих жизней. Как и Аристотель, Алкуин полагает, что нужно в судопроизводстве учитывать намерения: не в смысле вычитывать внутренние намерения законодателя и обвиняемого, но понимать, что законодатель всегда хочет наибольшего блага наибольшему числу людей.

Обвиняя человека, надо доказывать поэтому, что человек хотел зла не только жертве, но и наибольшему числу людей. Например, что этот человек был не просто убийцей, но что его правление было тираническим и от него страдало огромное число людей:

Спорный вопрос – это положение, по которому ведется разбирательство дела, как то: «Ты действовал несправедливо», – «Я действовал справедливо». Обоснование, используемое ответчиком, показывает, почему он действовал справедливо. Например, у Ореста, обвиняемого в убийстве матери, нет иной защиты, кроме как сказать: «Я поступил справедливо, ибо она убила моего отца». Судебный разбор – это суть, выводимая из обоснования, например: справедливо ли Орест убил свою мать за то, что она убила его отца? Главный довод – это самое сильное доказательство защитника, например если бы Орест заявил, что отношение матери и к отцу, и к нему, и к государству, и ко всему их роду было таково, что дети ее больше, чем кто-нибудь, должны бы были требовать ее наказания[21].

Как мы видим, у Алкуина судьба каждого отдельного человека связана с благом всех жителей государства. Справедливое судебное решение полезно всем гражданам, а несправедливое решение вредит всем гражданам. Система статусов, в которой «суть выводится из обоснования» и позволяет вводить в действие справедливость. Государство как «статус» (система) и поддерживает все статусы судебного процесса.

Наказание понимается Алкуином не механически, как неизбежное следствие из преступления, но как антинаграда, награда со знаком минус. Как слушатели ритора решают, заслуживает ли человек награды, так же они постановляют, заслуживает ли он наказания. Поэтому в отличие от механического принципа неотвратимости наказания в Новое время, когда, например, согласно Спинозе, «незнание закона не освобождает от ответственности», в системе Алкуина незнание закона может освободить от ответственности, если человек не заслужил наказания, не наработал достаточно на наказание.

Понятно, что если человек не знал, что нельзя воровать, и украл, то он наработал на наказание, потому что он поступил бесчестно помимо знания или незнания, воровать бесчестно вообще. Но если человек, например, не знал, что эта вещь – святыня для человека, имеет особую ценность, то он не наработал на наказание как святотатца, потому что действовал по простому сценарию кражи и может быть наказан как вор. Его намерение учитывается не в смысле чтения в его душе, приписывания ему намерения, но в смысле того, что любой человек стремится к заслугам, а преступник одержим злом и стремится к антизаслугам:

Неведение – это когда обвиняемый отрицает, что что-то знал. Например. «В одном государстве был закон, чтобы никто не приносил в жертву Диане теленка. Моряки, застигнутые бурей на море, дали обет: если они достигнут гавани, которую завидели, то принесут богине этой гавани в жертву теленка. Случилось, что в этой гавани был храм Дианы, той, которой запрещено было жертвовать теленка. Высадившись, моряки заклали теленка, не зная этого закона. Их привлекают к суду». Обвинение: «Вы принесли теленка в жертву богине, которой было запрещено его приносить». Возражение делается в форме уступки. Обоснование: «Мы не знали о запрете». Опровержение: «Однако вы нарушили закон, и потому заслуживаете наказания». Судебный разбор: «Если нарушивший закон не знал о запрете, заслуживает ли он наказания?»[22]

Алкуин развивает учение Аристотеля о преувеличении как главном выразительном средстве оратора. Он различает два преувеличения: эмоциональное и рациональное. Эмоциональное преувеличение имеет эмоцию и своим предметом – оратор очень эмоционально говорит, что его клиент сделал что-то под влиянием эмоций. Рациональное преувеличение имеет предметом разум – оратор подробно и рассудительно объясняет, что его клиент поступил разумно.

В результате оратор не столько воссоздает картину произошедшего, сколько привлекает слушателей на сторону клиента. Он как бы становится лучшим другом клиента, причем более выразительным, прекрасной статуей клиента, привлекательной для всех. Где клиент просто действовал, там оратор будет шуметь и неистовствовать в речи.

В результате признание мастерства оратора, его умения заранее ответить на любые вопросы, распространится на клиента – публика сочтет его безупречным. Или же, в случае обвинения, – сочтет не просто виновным, а заслужившим всех возможных обвинений по делу:

Итак, когда обвинитель говорит, что что-нибудь сделано под действием порыва, он должен преувеличить словами и фразами этот порыв и смятение души и показать, как велика сила любви или как смущает душу гнев или другая страсть, под напором которой, по его словам, совершен поступок, – так, чтобы не показалось странным, что душа в таком смятении дошла до преступления. Это следует также подтвердить примерами прежних поступков, совершенных подобным же образом в подобном же порыве.

Когда же обвинитель говорит, что кто-нибудь содеял что-нибудь не в порыве, но по расчету, тогда он должен показать, к какой выгоде стремился или какого вреда избегал ответчик, – и преувеличить это как можно больше. Если ради славы, истец должен указать то, за какой славой гнался преступник. Если ради власти, денег, дружбы, вражды, то распространиться о них и обо всем прочем, что на пользу дела. А защитник, наоборот, говоря о порыве, должен сказать, что никакого порыва не было, или если и был, то прошел. Он его преуменьшит и представит ничтожным или покажет, что не от таких порывов бывают такие преступления. А подозрения в расчете он опровергнет, если скажет, что в этом действии не было никакой выгоды, или была небольшая, или больше другим, чем ему, или ему не больше, чем другим; или скажет, что ему вреда было больше, чем выгоды, так что не было выгоды, к которой, говорят, он стремился; величину же ее должно сравнить или с вредом, который мог бы случиться, или с опасностью, которая последует[23].

Итак, Алкуин требует учитывать все последствия поступка и считает, что эмоциональная реакция слушателей влияет и на рассмотрение дела, но и вообще на отношение к будущим достижениям и будущим преступлениям. Именно слушатели в конце концов признают заслуженными награды и наказания, они легитимируют государственный строй, тот самый «статус». Поэтому Алкуин достаточно широко разрешает употреблять «аргумент к человеку», переход на личность, потому что такой аргумент способствует утверждению общего статуса, общего представления о граждански порядочных и граждански непорядочных людях:

Так, обвинитель должен будет предать позору прежнюю жизнь ответчика, или его буйные задатки, или его безнравственные наклонности, или порочные его нравы, или жестокие поступки. Следует по возможности выставить на вид, если ответчик ранее был уличен в подобном же преступлении, и каким он был бесчестным, алчным, наглым и жестоким, так что не удивительно, что такой человек пустился на такое преступление. Насколько обвинитель сможет умалить честь и влиятельность ответчика, настолько будет ослаблена сила всей защиты. Если же обвинитель не сможет обвинить ответчика ни в каком прежнем его грехе, тогда следует призывать судей смотреть не на былую славу, а на свежее его злодеяние, ибо раньше не видно было, каков он есть, а теперь это стало явным. Поэтому не нынешнее преступление должно мерить прежней его жизнью, но прежнюю жизнь разоблачать в свете нынешнего преступления.

Достойное место остается и для защиты, ведь часто один щит отражает удары многих вражеских стрел. Прежде всего защитник должен будет, по возможности, показать, что в своей жизни ответчик был очень честным и верным в отношении к государству, родителям, родным, друзьям; уверенно и твердо выставить его хорошие дела, если они того стоят, и заявить, что недостойно чернить отличные дела столь жалким проступком, да и его-то он совершил не из-за алчности или злобы, или предательства, но, скорее, по случайности и неведению или по чьему-то наущению. Следует сказать, что никто не захочет блюсти благо государства, преданность родителям, достойные нравы, если все прежние заслуги любым ничтожным и пустым обвинением можно свести на нет; что очень опасно для лучших мужей, если всякий злодей осмеливается нападать на порядочных людей. Если же прежде за ответчиком были какие-то бесчестные поступки, следует сказать, что он совершил их по неминуемой глупости или по юношеской податливости или же что это наговор по чьей-нибудь зависти или ложному слуху. Если же никакими речами нельзя скрасить его постыдную и бесславную жизнь, тогда следует сказать, что нужно расследовать не жизнь его и нравы, а только преступление, в котором его обвиняют, а поэтому нужно заниматься настоящими, а не прежними поступками[24].

Итак, «аргумент к человеку» допустим, но только если он вписывается в статус оценки поступков, то есть того, какие поступки считаются однозначно порядочными, а какие – однозначно непорядочными. Обвинитель будет доказывать, что преступление человек совершил, потому что всегда делал что-то подобное, защитник – наоборот, что преступление совершено случайно, под чужим давлением.

Такое искусство обвинителя и защитника развивали еще софисты: например, требовалось восхвалить ничтожный предмет вроде блохи, сказав, что все поступки блохи, все ее место в природе, весь ее образ – все безупречно и соответствует цели природы. Но Алкуин вводит новое понятие, понятие «блага государства», то есть общего отношения людей к происходящему. Не во благо государства будет отпустить преступника безнаказанным, но и не во благо государства будет осудить человека, один раз оступившегося.

Обвинитель и защитник просто по-разному видят последовательность событий, приведших к преступлению, но благо государства понимают одинаково, в соответствии со «статусом» общего блага как примерного, образцового, служащего всем примером. Общее благо – это справедливость, как бы объясняющая всем, как надо быть справедливым. Оратор объясняет другое – что случилось в истории. Алкуин предельно сблизил ораторское искусство с историей и литературой.

6

Разговорчивый мистик

Михаил Пселл

Михаил Пселл (1018–1078) – вероятно, самый выдающийся интеллектуал Византии. Обычно Византию представляют как неподвижную монархию с чинными церемониями, но на самом деле это не так. В Ромее, как называли свою страну средневековые греки, сохранялись все институты Римской империи: римское право, чиновничий аппарат, механизмы борьбы за власть, правила взаимодействия государственных и коммерческих структур. По частоте переворотов Византия не уступает поздней Римской империи, технически Византия была оснащена лучше средневековых королевств, а развитое уголовное, гражданское и коммерческое право требовало большого числа ораторов.

Этих ораторов воспитывали в особых учебных заведениях, воспитатели их именовались часто «философами», знатоками вершин всех наук, а выступления ораторов звались «театром», то есть публичным зрелищем. Византийские императоры имели право последнего слова во всех церковных и гражданских спорах, но и они были не прочь посмотреть «театр» и выяснить для себя, кто же прав и почему. Михаил Пселл имел много придворных званий, был воспитателем наследников престола, но вошел в историю как «ипат философов», то есть консул над учеными, человек, способный написать учебники по всем наукам, от юриспруденции до математики.

Начинал Михаил Пселл как юрист, местный судья, но, продвигаясь все выше по служебной лестнице, осваивал все больше наук. При этом он всегда оставался философом: например, при изложении математики его интересовали не столько задачи, сколько свойства чисел, почему 2+2 = 2×2, а с другими числами такого равенства не получается. В логике его больше волновали свойства высказываний, а не правила построения завершенных суждений: так, в придуманной им схеме «логический квадрат», вошедшей во все современные учебники логики (часто без указания автора), Пселл различил противоположность и противоречие. Так, высказывания «в этой комнате все кошки черные» и «в этой комнате все кошки белые» противоположны, а высказывания «в этой комнате все кошки черные» и «в этой комнате есть хотя бы одна белая кошка» противоречат друг другу.

Противоречие – это не отрицание, а повод уточнить положение дел, еще раз пересчитать и осмотреть кошек в комнате. Так мысль Пселла двигалась всегда: он требовал не идти все дальше в суждениях любой ценой, а останавливаться, проверять, внимательно смотреть на свойства вещей. Как теоретик риторики он настаивал на том же: внимание к стилю речи должно быть больше, чем к эффектам речи.

Михаил Пселл создал богословскую сис-тему, объединяющую учение отцов Церкви и неоплатонизм. Согласно Пселлу, мир устроен разумно, но идеи существуют не отдельно от вещей, а входят в вещи, влияя на них и по-разному варьируя их форму, давая им созреть, достичь совершенства и по-настоящему развернуться в бытии. Первородный грех исказил целеполагание человека, так что человек вместо вечности стал попадать в бесформенную смерть. Жертва Христа и есть идеальная форма – добровольная смерть, божественная чистота начального замысла, кротость и полное подчинение вышней воле – таковы составляющие Богочеловечества. Поэтому спасение для Пселла – не просто волевое решение, но определенный стиль существования, где замысел продуман, где воля не отклоняется от своей цели, где человеческое страдание и страх не отменяются, но преодолеваются торжественной последовательностью событий, движением к преображенному миру.

Учебник «Обзор риторических идей» у Пселла занял всего несколько страниц. «Идеей» он, вслед Гермогену, называет некоторый общий вид речи, ее внешний вид, ее ухоженный стиль, по которому мы узнаем, что это речь окультуренная, преображенная. Так, например, идеей будет «ясность»: неясную речь никто не признает ни мудрой, ни искусной:

Ясность делится на два подвида, на чистоту и точность. Чистая речь имеет мысли, общие для всех, не содержащие в себе ничего глубокого, ее метод – голое изложение событий без каких-либо внешних добавлений, слова ее не отобранные, а общие для всех. <…> Точная речь имеет мысли упорядоченные, свое рассуждение она ведет от начала и предначертывает его дальнейший ход и результат. Метод точной речи состоит в том, чтобы располагать вещи естественно, ее фигуры – это собирание, перечисление (…)[25]

Мы бы сказали, что чистая речь – это чистая фактография, хронология, вроде наших таймлайнов или соотносительных таблиц. А точная речь – это то, что мы называем полнотой обзора, когда точность определяется тем, что мы учли все мелочи и все нюансы. Для столь полного обзора надо, действительно, начать с самого начала, а потом показывать, как появлялись детали, не подразумевавшиеся начальной картиной. Тогда мы дадим точное описание предмета.

Смешение чистой и точной речи иногда бывает, когда в инструкции слишком кратко объясняют, как собирать какой-то прибор, вроде «закрепите все выступающие детали на верхней крышке»: так что только посвященные мастера знают, как это сделать. Пселл предостерегает от этого смешения, которое в юридической области может оказаться роковым, когда «нарушением порядка» могут назвать и государственный переворот (в духе чистой речи), и малейший проступок (в духе точной речи).

Пселл не ограничивается описанием свойств величавой речи. Величавость бывает различной, и он выделяет в ней разные виды, например:

Суровая речь заключает в себе мысли, направленные против высших лиц, когда обличителями выступают низшие. Ее метод состоит в том, чтобы делать это открыто, словами она пользуется стершимися, которые сами по себе сухи. Фигуры в суровой речи – это повеление и укоризненный вопрос…

В стремительной речи бывают мысли порицающие, обличающие людей низших. Ее метод – говорить открыто, ее словарный состав допускает нужное для дела словотворчество. <…>

Блистательная речь содержит в себе мысли, которые вселяют в ритора храбрость или, вернее, в которых он проявляет свою храбрость. Метод блистательной речи состоит в том, чтобы не колебаться и о славных вещах говорить с большим блеском. Слова в ней торжественны, фигуры – отрицание, бессоюзие, причастные обороты, оторванность слов друг от друга и удлиненность колонов [частей периода], остальное же все совпадает с торжественной речью[26].

Итак, «методом» Пселл здесь называет поведение оратора: именно оно, а не содержание речи должно впечатлить публику. Это напоминает, как часто в истории театра было важно не какую пьесу ставят, а насколько смело она «звучит» в данном социально-политическом контексте. Для Пселла разные типы речи позволяют по-разному играть пьесу государственной жизни, давая слово и сильным, и слабым.

Просто красивая речь, в отличие от величавой, не имеет метода – это текучая речь, которая как будто возникает сама по себе, сама приходя на уста оратора. В ней в меру новых слов, в меру анализа, в меру синтеза.

Некоторые виды речи, которые выделяет Пселл, превращают судебный процесс в род театра. Мы легко увидим в горячей речи речь обвиняемого, в правдивой – речь прокурора, а в тяжелой – речь адвоката:

Не делится на подвиды и горячая речь. Особых, только ей свойственных мыслей она не имеет, метод ее состоит в том, чтобы пользоваться быстрыми антитезами. Ее фигуры – это прерывание речи вводными замечаниями, причастные обороты, бессоюзие, перечисление имен, перемены конструкции в мелких отрезках, негладкие сплетения…

Правдивая речь тоже неделима. Мысли в ней простые и пристойные. Метод – досада и другие страсти, пользование ими без предварительного пре-дупреждения и непоследовательность в страстях. Слова в ней суровы. Ее фигуры – это стремительность в жалобах и в изложении основного содержания, а также обращение сначала к одному лицу, затем к другому, утверждение уже высказанной мысли. <…> Жалобы в ней должны быть просты.

Тяжелая речь – это такая речь, которую нельзя рассматривать саму по себе и которая состоит из простоты, пристойности и чего-то еще, что свойственно другим чертам характера. Мысли в ней – порицающие, метод – ирония, фигура – сомнение в том, что считается признанным[27].

Таким образом, для Пселла важен не предмет речи, а ситуация, в которой речь говорится и которую речь сама создает. Но есть речи, предназначенные не для суда и не для «театра», изображающего суд, но, например, для научных книг. Такие книги должны быть написаны просто, хотя термины бывают в них своеобразные, когда, например, социальная терминология переносится в биологию:

Простота – одна из «идей», выражающих в речи характер. Мысли в ней те, которые свойственны откровенным характерам и касаются бессловесных животных и растений. Методы те же, что и в чистой речи, а также плеонастическое [избыточное] упоминание частностей. Слова своеобразные, например «братствовать». Фигуры и колоны те же, что и в чистой речи. Сочетание очень простое и свободное, клаузула стойкая[28].

А вот для художественной прозы нужна сладостная речь. В ней всегда есть намерение – в романе же мы смотрим не только как герой поступил, но и почему герой так поступил. Пселл сближает роман с чистой речью, то есть с фактологией: роман для него отличается от фактов только наличием открытых мотиваций героев, или наличием Фортуны или Фатума, некоторых безличных сил со своим намерением. А вот остроумная речь напомнит нам модернистскую прозу, где описываются привычные сцены, но необычными словами, чтобы мы посмотрели на привычное вокруг нас непривычным взглядом:

Сладостная речь вычленяется из простой. Мысли в ней «мифические», близкие к мифам, услаждающие наши чувства, такие, в которых к непреднамеренным вещам добавляется еще и намерение. Методы те же, что и в чистой речи, слова простые, чаще всего поэтические, фигуры те же, что в чистой речи. <…> Из простой речи вычленяется и речь остроумная. Мысли в ней умышленно глубокие и такие, когда слово обозначает общеизвестную мысль, но само в этом смысле не употребляется обычно…[29]

Наконец, Пселл выделяет пристойную речь – речь скромности, и мощную речь – речь самоуверенности. Здесь мы уже не в суде, а в чем-то вроде бытовой драмы или комедии, где есть скромные люди, а есть люди, преувеличивающие свое значение. Это типичные амплуа актеров: скромный и застенчивый – с одной стороны, рекламирующий себя хвастун – с другой. Вспомним «белого клоуна» и «рыжего клоуна» в цирке, или Пьеро и Арлекина в комедиа дель арте. Эти два типажа дожили до наших дней, а Пселл вручил им метод последовательной риторической работы:

Из речи, выражающей характер, вычленяется речь «пристойная». Мысли в ней такие, когда кто-то себя добровольно умаляет, а противника возвышает в чем-то. Ее метод – не говорить запальчиво против врага, а остальное в ней то же, что в чистой и простой речи.

Мощная речь не делится на подвиды. Мысли в ней парадоксальные, глубокие, не терпящие возражений и вообще те, которыми создается величие. Метод ее тот, который подходит для подобных мыслей и создает величие. В речи действительно, а не только по видимости мощной, пригодны бывают мысли простые и выражающие характер. Слова в мощной речи веские, отточенные. В подлинной, а не кажущейся мощной речи слова бывают простые и выражающие характер. Ведь речь лишь по видимости, а не на самом деле мощная главную свою силу имеет в словах[30].

Итак, Пселл был другом истины, но и другом театра. Суд для него становился театром, но и в театре риторического училища разыгрывались возможные и будущие судебные процессы. Для Пселла не существовало коллизии, жизнь ли подражает искусству, или искусство подражает жизни. Судебные прения подражают риторическим моделям, а риторические модели черпают свою мощь из действительного хода судебного процесса. Задача ритора – научить своих учеников быть лучшими актерами как отдельных театров, таких как судебный процесс, политическая полемика или богословский диспут, так и большого театра всей жизни Византии.

7

Творец народного красноречия

Данте Алигьери

Данте Алигьери (1265–1321) – великий итальянский поэт, политик и богослов, конечно, больше всего известен своим поэтическим сочинением «Комедия», к названию которого его последователь Джованни Боккаччо добавил эпитет «Божественная». Это было по-настоящему авангардное творение своего времени – говорить о посмертной судьбе людей самых разных эпох, в том числе ныне живущих; показывать загробный мир как один огромный план бытия и план понимания, по сравнению с которым земное существование выглядит лишь подготовительной школой – это было невероятно на фоне даже самых невероятных средневековых видений. Обычно все помнят гротескные образы адских мук; но как стремительное рассуждение, охватывающее различные явления внутренней жизни человека, «Комедия» не ослабевает, а только усиливается по мере движения сюжета к вечному счастью. Просто от отдельных картинок и примеров мы переходим к большой сложно устроенной карте, к ускоренному поиску по ней, все более светлому, – одним словом, к переживанию того, что нам подскажет душа, даже если мы прежде с ней не особо любили говорить[31].

Изгнанный из-за политического соперничества из родной Флоренции под страхом казни, Данте писал не только главное свое поэтическое произведение, но и трактаты, которые должны были стать введением в современную политику. Один из них парадоксально называется «О народном красноречии», создавался он в 1303–1305 годах, вскоре после изгнания, но остался незавершенным. В самом названии был вызов: народная речь всегда считается слишком практичной и плохо организованной; ее могут назвать меткой, вспоминая поговорки или обобщающие образы, но не назовут красноречивой. Красноречие – удел профессионалов в суде или государственном управлении. Но Данте имел в виду, что в конце концов все люди способны к суждению, способны распознавать добро и зло и могут объяснить самим себе, в чем они были неправы. Значит, все люди рассудительны и красноречивы. Пусть даже это не какая-то большая речь о множестве дел, но разговор с собой – это разговор вполне разговор оратора, призыв к самому себе измениться и стать лучше.

Согласно Данте, все люди от природы склонны быть красноречивыми, даже женщины и дети, в его времена не читавшие ни одной книги. Так происходит просто потому, что даже человек, не умеющий читать и писать, все равно уже вовлечен в диалог. Книгой для него становится речь матери или кормилицы, следующими книгами – разговоры с друзьями. Если человек выучится грамоте, то он просто узнает, что друзей у него много, и посредством книг сможет общаться с умершими. Книги не сделают человека намного красноречивее, просто невидимых друзей у него, а значит и таланта станет больше. Но книжная речь требует усидчивости, а Данте требует смелости больше, чем усидчивости, а смела устная речь, причем смелости надо учиться с детства. Данте впервые говорит о том, что родная речь – это не просто естественный навык, а это ценность, это особый опыт любви и дружбы, особый опыт благородной рыцарской смелости, доступный даже ребенку:

Так как нам не известно, чтобы кто-нибудь раньше нас излагал учение о народном красноречии, а таковое именно красноречие, мы видим, совершенно необходимо всем, потому что им стремятся овладеть не только мужчины, но даже женщины и дети, поскольку оно им по природе доступно, то, желая как-нибудь просветить рассудок тех, кто, точно слепцы, бродят по улицам, постоянно принимая то, что спереди, за то, что сзади, мы, по внушению Слова с небес, попытаемся помочь речи простых людей, не только черпая для столь объемистого сосуда воду нашего ума, но смешивая лучшее из полученного им или заимствованного у других, дабы могли мы отсюда напоить жаждущих сладчайшим медвяным питьем. Но потому, что всякое учение надо не только показать, но и раскрыть его предмет, чтобы стало известно, чем оно занимается, мы заявляем, сразу приступая к делу, что народной речью называем ту, к какой приучаются младенцы от тех, кто при них находится, как только начинают они разбираться в словах; или, короче говоря, народной речью мы считаем ту, какую воспринимаем, подражая кормилице без всякой указки. Есть затем у нас и вторичная речь, которую римляне называли грамотной. Такая вот вторичная речь имеется и у греков, да и у других народов, но не у всех; навыка в этой речи достигают немногие, потому что мы ее выравниваем и обучаемся ей со временем и при усидчивости. Знатнее же из этих двух речей народная; и потому, что она первая входит в употребление у рода человеческого, и потому, что таковою пользуется весь мир, при всем ее различии по выговорам и словам, и потому, что она для нас естественная, тогда как вторичная речь, скорее, искусственная. Об этой знатнейшей речи мы и намерены рассуждать[32].

Народный язык, простой, на котором говорит любая мама или няня, – это для Данте и самый благородный язык. Это не просто благородство рабочих профессий или уважение к человеку труда, о котором мы знаем из лозунгов советского времени. Просто для Данте каждый человек в душе аристократ. Каждый человек хочет добра другому человеку, хочет быть вместе с другими людьми, умеет влюбляться, помогать, дружить. То, что много вокруг жадных и злых людей, просто доказывает искажение первичного благородства в низких исторических обстоятельствах, которым некоторые люди по малодушию поддаются.

Но как раз развитие народного красноречия для Данте – это главный способ преодолеть историческое унижение, стать благородным «без всякой указки». Где люди начинают друг другу указывать, что и как делать, следить друг за другом и доносить друг на друга, там социальная жизнь быстро портится. А подвиг совершается без указки. Честным, щедрым, великодушным человек становится без указки. Родной язык, с его великодушием смыслов, с размаху открывающий ребенку весь мир, – главная порука нового всенародного аристократизма.

Далее Данте пишет, что речью обладает только человек. Ангелы просто отражаются в зеркалах чистоты друг друга, бесы лишь повторяют то, что уже знают о себе, животные подражают чужим голосам, а Валаамова ослица выступает ситуативным музыкальным инструментом одного из ангелов. А вот люди все разные: мы все мыслим немного по-разному, поэтому не можем в большинстве случаев понимать друг друга с полуслова. Речь – это чудесный универсальный инструмент, позволяющий вести диалог. Речь – это первый гражданский институт, предшествующий морали, праву и системе государственного управления, она заставляет всех людей с уважением относиться друг к другу и спрашивать совета в сложных обстоятельствах.

Более того, согласно Данте, родной язык заключает в себе знание о Боге как высшем принципе всего существующего. Так, первым словом Адама было эмоциональное восклицание «Эль», что-то вроде радостного «ла-ла», первого детского лепета. Но «Эль» – это и библейское имя Бога. Тем самым, Адам был первым образцовым ритором в первом же своем выступлении: сказав всего лишь слово в один слог, он произнес целую красноречивую речь о том, что Бог благ, что от Бога всякое благо и всякая радость и всякая радость спасительна. Если бы не эгоистическая речь змия-дьявола, с ее подменой понятий и уродством, то Адам продолжал бы свои все более красноречивые и совершенные выступления и стал бы величайшим оратором-богословом:

Итак, на основе разума мы веруем, что речь сначала была дарована Адаму, тотчас по воплощении его Творцом. А относительно того, какое слово прежде всего произнес первый заговоривший, я не колеблясь скажу, что это слово значило Бог, то есть Эль, либо в виде вопроса, либо в виде ответа. Нелепо и явно противно разуму полагать, что человеком было названо что-либо раньше, чем Бог, потому что Им и по Его образу и подобию был сотворен человек. Ибо, как после грехопадения рода человеческого речь каждого человека стала начинаться с «увы», так, разумеется, появившийся до этого начал с радости; а так как никакой радости нет вне Бога, то вся она в Боге и Сам Бог есть всецело радость; из этого следует, что первый заговоривший сперва и прежде всего сказал «Бог». Отсюда, раз выше мы говорим, что первый человек начал свою речь с ответа, возникает и такой вопрос: был ли это ответ Богу; ибо если Богу, то Он, очевидно, оказался бы говорившим, что, видимо, противоречит высказанному выше. На это, однако, мы говорим, что вполне возможно было ответить на вопрос Бога и не следует из этого, что Бог говорил посредством того, что мы называем речью. Ибо кто же сомневается, что все существующее склоняется пред волею Бога, Коим все и создано, Коим сохраняется, Коим также все управляется? Следовательно, раз властью низшей природы, служительницей и творением Бога, движется воздух с такими мощными изменениями, что гремит громом, сверкает молнией, изливается водой, сыплет снегом, мечет градом, то не подвигнется ли он властью Бога к звучанию некими словами, коль разделяет их Тот, Кто разделил и большее? Разве не так? Итак, мы уверены, что и на это, и на другое дан достаточный ответ[33].

Адам для Данте – образцовый аристократ, он создает искусство для искусства, он исполнен достоинства, хотя нет еще других людей, которые бы его слушали. Согласно Данте, достоинство человека состоит в том, чтобы быть услышанным. Слышать могут и животные, они любят обращенную к ним ласковую речь. Но если человек услышан, то он возведен в достоинство, его ценят, его чтут, без него уже не мыслят жизни. Быть услышанным – это и быть награжденным достоинством:

Полагая же не без разумных оснований как по низшим, так и по высшим явлениям, что первый человек прежде всего обратил речь к Самому Богу, мы разумеем, что он, сначала заговорив сам, затем незамедлительно продолжал говорить, будучи вдохновлен одухотворяющей Добродетелью. Ибо мы полагаем, что человеку более человечно быть услышанным, чем слушать, лишь бы его слушали и он слушал как человек. Следовательно, если Тот, Кто есть Творец, и Начало совершенства, и Любовь, исполнил Своим дуновением первого из нас всяческого совершенства, мы ясно понимаем, что благороднейшее живое существо не прежде начало слышать, чем было услышанным. Если же кто-нибудь, возражая нам, укажет, что нецелесообразно было ему говорить, так как он был пока единственным человеком, а Бог без слов постигает все наши тайны даже раньше нас, то мы с должным при суждении о вечной воле благоговением говорим, что, пусть даже Бог ведал или, вернее, предведал (а это для Бога одно и то же) помыслы говорящего вне его речи, Он позволил, однако, и ему говорить, дабы в изъяснении столь великого дарования прославился и Сам благостно одаривший. И отсюда мы можем вполне определить то место, где впервые раздалась речь; ибо если человек был одухотворен вне рая, то вне его, если же в нем, то, несомненно, в нем и было место первой речи[34].

Данте изобразил Адама райским оратором, для которого рай – самый подходящий театр для публичных выступлений. После грехопадения этот театр опустел и разорился, а после Вавилона люди разошлись по разным странам, плотники не понимали каменщиков, и в результате образовались разные народы, каждый со своим родным языком. Даже в одной Италии есть три основных диалекта и не меньше четырнадцати наречий. Вернуться к латыни в качестве общего языка Италии уже невозможно – родные языки у итальянцев другие, а каждый язык и диалект имеет свои преимущества и недостатки. Какой-то очень певуч, какой-то краток и точен – но ни один из диалектов тоже не может притязать на звание общего итальянского языка.

Поэтому Данте говорит, что нужен гениальный поэт-оратор, который синтезирует итальянские диалекты, отобрав из каждого нужные речевые жанры. Из одного диалекта он возьмет стихосложение, умение создавать сладостные песни, лучшие, чем в других итальянских диалектах, из другого – умение говорить кратко и точно. Но и поэзия, и проза, и практическая речь – все должно быть подчинено придворным нуждам. Необходимо, чтобы стихи воспевали самых благородных королей, чтобы законы служили справедливости, подаваемой свыше, чтобы диалоги воспитывали придворных, которые научат благородству и верности всех остальных людей.

Итак, основная идея трактата Данте – виртуальный двор. В Италии нет единой монархии, но придворный язык создаст такой виртуальный двор, невидимое сообщество благородных людей, раскрывших все возможности народного языка и тем самым воспитавших итальянскую нацию:

Несколько отшелушив местные итальянские наречия и произведя сравнение между оставшимися в сите, отберем поскорее более почтенные и почетные. И первым делом обследуем сицилийские особенности; ибо сицилийская народная речь явно притязает на преимущественную перед другими честь, потому что всякое стихотворение, сочиняемое итальянцами, именуется сицилийским и потому что многие тамошние мастера пели возвышенно… Но эта слава Тринакрийской земли, если правильно усмотреть, на что она направлена, осталась, очевидно, лишь на поношение итальянских государей, которые поступают в своей гордыне не как герои, а как простолюдины. Действительно, славные герои – цезарь Фредерик и высокородный сын его Манфред, являвшие благородство и прямодушие, пока позволяла судьба, поступали человечно и презирали невежество. Поэтому, благородные сердцем и одаренные свыше, они так стремились приблизиться к величию могущественных государей, что в их время все, чего добивались выдающиеся италийские умы, прежде всего появлялось при дворе этих великих венценосцев; а так как царственным престолом была Сицилия, то и получалось, что все обнародованное нашими предшественниками на народной речи стало называться сицилийским; того же держимся и мы, и наши потомки не в силах будут это изменить[35].

В Италии достаточно благородных поэтов и правителей, но из-за отсутствия общего языка их слава мало кому известна, потому что есть завистливые поэты и потому что есть государи, которые поступают как простолюдины, думая только о практической пользе, а не о красоте слов и поступков. А настоящие правители прямодушны, у них что на языке, то и на уме, и, сказав слово «любовь» или «дружба» на родном языке, они и поступают соответствующим образом. Сицилийские правители привыкли, что при их дворе воспевают любовь: значит, риторика сицилийского двора обязательно должна быть принята всей Италией для создания народно-благородного языка.

Народный язык – не то же самое, что культурный язык. Например, жители Болоньи, первого университетского города в Италии, гордились своей культурой, своим языком, который правилен, выразителен, лишен излишеств. Но для Данте эта культура – признак городского языка, но не народного. Ведь слишком сильный лоск цивилизации мешает поэзии прорваться прямо к душам людей. Поэтам из Болоньи, которых любят не только в крупных городах, но и в селах, приходится обращаться к более мелодичным диалектам:

Следовательно, если болонцы берут, как сказано, и оттуда и отсюда, разумно полагать, что их речь путем смешения противоположностей, как упомянуто, остается уравновешенной до похвальной приятности; это, по нашему суждению, несомненно, так и есть. Поэтому, если ставящие их выше по народной речи имеют в виду при таком сравнении только городские говоры италийцев, мы охотно с ними соглашаемся; если же они считают болонскую народную речь предпочтительной безусловно, мы с ними расходимся и не согласны. Ведь она не та, что мы называем придворной и блистательной; потому что, если она была бы таковой, ни великий Гвидо Гвиницелли, ни Гвидо Гизильери, ни Фабруццо, ни Онесто, ни другие стихотворцы Болоньи не отклонялись бы от собственного наречия; а они были блестящими мастерами и отлично разбирались в народной речи[36].

Данте сравнивает искомый язык с пантерой (символ единства в пестром разнообразии), которую трудно поймать, но которая точно существует. В Италии нет ни единой монархии, ни единого диалекта. Но в ней есть особое чувство благородства, которое позволяет говорить, что народно-благородно-придворный язык уже виртуально существует. Данте вспоминает философско-грамматическое учение о субъекте (подлежащем) и предикате (сказуемом): в искомом народном языке субъектом является любой благородный оратор, говорящий просто и прямо, а предикатом – социальный институт, например правосудие или принятие решений лучшими людьми при дворе. Люди уже знают, что такое хорошо и что такое плохо, и имеют знакомые обычаи, умеют знакомиться и дружить. Нужны только благородные ораторы – и тогда вся Италия заговорит на честном и благородном языке:

После охоты в лесных нагорьях и пастбищах Италии и не отыскав пантеры, которую выслеживали мы, стараясь ее найти, проследим ее более разумно, дабы ту, которую мы чуем всюду, но которая нигде не показывается, изловить, хорошенько опутав тенетами. Итак, взявшись снова за свои охотничьи снаряды, мы утверждаем, что во всяком роде вещей должна быть единица, по которой мы равняем и оцениваем определенного рода вещи и от которой мы отмериваем и все остальное; так же как при вычислении все вычисляется по единице и называется большим или меньшим в зависимости от того, насколько отстоит от единицы или к ней приближается; и как все цвета измеряются по белому и называются более или менее видными в зависимости от того, ближе или дальше отстоят от белого. И подобно тому, как мы судим о предметах, смотря по их количеству и качеству, можно, полагаем, судить о любом из предикатов, да и о субстанции: то есть всякий предмет измерим в своем роде по тому, что является в данном роде простейшим. В силу этого в наших поступках, поскольку они разделяются на виды, следует находить тот признак, по какому их и надо измерять. Действительно, поскольку мы поступаем просто как люди, у нас имеется для этого добродетель (в общем смысле этого слова); ибо по ней мы судим, хорош или плох человек; поскольку мы поступаем как граждане, у нас имеется закон, по которому определяют хорошего и дурного гражданина; поскольку мы поступаем как италийцы, у нас имеются известные простейшие признаки и обычаев, и одежды, и речи, по которым измеряются и оцениваются поступки италийцев. А наиболее благородные из поступков италийцев не составляют собственности никакого отдельного города Италии, а принадлежат им всем вместе: тут вот и можно теперь различить ту народную речь, за какой мы начали охотиться и которая ощутима в любом городе и ни в одном из них не залегает. Она может, однако, быть ощутимее в одном больше, чем в другом, подобно наипростейшей субстанции – Богу: ощутимой в человеке более, чем в животном; в животном более, чем в растении; в растении более, чем в минерале; в минерале более, чем в элементе; в огне – чем в земле; и простейшее количество – единица более ощутима в числе нечетном, чем в четном; и простейший цвет – белый более ощутим в светло-желтом, чем в зеленом. Итак, найдя то, что мы отыскивали, мы утверждаем, что в Италии есть блистательная, осевая, придворная и правильная народная речь, составляющая собственность каждого и ни одного в отдельности италийского города, по которой все городские речи италийцев измеряются, оцениваются и равняются[37].

Итак, благородная высокая речь для всей Италии уже существует, но не как предмет бытового опыта, а как субъект и критерий оценки всякого частного речевого опыта. Все мы стремимся сказать что-то более прямо, с чувством; постоянно лукавить и юлить нам надоедает. Придворная речь совпадает тогда с родной речью: мы оказываемся окликнуты нашими родными, близкими, соотечественниками и разговариваем с ними на их привычном языке, в соответствии с привычными обычаями. Но мы же, будучи окликнуты, вспоминаем свое начальное благородство, прямоту и отвагу, когда перед нами как в детстве открыт весь мир. Мы встречаемся с собой, оказываемся в родном языке как у себя дома и превращаем этот дом в настоящий королевский двор. Тогда наша речь отражает не наши капризы и пристрастия, но социальный пафос, она становится всецело социальной, направленной на общее благо. Каждый должен стать оратором, чтобы не осталось в общении людей ни одного неразумного диалога.

8

Гуманист, влюбленный в латынь

Лоренцо Валла

Лоренцо Валла (1407–1457) – итальянский гуманист, исследователь и издатель античных литературных памятников. Прежде всего он знаменит тем, что впервые заметил изменения языка во времени. До него гуманисты делили латинское красноречие и вообще латинский язык только на две формы: правильную классическую форму и испорченную «варварскую» средневековую. Восстановить классическое красноречие для них и означало восстановить гражданские институты и все величие древнеримской цивилизации. Тогда как Валла заметил, что язык меняется во времени и отдельные слова или выражения принадлежат только какому-то периоду истории, по ним можно датировать памятники. Это было очень важное открытие: оказалось, что язык никогда не содержит в себе полноты выразительных средств: что-то в нем умирает, а что-то вдруг рождается.

Валла был первым гуманистом, поставившим под сомнение непогрешимость Цицерона как учителя риторики. Для многих гуманистов и до, и после него Цицерон был непререкаем – писать как Цицерон и значило быть настоящим римлянином, человеком, исполненным достоинства, настоящим человеком Возрождения. Но Валла предпочел Цицерону более позднего систематизатора красноречия Квинтилиана. Если для Цицерона в центре красноречия была сентенция, ловкая и остроумная формула, сногсшибательное заявление, которому невозможно противостоять, то Квинтилиан критиковал и излишнее остроумие, и обилие броских сентенций. Он поддерживал другие сентенции, парадоксальные, взятые из литературы и имеющие моральный смысл.

Можно сказать, что Цицерон был «человеком эпоса», для которого фраза должна бить не в бровь, а в глаз, а Квинтилиан, живший веком позже него, – «человеком романа», любившим парадоксальное развитие сюжета, некоторую неоднозначность, но при этом и множество моральных выводов. Квинтилиан был известен и как педагог: он считал, что ораторов надо воспитывать с самых юных лет, обучая грамоте в раннем детстве, давая хорошие книги, заставляя учить стихи наизусть и состязаться в импровизированных речах. Одним словом, Квинтилиан хотел, чтобы и трепет юности, и умудренный скептицизм зрелости, а не только перипетии жесткой политической борьбы входили в ораторское искусство.

Кого еще Валла откровенно не любил – это Аристотеля, за его искусственные слова: зачем говорить вслед за ним такое абстрактное слово как «сущность», которое непонятно что значит, когда в латыни есть выразительное слово «субстанция», подлежащее, подставка, основание речи о какой-то вещи – это слово объединяет риторику и философию для целей познания, а не разъединяет их. Аристотель отдельно говорит о вещах, а отдельно – о логических или нравственных законах, тогда как лучше это все объединить: например, изображая «скупость» не только как свойство человека, но и как исчислимую сумму действий, которая и делает человека скупым или освобождает от скупости. Валла пытался усматривать позитивную динамику даже в пороках[38].

Трактат Лоренцо Валлы «Элеганции» посвящен, как ясно из названия, отборному красноречию: латинское слово «элегантный» означает не «изысканный, минималистический и тонкий», как у нас, а отборный – элегантная речь поэтому может быть и полновесной, и обильно украшенной. В этом трактате он указывает на главное преимущество латинского языка – им оказывается не точность, а привлекательность. Латинский язык столь же сладостен, как мед, столь же питателен, как хлеб, столь же весел, как вино. Поэтому даже народы, страдавшие от римского ига, считали за честь учить латинский язык как радующий, сразу придающий совершенную форму мысли:

Всякий раз, как я мысленно сравниваю деяния наших предков и чужеземных царей и народов, мне представляется, что наши соотечественники превзошли всех остальных мощью не только своей державы, но и своего языка. Персы, мидяне, ассирийцы, греки и великое множество других народов завладели огромными землями, а державы некоторых из них, хоть и не столь мощные, как римская, существовали, как известно, значительно дольше. Но никто из них не обогатил и не развил свой язык так, как сделали это мы, которые, не говоря уже о той части Италии, что называлась некогда Великой Грецией, не говоря о Сицилии, которая тоже была греческой, не говоря обо всей Италии, чуть ли не на всем Западе и в немалой части Севера и Африки превратили язык Рима, называемый также и латинским (от Лация, где находится Рим), за короткое время в знаменитый, я бы сказал, царящий над остальными. Что же касается провинций, то здесь язык наш послужил людям неким прекрасным семенем для будущей нивы: деяние поистине много более достославное и более прекрасное, чем преумножение самой мощи державы. Ведь те, кто преумножает мощь державы, вознаграждаются великими почестями, провозглашаются императорами, те же, кто оказывает какую-либо помощь людям, удостаиваются не земной, а божественной славы, ибо они помышляют не только о величии и славе своего города, но о пользе и благе человечества. Если Цереру причислили к богам за то, что она открыла людям злаки, Либера – за то, что он открыл вино, Минерву – за то, что она создала оливковое дерево, множество других – за какие-нибудь иные благодеяния такого же рода, неужто же меньшей заслугой должно почитаться дарование народам латинского языка, этого замечательного и поистине божественного злака, дающего пищу не телу, а душе?[39]

Не какой-то отдельный законодатель, а сам латинский язык оказывается культурным героем. Он настоящий субъект, он несет людям цивилизацию. И он почти что божество, потому что пережил императоров, потому что содержит в себе мысль о прошлом, настоящем и будущем, мысль о самом человечестве как таковом и всей судьбе всех народов. Латинский язык – и лучший историк, и лучший пророк, и лучший законодатель:

Ведь именно он научил все племена и народы тем искусствам, которые зовутся свободными, он научил наилучшим законам, он открыл людям путь ко всей мудрости, он, наконец, дал нам возможность более не зваться варварами. Так кто же, оценивая вещи по справедливости, не предпочел бы тех, кто чтит святыни науки, стяжавшим славу страшными войнами? Этих последних мы назвали бы людьми царственными, тех же – поистине божественными, ибо они подобны не людям, преумножившим лишь славу государства и величие римского народа, но богам, преумножающим блага всей земли: тем более что те, кто принимал наше владычество, полагали, что теряют свое собственное и, что еще горше, – теряют свободу и, пожалуй, не без основания; но они же понимали, что латинская речь не умаляет силу их собственной, а наоборот – придает ей новые силы, подобно тому как изобретение вина не помешало употреблению воды, изобретение шелка – употреблению льняных и шерстяных тканей, а золото не вытеснило все остальные металлы, но лишь увеличило блага. И подобно тому как бриллиант, оправленный в золото, не портит, а украшает кольцо, так и наша речь, соединившись с местной речью других народов, придала ей блеск, а не отняла его. И господство это было приобретено не оружием, кровью и войной, а добром, любовью и согласием[40].

Итак, знатоки латыни – это боги, это организаторы всего цивилизационного развития. Триумф латыни не мешает расцвету других языков или красноречию на других языках. Просто другие языки практичнее, ближе к быту; они как железо в сравнении с золотом. Они связаны с ремеслами – здесь Валла продолжает мысль Данте, согласно которому Вавилонская башня разделила языки по ремеслам, и один язык от каменщиков, другой – от плотников. Только для Данте латынь не имела преимуществ перед итальянским, тогда как для Валлы латинский язык – универсальная ценность человечества, вместилище всех достижений мировой истории, всех моральных и воспитательных уроков. На других языках меньше создано педагогических красноречивых текстов, но больше речей, направленных на совершенствование частных ремесел.

Такое создание образцовых текстов обязано, согласно Валле, особой системе стимулов: римляне, отличаясь в военном деле, требовали сразу же запечатления их подвигов в правильно построенных речах. Поэтому любой политик или полководец был ритором и собеседником искусных риторов. Более того, они поощряли учителей риторики и хороших историков, чтобы те сразу были наготове, и сразу бы прославляли все достижения римлян. Тем самым римские поэты, римские историки, римские ораторы делались своеобразными пророками – они смотрели в будущее Рима, подробно прославляли его величие. И тогда, если мы читаем их сочинения, мы и осуществляем Возрождение – скоро Италия вернет себе строгость, стройность и победность Рима. Наконец, Рим был узлом всемирного общения, и поэтому все вынуждены были учить латынь как всемирный, международный язык. Выучив латынь, ты становился членом всемирного политического и торгового сообщества; и успехи твои в торговле или любом промысле становились и твоим счастьем. Ты можешь быть простым ремесленником, но, говоря по-латыни, становишься в чем-то политиком, соотносишь свое счастье со счастьем великого Рима:

В основе же всего этого [успеха латинского языка], насколько можно догадаться, лежало вот что: во-первых, сами предки наши с удивительной настойчивостью проявляли себя во всевозможной деятельности, и никто, даже в военном деле, не становился выдающимся без того, чтобы быть таким же в науках, а это и для остальных служило немалым стимулом к соревнованию. Далее, они назначали замечательные награды наставникам в этих науках. Наконец, они побуждали всех выходцев из провинций, как живущих в самом Риме, так и живущих в самих провинциях, всегда говорить по-латыни. И чтобы не быть многословным, достаточно в нескольких словах сравнить римскую власть с римской речью. Римскую власть племена и народы стремились сбросить, как тягостное бремя, римскую же речь они считали слаще любого нектара, ярче всякого шелка, драгоценнее любого золота и алмаза и хранили ее, как некий божественный дар, ниспосланный небесами. Велика же сила присяги, принесенной латинской речи, велика ее божественная сила, верность которой в течение стольких лет свято и неприкосновенно сохраняется даже у чужестранцев, даже у варваров, даже у врагов, так что нам, римлянам, следует не столько скорбеть, сколько радоваться, гордясь тем, что нас слушает весь мир[41].

Лоренцо Валла верит в то, что Возрождение уже осуществляется на его глазах. Восстановить латинскую образованность в Италии, заставить всех чиновников и юристов говорить на правильной латыни, образно и красноречиво – это значит объединить Италию, возродить величие Римской республики. Поэтому правильно изучать латинский язык, упорядочивать его грамматику – это то же самое, что созидать воинский строй. Латинские фразы должны звучать так же безупречно, как полевые команды, тексты должны быть организованы так же четко, как строй готовых к сражению бойцов. Тогда Италия будет непобедимой, ее перестанут раздирать интересы случайных правителей, но напротив, патриоты Республики поднимут знамена возрожденного Рима над всей Италией и всем Средиземноморьем. Себя Валла сравнивает с Марком Фурием Камиллом, полководцем, изгнавшим галлов из Рима в 390 году до нашей эры (как раз когда гуси Рим спасли):

Поистине, чем мрачнее были предшествующие времена, когда невозможно было найти ни одного образованного человека, тем сильнее следует нам гордиться нашим временем, когда, я убежден в том, если приложить еще немного усилий, латинский язык еще раньше, чем город, а вместе с ним и все науки, будет в самом ближайшем будущем восстановлен во всем своем могуществе. Именно поэтому моя любовь к родине, да и вообще ко всем людям, а равным образом и величие этого предприятия побуждают меня обратиться, как с ораторской трибуны, ко всем поклонникам красноречия и, как говорят, протрубить воинский сбор. <…> Камиллу должны мы подражать, Камиллу, который, по словам Вергилия, «на родину возвращает знамена и возрождает ее». Настолько его доблесть превосходила доблесть всех остальных, что те, кто находился на Капитолии, в Ардее, в Вейях, без его помощи не могли спасти свою жизнь. Так же случится и в наши дни, и все писатели получат немалую помощь от того, кто решится написать хоть что-нибудь о латинском языке. Что касается меня, то я во всяком случае буду подражать именно ему, именно он станет для меня примером, и я, как бы ни малы были мои силы, выведу войско, чтобы бросить его на врагов, я пойду в бой, пойду первым, чтобы, воодушевить вас. Так сразимся же в этом достойнейшем и прекраснейшем сражении, дабы не только освободить родину от врагов, но чтобы в этой борьбе явился тот, кто будет более всех похож на Камилла![42]

Камилл учил, по свидетельству Тита Ливия: «Освобождать отечество надо железом, а не золотом, имея перед глазами храмы богов, с мыслью о женах, детях, о родной земле». Для Лоренцо Валлы эта мысль о родных людях и родной земле заключена в стройных периодах правильной латинской речи. Нужно постоянно очищать латинскую речь от примесей, и тогда она научит правильно мыслить жизнь родины.

Лоренцо Валла считает идеальным оратором прежде всего самого себя, хотя надеется, но на смену ему придет новый Камилл красноречия. Идеальный оратор для него – человек, умеющий очистить впечатления, очистить эмоции, оставить только самые ясные и понятные слова в языке, чтобы язык работал так же безупречно, как армейские команды. Оратор – это и полководец, ведущий войско слов в бой, и поэт, воспевающий всех прежних полководцев. Кто умеет командовать речью, тот сможет управлять людьми.

9

Мыслитель, снарядивший корабль риторики

Хуан Луис Вивес

Испанский ученый Хуан Луис Вивес (1492–1540) родился в Валенсии в год открытия Америки Колумбом. Как и Мигель де Сервантес, он был родом из крещеных евреев, усвоив от предков любовь к чтению. С родной Испанией он был мало связан, но зато был в центре всей европейской учености: благодаря дружбе с Эразмом Роттердамским преподавал в Лувене, нынешней Бельгии, а благодаря дружбе с Томасом Мором, автором «Утопии», – в Оксфорде.

Вивес был одним из первых пропагандистов эмпирического метода Фрэнсиса Бэкона, согласно которому знание – сила, а все достоверное знание происходит из опыта и проверяется опытом. Возможно, Вивес был первым кабинетным ученым в мире: переезжая из страны в страну, он легко находил себе заполненный книгами кабинет, который и делался его родиной. Он – предшественник всех нынешних исследователей, уютной обителью которых становится очередной университетский кампус в новой стране, лишь бы все книги были под рукой. Вивес был, как и Томас Мор, ревностным католиком – в протестантизме ему мерещился бунт черни против высоких ученых традиций.

Вивес всегда с презрением говорил о старых центрах учености: Италии с ее гражданским гуманизмом Валлы и других, о Париже с его богословием Сорбонны. Согласно Вивесу, золотые годы Парижа давно позади, и профессора Сорбонны напоминают ему едва шамкающих уставших от жизни стариков. А италийцы за своими спорами по мелким грамматическим и этическим вопросам местного значения, вроде того, кто лучше – Данте или Петрарка, упустили самое главное – развитие типографий. Они украшали рукописи иллюстрациями, когда в Нидерландах, Германии и Франции печатные станки заработали в каждом уважающем себя городе. Для Вивеса типографский станок – главный способ противостоять германскому протестантскому влиянию: нужно печатать в католических странах и отцов католической Церкви, и античных авторов, тем самым представив протестантизм легковесным в глазах публики. Для Вивеса, повторим, протестантизм – это культура народной книги, культура незамысловатого вкуса. Как и Сервантес, он презирал рыцарские романы и хотел, чтобы читали серьезную литературу. Только Сервантес создал бессмертную пародию на эти романы, с трагическим героем, а Вивес собирался возрождать античную трагедию.

Вивес не смог сделать античную литературу популярной и заставить всех читать Эсхила и Сенеку. Но он написал несколько латинских бестселлеров, таких как «Практика латинского языка» (собрание несложных диалогов на латыни для совершенствования красноречия), «Путеводитель премудрости» для мужчин, «Воспитание христианки» для женщин. Эти книги выдержали десятки изданий и разошлись по всей Европе от Португалии до Польши: бытовые советы в них сочетались с изложением учения великого богослова раннего Средневековья Аврелия Августина о гражданских обязанностях и спасении. Протестанты тоже уважали Августина: Лютер во многом у него заимствовал учение о «несвободе воли», что только чудо благодати и единичное событие веры размыкает причинно-следственные связи в нашей жизни. Но Вивес хотел представить учение Августина не как плоскую мораль, а чем-то вроде алтаря эпохи барокко, со множеством уровней и украшений, такая пирамида-небоскреб из небывалых объемных деталей. Несвобода воли – это только один из уровней, но есть еще другие: воспитания детей, извлечения уроков из Библии, гражданской солидарности, пророческого вдохновения. Все это есть у Августина, и Вивес считал, что такой многомерный Августин и станет триумфальным памятником всей Европы, которая вновь будет объединена латинским красноречием – а базовые уроки латыни сделают этого многомерного Августина доступным самым простым людям.

Согласно Вивесу, ораторское искусство появилось не сразу: он не согласен с Цицероном, Алкуином и Данте, что оно сопровождало цивилизацию с первых ее шагов. Напротив, люди в первобытном состоянии просто накапливали опыт, они многое объясняли друг другу жестами, и искусство состояло из приемов, которые нетрудно запомнить. Как бы не умы наши, но руки запоминают, как разжигать огонь или строить крышу над головой.

Ораторское искусство требуется там, где наблюдений становится больше, где философия открывает более сложное искусство мира, и ораторское искусство требуется для того, чтобы запоминать большое число разнородных вещей. В отличие от поэзии, которая всегда делится на жанры, так что гимн богам резко отличается от обличительной сатиры, риторика универсальна, и она связывает прошлое, настоящее и будущее. Поэзия радует тело благодаря ритму, почти танцу, а ораторское искусство – душу, позволяя вспоминать о лучшем, что было в прошлом, и допускать меньше ошибок в будущем:

Как бывает в жизни, когда люди, исполнив необходимые хозяйственные дела, задумываются о чем-то более высоком и менее привязанном к насущным нуждам, так после изобретения и должного упорядочения искусств, призванных удовлетворять настоятельную и острую необходимость, в человеческом уме зародилось желание понемногу подниматься ко все более прекрасным вещам: сила нашего духа не может успокоиться, и, как говорит поэт, пищей ей служит труд. Таким путем была изобретена математика и философия природы, образованы государства и написаны законы, которые, тоже очень облегчая жизнь, вызваны все же не такой острой необходимостью, какая заставляет людей рыть, пахать, перекапывать землю и совершать другие земледельческие работы, или стричь, прясть, ткать шерсть, или строить дома – все то, без чего нельзя и дня прожить. Чем больше искусства занимались высокими предметами, чем меньше – повседневными телесными нуждами, тем они считались почетнее, а их наставники – тем достойнее звания мудрецов, ибо согласное мнение всех людей постановило, что относящееся к душе прекраснее, чем служащее телу, и эта оценка как бы встроена в человеческую душу и запечатлена в ней наподобие некоего врожденного знания. Тело, на манер животных, занято только настоящим, забывает о прошлом, не заботится о будущем; наоборот, душа при своей близости к Богу помнит о прошедшем и возвращается к нему для успеха в будущем, откуда старая поговорка, что предусмотрительность – дочь памяти и опыта[43].

У Вивеса впервые появляется идея заказчика и исполнителя искусства, в том числе ораторского: не свыше, по небесной заботе о человечестве, возникает искусство, но благодаря социальному заказу. Толпа не способна к красноречию, но она понимает, что она не выживет без экспертов. Поэтому она готова платить немалые деньги тем, кто научит различным искусствам, чтобы понять и замысел Творца, и свое место в мире и тем самым сделать цивилизацию осмысленной.

Для Вивеса нет стены между математически-инженерным и словесным искусством. Ведь и то и другое создает инфраструктуру управления: математики рассчитывают, чтобы механизмы правильно работали, а ораторы улучшают нашу речь, делают ее выразительной и чистой, так что строителями и инженерами становится легче управлять. И те, и другие пользуются письменностью: инженеры – чтобы их искусство было зафиксировано в правильных формулах, к которым можно всякий раз обратиться для починки механизмов, ораторы – чтобы как можно большее число людей научилось ремеслу словесного управления исполнителями. Не все могут учиться очно, некоторым надо учиться по книгам. Так повелось со времен древнейших цивилизаций, у которых существовала своя письменность:

Материя, орудия, применение всех этих искусств даны и установлены через природу Богом, высшим творцом. Но бедный силами и светом человеческий разум с трудом вникает в них, и если бы его не гнала острая нужда, человек был бы самым жалким и безобразным созданием в мире. Жизненные потребности с самого начала вонзили в него свои шпоры, а лучше сказать, свой кинжал, заставив его бодрствовать; в самом деле, если в нужный час человек задремлет, он рискует уже никогда не проснуться. При этом каждый не только трудился, погоняемый нуждой, над тем, в чем ощущал прямую потребность, но и просил помощи у людей, от которых мог ожидать какого-то содействия; многих, кого толпа считала умнейшими, приглашали и привлекали огромными наградами, лишь бы они потрудились над искусствами, служащими общему благу, а платой за труд были и деньги, и слава, и почести, и благодарность отдельных людей и всего общества. Недаром египетские жрецы много занимались математикой: весь Египет крайне нуждался в геометрии из-за разливов Нила, каждый год смывавшего границы полей[44].

Главная задача оратора, согласно Вивесу, – манить ум обещанием наслаждения. Ум человека от природы изобретателен, человек может создавать множество новых механизмов и прочих облегчающих жизнь вещей. Но обычно мы изобретаем мало, потому что жизнь кажется нам скучной, однообразной, приводящей в уныние. Риторика остроумием фраз и суждений показывает, что жизнь может и должна стать веселой, необычной, ловкой. Что изобретать – это не какое-то исключительное непонятное занятие, а просто единственная разумная самореализация нашего ума.

Изобретать наяву, в нашей дневной жизни, так же естественно, как видеть сладостные сновидения. Всегда нас услаждает что-то неожиданное, неожиданный поворот дел, прикосновение счастье, возбуждение от необычного решения – и изобретательство как жизнь ума дарит нам не случайное, а устойчивое наслаждение. А оратор обосновывает в речи на любую тему, что этого наслаждения не могло не быть. Оратор ставит печать законности на это наслаждение, когда рассуждает о том, что речь и социальная жизнь имеют устойчивые законы и эти законы приятны, а не просто полезны:

Выдающиеся таланты в возвышенном и благородном душевном движении решили, что если они видят яркий свет в своем сердце и наделены проницательной силой ума, то им не присягало растрачивать столь великое благо на какую бы то ни было другую деятельность, кроме исследования и постижения прекраснейших предметов, способных служить наибольшему числу людей. Итак, все с чудесным рвением устремились к одной цели, ободряемые неким светом, как бы водителем в пути, по которому каждый шел в своих поисках, полагаясь сначала на смекалку и предприимчивость, потом на старанье и ученье, помогавшее развернуть все способности души и разума.

Этим светом служила мощь и проницательность ума, помогавшая угадать направление движения; смекалка была родом науки о том, как выходить из теснящих обстоятельств и затруднений, когда надо, опираясь на достигнутое в простом, разобраться в сложном предмете; старанье помогало продвигаться вперед и ближе подступать к намеченной цели. Это можно наглядно представить в таком образе: старанье есть душевная напряженность, как бы бодрствование, а противоположное, расслабленность, есть сон; бодрствование – забота, усидчивость, труд. Ум, наделенный и вооруженный смекалкой и остротой, – изобретатель всех наук и искусств; но старанье и опыт ему очень помогают, потому что благодаря старанию он, как некий мореплаватель, может и продвинуться дальше и открыть больше из того, что раньше было далеким и скрытым. Старанье оттачивает и изощряет лезвие ума и делает ловкость и смекалку все более послушными человеку; не зря о стоике Клеанфе говорили, что он заострял тупость ума ученьем и усердием, как точильным камнем. Итак, хотя сила и быстрота ума – дар природы, ум переходит к действию, когда его или толкают старание или нужда, или увлекает наслаждение, или захватывает восхищение величием и красотой предмета, причем тайное наслаждение и здесь его тоже ждет, если он сумеет проследить причины великих явлений. Затем влечет его и желание славы или денег и, наконец, питает и поддерживает надежда на завершение труда[45].

Как мы видим, Вивес был не против и материальной мотивации ораторского творчества. Но для него все мотивы наслаждения – общечеловеческие. Как и Эразм Роттердамский, Вивес считал, что женщины не хуже мужчин могут освоить все науки. Но он пошел даже дальше и считал, что женщины не хуже мужчин могут создавать науки, могут быть философами не хуже мужчин. Вероятно, после Пифагора никто так не чтил философские способности женщин, как Вивес. Но также Вивес признавал, что моду на искусство создает власть, у него впервые появляется и понятие интеллектуальной, или художественной, моды. До этого говорили просто о прогрессе искусств, как Данте, но не о случайных поветриях, определяющих при всей своей случайности все лицо эпохи:

Скажем, красноречие расцвело всего более в свободных республиках, в Афинах и в Риме, где оно было верной ступенью к высшим почестям и власти. <…> Когда государь бывает любителем того или иного искусства, в его правление все им начинают заниматься: при Александре было много военных, при Августе не было человека, который не кропал бы стихов, во времена Нерона по городам ходили певцы, скоморохи и кудесники, Адриан превратил всех в любителей древних писателей. В Риме в понтификат папы Льва весь город звенел песнями, при Юлии – оружием[46].

В конце концов Вивес признает прогресс в литературе и ораторском искусстве, так же как и в других науках. Древние, особенно классические греки, смотрели на мир слишком юными глазами, увлекаясь его разнообразием, поэтому у них было так много разных философских школ, методов, постоянных споров друг с другом. Аристотель был в каком-то смысле ребенком, которому все интересно. Тогда как сейчас развиваются опытные науки, развивается и ораторское искусство, потому что людям уже не интересно примирять враждующие философские школы хитроумными толкованиями. Им нужно прямое и очевидное слово; и его могут дать ораторы, читающие не только Цицерона и Вергилия, но и современную литературу:

Иногда говорят, что искусства совершенствовались до некоторого времени, а потом началось их падение, и поэтому мы должны читать и перечитывать только писателей эпохи расцвета. Но как о них судить, если считается зазорным даже прикасаться к другим? Я тоже вовсе не отрицаю за древними высокий ум, большой опыт и усердие исследователей и наставников, стремившихся в самом ясном виде передать свои знания потомству; но плохо думают о природе люди, полагающие, что ее истощили первые или вторые роды. Почему они не верят, что сами, постаравшись, могут чего-то добиться? Самое простое и незатейливое искусство таит в себе бесконечные возможности, способные вечно занимать умы. Новые тоже добились немалого, кое в чем оказались точнее, во многом достовернее древних, тем более что те, развлекаемые многообразием мира, оставляли в небрежении точное знание о некоторых предметах. Новый опыт показал, что дело часто обстоит не так, как опыт того времени подсказывал Гиппократу, Аристотелю, Плинию и другим таким же знаменитым мужам[47].

Итак, ораторское искусство – это не какой-то свод правил успеха, и не подражание какому-то одному великому оратору, Цицерону или умозрительному древнейшему оратору, создавшему цивилизацию. Это участие в современном литературном процессе, постоянная переписка с учеными коллегами, знание лучшего из того, что создается сейчас. Только тогда оратор ответит запросам публики, не предлагая готовые устаревшие решения, но отзываясь глубинным ее внутренним потребностям.

10

Чтущий короля куртуазный оратор

Шарль Перро

Шарль Перро (1628–1703) во многом создал репутацию века Людовика XIV как сказочного и золотого. Хотя Франция в эту эпоху была истощена войнами и новыми налогами, Людовик XIV и его приближенные, среди которых Перро был одним из первых, учредили и обосновали новый образ Франции как центра Возрождения, причем лучшего по качественным показателям, чем в Италии. В Италии есть не только городские дворцы, но и виллы, так и во Франции будет Версаль, который затмит все виллы вместе взятые. Это было особое, куртуазное возрождение всех искусств, от французского «куртуа» – принадлежащий королевскому двору (court), то есть система культурного производства, в которой надлежит быть придворным, чтобы оказаться влиятельным человеком.

Перро во многом и определял, какие искусства в королевском дворце будут главными, а какие – второстепенными. Он был одновременно кем-то вроде министра культуры и главным режиссером придворного театра. В 1663 году, как раз вскоре после начала строительства Версаля, он был назначен секретарем Академии надписей и изящной словесности. Главная цель Академии была находить латинские девизы для медалей и других наград, которые раздавал Людовик XIV: то есть ведать самой торжественной частью придворной жизни. Но Перро стремился к тому, чтобы торжественной стала вся современная ему литература и все виды искусств, великие и малые. Он также был генеральным контролером ведомства королевских строений, иначе говоря, отвечал за украшение дворцов произведениями искусства.

Главная идея Перро простая: век Людовика XIV – это золотой век, потому что в нем расцвет искусств объединился с появлением новой техники. Технику он понимал широко, не только как орошение полей и другие технологические достижения того века, но и как литературные навыки. Со времен Античности писать стали четче, строже, не рассеиваясь на множество тем и предметов, но подчиняя все деловым задачам. Современный поэт не будет, как Гомер, отвлекаться то на щит Ахилла, то на родословную героя, но сразу объяснит, что произойдет дальше. Поэтому Перро был главным противником простого подражания древним поэтам и риторам: наоборот, нужно создавать более дельные, более емкие произведения, подчиненные вкусу и здравому смыслу, ясные и поучительные.

Этой программе отвечала и деятельность Перро-сказочника – хотя свои сказки он публиковал под именем сына, чтобы не связывать свое высокое положение с низким жанром. Ведь сказка – это наиболее простой показ неотменимого сильнейшего желания: быть счастливым, жить долго и счастливо, вдруг испытать благодетельную перемену в собственной жизни. Перро очищал сказки от слишком страшных сцен, вообще от диалога со слушателем, от игры – они превращались в торжественный придворный монолог о том, что все хотят быть счастливы. Сказка работала как аппарат производства желания, совпадающего с мудростью и здравым смыслом абсолютистской монархии. Сказка поэтому тоже была частью большой иллюзии золотого века – даже сказочные персонажи при дворе находят свое место и радуют глаз своими приключениями, ибо их желания находят ответ в доброй воле короля всех осчастливить.

Перро различает по смыслу греческое слово «ритор» и латинское слово «оратор». Оратор – это практик, отзывающийся на нужды современности. Ему не требуется подражать древним, он смотрит на современную аудиторию и говорит так, чтобы было понятно современникам. Если это время войн и нужды, то приходится говорить отрывистыми фразами, лозунгами, призывами – но это далеко не вершина искусства. В Античности с ее постоянными бедствиями чаще всего говорили именно так, поэтому Античность – не лучший пример для подражания.

Тогда как в благополучное время уже можно выстраивать речь ясно, последовательно, строго, потому что в мирной жизни люди уже не думают только о выживании, но вполне запрашивают достижения изящных искусств, взыскуют изделий хорошего вкуса, находятся в поиске всего приятного и привлекательного. В эти годы оживления вкуса ораторское искусство и расцветает, и более всего оно должно расцвести, по мысли Перро, в правление Людовика XIV, когда развиваются все науки и технологии.

А вот ритор, в отличие от блистательного успешного оратора, – это учитель, который берет готовые учебники, даже устаревшие, который постоянно участвует в спорах, мелочен, боязлив, боится сказать что-то не так, неправильно. Поэтому педантичные риторы всегда обращены к прошлому, воспроизводят устаревшие речевые технологии, тогда как ораторы, в великолепии их образованности, любят современную технику и прогресс:

Я предпочитаю верить Цицерону и в своем отношении к древним сообразовываться с мнением этого великого оратора. Я всегда считал, говорит он, что в вещах, которые мы придумываем сами, мы мудрее, чем были греки, а вещи, которые мы переняли у них, мы сделали лучше, чем они были, когда мы сочли их достойными нашего труда. Это мнение Цицерона не во всем совпадает с мнением Квинтилиана, и оратор не чтит древних, как их чтит ритор, но легко понять, что эта разница во мнениях двух великих людей проистекает из различия их положений и занятий. Цицерон был консул и, не имея никакой нужды хвалить древних авторов, говорил о них как благородный человек, и говорил то, что думал. Квинтилиан был ритор и педагог – сама профессия обязывала его выставлять древних в выгодном свете и внушать своим ученикам глубокое уважение к авторам, которых он предлагал им в качестве образцов[48].

Итак, политик-практик знает, что в современном государстве, более развитом, многие вещи можно сделать лучше, чем в греческих полисах, в том числе лучше и техничнее организовать речь. Хотя, конечно, риторы, педагоги тоже нужны, но их занятие нельзя назвать вполне благородным. Благородно знать свое достоинство и свои преимущества перед древними, тогда как преклоняться перед ними – признак ученичества, испытаний, когда экзамен на благородство еще не сдан.

Уже Вивес рассказывал анекдоты про то, как шутники, например, надписали письмо Цицерона именем современного французского писателя и фанатичный почитатель классики обругал стиль этого письма как варварский. Люди больше обращают внимание на имена как на знак качества, чем на то, как устроено произведение. Перро тоже рассказывает анекдот про Микеланджело, который искусственно состарил свою статую, чтобы выдать ее за античное произведение. Безрассудное подражание древним риторам, по мнению Перро, противно здравому смыслу: ведь часто эти риторы импровизировали, говорили о чем-то впопыхах, неуклюже, из-за давления обстоятельств допускали грубые промахи вкуса. Подражать им в этом – не уважать себя:

Вы, быть может, не заметили уловки, к которой прибегали грамматики, чтобы скрыть недостатки древних авторов, и которая состоит в том, что они дали почетное название «фигур» всем несообразностям и нелепостям речи. Когда автор говорит противное тому, что надлежало бы сказать, это называют антифразой; когда он позволяет себе ставить слово не в том падеже, в каком надобно, это антиптоз, а немыслимое вводное предложение на десять-двенадцать строк именуют гипербатоном; так что, когда юные школяры удивляются, натолкнувшись у древнего автора на нелепости или несообразности, им говорят, чтобы они поостереглись порицать его и что то, что их коробит, не ошибка, а одна из самых благородных и смелых фигур. Забавно и то, что их предупреждают, что они не должны ею пользоваться, так как это привилегия великих людей, и насколько эти благородные вольности восхитительны в их сочинениях, настолько же они заслуживают порицания у заурядных авторов[49].

Античная риторика понимала фигуру как позу, как определенное отклонение от нормы речи, привлекающее усиленное внимание. Слово «фигура» было взято из теории танца, это особый прыжок, который завораживает, заставляет задержать дыхание, как сейчас тройной тулуп в фигурном катании. Считалось, что ритор, используя сложные фигуры, на первый взгляд нелепые, останавливает внимание слушателя, пленяет до глубины души этим акробатическим трюком и тем самым делает всю речь восхитительной. Но для Перро такие фигуры – дурная акробатика, шутовство, которому не место в куртуазной культуре. То, что риторы-педагоги воспевают мудрость древних, это лишь их двойная бухгалтерия: а принцип «что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку» для Перро неуместен в век развития технологий, когда каждый человек смел в своем ремесле благодаря безупречной новейшей технике.

Согласно Перро, лучшими арбитрами вкуса являются женщины. Женщины мудрее, практичнее, они утонченны в своих чувствах и вплетают эту утонченность в галантное кружево здравых суждений. Сама отзывчивость женщин всегда знает меру, и поэтому женщины – идеальные читательницы. Где мужчина станет жертвой предвзятости, доверяя славному имени автора, там женщина расположит к себе текст, обо всем его расспросит; и если увидит, что текст бубнит или кричит, всячески нарушает вкус, то она просто его отвергнет как негодный для общественного употребления в современном технически развитом мире:

Всем известно, как хорошо разбираются дамы в тонких и деликатных вещах, как чувствительны они ко всему ясному, живому, естественному и здравому и какое отвращение выказывают ко всему темному, вялому, вымученному и путаному. Во всяком случае, ваши единомышленники придают такое значение суждению дам, что сделали все возможное, чтобы привлечь их на свою сторону, как о том свидетельствует тонкий и изящный перевод на наш язык трех самых милых диалогов Платона, сделанный только для того, чтобы заставить дам полюбить древних, показав им самое прекрасное, что есть в их сочинениях[50].

Согласно Перро, Франция в правление Людовика XVI ускоренно развивается, и поэтому столь же быстро шествует вперед и ораторское искусство. Сначала в нем было много пустяков, показного остроумия, усложненная форма, которая уже и формой-то не была. Ораторы заботились просто о яркости и парадоксальности высказываний, так что здравомыслящая аудитория оставалась в недоумении от этих нагромождений деланого остроумия. Затем ораторы стали опираться на цитаты, ведя диалог с аудиторией, играя узнаваемыми и неузнаваемыми цитатами, мыслями, наблюдениями. Это можно сравнить с известным нам развитием современного сетевого общения: если в 2000-е годы любили парадоксальные картинки, такие как демотиваторы или gif, то в 2010-е им на смену пришли мемы, состоящие из цитат и сами становящиеся цитатами. Наконец, говорит Перро, ораторское искусство во Франции достигает вершины, когда побеждает здравый смысл:

Мы уже сказали, что в общей длительности времен с сотворения мира до нынешнего дня различают разные эпохи; равным образом различают их и в каждом отдельном веке, когда после нескольких больших войн люди снова начинают просвещаться и цивилизовываться. Возьмем, например, наш век. Время, прошедшее с окончания войн Лиги до начала правления кардинала Ришельё, можно рассматривать как детство; за ним последовала юность, когда была основана Французская академия, затем наступила возмужалость, а теперь мы, быть может, вступаем в пору старости, о чем как будто дает знать отвращение, которое люди питают к наилучшим вещам. В этом можно осязаемо убедиться, обратившись к произведениям скульптуры. Те из них, которые были созданы сразу после войн Лиги, почти невозможно выносить, так они бесформенны; те, что последовали за ними, заслуживают некоторой похвалы, и если они не отличаются правильностью, то по крайней мере в них чувствуются вдохновение и смелость; но то, что изваяно для короля под эгидой господина Кольбера, совмещает в себе вдохновенность с правильностью и показывает, что в отношении изящных искусств наш век в расцвете сил. В последнее время скульптура еще усовершенствовалась, но не очень значительно, потому что она в основном уже дошла до положенного ей предела. Если мы рассмотрим красноречие и поэзию, то увидим, что они поднялись по тем же ступеням. В начале века все заполоняли остроумные пустяки. Изобиловали антитезы, ребусы, анаграммы, акростихи и сотни других ребяческих забав. Достаточно почитать всяких Жюльетт, Нервезов, Декюто. Мы найдем у них тысячи вещей, которых теперь не простили бы даже детям. Через некоторое время все эти остроты и каламбуры приелись, и, как свойственно образованным юношам, сочинители захотели показать, что они люди ученые и читали хорошие книги. Проповеди, судебные речи и все выходящие в свет книги запестрели цитатами. Когда открываешь книгу того времени, не сразу понимаешь, написана ли она на латыни, по-гречески или по-французски и какой из этих трех языков образует ткань сочинения, расшитую двумя другими. <…> Со временем все поняли, что главное в речи – здравый смысл, что не следует выходить за пределы темы, что надо опираться лишь на доказательства и на следствия, естественным образом вытекающие из них, и с большой сдержанностью и умеренностью добавлять к ним украшения, ибо они перестают быть украшениями, коль скоро их щедро рассыпают[51].

Для Перро здравый смысл и чувство меры – показатель прогресса. Ведь первые, примитивные механизмы могут требовать ярости и пылкости, например, топором и надлежит бить со всей силы. А вот ткацкий станок – это умеренное, игровое, по-настоящему галантное распределение сил. В нем каждая деталь являет прежние достижения здравомыслия и поставившие ее на это место, а ее функционирование не вредит никакой другой детали, но только сообщает общее движение.

Это не просто гармония, это именно куртуазная галантность, где вещи и люди не вовлекаются полностью в дело, нет контрастных столкновений, но только осторожная реализация функций. Куртуазная культура Короля-Солнца требует не сражаться на турнирах, но стоять почти неподвижно на приемах, так что только бровь или рука пошевелится, но это движение руки и будет знаком, что одобрен новый технический проект. В танце золотого века Франции важно не вовлечение всего тела, а взмах руки или движение ноги не больше нужной меры – но это и есть настоящее подхватывание чужого замысла и его развитие.

Перро говорит, что древнейшие изобретатели просто подражали природе, например ткачеству научили пауки, а охоте – лисы. Мир античности – это мир басен; Перро сводит высокое учение о мимесисе, подражании, к миру незамысловатой басни, низкого жанра. Поэтому древним изобретателям, культурным героям, честь невелика. А вот современные механизмы уже далеки от природы, они работают сами и впечатляют своей сложной работой, они настоящие автоматы, в которых есть новая риторика – риторика безупречной точности. Мы не можем осмыслить все колесики автомата, но можем восхититься его удивительным действием.

Это и есть принцип новой риторики: все механизмы точно просчитаны, скрыты, а речь впечатляет не своими фигурами, не своей яркостью и громкостью, как античная речь, но общим образом, общей тканью, общим удивительным результатом. Поэтому письменный текст должен производить такое же впечатление на читателей, как и устный, – ведь он не менее результативен. Перро уже открывает эпоху романа, где мы никогда не можем запомнить всех подробностей приключений, но образы героев и эпохи из романа остаются с нами на всю жизнь:

И разве может быть сравнение между этими первыми изобретениями, на которые неизбежно наталкивала нужда, и теми, к которым столь счастливо приводили людей нового времени хитроумные догадки. Возьмем, например, машину для изготовления шелковых чулок. Те, у кого довольно ума, – не для того, чтобы изобретать подобные вещи, но для того, чтобы понимать, как они устроены, – приходят в удивление при виде бессчетных пружин и рычагов, из которых она состоит, и множества ее разнообразных и необычайно точных движений. Когда мы видим, как вяжут чулки, мы восхищаемся гибкостью и ловкостью рук вязальщика, хотя он делает лишь одну петлю за раз, – что же сказать о машине, которая вяжет сто петель одновременно, то есть производит в одно мгновение все те различные движения, которые делают руки за четверть часа. Сколько пружинок и колесиков тянут шелковую нить, потом отпускают ее, затем снова захватывают и необъяснимым образом связывают одну петлю с другой, между тем как рабочий, который управляет машиной, ничего в этом не понимает и даже не задумывается над этим; это позволяет сравнить машину для изготовления чулок с самой прекрасной машиной, которую создал Бог, я хочу сказать – с человеком, в котором совершаются тысячи различных операций, необходимых для того, чтобы питать и сохранять его, хотя он даже не подозревает об этом. Или возьмем машину, изготовляющую пятнадцать или двадцать лент сразу. Все в ней чудесно и удивительно. Мы видим двадцать челноков с шелком различных цветов, которые, как живые, снуют взад и вперед, переплетая нити. В то же время мы с удивлением видим, как ленты сматываются в рулон, чтобы не мешать размеренному движению челноков. Принимая в соображение разумность всех этих движений, нельзя не восхищаться мудростью изобретателя, давшего жизнь всем частям этой машины с помощью одного-единственного колеса, которое вращает ребенок, а могли бы с таким же успехом вращать вода или ветер. Весьма досадно и несправедливо, что те, кто измыслил столь чудодейственные машины, остаются безвестными, между тем как нас заставляют заучивать имена изобретателей тысячи других машин, которые так легко представляются уму, что нам довольно было бы первыми появиться на свет, чтобы их изобрести[52].

Итак, любой современный человек может в одиночку изобрести все то, что множество мудрецов античности создавали веками. Так происходит не потому, что люди стали умнее, но потому что жизнь была в древности скуднее, тревожнее, импульсивнее, требовала поспешных и чрезмерных решений. Тогда как абсолютистская монархия, убежден Перро, всем отводит свое место, и поэтому человек всякий раз видит, что уместно изобрести. Необходимо больше тканей стране – и ткацкий станок изобретается как бы сам собой, его могут изобрести сотни современников одновременно, и никто не будет хвастаться своим первенством. Каждый может пробудить Спящую Красавицу, стать этим принцем, и Спящая Красавица начнет работать безупречно, как автомат, – один раз этот автомат допустил сбой, испортился и погрузился в сон, но после поцелуя больше таких сбоев не будет, а только любовь, которая и есть верное обслуживание всех механизмов, любого любящего тела. Как в куртуазной культуре абсолютизма все суть мастера танца, так же точно в ней все суть изобретатели правильной, здравомыслящей риторики, работающей столь же безупречно, как ткацкий станок. Грядет век Просвещения.

11

Блюститель регламента

Феофан Прокопович

Феофан Прокопович (1681–1736) – один из величайших сподвижников Петра I, человек, отразивший в себе все противоречия своего века. Можно сказать, он – идеальное зеркало петровских реформ, и их великих положительных, и их темных отрицательных сторон. Один из образованнейших людей не только тогдашней России, но и Европы – и он же мелочный инквизитор, требовавший подолгу пытать подозреваемых, присматриваясь, не выдадут ли они выражением лица или глаз свою виновность. Поклонник новой науки, сторонник теорий Галилея и новейших достижений протестантского богословия – и владелец имений и крепостных. Критик напыщенности в речи – и безудержный льстец, равнявший Петра I не только с Моисеем, но чуть ли не со Спасителем. Обличитель пороков общества, почти сатирик – но и мастер придворных интриг. Очень талантливый юрист, историк, проповедник и поэт, универсальный ученый – и при этом не создавший ничего особо творческого и вдохновляющего, что мы могли бы изучать в школе. Строгий к своему делу взыскательный чиновник, тщательный во всех документах – и любитель ассамблей, пиров и пышных парадов.

Более всего Феофан Прокопович известен как реформатор Русской Церкви: он обосновал упразднение должности патриарха и создание синода по образцу протестантских германских государств: синод изначально мыслился как тринадцатая коллегия, как одно из рядовых министерств. У Феофана Прокоповича есть заслуги перед литературой, например создание понятия «трагикомедия» в России, есть и заслуги перед отечественным правом. Его «Правда воли монаршей» стала краеугольным камнем российской абсолютистской монархии. Несомненно, его проповеди были в целом полезны для развития общественного сознания. В чем-то он очень напоминает, если брать литературных героев, Порфирия Петровича из «Преступления и наказания» Достоевского: моралист, инквизитор, лукаво надевающий маску собеседника и тем самым заставляющий его разговориться, при этом знающий глубину собеседника и действительно ему щедро помогающий, определяющий многое в его дальнейшей жизни.

Учебник риторики Феофан Прокопович написал в 1706 году, будучи профессором в Киеве, в Академии, основанной Петром Могилой. Подход Феофана к риторике можно назвать когнитивистским: для него существенны не сокровища латинского или какого-то еще языка, а общие языковые структуры, логические принципы, лежащие в основе грамматики любого языка. Поэтому он постоянно полемизирует с польскими коллегами, с трудами которых он познакомился в Киеве: те пишут слишком пышно, слишком замысловато и при этом хвастливо, думая, что, просто пуская в ход редкие изысканные слова и торжественные выражения, они употребят риторику на полную мощь. Феофан – рационалист-когнитивист, ему нужно, чтобы работала внутренняя логика уместности во фразе, но не сами слова с их наслоениями образных ассоциаций.

Пышности в речи, неточной и потому непереводимой, ученики должны избегать более всего. Каламбуры могут быть понятны небольшому кругу, но проповедь адресована всем, кто умеет мыслить, но не обязан распознавать прихотливые намеки на грани безвкусицы:

Прежде всего, нам предстоит чудовище огромное и отвратительное, но всюду встречающееся – некий пухлый и надутый род красноречия. Название свое он получил от опухлости больного тела; ведь подобно тому, как на теле ввиду скопления в одном месте какой-то вредоносной жидкости появляется вместо мяса и здорового сока опухоль, так и речь, пораженная этим пороком, страдает от некоторых лишних слов. Проявляется этот порок в словах или во фразах, или же в том и другом [вместе].

В словах – когда скрепляются старинные, устарелые ныне или новые, или чужеземные слова из-за их торжественного звучания, или потому, что они вызывают чем-то удивление у людей необразованных[53].

Феофан Прокопович бранит создателя риторики Горгия, как и раннехристианского богослова Тертуллиана, за пышность выражений, кричащее отсутствие здравого смысла и хорошего вкуса. Недопустимо…

…когда слова употребляются как смелые и тяжеловесные метафоры, хотя бы в силу большего, чем требует содержание, их сходства, например, такие выражения у Тертуллиана «Против гностиков»: «пыл гонения» и у Горгия: «коршуны – живые могилы»; или слова ученые, но нелепые по смыслу, и обиходные, но поставленные не на своем месте, отобранные только для того, чтобы произвести впечатление пышности. Ученые порицают Горгия за то, что тот назвал Ксеркса «Юпитером персов». Страдающий такой болезнью не скажет «перемена», но «катастрофа», не скажет «утонул», но «поглощен пастью моря», и назовет солнце не иначе, как «Фебом» или «Титаном», постыдится сказать «Луна», но будет именовать ее «Цинтия». Также он всегда и везде будет употреблять вместо «вода» – «Фетида» или «Нептун», вместо «война» – «военный плащ», вместо «мир» – «тога»; вместо «мужественный» – «Геркулес», вместо «огонь» – «Мульцибер», вместо «вино» – «Вакх». В выражениях проявляется напыщенность, когда они употребляются в необычном, гиперболическом смысле, неестественно и сверх меры, причем слова берутся общепринятые. <…> Но, безусловно, худшим видом напыщенности будет тот, когда даже по незначительному и маловажному поводу заставляют играть какую-то роль Ганнибалов, Александров, Пирров и спартанцев и, кроме того, еще всех богов и богинь[54].

Из литературы ХХ века можно вспомнить рассказ Карела Чапека «Эксперимент профессора Роусса», где журналист говорит такими же заковыристыми штампами, чтобы не выдать содержания своего бессознательного. Феофан Прокопович тоже считает, что напыщенные выражения могут впечатлять людей необразованных, но в правильно устроенном государстве, у просвещенных людей вызывают недоверие. Хотя Феофан еще не встретился с Петром I на момент написания учебника по риторике, он уже был сторонником регулярного государства, не любил польскую шляхту за ее капризы и считал, что все подданные и все слова должны знать свое место. Надевать чужую одежду оратору недопустимо, считать себя новым Вергилием или Иоанном Златоустом – все только на смех поднимут:

От этого гнусного чудовища происходят и другие отвратительные пороки, столь же мерзостные, хотя и мало в чем от него отличные. Но все же сам вид этих пороков обнаруживает их родство. Прежде всего, это неумелое подражание, обезьянничание или, как иные говорят, подражательный стиль дурного вкуса. Это не что иное, как скверное подражание хорошему чужому. Например, если кто-нибудь, прочитав в VI книге «Энеиды» Вергилия о нисхождении Энея в преисподнюю под водительством Сивиллы, стал бы таким же образом описывать сошествие во ад Господа Христа и сказал бы, что Христос нисшел туда в сопровождении ангелов и принес какую-то дань Прозерпине, а затем, увидев разные казни грешников, спросил, кто это испытывает такие мучения; когда же дошел в своем странствии до всевозможных чудовищ, то в страхе схватился за оружие и т. д. Или когда оратор, услышав, что Цицерон, Златоуст и многие другие скромно упоминали о своих подвигах и благодеяниях народу, и сам отважится на подобные декламации о себе, хотя он выступал еще только впервые или немного раз.

Сюда же следует отнести недостаток, состоящий в следующем: многие ораторы настолько желают быть цицеронианцами, что пишут речи почти теми же словами, какие и Цицерон употреблял в своих речах, и зачастую выхватывают у него целые периоды. Этот порок проявляется одинаково в словарном составе и содержании двояким образом.

1. Когда подражание нелепо, то есть когда схожую с какой-либо нашу мысль мы относим к несхожему содержанию.

2. Когда подражание неумеренно: если мы подмечаем у какого-нибудь автора начало и конец, слова и число слогов и другие мелочи и вставляем все это в нашу речь.

3. Напротив, ходульный стиль (что бы об этом иные ни думали, а я буду говорить здесь, опираясь на мнения ученых критиков; на основании этих мнений, когда они обвиняют кого-либо в ходульности, легко можно понять, в чем она состоит), ходульный стиль, повторяю я, есть мертвое содержание под наружным покровом внушительных слов; иными словами, такое содержание с первого взгляда сулит нечто замечательное, чего не ожидаешь, но если подвергнуть его более глубокому рассмотрению, то мы найдем его совершенно бессмысленным или же вычурным и смешным[55].

Столь же смешон ребячливый стиль, с избытком ласковых и чувствительных слов. Для Феофана Прокоповича это признак заискивания перед слушателями, потакания дурному вкусу. Ребячливость противоречит уместности. Оратор сначала должен сообразовываться с содержанием, а потом уже с публикой, а публика, пораженная величием содержания, уже подтянется и примет настоящего оратора как серьезного советника в важнейших делах. А ребячливый оратор пленит разве что детей:

Ребячливым стилем называется некоторая чрезмерная манерность в изображении незначительных забав. Например, если какой-нибудь оратор считает нужным вставлять в свою речь ласкательные слова и нежные фразы, словно какие-то погремушки. Страдающие этим пороком преднамеренно вставляют всюду в речь нежные, мягкие и приятные слова и выражения, не обращая, однако, никакого внимания на то, допускает ли содержание подобные красоты стиля. Действительно, будет ли содержание серьезным, героическим, божественным или же скорбным и трагическим, они излагают его с женственной сладостностью и своей легковесностью погрешают против уместного. <…> И подобно тому, как страдающие пороком напыщенности выдумывают, по словам Горация, «полуторафутовые слова», так эти «изысканные» ораторы всюду ищут слова уменьшительные, ласкательные, приличные устам лепечущих девочек, а не мужей. Ведь они до тошноты нагромождают вычурные украшения и прикрасы: глазки, зеницы, губки, садики, цветочки, гвоздики, маленькие волны, фавонии, зефиры, кораллы, кристаллы, драгоценные камешки, жемчужины, мед, нектар, амброзию, бальзамы и т. д.[56]

Феофан явно перегибает палку: он не хочет, чтобы человек трогательно относился к себе и к ближайшим родственникам. Для него все люди уже часть государства, перед всеми стоят суровые испытания, в которых не до нежности. Но он остроумен, обличая тех, кого называет «тирсом ушибленные» (thyrso percussi; тирс – это обвитый плющом жезл в процессиях в честь Диониса, бога вина), то есть опьяняющие себя своей же речью, возбуждающие самих себя, а не публику. Такое самолюбование для него – признак гражданской безответственности:

Отсюда ясно, что такое стиль парентирса, т. е. это стиль, подобный тирсу: когда кто-нибудь по поводу предметов незначительных или совершенно ничтожных охвачен слишком сильными чувствами: восклицает, негодует, выкрикивает, извергает страшные проклятия и угрозы, умоляет всех богов и богинь, заявляет, что не хочет жить от позора, хотя тяжба идет о трех козах. Затем, если надо о чем-либо говорить медленно, если, разумеется, сюжет заурядный или не столь значительный, то такой оратор скажет, что не знает, откуда начать, где кончить, а также измыслит, что он охвачен неким аполлоновским вдохновением (которое поэты называют энтузиазмом) и восхищен на небо, нисшел в преисподнюю или унесен к Геркулесовым столпам. И подобно тому, как страдающие пороком ребячливости полны каких-то претензий, так и эти thyrso percussi всегда стремятся без нужды к трагическим предметам, исполненным трепета и ужаса. Одним словом, это некая исступленная и неистовая речь; ясно, что она более похожа на речь напыщенную, если только она не отличается еще большей страстностью[57].

Итак, оратор не должен быть трагиком, не должен представлять по каждому поводу пышную драматическую или мелодраматическую пьесу и тем более не должен считать себя поэтом, которому все дозволено. Также вслед за Квинтилианом Феофан говорит, что воспитание оратора должно начинаться с детства: ребенка должны воспитывать благородные родители и почтенные наставники, а не слуги с их грубым юмором и нелепыми шутками. Вот как Феофан пересказывает Квинтилиана, но только добавляя тему почтения к вере, рассуждая также о психологии греха в христианском понимании:

Небрежение родителей поэтому он [Квинтилиан] отмечает главным образом в том, что те отдают своих детей еще в нежном возрасте на воспитание не наиболее почтенной замужней женщине, но ничтожной бабенке, и к тому же крайне бесчестной и низкой, лишь бы только за низкую плату она научила их своему ремеслу. Таким образом, мальчик вместе с молоком кормилицы впитывает порочность, уныние, малодушие и невежество. Ведь если характер людей в установившемся возрасте часто зависит от свойства пищи (именно: от одной пищи люди становятся веселыми, от другой – немного грустными), то что же следует думать о младенцах, весьма нежные и мягкие члены которых легко могут пострадать от негодной пищи, как от какого-нибудь яда. Последним соображением не следует пренебрегать, так как, кроме научного обоснования, это же самое положение находит подтверждение в ежедневном опыте. Отчего, скажи, пожалуйста, происходит, что дети, по-видимому, очень часто получают больше свойств характера от природы кормилиц, чем родителей? В результате беспечное воспитание в дальнейшем довершает порчу характера плохо воспитанных в начале детей, так как глупые родители совершенно не обращают внимания на то, каким людям они вверяют уход за своими детьми. Таким образом, бывает, что ребенок, перенимая привычки негодных рабов, вместе с тем заимствует и черты их характера; он приучается говорить и помышлять только о предметах ничтожных, смехотворных, недостойных, зазорных и нечестивых.

Все, что он считает полезным или для общества, или что идет на благо или во славу веры, над всем этим самым пошлым и невежественным способом (как это именно он привык видеть у своих недостойных товарищей) он начинает с презрением издеваться. Как, скажи, пожалуйста, такой человек может быть пригоден для занятий красноречием? Приступающий к таким занятиям должен быть исполнен благородства и мужества, ему подобает жаждать подвигов, стремиться к славе, быть поклонником доблестей, почитателем знаменитых мужей, радетелем о благе государственном и (особенно!) хранителем веры и богопочтения. Но ведь обязанность красноречия и состоит преимущественно в выполнении этих благих дел, и самым полезным для этого является усиленное в них упражнение. Каким же образом человек негодный или воспитанный в низких и отвратительных помыслах захочет или сможет предаваться таким упражнениям? В результате многие люди, отличающиеся немалым умом, приступая к истолкованию в речи весьма важных дел, думают, что говорят наудачу, но, однако, ничего дельного сказать не могут: ведь они в своем безрассудстве не в состоянии себе представить ничего такого и делают не более удачные к этому попытки, чем та черепаха в басне, которая хотела научиться летать[58].

Итак, красноречивый человек должен прежде всего привыкнуть чтить святыню, дисциплинировать себя, выполнять гражданские обязанности. Без этого самовоспитания и постоянных тренировок, каким бы ты ни был одаренным, сколь бы живым ни было твое воображение, ты оратором не станешь. Феофан говорит, что высшая способность, то есть наибольшая профессиональная пригодность к ораторскому делу, – это не воображение, а сообразительность, умение расположить материал по полочкам, сделать идеальное хозяйство из своих знаний и своей речи, а также изобретательность, находчивость, умение найти быстро все те аргументы, которые воздействуют на слушателей неотразимо. Нахождение (inventio) материала, первый этап работы оратора, для Феофана тождествен находчивости:

Высшая способность – это та, которая обладает быстрой сообразительностью для изобретения риторического материала (таков был, по словам Плутарха, Алкивиад), даже тончайшим вкусом его расположения (таким достоинством Цицерон наделяет Гортензия и Марка Антония), неким изобилием и богатством слов для изложения, чтобы оратор свой остроумно подобранный и умно расположенный материал не излагал вяло и бледно. Далее, весьма замечательным даром природы является обширная и твердая память. Обширность памяти зависит от того, что она одновременно схватывает и сохраняет весьма много предметов; твердость же – от того, что те же предметы она долго удерживает, не позволяя легко какому-либо из них выпадать. Этот дар выпадает на долю нередко даже без той блестящей быстроты соображения, что мы называем природным дарованием, и тогда память вовсе не способствует красноречию; поэтому если она не сопутствует блестящему дарованию, то нельзя решить вопрос о ее пользе. Затем телесными дарами природы являются: голос звучный, приятный, чистый, способный к модуляции, речь беглая и плавная, тело могучее и само лицо, способное легко меняться для выражения всех чувств: оно бывает веселым и сияет удовольствием в моменты радости, а в горестных случаях способно сильно скорбеть, в дружеском утешении оно кротко и ласково, когда же загорается гневом – страшно, а когда враждебно, грозит, словно мечет молнии.

Существуют также следующие достойные внимания признаки истинного дарования: страх, скромность и жажда славы. Ведь страх заставляет человека быть внимательным, чтобы не спешить с тем, что сказать и о чем умолчать; далее он внушает не считать глупой заносчивостью, что все знаешь и можешь сделать; наконец, он советует не избегать труда и, не веря в свои силы, работать как можно больше. Скромность оказывает такое же действие. Далее, подобно тому, как самомнение особенно делает ораторов глупыми, так скромность старается, чтобы мы не наболтали какого-нибудь вздора не к месту, не ко времени или недостойного нас самих. Жажда славы, конечно, придает сильнейший стимул оратору и делает незаметными любые его усилия[59].

Итак, если человек боится ошибиться, он тщательно полирует все свои аргументы; если он скромен, то не устает трудиться и репетировать речь; наконец, если он славолюбив, то чувствует себя при выступлении лидером, полководцем, государственным мужем, а не ремесленником, и поэтому его усилия не видны, видны только честь и слава.

Таким образом, Феофан Прокопович отрицает ложное подражание, подражание отдельным образцам не лучшего вкуса, но признает истинное подражание – умение не просто вжиться в образ полководца и вождя, но чувствовать себя таковым, проникнуться полностью своей будущей славой. Вот это подражание и есть гражданское подражание, подражание в действии, а не на словах. Только став государственным деятелем, оратор и сделается подлинным оратором.

12

Поэт-оратор громоподобной ясности

Михаил Ломоносов

Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765) – образец универсального ученого XVIII века. Примером такого ученого был в Германии Лейбниц; преемником Лейбница был учитель Ломоносова Христиан Вольф. Универсальный ученый – это тот, кто имеет перед глазами ясную перспективу прогресса страны и поэтому занимается множеством наук, от физики и химии до красноречия и поэзии, чтобы содействовать этому прогрессу. Такой ученый не может читать книги пассивно, просто усваивая отдельные мысли и рецепты. Чтение книг всегда пробуждает его, заставляет сцеплять множество идей, сразу же изобретать что-то совершенствующее промышленность и быт.

Такой человек не может просто прочесть книгу по физике или истории, чтобы что-то повторить на лекции или выписать в тетрадь. Нет, книга по физике подаст повод к десятку новых изобретений, а книга по истории вдохновит и на поэму, и на торжественную речь. Универсальному ученому требуется хорошая память, но еще больше – умение вспоминать и обобщать, сразу встраивать новые сведения в уже обобщенные идеи, – так что явившаяся при таком встраивании искра вдохновения оборачивается и новым физическим или химическим законом, и новым риторическим аргументом.

«Краткое руководство к риторике» было написано в 1744 году как учебник для будущего императора Петра III, внука Петра I[60]. Основное внимание Ломоносов в нем уделяет первым двум этапам сочинения речи: нахождению материала и его расположению. Третий этап, произнесение речи, ученый излагает кратко, в основном равняясь на церковную риторику и ее школьные упражнения, такие как представлять мысленно то лицо, к которому обращаешься с речью, а также во время произнесения торжественных речей стоять прямо и почти неподвижно, допуская только единожды, в самый патетический момент, подъятие рук к небу и возвышенное устремление всего тела. Эта церковная риторика была ко времени Ломоносова уже стандартной и дальше воспринималась как само собой разумеющаяся: например, в XIX веке Н. В. Гоголь противопоставлял экзальтированную жестикуляцию католических проповедников и благостное спокойствие православных проповедников. На самом деле, католические проповедники наследовали культуре барокко, в которой каждая «идея» или «концепт» соответствует какой-то телесной позе, тогда как Ломоносов принадлежал классицизму, где наиболее убедительная поза – поза статуи, а переживания должны быть у слушателя. Спокойствию научил русских священников митрополит Платон Левшин (1737–1812), классицист по вкусам.

Для Ломоносова оратор – прежде всего историк и естествоиспытатель: история дает все необходимые знания о прошлом, а естественные науки – все знания о настоящем. Поэтому оратор может говорить обо всем – Ломоносов не раскрывает функции риторики, но понятно, что образовательная функция к ним относится:

Материя риторическая есть все, о чем говорить и писать можно, то есть все известные вещи на свете, откуда ясно видеть можно, что ритор, который большее познание имеет настоящего и прошедшего света, то есть искусен во многих науках, тот изобильнее материи имеет к своему сладкоречию. И для того, кто желает быть совершенным ритором, тот должен обучиться всем знаниям и наукам, а особливо истории и нравоучительной философии[61].

Ораторское искусство начинается с поиска идей, которые подходят к материи, то есть к предмету и одновременно содержанию разговора. Идея – это представление, которое есть у всех слушателей. Например, «время» все представляют себе по-разному, но «часы» – это общее представление, которое примерно одинаково у всех, мы все представляем себе циферблат и стрелки. Поэтому задача ритора – перевести слушателей от слишком отвлеченных представлений к более конкретным и ощутимым, так как риторика – социальная сила, объединяющая всех слушателей:

Изобретение есть собрание разных идей, пристойных к предложенной материи, о которой ритор говорить или писать хочет. Идеями называются представления вещей в уме нашем, например: мы имеем идею о часах, когда их самих или вид оных без них в уме представляем[62].

Материей речи Ломоносов называет то, что мы бы скорее назвали содержанием. Материя всегда сложна, имеет какой-то сюжет, с неизбежным моральным выводом. Ломоносов имеет в виду и греческую этимологию слова «тема»: полагание, положение, поставление, то, что ставится перед нами, чтобы мы дальше размышляли. В другом месте своего учебника он объявляет невеждами тех, кто «темой» объявляет библейскую цитату, которой посвящена церковная проповедь. Тема это реальное отношение вещей, а не текст о них, который всегда имеет в виду какую-то цель. Тема состоит из «терминов», то есть простых понятий, которые отграничивают ее от других тем, они как межевые столбы, отделяющие один участок от другого:

Материя, ритору предложенная, всегда есть сложенная идея и называется тема. Простые идеи, из которых она составляется, называю я терминами, н.п., сия тема: неусыпный труд все препятства преодолевает имеет в себе четыре термина: неусыпность, труд, препятства, преодоление. Предлоги, союзы и другие вспомогательные части слова за термины не почитаются[63].

При этом моральных выводов из одной и той же сцены может быть извлечено обычно несколько: ведь риторика Ломоносова обращается больше к разуму, чем к чувствам. Например, смотря на то, как ветер волнует море, мы можем сделать вывод и о силе ветра, которой ничто не может противостоять, и о переменчивости моря. Тогда ветер, например, это символ власти, а море – символ переменчивой человеческой судьбы, опасностей, которые поджидают человека. Раскладывая речь о ветре и море на идеи (которые понимаются в духе Гермогена, как стандартные элементы высказывания), потом можно собрать разные сюжеты, например о том, что никто не уйдет от судьбы или же, наоборот, что нужно быть решительным, как ветер, чтобы другие люди тобой восхитились и словно покорное море приняли твою волю:

Действие и страдание есть всякая перемена, которую одна вещь в другой производит. Перемену производящая вещь называется действующая, а та, в которой перемена делается, страждущая, н.п., в сем предложении сильный ветр море волнует сильный ветр есть действующая, море – страждущая вещь, а волнение есть действие в рассуждении ветра, страдание – в рассуждении моря. Отсюду происходит о термине предложенныя темы 6 идей: 1) о нем самом как о действующей вещи, 2) о той, в которой она действует, 3) а самом действии, 4) или, противным образом, об оном же термине как о страждущей вещи, 5) о той вещи, от которой он страждет, 6) о самом страдании. К действию можно присовокупить идеи о инструментах, вспоможениях, воспящениях, о удобности, возможности или о неудобности и невозможности, н.п.: деревянный конь был инструмент и способ ко взятию города Трои[64].

Мышление Ломоносова эмблематично: ветер и море образуют что-то вроде герба, эмблемы, и ее можно подписать разными девизами, во славу воли, решительности или же готовности к любым испытаниям. Нельзя не вспомнить, что в 1705 году по заказу Петра I в Нидерландах была напечатана книга «Символы и Эмблемата», состоявшая из круглых эмблем и девизов на разных языках – она должна была создать новую культуру аристократических гербов, но оказала влияние на воображение русских образованных людей на много поколений вперед. Ломоносов требовал развивать и реалистическое воображение, представляя слушателям географию и возможные места описываемого действия. Например, оратор должен при поиске материала воображать не только вещи, но и места, на которых им естественно находиться:

Место подает первые простые идеи: 1) чрез движение вещи по оному, н.п.: место молнии есть воздух, по которому она блещет; 2) чрез стояние, н.п.: место острова, на котором он стоит, есть море, река или озеро. Сюда принадлежат и содержащие вещи, в которых другие включены. Так, город есть содержащая, а люди, в нем живущие, – содержимая вещь. О терминах темы можно рассуждать как о содержащей или о содержимой вещи, н.п.: река в рассуждении животных, в ней живущих, есть содержащая, а в рассуждении берегов есть содержимая вещь[65].

Ломоносов требует и живописного воображения, заставляющего вспомнить историческую живопись, где сколь бы ни были подробны детали, мы угадываем по нескольким сразу бросившимся в глаза признакам, что произошло. Быстрое узнавание и доставляет нам удовольствие познания, и дальше, довольные своей проницательностью, мы свободно и сколько хотим разглядываем картину:

Признаком называют все, что другую вещь указует, когда она сама нашим чувствам не представлена. Признаки показывают настоящую, прошедшую или будущую вещь, н.п.: дым есть знак настоящего огня; трясение земли почитают в Сицилии за признак наступающего возгорения горы Этны; обагренная кровию Тициева шпага, бледное лицо, отдаление от людей и бег от Семпрониева мертвого тела суть признаки учиненного убийства[66].

Ритор должен говорить подробно, и Ломоносов объясняет, как с помощью прямых и честных ассоциаций можно развернуть речь. Для этого нужно мыслить, как поэт: например, видеть действия не только самой вещи, но и отдельных свойств – то, что мы называем впечатлениями. Так же как поэту, ритору надо извлекать из совершенно обычных вещей, например названий месяцев, множество ассоциаций. Имя месяца – это настоящий склад различных изображений, через разные ассоциации – сельскохозяйственные занятия, знаки зодиака и т. д. Здесь Ломоносов мыслит в соответствии с обычаями народных календарей, восходящих к астрологическим календарям Ренессанса (вспомним фрески в Палаццо Скифанойя в Ферраре!) – каждый месяц это и сельскохозяйственные работы, и политические события, и астрономические сбывающиеся погодные закономерности, и все это связано единой мыслью о благе людей:

К каждому свойству можно приложить особливо действие его, страдание, происхождение, причину, предыдущее, последующее, признаки, обстоятельства, подобные, несходные, противные вещи, н.п.: к белости лилеи можно приписать увеселение очей как действие, переменение белости в блеклый цвет как последующее, к послушливому приложить повиновение гражданским законам, властям и родителям, к учтивому – наблюдение обычаев, к прилежному – исполнение должности как действия и страдания оных. <…>

Время подает вторичные идеи: 1) от своего разделения на части, н.п., когда год будет разделен на месяцы, день на утро, полдень и вечер; 2) от знаменования имени, н.п.: январь подаст идею о Яне, языческом боге времени, март о Марсе, боге войны, август о Августе, цесаре римском, от которых сии месяцы свои имена имеют; 3) от признаков и характеров астрономических: так, сентябрь месяц подаст о себе идею о весах, июль – идею о льве; 4) от предыдущего и последующего времени, н.п.: идея лета представляет с собою идею весны; 5) от обстоятельств и случаев, которые в то время обыкновенно бывают или приключиться могут, н.п.: летом обыкновенно бывают громы, а необыкновенно и нечаянно могут кометы показаться[67].

Но чтобы речь была еще полнее, нужно добавить витиеватость – то есть способность ритора сопоставлять и противопоставлять. Витиеватость (от слова «вития» – публичный оратор, а не от слова «витой») – это игра контрастами, находящая сходное в несходном и несходное в сходном, вдруг вводящая контрастные обстоятельства. Можно сопоставить витиеватость с эффектами контраста в театре: например, когда гаснет свет, мы погружаемся в ту атмосферу действа, которой только что не было; когда меняются декорации на контрастные костюмам героев, мы начинаем сильнее переживать за героев, и т. д. Ломоносов был настоящим мастером контрастов и как поэт, и как оратор:

Соединение противных себе видов и разделение подобных производит витиеватые речи, н.п.:

В златые дни со львом бессильный агнец спал,

И голубь с ястребом безбедно в лес летал.

От частей рождаются витиеватые речи: 1) Когда в животных вещах к каждой части приложено будет приличное жизненное свойство, н.п.: лице светлое щедротою, уста сладкие утешением, грудь искренностию отверстая. 2) Когда частям приличные действия присовокупятся, н.п.: благочестивый монарх единою рукою бога, а другою подданных объемлет. 3) Когда частям противные свойства или действия прилагаются, н.п.: лукавый языком любит, а сердцем убивает[68].

Витиеватость работает с «замыслами», то есть с концептами, которые отличаются от простых понятий («терминов», в системе Ломоносова). Концепт (concetto в итальянском барокко) – это то, что мы бы назвали «мотивом», что-то повторяющееся на протяжении всей речи и потому воздействующее на слушателя, меняющее его настроение и направленность его воли. Концепт подразумевает уже развернутую мораль, осуждающую не какой-то один недостаток характера, вроде жадности слишком скупых людей, а недостаток как социальный порок. Концепт позволяет осуждать не какую-то небольшую группу исключительных жадин, но жадность как зло, с которым каждый из нас сталкивается в жизни. И наоборот, концепт позволяет показать связь добра и красоты или справедливости и милости, то есть тех понятий, которые мы обычно разводим в бытовой речи:

От свойств замыслы происходят: 1) Когда одному свойству даны будут противные действия в разных вещах или персонах, н.п.: глупость в бедном смешна, а в сильном слез достойна. 2) Когда одно свойство другому как воспящающее представляется, н.п.: злой и глупый богач однем путем ходят; оный хотя пользу учинить может, однако не хочет, а сей хотя и хочет, однако не умеет. 3) Когда противным свойствам сходные действия последуют, н.п.: великодушный человек счастие свое умеренно правит, несчастие терпеливо сносит. 4) Когда одна страсть в другую переменяется, н.п.: праведный твой гнев есть милосердие, 5) Когда одно свойство другому уподоблено будет, н.п.: прекрасное твое лице небесному твоему уму подобно[69].

Речь, конечно, надо украшать метафорами и художественными образами. Метафора у Ломоносова не просто оживляет речь, но разнообразит ее, представляя какой-то отдельный предмет как общий. Например, «Демосфены» в смысле «ораторы» превращают каждого оратора в Демосфена, а «небесная труба» вместо «гром» преобразует торжественное настроение в общий способ рассмотрения явлений природы. Украшение речи – это способ обратить любой день в праздничный, любое исключительное явление и событие – в представленное нам здесь и сейчас:

Вместо свойственных слов, которые вещь или действие точно значат, часто полагаются другие, от вещей или от действий, с оными некоторое подобие имеющих, взятые, что может быть чрез четыре способа: 1) Когда слово, к неживотной вещи принадлежащее, переносится к животной, н.п.: твердый человек вместо скупого; полки текут на брань вместо идут; красно говорит вместо приятно. 2) Когда слово, животной вещи свойственное, приложено будет к неживотной, н.п.: угрюмое море вместо волнующегося; лице земли вместо поверхности; луга смеются вместо цветут. 3) Когда слово от неживотной к неживотной вещи переносится, н.п.: звезды кипящие вместо плещущиеся[70]. 4) Ежели от животной к животной слово переложено будет, н. п.: лает вместо бранит. Сие перенесение слов называется от риторов метафора, то есть перенос, и служит к пространному, важному, ясному, высокому и приятному идей представлению, причем наблюдать должно: 1) Чтобы метафора была не чрез меру часто, но токмо в пристойных местах, ибо излишно в речь стесненные переносные слова дают больше оной темности, нежели ясности. 2) К вещам высоким непристойно слова переносить от низких, н. п.: вместо дождь идет непристойно сказать: небо плюет. Однако некоторые слова, от нарочито низких вещей перенесенные, повышены могут быть прилагательными именами. Так, если бы гром назван был трубою, то бы метафора была низка, однако с прилагательным – труба небесная – будет уже много выше. 3) К низким вещам от высоких переносить имена также непристойно, разве только в шуточных и сатирических речах[71].

Далее Ломоносов говорит уже не о метафоре, но о синекдохе, но находит в ней ту же выразительность:

Свойственные имена могут переменены быть на другие, которые значат с ними соединенные вещи, что бывает семью способами: 1) Когда положен будет род вместо вида, н.п., ветр вместо севера, цвет вместо розы. 2) Вид вместо рода, н.п., сокол вместо птицы, Нил вместо реки. Но здесь надлежит остерегаться, чтобы не поступить противу натуры, н. п.: из Кипра в Крит пособным западом ехать вместо ветром, и на заре соколы запели вместо птиц, ибо запад из Кипра в Крит едущим противен, и соколы никогда не поют. 3) Целое вместо части, н.п., египтяна Нил пьют, то есть часть воды из Нила. 4) Часть вместо целого, н.п., сто душ вместо ста человек. 5) Один вместо многих, н.п., российский воин торжествует вместо российские воины. 6) Многие вместо одного, н.п., он пишет краснее Демосфенов и Цицеронов вместо Демосфена и Цицерона. 7) Материя вместо вещи, из оной материи сделанной, н.п., пронзен железом вместо мечом[72].

Расположение, то есть композицию, Ломоносов мыслит как логику изложения: нужно ставить вещи по важности или по временному порядку – лишь бы слушатель сразу понял, почему именно в таком порядке идет рассказ. Композиция определяется жанром: понятно, что в частном письме так не развернешься, как в проповеди. При этом жанр определяется часто не только ситуацией (например, частный это текст или публичный), но и вступлением. Уже по первой фразе слушатель должен понять не только о чем будет речь, но и в каком она будет жанре:

Вступление сочинить может ритор: 1) от места или времени, предлагая, что ему в рассуждении оных говорить должно, прилично, нужно, полезно, трудно и пр.; 2) от характера и свойств, которые слушатели имеют, похваляя их добродетели; 3) от своего лица, объявляя недостаток сил своих к тому слову, извиняя себя нуждою и пользою оного; 4) от самой темы, когда ритор оную пространно предложит; 5) от похвалы автора, то есть ежели тема есть сентенция святого или ученого человека, то можно в самом вступлении оного похвалить; 6) от примеров, девизов и пословиц; 7) от призывания в помощь свою Бога или святых его; 8) от внезапного приступления к самой вещи, то есть когда ритор начинает самую предлагаемую материю от какой-нибудь сильной и стремительной фигуры. Так начал Цицерон речь свою против Катилины: Доколе будешь, Катилина, во зло употреблять терпение наше?[73]

Ломоносов как теоретик риторики был, конечно, сторонником умеренности. Конечно, он поддерживал учение, которое излагал Феофан Прокопович, о трех стилях, высоком, среднем и низком, которые зависят от предмета и цели речи одновременно. Но если Феофан Прокопович думал о государственном интересе в узком смысле, риторическом обеспечении решений абсолютистского монарха, когда ритор всем напоминает об их гражданских обязанностях, то Ломоносов смотрел на мир шире. В его мир входят мифология и природа, вера и разум. Он легко говорит и о природных явлениях, и об исторических событиях, и о нуждах современных людей. Как поэт, он обращается к заре и ледоходу, чтобы заря и ледоход стали эмблемами больших событий.

Писателям XIX века Ломоносов казался уже слишком торжественным, слишком уж мастером условностей. Его поэзия и риторика выглядели как дворцовые картины XVIII века: идеально построенные, на убедительных контрастах, но несколько далекие от современности. Девятнадцатый век утратил мышление с помощью концептов (concetti) – наоборот, идею надо было связать сразу с текущей реальностью, чтобы это понравилось читателям. Но тем не менее, думая о русской литературе XIX века, вспоминая контрасты персонажей, непредсказуемые повороты событий, головокружительные бездны характера, мы понимаем, что уроки Ломоносова тоже не прошли зря для русской литературы.

13

Механик хорошего вкуса

Шарль Монтескьё

Восемнадцатый век обычно называют веком Просвещения. Идея Просвещения напрямую связана с появлением нового сословия, буржуазного, мастеров-профессионалов. Это люди, которые уже не держались обычаев своего круга, как аристократы, и не опирались на свою корпорацию, как духовенство. Они добивались всего своим трудом. Поэтому нуждались в особых инструкциях, которые и сделают их труд осмысленным и качественным.

Книги для этих людей были тем же, что инструменты профессионала, скальпель врача или линейка инженера. В книгах объяснялось устройство мира и роль человека в изменении окружающего мира. Вершиной тогдашней литературы для профессионалов, зарабатывающих самостоятельно и без оглядки на окружение, стала «Энциклопедия знаний, искусств и ремесел» (1751–1780), созданная Дени Дидро и Жаном Лероном д’Аламбером. Эти философы исходили из того, что мир устроен рационально, что человек – сложная машина в машинерии мира, и, правильно отладив ближайшие к человеку машины, те же ткацкие станки, можно добиться прогресса цивилизации. Дворянство с его привилегиями и духовенство с его часто устаревшими взглядами будут уже не нужны, но новый просвещенный человек, знающий историю и современные технологии, вполне сможет преобразовывать мир на справедливых основаниях.

«Энциклопедия» объясняла основы технологий, но также и устройство мира: откуда взялись обычаи разных народов, как устроена власть, что такое обязанности перед другими людьми и как они исторически изменяются. Среди разработчиков и авторов «Энциклопедии», кроме двух ее издателей, были самые громкие и смелые интеллектуалы эпохи: Вольтер, Жан-Жак Руссо, Этьен Кондильяк – автор «Трактата об ощущениях» (1754), в котором он равнял человека со статуей, с тем отличием, что человек соотносит ощущения, делает их видимыми, в то время как на самом деле он не видит, а ощущает колебания в глазу (впрочем, Кондильяк быстро порвал с Дидро).

Дух «Энциклопедии» был во многом духом Лондонского королевского общества, перенесенным во Францию – развивать передовые науки, прежде всего физику, свободно исследовать материальные закономерности и думать о внедрении новых открытий в промышленность. Если Шарль Перро воспевал ткацкий станок как образ мудрости Людовика XIV, то энциклопедисты уже мыслили исторично и писали в своей книге, что ткацкий станок пришел во Францию из Англии. Благодаря покровительству ученой женщины маркизы де Помпадур, умело игравшей на противоречиях между аристократией и духовенством, «Энциклопедия» получила негласную поддержку короля и парламента, стала образцом для изданий такого рода. Задачей издания было улучшение инфраструктуры Франции, от финансовых планов до дорожного сообщения: кстати, приписываемое маркизе де Помпадур изречение «После нас хоть потоп» означает, что неудачные политические решения могут накапливаться, а после нашей смерти обрушат всю систему. Поэтому лучше делать финансово-политическую структуру эффективной сразу.

Шарль Луи де Монтескьё (1689–1755) был человеком светским, юристом и дипломатом, который больше всего ценил независимость. Он отказался от карьеры придворного, предпочитая быть свободным интеллектуалом, консультируя по политическим и юридическим вопросам. Основные заслуги его относятся к политической теории: его теория разделения трех властей повлияла в том числе на создание США[74] – хотя Томас Джефферсон отверг идею Монтескьё, что крупные государства должны быть монархиями, иначе невозможно скоординировать все дела в них, утверждая, что свобода равно ценна для малых и больших государств. Но также Монтескьё был салонным остроумцем, автором прозаических пасторалей, своеобразных басен о политике, где под видом пастухов выводились современные люди и показывалось, как можно примирить различные интересы людей и преодолеть сословные предрассудки. В «Энциклопедии» он оказался довольно случайно: труд Дидро и д’Аламбера начал выходить в 1751 году, а «Эссе о вкусе» было опубликовано посмертно в VII томе, в 1757 году. Монтескьё поставил целью выяснить, откуда в нас берется вкус, то есть начальный, во многом интуитивный критерий суждения.

Монтескьё мыслил примерно так же, как Кондильяк: человек представляет собой некоторое сложное механически-органическое устройство, которое настроено на восприятие реальности. Человек – статуя, кукла, но только с дифференциацией и особым сопряжением ощущений благодаря деятельности ума. В материальном мире есть немало прекрасного, но материальный мир слишком избыточен, в нем много неведомого, громоздкого, странного для нас. Поэтому вкус создается и нами, и художниками; он позволяет остановиться на том в материальном мире, что по-настоящему прекрасно. И человек должен себя настраивать, и художники, мастера, в том числе и хорошие ораторы, должны настраиваться душой на эти островки истинно светлого и прекрасного. Тогда человек сможет выполнять свои гражданские обязанности: гармонизировав себя, он гармонизирует и политическую жизнь.

Впрочем, для Вольтера или Руссо эти рассуждения уже были несколько наивными – для них политическое участие начинается с того, что твое желание сталкивается с желанием другого, с конфликта, из которого можно выйти не благодаря вкусу, а благодаря особой страсти к политике. Но учение Монтескьё о вкусе не противоречило учению других просветителей: вкус конструируется устной речью, книгами, прекрасными произведениями искусства, и это конструирование приводит в порядок машину наших ощущений, машину самого нашего тела, делая пригодными к любой дальнейшей деятельности. Упорядочив ощущения на рациональных началах, человек перестроит рационально и государство.

Монтескьё подробно говорит, как красноречие прямо следует из того, что каждый из нас – машина-статуя. Наше устройство подразумевает ресурс внимания, и чтобы это внимание было точнее направлено на предметы, для этого необходима поэзия, а чтобы больше предметов было охвачено сразу, полезнее красноречие:

Образ, в котором мы существуем, совершенно произволен; мы могли быть сделаны такими, какие мы есть, или же иными; но если бы мы были сделаны иначе, мы бы и чувствовали иначе; будь одним органом больше или меньше в нашей машине, мы бы обладали иным красноречием, иной поэзией; другое расположение тех же органов дало бы нам новую поэзию, например, если бы структура наших органов сделала нас способными быть внимательными более длительное время, не существовало бы более правил, сообразующих построение сюжета с мерой нашего внимания; если бы мы были наделены большей проницательностью, все правила, основанные на мере нашей проницательности, также отпали бы; и, наконец, все законы, установленные на основании того, что наша машина устроена определенным образом, были бы другими, если бы наша машина не была устроена таким образом.

Если бы наше зрение было слабее и мы видели бы менее ясно, творения нашей архитектуры требовали бы меньше лепных украшений и нуждались бы в большем единообразии: если бы наше зрение было более острым, а наша душа была бы способна вместить больше вещей одновременно, нашей архитектуре потребовалось бы больше украшений. Если бы наши уши были сделаны наподобие ушей некоторых животных, потребовалось бы преобразовать многие наши музыкальные инструменты: я уверен, что отношения вещей между собой остались бы прежними, но если изменить их отношение с нами, то они не будут больше производить на нас того впечатления, которое они производят на нас в их теперешнем состоянии; поскольку назначение искусств в том и состоит, чтобы представлять нам вещи в таком виде, в каком они способны доставить нам наивысшее наслаждение, необходимы изменения в искусствах, поскольку следует избрать такой образ действий, который способен доставить нам наслаждение[75].

Вкус, согласно Монтескьё, делает человека более утонченным и готовым к светским беседам. Ум может быть индивидуальным, например, можно быть очень умным мастером в своем деле и при этом нелюдимым. Дух, общее умонастроение эпохи, напротив, принадлежит всему народу – дух позволяет наладить земледелие, скотоводство или иной способ существования всего народа. Но и здесь люди отчасти понимают друг друга без слов: у них единый дух, то есть одно понимание происходящего. А вот вкус стоит ближе всего к ораторскому словесному искусству – это навык светского общения, навык быть убедительным для самых утонченных и взыскательных людей:

Ум состоит в обладании органами, хорошо приспособленными для занятия теми вещами, которые он изучает. Если ум в высшей степени своеобразен, его называют талантом; если он больше связан с неким утонченным наслаждением светских людей, его называют вкусом; если такая своеобразная вещь, как талант, присуща целому народу, ее называют духом, например, искусство войны и земледелия у римлян, охота у дикарей и т. д.[76]

Образцом для оратора Монтескьё считает живописца: ведь он умеет создавать похожие произведения, галерею портретов или галерею пейзажей, но при этом никогда нам не наскучит. Философ делает резкий скачок от привычного понимания риторики как искусства убеждения к новому пониманию – как искусства совместного наслаждения.

Цицерон часто повторял в речах одну и ту же мысль, просто чтобы все запомнили эту мысль, и запомнили ее как неотменимую, он представлял то же самое, но все ярче, все интереснее, все неотвратимее. В каком-то смысле речи Цицерона напоминают фильм-катастрофу, в котором одна и та же угроза показывается весь фильм, с первых кадров, но она все неотвратимее и поэтому все больше завораживает. Монтескьё вполне в духе эпохи рококо предлагает другое, что-то вроде неспешной прогулки по парку, среди боскетов, где могут быть разыграны галантные, очень пикантные, но при этом вполне понятные сцены. Здесь нет скуки, потому что мы, даже если не видим, что точно происходит, заостряем зрение, вглядываемся, чувствуем все живее. Сила восприятия, о которой писал Кондильяк, начинает нас трогать еще больше, буквально щекотать, и мы получаем небывалое удовольствие:

Поскольку нам нравится видеть большое число предметов, нам хотелось бы расширить область нашего видения, побывать во многих местах, обежать большее пространство, наконец наша душа покидает свои границы, стремится, так сказать, расширить сферу своего присутствия; для нее большое наслаждение распространить свое видение вдаль. Но каким образом сделать это? В городах область нашего видения ограничена домами; в деревне на его пути тысяча препятствий: нам едва удается увидеть три или четыре дерева. Искусство приходит к нам на помощь, и мы обнаруживаем природу, которая прячется; мы любим искусство, мы любим его больше, чем природу, т. е. природу, скрытую от наших глаз. Однако когда нам встречается красивый ландшафт, когда наш взор может свободно видеть вдали луга, ручьи, холмы – всю эту местность, созданную как бы нарочно, он бывает очарован совсем по-иному, чем когда он видит насаженные нами сады, потому что природа не повторяется, в то время как произведения искусства всегда походят друг на друга. Именно по этой причине мы предпочитаем пейзаж живописца плану самого прекрасного сада в мире, ибо живопись воспроизводит природу лишь там, где она прекрасна, там, где взор наш может простираться вдаль на всей ее протяженности, там, где она разнообразна, там, где вид ее доставляет нам удовольствие[77].

Поэтому оратор не должен быть многословен, он должен быть краток, как пантомима, как реприза, как сценка. Лучшее ораторское искусство – не просто безыскусное и лаконичное, но превращающее эту безыскусную лаконичность в театр, разыгрывающий в нескольких словах целый сюжет. Монтескьё пестует уже новое, романное воображение, в котором происхождение, драма и трагедия героя могут быть указаны несколькими словами.

В отличие от старой риторики, где существеннее всего происхождение героя и его репутация и поэтому кратко ничего сказать нельзя, нужно подробно раскрывать заслуги и героизм каждого упоминаемого лица. Афоризмы допустимы только как иллюстрации. В новой риторике герой появляется как будто из ниоткуда и в полном вооружении талантов и способностей. Он – парвеню, новый человек, и поэтому можно сказать в нескольких словах о всей его судьбе. В ХХ веке так начал свою лекцию об Аристотеле философ Мартин Хайдеггер: «Аристотель родился, писал труды и умер. А теперь будем читать, что он написал». Но до Хайдеггера Монтескьё выбирал из античного исторического и риторического наследия то, что говорит о судьбе человека из ниоткуда двумя или тремя словами:

Таким бывает обычно воздействие великой идеи, когда какая-либо высказанная мысль выявляет большое число других мыслей и позволяет нам неожиданно обнаружить то, что мы могли надеяться узнать лишь в результате долгого чтения. Флор в немногих словах показывает нам все ошибки Ганнибала: «Когда он мог, – говорит он, – воспользоваться победой, он предпочел наслаждаться ее плодами»; cum victoria posset uti, frui maluit. Он дает нам представление обо всей македонской войне, когда говорит: «Войти туда значило победить»; interesse victoria fuit. Он показывает нам целый спектакль из жизни Сципиона, когда говорит о его молодости: «Здесь растет Сципион на погибель Африки», hic erit Scipio qui in exitium Africa crescit. Вам кажется, что вы видите ребенка, который растет и превращается в гиганта[78].

Итак, романное воображение требует достраивать судьбы людей по нескольким словам. При этом разнообразие – это всегда приключение. В отличие от ренессансного идеала разнообразия (varietà), подразумевавшего простую творческую избыточность, усовершенствованный метод проб и ошибок[79], новый просвещенный вкус требует разнообразия только от действительных или мысленных путешествий. Они позволяют постепенно познать человеческие страсти, а значит, и разработать правильную политику, усмиряющую страсти и заставляющую всех людей служить общему благу:

Нам нравятся некоторые повествования благодаря разнообразию описываемых в них перипетий, романы – разнообразием чудес, театральные пьесы – разнообразием страстей; именно поэтому люди, умеющие обучать, меняют, как только могут, однообразный тон своих наставлений. <…> Итак, вещи, которые мы рассматриваем постепенно, должны обладать разнообразием, ибо душа созерцает их без всякого труда. И, напротив, вещи, которые охватываются одним взглядом, должны быть симметричны. Поскольку мы сразу охватываем взглядом фасад зданий, их тыльную часть, храм, их делают симметричными, что приятно душе благодаря той легкости, с какой она воспринимает весь предмет в целом[80].

Разнообразие, согласно Монтескьё, требуется и нашей чувственной области. Он приводит аргумент физиологический: необходимо, чтобы сила растекалась по всему телу. Мы бы, переводя его физиологическую терминологию на более привычный нам язык понятий, сказали, что организм нуждается в зарядке, развивающей все группы мышц, и только тогда наше самочувствие более чем удовлетворительно:

Если познающая часть души любит разнообразие, то чувствующая ее часть не меньше стремится к нему, ибо душа не может долго выносить одного и того же состояния, поскольку она связана с телом, которое не может этого терпеть; дабы возбудить нашу душу, животные ду́хи должны течь по нервам. Однако здесь есть два обстоятельства: усталость в нервах и остановка животных духов, которые не текут больше или исчезают оттуда, где они прежде текли[81].

Как и во время физкультуры удовольствие дают не столько сами упражнения, довольно рутинные, сколько особое чувство легкости тела после упражнений, так и в риторике важнее всего эта особая перемена в конце речи, что мы вдруг на все смотрим яснее. Оратор именно на это должен обращать внимание, он как бы сам должен удивляться, возмущаться, недоумевать вместе со слушателем в конце речи. Только тогда речь достигнет адресата: слушатель воспримет мнение оратора как свое.

Здесь в чем-то Монтескьё возвращается к истокам риторики, к Горгию, который учил, что незаметное слово, но отвечающее скрытым желаниям слушателя, оказывается и самым сильным. Но одновременно философ предвосхищает психоанализ ХХ века, в котором речь оказывается не только каналом передачи информации, но и раскрытием скрытых желаний. Монтескьё вспоминает историка Светония как образцового ритора:

́

Светоний описывает преступления Нерона с удивляющим нас хладнокровием, почти заставляя нас поверить, что он совсем не испытывает ужаса перед тем, что он описывает; однако внезапно он меняет тон и говорит: мир в течение четырнадцати лет терпел это чудовище, и, наконец, оно покинуло мир: tale monstrum per quatuordecium annos perpessus terrarum orbis tandem destituit.

Это вызывает у нас чувство удивления разного рода: мы удивлены изменением стиля автора, открытием его новой, отличной от прежней манеры мыслить; мы удивлены тем, как он сумел с помощью столь малого количества слов рассказать об одной из самых великих когда-либо происшедших революций; таким образом, душа испытывает чрезвычайно много различных чувств, которые способствуют тому, чтобы ее потрясти и доставить ей удовольствие[82].

Это очень напоминает работу психоанализа: оказывается, что за многими нашими рассуждениями стоит подавленное желание. Например, все хотят избавиться от такого тирана, как Нерон, но не все отдают себе в этом отчет, и никто не решается назвать вещи своими словами, побаиваясь мнения соседа. Тогда завершение правильно построенной речи, назвавшей все прямо и кратко, совпадает с революцией, с изменением политического порядка на более справедливый. Хотя Монтескьё обычно не называют теоретиком революции, здесь он вполне революционный философ – он настаивает на том, что революция нужна социальному организму как обновление, как потрясение, как встряска всех органов. «Какая великолепная хирургия», как сказал по поводу революции герой романа Бориса Пастернака, что вдруг немногими усилиями достигается очень многое.

Но Монтескьё говорит, что несколькими словами достигаешь огромного эффекта не только в конце речи и даже не только во время необычайного путешествия по галерее образов. Этот огромный эффект возникает везде, где есть обаяние. Такую особую прелесть произведения искусства Монтескьё называет французским выражением «je ne sais quoi» – «я сам не знаю, что это», «несказанное», «невыразимое». Это выражение появилось еще в XVII веке (как перевод итальянского «non so che»), где это «несказанное» противопоставлялось прециозности (жеманству)[83] – прециозность подразумевала точный математический расчет эстетических эффектов в расчетливом стремлении понравиться окружающим людям.

А вот «несказанное» означало, что грация как раз нарушает привычные нам пределы, она, как беззаконная комета, не соответствует привычному строю представлений, но нас завораживает своей необычностью и внезапностью. Такой грации оратору добиться труднее всего:

Встречаются иногда люди или вещи, которым присуще неуловимое обаяние, природная грация, которую невозможно определить и которую я вынужден назвать «сам не знаю что». Мне кажется, что это эффект, основанный, главным образом, на чувстве удивления. Мы бываем тронуты тем, что какая-нибудь особа нам нравится, тем более что вначале нам казалось, что она не должна нам нравиться; мы бываем приятно удивлены тем, что она сумела побороть недостатки, на которые указывают нам наши глаза и которым наше сердце не верит более. Вот почему женщины некрасивые очень часто обладают обаянием, а красавицы очень редко; ибо красивая особа оказывается обычно противоположностью тому, что мы от нее ожидали; кончается тем, что она кажется нам менее приятной; удивив нас в хорошем, она удивляет нас в плохом; но впечатление от хорошего старое, от плохого же – новое; красивые особы также редко бывают способны на большие чувства, которые почти всегда вызывают те, кто обладает обаянием, то есть привлекательностью, которой мы совсем не ожидали и не имели оснований ожидать. Роскошные туалеты редко придают очарование, в то время как пастушеское одеяние часто оказывается привлекательным. Мы восхищаемся величественностью драпировок Паоло Веронезе, но нас в то же время трогает простота Рафаэля и чистота Корреджо. Паоло Веронезе многое обещает и дает то, что обещает. Рафаэль и Корреджо обещают мало, а дают много, и это нам нравится еще больше[84].

Как мы видим, если переводить на язык привычного нам кинематографа, «блокбастерам-пеплумам» Веронезе Монтескьё противопоставляет «аниме» Рафаэля и «диснеевский мультфильм» Корреджо. Монтескьё по-настоящему требует пестовать вкус не только как умение наслаждаться, но и как навык восхищаться малым. Ораторское искусство поможет здесь, потому что оно показывает, что не только вещи материального мира неповторимы, но и речи неповторимы. Д’Аламбер так дополнил «Эссе о вкусе» в «Энциклопедии»:

В области вкуса полуфилософия удаляет нас от истины, подлинная же философия приводит нас к ней. Думать, что литература и философия могут вредить друг другу или взаимно исключать друг друга, – значит оскорбить и литературу, и философию. Все, что относится не только к нашему способу постижения мира, но и к нашей манере чувствовать, есть истинная область философии, поместить философию на небеса и ограничить ее системой мира столь же неразумно, как хотеть, чтобы поэзия говорила только о богах и о любви. И как же подлинный философский дух может быть противопоставлен хорошему вкусу? Напротив, он – самая надежная его опора, поскольку суть его в том и состоит, чтобы достичь истинных принципов. Его цель – доказать, что каждое искусство имеет свою собственную неповторимую природу, каждое движение души – свой характер, каждая вещь – свой колорит, одним словом, его цель – оберегать границы каждого жанра. Недооценивать философское сознание – значит совершать ошибку[85].

Итак, для энциклопедистов риторика – необходимая часть философии. Она помогает не просто подыскивать нужные слова, но показывать перед всеми, перед самой широкой публикой, что истина существует не только в великом, но и в малом. Истина – это не только общие философские тезисы, но и нюансы ощущений. Подлинная философия умеет объяснять и эти нюансы и поэтому помогает риторике быстрее приходить к самым ясным решениям.

14

Директор философской школы красноречия

Георг Гегель

Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831) больше всего прославлен как систематизатор наук, как создатель особой системы философии, где дух, то есть разумный принцип, определяет и историю, и современность[86]. Но написание философских трудов было далеко не единственным занятием Гегеля. Он был человеком эпохи романов воспитания, и его главный труд «Феноменология духа» построен как роман воспитания: дух ищет себя, испытывает себя не на страх, а на совесть и потому может сделать в конце концов разумным все многообразие мира.

Гегель долгое время был директором гимназии: он ведал преподаванием всех школьных дисциплин и считал, что в его дни школа не менее важна, чем университет. Университет дает специальные знания, тогда как школа знакомит с основами всех наук и позволяет теснее связать жизненный опыт, первые взрослые переживания с содержанием накопленного человечеством опыта. В школе появляются первые знания об окружающем большом мире, первое понимание устройства науки, первая любовь и первое вдохновение.

Даже учебник физики перестает тогда быть инструкцией по устройству разных механизмов и превращается в роман, соотносящий устройство мира и устройство нашей мысли. Мы пользуемся книгой увлеченно, то забегаем вперед, то что-то запоминаем – так она превращается в механизм, формирующий нашу личность. Распахивая окно в большой мир, мы, будучи подростками за партой, раскрываем свою душу небывалой новизне бытия и позволяем первым впечатлениям от различных наук и открытий, первым понятиям из любимых поэтов или из научных теорий сопровождать дальше нас всю жизнь.

«Речи директора гимназии» – наставления выпускникам, выходящим во взрослую жизнь, и одновременно обращения к чиновникам, награждающим лучших учеников. В них философ говорит, что правильное устройство школы способствует и правильному устройству страны. Гегель призывает далеко не только к дисциплине и добросовестному изучению предметов, скорее, школу он видит как главное место, наравне с судом, где люди понимают, что такое справедливость. Справедливо получить хорошую отметку за добросовестный труд и плохую отметку за халтуру.

Но Гегель не был бы Гегелем, если бы требовал гнаться за хорошими отметками. Он прямо говорил не раз, будучи на посту директора, что оценка – не главное, оценка – это как запись врача в истории болезни, поэтому даже оценки лучше сохранять в тайне от родителей. Только сам школьник должен знать, сколько ему поставили за сочинение или контрольную, осознать это и понять, что в его освоении дисциплин надлежит поскорее исправить. Школа не оценивает людей, она формирует каждого как личность, связывая справедливость не столько с суждением и решением, как в суде, сколько с личной совестью и ответственностью. Поэтому средняя школа, когда она правильно устроена, выпускает ответственных граждан, которые не будут чинить несправедливости другим, смотреть на других свысока или требовать от себя или других чего-то неразумного.

Для Гегеля поэтому в чем-то любой школьный урок – урок формирующего личность красноречия. Хотя современные науки далеко ушли от античной философии, тем не менее ее нужно вспоминать, считает Гегель, на любом уроке. Отказ от изучения латинского языка как основы красноречия в некоторых школах привел к тому, что и преподавание естественных наук стало плоским. Ученики видели только отдельные явления природы, связывали их самой простой и грубой связью и поэтому перестали замечать, что именно надо изучать в природе. Без ораторского искусства, говорит Гегель, сам взгляд на природу становится примитивным, природа рассыпается на ряд явлений и научная логика уравнивается с бытовой: дождь идет, потому что пришла туча (бытовая логика), туча возникла, потому что вода испаряется (естественнонаучное знание). Так что естественные науки растворяются в самом худшем мещанстве, и школа перестает готовить граждан, если нет уроков латыни и изучения наследия Цицерона. Победа сторонников естественнонаучного образования привела к тому, что латинский язык как «занятие духа», занятие ума, был почти что оскорблен плоской элементарностью вводных естественных наук:

Эта точка зрения отмела ошибочные, зачастую выродившиеся в сплошной формализм методы, устранила упущения в приобретении многих важных практических знаний и духовных навыков, постепенно освободила знание латинского языка от его притязаний на роль основной науки и лишила его давно утвердившейся за ним чести быть общим и почти исключительным средством образования. Оно перестало считаться целью, и, больше того, этому занятию духа пришлось увидеть, что над ним взяли верх так называемые предметы, а среди них повседневные чувственные вещи, не способные представлять собой материал для образования[87].

Гегель признает, что изучение латинского языка может стать слишком формальным, состоящим из одной зубрежки. Поэтому он приветствует появление народных школ и технических училищ, где в центре образования находится математика и естественные науки. Там ученики азартно решают задачи и тоже учатся гражданским добродетелям: спорить, доказывать, объяснять и обосновывать свою точку зрения. Эти выпускники сразу пригодятся городу как технические специалисты, а читать книги, в том числе древних авторов, будут на досуге. Гегель исходил из того, что развитое государство, со множеством нужных специалистов, необходимо «запустить», ввести в строй как можно скорее; поэтому пусть будет даже больше технических училищ и меньше гимназий.

Гегель не боится односторонних специалистов: ведь достигнув успехов в своем деле, они начинают интересоваться всем. Они общаются в том числе и с теми, кто предостережет их от увлечений и ошибок. Философ описывает настоящих граждан страны как интеллигенцию, причем не привилегированную, а наоборот, очень ответственную, глубоко знающую свое дело и честно его делающую, поэтому порядочную и в общении с другими:

Лишь то, что приходит к совершенству своего принципа в своей обособленности, становится последовательным целым, то есть из него получается нечто; последнее обретает глубину и энергичную возможность многосторонности. Опасение и боязнь односторонности слишком часто бывают признаком слабости, которая способна лишь на разностороннюю непоследовательную поверхностность[88].

Гегель проповедует знание античной литературы как лучший путь для гражданина-оратора обустроить государство. При этом директор гимназии требует не просто изучить отдельные ораторские приемы античных писателей. Он хочет, чтобы школьники вживались в умы древних, чтобы античность стала своеобразной ролевой игрой.

Тогда школьники усвоят из античного наследия главное: торжество Логоса над судьбой. Торжество меры и порядка над запутанностью человеческих отношений и судеб. Торжество прелестной формы над ненужной суетой и столь же ненужными заботами. Античная культура приучает к решительности, к быстрому решению, к быстрому пониманию, как на бодрящем рассвете, что сейчас надо делать, – и это противоположно трусости сонного обывателя, который совершает много лишних действий, пытается всем вокруг угодить и никогда не приходит к нужному результату:

Однако если принять, что исходить следует вообще из совершенного, то для более высокого образования должна быть и оставаться основой преимущественно литература греков и затем литература римлян. Совершенство и великолепие этих шедевров должны стать духовной купелью, светским крещением, придающим душе первые и остающиеся навсегда основные тона и краски во вкусе и науке. Для такого посвящения недостаточно общего внешнего знакомства с древними, мы должны сжиться с ними, впитать в себя их воздух, их представления, их нравы и даже, если угодно, их заблуждения и предрассудки и чувствовать себя как дома в этом мире, лучшем из тех, что были. Если первый рай был раем человеческой природы, то этот, второй – рай человеческого духа, который в своей прекрасной естественности, свободе, глубине и веселости выступает, как невеста из своей светелки. Первое буйное великолепие его появления на горизонте передано прелестью формы и укрощено в красоте; его глубина – не в запутанности, унынии или надменности, а в непринужденной ясности; его веселость – не детская игра, она простирается над печалью, что знает тяжесть судьбы, но не вытесняется ею из свободного парения над ней и из знания меры. Мне кажется, что я не слишком преувеличу, если скажу, что тот, кто не знал произведений древних, жил, не зная красоты[89].

Гегель называет знание прекрасных образцов античной литературы светским крещением: человек отрешается от прежней суетливой безвкусицы и делается знатоком самых глубоких, серьезных и жизненных мыслей. При этом человек не столько заимствует мысли древних, что было бы педантизмом, сколько совершенствует свое мыслящее тело, придает ему особую духовную элегантность благодаря тонам и краскам античности. Человек становится стройнее, подтянутее, грациознее и привлекательнее, лучше говорит и больше нравится своим согражданам.

В отличие от Монтескьё, для которого вкус состоял в том, чтобы узнать как можно больше вещей, правильно рассмотреть собственное устройство и устройство мира, для Гегеля вкус заключается в особой веселости, ликующей радости узнавания того, что это правильно сделано, что правильно принято решение. Человек образованный, но лишенный вкуса, поддержит правильное решение, но со скучной миной на лице, нехотя. А человек, который со вкусом бережет себя и со вкусом развивает себя, испытает радость при встрече со всем, что правильно в природной и в социальной жизни.

Гегель обозначает такое радостное преобразование себя выражением «мы уготовляем себе лучшую субстанцию», то есть наилучшее основание для признания того, что «я» это «я», что мы что-то уже сделали в мире, а сделаем еще лучше:

И вот в этом элементе образования, благодаря тому, что мы сживаемся с древней культурой, не только все силы души приводятся в движение, развиваются и упражняются, но и сама она представляет собой своеобразный материал, благодаря которому мы обогащаемся и уготовляем себе лучшую субстанцию[90].

Философ говорит о таком риторическом самовоспитании, о формировании себя, как о «субстанциальной сердцевине» жизни. Благодаря такому самовоспитанию душа становится бодрой, бдительной, она всегда тянется к свету и ставит только ясные цели. Злые цели всегда неясны, и поэтому сколько бы пользы ни приносил злой человек, всегда эта польза может рухнуть в пропасть зависти и невежества.

Тогда как ясные цели, в которых Логос, дух, преобладает над любыми капризными намерениями, укрепляют душу. Душа укрепляет саму себя и опирается на свое же самообладание. Мужество тогда оборачивается чувством собственного достоинства, а чувство собственного достоинства сообщает мужество другим людям:

Если даже упражнение отделимо от круга относящихся к нему предметов, если даже оно безразлично к этому кругу, – как, возможно, все формальное отделено от материи (а, возможно, это и не так), – то ведь дело совсем не в одном упражнении. Подобно тому как растение не просто упражняет силы своего воспроизводства на свету и воздухе, но одновременно в этом процессе всасывает [продукты] питания, то и материал, на котором разум и способности души вообще развиваются и упражняются, должен быть одновременно таким питанием. Это не тот, так называемый полезный, чувственный материал, который непосредственно попадает в круг представлений ребенка; лишь духовное содержание, имеющее ценность и интерес в себе и для себя, укрепляет душу и создает такую непосредственную опору, такую субстанциальную сердцевину, которая есть мать самообладания, благоразумия, присутствия и неусыпности духа; оно превращает взращенную на ней душу в ядро, имеющее самостоятельную ценность, абсолютную цель; лишь оно составляет фундамент всеобщей пригодности, и его нужно закладывать во всех сословиях. Разве мы не видели в последнее время даже целые государства, которые не обращали внимания и пренебрегали тем, чтобы создавать и развивать такую внутреннюю основу в душе своих подданных, направляли их на чистую полезность, а в духовном видели лишь средство; они, не имея опоры, находятся в опасности рухнуть среди своих многих полезных средств[91].

Философ связывает чтение правильных книг и приобретение риторических навыков с идеей «всеобщей пригодности», то есть с тем, что тебя все будут ценить, а ты будешь показывать мастерство во всех делах, в том числе в рассуждениях о добром, справедливом и прекрасном. Риторическое воспитание – это умение не просто говорить как лучшие античные авторы, это знание их судеб. Только понимая судьбу Гомера или Плутарха, в том числе посмертную судьбу, можно насладиться их этическими и эстетическими достижениями.

«Серебряная чаша» их судьбы, то есть различные испытания, перипетии их наследия и одновременно общее признание, содержит «золотые яблоки» парадоксальных моральных уроков – яблоко выкатывается, определяя нашу судьбу. Слово – серебро, а молчание – золото. Здесь серебро – добрая репутация античных авторов, которых все ценят как классиков, а золото – их особое вдохновение, вдруг определяющее все направление жизни человека, исполнение гражданских обязанностей с улыбкой неотменимой радости:

И вот самый благородный питающий материал в самой благородной форме – золотые яблоки в серебряных чашах – содержится в произведениях древних в несравненно большей степени, чем в любых других произведениях какого-либо времени и нации. Мне достаточно напомнить лишь о величии их образа мыслей, об их пластической, свободной от всякой моральной двусмысленности добродетели и любви к отечеству, о величии их деяний и характеров, о многообразии их судеб, обычаев и расположении духа, чтобы оправдать утверждение, что ни в каком материале образования не было объединено так много превосходного, удивительного, оригинального, многостороннего и поучительного[92].

Для Гегеля все поучительное всегда наглядно. На поучительное можно смотреть со стороны, и этот взгляд окажется по-настоящему тревожным и волнующим. Мы со стороны лучше оценим то, что иначе бы стало слишком привычным, и в чем-то в ходе этой оценки изменимся сами. В нас начнется внутренний диалог, состоящий из сомнений в том, действительно ли это поучительное самое ценное, и из ответов на эти сомнения. Это уже не уговаривание себя, не самоубеждение, но настоящее самовоспитание.

И как только мы обратимся к произведениям античной классики вновь, этот внутренний диалог, воспитывающий и формирующий нас, превратится в восхищенное признание, придав по-настоящему благородную форму нашей душе. Ответы наши самим себе прозвучат яснее, взгляд на античные памятники сделается торжественнее, и мы сами почувствуем в себе то достоинство взрослых людей, которого не ощущали раньше. Мы начинаем видеть и общественную жизнь не как продолжение частных интересов, но как большую драму, в которой мы стали героями во всех смыслах:

Полнота конкретного присуща как форме, так и содержанию, а именно содержание касается человеческой жизни вообще и преимущественно общественной жизни. То, что по духу нового времени ускользает от нашего созерцания и участия, – страсти, деяния и усилия народов, великие отношения, составляющие спаянность гражданского и морального порядка, на чем зиждется жизнь государств, состояние и деятельность индивида, – все это оживает перед нашим взором. Классическое время находится на золотой середине между грубой добротностью нации в ее бессознательном детстве и утонченным рассудком образования, который все проанализировал и все содержит в обособлении. В этом последнем состоянии внутренняя жизнь целого в виде абстрактного духа вышла из ума индивидов; всякий индивид получает лишь частичное отдаленное участие в нем, ограниченную сферу, выше которой стоит душа, учитывающая все колесики и особенные движения и осуществляющая единство; последние не имеют чувства и представления о деятельности целого[93].

Когда мы просто размышляем об исторических или современных событиях, мы видим отдельные колесики, отдельные механизмы, отдельные рычаги происходящего. Пока мы только индивиды, только индивидуальны, мы мысленно переносим эту механичность внутрь себя: тоже начинаем себя вести слишком механически, неразумно, ограничиваясь готовыми реакциями. Или же реагируем на происходящее, а только потом думаем, правильно ли мы отреагировали. Но когда мы обращаемся к античному наследию, мы видим, как грубые стремления хищения, сразу захватить себе окружающее пространство, уже уступили место диалогу, но диалог еще не стал некоторой нормой анализа своих и чужих интересов.

Поэтому античные люди были способны к подвигу, они не анализировали и не взвешивали, но решительно утверждали свою самость. Они не были уже зависимы от ритуальных масок и символов, которые направляли и ограничивали такое хищение, захват мира; античные люди направляли себя сами, ставили все свое тело на кон подвига. Для них индивидуальное и личное стало двумя сторонами одной медали. И как раз красноречие гораздо больше, чем философия, позволяло переходить от индивидуального к личному и обратно. Индивид, ощущая свою оторванность от мира, речью взывал к миру, а мир откликался, требуя предъявить лицо, требуя с открытым лицом идти на подвиг ради своей самости и ради своей свободы.

Так свобода утверждалась как положительная ценность, но она не стала еще просто частью системы ценностей, как в современном мире. Когда мы имеем дело с системой ценностей, то слишком легко начать контролировать свою жизнь, размениваться на мелочи. Тогда как античность возвращает к золоту настоящего подвига, бесконтрольного, но зрячего, смотрящего широко открытыми глазами на все опасные обстоятельства. Это золото целостного получения своего жребия, цельной телесности, которая только и может быть символом настоящего достоинства человека. Гегель обращается к школьникам с призывом хранить это достоинство:

И оттого что мы люди, разумные существа с заложенной в нас основой бесконечного и идеалов, тем важнее для нас создать и сохранить в себе представление и понятие полной жизни. В это представление нас вводит преимущественно изучение классической древности (studia humaniora); оно дает близкое представление обо всем человеческом в целом. Свобода, присущая древним государствам, внутренняя связь между общественной и частной жизнью, между общественными взглядами и образом мысли личности влекут за собой то, что великие интересы индивидуальной гуманности, важнейшие опоры общественной и частной деятельности, силы, низвергающие и возвышающие народы, представляются мыслями повседневного обихода, простыми, естественными взглядами на будничные предметы обычной жизни – мысли такие в нашем образовании не входят в круг жизни и деятельности, – и потому законы и обязанности древних представляются нам в живых образах, в виде нравов и доблестей, а не в форме рефлексий и основоположений, на которые мы ориентируемся как на далекие и возложенные на нас предписания. В университете начинается дальнейшее отделение, бо́льшая направленность на особенную профессию. Не забывайте же, господа, знаний, полученных в гимназии, отчасти ради их полезности как средств, а отчасти для того, чтобы постоянно поддерживать в себе основное представление о благородной жизни и укрепить в своем сознании прекрасный уголок, в который Вы охотно вернетесь из разобщенности действительной жизни, но из которого Вы выйдете без расслабляющей тоски, без пассивного бессилия мечтательности, а, напротив, укрепленными и свежими для исполнения вашего назначения и избранной деятельности.

Итак, для Гегеля обыденная жизнь угрожает мечтательной тоской из-за невозможности осуществить идеал прямо здесь и сейчас. Но примеры доблести уже были восприняты человечеством, они превратились из повседневного опыта в полновесные образы, вроде золотых статуй. Человек, знающий античное ораторское искусство, идет не по лабиринту предписаний, а прямо выходит на площадь, готов говорить свободно и дерзновенно, заставив всех любоваться собой. Поэтому для Гегеля школьное образование – это также риторическое образование, которое и создает личность учащегося, и наделяет эту личность самыми достойными качествами.

14

Ритор-мечтатель романтической эпохи

Николай Кошанский

Николай Федорович Кошанский (1781–1831) – преподаватель Царскосельского лицея, учитель Пушкина. Создатель первой в России школы для слепых. Его добродетели можно перечислять долго. Но важно то, что лицеисты заслушивались его рассказами благодаря наглядности любого рассуждения. Он часто упоминал на занятиях произведения античного искусства и требовал их представить в уме, развивать воображение. Он сопоставлял латинские выражения и пословицы с русскими, уча анализировать устройство языка и выразительную функцию каждого слова. Литературное слово на его лекциях вдруг оживало, стертые метафоры превращались в мифологических героев со своей судьбой и характером, «солнце блестит» неожиданно оборачивалось и щитом Ахилла, и блеском триумфальных колесниц.

В каких-то вещах, например учении о стилях, Кошанский опирался на античных риторов, на их представления о суровом или о торжественном стиле. Но у Кошанского все стили становились лично окрашенными, принадлежащими какой-то личности из числа россиян. Например, образцом лаконичного, афористичного стиля в России сделался Александр Васильевич Суворов. Образцом рассудительного стиля – Екатерина II. Таким образом, русскую историю и русскую современность можно теперь было представлять как торжественный парад всех стилей. В отличие от многих современников, считавших, что русская литература догоняет мировую и пока еще скудна, Кошанский был убежден, что русское Возрождение уже произошло, что Екатерина II ничем не хуже Людовика XIV. Все литературные жанры, все литературные стили у нас уже есть, и поэтому молодые люди даже на школьной скамье могут создавать завершенные и в чем-то совершенные сочинения.

Кошанский стоит на рубеже двух эпох – старой латинской образованности и нового романтического представления о «духе языка», из которого происходит вся образность и все социально значимые смыслы. Он не мог стать до конца романтиком, слишком он верил стройным сюжетам латинской литературы, всем этим образам доблести, которые в его речи складывались в причудливую сказку. Эта сказка была почти арабеской, где Эней становился похож на богатырей, но до конца превратить все сюжеты в экзотику, отдавая себя всецело вдохновению, он не мог. Но Кошанский не был и классицистом, потому что классицист требует строгой связки подражания природе и морали. Для классициста, если ты рассказываешь историю, ты сразу должен сделать из нее вывод; и чем разнообразнее рассказ, тем более четким и строгим должен быть вывод. Классицизм поэтому любит мифологические и библейские сюжеты, в которых судьбы героев известны, и вывод сделан поэтому как бы заранее. Тогда как Кошанский настаивал на том, чтобы сочинение было самодостаточным, и чтобы нравственное чувство обращалось внутрь произведения. Нравственное чувство должно быть не выводом из произведения, не рамкой, но душой: оно позволяет сделать композицию лучше. Этика для Кошанского – вдохновение, а вдохновение – этика.

Если красоты слога могут пленять только одно поколение, а следующее поколение к ним уже равнодушно, то композиция делает произведение стройным и бессмертным. Ведь язык постоянно меняется: и здесь Кошанский расходится как с классицистами, которые стремились утвердить незыблемую литературную норму, так и с романтиками, для которых живой дух языка создает бессмертную нацию и потому тоже в чем-то становится бессмертным. Язык для Кошанского – это во многом условная система, такая же как одежда или домашний быт, все это подвержено модам и меняется с ходом прогресса. А вот композиция показывает стройность мысли и нравственную решительность человека:

Ничто так не важно для сочинения, как расположение (operis summa, говорит Гораций), и ничем меньше не занимаются начинающие, как расположением. Они все внимание обращают на прелестные выражения, на цветущие слова и картины, не думая и не подозревая, что истинное красноречие всех веков и народов состоит в прекрасных мыслях, в искусстве располагать и составлять сочинение, а не в наружности, которая в живом языке пленяет только один век, одно поколение.

Заметим мимоходом, что живые языки изменяются с каждым двадцатипятилетием, сперва достигая совершенства, а потом уклоняясь от оного; и цветущее состояние их едва ли продолжается один век, но сила мыслей и доказательств, но искусство расположения остаются для отдаленнейшего потомства[94].

Начинающие ораторы излагают все в порядке впечатлений. Но нужно подчинить впечатления нравственному чувству: что из чего следует, когда какие поступки становятся возможными. Стройность композиции – это и стройность самоконтроля. Правильно описав день, ты поймешь, что хорошего и что дурного ты сделал за этот день:

Еще не зная правил, но живо, пламенно обнимая свежим чувством красоты природы: явление новой зари, торжественный восход солнца, молодой талант хочет писать и – останавливается… Он не знает, чем лучше начать, как удобнее продолжать и чем приличнее кончить… Infelix – quia ponere totum nesciet [нечастлив, потому что не умеет давать расположение целому (лат.)].

Располагать сочинение значит обнимать рассудком все части его и, соображая одну с другою, назначать по нравственному чувству место для каждой: что должно быть в начале, что в средине и что на конце; как лучше соединить начало с серединою, середину с концом, по законам природы, рассудка, нравственного чувства и общих приличий. Например:

Прилично ли будет, описывая день, начать вечером, продолжать утром, а кончить полднем? – Нет. Сама природа показывает иной постепенный ход дня[95].

Подражать природе нужно прежде всего в ее композиционном устройстве, видя, сколь торжествен рассвет, сколь ясен день, сколь стыдлив закат. Природа проста не в том смысле, что незатейлива, а в том, что она прямо превращает любую картину в нравственный урок: луна – загадка и фантазия, солнце – торжество и восторг, водопад – ярость и уверенность, лес – переменчивость и стройное воображение. Каждая перемена пейзажа вселяет еще более сильное нравственное чувство, если не суетиться, а просто открыть глаза:

Первый и лучший наставник в расположении описаний – сама природа, знакомая и детям. Она показывает главные, постоянные правила, нам остается только следовать.

Природа представляет каждый предмет отдельно и просто. Отделяйте и вы предмет, данный или избранный вами для описания, от всех прочих и дайте ему простоту и единство. (Напр.: водопад, Луна, дуб, холм, пещера. Sit simplex et unum. [пусть будет просто и одно (лат.)])

Примеч. Простота служит основанием всему высокому и прекрасному, а единством возбуждается интерес или занимательность.

Природа, представляя предмет в свое время, в своем месте, во всех оттенках и переливах света и жизни, придает всем частям его естественную свежесть и приятность, но всегда одним чем-нибудь пленяет нас больше, нежели всем прочим. Придавая подобную свежесть вашему описанию, сберегайте и вы силу чувств, или красоту мыслей для одного какого-либо места, особенно к концу. Это называется интересом описания[96].

Как мы видим, слово «интерес» у Кошанского означает не любопытство, а нарастающее внимание, вовлеченность (латинское inter esse, «находиться между, находиться внутри»), так что к концу описания мы чувствуем себя вошедшими в этот пейзаж. Занимая внимание чем-то одним, например солнцем, мы начинаем видеть и лазурное небо, и ярко освещенные поля – и оказываемся внутри этого описания, думая об изобилии природы или о жаре любви. Юная душа сразу стремится войти в пейзаж, быть рядом с солнцем, и обращается к солнцу непосредственно, и поэтому юношеская речь тоже подкупает слушателей с первой фразы:

Начинают обращением к предмету. Пылкое воображение молодого писателя обращается прямо к предмету, хотя бы он был далек или бездушен: как будто сей предмет может слышать и разуметь его. Это бывает в живом и сильном чувстве[97].

Более зрелая речь может постепенно вовлекать слушателей, например быть описанием прогулки, на которой вдруг внезапно мы обращаем внимание на солнце, водопад или руину, свидетельствующую о великих событиях. Но в любом случае начало речи – это самое ответственное. Пока мы не научились всецело переносить слушателя в мир того предмета, о которым мы говорим, мы не стали ораторами:

Начинают случайностями: прогулкою, путешествием, нечаянною встречей и подобными обстоятельствами; потом нечувствительно [т. е. незаметно – А. М.] останавливают внимание на главном предмете[98].

Конечно, Кошанский усвоил некоторые уроки Монтескьё, Руссо и Карамзина, сентиментальной прогулки с незаметной мудростью. Но при этом он в середине изложения требовал не вольностей, а полного порядка, исчерпания не просто всех свойств предмета, но и всех возможных сюжетных ситуаций. В этом смысле ритор для него – полновластный писатель, который силой воображения возносится над всеми «статусами»:

Когда предмет представляется действующим (например: герой, благотворение, надежда), то вычисляются его действия одно за другим, постепенно и отдельно. Или, если предмет остается бездейственным (например: озеро, холм, кладбище), то описываются перемены с ним в разное время: днем, ночью, утром, летом, зимою…

Если предмет физический и составляет целое (например: город, сад, деревня), то вычисляются его части или картины с разных сторон, в разное время. Или, если предмет нравственный и составляет род (например: добродетель, порок): то описываются разные виды его (например: скромность, сострадание, благотворение – роскошь, праздность и пр.)[99].

Оратор у Кошанского мыслит ассоциативно, но ассоциации подчинены строгим правилам сопоставления и контраста. Он создает развернутые картины, но все классицистские правила композиции и контрастирования в них соблюдены. Оратор должен пробудить особо интимное воображение, не сюжетное, а глубинное, сердечное, обратиться к самым затаенным и трепетным чувствам слушателя. Тогда картины превратятся в настоящие драматические сцены:

Если предмет живо напоминает о подобии (например: ручей – о времени; весна – о юности; времена года или дня – о возрастах человека; водопад – о шумной славе; фиалка – о скромности); или, если предмет дает понятие о противном (например: буря – о тишине, грозный завоеватель – об истинном герое), то подобия или противные могут быть сравниваемы в каждом действии, в каждой отдельной части, или прежде описываются подобия, также и противные, а потом заключают уподобляемым, или главным противного предметом.

Если предмет описания будет памятник герою, скала Фермопильская, то воспоминают о подвигах героев – пирамиды могут быть свидетелями разных событий. Если предмет напоминает прошедшее (например: развалины города, замка), то воображение оживляет обломки и видит цветущее состояние; или если предмет напоминает близкое сердцу (например: Родину, знакомой ручей, сад, реку), то возобновляются чувствования, коими некогда наслаждались и пр.[100]

В отличие от школьных учителей, которые ищут разнообразия только в выражениях, вроде подбора синонимов, Кошанский требовал разнообразия и в содержании. Надлежит, чтобы каждый следующий эпизод был интереснее предыдущего: например, если описывается цветущий луг, не нужно по-разному описывать идею цветения и весны, но сказать сначала, что луг пестрый, потом – что цветы скромные, наконец – что пчелы не оставляют своим вниманием ни один цветок. Так будет не одна «идея» или «концепт» цветущего луга, как хотел бы Ломоносов, а несколько ракурсов, несколько взглядов на луг, со все нарастающим интересом к жизни природы – из которого потом можно сделать моральный вывод, допустим, о связи красоты и пользы.

Конец речи может быть, по Кошанскому, почти любым. Можно высказать пожелания, можно обобщить, можно дать смелый афоризм. Лишь бы было видно, что оратор полностью владеет своим материалом и, хотя он исчерпал все свои приемы в ходе описания, ему есть что еще сказать людям. В отличие от учителей риторики, которые отдельно учили описаниям, а отдельно – повествованиям, Кошанский полагал, что описания и повествования строятся по одним законам исчерпания предмета. Поэтому как раз начинающему оратору, еще недостаточно развившему свое воображение, лучше соединять повествование и описание. Тогда не надо будет слишком напрягать воображение, а сами движущиеся картины помогут оратору воображать все как надо:

Соединять повествование с описанием еще полезнее, еще занимательнее и приятнее для начинающих упражняться в сочинении. Место, время и лица описываются, а действие повествуется, и красотою описаний возвышается занимательность рассказа[101].

Сами красоты заработают надлежащим образом, вызывая неподдельный интерес слушателя или читателя. При этом Кошанский понимает, что современный оратор – это прежде всего модный писатель. Кошанский обращается к семи «статусам» Гермогена, о которых мы говорили в посвященной Гермогену главе, точнее, к варианту Афтония Антиохийского (конец III века нашей эры), в котором эти статусы были растворены в жанрах речи: предположение, причина (то есть основание любого доказательства), доказательство от противного, доказательство от сходства, доказательство по примеру, доказательство по свидетельству, заключение. Афтоний учил представлять судебное дело как басню или притчу (сам он употреблял слово «миф» в широком смысле любого устно изложенного сюжета; слово «миф» того же корня, что русское «басня» и «байка»; «баснословный» это «мифологический»), то есть превращать выступление прокурора или адвоката в художественную прозу, которой увлекутся слушатели и встанут на сторону ритора. Во многом метод Афтония, создания новых мифов как «хрий» (греч. «хрия» – полезное рассуждение), сохраняется в нынешнем сочинении ЕГЭ, где и сравнения, и личный опыт, и цитаты из литературных произведений, и исторические события работают на доказательство одного тезиса.

Кошанский говорит, что эти статусы впол-не прослеживаются и в современных романах, но современные прозаики менее строги, но и менее многословны. Они не стремятся все больше подразделять речь на подробности, чтобы с помощью этих уточнений стать еще убедительнее, – они обращаются к здравому смыслу и догадливости читателя. Поэтому на место периода, сложноподчиненного предложения, содержащего в себе целое рассуждение, в современной прозе приходят скрытые реплики диалога, даже если это монолог:

Итак, в простом рассуждении семь частей, иногда восемь. Для начинающих есть два способа упражняться в сочинении рассуждений: один – древний, готовящий ораторов; другой – новый, приучающий писать основательно.

I. Древний способ: 1) не выходить из сего порядка и границ, приучаясь верно следовать сей нити расположения; 2) распространять каждую часть одним периодом, чтобы семь частей рассуждения заключались в семи периодах; 3) узнав твердо нить расположения, осторожно и благоразумно переставлять части, чтобы не всегда следовать одному порядку; 4) распространять разные части рассуждения новыми вторичными рассуждениями и достигать полноты ораторской речи.

II. Новый способ: 1) сначала составлять рассуждения из трех частей: начала (предложение), средины (причина) и конца (заключение); 2) потом в средину брать те части из четырех остальных, которые сами собою (без всякой выисканности) встретятся в данном предложении, а некоторые могут быть и повторяемы; 3) составлять рассуждение, не заботясь о числе частей, в четырех, пяти, шести, семи и восьми частях; 4) распространять части не всегда периодами, но и хорошей прозой, отделяя часть от части (для ясности) новою строкою; и 5) избегать излишнего многословия и принужденности; и писать согласно с чувством и убеждением ума и сердца, не теряя, впрочем, из виду сей первой нити расположения рассуждений[102].

Как мы видим, рассуждение романного типа делится не на периоды, а на абзацы, создавая впечатление непринужденной речи, переходящей от темы к теме, – лишь бы эти темы все больше откликались в сердце слушателя или читателя. Кошанский учил и тому, и другому – и классической риторике, и новой романистике:

Расположение из восьми частей. Начало состоит в двух частях. 1) Предложение: Виант, выходя из разоренного Отечества своего, города Приэнны, сказал: «Я все свое несу с собою». 2) Похвала сему философу, одному из семи мудрецов. Средина: 1) Причина: Ибо истинное сокровище в добродетели и знаниях, которые неразлучны с человеком. 2) Противное: Дары фортуны тленны и подвержены неудобствам. 3) Подобие: Мудрый подобен драгоценному камню в коре, который хотя и презрен невеждами, но чрез то не лишается цены своей. 4) Пример: Поэт Симонид, возвращаясь в отечество, на остров Хиос, подвергается кораблекрушению и лишается всего, но в первом городе Клазоменах вельможа, любивший его сочинения, принимает его и осыпает дарами. 5) Свидетельство: Катон Цензор говаривал сыну: «Учись добродетели и искусствам, ибо фортуна изменяет, а наука остается с нами». Конец. Заключение: Итак, добродетель и знания надежнее и полезнее богатства.

По новому способу – расположение рассуждения из трех частей. Начало. Предложение: Воспитание служит залогом счастья или несчастья людей. Средина. Пример: Дионисий тиран ничем лучше не мог отмстить врагу своему Диону, как воспитав сына его праздным и развратным. Конец. Заключение: Итак, воспитание должно быть предметом важнейших попечений.

Расположение рассуждения из четырех частей. Начало. Предложение: Писатель должен быть добр и чувствителен душою. Средина. 1) Причина: Ибо доброта и чувствительность соделают творение его любезным. 2) Противное: Напротив, злые и грубые чувства писателя, как бы ни скрывал их, откроются против воли его в творении и оно будет всем противно. Конец. Заключение: Итак, кто хочет быть писателем, пусть украсит душу и сердце добродетелью.

Расположение рассуждения из пяти частей. Начало. Предложение: Наука дает человеку какое-то благородство во всяком состоянии. Средина. 1) Причина: Ибо она, образуя ум, имеет сильное влияние на образ мыслей и поступков. 2) Причина к причине: А образованный ум не может колебаться в выборе между низким и благородным. 3) Пример: Философ Эзоп, будучи рабом, пользовался уважением больше своего господина. Конец. Заключение: Итак, учение есть истинный путь к благородству.

Расположение рассуждения из шести частей. Начало. Предложение: До́лжно умерять страсти. Средина. 1) Причина: Ибо следствия пылких страстей пагубны. 2) Подобие: Человек – корабль в море; страсти – ветры; умеренные направляют к желанной цели – бури разбивают корабль. 3) Пример: Страсть к завоеваниям губит честолюбцев – Наполеон. 4) Пример: Страсть к наслаждениям убивает душу и тело – Сарданапал. Конец. Заключение (от противного): Напротив, тихие и умеренные движения сердца благодетельны для человека[103].

Те, кто готовились к сочинению ЕГЭ по литературе, сразу узнают в этих советах что-то очень родное. Но заметим, сколь страстен сам Кошанский: даже когда он обличает страстность Наполеона, он требует говорить об этом яростно. Сама речь как будто увлекается предметом и перестает быть умеренной. Пушкину некоторые советы Кошанского казались наивными или чересчур патетическими. Но он усвоил от Кошанского учение о живом воображении, о таланте как умении быстро разнообразить речь не только по форме, но и по содержанию. Отвергнув чрезмерную торжественность тех речей, которым учил Кошанский, Пушкин в чем-то по Кошанскому создавал и поэму «Руслан и Людмила». Ведь это и моральное повествование, новый миф, но и собрание фантазийных примеров, до чего доводят страсти, порой незаметные, разных героев. Страстям противопоставляется особая любовь, состоящая из живого воображения, из неотразимого увлечения и влечения, когда речь ходит по грани соблазнительного описания, но удерживается на этой грани. Только тогда главный герой может пройти испытания и достичь успеха.

Кошанский прочел поэму Пушкина «Руслан и Людмила» и пришел в полный восторг. Его идеал, соединить «миф» – сюжет, включающий сопоставления и противопоставления, – с «поэзией» как живым творческим воображением, был осуществлен, причем так, как он сам не ожидал. Кошанский учил сочинять, составлять, сопоставлять; здесь же явилось новое целое поэтической сказочной повести, по всем правилам подробного неспешного рассказа. Для Кошанского воображение должно быстро переноситься к предмету – но в сказочной поэме Пушкина так работает воображение героев, прежде всего, Руслана, но не воображение самого Пушкина, который обстоятельно расскажет, по всем правилам «хрии», как, зачем, когда и почему герой решил поступить так, а не иначе. Пушкин был строже Кошанского, доверяя подлинному поэтическому вдохновению, а не воображению самому по себе. Пушкин, в чем-то посмеиваясь над учителем за его торжественный пафос, а в чем-то его благодаря, прежде всего за открытость, за неподдельное внимание к русской литературе (Кошанский не пропускал ни одной публикации Пушкина до самой своей смерти), и обессмертил метод в некоторых отношениях наивного, но всегда невероятно добросовестного учителя риторики.

15

Волшебник обновленной риторики

Джон Толкин

Джон Рональд Руэл Толкин (1892–1973) – великий сказочник и великий лингвист. Кажется, с ходу его трудно назвать теоретиком ораторского искусства. Но на самом деле он был оратором всегда, хотя предпочитал лекциям ведение семинаров и прием экзаменов. Кабинетным исследователем он не был никогда – прогулки по ирландским холмам или поездки на велосипеде в Оксфорде стали для него погружением в стихию жизни.

Он не любил прогресс и технику за то, что она лишает человека настоящей прозы, ораторской или вообще подлинно артистической, реагирующей на происходящее должным образом: скрюченный человек в автомобиле, теснящийся на современных танцах джентльмен, истощенный рабочий у станка. Он терпеть поэтому не мог и реалистический роман: в нем каждый человек привязан к своему характеру, оказывается заложником машины собственных эмоций.

Поэтому Толкин и решил создать новый тип сказочного романа, где нет авантюристов с их машинерией лукавства, нет обывателей с их гротескными масками смеха или суеверного ужаса, но есть только настоящий сюжет, выступающий со всей откровенностью[104]. Действительно, современный мир в эпоху мировых войн представал перед филологом-писателем как гротескные маски, искаженные ужасом, мстительностью, обыденностью. Слишком многим людям нужно было вернуть лица. Для этого требовалась новая риторика, в которой поза оратора так же свободна, как неспешная прогулка по маленькой стране. Империи Толкин тоже не любил, считая, что малые города и малые земли и есть настоящий источник поэзии, которая только и обновит человечество.

В 1939 году Толкин написал свой трактат-манифест «О волшебных сказках», вероятно, лучшее сочинение по ораторскому искусству, созданное в ХХ веке. Этот трактат был прочитан как лекция, построенная по всем правилам риторики, проводящая предмет через «статусы»: что такое сказка? как она возникла? зачем она нужна?

Начинает он, чтобы привлечь внимание публики, с вызывающего тезиса по всем законам ораторского выступления: волшебная сказка давно стала литературной, и литература исказила настоящее представление о ней. Во Франции сказка стала частью придворных обычаев, а в Англии – частью литературной игры, в которой только социальный быт ставит большие вопросы, а все прочее объявляется мелким. Характеры у людей крупные, а вот феи и эльфы, хотя в их образах мы лучше узнаем природу, чем в характерах городских жителей, вдруг оказываются кем-то вроде насекомых, забавных и пригодных для конвейера бесчисленных басен:

Наверное, в порядке вещей, что в Англии, стране, в чьем искусстве вновь и вновь проявляется любовь к тонкому и изящному, фантазия обратилась к утонченности крошечного, в то время как во Франции она отправилась ко двору, напудрившись и в бриллиантах. Но я подозреваю, что наша цветочно-бабочковая крохотность в данном случае является также продуктом «рационализации», которая трансформировала волшебное обаяние Страны Фантазии в чистую утонченность, а невидимость – в хрупкую крошечность, способную спрятаться в лепестках первоцвета и заслониться травинкой[105].

Толкин сразу же выдвигает главный тезис: волшебные существа вовсе не какие-то детали в механизме обывательской картины мира. Нет, это самостоятельные герои, по отношению к которым мы сами суть декорации. Мы – обстоятельства действия для этих существ, моменты их действия. А именно эти существа обладают по-настоящему красноречивыми жестами, в сравнении с которыми наши характеры, привычки и поступки – лишь мелкие эпизоды. Толкин вспоминает предание о Томасе Лермонте, Томасе-Рифмаче (ок. 1220 – ок. 1290), предке в том числе нашего М.Ю. Лермонтова:

Ибо, когда имеешь дело с настоящими обитателями страны эльфов, сложность в том, что они не всегда выглядят такими, каковы они есть, а облекаются в красоту и великолепие, от которого никто из нас не отказался бы. Во всяком случае, частью чар, которые они творят, принося человеку добро или зло, является возможность играть желаниями его души и тела. Королева эльфов, быстрее ветра умчавшая Тома-Рифмача на молочно-белом коне, подскакала на нем к Эйлдонскому Дереву в образе чарующе прекрасной дамы[106].

Толкин подходит к волшебной сказке не как к сюжетному, но как к риторическому произведению. Волшебная сказка определяется не сюжетом, а особой прелестью, чарованием, магией, красотой ее как повествовательного и воображаемого целого. Она – невыразимое произведение, и Толкин говорит о невыразимости сказки примерно так же, как Гермоген говорил о невыразимости искусства Демосфена. Все в сказке сказано прямо, ни над чем нельзя смеяться или ставить под сомнение; и при том сказка чудесна, говорит о невероятном и невероятна по стилю. Это не стиль последовательного изложения, но уместное присутствие чарующего среди самых обычных вещей:

Волшебное нельзя поймать в сети слов; его главное свойство – неописуемость, хотя ощутить его можно. В нем много составляющих, но анализ их вовсе не обязательно раскроет секрет целого. Я лишь надеюсь, что мне удастся, говоря дальше о другом, намеками дать некое понятие о своем, далеком от совершенства, представлении. Пока я скажу только одно: «волшебная сказка» – это такая, которая касается Волшебного или использует его независимо от главной цели, т. е. от того, сатира это, приключенческая повесть, мораль или фантастика. «Волшебное» можно перевести ближе всего как «Волшебство», «Магия», но это не магия особого настроения и особой власти, полярно противоположная вульгарному изобретательству трудолюбивого ученого мага. Есть единственное условие: когда в сказке наличествует сатира, ее предметом не может быть сама Магия – над ней нельзя смеяться. Ее надо принимать всерьез, без издевок и без объяснений[107].

Отдельными свойствами волшебной сказки обладает фантастика, например рассказы о путешествии во времени, но также и любые рассказы путешественников. Ведь в них мы тоже подходим к исполнению желаний: например, мы достигаем желанной цели путешествия или обогащаемся опытом. Волшебная сказка – это риторическая структура, в которой все наши прежде частные желания становятся цельными, волшебная природа восполняет любую часть до целого. Толкин мыслит риторику именно как такой механизм восполнения желаний, чем и была классическая риторика, обращением частных желаний слушателей в общее желание блага и в единую оценку общего блага. Фантастика и литература путешествий не может достроить до целого все наши частные желания, но только некоторые из них:

Чары расстояния, особенно при такой отдаленности во времени, ослабляет лишь сама нелепая и абсурдная Машина Времени. Но в этом примере мы видим одну из главных причин неизбежной неопределенности границ волшебной сказки. Магия Страны Фантазии сама по себе не конечна, ее достоинство – в действии и последствиях, среди которых попадается, например, удовлетворение некоторых исконных человеческих желаний. Одно из них – исследование глубин пространства и времени. Другое (на нем мы остановимся тоже) – общение с другими живущими. Таким образом, рассказ может повествовать об удовлетворении этих желаний с машиной времени или без машины, с колдовством без него, и по мере достижения цели приобретать свойства и оттенки волшебной сказки[108].

Какие-то свойства волшебной сказки есть и у философских сказок, таких как «Алиса в стране чудес» Льюиса Кэрролла. Но Толкин полагает, что настоящего исполнения желаний в этой сказке не происходит, потому что все случается в ней как во сне, это провал в сон, в кроличью нору. Разбираться со своими желаниями нужно будет уже наяву. Здесь Толкин мыслит так же, как позже мыслил французский философ Жиль Делёз, в своей «Логике смысла» рассмотревший сказку Кэрролла как историю пространства, а не историю вещей. Пространство всегда скрадывает желания, дробит их, желания теряются в его складках и проекциях. Делёз рассуждает о складках и проекциях, а Толкин до него говорил о рамах и механизмах. Поэтому Толкин находит волшебство у Кэрролла лишь там, где мы можем забыть о пространстве и увидеть только героиню:

В любом случае истинная волшебная сказка, в отличие от тех, которые под этим названием скрывают заурядную сущность, должна подаваться как правда. <…> Но раз волшебная сказка предлагает чудеса, она не терпит никаких рам и механизмов, которые бы показывали, что вся она – выдумка и обман. Конечно, сказка может оказаться настолько хороша, что вы не обратите внимания на «раму». А может быть, она будет иметь успех как удачный развлекательный сон. Таковы рассказы Льюиса Кэрролла об Алисе, вставленные в рамку сна, с переходами по законам снов. Поэтому (и не только поэтому) они не являются волшебными сказками[109].

Как филолог, Толкин хорошо знает историю фольклора разных народов. Но он говорит, что история сюжетов и связь их с бытом и ритуалами не объясняет волшебную сказку. Как эффекты риторики как зрелища, как «театра» оратора, прельщающего всех слушателей, не выведешь просто из факта античной демократии, так и содержание волшебной сказки не выведешь из знания обычаев различных народов.

Отвергая тезис немецкого филолога и окс-фордского профессора XIX века Макса Мюллера о мифологии как «болезни языка», то есть результате слишком буквального прочтения языковых метафор, как бы опухоли на теле языка, чрезмерно разыгравшегося воображения по поводу отдельных эпитетов, Толкин говорит, что миф и сказка – это, напротив, здоровая жизнь языка. Это то самое общее представление о мире как живом, осмысленном, приятном, которое и дает настоящая качественная риторика:

Человеческое сознание, наделенное способностью обобщать и абстрагировать, видит не только зеленую траву, отличая ее от всего другого (и находя, что смотреть на нее приятно), но видит, что она зеленая и что она трава. А каким мощным стимулятором по отношению к породившим его способностям было изобретение прилагательного: в нем больше власти, чем в волшебном заклятии или заговоре. И это неудивительно: заклинания можно рассматривать как разновидность прилагательных, как часть речи в мифической грамматике. Разум, который подумал о светлом, тяжелом, сером, желтом, неподвижном, быстром, осознал также и магию, которая заставляет тяжелые предметы становиться легкими и взлетать, превращает серый свинец в желтое золото, неподвижную скалу – в быструю воду. Если осознать и суметь первое, то возможно и второе. Делалось и то, и другое, это неизбежно. Отделив зеленое от травы, синее от неба и красное от крови, мы уже получаем заклинательную власть – в одной плоскости; у нас в душе пробуждается желание воздействовать этой властью на внешний мир. Отсюда не следует, что мы хорошо используем ее во всех плоскостях. Можно наложить смертную зелень на лицо человека – и будет ужас; можно заставить светить небывалую страшную синюю луну; можно заставить лес прорасти серебряными листьями, и баранов – дать золотое руно, и зажечь горячий огонь в чреве холодного змея. В таких «фантазиях», как это принято называть, рождаются новые формы: начинается волшебство, человек становится вторичным творцом[110].

Таким образом, и магия волшебной сказки, и искусство риторики реализуют власть человека над окружающим миром. Но это не власть угнетения, а власть взаимного соблазна: ты словами соблазняешь предметы становиться другими, но и сам соблазняешься их видом и чаруешься ими. Такое общее очарование и становится общим чувством – хотя вещи повернуты к нам часто своими неприятными реалистическими гранями, они не сводятся к этому плоскому реализму.

Есть и другие плоскости, плоскости самой речи, которая стремится быть поэтичной. Поэзия – это не воспевание вещей в каком-то жанре, а учредительная сила бытия: поэзия показывает, что вещь не просто дана, но действует. Для поэта «солнце взошло» – не факт календаря или трудовой занятости, а действие солнца, его спектакль, поэтический факт, вовлекающий и нас самих в торжество. Поэтому риторика волшебной сказки есть не что иное, как соревнование человека с самим бытием в производстве поэтических речей. Кто окажется лучше, человек, который применит необычные эпитеты к вещам, или бытие, которое пересоздаст самого человека как желающего все прекраснее воспевать лучшее в бытии?

Толкин отвергает мнение предшествующих филологов, что миф и сказка возникли в результате простого олицетворения сил неодушевленной природы. Для Толкина миф всегда социален, он имеет в виду не то, что человек восхищается солнцем или боится бури и поэтому приписывает им волю. Такое понимание воли как немотивированной разрушительной воли человека утвердилось только в эпоху романтизма – отсюда мысль о том, что созидательное и разрушительное в природе должно олицетворяться. В эпоху мифологии были совсем другие способы ассоциировать природу и лицо человека.

Главный из этих способов – вовлечь солнце или ветер в социальную жизнь, в жизнь рода, в те испытания, которые приходится проходить человеческому роду и человеческому индивиду. Тогда волшебная сказка – это особый ассоциативный механизм, увеличивающий общее счастье, показывающий, что солнце светит не кому-то одному, а всем вместе. Миф и сказка противостоят захвату природных явлений, любому притворству; как и публичная риторика позднее противостояла узурпации власти, показывая публично и открыто, что всем людям желанны одни и те же ценности:

Давайте на мгновение представим, как предполагает эта теория, что в реальном мире не существует ничего, соответствующего «богам» мифологии: нет никаких личностей, есть только астрономические и метеорологические объекты. Наделить эти природные объекты личностными характеристиками, славой и значительностью может только дар человека. Источником личностного, индивидуального может быть только личность. Боги могут брать красоту и краски из высокого великолепия Природы, но лишь если человек похитит их у солнца, луны и облаков и отдаст им. Индивидуальность они получают непосредственно от человека. Тень, черноту или искру божественности они получают через человека из невидимого сверхъестественного мира. Между «низкой» и «высокой» мифологией существенной разницы нет. Персонажи обеих мифологий живут (если живут вообще) в одной жизни, точно так же, как короли и крестьяне в мире смертных[111].

И высокая мифология, воспевающая солнце и луну, и низовая мифология, рассказывающая о подземных существах, одинаково социальна. Просто низовая мифология появляется ситуативно, когда нужно кого-то утешить или ободрить. Так же ситуативно появляется и религия, когда требуется поблагодарить солнце за что-то чрезвычайное, за обильный урожай.

Низовая мифология и религия – ситуативны, это переменные величины, тогда как высокая мифология, мифология волшебной сказки, есть величина постоянная. Точно так же в риторической культуре и религиозное откровение, и объяснение событий всегда это нечто чрезвычайное, не запланированное привычными эффектами речи. Но и бытовой комизм допустим как эпизод, как часть риторических жанров, как некоторое снисхождение к текущему положению дел, но не как норма красноречия. Красноречие как таковое созидает мир соблазняющей красоты, зовущей человека к серьезному и ответственному действию. Это действие становится настолько героическим и прекрасным, что следующий оратор посвящает ему вдохновляющую речь. Это уже не эпизод, а целостный мир гражданского подвига.

Но так же действует и волшебная сказка. Она представляет мир волшебным, чтобы это волшебство сделало наше отношение к миру более осмысленным, более преданным – и тем самым смыслы нашей речи и нашей жизни становились драгоценными и чудесными:

Ведь у волшебных сказок вообще три стороны: мистической они обращены к сверхъестественному, магической – к природе, а зеркалом презрения и сострадания – к человеку. Важнейшая сторона волшебного – средняя из трех, магическая. Степень проявления остальных двух (если они проявляются в волшебной сказке) – величина переменная и зависит от рассказчика в каждом индивидуальном случае[112].

Для обыденного сознания достоверно только типичное: например, типично спотыкаться. Эльф, предупреждающий человека, что он может споткнуться, будет отнесен сразу к вымыслу, потому что это не типично, не достоверно, не правдоподобно. Но, говорит Толкин, сама наша речь состоит не только из типичного. Ее можно рассматривать как «суп», в который попадают разные ингредиенты: реальные исторические личности, сказочные существа, выразительные обороты, предположения, обобщения. В этом «супе» оказаться почетно, и поэтому нет большого различия сказать «эльф предупреждал» или «интуиция предупреждала». Понятие об интуиции – это тоже речевая фигура, которая превращает отдельные предчувствия в якобы закономерное отношение к окружающему миру. Но мы знаем, что интуицию обрести трудно, трудно отличить от суеверий, она подводит, и иногда ее голос расслышать трудно. Она хулиганит с нами не меньше, чем эльф.

Поэтому риторика волшебной сказки – это риторика событий, формирующих достоинство человека. Несомненным достоинством обладают Боги: они внимают предупреждениям, смело выходят навстречу пророчествам, могут с честью осуществить сложные задачи. Поэтому, когда в волшебной сказке действуют боги или высшие существа, она создает общее достоинство всех слушателей: мир становится осмысленным, в нем появляется то, для чего жить. Цель мироздания – это смелый выход его самого (мироздания в его стройности) на сцену истории. Боги – это тоже актеры, с помощью которых мироздание делает себя привлекательным, обращая рассказывание историй в общее социальное переживание.

Всякая риторика – театр, и Толкин разбирает вопрос, насколько мы верим происходящему, когда слушаем волшебную сказку. Человек, привыкший считать только бытовую реальность настоящей, не верит в сказку, а тормозит свое неверие, пока слушает сказочника. Но это просто опыт притворства, социальной вежливости – он понимает в глубине души, что миф и сказка социальны, но никак не соотносит миф со своими повседневными запросами и желаниями. Миф для него – не риторическая машина желаний, обобщающая желанный опыт и потому облагораживающая каждого человека, слушающего выступление искусного ритора, а всего лишь сказка из книги, на время позаимствованная со склада сказок, из «чулана» ненужных вещей. Эта вещь может быть любопытной, но она не преобразует жизнь человека. Толкин называет такое отношение к сказке «литературным верованием» – да, мы верим, что книга может поменять жизнь человека, но это всего лишь одна книга среди других книг, которые мы привыкли читать равнодушно:

Дети, конечно, способны к «литературному верованию», когда сказочник достаточно искусен, чтобы его возбудить. Такое состояние души было названо «произвольным торможением неверия». По-моему, это определение не соответствует действительности. На самом деле происходит то, что сказочник оказывается удачливым «вторичным творцом». Он создает Вторичный Мир, в который открыт доступ вашему сознанию. И то, что происходит в этом мире, в его рассказе – «правда», ибо соответствует законам этого мира. Поэтому вы ему верите, пока находитесь как бы в нем. В тот момент, когда возникает неверие, разрушаются чары: значит, магия, или, вернее, искусство не достигло цели. Тогда вы снова оказываетесь в своем «первичном» мире, извне наблюдая за тем, что происходит в отторгнутом «вторичном». Если по доброте, из вежливости или в силу обстоятельств вы остались там, ваше неверие должно быть снова заторможено или сковано, иначе смотреть и слушать было бы невыносимо. Но такое торможение неверия – всего лишь подмена настоящего, уловка; к подобным уловкам мы прибегаем, когда снисходим до игры или притворства, или когда пытаемся (с большей или меньшей охотой) найти достоинства в произведении искусства, оставившем нас равнодушными[113].

Это «торможение неверия» Толкин сравнил с поведением спортивного болельщика, который не очаровывается спортивным матчем, а хочет быть очарованным, насильственно возбуждает в себе желание. Он воспринимает не единый сюжет матча, а отдельные его фрагменты, вроде эмблемы клуба или цвета формы – это только и пробуждает в нем эмоции. Мышление болельщика фрагментарно и скудно, к такой же фрагментарности приучает сведение мифов и сказок просто к одному из видов литературы, к полке с разнородными книгами:

Настоящий энтузиаст игры в крикет находится в очарованном состоянии Вторичного Верования. Зритель на матче находится на более низкой стадии. Как зритель, я могу с большим или меньшим усилием добиться произвольного торможения неверия, если вынужден находиться там или если у меня появляются другие мотивы прогнать скуку: например, страстное геральдическое предпочтение синего голубому. Торможение неверия может произойти от общей усталости, утомления ума, от сентиментального настроения, для взрослого это убогое состояние души. Взрослым оно, по-видимому, свойственно нередко и проявляется, когда они встречают сказку. Уйти им мешает сентиментальность, она не поддерживает это состояние (воспоминания детства, представление о том, каким детство должно быть); они внушают себе, что сказка должна им нравиться. Но если бы им по-настоящему нравилась сказка, они бы не тормозили неверие; они бы просто верили – в прямом смысле[114].

Такая же фрагментарность появляется и в современном театре, когда он перестает быть сюжетным и сводит все эффекты к отдельным фокусам, к отдельным способам привлечения внимания, вроде пантомимы. Это для Толкина плохая риторика – она обращена не к нашему существу, не ко всему нашему телу, не ко всему нашему переживанию, но только к нашему вниманию, которое мы в соответствии с обыденными ритуалами начинаем насильственно щекотать и возбуждать, приходя в театр:

Фантазия даже в простейшем виде почти не имеет успеха в Драме, т. е. когда ее зримо и вслух представляют, играют. Фантазия не терпит подделки. Переодеваясь в говорящих животных, люди творят буффонаду, занимаются мимикрией, но это не Фантазия. Провал побочной формы драматического искусства, пантомимы, очень хорошо это показывает. Чем она ближе к «театрализованной сказке», тем хуже. Ее можно терпеть лишь в том случае, когда все фантастическое, что есть в сюжете, сведено к рудиментарному обрамлению фарса и ни от кого не требуют и не ожидают «верования» ни в какой части представления. Частично это происходит, конечно, оттого, что постановщикам драмы приходится (или они пытаются) работать с механизмами, чтобы изобразить Фантазию или Магию. Однажды я видел так называемую «детскую пантомиму», прямой пересказ «Кота в сапогах», даже с превращением Людоеда в Мышь. Если бы механически все удалось, то зрители либо перепугались бы, либо восприняли все как первоклассный фокус. Фокус не удался, хотя была довольно натуральная молния, затормозить неверие ничто не помогло, как мертвому припарка[115].

Фантазия для Толкина – это магия, но ставшая частью сюжета. Поэтому можно описывать волшебную сказку как фантазию, если иметь в виду все повороты сюжета. Точно так же риторически правильно построенную речь можно описать как «красоту», имея в виду все ее эффекты: термин «красота» будет соответствовать термину «фантазия».

Как в риторике воздействует не столько ритор своей личностью и своими театрально-танцевальными позами, сколько картинные слова, – так и в волшебной сказке воздействует не столько личная фантазия сказочника, сколько собственная фантазия волшебных существ. Эти существа не просто изображаются с фантазией, они и есть фантазия. То, как Толкин описывает действие этих существ, и есть описание эффектов правильно построенной речи: она быстро нас вводит в мир сбывшихся желаний, привлекательный и неотразимый, – и мы узнаем себя как людей, принадлежащих социальному миру, в котором желания могут быть направлены теперь и навсегда на общее благо:

Для этого эльфийского искусства нужно подходящее слово, но все слова, которыми его до сих пор называли, оказались расплывчатыми и путаются с другими понятиями. Ближе всего под рукой – Магия. Я это слово уже использовал выше, но, пожалуй, не стоило – слово «магия» надо бы оставить для обозначения действий Мага. Искусство – у людей – есть процесс, который попутно (ибо это не является его единственной или главной целью) вызывает Вторичное Верование. Эльфы тоже применяют искусство такого рода (если верить свидетельствам), но у них больше умения и тратится меньше усилий; а особо сильнодействующее, присущее одним эльфам искусство я бы назвал, за неимением другого, не столь спорного, слова – Чарованием. Чарование создает Вторичный Мир, в него могут войти и постановщик, и зритель, в нем (пока в нем находятся) получают удовлетворение их чувства; но в чистом виде этот мир – произведение искусства по замыслу. Магия производит изменения (или делает вид, что производит их) в Первичном Мире. Неважно, кто творит магическое действие, эльф (фея) или человек, магия отличается от вышеописанных двух искусств, она – не искусство, а техника, мастерство, и ее цель – Власть в этом мире, господство над предметами и чужой волей.

Фантазия стремится к искусству эльфов, к Чарованию, и когда ей удаются все формы человеческого искусства, она к нему оказывается ближе всего. Ядро многих сказок человека об эльфах составляет тайное или явное, чистое или с примесью других стремление к живому, осознанному и реализованному искусству Вторичного Творения. Как бы ни напоминало это стремление внешне жажду эгоцентричной власти, что свойственно обычным магам, оно внутренне в корне от нее отличается. Эльфы, в основном, сотворены из такого стремления (речь идет о лучших из эльфов, но все равно они опасны); именно от них мы можем узнать, что составляет главное желание и вдохновение человеческой фантазии, – даже если сами эльфы (тем более, если это так) являются всего лишь порождением Фантазии. Созидательное стремление только обманывается фальшивыми подделками, будь то невинные, но неуклюжие старания людского драматурга или злобное мошенничество мага. В нашем мире это стремление человека неутолимо и следовательно бессмертно. Если оно не развращено, оно ищет разделенного обогащения, партнеров в творении и наслаждении, ему не нужны рабы, не нужен обман, ни к чему колдовство и господство[116].

Итак, для Толкина как риторика – школа демократии, то есть разделяемого всеми опыта политического участия, так и сказка – школа честности, общего желания людей разоблачить плохую, бездарную, поддельную сказку, сказку, обслуживающую только фальшивый и плоский интерес. Как риторика вводит в мир гармонии, «осознанного и реализованного искусства», так и сказка вводит в мир «разделенного обогащения», наслаждения тем, что оказывается в нашей жизни больше смысла, чем мы думали. Как риторика создает из слов самое желанное не на словах, а в самой реальности, оборачивая нас к реальности, так и волшебная сказка из сюжетов и деталей складывает саму атмосферу желания, саму разделенную игру, в которой мы можем не только желать, но и обмениваться, перебрасываться, перекидываться желаниями. Такова механика волшебной сказки, перестающая быть механикой и превращающаяся в правила игры и в саму игру.

В конце концов, Толкин признает, что «евкатарсис»[117] христианства, то есть чудесный выигрыш, который сильнее любой игры, не отменяет волшебных сказок, но просто делает их концы самыми счастливыми. Как христианство не отменило риторику, но превратило ее в проповедь, находящую счастливое место каждому человеку и каждой вещи, так оно не отменило и волшебную сказку, просто показав, что желание может достичь экстатической святости, а не только исполнения. Эта экстатическая святость и есть лучшее место для человеческой души, независимо от ее свойств и привычек. Она – умение не привыкать к себе, что всегда лукаво, но быть всегда в свете, который уже стал общим сокровищем и при этом продолжает светить. Это не условный манящий свет фонарей, но по-настоящему яркий свет, по которому соскальзываешь к благу.

Заметим, что Иоанн Златоуст, великий греческий проповедник раннего Средневековья, использовал инклюзивное «я», когда «я» означает «мы». Например, «я прихожу к пещере Вифлеема» – ясно, что пришел не он один, но и все слушающие его проповедь. «Или хочу или не хочу, спаси меня» – обращение Иоанна Златоуста к Всевышнему в молитве. Понятно, что обычное «я» не может одновременно хотеть, не хотеть и при этом настаивать на хотении, это будет расколотое сознание. Но инклюзивное «я» означает, что я могу сейчас не хотеть, и мы можем ситуативно не хотеть, но в целом мы хотим спасения, оно неотменимо желанно. Это как раз то общее риторическое переживание, которое более подлинно, менее фальшиво, чем наше частное и потому притворное, эгоистическое переживание. Так и Толкин создает инклюзивного эльфа, который говорит «я», ведет себя как индивид большую часть сказки, но на самом деле по сюжету стал уже «мы», в число которых входим и мы, читатели Толкина.

16

Критик рекламного красноречия

Ролан Барт

Ролан Барт (1915–1980) – французский фи-лософ, создатель постструктурализма. Структуралисты искали безупречных способов передачи сообщения, исследовали, каким образом информация может не потеряться при передаче и переработке. Для них риторика была разве что попутчицей в этом деле создания хорошо работающих информационных систем. Подход Барта другой – он считает, что ни одна передача сообщения не бывает безупречной. Всегда к передаче информации подмешиваются настроения, ее искажающие: например, поиск привилегий, корысть, суета. Само капиталистическое общество, с неизбежной эксплуатацией человека человеком, подбрасывает эти страсти полной мерой.

Где нам кажется, что все сказано прямо, что показано как есть, – на самом деле должны быть видны отношения власти и привилегии. Допустим, фотограф снимает трущобы: но мы видим не только несчастья людей трущоб, но и привилегию фотографа с его дорогой фотокамерой. Это сразу внушает нам мысль, что, наверное, трущобы исчезнут сами собой, блистательная цивилизация с дорогими фотокамерами победит. Идеология, вера в благотворность капитализма, берет верх над действительностью.

Барт усмотрел только один способ преодолеть идеологическое в текстовой и визуальной риторике: написать роман о самом себе[118]. Когда ты искренен с собой, когда ты понимаешь, что страдаешь здесь и сейчас, даже при мысли о далеких от тебя трущобах, ты оборачиваешь тело риторики к истине. Риторична, по Барту, и наша внутренняя речь: мы и мыслить хотим красиво, а не только говорить. Такую риторику и надо обернуть к истине – перейти от самообмана «студиума», то есть слежения за самим собой, всегда властного, усиливающего контроль и заставляющего нашу мысль лукаво уходить от контроля, к особой встревоженности, уколотости, «пунктуму», в терминологии Барта. В этом «пунктуме» мы вдруг и встречаемся с собой, чтобы больше не расставаться.

В статье «Риторика образа» (1964) Барт показывает, как рекламные сообщения всегда имеют «третий смысл», кроме первого, буквального значения, и второго, прямого обозначения. Этот третий смысл он называет в своих работах «коннотацией», то есть ряд ассоциаций, которые трудно уловить и «перевести» на привычный нам язык, но которые навязчиво сопровождают текст или изображение.

Например, мы видим картонную пачку с макаронами, и на ней изображены макароны. Первый смысл – буквальный: в этой пачке содержатся макароны, а не какой-либо другой предмет. Пачка оказывается словом, которое имеет буквальный смысл: макароны мы не спутаем с крупой. Второй смысл – обозначение (денотация): хотя пачка картонная, нам важны макароны, которые содержатся в ней. Важно, что это съедобный продукт. Несъедобная картинка указывает на съедобный продукт и требует от нашего ума осуществить авантюру – перейти от несъедобного к съедобному, перепрыгнуть от одних опытных представлений к совсем другим.

В первом случае, говоря языком физиологии Ивана Павлова, работает безусловный рефлекс – образ макарон вызывает у нас аппетит, а во втором – условный рефлекс, изображение макарон напоминает нам о реальных макаронах. В первом случае образ – это чувственный смысл, непосредственное ощущение макарон, а во втором – опосредованный высшей нервной деятельностью смысл-обозначение, указание. На макароны надо как-то показать, чтобы мы быстрее до них добрались и приготовили.

Но есть и третий смысл, с которым и работает реклама, – коннотация. Например, макароны могут ассоциироваться у нас со здоровым образом жизни. Или с Италией как страной красивых людей, которых показывают в красивых итальянских фильмах. Или с питанием недорогим, но не вредным. В результате это будет неуловимый, но пронизанный идеологией смысл: в целом жизнь неплоха, и будет еще прекраснее. Пусть нам говорят, что экономический кризис, но пачка макарон бодро сообщает, что мы можем прекрасно вести здоровый образ жизни. Здесь изображение на пачке работает как рекламное сообщение; но рекламируется не просто продукт, а образ жизни.

Но просто изображение макарон – это еще не риторика. Риторика начинается, когда картинка дополняется, например, вариантом сервировки. Изобразительная риторика работает здесь как своеобразный стимулятор: мы видим на пачке приготовленные макароны, и это нас искусственно стимулирует мысленно перескочить от только что купленных макарон к сытному обеду. Здесь уже не мы управляем своими впечатлениями, а впечатления управляют нами.

Впечатления делаются тем, что другой французский постструктуралист, Жан Бодрийяр, назвал «гиперреальностью» – реальностью, где все происходит быстрее и эффективнее, где еда сама падает тебе в рот. Но в отличие от сказок Толкина, это злая сказка – в ней мы поступаем в рабство к вещам и образам. Она не поддерживает наше достоинство изобретателей, но внушает нам ложную мысль, как будто все изобретено до нас.

Барт в статье анализирует всего лишь одну рекламу:

Перед нами реклама фирмы «Пандзани»: две пачки макарон, банка с соусом, пакетик пармезана, помидоры, лук, перцы, шампиньон – и все это выглядывает из раскрытой сетки для провизии; картинка выдержана в желто-зеленых тонах; фон – красный[119].

Мы понимаем, что эта реклама изображает поход в магазин, а рекламирует даже не товары итальянского производства, а итальянскость как идею, как некоторую симуляцию, то, что симулирует международная промышленность. Она продает итальянскость и Италию как мнимость. Тем самым риторика рекламы начинает создавать иллюзию уже на уровне денотации, обозначения. И тогда уровень коннотации, ассоциаций, становится самостоятельно действующим, делается иллюзией, которая захватывает нас и вовлекает в танец потребления:

Если отвлечься от языкового сообщения, то мы окажемся перед изображением как таковым (имея в виду, что в него входят и этикетки с надписями). В этом изображении содержится целый ряд дискретных знаков. Прежде всего (впрочем, порядок перечисления здесь безразличен, так как эти знаки нелинейны), они вызывают представление о «походе на рынок»; означаемое «поход на рынок» в свою очередь предполагает наличие двух эмоционально-ценностных представлений – представление о свежих продуктах и о домашнем способе их приготовления; означающим в нашей рекламе служит приоткрытая сумка, из которой, словно из рога изобилия, на стол сыплется провизия. Чтобы прочитать этот первый знак, вполне достаточно тех знаний, которые выработаны нашей, широко распространившейся цивилизацией, где «походы на рынок» противопоставляются «питанию на скорую руку» (консервы, мороженые продукты), характерному для цивилизации более «механического» типа[120].

Казалось бы, реклама вернула нам достоинство: мы питаемся не консервами, а здоровой пищей. Но она сразу же это достоинство отняла – ведь никакого похода на рынок нет. Есть только гиперреальность рекламы, создающая дополнительный мнимый сюжет похода на рынок, хотя на самом деле мы покупаем продукты в ближайшем магазине. Продукты кажутся свежими благодаря глянцевой печати, хотя в магазине они уже не такие свежие.

Риторика эта навязчивая, кричащая: жертвы рекламы перестают верить своим глазам, даже когда видят не очень свежие продукты в магазине. Они считают это случайностью, а рекламный образ – закономерность. Барт описывает злую риторику, риторику, использующую навязчивые эмоционально-ценностные представления (свежесть – это всегда хорошо), отвечающие не реальности, а расхожим идеологиям, например идеологии здоровья и здорового образа жизни. Манипулируя такими представлениями, реклама и создает свой танец. Разоблачить ее можно только тогда, когда мы узнаем о происхождении идеологем, таких как «свежесть», и противопоставим ее кружению филологические кружева рассуждений:

Наличие второго знака едва ли не столь же очевидно: его означающим служат помидоры, перец и трехцветная (желто-зелено-красная) раскраска рекламной картинки, а означаемым – Италия, точнее, итальянскость; этот знак избыточен по отношению к коннотативному знаку языкового сообщения (итальянское звучание слова «Пандзани»). Знания, которых требует этот знак, более специфичны: это сугубо «французские» знания (сами итальянцы вряд ли смогут ощутить коннотативную окраску имени собственного Пандзани, равно как и итальянский «привкус» помидоров и перца), предполагающие знакомство с некоторыми туристическими стереотипами. Продолжая наш анализ рекламной картинки (впрочем, ее смысл становится очевидным с первого взгляда), мы без труда обнаружим по меньшей мере еще два знака. Первый из них – благодаря тому, что на рекламе вперемешку изображены самые разнородные продукты – подсказывает мысль о комплексном обслуживании: он убеждает, что, с одной стороны, фирма «Пандзани» способна поставить все, что необходимо для приготовления самого сложного блюда, а с другой – что баночный концентрат соуса не уступает по своим качествам свежим продуктам, в окружении которых он изображен: реклама как бы перекидывает мост от естественного продукта к продукту в его переработанном виде[121].

Таким образом, в рекламу вшит целый ряд идей, прямо по Гермогену: качество, скорость, эффективность, престиж и другие. Только эти идеи расположены не на форуме, не в публичной сфере, а на полке супермаркета. Сказка оказалась рекламным щитом. Риторика как бы соблазняет саму себя, разыгрывает соблазнительную сцену: глянцевый лист фиксирует натюрморт и функционирует как натюрморт. Продукты соблазнены живописностью, а живописность прельщает нас. Это уже не честная риторика гражданского решения, а нечестная риторика коммерции, требующей от нас принести какую-то жертву идолу потребления:

Что касается второго знака, то здесь сама композиция рекламы заставляет вспомнить о множестве картин, изображающих всякого рода снедь, и тем самым отсылает к эстетическому означаемому: перед нами «натюрморт» или, если воспользоваться более удачным выражением, взятым из другого языка, «still living» [букв. «спокойная жизнь», в отличие от слова «натюрморт», в нем не звучит «морт» – мертвый. – А. М.]; знания, необходимые для усвоения этого знака, относятся исключительно к области духовной культуры. К выделенным нами четырем знакам можно добавить еще один, указывающий на то, что мы имеем дело именно с рекламой, а не с чем-либо иным: об этом свидетельствует как место, отведенное картинке на журнальных страницах, так и сама броскость этикеток «Пандзани» (не говоря уже о подписи под изображением). Впрочем, информация о том, что перед нами реклама, не входит в задание самой картинки, не является имманентным ей значением, поскольку рекламность изображения здесь чисто функциональна, когда мы говорим что-либо, то при этом вовсе не обязательно указываем на акт говорения при помощи знака «я говорю»: последнее имеет место лишь в сугубо рефлексивных системах, таких как литература[122].

Итак, картинка скрывает, что она реклама, допускает первую нечестность, за которой следуют все остальные нечестности. Например, в рекламе часто используется образ сада: при этом зритель рекламы забывает, что часто бывает неурожай, но зато думает о натуральности продукта. Реклама обязательно заставляет что-то забыть, в отличие от настоящей честной риторики, которая есть искусство памяти:

Так, на одной рекламе (консервы «Арси») изображены какие-то мелкие плоды, рассыпанные вокруг садовой лестницы; подпись под фотографией («а что если и вам пройтись по собственному саду?») элиминирует [выводит за пределы восприятия. – А. М.] потенциальное, причем явно нежелательное означаемое (скудость, бедный урожай) и подсказывает читателю другое, льстящее его самолюбию («натуральность» плодов, выращенных на собственной земле); подпись действует здесь как анти-табу, она разрушает невыгодный для фирмы миф о «ненатуральности», обычно связываемый с консервированными продуктами. Разумеется, феномен «закрепления» способен выполнять идеологическую функцию и за пределами рекламы; это, собственно, и есть его основная функция; текст как бы ведет человека, читающего рекламу, среди множества иконических означаемых, заставляя избегать некоторых из них и допускать в поле восприятия другие; зачастую весьма тонко манипулируя читателем, текст руководит им, направляя к заранее заданному смыслу[123].

В статье Барт предлагает составить словарь коннотаций, чтобы понять, в какой момент картинка начинает внушать мысль об изобилии, а в какой момент, например, появляется идеологема итальянскости и итальянского качества. Мы тогда сможем контролировать идеологическое сообщение в рекламе. Но он признает, что эта задача оказывается тоже не столько научной, сколько риторической: мы наблюдаем за тем, как ведут себя отдельные слова и образы. Разоблачая риторику рекламы, мы сами становимся риторами, которые работают не с раз и навсегда определенным, но вероятным. Вероятно, что свежесть будет восприниматься большинством читателей глянцевого журнала так-то, а с Италией будет ассоциироваться кино, а с садом – мысль о здоровом отдыхе и здоровом образе жизни. Разоблачая нечестную риторику рек-ламы, мы превращаемся не столько в честных исследователей, сколько в честных риторов, наподобие Цицерона или Пселла.

А еще лучше сказать, мы сами начинаем исследовать «статусы». Только это уже не статусы политического или судебного процесса. Среди них в современном мире есть и «статус» идеологии, и «статус» коммерции. Надо показать, в какой момент вдруг коммерция начинает претендовать на убедительность, и перейти к другому «статусу» – критической теории, критического анализа языка рекламы.

Как Алкуин велел переходить к более общему роду, от факта преступления (человек украл булку) к факту справедливости (голодного надо накормить), так и Барт требует переходить к более общему роду, от «это соблазнительная еда» к «соблазны рекламы мнимые, потому что несправедливые». Настоящий современный оратор, согласно Барту, это филолог, который может отличить от несправедливых соблазнов справедливые. Справедливо, когда тебя очаровывает честность и в свете этой честности меркнет все остальное. Свет правильной филологической сказки оказывается ярче рекламных огней.

Послесловие

Ведь ликование и боль сияют, как свеча

страданье обжигает рот и радость горяча.

Алла Горбунова

Юрий Михайлович Лотман (1922–1993) в статье «Риторика»[124] показал, что главная функция современной риторики – микшировать тексты, преодолевая разделение между дискретными (разрозненными) наблюдениями и континуальными (связными) повествованиями. Риторический миксер превращает отдельные модели окружающего мира в часть общей концепции мироздания, например сведения об элементарных частицах – в часть физической теории. Тропы и фигуры, связывающие часть и целое, превращающие «частицу» в «часть целого», тем самым способствуют и развитию научного мышления. Иначе ученый просто не видит дальше формул и принимает привычные знакомые текстовые рассуждения за последнюю истину. Лотман отрицает границу между тропами и фигурами: тропы для него – это загадки, это генераторы смысловой неопределенности, почему вдруг цветок сравнивается с солнцем, а фигуры – это разгадки, генераторы стройного повествования: когда мы, что-то подчеркивая, на что-то обращая особое внимание, позволяем повествованию дальше развиваться и захватывать наш научный интерес. Мы подчеркнули, что именно здесь появится неожиданный смысл, и можем двигаться дальше, к еще более неожиданному открытию. Итак, для Лотмана риторика – это один из научных методов, наравне с классификацией или обобщением.

Во франкоязычной теории, благодаря работам Мишеля Фуко, Жака Дюбуа (и его группы «Мю»), Барбары Кассен, Жерара Женетта, Жана Старобинского и других[125], возобладал другой взгляд на риторику как на практическую антропологию. Риторические тропы и фигуры как бы прощупывают человека, соблазняют его, делают уязвимым, но при этом иногда небывало, ошеломляюще искренним. Риторика бывает риторикой злого соблазна, присвоенного идеологиями. Но нам возможно обернуть эту риторику вокруг нашего же собственного притворства, разглядеть в себе радикальное отношение к происходящему, требующее так же критично относиться к словам, как мы относимся к вещам. Именно с такой риторикой, с таким учением об ораторе, который видел весь мир, все испытал и поэтому не поддается первым попавшимся соблазнам, хочется оставить читателя. Гомеровский Одиссей, не поддавшийся пению Сирен, и был хитроумным ритором, он мог продолжать свои странствия, становящиеся сюжетом поэмы Гомера. Много раз мы повторили в книге, что риторика – это не создание иллюзии, но ответственная работа с границами вещей и иллюзий, что она не меньше думает поэтому об истине, чем философия. Повторим это и сейчас.

Итак, философия риторики, философия оратора – это и наука, и искусство. Это наука о полноте информации: ведь информация включает в себя не только необходимые сведения и минимальные инструкции. Она включает в себя звуки и запахи, ощущения и воспоминания. Ритор может только и оказаться в центре этого хаоса вещей. Мы слишком пристрастны к воспоминаниям и впечатлениям, чем-то слишком увлекаемся, что-то поспешно отвергаем или стыдимся, а ритор, правильно построивший речь, вдруг запустит эти вещи по нужным траекториям. Поэтому ритор поможет своими «фигурами», своим акцентированным танцем нам пересоздать самих себя, довершить строительство каждым из нас своей личности, серьезной и ответственной. Личность – это тот человек, кто может смотреть в глаза другим и не переводить внимание на случайные мнения о вещах.

Но философия оратора – это также искусство. Мы видели, как по-разному понимали оратора Аристотель и Гермоген или Перро и Ломоносов. Мы убедились в том, что культура Средневековья тоже бывала очень разной, и как непохоже представление о речевой риторической иллюзии в барокко и классицизме, не говоря уже о постмодернизме. Но мы узнали, что ораторское искусство не подчиняется господствующему стилю, но вбирает его в себя. Оратор не говорит «в стиле барокко» или каком-то еще, но сами здания, парки и даже парламенты и королевские дворы эпохи барокко оказываются в его речи, как в кукольном театре. Это и есть искусство: быть верным правде, правде политической, но при этом позволять культуре играть бескорыстно и становиться честнее с самой собой. Из книги внимательный читатель узнал, почему и оратор, и слушатель, и адресат, и предмет ораторской речи напоминал живую одушевленную статую и как чудесным образом стиралась граница между естественным и искусственным. Здесь, на образе куклы, позволю себе прервать разговор в ожидании следующей книги, написанной в соавторстве с Оксаной Александровной Штайн, – книги «Кукла и философия», которая тоже скоро встретит читателя.

Литература

Источники текстов

Исократ Афинский. К Никоклу / пер. Э.Д. Фролова // Исократ. Речи. Письма. Малые аттические ораторы. Исократ. М.: Ладомир, 2013.

Аристотель. Риторика / пер. Н. Платоновой // Античные риторики. М.: МГУ, 1978. С. 15–165.

Цицерон Марк Туллий. Об ораторском искусстве / пер. Ф.А. Петровского // Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / под ред. М.Л. Гаспарова. М.: Наука, 1972. 470 с.

Гермоген. Введение к трактату «О видах речи» / пер. Т.В. Васильевой // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.: Наука, 1986. С. 170–177.

Алкуин. Диалог мудрейшего короля Карла и Альбина, учителя, о риторике и добродетелях / пер. М.Л. Гаспарова // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.: Наука, 1986. С. 191–235.

Пселл М. Обзор риторических идей / пер. Т.А. Миллер // Античность и Византия. М: Наука, 1975. С. 158–160

Данте Алигьери. О народном красноречии / пер. Ф. А. Петровского; коммент. И.Н. Голенищева-Кутузова // Данте Алигьери. Малые произведения. М.: Наука, 1968.

Валла Лоренцо. Элеганции // Сочинения итальянских гуманистов XV века / ред. Л.М. Брагина. М.: МГУ, 1985. С. 121–128.

Вивес Х.-Л. О причинах упадка искусств / пер., вст. ст. В.В. Бибихина // Эстетика Ренессанса. В 2 т. Т. 1 / ред. В.П. Шестаков. М.: Искусство, 1981. С. 457–472.

Перро Ш. Параллель между древними и новыми в отношении искусств и наук / пер. Н.В. Наумова // Спор о древних и новых / сост. В.Я. Бахмутского. М.: Искусство, 1985. С. 59–93.

Феофан Прокопович. Об искусстве риторическом десять книг / Пер. Г.А. Стратановского; отв. ред. С.И. Николаев; подгот. текста Е.В. Маркасовой, С.И. Николаева; коммент. Е.В. Маркасовой; науч. ред. пер. Е.В. Введенская. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2020. 486 с.

Ломоносов МВ. Краткое руководство к риторике на пользу любителей сладкоречия // Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 7. Труды по филологии (1739–1758 гг.). М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1952.

Монтескьё Ш.-Л. Эссе о вкусе // Философия в Энциклопедии Дидро и Даламбера. М: Наука, 1994. 720 с.

Гегель Г.В. Ф. Речи директора гимназии. 1809, 1813 // Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. В 2 томах. Т. 1. М.: Мысль, 1972. С. 397–416.

Кошанский Н. Общая риторика. СПб., 1832. 152 с.

Толкин Дж. Р.Р. О волшебных сказках / пер. В. А. Маториной. URL: https://omiliya.org/article/o-volshebnykh-skazkakh-dzhon-ronald-ruel-tolkien.html.

Барт Р. Риторика образа / пер. Г.К. Косикова // Барт Р. Избранные труды. Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1990. С. 297–318.

Основные труды по соотношению философии и риторики

Аверинцев С.С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. 448 с.

Арустамова А.А., Марков А.В. Парасемантика и непереводимость как свойство канонических произведений // Вестник РГГУ. Серия «Философия. Социология. Искусствоведение». 2014. № 14 (136). С. 26–35.

Брагинская Н.В. Влажное слово: византийский ритор об эротическом романе. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2003. 214 с.

Гаспаров М.Л. Собрание сочинений. В 6 томах. Т. 2. Рим / После Рима. М.: Новое литературное обозрение, 2021. 848 с.

Дюбуа Ж. Общая риторика. М.: Прогресс, 1986. 392 с.

Женетт Ж. Фигуры. В 2 томах. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1998. 944 с.

Кассен Б. Эффект софистики. М.: Московский философский фонд; СПб.: Университетская книга, 2000. 240 с.

Кассен Б. Европейский словарь философий: лексикон непереводимостей. Париж: Сёй, 2004. (на фр. и др. языках)

Лахманн Р. Демонтаж красноречия: риторическая традиция и понятие поэтического. СПб.: Академический проект, 2001. 368 с.

Лотман Ю.М. Об «Оде, выбранной из Иова» Ломоносова // Известия АН СССР. Сер. литературы и языка. 1983. Т. 42. № 3. С. 253–262.

Лотман Ю.М. Риторика – механизм смыслопорождения // Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб.: Искусство-СПб., 2000. С. 177–193.

Макуренкова С.А. Джон Данн: поэтика и риторика. М.: Академия, 1994. 208 с.

Макуренкова С.А. Теоретико-литературные итоги ХХ в. Т. 4: Читатель: проблемы восприятия. М.: Праксис, 2005. 592 с.

Марков А.В. Поликлет в русской поэзии // Временник Зубовского института. 2019. № 4. С. 60–67.

Марков А.В. «Монах» Пушкина в стихотворении Беллы Ахмадулиной «На мотив икоса» // Вестник Вологодского государственного университета. Серия: Исторические и филологические науки. 2020. № 2. С. 82–87.

Марков А.В. Риторика басни в социологии вкуса // Labyrinth. Теории и практики культуры. 2021. № 4. С. 22–29.

Марков А.В. Заметка к интеллектуальной истории фрагмента // Практики и интерпретации: журнал филологических, образовательных и культурных исследований. 2022. Т. 7. № 2. С. 38–49.

Марков А.В., Штайн О.А. «Оппенгеймер» К. Нолана: поэтика и риторика поступка // Вестник РГГУ. Серия «Философия. Социология. Искусствоведение». 2023. № 4. С. 142–151.

Михайлов А.В. Обратный перевод / сост., подгот. текста и коммент. Д. Р. Петрова, С. Ю. Хурумова. М.: Языки русской культуры, 2000. 848 с.

Михайлов А.В. Избранное. Завершение риторической эпохи. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2007. 480 с.

Осповат К. Придворная словесность: институт литературы и конструкции абсолютизма в России середины XVIII века. М.: Новое литературное обозрение, 2020. 480 с.

Старобинский Ж. Поэзия и знание: история литературы и культуры. М.: Языки славянской культуры, 2002. 1096 с.

Тюпа В.И. Бахтин и нарратология // Литературоведческий журнал. 2021. № 54. С. 120–133.

Файбышенко В.Ю. Поэтическая рациональность и основания гуманитарного знания. Дисс… к.ф.н. (на правах рукописи). М.: МГУ, 2001. 132 с.

Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. М.: Прогресс, 1977. 488 с.

Примечания

1

Исократ Афинский. К Никоклу / пер. Э. Д. Фролова // Исократ. Речи. Письма. Малые аттические ораторы. Исократ. М.: Ладомир, 2013.

2

Там же.

3

Там же.

4

Там же.

5

Там же.

6

Там же.

7

Там же.

8

Там же.

9

Там же.

10

Там же.

11

Гермоген. Введение к трактату «О видах речи» / пер. Т.В. Васильевой // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.: Наука, 1986. С. 170.

12

Там же. С. 171–172.

13

Там же. С. 172.

14

Там же. С. 173.

15

Там же.

16

Там же. С. 174–175.

17

Там же. С. 175–176.

18

Алкуин. Диалог мудрейшего короля Карла и Альбина, учителя, о риторике и добродетелях / пер. М.Л. Гаспарова // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.: Наука, 1986. С. 192.

19

Там же. С. 194.

20

Там же. С. 196.

21

Там же.

22

Там же. С. 199–200.

23

Там же. С. 201–202.

24

Там же. С. 207–208.

25

Пселл М. Обзор риторических идей / пер. Т.А. Миллер // Античность и Византия. М: Наука, 1975. С. 158.

26

Там же.

27

Там же. С. 159.

28

Там же.

29

Там же. С. 160.

30

Там же.

31

Седакова О.А. Мудрость Надежды и другие разговоры о Данте. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2021. 320 с.

32

Данте Алигьери. О народном красноречии / пер. Ф. А. Петровского; коммент. И. Н. Голенищева-Кутузова // Данте Алигьери. Малые произведения. М.: Наука, 1968. Электронная версия: http://dante.velchel.ru/

33

Там же.

34

Там же.

35

Там же.

36

Там же.

37

Там же.

38

«Валле же вновь обретенная перспектива жизненного мира позволяет соотнести поступок и оценку на строго логических основаниях». Иванова Ю.В. Гуманистический диалог // История литературы Италии. Т. 2. Ч. 1. Век гуманизма. М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 215.

39

Валла Л. Элеганции // Сочинения итальянских гуманистов XV века / ред. Л.М. Брагина. М.: МГУ, 1985. С. 121.

40

Там же. С. 121–122.

41

Там же. С. 122.

42

Там же. С. 124.

43

Вивес Х.-Л. О причинах упадка искусств / пер. В.В. Бибихина // Эстетика Ренессанса. В 2 т. Т. 1 / ред. В.П. Шестаков. М.: Искусство, 1981. С. 461.

44

Там же. С. 463.

45

Там же. С. 464.

46

Там же. С. 465.

47

Там же. С. 469.

48

Перро Ш. Параллель между древними и новыми в отношении искусств и наук / пер. Н.В. Наумова // Спор о древних и новых / сост. В. Я. Бахмутский. М.: Искусство, 1985. С. 63–64.

49

Там же. С. 66.

50

Там же. С. 68.

51

Там же. С. 76–78.

52

Там же. С. 83–84.

53

Феофан Прокопович. Об искусстве риторическом десять книг / пер. Г.А. Стратановского; отв. ред. С. И. Николаев; подгот. текста Е. В. Маркасовой, С.И. Николаева; коммент. Е.В. Маркасовой; науч. ред. пер. Е.В. Введенская. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2020. С. 47.

54

Там же. С. 48–49.

55

Там же. С. 50–51.

56

Там же. С. 53–54.

57

Там же. С. 55–56.

58

Там же. С. 70–71.

59

Там же. С. 82–83.

60

Риторика М.В. Ломоносова / П. Е. Бухаркин, С.С. Волков, А.А. Ветушко-Калевич, Н.В. Карева, К.Н. Лемешев, Е.М. Матвеев, К.М. Номоконова, А.Н. Семихина, А.С. Смирнова, К.Ю. Тверьянович, А.К. Филиппов, М.Г. Шарихина; науч. ред. П.Е. Бухаркин, С.С. Волков, Е.М. Матвеев. СПб.: Нестор-История, 2017. 632 с. (словарь к «Риторике» и указание параллельных мест из античных и позднейших преподавателей риторики)

61

Ломоносов М.В. Краткое руководство к риторике на пользу любителей сладкоречия // Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 7. Труды по филологии (1739–1758 гг.). М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1952. URL: http://az.lib.ru/l/lomonosow_m_w/text_0260.shtml

62

Там же.

63

Там же.

64

Там же.

65

Там же.

66

Там же.

67

Там же.

68

Там же.

69

Там же.

70

Т. е. мерцающие.

71

Там же.

72

Там же.

73

Там же.

74

Государство. Что о нем думают философы / автор-составитель А. В. Марков. М.: АСТ, 2023. (глава о Монтескьё)

75

Монтескьё Ш.-Л. Эссе о вкусе // Философия в Энциклопедии Дидро и Даламбера. М: Наука, 1994. С. 129.

76

Там же. С. 130.

77

Там же. С. 131.

78

Там же.

79

См.: Баткин Л.М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления. М.: Искусство, 1990.

80

Монтескьё. Указ. соч. С. 132; 134.

81

Там же. С. 135.

82

Там же. С. 136–137.

83

Голубков А.В. Галантное наречие vs «Дьявольский жаргон»: полемика вокруг аристократического языка во французской культуре XVII в. // Новый филологический вестник. 2017. № 2 (41). С. 157.

84

Монтескьё. Указ. соч. С. 139.

85

Там же. С. 150.

86

Гегель Г.В. Ф. Наука логики / сост., коммент. А.В. Маркова. М.: АСТ, 2022. 320 с.

87

Гегель Г.В.Ф. Речи директора гимназии. 1809, 1813 // Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. В 2 томах. Т. 1. М.: Мысль, 1972. С. 400.

88

Там же. С. 401.

89

Там ж. С. 402.

90

Там же. С. 402–403.

91

Там же. С. 403.

92

Там же. С. 404.

93

Там же. С. 413–414.

94

Кошанский Н. Общая риторика. СПб., 1832. С. 41–42.

95

Там же. С. 42.

96

Там же. С. 44.

97

Там же. С. 45.

98

Там же. С. 45–46.

99

Там же. С. 46–47.

100

Там же. С. 47.

101

Там же. С. 54.

102

Там же. С. 64.

103

Там же. С. 71–73.

104

Штейнман М.А. Игра с мифом в трилогии Дж. Р.Р. Толкиена «Властелин Колец» // Лучших строк поводырь, проводник просвещения, лучший читатель! М.: РГГУ, 2006. С. 75–95.

105

Толкин Дж. Р.Р. О волшебных сказках / пер. В.А. Маториной. URL: https://omiliya.org/article/o-volshebnykh-skazkakh-dzhon-ronald-ruel-tolkien.html

106

Там же.

107

Там же.

108

Там же.

109

Там же.

110

Там же.

111

Там же.

112

Там же.

113

Там же.

114

Там же.

115

Там же.

116

Там же.

117

Авторский термин Толкина, состоящий из греческой приставки ев– (хороший, благой) и слова «катарсис» (очищение, в том числе как эстетический эффект). Толкин, будучи христианином, хотел сильнее различить античное и христианское представление о трагическом – в христианстве в конце концов все кончается хорошо, Царствием Небесным.

118

Марков А.В. Философия упадка. Они научат самому дурному. М.: АСТ, 2024. (глава о Ролане Барте)

119

Барт Р. Риторика образа / пер. Г.К. Косикова // Барт Р. Избранные труды. Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1990. С. 298.

120

Там же. С. 299.

121

Там же. С. 299–300.

122

Там же. С. 300.

123

Там же. С. 305–306.

124

Лотман Ю.М. Риторика – механизм смыслопорождения // Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб.: Искусство-СПб., 2000. С. 177–193.

125

См. список источников в конце книги.

Content

Исократ, Марк Туллий Цицерон, Данте Алигьери
Ораторское искусство

Предисловие

1 Директор фабрики красноречия Исократ

2 Красноречивый философ на страже истины Аристотель

3 Гений политической системы Цицерон

4 Вдохновитель риторических идей Гермоген

5 Хранитель библейской и античной добродетели Алкуин

6 Разговорчивый мистик Михаил Пселл

7 Творец народного красноречия Данте Алигьери

8 Гуманист, влюбленный в латынь Лоренцо Валла

9 Мыслитель, снарядивший корабль риторики Хуан Луис Вивес

10 Чтущий короля куртуазный оратор Шарль Перро

11 Блюститель регламента Феофан Прокопович

12 Поэт-оратор громоподобной ясности Михаил Ломоносов

13 Механик хорошего вкуса Шарль Монтескьё

14 Директор философской школы красноречия Георг Гегель

14 Ритор-мечтатель романтической эпохи Николай Кошанский

15 Волшебник обновленной риторики Джон Толкин

16 Критик рекламного красноречия Ролан Барт

Послесловие

Литература Источники текстов

Основные труды по соотношению философии и риторики

Примечания