Витражи

Лучшие писатели Хорватии в одной книге

Все произведения, которые вошли в эту книгу, в свое время печатались в разных российских литературных журналах и теперь собраны вместе, чтобы читатель смог составить более цельное представление о хорватской литературе последних двадцати лет.

Перевод с хорватского Ларисы Савельевой

© Željko Kipke, 1998

© Viktor Ivančić, 1988

© Miljenko Jergović, 2021

© Stanko Andrić, 1995

© Ante Tomić, 1997

© Slobodan Šnajder, 1996

© Mate Matišić, 2017

© Савельева Л. А., перевод на русский язык, 2022

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Омега-Л», 2022

Желько Кипке

Без палки ни шагу

Даниила Хармса я, видно, никогда не забуду. В давние студенческие дни вся наша компания восторгалась его ахинеей. Многие из нас, те, кто писал, подражали ему и, надо сказать, тут наш круг не был исключением. Но я-то запомнил его и еще из-за одного обстоятельства, которое, по-моему, в свое время никому не бросилось в глаза, а мне показалось весьма важным. Я имею в виду нетерпимость Хармса к детям. Он был готов использовать в борьбе против них любое средство – палку, бациллу столбняка, плевки и многое-многое другое. Правда, свое неприятие он проявлял не особенно явно, однако оно было столь острым, что казалось почти осязаемым. Ему даже не нужно было говорить или писать что-то особенно выразительное – стоило бросить на рассказ беглый взгляд, и тут же все становилось ясно. Мне Хармс запомнился вовсе не из-за его здравого смысла, который он сохранял в абсурдных ситуациях, и не из-за того, что он писал о чудотворце, который не творил никаких чудес, или о рыжем человеке, которого, несмотря на полное отсутствие волос, все звали рыжим. Он мне запомнился прежде всего из-за того, что он, как и я, содрогался от ужаса при виде маленьких злобных чудовищ и, говоря о них, всегда держал под рукой палку. Ни шагу без палки – вот его уличный девиз.

Любой выход на улицу чреват риском встретиться с мальчишками всех мастей и оттенков безобразия. Мне отвратительна одна только мысль о них, не говоря уж о личной встрече. Тем не менее, я кажусь себе просто живым магнитом. Они липнут ко мне, как мухи на липкую ленту. Мой ум не способен изыскать эффективное средство защиты от них. Поверьте, я перепробовал самые разные способы, но каждое их новое поколение задает мне все новые и новые задачи. Это так же как с вирусами. Маленькие негодяи обладают способностью изменять свою генетическую программу, чтобы приспосабливаться к самым неблагоприятным условиям. Они многочисленны, и в этом еще одно их преимущество. Я грозил им палкой, плевал в них, ругался, раздавал затрещины, угрожал – ничего не помогало. Эти горлопаны очень живучи, к тому же на все им плевать и в памяти у них ничего не задерживается. Не помогают ни объяснения, ни ласковые слова, ни угрозы, ничего. Как это ни прискорбно, но складывается впечатление, что за ними будущее. У них нет какой-то особой стратегии, просто они пользуются всем, что встречается им на пути. Вот, например, вы заметили, что в любом американском фильме, в его серьезном, взрослом художественном пространстве обязательно функционирует хоть один из этих мелких гаденышей? Они буквально пожирают, причем со всеми потрохами и костями, мир взрослых людей. Безо всяких колебаний, как будто этот мир только им и предназначен. Мне страшно бывает смотреть на тех взрослых, которые хвастаются, с гордостью демонстрируя своих маленьких одаренных чудовищ, не обремененных никаким жизненным опытом. Такие люди просто забыли дома палку, или того хуже – вообще никогда не держали ее в руке! Отвратительная мелюзга оскверняет священное пространство, принадлежащее взрослым. Оскверняет бездушно, безо всякого смысла и чувства, бездарно, скудоумно и скучно, то есть именно так, как ей это и пристало. Я просто презираю родителей. Быть ими – это самый бездарный в мире род занятий. Только безголовые тупицы могут производить на свет маленьких каннибалов, которые их же в недалеком будущем сожрут за один присест и не подавятся.

С такими мелкими чудовищами я часто сталкиваюсь в бассейне, еще до начала купального сезона. Точнее, сталкиваюсь с тем хаосом, который они устраивают в воде. Я прихожу в бассейн плавать, а вовсе не слушать их вопли и постоянно увертываться от бесконечных разнузданных прыжков в воду. Обычно я стараюсь проплыть от одного до двух километров, на спине. Если кто-то из них попадается мне на пути, я, не обращая на это внимания, продолжаю беспощадно молотить руками, так что негодяй оказывается под водой. Однако мало кто из них способен воспринять такой урок с первого раза. Некоторым приходится проходить его неоднократно, после чего моя дорожка надолго остается свободной, и я могу беспрепятственно бороздить волнистую поверхность воды. Но удовольствие длится недолго, вот на горизонте появляется новая группа, и все повторяется сначала. Справиться с ними невозможно. Мне остается только одно – приходить в бассейн в числе первых, спозаранку, потому что маленькие людоеды по утрам любят поспать. Для того чтобы проплыть свою норму, мне нужно от тридцати до сорока минут. С помехами или без них, я всегда провожу в воде только это время. Потом отдыхаю в холле, мне, как правило, возвращают часть денег, потому что плаваю я меньше двух часов. Иногда я выпиваю что-нибудь освежающее, потом сажусь за руль и устремляюсь навстречу своим повседневным обязанностям.

Хорошо поменять бассейн и окружение. Но это помогает мало, потому что безмозглая мелкота поджидает меня повсюду. Они надоедливы как тараканы. Вот в городке V. я прихожу в отличный большой бассейн и, погрузившись в приятную воду, начинаю размеренные движения. Плыву на спине и, рассекая воду, теменем чувствую какой-то дискомфорт. Мелкие производители хаоса уже близко. Мое предчувствие меня не обманывает. Между прочим, у них есть свой бассейн, меньший, однако ж нет – им надо именно туда, где я заканчиваю свою обязательную ежедневную норму. Хотите войны? Ничего не имею против. Продолжаю двигаться, не обращая внимания на головы, плечи, маленькие скользкие тела. За собой я оставляю кашель, фырканье, видны руки, трущие глаза, и, тем не менее, с маниакальным упорством злодеи продолжают бултыхаться на моей дорожке. Иногда попадаются и неосторожные пловцы постарше, как правило, уже в возрасте. Таких я тоже не щажу. От них на поверхности воды остаются плавать прозрачные полиэтиленовые шапочки. Мучители отступают на боковую дорожку, поближе к краю бассейна. Дело идет к концу, еще немного и я закончу тренировку, но тут раздаются вопли новой безобразной компании, предвещающие ее приближение.

Нет сомнения, я для них действительно живой магнит, потому что досаждают они мне не только в бассейнах. Маленькие изверги имеют привычку собираться именно у меня под окнами, правда, болтаются они там недолго, потому что мой голос не менее убедителен, чем палка. Их пакости всегда однообразны, они не отличаются изобретательностью, и я без труда определяю авторство. Как они только не пытались мне досадить. Набивали в почтовый ящик сухие листья и землю, разукрашивали глубокими царапинами дверь моей квартиры, стены в подъезде, кузов машины. Но я не сдавался. Через какие стычки с их безответственными родителями я прошел! Всех и не упомнишь. Им несть числа! Но важно создать вокруг себя хотя бы небольшое пространство свободное от хаоса. Все остальное уже можно перенести, воспринимая это как художественный беспорядок. Кстати, возьмем “Bloody Kids”, эту кровавую историю о двух маленьких разнузданных дикарях. Ведь это действительно кровавая история. Я пытался ознакомиться с этим безобразием невиданных размеров, которое мир взрослых старался понять и воспринять снисходительно. Но досидеть до конца фильма я не смог. Меня просто тошнило от каждого нового приключения, потому что все они очень живо напоминали мои стычки в бассейне. Я повторяю – у них есть свой бассейн, но им надо именно туда, куда им не разрешают. Им надо в частное пространство мира взрослых людей. Серьезный мир впал в детство от того, что забыл об эффективности таких средств, как палка, изоляция и запрет. В этом смысле мрачное прошлое было гораздо радикальнее и разумнее. Наше время гордится просвещенностью, всякими движениями за всевозможные свободы, шумом и гамом в средствах массовой информации, и все словно забыли о важнейшем средстве. О палке! Ни шагу без палки!

Эпилог? С эпилогом-то все ясно. Ходить в бассейн стало просто бессмысленно. Придется подождать начала нового учебного года. В конце концов, разум проявляет себя и в способности на время отступить. Даниил Хармс в России в трудные годы идеологического террора скрывался под псевдонимами, писал о детях и для детей. Собственно, этим он и зарабатывал. Настоящий детский вздор! Он влезал в их шкуру и портил им жизнь все новыми и новыми абсурдными историями! Из двух зол он выбрал меньшее. В его время грозила другая опасность – идеология. А сейчас? Сейчас соотношение сил изменилось, и, скорее всего, современный изощренный литературный «шарлатан» охотнее скрылся бы в тени идеологии.

Виктор Иванчич

Поиграем в маму и папу

13. III.1988 г.

В школе на уроке изобразительного я нарисовал своей маме поздравление с 8 марта. На листе бумаги сердце красного цвета. На сердце написано: «Тебе, мама, любимая и дорогая, которая в сердце моем проживает!» Поздравление я отдал маме, когда она пришла с работы. Мама меня чмокнула, выдала десятку и сказала: «Спасибо тебе, золотко мое, маме так приятно, ну просто как не знаю что!» Я промолчал, но перед глазами у меня нарисовался зеленый складной велик из универмага. Папа тоже взял мое поздравление посмотреть. Когда он его посмотрел, то сразу же ушел в уборную. А мама пошла на кухню, жарить рыбу на обед. Я старался быть к ней поближе, чтобы ей было удобнее хвалить меня за то, как я ее люблю. Когда рыба пожарилась, папы в кухне еще не было. И мы с мамой задумались, что это с ним такое случилось. Потом мама постучала в дверь уборной и открыла ее. Папа сидел на унитазе. Он держал мое поздравление и плакал. Мама потрепала его по голове и дала носовой платок. Она сказала ему: «Что, котик, растрогался, а?» Папа ей сказал: «Ладно тебе, а то еще мелкий услышит». А мама сказала: «Ну, котик, не изображай из себя грубияна, ты такой миленький, когда разнежничаешься! Ну, скажи, он тебя растрогал, а?» Тут папа сказал: «Растрогал не растрогал, но только интересно, почему это я никогда не получал такой открытки от своего сына?» Мама сказала: «Ты-то здесь при чем, это же женский день?» Папа сказал: «Ну и что, ты ж вот меня недавно обозвала п.„дой?» Мама хлопнула дверью, разозлилась. Я, конечно, тут же пожалел, что не сделал и второго поздравления, для папы. Может, тогда бы мне было легче выпросить у них зеленый велик из универмага. Потом мама ушла в клуб при ЖЭКе, общаться с другими женщинами с нашей улицы. Когда они общаются, это значит, что тетя Кармела толкает речь про то, что женщины сильно страдают и не имеют прав. А на финише все мамы встают и поют про то, чтобы вставал проклятьем заклейменный весь мир голодных и рабов. Потом, под конец, выпивон и закусон. Нас, пионеров, общаться с мамами в клубе не берут. Вожатая Смиля обычно ведет нас куда-нибудь для культурного роста. Культурный рост – это когда в художественной галерее выставка, посвященная женскому дню. Сверху написано «Эти удивительные существа». Девушки с картин называются «муфточки». Когда вожатая Смиля их увидела, ей стало резко плохо. По-моему, самыми классными муфточками были Серебристая и Японка. А мой товарищ Дино сказал, что Златогубая и Тихоня. Бенац сказал: «Ни фига себе, вот это действительно конкретный культурный рост!» А Матко сказал: «Ага! Я его, е-мое, просто буквально чувствую!» Тут у вожатой Смили совсем съехала крыша. И она отправила нас домой, чтобы мы там несли всю эту хрень. Но дома я эту хрень нести не смог из-за того, что папа был страшно злой. Он был такой потому, что ему пришлось самому разогревать ужин. Мы с ним смотрели телевизор и молчали. Потом мама вернулась из ЖЭКа. Она не очень-то хорошо держалась на ногах и все время смеялась. Папа сказал: «Ого! Ну ты и набралась!» Мама сказала: «Подумаешь! Я свободная личность!» Папа сказал: «Вижу, ты просто не знаешь, что делать со своей свободой!» Мама сказала: «Хватит! Хватит с меня бесправия, понял?» Папа сказал: «Тогда я даю тебе право помыть посуду! А если ты сегодня под банкой, можешь сделать это завтра утром!» Мама расплакалась, в день праздника всех мам. Утром я сразу пошел к ней, чтобы быть с ней вместе, пока она моет посуду. А папа пошел на работу. Я спросил маму, нравится ли ей мое поздравление. Мама сказала, что оно ей ужас как нравится. И тогда я сказал, что мне ужас как нравится зеленый складной велик из универмага. Мама замолчала и уставилась в стену. Я сказал: «Мама, купи мне велик!» Мама сказала: «На какие доходы? Даже и не мечтай». Я выскочил в прихожую и закатил настоящий концерт. Я орал: «Хочу велосипед! Хочу велосипед! Хочу велосипед!» Мама тоже вышла в прихожую и стала меня уговаривать: «Пойми, мой хороший, у нас нет денег!» Но я продолжал реветь и орать. Мама сказала: «Ну, сыночек мой, не расстраивайся! Давай мы с тобой во что-нибудь поиграем!» Я, еще всхлипывая, сказал ей: «Ладно, тогда поиграем в маму и папу!» Тут мама сказала: «Хорошо». А я сказал: «Окей! Тогда снимай всю одежду и жди меня в спальне!» Мама вытаращила глаза и громко протянула: «Что-о-о-о?» Я сказал: «Раздевайся и жди меня в спальне!» Настала ужасная тишина. Потом мама сказала: «Ты что, не в своем уме, да?» Тогда я опять врубил звук и забился в конвульсиях. Мама сказала: «Ну хорошо, хорошо, только не плачь больше, иду, иду…» И ушла в спальню. Я остался на кухне, чтобы немного выждать. Потом взял черный фломастер и подрисовал себе усы, чтобы все было, как у папы. Нарисовал, значит, усы и направился в сторону спальни. Открыл дверь. Мама лежала в кровати. Она была голая. И до самого подбородка натянула покрывало. Я смотрел на маму. Мама смотрела на меня. И тут я завопил: «Ах ты бездельница! Опять разлеглась, тебе бы только обжиматься! А ну, поднимайся и марш в универмаг за великом!!!»

Роберт К. (3 «А»)

Миленко Ергович

Вилимовски

Была суббота, раннее утро, 4 июня 1938 года, когда на дороге, ведущей наверх, к селу, появилась странная колонна.

Во главе ее, опираясь на длинный загибающийся на конце пастушеский посох, шагал похожий на какого-нибудь безумного пророка высокий, крупный крестьянин, мрачный и усатый, который, казалось, один только знал дорогу и все препятствия, с которыми на этой дороге колонна могла встретиться.

За ним шел худощавый и невысокий странно одетый мужчина, несомненно иностранец, в черном городском костюме, в полуцилиндре, то есть в наряде, какой в этих краях можно увидеть лишь на пришедших на похороны или на лежащем в открытом гробу главе состоятельного семейства. Неопределенного возраста, ему могло быть и сорок пять, и семьдесят, что у городских иногда бывает трудно определить. Шел он быстро, с прямой спиной, как часто ходят мелкие мужчины, стараясь скоростью компенсировать недостающую авторитетность фигуры.

Затем следовало нечто самое удивительное, без чего эта история никогда и не появилась бы на свет: крытые носилки, похожие на те, что этой зимой показывали в киножурнале про Лоуренса Аравийского, их, взяв за четыре ручки, несли старик, лет под восемьдесят, и три парня, которых позже кто-то узнал, они были из Цриквеницы.

Что находилось на носилках, видно не было из-за наброшенного на них большого куска белой марли. Угадывалась только фигура человека в сидячем положении, с большой головой и узкими плечами, который время от времени ложился, и тогда казалось, что у него нет ни рук, ни ног, а вместо них щупальца, тонкие и ломкие, как у засохшего осьминога.

За носилками следовала молодая девушка, лет двадцати пяти, не старше, она на непонятном иностранном языке тихо обменивалась фразами с тем, кто был занавешен марлей, а потом, гораздо громче, по-немецки, о чем-то договаривалась с невысоким худощавым господином.

За ней шагали шестеро крестьян, всем хорошо известных, из окрестных сел или из Цриквеницы, они несли сундуки с вещами. Сундуки были громоздкими и неповоротливыми, словно в них перевозят архив знаменитой фирмы, теперь обанкротившейся, или спасают его во время войны, или же они просто принадлежат богатым людям, которые никогда не путешествуют по железной дороге сами, а всегда имеют рядом множество носильщиков и помощников, которые заботятся о том, чтобы каждая вещь в целости и сохранности добралась до места назначения и в конце концов была размещена, поставлена или положена именно там и так, чтобы все выглядело точно как дома, и по завершении пути нельзя было бы даже заметить, что поездка завершилась, а любое место, куда ни поедешь, как две капли воды походило бы на то, с которого поездка началась. Возможно, как раз поэтому богатые господа выглядят так, будто им всегда и всюду немного скучно.

В хвосте колонны, ни жив ни мертв, тащился белобородый старик. Хенрик.

Его имя стало известно первым, потому что худощавый господин несколько раз оглядывался и спрашивал его, сперва на своем непонятном языке, а потом и по-немецки, видимо, для того, чтобы местные его тоже поняли и не заподозрили, что он что-то скрывает: «Хенрик, вы живы?» На это старик кивал головой и, кивая, подтверждал, что жив несколькими всегда одними и теми же непонятными словами. Колонна с носилками прошла через село с первыми лучами солнца и продолжила путь в сторону горы, к Немецкому дому.

Хотя казалось, что в такую рань все еще спали, и никого не было ни на дороге, ни в окрестных виноградниках и садах, на утреннюю мессу, несмотря на то что была суббота, собралось чуть не полсела. Народ пришел, чтобы услышать, что же это было, на заре. Первым никто не спрашивает, но у всех ушки на макушке, надеются, что кто-то другой заговорит. А может, не были уверены, не привиделось ли им все, или хотели скрыть, что не знают чего-то, что, возможно, должны были бы знать. Все насторожены, всем страшно, причем не только в эту субботу, а уже несколько месяцев и даже лет. Настали смутные времена. Народный лидер, Мачек, так же, как и все они, пока лишь прислушивался, премьер Стоядинович в Белграде строил из себя югославского Гитлера, толпа скандировала ему: «Во-дьжа, во-дьжа, во-дьжа», и это слово, отраженное каким-то звуковым зеркалом, начинало звучать как «дьжа-во, дьжа-во, дьжаво!», и следовало быть осторожным, весьма осторожным, не спешить с выбором партии и стараться не говорить вслух всего, что знаешь. И тогда всем и каждому будет казаться, что ты встал именно на их сторону, и что ты всей душой их поддерживаешь, но при этом настолько тихо, что те, другие, с которыми у тебя нет ничего общего, этого не замечают, и им, когда те, первые, не обращают на тебя внимания, может показаться, что ты всей душой с ними.

В этом молчании, в испытующих взглядах и в разговоре с помощью мимики, движений грубых крестьянских рук и толстых неловких пальцев, в говоре, не поддающемся переводу, во фразах, состоящих из не всем понятных слов, хотя для этих людей, несомненно, что-то значащих, они языком пальцев, ушей и лиц по-своему обсудили и объяснили странные события этого утра, и даже нашелся человек, решившийся это высказать вслух, им был Алдо по прозвищу Американец, который в прошлом году после тридцати лет работы на сталелитейном заводе в Питсбурге вернулся домой.

«Караджоз прибыл!» – сказал он и улыбнулся.

«Караджоз прибыл!» – растерянно повторяли они про себя и старались не забыть это имя, чтобы, вернувшись домой, повторить его более умным и старым, чем они сами, например, лежачему деду, бабке или дяде, который наверняка знает о незваном госте все и даже то, хорошо это или плохо для места, где они живут, и насколько плохо, что он прибыл именно к ним, в село, вдали от моря и от любой из сносных дорог, которое умышленно было заложено и построено именно здесь, чтобы никого не заинтересовать, чтобы никакому захватчику не захотелось познакомиться с ним поближе, завоевать его и сжечь. Что могло бы означать прибытие этого, на носилках, для такого села и его жителей?

Все делали вид, что поняли Алдо Американца и что хорошо знают, кто такой этот Караджоз и что он собой представляет. Озабоченно качали головами, но ничего не спрашивали. Вопросы могут навредить больше, чем ответы. По вопросам нетрудно понять, чего человек не знает, где его уязвимое место и как его можно обмануть.

До самых сумерек, когда быстро заходит и скрывается за горами июньское солнце и так приятно сидеть во дворе или под навесом перед конобой, по всему селу обсуждали историю о Караджозе и его свите, в которой смешивались и народные верования, и самые свежие вести, прочитанные в загребских «Новостях» и белградской «Политике» или услышанные во время поездки в Риеку, Опатию, Триест.

От этой истории в конце концов останется лишь самая долгоживущая правда о том событии, которое благодаря одному-единственному слову помнят и пересказывают даже спустя семь десятков лет, когда уже забыто все, что случилось на самом деле, и когда никто в селе больше не помнит странную колонну людей, прошествовавшую в сторону Немецкого дома ранним утром 4 июня 1938 года. От дома остались одни развалины и среди них яма, в которой под огромным кустом ежевики живут гадюки, а из большой белой каменицы, выдолбленной из цельного каменного блока, в которой когда-то давно хранилось оливковое масло, из скопившейся в ней земли растет небольшая, но довольно старая смоковница, чьи плоды из-за скудности света и питания для корней никогда не вызревают, и она каждый август сбрасывает их, мелкие и сморщенные. Среди колючек иногда, правда теперь все реже, может встретиться легкокрылая бабочка. И больше никого и ничего. К нынешнему времени забыто все, кроме имени Караджоз.

Томаш Мерошевски, так звали худого господина невысокого роста, был профессором Краковского горного университета, на пенсии. Прошлым летом его жена, по имени Эстер, умерла, и он все еще был в глубоком трауре. Без нее он не находил себе места в жизни и, возможно, этот его приезд в югославскую глушь, на многие километры удаленную от знаменитой Опатии, не были проявлением такого его состояния.

Женился он в солидном возрасте, когда уже и сам стал думать, что останется старым холостяком, женился на ней, галицийской красавице, которую увез, почти выкрал у родителей, из Черновцов, пообещав беречь как самое дорогое сокровище своей жизни. Влюбился он стремительно, во время одной скорее деловой, чем личной поездки, в таком возрасте, когда человек уже смиряется с тем, что любовь обошла его стороной, и привыкает жить одиночкой, окруженный всеми теми обывательскими предрассудками и сплетнями, которые всегда сопровождают одиноких мужчин.

Должно быть, он потерял осторожность, которая делала его рассудительным и держала на достаточном расстоянии от других людей, в особенности от женщин, коль скоро за три буковинских дня из краковского профессора и аристократа, прекрасно осознающего все последствия и результаты, связанные с его происхождением, превратился в канатоходца, который на глазах безумного и готового к любой выходке города, где жизнь бьет ключом, где каждый о каждом знает все, где все говорят одновременно, да еще и на десятке разных языков, совершенно спокойно идет по тончайшей нити над пропастью, осознавая при этом, что может легко распроститься с жизнью.

Из-за Эстер, семнадцатилетней девушки, он был готов отречься от своей веры и от всего остального (начиная с материальных благ и до личной репутации), что эта вера ему гарантировала, и на пороге старости, да к тому же и в самое неподходящее время, принять иудаизм, против чего решительно возражали ее родственники и после долгих споров, слез и угроз, поняв, что ее не остановить, отпустили искать свое счастье вместе с этим чужаком, словно расплачиваясь таким образом за ее поразительную красоту. Он не был принят ими как зять, то есть человек во всем им равный, они просто позволили ему забрать ее в свой мир, хотя и понимали, что, поступив так, больше никогда ее не увидят и ничего о ней не узнают.

Он обещал им, хотя они не требовали от него никаких обещаний и, видимо, не верили ни единому его слову, что будет беречь ее от всякого зла, какое только существует в его мире, а через десять лет ее убил обычный клещ из парка у стен Вавеля. Болела она недолго, умирала тяжело, с криками и деменцией, вызванной воспалением мозга.

Перед смертью долгие два дня говорила на каком-то неизвестном иностранном языке. Он приводил раввинов из Казимежа, чтобы те перевели ее слова, но они только пожимали плечами и утверждали, что язык, на котором заговорила Эстер, не еврейский, не арамейский и не один из всех остальных языков, которые она могла слышать в Черновцах. Языки смерти живым неведомы, и все они различны. Для каждого человека свой. Примерно так сказал раввин охваченному ужасом Томашу, который не смог его слов ни понять, ни даже просто точно запомнить.

Потом она металась по постели, плакала, порвала на себе рубашку и вдруг, с обнаженной грудью, взлетела в небо.

На миг больничная кровать осталась пустой. На месте, где она только что лежала, была видна примятость от ее тела. Томаш обернулся позвать врача, ведь произошло чудо, его жена исчезла, но еще раз бросив взгляд на постель, увидел, что тело снова там, вот только Эстер в нем больше не было. Это был труп чужой, незнакомой женщины, чья нагота казалась какой-то постыдной.

Он прикрыл ее с чувством отвращения.

Он не понимал, что делать дальше. Он был уверен, что виноват в смерти жены.

Томаш остался один, с плодом своей любви к красавице Эстер, который четверо крестьян несли сейчас в носилках, накрытых белой марлей не потому, что отец его прятал, а потому что боялся, как бы ребенка не искусали известные на всю империю Габсбургов кровожадные далматинские комары.

Давиду Яну Мерошевскому, таким было полное имя мальчика, исполнилось уже восемь лет, и он был болен костным туберкулезом.

Болезнь дала о себе знать неожиданно, когда ему было три года. Он играл с заводной игрушкой, клоуном, которого отец купил ему во время поездки в Вену. Клоун шагал по коридору, Давид следовал за ним. Клоун шагнул на верхнюю ступеньку лестницы, мать рванулась схватить мальчика, но было поздно.

Тот кубарем скатился по лестнице и засмеялся, посмотрев на них снизу. В этой картине было нечто ангельское, нечто болезненно сентиментальное.

Приключись такое со взрослым, он сломал бы себе шею, живым бы не остался, но дети умеют падать. Эта способность с возрастом теряется, но сейчас все обошлось, утешали себя родители. И были счастливы, благодарили Бога.

Мать в тот же вечер внимательно его осмотрела, но не нашла ни одного синяка. Только небольшую шишку на левой голени.

Эта шишка в следующие недели и месяцы начала увеличиваться, а потом тело мальчика постепенно стало деформироваться, как забытая возле печки восковая кукла, а врачи безуспешно уверяли их, что появление болезни не связано с падением. Вину, не говоря об этом вслух, супруги справедливо распределили между собой: он купил заводного клоуна, она не успела схватить мальчика на верхней ступеньке.

После смерти жены вина Томаша Мерошевского возросла. Хенрик Миллер, старик, что шел в конце колонны, был частным учителем Давида. Девушка по имени Ружа ухаживала за мальчиком. Они, вместе с матерью и отцом, были единственными людьми, близко знакомыми Давиду, с ними он дружил и знал все об их чувствах, надеждах и страхах. Он был умен, как бывают умны дети, о которых известно, что долго они не проживут. И весь его ум был направлен на них. Он думал об их поступках и чувствах, беспокоился об их жизнях, причем настолько, что в некотором смысле жил ими и сам.

Когда Ружа каждой весной и ранней осенью ездила в деревню, к своим, где оставалась на две или три недели, Давид мысленно отправлялся туда вместе с ней. Он заботился обо всем: вместе с Ружей на центральном вокзале покупал билет, обязательно в оба конца, ведь так дешевле, вел ее к первому за локомотивом вагону, потому что в этом вагоне никогда нет ни пьяных, ни карманников, ни подозрительных бездельников, одни только спокойные, семейные люди. Его интересовало, что скажет Ружа каждой из шести своих незамужних сестер, поцелует ли руку отцу, кузнецу Даниэлу Рошаку. Поцелует, если отец в тот день будет трезвым. И не сделает этого, если он пьян. Так его Ружа наказывала. Если он пьян, на следующий день отведет его на кладбище, где они вместе встанут на колени перед могилой матери. Если встретит ее трезвым, она распахнет все окна в доме, вынесет проветриться все перины и подушки, зажарит гуся с картошкой, и все они снова почувствуют себя одной семьей… Давид следил за каждым ее шагом. В его голове развивалось действие всей жизни Ружи, к которому он добавлял все, что она ему рассказывала или даже просто упоминала или что он узнавал, подслушивал ее разговоры с учителем Хенриком, или с отцом, которые происходили обычно за закрытыми кухонными дверями, через матовое стекло которых смутно виделись их фигуры, и сам выдумывал слова и фразы, которые упустил из-за того, что разговаривали они тихо.

Как-то раз отец сказал Руже и Хенрику о своем страхе: он боится, что мальчику осталось недолго.

Давид слышал это, но не понял, что значит – осталось недолго.

Ружа расплакалась.

Пан Хенрик спросил отца: «Что же тогда будет с нами?» Мальчик почувствовал собственную важность, хотя по-прежнему не понимал, о чем говорит отец и почему плачет Ружа.

Но запомнил произошедшее как что-то хорошее и приятное. Неожиданно он оказался в центре внимания, поэтому ему следовало быть серьезным.

На следующее утро ему показалось, что он со вчерашнего вечера вырос и что все они, трое, видят в нем взрослого человека, которого ждет какое-то важное и ответственное дело.

Когда несколько месяцев спустя он понял, что имелось в виду под словами, что ему осталось недолго, он удивился слезам Ружи, общему отчаянию и истерическому настроению, воцарившемуся в доме. Он не понимал, почему кому-то кажется важной продолжительность его жизни. И не только почему она важна им, но и почему она должна быть важна ему? Когда он умрет, все найдут себе какие-то другие занятия. А ему, мертвому, это безразлично, потому что его больше не будет, он станет жить на страницах Святого Писания.

Ружа и Хенрик видели в Давиде мальчика такого же, как и все остальные дети. Как если бы у него впереди была жизнь и долгая история жизни, жена и дети, профессия и положение в обществе, в конце концов, возможно, и трагическая жертва на благо отечества. Они боялись за него так, как боятся за всех здоровых детей, стоящих перед глубокой, мрачной пропастью будущего.

Так им было легче. Невозможно смотреть на ребенка и видеть пустое лицо смерти. Вместо того чтобы жить в соответствии с тем, что вскоре должно было произойти, но все-таки пока еще не произошло, Ружа и Хенрик, казалось, играли в игру. В их игре не было ничего связанного с реальностью. Он учил Давида французскому, словно в один прекрасный день Давид поедет в Париж, или будет изучать медицину и литературу, или однажды встретит молодого Шопена, своего земляка, и будет разговаривать с ним на языке свободы.

Старик играл так же, как играл и мальчик, и в этой игре они помогали друг другу.

Единственным, кто не играл, был отец, профессор Томаш Мерошевски. Он ждал, когда истечет оставшееся время.

И неожиданно решил, что завтра они отправятся на юг. Ждать больше нечего, состояние мальчика все хуже и хуже, и, хотя от его болезни лекарства нет, они поедут туда, где тепло и где морской воздух облегчает любое страдание и боль.

«Ему будет легче дожидаться смерти там, где вокруг виноградники и пахнет базиликом, чем на земле, которая родит одну картошку!» – сказал он им перед отъездом.

Давид был в восторге, узнав о грядущем первом в его жизни и столь грандиозном приключении.

Он подпрыгивал в кресле, отдавал Руже распоряжения о том, что она должна упаковать, и лишь на миг ему пришло в голову, что, может быть, он и не вернется в Краков, в эту комнату, в это кресло. Он почувствовал легкую и мимолетную грусть. Она охватила его как мгновенный озноб. Давид вздрогнул, но грусть больше не возвращалась. Однако он ее не забыл.

Глупо было оглядываться по сторонам и прощаться с домом.

Когда Ружа предложила, просто для развлечения, прокатить его по всем комнатам дома и даже заглянуть в ту единственную, куда заходить было запрещено, потому что там отец хранил свои чертежи и бумаги и там жил страшный Баш-Челик, историю о котором ему, еще совсем маленькому, рассказал пан Хенрик, желая напугать мальчика и отбить у него желание туда попасть, а он после этого то и дело требовал, чтобы ему рассказывали ее снова и снова и разрешали хотя бы побыть перед дверью в недоступную комнату, Давид от предложения Ружи с улыбкой отказался, и это была улыбка, с какой взрослые отказывают детям в исполнении их желаний или в требованиях поиграть в неподходящий момент. И Ружа почувствовала стыд.

До Загреба они ехали поездом.

Томаш Мерошевски заплатил за отдельный вагон, так что их путешествие было удобным, однако, к разочарованию мальчика, без каких бы то ни было волнующих событий.

Как и каждый день, с утра пан Хенрик обучал его математике, потом французскому и географии, затем они читали Сенкевича, «В пустыне и в пуще», после чего Ружа накрывала на стол. Даже стол был большим, дубовым, похожим на тот, что остался у них дома. Давиду нравились маленькие складные столики, какие обычно берут на пикники или рыбную ловлю. Ни одного такого столика в их краковском доме не было. И он не был знаком ни с кем, кто бывал на пикниках или рыбалке.

Единственным отличием от дома и повседневной краковской жизни мальчика было то, что в окне он видел не крыши соседних домов, церковную колокольню и теряющуюся в тумане Вислу, а проносящиеся, как в фильме, картинки мира гораздо большего, чем тот, который был знаком Давиду. И это отвлекало его внимание от изучения математики. Он понял, что люди намного мельче, чем все, что их окружает. И ему было странно, что раньше он этого не замечал.

Хотя из книг и киножурналов он знал, что каждый миг в мире происходит невообразимо много самых разных событий, таких, о которых он что-то мог знать или догадываться или о которых во время занятий говорил ему пан Хенрик, событий, которые он себе представлял и которые случались в его снах, в его ночных и дневных кошмарах, когда у него начинались приступы жара и когда все, кроме него, считали, что он умирает, то, что он видел за окном поезда направлявшегося в Вену, где только один их вагон прицепят к составу на Загреб, превосходило все его знания и ожидания.

Мир оказался огромным, широким и волнующим. Ему было жаль, что он не знал этого раньше, не осознавал его пестроты и размаха.

Люди, которых он видел за окном, были озабочены, он знал это, они боялись, как бы у них неожиданно что-то не заболело, или как бы им, точно так же неожиданно, не умереть во сне, или не упасть с коня и не свернуть шею, или как бы поезд, в котором они едут, не сошел с рельсов, не рухнул в ущелье, а они не утонули в глубокой реке… Он представлял себе все, чего только могли бояться люди.

Давид не боялся ничего, ни боли, ни смерти, и у него было преимущество перед ними. Их жизни были мелкими и несчастными, они дрожали над ними, как осужденные, которых наутро должны гильотинировать, а он жил, не раздумывая о том, сколько ему еще осталось и встреча с каким злом ждет его, может быть, совсем скоро. Когда он заставлял себя думать об этом, чтобы, может быть, таким способом понять, каково им, он ощущал безразличие и, уж во всяком случае, представляя себе собственную или чью бы то ни было смерть, не чувствовал, что ему страшно.

Между собственной жизнью и смертью он не видел никакого несоответствия или причины затягивать что-то одно в пользу другого. Со всякой болью он был знаком не понаслышке и принимал ее так же, как принимают смену дня и ночи. Его не волновало, что никогда ему больше не видеть картин, которые вот сейчас у него перед глазами. Он не мучился от ужаса, что за смертью не последует ничего. Смирившийся с любой болью, он не чувствовал никакого страха, да и вообще ничего, что пугало бы его и о чем следовало бы задуматься.

Боль будет, она придет, так же как придет она и к людям, которые сейчас умирают от страха, в то время как он, сосредоточенный и более взрослый, чем они, смотрит на них в окно. Ему было жаль, что промелькнувшие и исчезнувшие за окнами несущегося на всех парах поезда, не оловянные солдатики, с которыми можно было бы поиграть.

Проснулся он в тот момент, когда состав подплывал к перрону люблянского железнодорожного вокзала.

Его напугало лицо широко улыбающегося усатого цыгана, который шел вдоль вагонов от окна к окну, предлагая пассажирам лимонад и соленые семечки. Когда Давид открыл глаза, это лицо было единственным, что он увидел, что теперь существовало на свете и в его памяти.

Мальчик расплакался, а человек за окном, увидев детские слезы, заулыбался шире, надеясь, что так он будет выглядеть более добродушным, и тогда отец, который уже стоял, склонившись к ребенку, откроет окно и купит что-нибудь с лотка, который цыган носил на ремне на шее. Из-за его тяжести он был вынужден ходить пригнувшись, отчего казался похожим на ветхозаветного раба.

Отец подумал, что было бы по-христиански купить что-нибудь у этого человека и таким образом несколько облегчить его страдания.

– Сатана! – сказал Давид, когда живой и оставшийся в его памяти мир постепенно возник из небытия и распростерся вокруг головы цыгана, и все снова стало понятно, знакомо и больше не было причин для слез.

– Никакой не сатана, просто это юг. Мы добрались до юга, люди здесь горячие и уверенные в себе. Не такие, как у нас, – сказал отец и погладил его по голове. Всякий раз, когда ему приходилось разговаривать с мальчиком на столь серьезные темы, он чувствовал гордость. И забывал тогда о болезни Давида и о том, что тому осталось недолго.

– Любляна, – вздохнул пан Хенрик, – в Любляне несчастный Густав Малер дирижировал в Опере.

– Почему несчастный? – спросил мальчик, хотя ответ знал и сам. Это была одна из историй, которые пан Хенрик повторял много раз. Он любил рассказывать одно и то же бесчисленное число раз, а Давид каждый раз охотно слушал.

– Однажды Густав Малер, еще маленьким мальчиком, потерялся в лесу. Его не могли найти целый день. Вышли на поиски со специальными охотничьими собаками, взятыми в полиции, но даже собаки не сумели найти малыша Густава. Он словно не оставил после себя ни следа, ни запаха. Собаки были в растерянности. Мальчика нашли случайно, уже когда начало темнеть. Он сидел на траве рядом с большим подгнившим дубовым пнем. Густав увлекся игрой и не заметил, что потерялся.

– Если он не заметил, то тогда и не потерялся. Невозможно не заметить, что ты потерялся, – перебил его Давид.

– Хорошо, пусть будет так, но все остальные считали, что потерялся. Это в рассказе важно. Господин Тишлер схватил его, поднял над землей, словно это кукла, видно, боялся, не случилось ли с мальчиком какой беды, вдруг тот неожиданно чем-то заболел, вдруг его укусил какой-нибудь опасный лесной зверь. Но Густав лишь смущенно на него глянул. Все предполагали, что он сейчас расплачется.

– Но он не заплакал! – Давиду хотелось порадовать пана Хенрика тем, что ему заранее известно, что Густав не плакал.

– Ты прав. Не заплакал. Маленький Густав Малер никогда не плакал. Всем это казалось странным. Кое-кто даже высказывал мнение, что он душевнобольной. Его носили к раввинам, чтобы те сказали, что с ним. А он просто никогда не плакал. Ну и тогда господин Тишлер спросил его, кем он станет, когда вырастет. «Я стану мучеником», – ответил Густав.

– И это всем показалось смешным? – мальчик сделал вид, что не знает.

– Нет, это никому не показалось смешным! – помрачнел пан Хенрик.

– Совсем никому? А мне кажется!

– Но тебя там не было!

– Был, когда вы мне это рассказывали.

– Но это не так. И бедняга Густав Малер действительно со временем стал самым настоящим мучеником. Чтобы получить место оперного дирижера в Любляне, ему пришлось креститься. Ему, еврею, пришлось уверовать в Христово воскресение. А евреям нелегко в это поверить.

– Почему нелегко?

– Потому что они евреи.

– И из-за этого они несчастны?

– Да, из-за этого они несчастны.

– И поэтому Густав Малер был несчастным?

– Нет, – начал сердиться пан Хенрик. – Густав Малер был несчастным по некоторым другим, своим причинам, а не потому что был евреем.

– А какие это причины?

И вот так, кто знает в который раз, между учителем и учеником повторялся один и тот же разговор, в котором оба вели себя так, будто говорят об этом впервые. Давид – потому что был мальчиком, пан Хенрик – по привычке.

Цыган с лимонадом давно ушел, состав со скрипом начал движение, по перрону с двумя чемоданами в руках бежал господин в костюме для парадных выходов, он опаздывал на поезд и был смешон, и Давид над ним смеялся, надеясь, что он заметит его смех.

Они никогда больше не увидятся, но у них было нечто общее. Если господин его все-таки видел, то понял, что Давид смеется над тем, что он не больно умен. Брось он два тяжелых чемодана, догнать поезд, который еще только набирал скорость, было бы легко. Если же чемоданы были для него настолько важными, что он считал их важнее поездки, то тогда нечего было пускаться в путешествие, и вся эта история теряла смысл.

Хорошо бы господин увидел его смех. Да, это было бы хорошо, хотя о Давиде он ничего не знает, и они никогда больше не встретятся.

Тут он подумал, что следовало бы рассказать отцу и пану Хенрику о произошедшем и о том, почему он смеялся, но, поняв, насколько это оказалось бы трудно, тут же отказался от этого. Они не замечали бесконечной смены картин, мелькавших за окном несущегося поезда. Насмотрелись на такое, ведь в отличие от Давида они постоянно передвигались, ездили по железной дороге, ходили, бегали, и их глаза привыкли к чередованию картин, а мысли и воспоминания были переполнены множеством событий.

Тот человек в выходном костюме, который с двумя большими, тяжелыми чемоданами в руках тщетно пытался догнать поезд и который легко догнал бы его, стоило ему выпустить чемоданы из рук, не показался бы им необычным и важным. Они ни на минуту не задумались бы о нем.

Перед Загребом поезд сбавил ход и потом долго, медленно катил через пригороды с маленькими домиками, в каждом одно окно, дверь и печная труба, и еще сад, разлинованный, как нотная тетрадь, узкими, прямыми грядками овощей. Мир, нарисованный с помощью линейки, треугольника и циркуля.

Он надеялся кого-нибудь увидеть, например, старушку, которая, согнувшись, рвет к обеду салат или вытаскивает из земли морковку, но ничего такого не было. Давид никогда не видел, как собирают зеленый салат, и это вызывало у него некоторое беспокойство.

В Загребе они провели две ночи в отеле «Эспланаде», рядом с вокзалом, пока отцу не удалось наконец взять напрокат достаточно хороший автомобиль.

В холле отец все время озирался, искал взглядом проституток. Какой же это отель вблизи вокзала, если там нет проституток? Заметь он хоть одну, немедленно бросился бы искать другое место для ночлега.

– Там, где есть проститутки, там и вши, не вижу смысла ехать на море завшивевшими, – сказал он.

Отель был новым и красивым.

Из выдвижных ящиков ночных столиков пахло недавно срубленными деревьями. Давид открывал их один за другим, а выдвинув, закрывал глаза и нюхал. У каждого ящика был свой запах. Казалось, что смерть каждого дерева пахнет по-своему, и он пытался представить себе, как какое из них выглядело, где росло, кто проходил мимо него, кому оно давало тень, кто его срубил, что оно чувствовало, пока его рубили…

– Что это ты делаешь? – спросила его Ружа.

– Я ничего не делаю, – удивился он.

– А зачем выдвигаешь ящики?

– Кое-что проверяю.

– Проверяешь, нет ли в них чего? Они пустые, глупыш.

– Я знаю, что пустые, – он рассердился, что с ним говорят как с ребенком, – я другое проверяю.

– А что другое?

– Если я тебе скажу, ты не поймешь! – Он махнул рукой, как махнул бы, сметая высохшей сосновой веточкой липкую паутину.

Ружа вздрогнула, словно от испуга.

Он подумал, что она обиделась, и был бы рад узнать, что это действительно так.

Во всем Загребе, который показался им куда как меньше и беднее, чем Краков, не нашлось ни одного агентства, где можно было бы взять напрокат «мерседес-бенц», а так как никакому другому автомобилю отец не доверял, им пришлось ждать, когда из Белграда, где находилось представительство агентства «Путник», пришлют новейшую модель «мерседеса» и водителя.

Профессор Томаш Мерошевски кричал на кого-то на другом конце телефонного провода, грозился, что никогда больше не приедет отдыхать в Югославию, где никто не в состоянии решить такую простую проблему, как аренда приличного автомобиля. Мальчик слушал его и гордился своим отцом.

– С этими людьми можно разговаривать только так, – шепнул Томаш Руже важно и не слишком тихо, чтобы услышал и мальчик. Отец настолько разволновался, что у него заболела голова, и он пошел прилечь, так что остальным пришлось держаться тихо.

Новый черный «мерседес», такой же, на каком ездит рейхсканцлер Гитлер, остановился перед отелем около полудня. Они только что закончили обедать, отец в фойе читал английские газеты, а Ружа усаживала Давида в кресло на колесах, чтобы отправиться с ним на прогулку в ботанический сад неподалеку. Когда они уже были в дверях отеля, из «мерседеса» вышел седоволосый мужчина в прекрасном английском костюме, с шелковым галстуком. Глубоко поклонившись, он поцеловал Руже руку.

– Димитрий Димитриевич, агентство «Путник»! – представился.

Как-то не принято, чтобы водитель наемного автомобиля целовал дамам руки. Этот Димитрий Димитриевич, вполне возможно, какой-нибудь мошенник. Да и зовут его так странно. Словно он герой из повести Гоголя.

Давида он просто не заметил. Или же сделал вид, что не заметил, потому что не был уверен, из-за чего мальчик сидит в инвалидном кресле, по причине ли физического недостатка, или же, как говорят хорошо воспитанные люди, он отсталый в умственном отношении.

Давид решил притвориться умственно отсталым. Появился отец. Он шел быстрыми шагами, со спиной прямой, как палка метлы, с мрачным выражением лица, а «Таймс», вместо того чтобы оставить на столике в холле, держал в руке несложенной, отчего казалось, что он только что выскочил из уборной. Вместо того чтобы выглядеть страшным, он выглядел комично.

Давид засмеялся.

Димитрий Димитриевич глянул на него с испугом.

Профессор Томаш Мерошевски протянул ему руку и без какого бы то ни было ритуала формального знакомства и иных знаков вежливости сказал лишь:

– Можно отправляться!

Это уже начинало напоминать приключение.

Профессор уселся за руль «мерседеса» сам, белградскому водителю было поручено вести «татру», битком набитую сундуками и чемоданами. Эта поездка наверняка не станет его высшим профессиональным достижением.

Шоссе, ведущее к морю, было настолько разбитым, будто его сначала, в ходе какой-то африканской войны за свободу, заминировали взбунтовавшиеся разбойники-дикари, а потом по нему прошла колонна танков.

Время от времени шоссе вдруг неожиданно обрывалось посреди луга или над горным ущельем, и им приходилось возвращаться назад и искать другое, а то и проселочную дорогу. Отец некоторое время только вздыхал, а потом, забыв про свое плохое настроение, заговорил о Наполеоне, чьи

армии когда-то давно прошли по этим краям. Он увлекся и рассказывал так, словно сам участвовал в тех походах, а потом обсуждал их с французским императором за коньяком и сигарами и указывал ему, где и в чем тот ошибся.

Давид смотрел на мир, проносившийся за окнами «мерседеса». Ему казалось, что они стоят не двигаясь, а слева и справа крутится фильм с тысячами героев, которые вдруг появляются и тут же исчезают.

Женщины стирают в реке белье. Бьют деревянными вальками по широким и тяжелым белым простыням, которые на солнце поблескивают так же, как снежные сугробы этой зимой.

Мельник застыл на берегу перед мельницей, курит трубку с длинным мундштуком. Давид попытался махнуть ему рукой. Старик улыбнулся и поднял одну руку высоко вверх, словно узнал в нем знакомого.

Автобус стоит на обочине шоссе. Водитель открыл капот и засунул руки глубоко во внутренности моторного отделения, словно он, испачканный маслом и черный, как сам дьявол, собирается вырвать из машины ее душу. Пассажиры нервозно прохаживаются поблизости. Матери с маленькими детьми. Отцы в летних рубашках и белых брюках для игры в теннис. На борту автобуса крупными буквами написано «Путник Югославии».

Двое крестьян на телеге везут мертвого быка. Животное выглядит огромным, больше самой телеги. Между задними ногами видны его яйца, здоровенные и круглые, в мошне размером с сумку, в которой пани Балинт по понедельникам и четвергам приносит с рынка овощи.

Он подумал, что пани Балинт больше никогда не будет приносить с рынка овощи. Или что его не будет в Кракове, когда пани Балинт будет приносить с рынка овощи. Если его не будет, то не будет существовать и их дом, не будет существовать Краков, кроме того, никто не будет знать, что пани Балинт каждый понедельник и четверг приносит с рынка овощи.

Если меня нет, думал Давид, то тогда нет и того, о чем я сейчас думаю. Это просто и не страшно.

В любой момент этот мир может исчезнуть. И не будет никого, кто о нем пожалеет. А если и будет, то он об этом не узнает, ведь его-то самого больше не будет. Поэтому лучше, если никто о нем не пожалеет.

Это открытие неожиданно удивило его, хотя нельзя было назвать его вполне открытием. Он и раньше думал о том, что что-то существует, только если он знает, что оно существует.

Пан Хенрик, с момента, когда они выехали из Загреба, был бледным, как те простыни на берегу реки. Отец через каждые несколько десятков километров останавливал автомобиль, чтобы пан Хенрик мог продышаться, но потом, после двух-трех поворотов, его снова начинало тошнить.

– О Иисус, Господь мой! – вздыхал он.

Давид его утешал, говорил, что скоро они увидят море, вон там, за той горой, и чувствовал, что участвует в чем-то важном. Ведь в его присутствии человек из-за страданий призывает Бога, причем совершенно особым образом.

Возможно, впервые Давид чувствовал свое преимущество над паном Хенриком. Его не тошнило. И ему очень нравилось это чувство превосходства. Других тошнит, а ему хоть бы что, и он даже может их утешать.

Когда они добрались до Сушака, было уже заполночь. Город лежал в темноте правильно расчерченными геометрическими пятнами, лишь кое-где виднелся призрачный и слабый голубоватый свет. Как будто это светилась темнота.

Все отели оказались закрыты.

На столбах, натыканных вдоль дороги, мерцали тусклые, желтоватые фонари. Под каждым фонарем на шоссе и чуть шире, на обочине, лежал круг света, краем накладывавшийся на соседний. Это были множества и пересечения множеств. Про них недавно рассказывал ему на уроке пан Хенрик. Он бы хотел сейчас сказать ему это, показать множества и их пересечения, лишь бы пана Хенрика больше не тошнило. Тот сейчас стоял, прислонившись к каменной ограде, и глубоко дышал.

Откуда-то снизу, видимо из какой-то корчмы, доносились мужские голоса, которые под музыку фальшивящего духового оркестра пели строевую песню, отбивая ногами ритм по деревянному полу.

“Vincere о morire…” («Победить или умереть» – лат.) – долетело до них.

– О чем они поют? – спросил мальчик.

– Это итальянский язык, – сказал отец.

– Они поют о победе и смерти. Или одно, или другое, говорит песня. Третьего в их жизни нет, – сказал пан Хенрик.

– Как можно о таком петь? В этом нет никакого смысла, – дивился мальчик.

Они ненадолго остановились в темноте, на широкой обочине, чтобы отдохнуть. И больше не разговаривали.

Давид почувствовал какой-то неизвестный ему приятный запах, который смешивался с запахом сосновых иголок и смолы. Он внюхивался в этот запах как охотничий пес.

Потом они продолжили движение на юг, в сторону Кралевицы и Цриквеницы.

Тот запах оказался запахом моря. Теперь он был повсюду вокруг них, наполнил кабину «мерседеса» – казалось, они едут не в машине, а в аквариуме с морской водой.

«Сладкая малышка Марианна…» – пан Хенрик затянул далматинский шлягер. Он приосанился и пытался побороть тошноту.

– Сюда мы еще вернемся, – мрачно проговорил отец, когда они проезжали через Кралевицу.

Настоящие приключения, те, которые Давид не забудет, покуда жив, начались вскоре после Цриквеницы, на месте, где дорога оказалась завалена камнями после недавнего обвала и автомобиль проехать не мог.

Томашу Мерошевскому пришлось решать: вернуться ли назад в Цриквеницу, где было бы можно снять дом и без заранее обдуманного плана провести там следующие две недели, или же пешком преодолеть целых семнадцать километров до отеля, что в горах, куда, видимо, не было вообще никакой дороги.

По правде говоря, он даже не был уверен в том, что тот отель существует.

Он сидел на каменном дорожном столбике на засыпанной камнями обочине, смотрел и слушал, что говорит Хенрик, который, как какой-нибудь турок, уселся на коврик посреди луга и объяснял мальчику систему времен французских глаголов. Хенрик был вполне бодр, хотя они всю ночь не спали. И был доволен, что дальше не проехать, а значит, его не будет тошнить.

Старику все безразлично, он вообще не думает о том, что будет завтра, в какой постели он проведет ближайшую ночь и будет ли над его головой хоть какая-то крыша или одно лишь звездное небо. Ему безразлично, думал профессор, совсем впал в детство, негодовал он.

Будь сейчас двадцать какой-нибудь год, те времена, когда было известно, кто что делает и где чье место, когда и сам он был в расцвете сил, и перед ним трепетали от страха не только в Краковском университете, он немедленно выгнал бы Хенрика Миллера, моментально уволил бы его, и пусть тот хоть пешком в то же утро отправляется обратно в Краков. Такое пошло бы ему на пользу, пусть немного поразмыслит, поймет, что жизнь – это не беззаботное порхание по миру, не лежание на лугу и не перечисление французских глаголов.

Жизнь – это вечная борьба, думал профессор, в которой побеждают сильнейшие, а о слабых должны заботиться церковные богадельни.

Он даже покраснел от неожиданного приступа злобы.

Ему очень хотелось вскочить и закричать на Хенрика: «Что вы себе позволяете, побойтесь Бога, что это за манеры, что за поведение?», и мысленно он так и сделал, он представил себе, как переходит на другую сторону дороги, а старик растерянно смотрит на него, стоя на коленях посреди луга, словно молится, словно собирается с силами, чтобы встать, спрашивает: «Простите, что случилось?», и, как всегда в драматические моменты, обращается к нему на вы таким тоном, каким словацкая служанка обращается к истеричной даме из варшавской семьи, разбогатевшей на военных поставках…

В этот момент профессор устыдился, силы внезапно покинули его, и он был счастлив, что все это лишь плод его волнения и разыгравшегося воображения.

Счастлив, как и всегда раньше, что не бросился на Хенрика Миллера, старого товарища, единственного, кто оказался готов уйти с государственной службы только для того, чтобы стать учителем его несчастного сына, что не схватил его за шиворот и не вышвырнул из своей жизни. И снова, правда лишь на миг, ему показалось, что все-таки именно так и следовало бы поступить.

Да, такое случалось, время от времени им овладевал неконтролируемый гнев.

Важно просто выдержать припадок, продолжается он обычно недолго, пять, максимум десять минут, после чего делается стыдно. Это как с сигаретами у того, кто бросил курить: приступ накатывает каждые два-три дня, длится недолго и потом проходит.

Боже милостивый, да что бы я сейчас без них двоих делал, грызла его совесть, пока Ружа и Хенрик, с головой ушедшие в свои дела, превращали луг во временное пристанище Мерошевских.

Он смотрел на них и думал, как ему поступить. Кто-нибудь другой вернулся бы в Цриквеницу и провел в этом прелестном приморском городке две недели. Это был бы прекрасный отдых, который наверняка ничто бы не нарушило. И все пошло бы своим чередом так, как и было задумано когда-то давно и как было начато в тот день, когда Эстер обнаружила на ноге мальчика безобидный узелок.

В Цриквенице все продолжило бы неумолимо развиваться, время бы ускорилось и потекло дальше, к своему концу, так же, как это произошло бы и в любом другом случае, что бы он ни предпринял и как бы ни поступил.

Вернуться в Цриквеницу было бы разумно, но что-то заставляло его продолжить путь туда, куда он и намеревался попасть от самого Кракова – в маленький немецкий отель, который ему несколько лет назад так красочно описывал югославский дипломат и поэт, его старый, еще по довоенным временам, знакомый. Но вдруг этот отель в горах был всего лишь плодом его поэтического воображения? Или выражением симпатии, которую не удалось высказать с помощью чего-то реального, и она превратилась в фантазию?

Он познакомился с тем человеком, когда тот был еще юным студентом философии, родом из мрачной ориентальной Боснии, нищим, как индуистский отшельник, и чахоточным, какими и были обычно почты из бедных и влажных окраин Габсбургской монархии.

Впервые он увидел его однажды вечером, в Страстную пятницу, сидящего в аудитории над тонкой, потрепанной книжечкой стихов Гейне, он читал их и пытался переводить на свой язык, записывая в блокнот ручкой-вставочкой, которую нужно было обмакивать в чернила.

Свет в здании был уже выключен, молодой человек занимался при бликах дотлевающих углей в большой печи, которая стояла в углу аудитории.

Похоже, юноша умирает, подумал он, но эта мысль не взволновала его.

Его умирание в свете догоравшего и испускавшего сильный запах силезского угля выглядело так же естественно, как наступление осени или как сценка с венской виньетки прошлого столетия, где старик сидит на пороге своей лавки в торговой части города, возможно, Сараева, курит трубку и ждет свою смерть, ждет, когда она придет и поведет его за собой.

Он повел молодого человека поужинать в еврейскую корчму в Казимеже. Тот не стал возражать, и это профессора даже несколько удивило.

Корчма оказалась совершенно пустой, уже начался шабат. Маленький оркестрик, точнее, квартет из четырех очень старых музыкантов, играл танго. К следующей субботе, подумал он тогда, по крайней мере одного из них заменит кто-то помоложе. По крайней мере, одного из музыкантов через неделю окутает запах свежей и плодородной кладбищенской земли.

– Знаете, как называется эта рыба? – спросил юноша, когда еда была подана на стол.

Профессор не знал.

Юноша произнес слово, которое профессор не запомнил.

Этот мог бы знать имена всех рыб, цинично подумал он. В его стране бедняки рождают апостолов.

Ел юноша мало, казалось, только для того, чтобы не обидеть благодетеля. Говорил тихо, так что из-за танго его было почти не слышно.

Сказал, что недавно у него началось кровохарканье, что все развивается своим ходом, так как это предопределено какими-то случайностями или же Божьей волей.

Было бы неразумно сопротивляться, но, с другой стороны, просто сдаться было бы недостойно человека. Он сказал что-то в таком роде и улыбнулся, словно жаловался на сломавшийся зонтик.

С того дня профессор время от времени помогал молодому боснийцу. Иногда, в воскресенье, они вместе обедали, иногда он давал ему денег.

Незаметно навел справки о юноше у некоторых его преподавателей.

– Талантлив и очень замкнут, – сказал латинист Эберт, – все знает, но его как будто не интересует ничего из того, что мы здесь преподаем. Словно он уже по другую сторону.

Эберт тоже знал, что у его студента открытые каверны.

А потом, следующей осенью, молодой босниец исчез из жизни профессора. Первые несколько месяцев Томаш не замечал, что его нет, что он не вернулся после каникул.

Началась война. Таврило Принцип стрелял в принца, наследника престола, именно в Сараеве, городе того юноши, и, конечно, было много более важных вещей, о которых тогда приходилось думать.

Позднее его исчезновение долго вызывало у профессора тупую боль, как это бывает после смерти кого-то из близких, а через некоторое время юноша совершенно испарился из его мыслей, как-то очень легко, словно это произошло по воле самого юноши.

Или он был одним из тех, кто стрелял в Фердинанда, или захлебнулся собственной кровью. Революция или туберкулез, таким был выбор у его поколения, думал профессор, если юноша вдруг и приходил ему в голову. А должно быть, приходил, иначе откуда бы у него возникла такая мысль.

Пятнадцать лет спустя, может быть, весной 1933-го или годом позже, ему позвонили из приемной ректора. Сказали, что сегодня утром о нем по телефону расспрашивали из Белграда, из министерства иностранных дел. Звонил некий господин, просил передать сердечный привет профессору Томашу Меошевскому.

Имя этого господина ничего Томашу не говорило.

Он готов был подумать, что тут какая-то ошибка. Ему еще никогда не звонили из иностранных посольств, а тем более из министерства.

Все прояснилось довольно скоро, когда югославский дипломат инкогнито появился в Кракове, позвонил ему домой и пригласил на ужин в ту самую еврейскую корчму в Казимеже. Тогда, утром, он проверял, существует ли еще профессор.

– Вы, возможно, спасли мне жизнь, – сказал он, – я просто хотел бы поблагодарить вас за это.

Он был по-прежнему тихим и скромным, однако замкнутость католического боснийского мальчика или же «католического турка», как еще давно и не вполне беззлобно прозвал его латинист Эберт, превратилась в загадочное, до самоотречения возвышенное аристократическое достоинство. Он носил очки в толстой роговой оправе, какие носят люди, не стремящиеся скрыть или замаскировать свое плохое зрение и то, что их возраст уже дает о себе знать, а напротив, хотят подчеркнуть свой дефект и с его помощью как-то отгородиться от мира тех, кто видит хорошо и кому очки не нужны. Одет он был в обычный серый костюм, ни дорогой, ни дешевый, ни господский, ни бедняцкий, и в рубашку с неброским галстуком.

Он походил на иезуита, который, сняв сутану, в обычной мирской одежде отправился навестить своих родственников.

Идеальный дипломат, подумал Томаш, но ничего ему не сказал.

А тот рассказывал, как избавился от туберкулеза. Никакой вентиляции легких, никаких альпийских санаториев и лежания под открытым небом на высокогорном воздухе. Ничего из этого он и не пробовал, знал, что не поможет. Вся его родня, кроме матери, умерла от туберкулеза, он остался последним из некогда многочисленного семейства и заранее смирился с тем, что его ждет та же судьба. И в этом нет ничего трагичного. Человек даже не чувствует себя несчастным. Перед фактом заранее известного и быстрого исчезновения его может охватить лишь легкая меланхолия. Такой человек не выбирает для чтения слишком толстые романы, знает, что до конца может и не добраться. Он, например, никогда не читал «Войну и мир» Льва Николаевича Толстого. И коль скоро он писатель или, по крайней мере, пытается стать им, он не берется за романы, а пишет только стихи и рассказы. То есть берется за то, работа над чем измеряется днями, неделями или месяцами, но никак не годами. Романы пишут здоровые люди, – сказал он.

И тут, надо же, случилось так, что он выздоровел.

В первый момент – огромное счастье. Потом это чувство исчезло, и он смирился с жизнью так же меланхолично, как еще вчера мирился со смертью.

– Там, где медицина бессильна, помогает случай. И соленый средиземноморский воздух, который гонит ветер с открытого моря!

Он рассказывал о маленьком отеле, который открыла в горах на северной Адриатике некая немецкая дама родом из Шварцвальда. Туда не ведет ни одна дорога, и это идеальное укромное место для отдыха, размышления, выздоровления или тихого умирания.

– А все это иногда одно и то же, – добавил он.

Профессор улыбнулся. И подумал, что собеседник слегка важничает.

– И когда снова начнется война, а война наверняка снова начнется и будет страшной, в этом отеле можно укрыться, – продолжал дипломат, и Томаш запомнил его слова, а потом, в тот самый вторник, они всплыли в его памяти, и он тут же решил увезти Давида в этот отель. Посмотрел на географическую карту и увидел, что Кралевица совсем близко.

И вдруг моментально ожил и воспрял духом, как после легкого дневного сна.

Сказал, что обратно в Цриквеницу они не вернутся, а продолжат путешествие дальше, потом сел за руль «мерседеса» и, оставив Хенрика, Ружу и мальчика в компании с французскими глаголами, отправился искать людей, которые смогли бы помочь ему в этой необычной экспедиции.

Каменная набережная была почти пуста.

Пожилой рыбак, разложив на тротуаре сеть, пытался ее распутать. Если кому-то захочется здесь пройти, придется обходить это место. Правда, никого не было. Томаш решил, что сеть запуталась во время сильного шторма. Что бы другое могло привести ее в такое состояние?

– Извините… – произнес он по-немецки.

Потом по-французски, хотя откуда бы рыбак мог знать французский.

И по-английски.

Мужчина глянул на него исподлобья, скорее из осторожности, чем из-за того, что заинтересовался его словами, и продолжил распутывать мертвые узлы своими толстыми, мозолистыми пальцами без ногтей.

Но то ли ему это быстро надоело, то ли показалось, что чужак слишком настойчив, и он подал голос.

Профессор вздрогнул, будто по его спине скользнула ледяная змея, у него заколотилось сердце, и он перестал понимать, что происходит.

Рыбак издавал громкие и визгливые звуки, казалось, в его горле переплетаются два голоса, мужской и женский, оба одинаково нечеловеческие и неспособные превратиться в слова или же выразить какое-то чувство.

Рыбак был глухонемым.

Пока профессор бежал по набережной, у него за спиной довольно долго раздавались вопли рыбака, под конец в них зазвучали и злобные ноты, потом все стихло.

Он решил поискать отделение полиции. Все-таки город не настолько мал, чтобы в нем не было полицейских, подумал он.

Зашел в аптеку узнать насчет полиции.

За прилавком стоял полный и лысый молодой человек, с какой стороны на него ни посмотри, он выглядел улыбающимся и походил на позолоченную фигурку Будды вроде тех, что с недавних пор стали попадаться в витринах антикварных магазинов, будто мы, прости Господи, вдруг оказались в Индии, а не в центре христианской Европы. Перед молодым человеком стояла белая фарфоровая ступка, где он толок и перемешивал какой-то сероватый порошок, сухой и мелкий, который облачком распространялся по аптеке, наполняя ее зловещим запахом.

Профессор замер.

Этот запах напомнил ему о какой-то тяжелой, неизлечимой болезни, и он чуть было не бросился вон.

– Не бойтесь, это нишадор, или нашатырь, как сказали бы турки, он же хлорид аммония, как называем его мы, латиняне. Нашатырь еще никому не навредил!

Говорил он по-немецки. Догадался, что перед ним иностранец, а к иностранцам в этих краях обычно обращаются по-немецки. Со своими говорят на сербскохорватском, на итальянском, на венгерском, не исключено, что иногда все еще и на турецком. А с иностранцами только на немецком.

Профессора всегда нервировало, когда в нем видели иностранца, прежде чем он произнесет первое слово. Как будто с ним что-то не так, и как будто в следующий момент на него нападут.

– Мне нужна полиция, – ответил он коротко.

– Вас ограбили! – вскрикнул аптекарь. Над ступкой показалось облачко.

– Меня не ограбили, но я ищу полицейский участок.

– Зачем вам полиция, если вас не ограбили? Может быть, вы кого-то убили? Вы сами, как я вижу, не убиты.

– Никто не убит. Мне нужна помощь.

– Помощь полиции вам придется искать в Кралевице, а возможно, даже в Опатии.

Аптекарь все время улыбался. И не только губами и глазами, как другие люди. Профессору казалось, что он видит его улыбку и тогда, когда тот поворачивается к нему спиной. Улыбался голый затылок аптекаря, улыбались и носки его туфель, и желтоватый, поросший волосами живот, который проглядывал между двумя пуговицами чистой белой рубашки, улыбался его карандаш, синий с одного конца и красный с другого – подлинный продукт компании «Фабер», такие никогда не обламываются в точилке, – улыбался он весь, как болван, как глупец, как клоун в цирке, что приводило в ярость и вызывало желание врезать ему по носу, но вместо этого получалось, что ты сам начинал улыбаться, и твои щеки уже болели от стремления сдержать улыбку, любой ценой остаться серьезным.

– А почему вы смеетесь? – спросил аптекарь, с любопытством тараща глаза.

Вышедший на пенсию профессор Краковского университета Томаш Мерошевски в этот момент впервые подумал, что, может быть, разумнее было бы не пускаться караваном в сторону юга, а остаться дома и спокойно ждать смерти Давида. Приключение в духе Сенкевича совсем не вязалось с его характером.

Не произнеся ни слова, он направился к двери, однако толстяк-аптекарь оказался невероятно подвижным и быстрым. У профессора закружилась голова, ему почудилось, что земля уходит из-под ног. Возможно, аптека и не самое худшее место для того, чтобы такое произошло. Но почему в аптеке, именно здесь, на краю света?..

– Может быть, я могу вам помочь! Зачем нам полиция в нашей спокойной, цивилизованной жизни? Попробуем решить дело разумно, с помощью интеллекта.

– У меня больной сын, – вздохнул профессор, – я везу его в отель «Орион», если отель с таким названием действительно существует.

– Что за болезнь? – Будда подпрыгнул от восторга.

– Костный туберкулез.

– О, тут, я думаю, нашатырь не поможет. Простите, хлорид аммония.

– Отель «Орион» существует?

– Понятия не имею. Никогда не слышал.

– Существует ли село Мирила Франкопанские?

– Да, наверху, в горах. Но называется оно просто Мирила.

Франкопанские добавили в 1925 году, когда было тысячелетие коронования Томислава, хотя я не знаю, какая может быть связь между Франкопанами и Томиславом. Впрочем, это неважно, речь идет о наших королях и исторических личностях. Вроде как у вас, немцев, например, поэт Гете или господин Гитлер…

– Я поляк.

– Хорошо, это неважно. Так вы, значит, хотели попасть в Мирила?

– Да, но дорога засыпана камнями. На автомобиле не проехать.

– И теперь, я полагаю, вам нужны носильщики багажа. Как в Индии.

– Вот именно, как в Индии.

– Для такого дела вам следовало бы искать не полицейских, а вокзальных носильщиков. Но их вы не найдете до самой Риеки, где находится ближайший железнодорожный вокзал. Послушайте, давайте-ка расслабимся, улыбнемся, не будем такими серьезными. Значит, вы сказали, у вашего господина сына костный туберкулез? Какое несчастье, какая беда. Лучше бы туберкулез легких. Но в конечном счете все кончается одним и тем же. Хоть ты здоровый, хоть больной, все равно в ящик сыграешь. А аптека – это просто большой обман. Медицина предлагает иллюзии, а не здоровье. Здоровья нет, разве что только если вы в него верите. Это так же, как и с Богом!

В конце концов улыбающийся аптекарь, которого звали Констанцо Блеи, продемонстрировал такую предприимчивость и такой здравый смысл, которых профессор в этом удивительном городке не мог ждать ни от кого.

Он сидел в зеленом кожаном кресле, пил лимонад и присматривал за аптекой, пока аптекарь носился по Цриквенице, чтобы найти тех, кто захочет хорошо заработать и отнести сундуки польского графа в Мирила. Он выдумал, что Томаш Мерошевски граф, возможно, распознав в нем человека с голубой кровью, а может быть, объявил его графом ради рекламы, чтобы люди польстились на это и решили, что платить профессор будет тоже по-графски.

Кто знает, что было на уме у этого странного, загадочного, улыбчивого и полного энтузиазма человека, у этого провинциального морфиниста, и что он говорил людям, но не прошло и получаса, как перед аптекой начали собираться носильщики.

Они заглядывали с улицы через витрину, в которой стояла гипсовая копия какой-то античной статуи и выцветшая, пожелтевшая фотография почившего с миром короля Александра Объединителя с черной ленточкой, которая давно уже превратилась в серую. Фотография стояла здесь четвертое лето, ровно столько прошло после покушения в Марселе, и скоро на ней уже не будет видно королевского лица, она будет выглядеть как взятая в рамку бледно-желтая поверхность, как поднимающееся в небеса желтоватое облако.

Носильщики выглядывали из-за этой фотографии посмотреть на польского графа. И туг же отшатывались, чтобы он их не заметил или не обнаружил в их взглядах нечто такое, что они безусловно хотели скрыть. Чтобы он не подумал, что их привела сюда жадность и гадкое человеческое любопытство, которое легче всего удовлетворить видом лица покойника. Граф, правда, вот он, тут, живой, но в любом случае он иностранец.

Около двух часов дня к выходу экспедиции все было готово.

Попрощавшись с аптекарем, профессор сел за руль, а колонна крестьян под предводительством восьмидесятилетнего старика, который держался так, словно он их старейшина, пешком двинулась за ним.

К крыше автомобиля привязали носилки для Давида, которые смастерил Йосеф Леви, цриквеничский столяр и реставратор антикварной мебели. Его тоже нашел улыбающийся аптекарь.

Когда солнце зашло за горы, можно было отправляться в дорогу.

Крестьяне предлагали дождаться следующего утра, а не пробираться по темноте как грабители, убийцы или разбойники, но он опасался, как бы мальчик не получил солнечный удар.

На большом трехэтажном каменном здании (сразу за селом Мирила Франкопанские), которое все называли Немецким домом и теперь его так начала называть и сама хозяйка, над входной дверью была вывеска «Отель “Орион”».

Отель был назван так по созвездию, которое немка первым узнала на ночном августовском небе в 1932 году, когда вместе со своим мужем Илией стояла здесь, на краю света, и, кроме небесного Ориона, не знала ничего, ни одного здешнего названия хоть какой-нибудь вещи или явления.

Илия, добродушный и мощный славянин, готовый схватиться даже с медведем, если тот вдруг появится откуда-то среди ночи, и на этот раз, как всегда, поддержал ее.

Поддержал, когда она, предчувствуя конец Веймарской республики и видя какую-то странную злобу и ожесточенность во взглядах людей, с которыми еще несколько дней назад была в дружеских отношениях, решила, что им надо уехать, куда-нибудь далеко, на юг, и там, в стране «Хасанагиницы» – если, конечно, такая страна существует за пределами воображения поэта, – где-нибудь поближе к теплым морям и подальше от всех дорог открыть небольшой отель-лечебницу, который, в сущности, будет и не лечебницей, а просто отелем, где люди в тишине и покое смогут посвятить себя своим болезням, попытаться найти с ними общий язык или полностью погрузиться в них и, если нет выбора, в конце концов умереть.

То ли она была под впечатлением от Томаса Манна и его «Волшебной горы», которая, как в шутку уверял Илия, еще в 1924, когда она читала роман в первый раз, просто околдовала ее, то ли ей хотелось убежать и от Германии, и от всего немецкого как можно дальше, а что может быть дальше от боевого, героического духа, чем туберкулез, но, как бы то ни было, она решила открыть отель для туберкулезников, детей с рахитом и малокровных меланхоличных дам. В любом случае, в жизни людей, как и в жизни империй и королевств, бывают времена, когда лучше всего устраниться, исчезнуть неизвестно куда или погрузиться в полное и тупое безразличие. Мало кто в состоянии предчувствовать приближение таких времен. Но еще меньше тех, кому Бог дал способность в момент, когда человеческое горение теряет и свою цель, и свой смысл, загасить самого себя. У нее такая способность была, и она сумела ею воспользоваться, особо не раздумывая о последствиях своего решения и не жалея того, что оставляла навсегда. Она как бы сделалась монахиней, но, вместо того чтобы уйти в монастырь где-нибудь на краю света, открыла на краю света отель.

Постояльцев было мало. Неподалеку отсюда Кралевица, где есть большая детская больница, приют для умирающих и санаторий для продолжительного пребывания. А туберкулез в этой стране и без нее лечили на каждом шагу, в горах и на холмах вокруг, в окрестностях всех крупных югославских городов, так что еще одна лечебница была никому не нужна.

Но что обращать на это внимание? Живя вдалеке от остального мира и от Германии, которая с каждым днем все больше превращалась в центр мира, вдалеке от джаза, чарльстона, анархизма и коммунизма, там, где их, как они были уверены, никто не найдет, они реализовали все принципы своей совместной жизни. А ничего больше им и не требовалось.

Отсутствие постояльцев только подтверждало, что их никто не сможет найти. Поэтому не стоило жаловаться.

Но тем не менее их очень обрадовало известие о прибытии Давида Яна Мерошевского, маленького польского графа, который направлялся к ним вместе со своим отцом, вышедшим на пенсию профессором прославленного Краковского университета, и с домашним учителем и няней.

В их приезде было что-то безутешно романтичное.

Со среды, когда они узнали, что к ним едет маленький поляк, все в Немецком доме было подчинено этому событию, важнейшему со дня открытия отеля. С утра до вечера шли приготовления: переставляли мебель, вытирали пыль во всех комнатах, как в тех, где разместятся гости, так и в тех, что стояли запертыми на ключ со дня открытия отеля, разравнивали граблями усыпанную галькой дорожку, которая проходила через лавандовую лужайку, а когда все предусмотренные Катариной задачи оказались выполнены, она потребовала начать все сначала, опасаясь, не упущено ли что-то важное.

В ходе этих приготовлений метлами и вениками были сметены и затем смешались с дорожной пылью тысячи мертвых мух, муравьев, жуков и мотыльков.

Когда колонна появилась перед отелем, все было давно готово.

В саду под большим солнечным зонтом стоял стол и садовые кресла. На столе был фарфоровый чайник, вокруг него четыре чашки с изображением польского королевского герба.

Катарина была слегка разочарована тем, что гости не заметили герба на чашках, но никому ничего не сказала.

А может быть, в ее взгляде вовсе и не было никакого разочарования.

Томаша Мерошевского растрогало, что здесь, на краю света, нашелся человек, который поставил перед ним чашку с польским гербом, хотя, вообще-то, в Кракове такая чашка вызвала бы у него приступ раздражение как знак, подчеркивающий принадлежность к низшему слою плебса, иностранных шпионов и богатеев, нажившихся на войне и чужих несчастьях.

Но о том, что это его растрогало, он никому не сказал. Ему понравилась эта молодая женщина, но этого он не показал.

Томаш Мерошевски и теперь, в старости, несмотря на то, в Черновцах вел себя как клоун и Дон Жуан, гордился своей сдержанностью – чертой, которую он считал самым важным признаком хорошего тона и происхождения. Из-за этой сдержанности его время текло медленнее, чем время людей, среди которых он жил. После того как Давида уложили в его комнате, чтобы он смог отдохнуть и выспаться, все остальные собрались за чаем обменяться общепринятыми знаками любезности, а потом началась продолжительная и непонятная окружающим работа по установке радиоантенны, и нескольким местным жителям, слонявшимся поблизости или прислуживавшим в отеле и время от времени сообщавшим в деревню о происходящих чудесах, работа эта показалась окончательным подтверждением того, что выглядело подозрительным еще ранним утром, – в Немецком доме начинается крупная шпионская операция, загадочная и страшная!

И это вовсе не обязательно будет шпионаж в пользу Адольфа Гитлера, в котором еще раньше подозревала немку и ее мужа половина жителей села, или в пользу Иосифа Сталина, в чем их подозревала другая половина. Появление Караджоза, о котором все еще ничего не было известно и которого никто не смог рассмотреть сквозь накидку из белой марли, наводило на мысль, что речь идет не о шпионаже в пользу какого-то государства или империи, сколь могущественной ни была бы такая империя, нет, речь идет о состоянии наших душ, и сведения, касающиеся всех изменений, прямо из Немецкого дома передают лично Сатане, его приемному сыну Люциферу или в крайнем случае кому-то, кто с этой парой близок и вместе с ними орудует в безграничном и всеобъемлющем царстве зла, подземном и земном, или же в самом большом и самом страшном царстве, том, которое возникает в воображении и навсегда завоевывает душу каждого, кто думает о Сатане и Люцифере.

В частности, разве не подозрительно, что люди во главе колонны, которые разговаривали на странном и непонятном языке, а потом сменили его на немецкий, появились именно ранним утром?

А их язык, шуршащий, резкий и всхлипывающий, который так шугал местных и приводил в растерянность! Услышав его издали, они начинали петь, громко и набожно, чтобы оградить себя от его дьявольской силы, поэтому он доносился до них только сквозь их собственные голоса и тогда казался похожим на тот, на котором говорили они сами и который в соответствии с тем, чего требовали изменяющаяся церковная мода и их настоятель, называли то народным, то хорватским, то сербским, то сербскохорватским, а с недавнего времени снова хорватским, и им казалось, что вот так, издалека, на расстоянии, они его понимают. Но стоило им приблизиться к Немецкому дому и услышать старика, молодую девушку и их хозяина, которые, сидя за столом, пили чай, они не могли понять ни единого слова, и их охватывал страх от собственных недавних предположений, что это их язык или что они его понимают.

Даже если бы в Мирилах были старики, которые служили в австрийской армии и воевали в Галиции, и они сказали бы, что эти люди говорят по-польски, никто бы не поверил, потому что речь, похожая на нашу, человеческую, но в то же время совершенно другая, может быть только у Сатаны. То, что поляки, если поляки вообще существуют, говорят на польском языке, это просто еще одна ложь Сатаны. У него добро похоже на зло, говор похож на наш, видом он похож на Всевышнего, и никакие поляки тут ничего не могут изменить. Примерно так объяснили бы это в Мирилах, если бы все же кто-то узнал язык, на котором говорили люди в колонне Караджоза.

Томаш устанавливал антенну вместе с Хенриком и двумя работниками из дома Катарины.

Первым делом он на земле соединил металлические части, шесть алюминиевых труб, которые нужно было поочередно вставить одну в другую, а затем на конце последней, самой тонкой трубы, где было четыре колечка, связал их вместе нейлоновыми шнурами, похожими на те, с помощью которых ловят крупную рыбу, после чего разложил шнуры на четыре стороны света. И приказал каждому из трех помощников взяться за один из шнуров, а сам схватился за четвертый. Начался подъем антенны.

Каждый работник под его дирижерским управлением тянул свой конец шнура на себя, и конструкция после непродолжительного покачивания то в одну, то в другую сторону, которое профессор останавливал и корректировал краткими и резкими командами, взмыла ввысь, а когда окончательно выпрямилась, то оказалось, что она выше мирилской колокольни.

Профессор собственноручно вбил в землю четыре клина, распределив их по четырем сторонам света, и к каждому, один за другим, привязал по шнуру, свисавшему с верха антенны. Когда дело было сделано, он несколько раз хлопнул ладонями, стряхивая комочки земли и пыль, и любопытные, тайком подглядывавшие за ним со стороны, из кустов – а в кустах их оказалось немало, и старых, и молодых, – восприняли эти обыкновенные, повседневные движения как часть некоего мрачного и зловещего ритуала.

Антенну было видно во всем селе, из каждого дома в Мирилах Франкопанских, за исключением немногих, не имевших окон, обращенных в сторону горы и севера, где стоял Немецкий дом. Неизвестно, кому пришлось хуже: тем, кто смотрел на антенну, или тем, кто не мог ее видеть.

На следующий день, ранним утром, Томаш Мерошевски включил радиоприемник и без труда нашел на шкале «Радио Варшавы».

Вниз по склону, в сторону села, а затем дальше, через виноградники и сосновые леса, до самого моря покатились волны симфонической музыки.

Возможно, она была слышна даже в Цриквенице, в те тихие годы не было ни рева грузовиков, ни шума потоков легковых автомобилей, ни мощных динамиков в корчмах и кафе, ни оглушительных русских громкоговорителей, размещенных по углам городских площадей, из которых по всей набережной от начала и до ее конца звучали голоса товарищей Моше Пияде и Милована Джиласа.

Блаженный покой еще не был уничтожен и звуковым хаосом Второй мировой войны – истериками Муссолини и его артиллерией, немецкими «юнкерсами» и очередями русских автоматов, – той войны, после которой уши людей больше никогда не будут ни слушать, ни слышать настоящую, глубокую тишину, какая была до 1938 года, в которой были ясно распознаваемы и благородные удары тимпанов, и рвущие тишину звуки труб и рогов, и вой скрипок и виолончелей, и драматические повествования фортепьяно, распространявшиеся и повторявшиеся долгой чередой отзвуков, которые продолжались и будут продолжаться, пока есть те, кто их слышит и помнит.

Музыка профессора изумила.

Первый раз в жизни, то есть первый раз после того, как давно в детстве в его восприятии, как и в восприятии каждого, хаотичные звуки мира, познанного при рождении, распределились по тонам, музыка изумила его как некое совершенно новое, изначальное чудо.

В здешнем обширном пространстве под средиземноморским небом, которое спускалось к морю, где скалистые и крутые горные утесы, возвышавшиеся за крышей отеля «Орион», создавали какую-то неожиданную, почти театральную акустику, из Варшавы был слышен каждый звук и каждый вздох незнакомой и невидимой публики.

Сотни людей взволнованно вдыхали романтический жар третьей симфонии Брамса, и казалось, прислушайся – и услышишь биение их сердец.

Томаш Мерошевски сидел перед отелем один, все остальные еще спали, смотрел в небо над морем, которое с неожиданной быстротой становилось все ярче, словно открывался занавес на сцене, и слушал музыку так, как ему не приходилось слушать раньше, улавливая дыхание незнакомых людей, тиканье их карманных часов, и единственное, чего ему хотелось здесь, во дворе, за круглым и влажным от утренней росы столом, так это того, чтобы все как можно дольше оставалось таким, как сейчас, чтобы никто не проснулся и не прервал это волшебство, предназначенное, как и любое другое волшебство, лишь одному человеку, который будет потом его пересказывать и о нем говорить, а слушатели будут верить и его рассказу, и чуду, или же не будут верить ни тому, ни другому.

Профессор вдруг понял, что с музыкой, как и с Богом, человек всегда остается один на один. Эта мысль показалась ему мудрой. В Кракове такое никогда не пришло бы ему в голову, он был уверен.

Это радио и антенну профессор Мерошевски изобрел и сделал за два проведенных на пенсии года, без чьей-либо помощи, не пользуясь ни схемами, ни планами, которые сам на протяжении многих лет тщательно и увлеченно разрабатывал для польской армии, ни новейшими американскими исследованиями в области радиофонии и электроники, которые присылал ему из Детройта старый друг и коллега профессор Эдельман-Буковски.

И создал аппарат, динамики и антенну, с которым и не могло сравниться ни одно из известных в мире устройств такого рода.

Работал он из страха перед старостью, смертью и праздностью, из того самого страха, который терзает, а часто и убивает людей его возраста после ухода на пенсию.

Чем человек усерднее, чем больше любит то, чем занимается, и находит в этом занятии смысл своей жизни, тем легче и быстрее приканчивает его пенсия. Томаш знал это и поэтому решил просто так, с помощью своего ума и собственного жизненного опыта, одаренности и внутреннего чутья создать нечто, что станет главным делом его жизни, каковое, как и любое другое главное дело чьей-то жизни, будь то прекрасный сонет или роман о битве под Бородино, может показаться другим людям, особенно необразованным и уверенным, что всякое новое явление должно иметь некую понятную каждому цель и смысл, бессмысленным и не стоящим того, чтобы посвятить этому жизнь.

Ведь, в конце концов, какой смысл создавать новый радиоаппарат, если их уже и так вон сколько?

Достаточно пойти в магазин, выбрать и купить любой из десятков всевозможных радиоаппаратов. Зачем писать еще один сонет, если уже написано столько сонетов? Зачем вообще что-то писать, если уже давно все написано? Но тогда и для чего жить, если уже столько людей жило до нас?

Такие вопросы могли серьезно взволновать профессора Томаша Мерошевского, окажись он в компании, где их кто-нибудь задает, обычно это делают люди молодые и подающие большие надежды.

Коллеги, преподаватели и профессора из тех, кто помоложе, советовали ему оформить патент и предложить свое устройство компании «Сименс», но он без объяснений, хотя и с доброжелательной и любезной улыбкой, решительно отказался от этого.

Да, он согласен, его радиоприемник мог бы произвести революцию в электронной промышленности, так как он сильнее, качественнее и дешевле самого совершенного немецкого аппарата, но маячившие впереди месяцы и годы казались ему настолько мрачными и не оставляющими никаких надежд, что было бы грехом дать людям возможность так легко слушать и слова, и музыку. Потому что, как казалось Томашу в его послеполуденной потной и беспокойной дремоте, все слова, которые таким образом и в такое время станут слышны, будут словами господина Геббельса, а вся музыка сведется к германским маршам, тягучему Хорсту Бесселю и меланхолическим песням о люмпен-пролетарских подонках в исполнении толп пьяных и озверевших мужланов.

Но как все это сказать и объяснить молодежи, которая верит в героическую Польшу и в ее могущественных сестер Францию и Британию? Лучше ничего не объяснять, пусть воспримут его отказ как старческий каприз. В старости у человека есть хотя бы то преимущество, что он может сказать «нет» и никто не будет слишком настойчиво расспрашивать о причине отказа.

Радио он оставил себе, так же как писатель иногда оставляет себе и никогда не публикует свою лучшую рукопись. Самые важные в жизни вещи люди делают не для других, а значит, и нет причин другим их демонстрировать.

Те, кто знает о его радиоаппарате, будут некоторое время помнить об этом изобретении, а потом забудут, или же где-то на другом конце света кто-то придумает и соберет лучший, более сильный и еще более дешевый приемник.

Часа через два по селу распространился новый слух о Караджозе. И был он, как и следовало ожидать, еще страшнее предыдущего.

Караджоза увидели первые из местных и вернулись с вестями, содрогаясь от отвращения.

Урода, рассказывали они, вынесли из дома и посадили в кресло под зонтом от солнца на лавандовой лужайке, возле радиоаппарата, из которого текла музыка. Ясная и чистая, словно кто-то здесь, в саду, играет бесконечную, монотонную и усыпляющую мелодию. Мелодия бесконечно повторяется, затем звучит громче и под конец, минут через двадцать, превращается в грохот тимпанов и оглушительный вопль иерихонских труб, а урод наслаждается, раскачивается направо-налево, как судно в шторм, и время от времени обменивается фразами с господином в похоронном наряде, который мог бы, и это поняли даже крестьяне, быть ему отцом или дедом. Говорили они на своем сатанинском языке, который, если слушать издалека, похож на наш, а иногда – когда замечали, что кто-то их слушает, – спохватывались и переходили на немецкий.

Крестьяне видели полуголое существо с изуродованным телом, с головой, которая по сравнению с телом казалась огромной. Хотя, если бы они были в состоянии смотреть незамутненным взглядом, без страха или ненависти, то увидели бы нормально развитую и даже красивую, а в каком-то смысле и аристократическую, голову восьмилетнего мальчика.

Однако тело, из которого росла голова, вместе с гротескно тонкими и бесполезными руками и ногами, похожими на сухие ветки, покрытые тонкой человеческой кожей серого цвета, такого же, как цвет надутого свиного пузыря, какой в сезон, когда колют свиней, дети вместо мяча гоняют во дворе, его тело казалось им самым страшным и уродливым из всего, что и их глаза, и глаза их предков знали, видели и помнили.

С того первого взгляда на Караджоза начала обрастать подробностями и развиваться история, которая, вероятно, в каких-то отдельных, далеких от первоначальных, вариантах продолжается и спустя семьдесят лет. И хотя в Мирилах Франкопанских этого не помнят, та история, как и многие другие, сохранившиеся в памяти и не сохранившиеся, проносившиеся вместе с годами, сделала из них таких людей, какими они стали сегодня.

Караджоз не мог заботиться о себе сам, его, куда надо, переносил отец, а иногда храбро поднимали и носили по саду белобородый старик по имени Хенрик и молодая красивая девушка.

Потом Караджоза взяла на руки и немка, хозяйка отеля. Такая картина их потрясла. Хотя все эти годы они чувствовали, что немка им чужая и своей никогда не станет и что во всем, в глазах Господа и под святым Крестом, коленопреклоненная в молитве на Рождество и на Пасху, в тех редких случаях, когда они могли видеть ее близко, эта женщина от них отличается, теперь они окончательно уверились, что это действительно так и что ничего общего у них с ней быть не может. Потому что никто из этих людей, тайком наблюдавших из ближайших кустов или услышавших от других, что происходит в Немецком доме и перед ним, даже не прикоснулся бы к уроду и уж тем более не взял бы его на руки и не стал бы носить, словно этот урод, прости нас Господи, вырезанная из дерева скульптура святого Рокко, или распятие, или живой ребенок.

– Он кто, Нечестивый? – спросила у священника какая-то женщина во время воскресной мессы.

Священник пожал плечами и улыбнулся с выражением профессиональной благодарности, которую чувствуют провинциальные попы и миссионеры, когда невежественный народ в страхе помянет черта.

Он не знал, Нечестивый ли это, вероятно нет, но появление урода навряд ли могло быть хорошим предзнаменованием. Всегда, когда, пусть раз в несколько лет, в десятилетие или столетие, появляется нечто или некто, чего раньше не бывало, следует быть начеку, потому что такое означает приближение трудных времен.

Даже если это и не так, если это всего лишь одно из народных суеверий, которое пробралось в религиозную доктрину, появление в их селе чего-то нового несомненно доказывает, что это новое появилось на пути, которым теперь стали пользоваться чужаки. А это уж точно дурной знак.

Вот что думал настоятель в Мирилах, или же Мирилах Франкопанских, как назвала это село власть Карагеоргиевичей, но настоятель такое дополнение так и не принял, хотя и не имел ничего против Зриньских и Франкопана.

Он помалкивал и лишь улыбался, правда, как-то жалобно.

О прибытии незваных гостей он в дневной проповеди не упомянул, твердо решив, если народ запротестует, остаться в стороне от любых проявлений недовольства, однако в полной готовности приложить все старания к тому, чтобы неприятности миновали Мирила и мириловцев и чтобы, если это хоть как-то возможно, жизнь продолжалась так, будто ничего и не произошло.

Около полудня, когда, как и в любой другой день, независимо от того, проживают в отеле гости или нет, прозвучал удар колокола, приглашающий обедать, немка взяла урода на руки и вошла в дом. За ней последовали все остальные.

Из радио по-прежнему лилась громкая музыка.

Она теперь была более спокойной. Кто-то играл на фортепьяно. Одна за другой звучали мелодии, тихие и жалобные, которые при этом были по-прежнему хорошо слышны в ближайшем к отелю лесу, в зарослях ежевики, в орешнике и среди последних, уже бледноватых, стволов олив, которые случайно выросли на этой не подходящей для них высоте.

Звуки фортепьяно слышались и дальше, в лесочке ниже Немецкого дома, и еще ниже по склону, в селе, где старухи подходили к окнам, перебирая в руках вязанье и прислушиваясь, а если кто-нибудь их видел, крестились и, насупившись, громко поминали Нечестивого, который, в чем никто больше не сомневался, поселился в Немецком доме.

За те час или два Мирила, подобно утреннему туману, окутала меланхолия, а с ней и примиренность с грядущими событиями. На какое-то время люди перестали думать о Караджозе и представлять его себе в разных жизненных ситуациях. Забыли они и о шпионской операции, начавшейся этим утром, они больше не лгали друг другу и не выдумывали, что что-то видели и что им кто-то рассказал; старые и малые, мужчины и женщины так же, как и бабки возле окон, прислушивались к звукам фортепьяно, которые доносил ласковый летний северный ветер, который обычно в этих краях предвещает близкую перемену погоды. Но кому бы в такой день, среди стольких событий, пришло в голову думать о солнце и дожде?

Вот так вскоре после полудня, в пятый день месяца июня 1938 года, продолжалась передача радиостанции «Радио Варшавы», и эта программа – будто началась война и распространилась инфекция патриотизма, или умер великий писатель, и теперь следует еще и музыкой передать всю красоту и силу воображения покойного, или наступил Судный день, и гражданам нужно напомнить, чтобы они отправлялись на небо истинными поляками, – состояла из полонезов, этюдов и скерцо Шопена, то есть музыки, которая, как сказал Алдо Американец, «и дьявола заставит плакать».

Томаш Мерошевски сел на стул напротив радиоприемника и еще раз, под звуки последних тактов «Революционного этюда», стиснул правую руку Давида.

Он гордился и сыном, и собой, и историческим моментом, свидетелями которого они являются благодаря тому, что он сконструировал радиоаппарат и спроектировал антенну.

Даже если в этом трепетном пожатии и было что-то детское, профессор с этим мирился и охотно шел на это.

Жизнь вывихнула сустав, отделилась от реальности и продолжалась где-то там, в пространстве мечты и воображения, а там он даже в детстве бывал не часто. Будь иначе, нельзя было бы жить от боли и ужаса.

Отец и сын участвовали сейчас в событии, волнующем огромный мир.

Голос из радиоприемника объявил о начале матча в Страсбурге. Польской команде выпала честь, или несчастье, помериться силами в решающем бою – ведь проигравший выбывает из дальнейшей борьбы, – с внушающей ужас сборной Бразилии. А Бразилия подверглась унижению, нанесенному всей Латинской Америке президентом Международной футбольной федерации Жюлем Риме, который, вопреки ранее установленному правилу, принял решение провести чемпионат мира второй раз подряд в Европе. А бразильцы вместо того чтобы, – подобно первым чемпионам мира, – самой мощной в мире футбольной сборной Уругвая и сборной соседней Аргентины, – бойкотировать чемпионат, приехали с намерением защитить честь и достоинство своего континента.

Так сказал комментатор непререкаемым тоном верховного жреца, который, по крайней мере до сих пор, произносил только неопровержимые истины.

Отец стал серьезным и нахмурился.

Ему не понравилась такая осторожность и пессимизм. Он и думать не мог о поражении поляков. Точнее, при поражении не мог представить себе, что будет с ним и с Давидом.

Они отправились в путешествие, и он обещал сыну радиотрансляцию всех польских матчей на чемпионате мира. Добрались до места, к которому нет дороги, и все это только для того, или главным образом из-за того, что отец представлял себе, как именно здесь он узнает о победе Польши над Бразилией и о том, что она продолжит борьбу за честь стать чемпионом мира. И будь это так, то за две недели их славного наполеоновского похода и национального триумфа, несравнимого ни с чем в трагической и непредсказуемой истории польского народа, футбольная сборная облегчит отцу то, что он должен сделать со своим сыном.

Его идея была наивной, но из наивных идей обычно вырастают жизненно важные и окончательные решения. Люди так расстаются, а потом даже забывают друг друга. И все хорошо кончается. Томаш Мерошевски решил расстаться с сыном, но

так, чтобы его позже не мучила совесть. Несмотря на всю наивность, это был грандиозный план. Достойный чемпионата мира. Грандиознейший план в истории человечества.

Мальчик заволновался.

Бразильцы, думал он, борются против страшной несправедливости. А Польша борется против Бразилии. Справедлива ли польская борьба, спрашивал он себя. Но ответа на заданные таким образом вопросы нет и не может быть.

Мальчик знал это, но молчал, потому что ему казалось постыдным разговаривать о чем-то, что содержит вопросы, на которые не существует ответов. Стыдно говорить о чем-то, о чем ничего нельзя рассказать, так как ни на один из заданных и незаданных вопросов нет ответа. Стыдно говорить о том, что в борьбе между Польшей и Бразилией справедливо, а что нет, стыдно так же, как стыдно говорить о говне и о ссаках.

– Польша оказалась в страшном месте и в страшный момент! – кричал комментатор.

Все остальные будут играть обычные, не столь важные матчи, в которых не идет речь о достоинстве, о справедливости, об истории и о чести континентов. Все остальные будут играть в футбол, в то время как Польша будет сражаться за справедливость или против справедливости. Другие будут просто заняты спортом, а ей придется как на исповеди перед нашим добрым Господом Богом и футбольными болельщиками всей Латинской Америки рассказать о себе и своих намерениях…

От тяжести момента у Давида помутилось в голове. Это была, как говорила Роза, большая человеческая драма. Ему от этой драмы было тошно, но в то же время он ею наслаждался. Это было чувство взрослого человека. Наслаждаться своим мучением и беспокойством.

Он обо всем теперь думал по-другому, и ему казалось, что он вдруг разом понял и Шекспира, и Стефана Цвейга, и Иисуса Христа, и Наполеона, и всех тех солдат, настоящих, живых и оловянных, борцов за добро и борцов за зло, которые, не зная даже, за что борются, ибо судить о причинах и мотивах их борьбы будет история, падали мертвыми и ранеными на полях и равнинах Европы и на персидском ковре их краковской гостиной, где Ружа под руководством Давида расставляла армии и готовила к битве поле боя, а потом, перед самым ее началом, тихо отступала на кухню замесить тесто для кнедлей со сливами.

Как и всегда, когда он принимал решение о чем-то важном, Давид подумал – как это хорошо, что он такой, какой есть.

Его болезнь и уродливость тела – это Божье благословение и подтверждение особой задачи и миссии, которые на него возложены: он должен решить, чье право выше – бразильское или польское – и кому будет дано сегодня победить.

Польша, решил мальчик.

Потому что с какой стати бразильцам защищать свою честь перед поляками? Каким таким образом поляки их обесчестили?

Ведь могло бы случиться так, что Польша и не оказалась бы в Европе. Достаточно было по-другому нарисовать географические карты или по-другому распределить и закрасить синие и зелено-коричневые поверхности на глобусе.

Польша могла бы, как и Бразилия, оказаться в Южной Америке, и тогда Жюль Риме обесчестил бы ее. Этого человека он не знал, никогда не видел его фотографии, но представлял себе похожим на того злого старика из романа про Оливера Твиста, который заставлял детей просить милостыню.

Однажды кто-то случайно именно так нарисовал карты, думал Давид, а потом именно так раскрасил глобус темперой, и Польша оказалась в Европе. Бразильцам следовало бы знать это, и с их стороны непорядочно думать, что Польша находится в Европе по своей воле и тем самым оскорбляет их честь.

Как старый священник, который всю свою жизнь без веры читает одну и ту же литанию, комментатор перечислял игроков: «Бразилия: Бататайс, Машадо, Эркулес, Лопес, Леонидас, Мартим, Перасио, Ромеу, Зезе Прокопио, Домингос да Гия, Афонсиньо. Польша: Мадейски, Пец, Шерфке, Вилимовски, Водаж, Щепаняк, Дытко, Пентек, Гура, Ныц, Галецки».

Имена бразильцев звучали как имена героев античных мифов, которые ему, прежде чем он сам выучил все буквы, читала перед сном Ружа из какой-то старой и толстой отцовской книги. Обычные люди, поляки, среди которых мог оказаться и Мерошевски, ведь у всех остальных были довольно похожие фамилии, играли в футбол против полубогов и героев, о которых никогда до самого конца рассказа не знаешь, что они сделают и каким образом перехитрят, обыграют и одолеют более сильного врага.

– Страшно… – начал было он, но не нашел, как продолжить фразу и как выразить, что же именно страшно.

Отец улыбнулся и похлопал его по плечу, стараясь не прикоснуться к горбу.

Он как будто боялся его или не считал частью Давидова тела. Иногда, случайно дотронувшись до горба, деревянного и твердого, или перенося мальчика на руках и почувствовав, как горб давит и жмет над ложным ребром и дальше, под сердцем, профессор начинал думать, что сделал с сыном нечто постыдное, нечто, что невозможно произнести, болезненное и ненормальное даже в мыслях.

Если бы Давид весь, целиком, превратился в горб, его было бы легко отринуть, подумал он тогда.

– Ничего страшного! – сказал он, даже не зная, что именно могло быть страшным.

– Страшно! – повторил Давид, на этот раз убежденно.

Из динамика слышался глухой шум, постепенно он нарастал, становился все громче, потом удалился и медленно затихал. Звук набегал волнами в неправильном и непредсказуемом ритме, однако казалось, что все-таки какой-то порядок во всем этом есть.

Давид подумал, что, может быть, это помехи, шум радиоволн, которые, распространяясь по небу, перемешиваются, встречаются и сталкиваются с Божьей волей и Божьим промыслом, с траекториями ангелов и небесных тел, как он представлял их себе, когда отец как-то раз, давно, объяснял ему, что такое радиоволны и как функционирует радиоаппарат.

А потом шум перерос в пение какого-то большого и неслаженного хора, и Давид понял, что это не радиоволны, а бесчисленное множество людей, тысячи и миллионы людей, которые находятся там же, где и комментатор. На стадионе в Страсбурге. Ждут начала футбольного матча.

Что же это за стадион такой, если там помещаются тысячи людей?

Один раз, прошлой осенью, отец водил его на матч между командами «ТС Висла» и «ФЦ Катовице».

Тогда весь стадион болел против немцев, потому что за «ФЦ Катовице» играли одни немцы, которые хотели, чтобы Силезия присоединилась к Германии, и которые, по крайней мере так говорили, приветствовали друг друга, поднимая правую руку так же, как Гитлер приветствует своих офицеров, поэтому они с отцом тоже кричали и громко болели за «ТС Висла», и казалось, что на стадионе собралось пол-Кракова. Давида тогда эти крики оглушили, но все равно это не звучало так, как звучит сейчас из радиоприемника шум тысяч и миллионов болельщиков, ожидающих начала этого «легендарного поединка» (слова комментатора Давиду хотелось обязательно запомнить, а потом в подходящий момент употребить) в Страсбурге, «городе на границе». Просто так сказал – на границе, – а прозвучало зловеще.

Матч начался, шведский судья рукой сделал полякам знак в сторону бразильских ворот, а у комментатора задрожал голос, словно он вот-вот расплачется.

Итак, это была наша жизнь.

Этого мы ждали все последние годы, работая на заводах и в конторах, терпя унижения, скрывая свои мрачные страсти и супружеские измены, перенося тяжесть времени, давившего нам на плечи и заставлявшего тонуть в земле как в болоте; вот в этом и был смысл наших мучений – в свистке и в поднятой руке шведа, указывающей путь, по которому мы в конце концов должны были двинуться.

Давид испугался, что комментатор заплачет.

Отец вздыхал, поднимал брови и не понимал, что же происходит.

На самом деле футбол его не интересовал. Он просто заменил ему нечто более важное, нечто такое, чего у него не было и что он не мог иметь. Футбол был метафорой. А о метафорах в жизни не говорят, их не раскрывают, не объясняют, что они значат, ведь если бы люди так поступали, жизнь превратилась бы в мучения и беды, которые не смогла бы скрасить никакая метафора, потому что и она была бы раскрыта и объяснена, стоило бы ей появиться как метафоре. Пан Хенрик гордился мальчиком, потому что тот знал, что такое метафора.

Мяч переходил от игрока к игроку, и комментатор произносил их имена: «Вилимовски Пентеку, Пентек Дытку, снова Вилимовски, Вилимовски, Вилимовски, но бразильский бек отбивает мяч. И сейчас Леонидас, потом Ромеу, Перасио, опять Ромеу, Зезе Прокопио…»

Вот в таком монотонном перечислении имен протекали первые минуты игры. Казалось, ничего не происходит. Где-то в выси, над этим южным небом, там, где восседает единый наш Бог, небесный комментатор перечисляет имена всех живых с зеленого травяного поля Страсбурга, чтобы они случайно не оказались забыты. Его голос улавливает антенна отца, установленная перед отелем, а они слушают этот голос, как будто находятся в церкви.

Давид наслаждался своей новой игрой и думать забыл о футболе.

Напрасно комментатор иногда волновался и переходил на крик, уже в следующий момент он снова возвращался к своему гнусавому перечислению Божьих созданий: «Нет, ничего не получилось, это была неточная передача… Пентек, Галецки, Шерфке, Дытко, Галецки, Пентек, снова Галецки, он отдает мяч Шерфке, Вилимовски, Дытко, пас Вилимовскому…»

Немая, смирившаяся колонна, ведомая ритмом его голоса, медленно шагала в направлении места казни…

И нет надежды, что хоть что-то изменится и исправится. По-кошачьи тихие и деланно равнодушные официанты, двое парней из Цриквеницы, Антиша и Джино, приносили кувшины с лимонадом, меняли ведерки со льдом, который таял быстрее, чем гости успевали положить его в стаканы.

Позвякивание кусочков льда о круглые стеклянные стенки звучало торжественно. Это заинтересовало мальчика. Давид приподнимал стаканы, сначала свой, а потом по очереди и остальные, один за другим, покачивая и потряхивая так, чтобы лимонад не выплеснулся, но чтобы было слышно, в чьем стакане лед звякает красивее.

Официанты краем глаза посматривали на него, уверенные, что Караджоз умственно отсталый и что у крестьян нет причин бояться и бить тревогу. Беднягу было бы милосерднее пристрелить, как потерявшую нюх охотничью собаку, отправить на вечный покой, чтобы не мучился сам и не мучил этих несчастных людей…

Они во все глаза смотрели на отца и на белобородого старика Хенрика, смотрели, как те, окаменев, с пустыми глазами, словно вдруг ослепли, слушают трансляцию из Страсбурга.

Официанты ничего не понимали. Но их мучил страх, они словно боялись, что в любой момент поблизости может взорваться бомба.

Если бы на глазах у профессора и пана Хенрика сейчас рухнул весь мир, думал Давид, заставляя кусочки льда впустую звякать о стенки стаканов, потому что это никого, кроме него, не восхищало, или если бы перед ними здесь, в саду отеля «Орион», из кустов вышел Мессия с терновым венцом на голове, они бы и с места не двинулись, они бы и не заметили этого. Они больше ничего не видят. Легко было представить себе, что они никогда больше не обретут зрение, а так и останутся с пустыми глазами, даже тогда, когда замолчит комментатор и снова зазвучит музыка Шопена.

Шла восемнадцатая минута игры, когда комментатор с отчаянием завопил: «Леонидас, Леонидас, да, да, да, Леонидас», словно из самых глубин души проклиная этого отвратительного спартанского короля.

Стадион снова забурлил, миллионы голосов снились воедино в хаотичную музыку сфер.

Отец в ярости ударил кулаком по столу.

Давид испугался. В него проник какой-то маленький ужас, который он пока еще мог держать под контролем. Он был так мал, что почти не стоил упоминания.

Происходило нечто, о чем он ничего не знал, что с ним еще никогда не случалось, о чем ему не рассказывали, нечто, чего не было в книгах…

Отец разъярился, а Давид не понимал, почему он разъярился.

Бразилец забил гол магическим финтом, с помощью волшебства, для которого комментатор не мог найти слов. Обманул вратаря Мадейского, и теперь тот, несчастный, потерянный, отчаявшийся, сидел перед воротами, которые не смог защитить, а мяч спокойно лежал в сетке, и не было никого, кто бы его оттуда вытащил.

Комментатор повторил, что нужно бы наконец достать этот проклятый мяч из ворот. Мертвых хоронят, а не оставляют лежать на поле боя. Вот так, в мрачный миг, совсем не героически пала Польша.

Отец, не успев выбрать другое ругательство, гневно воскликнул:

– Немцы!

Виноваты были немцы. Хотя футбол, как мы уже знаем, интересовал его не особо, или, точнее, интересовал как метафора, в которой они оба были здоровыми и нормальными мужчинами, такими, которые, как и другие отцы с сыновьями, вместе ходят на футбол, а потом, как настоящие господа, отдыхают на Адриатическом побережье и слушают трансляцию с чемпионата мира.

Катарина вздрогнула.

Она услышала и хорошо поняла это польское слово, которое слегка отличалось от того, которое произносят югославы, когда в основном оскорбительно и слишком часто небеспричинно оскорбительно говорят о немцах. Поняла она и то, что половина польских футболистов имеет немецкие имена и фамилии, и теперь в ней, хотя до этого она футболом не интересовалась, боролись два чувства.

Что, если немцы и в этот раз действительно предали Польшу?

А что, если нет, и профессор Мерошевски в слепом гневе проигравшего обвиняет их, так же как немцы уже годами обвиняют всех своих соседей, и ближних, и дальних?

Первое предположение было приятней и ближе, потому что ей легче плохо думать о немцах, чем об аристократическом и приятном господине.

И все-таки профессор ее обидел. Плохо сказав о немцах, заставил ее почувствовать себя немкой.

Она сделала вид, что ничего не слышала.

Налила себе лимонада, бросила в стакан три кусочка льда. Потом, скорее просто так, только для того чтобы произошло что-нибудь хорошее, поймала взгляд мальчика и рассмеялась, весело и не находя нужным чем-то объяснять свой смех.

Она показала ему, что счастлива оттого, что они познакомились и что сейчас сидят здесь все вместе, как одна большая семья, собравшаяся вокруг радиоприемника ради важного события, смысл которого ей, по правде говоря, понять не удается, но она вовсе не желает преуменьшить его важность.

Все хорошо, думала она, и всем хорошо. Вероятно, никто не заметил, что сказал профессор Мерошевски. Всех настолько взволновал гол, что друг друга они и не слышали. А если и слышали, то уже забыли.

Радиокомментатор вернулся к своей мантре: «Машадо, Эркулес, потом Мартим. Мартим – Зезе Прокопио, тот Ромеу, возвращает Зезе Прокопио, он передает Мартину, Мартим – Леонидасу…»

Но голос его больше не был таким же спокойным, как прежде.

В этом голосе слышалась некая глубокая озлобленность, а может быть, даже и неожиданная утрата веры.

В церкви, в середине воскресной мессы, несмотря на то что за целых пятьдесят лет на гладкой лакированной доске, там, где он вставал на колени во время молитвы, от его колен остались небольшие углубления, человек потерял веру. Слова молитвы стали пустыми и брякали, как банки из-под консервов. Выпадали из мелодии, выскакивали из ритма.

Давид развлекался тем, что представлял себе, как комментатор хватается за грудь и теряет дыхание от взволнованного повторения: «Ромеу… Ромеу передает мяч Зезе Прокопио, но там Пентек. Пентек делает ошибку при передаче. Мяч у Зезе Прокопио, он посылает мяч назад Машадо, Машадо возвращает мяч вратарю. Бататайс перемещается с мячом на своей половине, собирается послать его на другой конец поля…»

Казалось, Польша вот-вот сдастся. Сказанное слово назад не вернуть. Его не забыть. Оно висит над ними, и нет способа избавиться от него или уничтожить его действие.

Томаш Мерошевски тонул в садовом кресле, подавленный и несчастный, и выглядел на десять лет старше, чем был утром.

Такое бывает с людьми его возраста. Буквально за один день мужчины в прекрасной форме, полные амбиций, планов и желаний, вдруг стареют, разрушаются, превращаются в собственные тени, в датированное прошлым столетием свидетельство о рождении, теряют всякий интерес к жизни и вскоре умирают. Только из-за того, что исчез, испарился, вылился некий смысл, то, на чем до сих пор держалась их жизнь. Возможно, речь идет о чем-то, на первый взгляд, мелком, почти незаметном для других, о чем-то, что невозможно высказать или объяснить, и тогда о таком молчат и на похоронах. Все только пожимают плечами, удивляются той легкости, с какой смерть и на этот раз сделала свое дело, и с сожалением бросают взгляды на гроб, в котором лежит тот, кого убила мелочь.

Такая легко объяснимая смерть кажется людям почти утешающей, они уверены, что сами от такой никогда бы не умерли. А потом, когда приходит их час, оказывается, что они-то страдали из-за совсем уж мизерных мелочей – кто-то бросил косой взгляд, кто-то не поздоровался, – а иногда некоторые умирали просто от воздуха, который вдыхали. Захлебнутся воздухом и умрут.

Что касается Томаша, то его угнетало произнесенное им слово. Его чуть не убило то оскорбление, которое он произнес в своем гневе с такой легкостью и необдуманностью. А сам, в сущности, и не знал причины этого гнева.

Ему казалось, что он больше не посмеет и глянуть в глаза немке. Он будет избегать ее, смотреть на нее со своей аристократической высоты, держаться так, как хорошо воспитанный человек благородного происхождения держится с персоналом отеля. Катарина для него перестанет существовать. Но от этого пострадает только он. Она – нисколько. Она обижена.

Он жалел, что в тот вторник ему пришло в голову отправиться в это путешествие.

Судьбу не обманешь, утешал себя он.

И вдруг почувствовал, что ему не хочется вспоминать югославского дипломата, чахоточного боснийского юношу, которому он когда-то давным-давно помог выжить. Он перечеркнет и его, и несколько своих прекрасных университетских лет, когда с ним встречался и поддерживал его.

И все это будет напрасно, как некий излишек жизни и мучений, вроде мучения от неожиданной боли в животе, когда находишься в компании и не знаешь, куда деваться. Теперь он будет хотеть только одного – на следующей неделе как можно раньше отправиться в обратный путь.

Их дорога от Кракова до моря казалась ему сейчас мучительной. Мучительной будет и поездка, которая предстоит и о которой он пока еще не знает, сколько она продлится и чем закончится.

И вот так все превращается в бессмысленное мучение, в неожиданные старческие страдания, без утешения и без смысла, которые продлятся до самого конца. «До смерти, – подумал он, чувствуя жалость к себе, – до смерти!»

Старый и несчастный, он все время думал о непростительно вырвавшемся слове как о самом тяжком грехе своей жизни.

Но то, на что человеческой жизни нужны годы, а истории – века, на футбольном поле произошло за несколько мгновений.

Когда на двадцать третьей минуте матча Эрнест Вилимовски, парень из Катовиц, понесся к штрафной бразильцев, обойдя одного, потом второго и третьего защитника, а польский комментатор впал в состояние экстаза и кричал лишь одно: «Эци, Эци, Эци», как обычно называли Эрнеста, Катарина уже почти забыла об обиде.

И тут четвертый бразилец, грузный и неповоротливый центральный защитник Эркулес, сбивает Вилимовского с ног. Эту сцену, которую комментатор в исступленном состоянии с трудом смог описать отрывистыми фразами, семьдесят лет спустя можно увидеть в коротких документальных эпизодах, копиях старых киножурналов, которые разбросаны по всему интернету и дают представление о матче Польша – Бразилия, который они сыграли на второй день чемпионата мира по футболу во Франции, открывшегося 4 июня и, как оказалось, последнего перед Второй мировой войной.

Мы видим, как Эркулес в духе тогдашнего понимания игры в футбол хватает Вилимовского поперек пояса и борцовским приемов бросает на землю.

Эци падает, валится на траву, исполняя серию изумительных танцевальных фигур, достойных эпохи танго и чарльстона. Падает в нескольких шагах от ворот, напротив цели, он только что отвел назад ногу, чтобы послать мяч в сетку бразильцев, в результате чего его вызывающий танец, из тех, какие уже давно были запрещены в безобразно опростившейся гитлеровской Германии, завершился бы блестящим последним па.

Но мяч нетронутым откатывается куда-то за пределы видимости камеры, а мощный художественный жест уничтожен и лишен смысла грубым наскоком центрального защитника противника. В этом смысл футбола. В этой грубости центрального защитника, а не в искусстве Эрнеста Вилимовского.

Давид никогда не увидит эти кадры. Для него то падение осталось таким, каким сумел описать его польский спортивный комментатор. В те времена картинка еще оставалась менее важной, чем слово. Тем более что оно невидимо. Рассказу верят, даже когда он рассказан невнятно.

В том рассказе Эрнест Вилимовски – герой двадцать третьей минуты. Все важное сохранялось словами. Слова помнят то, что человек забывает.

Судья назначает одиннадцатиметровый. Воцаряется устрашающий покой перед великим событием.

Поляки на трибунах, несколько тысяч поляков, что все же меньше, чем миллион человек, как это казалось Давиду, те, главным образом живущие в Париже, эмигранты, бежавшие от той или иной власти, от королей, генералов и президентов, мятежные аристократы, анархисты, коммунисты и всевозможные отчаявшиеся замолкают, не зная, что теперь делать.

До этого момента они пели о Польше, которая все еще не погибла, хотя одинокая и всеми покинутая стоит посреди пустоши, на ничейной земле, между далекими друг от друга и равнодушными империями. Сейчас они не знают, как быть, потому что к мячу идет тот, кто, как и Вилимовски, по национальности не поляк.

Пробить одиннадцатиметровый готовится Фридерик Фриц Шерфке.

Он быстро концентрируется, словно все это по-прежнему лишь игра.

Легкий в движениях и целеустремленный, бежит к мячу.

О чем он в этот момент думает, чего боится и чего хочет, кроме того, чтобы забить гол, никто никогда не узнает. Да и он сам, вероятно, не будет этого помнить.

Спустя несколько лет Фриц Шерфке, самый хладнокровный член польской сборной, из-за чего, собственно, команда поручила пробить одиннадцатиметровый именно ему, станет образцовым немецким военнослужащим.

Мы видим его водителем, работающим с первыми лицами гестапо, он возит их в черном бронированном «мерседесе» из города в город, по всей Силезии, с секретными миссиями, приказы о которых идут напрямую из Берлина. То, что они делают – ужасно, ужасно настолько, что это скрывают от обычных людей. Чтобы те не потеряли веру в Германию, чтобы в страхе не отвернулись от Бога, чтобы не лишились рассудка… Фриц Шерфке сидит в автомобиле, дремлет в ожидании, когда его начальники закончат свои дела, или же лениво и равнодушно смотрит в зеркало заднего вида на то, как увозят длиннобородых мужчин в черных сюртуках, их жен и детей, увозят целые семьи, утратившие право гражданства. Фридерик, которого теперь зовут Фридрих, был добрым малым, спокойным и приличным соседом. Он и сейчас добрый. По своей воле он никогда бы не стал участвовать в этом кошмаре. Все-таки Фриц Шерфке спортсмен, польский герой, живущий по соседству, который приближается к мячу, чтобы пробить одиннадцатиметровый бразильцам, делает это и от имени тех длиннобородых мужчин в черных сюртуках и их жен со смешными старинными париками на головах. Но куда деваться, раз пришли такие времена, раз теперь такие законы. А законы принимают люди поумней нас, думает Фриц Шерфке в ожидании, когда вернутся его начальники. Это же думают миллионы людей. Они, однако, ни в чем не виноваты, потому что на двадцать третьей, или это уже была двадцать четвертая минута матча с бразильцами, они не приближались к мячу, чтобы пробить одиннадцатиметровый. Ответственным перед историей Фрица делает его футбольный талант. Но он, лениво поглядывающий в зеркало заднего вида, этого все еще не знает. И не узнает. Или же Фриц Шерфке узнает правду тогда, когда его больше не будет на свете.

Но это какой-то другой Фриц Шерфке, который почти не связан с тем Фрицем Шерфке, который был на футбольном поле в июне 1938-го, пятого числа.

Пока он устанавливает мяч в обозначенном белой краской круге, а затем отступает от него и натренированным глазом оценивает намерения человека, который с разведенными руками стоит между штангами в надежде отстоять ворота, Фриц состоит в тройственном союзе, заключенном с профессором Томашем Мерошевским и Катариной С., хозяйкой отеля «Орион».

Свое членство в этом союзе он не осознает, так же как не будет осознавать членства и в другом союзе, который по своей воле заключит с гестапо.

В те годы Фриц Шерфке, как и Эрнест Вилимовски, говорил о себе, что по национальности он верхнесилезец – не поляк и не немец. Или, точнее, и поляк, и немец. Языком семейного общения у них был немецкий, а для официального они использовали польский.

Верхнесилезцы жили между двумя разными народами разной численности, с разной историей и культурой, с разными коллективными инстинктами и национальными навязчивыми идеями и изнутри видели и чувствовали и тех, и других. Среди поляков – немцы, с немцами – поляки, они были, в характерном для более позднего времени смысле и толковании, живым символом и метафорой толерантности.

Не только их отдельные судьбы, но и общая верхнесилезская идентичность пустили корни в среду соседних, во многом совсем разных народов, и это казалось настоящим чудом. Как сосны за Немецким домом, которые растут на голых камнях, без всякой земли и, нависая над пропастью, выдерживают любой ветер, – и сухой северо-восточный борей, и южный сирокко – и, кажется, никакие силы земные не в состоянии вырвать их с корнем. Как смоковница, которая семьюдесятью годами позже все еще растет из мертвой земли среди развалин отеля «Орион» в каменице для оливкового масла и каждое лето родит сморщенные сухие плоды.

И так будет, пока длится мир.

Но когда снова начнут воевать, когда верхнесилезцев вынудят свести их двойственность или тройственность к одной, причем неделимой, величине, они, разумно выбирая принадлежность к тем, среди которых у них окажется больше шансов выжить, станут или преступниками, или мучениками, а затем, по окончании войны, исчезнут, словно их никогда и не было, словно быть одновременно немцами и поляками в этом мире невозможно.

Шерфке ударил по мячу, и мяч этот летел сквозь пространство и время так долго, что у Томаша перед глазами пронеслась и взмыла в небо вся его жизнь, жизнь, прожитая с еврейкой Эстер и оборвавшаяся по воле клеща, жизнь, которую он как раз сейчас собирался предать.

Это был уверенный, отработанный удар, которому предшествовало обманное движение тела или взгляд, брошенный в другой угол ворот, так что бразильский вратарь и моргнуть не успел, как мяч, летевший мягкой траекторией, словно его бросили ребенку, уже лежал у него в сетке.

Из радиоприемника раздался рев миллионов. Голос комментатора расслышать было невозможно.

– Немцы! – сказал Томаш, втянув голову в плечи, как мальчишка, разбивший окно соседа, и оба улыбнулись, будто с самого начала речь шла о шутке.

Мальчик смотрел на них и радовался.

Все знали, хотя никто не посмел бы об этом говорить, что Давид был по уши влюблен в Ружу. Эта любовь была всегда. Он не помнил, чтобы было время, когда он в нее не был влюблен. Он любил ее не так, как любят мать, нет, такие толкования – это всего лишь легкомысленная глупость из тех, что изрекают взрослые о детских чувствах, – он любил ее так, как молодой человек любит девушку.

К этой невозможной, а тем не менее живой любви он, как в рассказе Оскара Уайльда о счастливом принце, не мог добавить ничего, кроме своего сердца. Он это понимал. Или же ему не приходило в голову, что другие добавляют еще что-то. Сейчас он смотрел на отца, на то, как тот обменивается взглядами с красивой немкой, очень далекой от него, и был с ним солидарен.

Между ними есть тайна, которую Давид не выдаст. Ни тогда, когда ночью, перед тем как заснуть, будет разговаривать с мамой Эстер, ни тогда, когда мать появится в его снах, тех, живых, которые во сне не воспринимаешь как сон, или в других, когда знаешь, что все в них происходящее – лишь сон. Никогда, ни при каких обстоятельствах, даже если его запрут в мрачной и узкой комнате без окон и двери, Давид не выдаст отцовскую тайну.

Он так решил, и на двадцать четвертой минуте матча, после того как Фриц Шерфке сравнял счет, был вне себя от счастья.

Поляки после забитого гола воспряли духом. Голос комментатора звучал теперь гораздо бодрее, фразы были более решительными и внятными, а когда он называл имена бразильских футболистов, в его голосе, кроме уважения к корифеям этой игры, проскакивал какой-то легкий призвук иронии.

Игру поляков он описывал чередой эпитетов, из которых было не вполне понятно, что он хочет сказать, но которые невольно давали представление о его собственной жизни, так что границы героической битвы оказались украшены биографией спортивного комментатора.

Этот пугливый и ленивый юноша-переросток из далеких восточных провинций, которые он покинул, чтобы отправиться на поиски лучшей доли, осел в Варшаве, дождался своего звездного часа и теперь отсюда, из Франции, громко обрушился на всех, кто сомневался в Польше, в ее способности выжить и в ее конечной победе.

Однако длилось это недолго, потому что спустя несколько минут бразильцы забили гол, а вскоре после этого, не успели поляки прийти в себя, еще один. Голы они забивали с легкостью, так что поляки не могли их оправдать неблагоприятными случайными обстоятельствами.

Поражение больше не казалось историческим. Потому как и сам момент больше не был историческим. Это была просто мелкая жизненная утрата, из тех, что случаются каждый день и не стоят того, чтобы о них помнили. Великая метафора сдулась, погасла, превратилась в обычную игру, в преферанс и домино, в игру, в конце которой побеждают лучшие и более ловкие.

Судья-швед двумя короткими и одним длинным свистком сообщил о конце первого тайма.

Вот так, как казалось во второй половине дня пятого июня 1938 года, пала Польша, а в это время внизу, на склонах, ведущих к морю, краски бушевали, как на экспрессионистских мольбертах немецких и австрийских живописцев, обвиненных в принадлежности к «дегенеративному искусству», вследствие чего по приказу господина Геббельса их произведения были сожжены, и темно-синий цвет морской воды и островов смешивался с апокалиптическим румянцем заката, и вокруг все зеленело так ярко, что у пришельца с севера с непривычки возникала навязчивая потребность постоянно протирать глаза.

Томаш снял очки, протер глаза и глубоко вздохнул.

То, ради чего устанавливали антенну и включали радиоприемник и из-за чего, между прочим, они забрались сюда, на край света, и сидят теперь перед Немецким домом, а из окружающих кустов за ними почему-то подглядывают обычные и во всем остальном нормальные люди, подошло к концу за сорок пять минут.

Бразилия – Польша 3:1, и это все. Логично, что это так. Весь мир, по крайней мере та его часть, которая в утренних газетах интересуется результатами футбольных матчей, не сомневался в таком исходе. Одним только полякам казалось, что должно быть иначе.

– Но я футбол не люблю. На самом деле, футбол меня не интересует, – сказал он, оправдываясь.

Катарина понимающе улыбалась.

– Все только из-за мальчика. Он меня, так сказать, заразил этой игрой!

– Это правда, – Давид подтвердил, но ему было неприятно.

Отец делал вид, что футбол его интересует. И ходил с ним на стадион. Делал вид, что любит смотреть киножурналы. И они ходили в кино. Кто знает, когда он еще притворялся, чтобы сделать ему что-то приятное и при этом избавить и себя, и мальчика от необходимости слишком много разговаривать. Люди могли бы подумать, что отец угождает калеке. Сейчас он, словно оправдываясь, так и сказал, сказал, что угождает калеке. Давид не мог разобраться, когда отец говорит искренне, а когда – нет и что его на самом деле интересует. Он никогда этого не знал. Это ему иногда мешало, а иногда нет.

Сейчас мешало, и очень.

– Он не понимает, что все не так просто, – сказал Давид.

– Что ты имеешь в виду? – удивился отец.

– Да вот это, – ответил мальчик таким тоном, который не оставлял профессору возможности сказать еще что-то.

Если продолжить разговор, Давид расплачется или скажет что-нибудь такое, что ни немке, ни ее мужу слышать не следует. Мальчик не был достаточно деликатен. Говорил что думает, не принимая в расчет, кто его может услышать. Иногда профессору казалось, что он ищет случая сказать нечто, что перед чужими людьми говорить было совершенно недопустимо.

Это была та свойственная каждому ребенку врожденная черта, которой дети не отличаются от простонародья, от базарного бабья, и которую отцы пытаются исправить оплеухой прямо за столом. Пощечиной, от которой ножи и вилки звякают на фарфоровых тарелках.

Такую пощечину Томаш в свое время получил от своего отца во время воскресного обеда за то, что сказал слово «шлюха». Он и не помнит теперь, в связи с кем или с чем было сказано это слово. Ему было семь лет. И больше с ним такого не повторялось. Однако дать пощечину Давиду он не может, хотя и следовало бы. Но люди подумают, что он бьет калеку.

Как раз в этот момент Илия вышел из отеля с прозрачной бутылкой без этикетки и двумя рюмками, для профессора и для себя.

– Какой счет? – спросил он, наливая в рюмки траварицу.

И не заметил, что ему не ответили.

Все это время Мирила продолжали следить за Караджозом и его свитой.

И хотя одни, безусловно, более разумные, говорили, что во всем этом нет ничего удивительного, люди слушают по радио трансляцию футбольного матча на этом своем странном языке, – других такое легкомыслие доводило до бешенства. Не может это быть просто футболом! Какой футбол! Да кто бы тащился сюда и лез вверх до самого Немецкого дома только для того, чтобы слушать эту самую трансляцию футбольного матча!

И вообще, что это такое – трансляция? Эти, другие, разъярялись так, словно на них кто-то плеснул холодной водой, чтобы погасить их фантазию, которая после многих лет уныния, одиночества и скуки наконец-то разгорелась и заполыхала из-за того, что и в их селе происходит нечто, несомненно, важное, о чем, безусловно, следовало бы как можно скорее сообщить в Сушак, в Загреб, а возможно, и в Белград, лично председателю правительства Стоядиновичу.

Если бы это был просто матч, то что еще, кроме мучений, бедности, голода, засухи и штормов на море, оставалось бы содержанием и смыслом их жизней? И не кажется ли тем, кому во всем происходящем видится лишь футбол, как стало принято называть эту игру, что есть нечто ненормальное в том, что урод, скорее осьминог, чем человек, интересуется этим самым футболом?

Если действительно речь идет о футболе и радиопередаче со стадиона, как они утверждают, то и тогда это подозрительно, и об этом нужно сообщить! Если еще не поздно. Может быть, Караджоз уже осуществил свой страшный замысел и выполнил все шпионские задания.

Так препирались и ссорились мириловцы. Мириловки их бранили, крестились и молились Богу. Маленькая сельская война, неожиданно начавшаяся вчера, ранним утром, когда колонна с носилками проходила через село, продолжалась. И брат, пусть даже на короткое время, рассорился с братом, отец – с сыном, потому как одни, обычно те, что постарше, говорили, что все это ерунда и чужаки лишь слушают, как проходит матч, и развлекаются по-своему, на то они и иностранцы, а те, кто помладше, возбужденные своими амбициями и желанием, чтобы и в их селе наконец-то начало что-то происходить, а некоторые, возможно, и страхом перед Караджозом и кто его знает чьим шпионажем, видели за происходящим загадочный заговор и угрозу, о которых безусловно следует кому-то доложить.

А через некоторое время, непонятно как, они вдруг менялись ролями, и теперь старики утверждали то, о чем еще недавно говорили молодые, а молодежь, несколько успокоившаяся и обретшая мудрость в ходе дискуссии, считала, что все это вздор и что можно только пожалеть отца, у которого родился такой ребенок.

Вот так в этой истории и раздорах, которые не оставят глубокого следа, а окажутся лишь своего рода военными маневрами и подготовкой к некой будущей, настоящей войне, возникнет и начнет обрастать подробностями легенда о Караджозе и его свите, а она, в свою очередь, превратится в миф, доживший до наших дней. Пусть и во фрагментах. Пусть даже и в одном сохранившемся слове.

И все это от скуки, от тоски и летнего безделья, а еще и от затаенной людской злобы, о которой лучше и приличнее не говорить. Если бы не зло, наверное, не было бы и народных преданий, и деревенских легенд, не было бы фольклора. Если на свете найдется народ, не знающий зла, то о нем никто ничего не знает, ибо это народ без фольклора.

Примирившись с результатом первого тайма и несколько отвлекшись на другие дела и грядущие события, гости и хозяева, сидя вокруг стола за лимонадом, ждали продолжения матча.

Катарина и Илия по-польски не понимали ни слова, особенно когда спортивный комментатор от волнения начинал тарахтеть вроде болтливого итальянского торговца из Риеки, который два раза в году появлялся в Мирилах с помадой и прочей женской парфюмерией и вызывал у местных жителей лишь смех, но всегда находил покупателей в Немецком доме. Катарина жалела этого хитрого маленького старичка и покупала у него и то, что ей не было нужно, не понимая в его ненормально быстрой речи ни слова, хотя итальянский знала.

Точно так же она сейчас не понимала польского комментатора, вещавшего из Страсбурга, и все время внимательно смотрела на профессора Томаша Мерошевского.

– Смотри только на него, – подсказала она Илии, – по его лицу ты увидишь, как идет игра. По глазам узнаешь, какой результат.

Так она сказала, и все засмеялись, как будто услышали хорошую шутку. А она после этого могла спокойно смотреть на его необыкновенно красивое, хотя уже старческое лицо. И понимала все, даже то, что польский комментатор не сумел бы высказать.

Шведский судья коротко свистнул, начался второй тайм. Давид перестал злиться на отца. Нельзя было злиться долго. Он все помнил, но никогда долго не злился. Мирился со сказанными словами, с отцовскими чувствами и с отсутствием любого чувства.

«Шерфке возвращает мяч вратарю. Тот собирается послать его ногой на другую половину поля. Перемещается с мячом, оставаясь почти на месте, оценивает расположение бразильской защиты и наших нападающих. Бьет, мяч летит прямо к штрафной площадке противника, Вилимовски принимает его на грудь, мяч на земле, Вилимовски обманным движением обходит Эркулеса…»

Хотя понятно, что матч, скорее всего, будет проигран, вся польская десятка, единая в своем порыве, влекомая коллективной фата-морганой, устремилась к воротам противника. Бразильцы защищались без особого труда, и это заставило комментатора смириться с судьбой настолько, что в какой-то момент он принялся описывать красоты Страсбурга, и, казалось, только и ждал, когда же матч закончится.

И вдруг монотонность радиотрансляции резко прервалась.

Почти целую минуту комментатор в разных тональностях – подобно тенору в новейшей футбольной опере прославленного изгнанника Арнольда Шенберга, если, конечно, это не сплетни какого-нибудь злопыхателя и антисемита и господин Шенберг на самом деле написал футбольную оперу, – повторял одну и ту же четырехсложную фамилию.

Его равнодушный голос зазвучал взволнованно, потом удивленно, как будто из его вафельного рожка вывалился шарик мороженого, и, наконец, изумленно; он что-то кричал, он был вне себя, он не умел объяснить слушателям, что же происходит на поле. Вместо того чтобы описать действия, разворачивающиеся у него перед глазами, он повторял и повторял одну-единственную фамилию.

Он со слезами в голосе выкрикивал: «Вилимовски, Вилимовски, Вилимовски», а у него за спиной поднимался девятый вал голосов болельщиков.

Казалось, целый народ в экстазе и полном безумии, в каком-то необычном порыве коллективного душевного подъема и самопожертвования, до этого момента не описанных в истории человечества, двинулся на Бразилию и бразильскую штрафную площадку, чтобы там дождаться Судного дня. Профессор Томаш Мерошевски, не понимая, что происходит, вскочил с кресла, и тут весь стадион взревел. И снова не было слышно голоса комментатора.

Когда Вилимовски понял, что все напрасно, напрасны любые общие усилия и все его личные знания о тактике захвата территории противника, что больше не имеют смысла ни обманные движения, ни танцевальные па, он рванулся к воротам соперников так, словно его неудержимо тащит туда какая-то сила притяжения, и на глазах и к ужасу бразильских игроков, скорее силой воли, чем футбольным приемом, вбил мяч в сетку.

В его движениях больше не было красоты, то есть того, в чем он мог соперничать с любым из бразильцев. Эрнест Вилимовски начал какую-то свою игру, несравнимую со всеми известными в истории футбола, такую, в которой он сам из своего внутреннего упрямства и отчаяния бросился играть против Бразилии и против всего мира. Он играл свою игру не для того, чтобы победить. Он играл для того, чтобы вскоре, когда наступит время смерти и забвения, не оказались забытыми ни он, ни его команда.

Он как воин, осознанно идущий на смерть, несся вперед, летел и бросался в пропасть. Против него было одиннадцать застигнутых врасплох мужчин, которые приехали на чемпионат мира, в Европу, только затем чтобы играть в футбол и чтобы в этой простой и понятной каждому игре, лишенной великих мыслей, феноменологии духа и истории, если хоть как-то это возможно, – победить.

Но уже несколько минут спустя счет стал 3:3.

Вилимовского не остановило и то, что Бразилия снова вышла вперед. Последние минуты матча проходили в бразильской штрафной площадке. Напрасно латиноамериканцы панически, неистово и наобум били по мячу, он каждый раз возвращался к нему, и так до самой последней, девяностой минуты, когда буквально за миг до финального свистка судьи Вилимовски снова сравнял счет.

Часто в более поздние времена, особенно после того как футбол из радиоприемников переселится на экраны телевизоров, некоторые важные матчи будут интерпретироваться с помощью драматических образов и повествовательных жанров. Так спортивными комментаторами и журналистами начнет создаваться футбольный эпос, саги, эпопеи и мифы, а иногда романы и мелодрамы. Давид будет, как всегда, побеждать Голиафа, Иов, из-за забитого автогола – падать от отчаяния на колени прямо в траву, Иуда – в перерыве надевать майку команды противника и таким способом еще раз предавать Христа, но события уровня античной трагедии были воспроизведены лишь однажды: 5 июня 1938 года, когда Эрнест Вилимовски играл против собственной судьбы и забвения.

Все ждали дополнительного времени, в течение которого кто-то должен будет победить.

Томаш был бледен.

– Это, понимаешь ли, сон! – сказал он Давиду хриплым голосом. Он сказал это по-немецки, неприлично было бы исключить из разговора хозяев. Особенно из такого разговора.

Катарина, как им показалось, рукавом смахнула слезы.

– Профессор, вы очень сентиментальны! – сказал Илия и дружески похлопал его по спине.

– Да, друг мой, это сон! Вы поймете это, когда проснетесь, – повторил Томаш. После короткого перерыва, во время которого пианист в варшавской студии еще раз сыграл «Революционный этюд», матч продолжился.

Среди двух десятков смертельно усталых мужчин, перед охрипшей публикой единственным по-прежнему свежим и легконогим оставался тот, кто, казалось, менее всех остальных осознавал трагичность происходящего, это был Леонидас, «центральный нападающий с африканским цветом кожи», как сказал комментатор, и «жестокий спартанский король».

Он очень быстро забил еще два гола. И сделал это с невероятной легкостью, как кто-то посторонний, кто понятия не имеет, в какой истории он участвует. Во время одного и того же матча для одних футбол – война, а для других – детская игра.

Эрнест Вилимовски, совершенно обессилевший, еще раз прорвался к бразильским воротам, еще раз обошел и обманул защитников и тяжелого центрального полузащитника Эркулеса и забил свой четвертый гол в матче.

Этим голом закончилась его роль в мировой истории. Хотя он прожил еще почти шестьдесят лет, все, что последовало после того гола, было частным, не важным для мира человеческим страданием и мучением, чередой оскорблений и унижений. Он испытывал страх так же, как испытывали его и другие люди. Он грешил, он был нищим, не осознающим своего значения и ответственности. Его история больше не была историей кого-то, кто крупнее, лучше и сильнее остальных, нет, он разделил ту же участь, что и миллионы подобных ему людей, немцев и поляков, хотя больше не был ни немцем, ни поляком. То, что было раньше, того уже не было. Польша существовала и дальше, она дважды пробивалась в полуфиналы чемпионата мира по футболу, но это была не та Польша, за которую играл и за которую бы мог играть Эрнест Вилимовски.

Счет был 6:5 в пользу Бразилии.

Шла последняя минута дополнительного времени, и все одиннадцать польских игроков еще раз устремились к штрафной площадке бразильцев. Но все уже было кончено, и все знали, что все кончено. Бывает такое, что все это знают еще до того, как свисток судьи сообщит о конце матча.

Профессор Томаш Мерошевски встал, чтобы выключить радио.

Илия с восхищением зааплодировал.

– Поздравляю! – сказал он. – Такой радиотрансляции человечество еще не слышало. Париж и Берлин могли бы позавидовать вашему аппарату!

Профессор церемонно поклонился. Он улыбался и не знал, что сказать. Все, что он планировал со вторника, а ему казалось, что был тщательно продуман каждый момент и каждый шаг, вдруг рухнуло.

Томаш не знал, что теперь ему делать, здесь, в горах над морем, в отеле, о котором с жаром рассказывал ему югославский дипломат, вылечившийся от туберкулеза легких.

У него мелькнула мысль, что он мог бы сейчас пойти в свою комнату, взять портфель и бумажник с деньгами и документами, выйти, не говоря ни слова пройти мимо них, сесть в «мерседес» и уехать.

В его мыслях «мерседес» был здесь, рядом, за отелем, а вовсе не внизу, далеко, в Цриквенице. И не было ни разбитой дороги, ни колонны людей, которые помогли им добраться до отеля, – все было гораздо проще. Не было Давида.

Эта мысль не была серьезной. Просто она первой появилась в пустоте, возникшей после проигранного матча, вселив неосуществимую надежду и тоску, и с этой мысли начнется и исходя из нее продолжится его жизнь.

Бывает так, что человек иногда опустошается, утешал он себя. Ничего страшного в этом нет.

– Ничего страшного в этом нет! – громко проговорил он.

– Конечно нет, – согласился пан Хенрик, – это же просто игра. Причем примитивная, английская. Правда, крикет – тоже английский, но он гораздо сложнее и выглядит благородно. Когда англичане в Европе, они играют в футбол, а у себя дома и в колониях – исключительно в крикет. Разве это не странно? Нам, европейцам, следовало бы над этим задуматься.

– Когда речь идет об англичанах, ничего не кажется странным, – подвел черту профессор.

– А не перебраться ли нам всем вместе сейчас в столовую, на ужин? – предложила Катарина.

В ту ночь Давиду снился Эрнест Вилимовски. Это был странный сон, странный настолько, что хоть он его тут же забыл, как обычно и забывают большинство снов, но днем позже вспомнил, причем во всех деталях.

В первый раз, как он себя помнит, Давиду снилось, что он бежит. И бежал он первый раз в жизни. Иногда ему снилось, что он ходит, и иногда он еще вспоминал, правда, теперь все туманнее и неотчетливее, свои первые шаги, до того как заболел. Но он никогда не бегал и не знал, как бегают. До этого сна. Во сне он бежал по какому-то лугу, который почти сразу из обычного луга превратился в поле стадиона «ТС Висла», в Кракове. Перед ним возник мяч. Он точно знал, что с ним делать. Легко повел, перебрасывая его носками бутсов с одной ноги на другую. Тут впереди появилась пара крупных черных людей. Это были Леонидас и Эркулес. Ловким, отработанным движением, казавшимся ему известным с рождения, он обманул их обоих и послал мяч между ног Эркулеса. Побежал дальше и увидел перед собой всю бразильскую сборную, разместившуюся на поле как на рисунке из кратких правил игры в футбол. Он обошел одного, потом другого, продвигаясь вперед и прорываясь к воротам, и вдруг в этом своем сне понял, что это не сон. Сном было все до этого. Перед воротами Бататайса, один на один с ним, он сделал обманное движение и неспешным, элегантным ударом, ударом Эрнеста Вилимовского, отправил мяч в ворота. И вдруг увидел, что трибуны пусты. Нигде ни одного зрителя. Один он, Давид Мерошевски, сидящий в первом ряду. Его прошиб ледяной пот, когда он увидел себя таким. Или когда увидел себя в том, что сейчас было сном. Или все-таки действительностью? Он подошел к тому Давиду, и тут у него будто камень с души свалился. Это был не Давид, хотя тело было Давидовым, изломанным и уродливым. Но голова была Эрнеста Вилимовского. «Теперь ты – это я, – сказал Эрнест, – это мой подарок тебе!» «Ладно, урод», – издевательски бросил ему Давид и подумал, никогда больше не оглянусь, никогда больше не увижу его, а потом побежал к центру поля, где бразильцы готовились продолжить игру после пропущенного гола.

В этот момент его разбудила гроза.

Где-то рядом ударила молния. Раздался страшный треск грома. Вспышки освещали небо так ярко, что на мгновения становилось светло как днем. Но цвета отсутствовали, все было черным, белым или серым, как в старом кинофильме.

– Ружа! – звал он. – Ружа… Она его долго не слышала.

Он был напуган. Но, думал Давид, если он сейчас заплачет, то опозорится. Снаружи происходило что-то необычное. Со всех сторон доносились звуки, похожие на взрывы. Все так изменилось по сравнению со вчерашним вечером, когда они, опечаленные польским поражением, пошли спать. Он не понимал, в чем дело. Слышал раскаты грома. Ветер ревел, как живое существо, как злой дух, которого Аладдин выпустил из бутылки, и теперь тот мстит всему свету за то, что его сотни лет держали запечатанным в тесноте. Он не знал, что это ураган и что ураган иногда обрушивается на землю, он с ним раньше никогда не встречался.

Но зато он знал, что, если сейчас не испугается или сумеет скрыть страх, все будут говорить об этом и будут им гордиться.

– Ружа! – крикнул он еще раз.

В комнату вошла Катарина. Женщина со светлыми волосами и голубыми глазами, немного старше сорока. С нордически резкими чертами лица. Она казалась ему красивой.

– Хочешь, выйдем на улицу? Ты такого наверняка еще не видел.

Он оцепенел от страха, но согласился.

Она взяла его на руки, но получилось это довольно неловко. Ей казалось, что он весь как кубик. А он и сам себя таким чувствовал, кубикообразным. Может, она уже пожалела, что взяла его, но теперь это не важно. Происходящее ему импонировало; когда они вышли из дома, он, в свете яркого фонаря, почувствовал себя важным, особенно после того, как их увидел отец, вот так, вместе. Как дружка и подружку.

Но отец его почти не заметил.

Вместе с Илией им чудом удалось опустить антенну, и теперь они пытались ее разобрать.

Успели в последний момент: ураган уже рвал шнуры и созданная профессором конструкция могла в любой момент разлететься на части. Алюминиевые трубки легкие – долетели бы и до берега моря. А может, даже гораздо дальше. Томаш ничего не знал об ураганах. Он родился и жил в глубине континента, откуда ему знать про средиземноморские штормы, про те два ветра, которые столкнулись этой ночью и называются борей и сирокко. Такие имена могли бы быть у несчастных влюбленных из какой-нибудь шотландской саги.

Ему казалось, что ураган разбудил его во время первого сна. Он вроде бы только-только закрыл глаза, как вдруг где-то, похоже, совсем близко, ударил гром. Томаш вскочил с кровати и замер, а вокруг – на стенах, на потолке – сменяясь, мелькали темнота и свет. Сверкали в каком-то диком ритме, и он не понимал, где находится.

Помещение было чужим и странным. Массивная кровать орехового дерева, над кроватью, на стене, фотография в рамке, на ней мужчина в возрасте и совсем молодая женщина. Лица подретушированы. У мужчины нарумянены щеки, да так, что он выглядит больным, похож на тяжелого диабетика.

«А вдруг это я?» – испуганно подумал он.

У женщины были очень тонкие, красные губы. Он решил, что это Эстер, и забеспокоился, что никогда раньше не замечал, какие они тонкие. Такие характерны для злых и капризных женщин…

Тут, не постучав, в комнату вошел Илия.

– Антенна! – сказал он.

Томаш оделся в мгновение ока. Натянул брюки и куртку прямо на пижаму и босиком выскочил на улицу, радуясь, что его память резко восстановилась, – вся, целиком, будто никогда и не пропадала.

Трубки и верхушку антенны они внесли в вестибюль отеля, переделанный из обширной конобы, в которой прежний владелец, Матута, дед Илии, держал бочки с вином. В углу, вплотную к стойке, где была книга регистрации гостей, стояла каменица для оливкового масла – вытесанная из одного куска камня емкость, в которой могло поместиться не меньше тысячи литров масла, хотя первые маслиновые рощи начинались в нескольких километрах ниже по склону, в сторону Цриквеницы.

Когда некоторое время назад дом переделывали в отель, рассказывал Илия, каменицу решили вынести наружу. И лишь в то утро, когда было намечено этим заняться и уже собралось двенадцать крепких мужчин, чтобы ее вытащить, они увидели, что диаметр каменицы в два раза больше, чем ширина дверного проема. Кто-то предложил взять несколько молотов и разбить камень на куски. Ясно же, что никому и никогда больше не потребуется такой огромный резервуар для масла, сейчас не те времена, да и не факт, что им вообще когда бы то ни было пользовались.

Вот тогда он и понял, что здесь, на этом месте, первой была каменица, ее вытесывали из камня неизвестно сколько времени, а камень был доставлен неизвестно откуда, причем его переносили или волокли на подложенных под него бревнах не менее пятнадцати человек. И только позже, а было это в конце семнадцатого столетия, вокруг каменицы начали строить и в конце концов построили дом.

Было бы глупо и богохульно теперь разбивать ее, подумал он. Так она и осталась здесь, красивая, белая и бесполезная. Хотя, возможно, польза проявляется в том, что всякий раз, как ее кто-нибудь заметит, он рассказывает эту историю.

Стоит какому-нибудь туристу спросить, что представляет собой этот монолит с выдолбленной сердцевиной и с квадратной деревянной крышкой, он повторяет свой рассказ, всякий раз добавляя кое-что из услышанного в последнее время от стариков из Мирил, а иногда то, что вдруг сам недавно вспомнил или просто придумал. Ведь вовсе не все из того, что человек выдумает, обязательно ложь.

Со временем он начал выдумывать все больше и больше, особенно такими ночами, когда в компании и под ракию рассказ начинает сам сплетаться и расплетаться, – правда, Томашу Мерошевскому и старому господину Хенрику он из уважения рассказал все как есть, ничего не придумывая и не добавляя.

Кроме, может быть, только того, что дом был построен не в семнадцатом веке.

Он это выдумал, когда они с Катариной еще жили в Берлине и он в первый раз рассказал ей о старом доме своего прадеда, а потом, кому бы о том доме ни говорил, всегда повторял свою выдумку, так что скоро и сам забыл, что это ложь. Обманул самого себя. Но, возможно, он выдумал то, что вовсе не было ложью.

Катарина и Ружа с мальчиком давно отправились спать. И пока они так, сидя втроем, понемногу выпивали, ураган понемногу терял силу.

На заре все утихло.

Слышалось только клокотание воды в старинных каменных желобах, будто кто-то полощет воспаленное горло («Что тот аптекарь из Цриквеницы сказал насчет хлорида аммония, как его турки называют? И лечат ли хлоридом аммония воспаление горла?» – спросил самого себя профессор), да в саду с отяжелевшей от влаги листвы время от времени шлепались капли, так что немую тишину нарушил только говор воды.

Илия предложил им выйти наружу.

Дождь охладил воздух. Отовсюду долетали запахи.

– Лавр! – указал он пальцем куда-то в воздух. – И лаванда, а это шалфей, у него самый лучший запах.

Вот так, называя запахи, он заставил их три раза повернуться на месте, а потом ткнул указательным пальцем в сторону ближайших мириловских домов:

– Конский навоз, а может ослиный, точно не скажу. Поляки рассмеялись.

И тут же молча, словно договорились об этом еще раньше, отправились спать. Илия каждого проводил до его комнаты, а потом вернулся в сад и остался сидеть в одиночестве.

Томаш почувствовал, что простота обхождения его немного утешила.

Рядом с этим человеком он не испытывал никаких угрызений совести. Ему казалось, что Илия все знает, все понимает и готов его оправдать. За всю его профессорскую жизнь, за все ошибки, заблуждения и твердые решения, от которых он наутро отказывался, за все, что было его истинной любовью и его беспочвенной ненавистью, и даже за все то, что он еще только сделает в будущем.

– Ерунда все это, – скажет Илия. – Ерунда… – С такой мыслью профессор погрузился в сон.

Наутро о матче не вспоминали.

Словно умышленно замалчивали, чтобы этим неприятным – и для профессора Мерошевского, не угадавшего победителя, – проигрышем не портить прекрасный день.

– Это рай! – Ружа восторженно разводила руки и обнимала пространство, открывавшееся под отелем «Орион».

– Если бы ночью не гремел гром, не было бы сейчас никакого рая, – отвечал профессор.

После завтрака отправились на прогулку. Отец, Ружа, учитель и мальчик.

Пан Хенрик решил не проводить занятий и сегодня, хотя был понедельник, рабочий день. Он счел, что Давид должен научиться отдыхать.

– Это знание может тоже пригодиться в жизни! – сказал он. Вскоре они поняли, что от инвалидного кресла на колесах, в котором передвигался мальчик, толку здесь не будет. В какую сторону ни пойдешь, метров через пятьдесят тропинка превращается в козью тропу. А то и козьей тропы нет, прыгай с камня на камень, да к тому же через высокую сухую траву и колючие кусты, рискуя наступить на змею.

Единственная дорога, тоже не особо хорошая, неасфальтированная, вела к селу. Пошли по ней, хоть и без особой охоты.

Мирила Франкопанские тогда, в конце тридцатых годов, были одним из типичных сонных маленьких селений в самой глуши, с вечно всем недовольными обитателями. Там постоянно жило около двух десятков семей и еще столько же женщин с детьми, но без мужей, которые работали наемными рабочими по всей Америке или плавали матросами на иностранных судах. Магазина не было, только по средам и субботам из Цриквеницы приезжал Йозеф Бауман, «бакалейщик и торговец колониальными товарами», как было написано кириллицей на его грузовичке. Принимал заказы по всему селу, деньги за товар брал вперед и честно все доставлял, но с тех пор как после первых весенних ливней размыло большой участок дороги, он не появлялся.

В школу ходили в Цриквеницу, а единственным публичным заведением, существовавшим в Мирилах и работавшим без перебоев, была церковь Святого Рокко.

Появление Караджоза в селе вызвало у людей ужас.

Они боялись всего, они ждали чего угодно, но только не того, что он из Немецкого дома сможет добраться до Мирил и будет настолько свободно передвигаться, причем не на носилках, а в инвалидной коляске, что его смогут увидеть все и он тоже сможет увидеть всех.

Неизвестно, что было ужаснее. То, что они видят его, или то, что он видит их.

Матери прикрывали глаза маленьким детям, чтобы Караджоз их не сглазил или, не дай Бог, взглядом не заразил какой-нибудь своей болезнью. Закрывали ставни и окна, чтобы он не заглянул в дом и не увидел что-нибудь, что ему видеть не следовало, и о чем бы он позже сообщил там, в том месте, где его слово о сем мире имеет вес и где, возможно, будет приниматься решение о Мирилах и об их судьбе.

Томаш Мерошевски не замечал глаз, которые подглядывали из-за жалких, сиротских занавесок или сверкали сквозь жалюзи на окнах более новых и более богатых домов. Не видел, как следят за ними из тени коноб и навесов из вьющегося винограда. Он не чувствовал их взглядов на своем затылке, не знал, как над ним издеваются из-за его похоронного наряда, походки и низкого роста. А может быть, он делал вид, что ничего не замечает.

– Красивое и довольно чистое село! – сказал он по-немецки.

– Действительно, красивое, – подтвердил пан Хенрик.

– А почему никого нет? – мальчик спросил по-польски.

– Люди работают. Здесь нелегко выжить, в таком климате, на каменистой почве, – ответил отец по-немецки. – Этой ночью ты мог видеть, какие здесь ураганы, – продолжал он, – у нас за последние сто лет такого ветра не было ни разу, а у них это, похоже, явление не редкое. Но оно никого не испугало.

– Наверняка где-то поблизости центр розы ветров, – сказал пан Хенрик.

– Почему вы оба вдруг заговорили по-немецки? – удивился мальчик.

– Для практики, – ответил пан Хенрик, – если не заниматься языком каждый день, его быстро забываешь. Можно забыть даже родной язык. Я знаю людей, которые после Первой мировой войны эмигрировали в Аргентину. Лет через десять они польский язык совсем не помнили. И не могли больше писать домой.

Они вошли в церковь, где как раз шла служба.

Старухи в черном, с черными платками на головах, будто этим утром у них кто-то умер, сидели, молитвенно сложив руки. Руки были бледными, кожа на них – почти прозрачной. Всю жизнь они стирали белье самым дешевым, тяжелым серым мылом.

В первый момент они не заметили, что кто-то вошел.

Но вскоре начали оглядываться, посматривать в их сторону между призывами к Богу, произнося наизусть выученные строки, которые для них давно потеряли значение и смысл.

В их глазах никак не отразилось то, что они увидели и узнали вошедших. Там по-прежнему читалось лишь изумление и страдание, вызванные фактом распятия Иисуса. Как если бы это произошло сегодня утром. У простых и наивных людей повсюду, где есть христиане, где есть католики, распятие Христа – это событие, произошедшее сегодня утром. Именно поэтому так легко вызвать у них озлобление.

Засвидетельствовав почтение Божьему дому, они вышли на улицу, чтобы не мешать мессе. Было хорошо слышно, как скрипит левое колесо Давидова кресла, то, на котором отец раз в несколько дней подтягивал гайки.

Вот тут он и вспомнил, что забыл взять из Кракова плоскогубцы и ключ. Настроение у него испортилось.

– Ради Бога, Томаш, дорогой, зачем же волноваться из-за каких-то плоскогубцев, – сказал пан Хенрик. Фраза прозвучала так, будто он со сцены обращается к публике. И, разумеется, произнес он ее по-немецки.

Мальчик завозился в кресле. Если б мог, убежал бы отсюда. Не успели они далеко отойти от церкви, как их нагнал священник.

Запыхался он так, будто бежал за ними. Румяный, весь какой-то круглый, сорокалетний человек с тонким голосом показался Давиду похожим на ромовые шарики, которые делала на Рождество пани Алойза.

Сказал, что зовут его дон Антун Масатович и что он был бы рад попотчевать их в приходском доме. Именно так и сказал: попотчевать. Говорил он на корявом, канцелярском немецком, но был очень любезен.

Пока они вместе возвращались к церкви, снова проходя через все село, профессор молчал и был задумчив.

Разговор со священником пришлось взять на себя Хенрику и даже Руже. Не часто, а по правде говоря, никогда не случалось, чтобы профессор так основательно замолкал. Казалось, он моментально потерял интерес к человеку, с которым только что познакомился.

Он думал о тех людях, которые сейчас из своих окон и из дверей коноб украдкой наблюдают за тем, как они прогуливаются с высшим местным религиозным авторитетом. С их великим жрецом. Это новое обстоятельство казалось ему занятным. Занятным настолько, что он забыл о необходимости хотя бы из приличия поддерживать разговор с этим человеком.

В центре широкой и мрачной комнаты для приема гостей, которую дон Антун почему-то назвал залом, словно речь идет о помещении для занятий гимнастикой, размерами и оформлением которой, как им показалось, он очень гордился, стоял длинный черный стол и вокруг него двенадцать тяжелых стульев с резными спинками.

Дон Антун сел во главе стола, поместив рядом инвалидное кресло мальчика.

– Ты у меня сегодня самый важный гость, – сказал он, – мы, старшие, все забудем, а ты будешь помнить.

Должно быть, хотел к нему подольститься. Но в результате Давид только испугался. Смотрел на него искоса, не говорил ни слова. Наклонил набок голову, уголки рта у него опустились, как бывало всегда, когда он чувствовал, что люди видят в нем урода и не решаются спросить, «а что, малыш и психически отсталый тоже», как однажды сформулировала этот вопрос всех вопросов краковская портниха, к которой Ружа привела его, чтобы та сшила мальчику пальтишко.

Его преподобие не сомневался ни в умственных способностях, ни в моральном и эмоциональном развитии ребенка, более того, он считал его своего рода Божьим ангелом и даже один раз произнес это вслух.

Он то и дело брал Давида за руку. Ладонь его была мягкой и влажной, и вел он себя так, как будто Давид, такой, как он есть, представляет собой воплощение стремлений всей его жизни и священнического представления о том, каким должно быть человеку, чтобы стать достойным Бога и Церкви.

Это пугало мальчика, и он почувствовал такое отвращение к этому человеку, что у него из уголка рта вдруг потекла слюна.

Дон Антун побежал к письменному столу в углу зала, достал из выдвижного ящика кружевной платочек и подскочил к Давиду, чтоб самому подтереть слюну.

Профессор был вне себя от бешенства.

Он не мог понять, почему мальчик так ведет себя по отношению к нему. За что так жестоко наказывает?

Он умен, безусловно, умен гораздо выше среднего уровня, в определенном смысле можно было бы сказать, что он даже гениален. Все понимает, все чувствует. Его знания во многих предметах шире и глубже, чем у дипломированных специалистов лучших университетов. Профессор это знает. Он тридцать лет преподавал и видит молодежь насквозь. Почему же тогда он так его мучает? Почему кривляется и притворяется глубоко умственно отсталым? Молчит, когда его преподобие задает вопросы, отшатывается, как запуганный щенок, когда тот хочет погладить его по голове, опускает глаза, когда он, его отец, просит рассказать его преподобию, что он знает о Пунических войнах, притворяется, что ничего не понимает, когда его преподобие, после того как пан Хенрик сказал, что мальчик свободно и без акцента говорит по-французски, обратился к нему на французском, кстати сказать, ужасающе плохом…

– Что поделаешь, таковы дети, – сказал дон Антун, – а наша задача – постоянно помнить, что и сами мы дети – Божьи. Они оставили Давида в покое и перешли на другие темы.

Священник, совсем как гид перед туристами, прочитал гостям лекцию о селе и его жителях. Привел некоторые общие сведения: численность населения, как «постоянно присутствующего», так и «отсутствующего», то есть число работающих в Америке, главным образом в Питсбурге, или же плавающих на английских и греческих судах.

Рассказал историю возникновения Мирил, которая оказалась не такой уж неинтересной: в шестнадцатом и семнадцатом веках, то есть во времена больших войн и столкновений Венеции с турками, да и после того, в годы больших эпидемий и голода, безвластие и анархия расцветали не только на суше, но и на море. Пираты грабили людей и жгли села по всему побережью, и после одного такого нашествия выжившие отправились искать прибежище в горах, где они смогли бы остаться до той поры, пока на землю снова не вернутся порядок и мир.

Сначала устроили себе временные укрытия, которые постепенно превратились в скромные, но хорошие дома. В каждом жило одно большое сообщество, состоявшее из пяти-шести семей, связанных друг с другом кровными узами. Занимались разведением скота и ждали дня, когда смогут вернуться обратно, к себе, в сожженные села на берегу моря. Однако, как мы видим, этот день не настал и по сию пору.

Мечты о возвращении развеялись, скорее всего, в конце семнадцатого столетия, во время последней большой чумы, которая свирепствовала в этих краях весной 1695 года.

Мор прокатимся по всему побережью от Венеции, Крайны и Боснии до самого Дубровника и Албании. Один Бог знает, сколько жизней унесла эпидемия за несколько месяцев, но, говорят, до Мирил она не добралась, никто здесь не заболел.

Тогда-то и была построена местная церковь, посвященная святому Рокко. И, как говорят, стоило появиться церкви, люди перестали чувствовать себя изгнанниками. И очень быстро выбросили из головы то, что казалось им раньше самым важным: вернуться туда, откуда пришли их предки, в тот мир, к которому они принадлежат.

– Познали Бога и поняли, что безразлично, в какой части Божьего мира строить свой дом.

Давид слушал и напоминал. Ему был противен этот сдобный священник, но его рассказ нравился.

Он проводил их до верхней окраины села и, как ни странно, ни о чем не расспрашивал, а профессор Мерошевски все время, пока они сидели за длинным и блестящим черным столом, придумывал, что о себе рассказать, о чем промолчать, а что выдумать. Под конец решил выдумать все. Ему было интересно посмотреть на лица своих спутников, на растерянность Хенрика и особенно Ружи, когда он пустится повествовать о том, что он, внук Сенкевича, по профессии химик и специалист в области ядов, по трагической случайности отравил собственную жену, то есть мать Давида, а сына сделал инвалидом.

Вот что он собирался рассказать дону Антуну.

И пока они не попрощались, надеялся, что тот хоть что-то да спросит и тем самым даст ему возможность соврать.

– Приятный человек! – сказал Хенрик.

– Очень приятный…

– Противный! – выкрикнул Давид.

Но отец не отреагировал. Сделал вид, что ничего не слышит. Он был сердит, хуже того, он был обижен. И мальчик хорошо знал, чем он обижен.

– Ты меня позоришь, – сказал он ему однажды, когда Давид точно так же разыгрывал перед кем-то умственно отсталого. – Люди подумают, что у меня умственно отсталый ребенок, – сказал он тогда.

Давид это запомнил. Ничего не сказал, но запомнил. Он понял, отец имеет в виду, что он его и так достаточно позорит тем, какой есть, и не нужно позорить еще больше тем, чего нет.

Кто знает, был ли Давид прав и действительно ли профессор Мерошевски что-то такое имел в виду – это уже не было важно.

– А от его руки воняет мочой. Понюхай! – мальчик совал под нос Руже свою правую руку, за которую почти все время гостеприимно и дружелюбно держал его дон Антун.

Ружа отошла от него подальше.

В то утро все были сердиты на Давида.

Без него им все казалось проще. Им казалось, будто они живут в его голове и никак не могут оттуда выбраться.

А дон Антун Масатович остался доволен хорошо выполненной миссией. И если в моменты безропотного смирения, нередкие в этом заброшенном, забытом Богом и людьми краю, ему иногда и казалось, что в основном он занимается евангелизацией деревьев и камней, крещением рогатых гадюк и чтением молитв среди густых колючих кустов, то теперь он наконец-то сделал нечто важное. Или нечто, что ему казалось более важным, чем было на самом деле.

Если уж ему не удалось остаться за рамками происходящего, если эти странные люди не прошли стороной мимо него и его паствы, на что он понадеялся в первое утро, если вошли прямо к нему в церковь, напугав женщин так, что теперь неизвестно, когда они снова появятся на утренней мессе, то он по крайней мере продемонстрировал всему селу, в том числе и последнему Фоме неверному, прозванному Алдо Американцем, что с этими людьми, иностранцами и караджозами, он может разговаривать на равных, что они не могут его заколдовать или обмануть и что всякий следующий раз он будет точно так же провожать их как дорогих гостей, с улыбкой и уважением.

Но когда мириловцы станут расспрашивать о Караджозе и его свите, дон Антун им ничего не скажет. Ни кто эти люди, ни чем они занимаются, ни на каком языке говорят, когда переговариваются не по-немецки, потому что всем будет лучше, если это останется загадкой и тайной.

Он возвысит голос, обрушится на них как праведник и как пастырь, назовет, если понадобится, безбожниками, обзовет еще худшими словами, оскорбит самыми страшными оскорблениями из тех, что в его краях употребляются только по отношению к туркам, и все для того, чтобы народ получше запомнил его слова.

Впервые с тех пор как он прибыл в Мирила, а тому уже без малого пятнадцать лет, произошло нечто, что могло бы укрепить его положение и авторитет в отношениях с этим исключительно враждебным ему, а значит и Богу, миром.

– Нет никакого Караджоза, – прогремит он в воскресенье, – все это выдумки бездельников, – намекнет он на Алдо Американца, – а там, наверху, только больной ребенок, самый младший брат Господа нашего Иисуса Христа, над физической и душевной отсталостью которого может издеваться лишь сатана.

Именно такие слова он и скажет, рисовал свою месть дон Антун в послеполуденной дремоте.

А потом, хоть и знал, что из-за этого уже не сможет заснуть, заставил себя дойти до письменного стола и авторучкой с черными чернилами, купленной этой зимой в Загребе, в книжном магазине «У Кугли», записать каллиграфическим почерком:

«Никакого Караджоза нет. Все это выдумки бездельников, бредни и бессмыслица. А тот ангел, там, наверху, перед Немецким домом, это лишь больное дитя, самый младший брат Господа нашего Иисуса Христа, над физической и душевной отсталостью которого может издеваться лишь сатана».

Потом немного подумал и зачеркнул упоминание о самом младшем брате Иисуса Христа, а под этой фразой с новой строчки дописал: «для воскресной мессы, чтобы не забыть».

Отец не захотел разговаривать с Давидом и за обедом. Делал вид, что его нет, ни разу не посмотрел в его сторону, а так как рядом с ним сидели Хенрик и Ружа, отец не смог разговаривать с ними.

Говорил только с Катариной и Илией. А потом только с Катариной.

Илию, сам того не замечая, из разговора исключил, но ничего неловкого в этом не было.

– Папа с нами говорить не хочет. Считает нас глупыми! – сказал мальчик Илии.

Огромный человек рассмеялся. Это не было шуткой. Смеялся он так, как люди смеются, услышав какую-нибудь необыкновенно мудрую мысль, неожиданную, случайную рифму или что-то особенно умное, о чем, правда, нельзя было бы продолжить разговор, и тогда смех становится самым уместным выражением одобрения и согласия.

В тот день профессор Томаш Мерошевски не разговаривал с сыном до самого ужина. Делал вид, что того нет, и тем самым наказывал за поведение у священника.

И потом в результате этого пренебрежения мальчиком почувствовал, что ему стало легче.

Он понял, что может находиться с Давидом в одной комнате или под одной крышей, но при этом не разговаривать с ним и не думать, не болит ли у него что-нибудь и не забыла ли вдруг Ружа дать ему лекарство. Понял, что не должен о нем думать и что это, в сущности, очень просто. Гораздо проще, чем терпеть мальчика с утра до вечера, каждый осознаваемый им миг, во сне, в совести и в душе.

Вот так легко, гораздо легче, чем он предполагал до того, как они отправились в эту поездку, Томаш освободился от Давида. Или, выражаясь новозаветным языком, безболезненно отрекся. Ему будет легче переносить этого ребенка, после того как он почувствовал безразличие. А благодаря этому легче будет и любить его.

Следующим утром они опять разговаривали как ни в чем не бывало. Возможно, он даже стал терпеливее, чем раньше.

Мальчик чувствовал, откуда идет эта терпеливость и что она означает.

Но и это его не касалось.

Происходило нечто такое, что для Давида было самым важным и самым интересным во всей его жизни – и той, которая уже истекла, и той, которая ему еще обещана.

И называлось это нечто очень старинным словом – любовь.

В предыдущий день, после полудня, когда отец делал вид, что мальчик не существует, он пошел на прогулку с Катариной. Они не стали спускаться к Мирилам, а сначала долго осматривали ближайшие окрестности отеля, она показывала ему лимонные и апельсиновые деревья, которые выхаживала годами: поливала, обогревала и накрывала во время сильных холодов, пока они не окрепли настолько, что дальше могли расти сами и не бояться льда и северных ветров.

А потом вот так, за разговором, почти случайно и без какой-либо определенной цели они по козьей тропе двинулись в гору, исчезнув из поля зрения Давида и направившись туда, куда, по его мнению, он никогда не сможет попасть и где интереснее и таинственнее всего.

Давид следил взглядом за немкой и отцом, пока те были видны, а потом продолжал смотреть в том направлении, в котором они исчезли, в ту точку, где он, как ему казалось, видел их в последний раз.

Он воображал, о чем они разговаривают и что с ними происходит.

Его детское время текло медленнее, чем то время, которое, вероятно, без причины называют объективным, поэтому в его голове промелькнуло множество самых разных событий и приключений, которые были ему хорошо видны в той одной маленькой точке, среди гор, за Немецким домом.

Проехал верхом караван турецких торговцев, которые все еще появляются в этих местах, направляясь домой из Венеции. Они похитили Катарину. Отец бросился в погоню за ними. Вон он, верхом на белом коне, сейчас вызовет на поединок турецкого пашу, они сразятся на копьях.

Катарину укусила змея. Она сидит на пне, а отец высасывает яд из ранки на ее голени.

Они оказались в заколдованном лесу, где блуждают души порочных мертвых женщин и разбойников, которые охотятся за телами заплутавших путников, обманом проникают в них и непрошенными гостями продолжают жить чужие жизни. В Катарину забралась красивая и грустная портовая обольстительница, которая жила в Лиссабоне в восемнадцатом веке. Хотя она красивее Катарины, в ней сконцентрировалась вся печаль этого мира, и отцовское сердце вот-вот разобьется, но он храбро сопротивляется ее чарам, и обольстительница в конце концов отправляется назад, в заколдованный лес.

Отец поцеловал Катарину случайно, когда она обернулась что-то ему сказать. Их носы соприкоснулись, а ведь каждый знает, поцелуй это не что другое, как соприкосновение носами.

Давид, уставившись в далекую точку, все это видел. И моргнув, каждый раз становился свидетелем нового события.

Пока они поднимались в гору, к развалинам венецианской сторожевой башни, профессор Томаш Мерошевски ни секунды не чувствовал усталости.

Они останавливались, когда это предлагала Катарина, один раз даже сели на две каменные плиты, лежавшие друг против друга («Это мирила, – сказала она, – на них клали покойников, когда останавливались отдохнуть по дороге до кладбища») и, сидя так, долго разговаривали о судне, которое плыло на горизонте в направлении Риеки, но он ни разу не запыхался и не почувствовал слабости в ногах. Просила ли она о передышке оттого, что устала, или же из сочувствия к его возрасту, он не знал.

Во время этого подъема ему казалось, что он становится все моложе и грустнее.

У него больше ничего не болело. Ноги несли его тело легко, как в те времена, когда он был гимназистом, сердце билось ровно. Он почти не слышал, как оно стучит, медленно и равномерно, будто чужое, а не его. Вчера утром он снова почувствовал ту тупую и глухую боль в груди, которая уже несколько месяцев будила его по утрам и благодаря которой – как они шутили с доктором Блумом – он все еще совершенно точно мог убедиться в том, что жив, но потом снова становилось трудно дышать, как будто в течение ночи кто-то высосал из комнаты весь воздух, и ему приходилось открывать окно и в легкой панике и страхе от возможности внезапной смерти успокаивать себя медицинским заключением, которое он, разумеется, взял с собой в поездку и в котором было написано, что с сердцем у него абсолютно все в порядке, и это своей подписью гарантирует ему тот же доктор Блум.

А теперь, надо же, он словно помолодел на целую жизнь, он быстро поднимается в гору и совсем не задыхается. Однако чем моложе он становится, тем большая грусть охватывает его из-за того, что ему не позволено ничего из того, что позволено молодым, и что он горячо желал бы делать сейчас, но не может, потому что для всех остальных он по-прежнему старик. И для Катарины старик. Возможно, очень энергичный, но старик. Умный, может быть, даже обаятельный и остроумный, не исключено, что сильно отличающийся от всех, с кем она когда-либо была знакома. Но все-таки старик.

Тут ему в голову пришла странная мысль, что раздающийся в его ушах звук, возможно, вовсе не стук его сердца, что сегодня утром, когда он после урагана ненадолго заснул, кто-то просто поменял его тело, поменял так, как меняют рубашку, туфли и костюм.

– Что вы об этом думаете? – спросил он у Катарины.

От такого предположения она по-детски искренне рассмеялась:

– Нет, дорогой профессор, я гарантирую вам, что это вы. Можете не беспокоиться. Просто на вас действует целебный воздух. Если вы останетесь здесь надолго, то превратитесь в настоящего крестьянина. Будете копать картошку и лук, собирать маслины, время от времени таскаться в Цриквеницу и Трибаль, чтобы напиться, и начнете всерьез воспринимать деревенские суеверия.

Она смеялась веселыми и чистым смехом.

Но все-таки он был слегка разочарован. Она словно сказала ему, что он болен неизлечимой болезнью, от которой, правда, не умрет, но будет оставаться больным, покуда жив. Ему тяжело было признать собственную старость, ведь теперь он ее не чувствовал.

– Знаете, Катарина, – он решил сменить тему, – этот Эрнест Вилимовски, он выдающийся человек. Вот только жалко, что спортсмен. Будь он химиком или философом, стал бы таким же выдающимся.

– Вы думаете?

– Да. Человек таким родится, выдающимся или посредственностью, а все остальное добавляется уже по его личному выбору. Поэтому бывают выдающиеся бакалейщики или садовники и бывают посредственные генералы. Наша беда, что у нас великолепные садовники.

– Вы фаталист.

– Это комплимент или критика?

– Иногда первое, а иногда второе.

– Но вы не можете не признать, что Эрнест Вилимовски выдающийся!

– Могу предположить, что это так. Если ваш комментатор на самом деле рассказывал о том, что видел, а не о том, что ему привиделось. Разумеется, я не поняла ни слова. Но поняла, что он был очень взволнован, когда кричал: «Вилимовски, Вилимовски, Вилимовски!»

Она постаралась передать хриплый голос спортивного комментатора и всхлипывающий польский акцент.

Томаш рассмеялся:

– Вы могли бы стать актрисой!

– А кто сказал, что я не актриса? Мы все начинаем играть какую-то роль, когда этого требует жизнь.

– Но вы…

Он хотел сказать, что у нее есть талант, а большинство людей играет без таланта, топорно, неуклюже, но остановился на полуслове, посчитав, что это выглядело бы жалко. Как стариковское ухаживание.

Что ж, в конце концов, несмотря на легкость в ногах и на сердце, которое спокойно и равномерно стучит в ритм с его шагами, он действительно старик. С этим нужно смириться, а не то он будет выглядеть смешным.

Он кашлянул.

– Скажите. Вы что-то начали говорить.

– Не знаю, – он пожал плечами, – в мои годы человек и на середине фразы может забыть, что собирался сказать. Ну а со мной это происходит все чаще.

– Вы надо мной шутите.

– Шучу, но не над вами, – рассмеялся он, – я шучу над собой.

В тот день они не добрались до верха горы и развалин венецианского укрепления, потому что Катарина устала. По крайней мере, так она сказала. Но завтра, добавила, обязательно нужно туда подняться.

Вернулись они раскрасневшимися и потными.

Он шел, закатав рукава белой рубашки, перекинув пиджак через плечо. Илия похлопал его по мокрой спине. Томашу показалось, что его ударило током. Рубашка липла к коже. Так, пожалуй, и заболеть можно, подумал он.

– Перед следующим восхождением вам нужно по-другому одеться! – сказал Илия. И пообещал поискать среди своих вещей что-нибудь подходящее для походов в горы.

У Давида от волнения сердце билось где-то в горле. После их прогулки по горам, которая продолжалась не более получаса, мальчику стало ясно, что началось и продолжается грандиозное любовное приключение отца.

И тут, в тот же день, через некоторое время после обеда, с ним произошло нечто ужасное.

С тех пор как Давид себя помнил, Ружа помогала ему в тех делах, которые при других не упоминают, говорить о них считается стыдным. Она всегда ждала его под дверью уборной, напевая немецкие шлягеры, как бы в шутку, но вместе с тем и чтобы заглушить звуки из его чрева, а потом подтирала и подмывала. Она делала это еще при маминой жизни. Мама Эстер брала на себя такую обязанность лишь несколько недель в году, когда Ружа ездила домой, в деревню. Это было неприятно, потому что к такому делу, или, лучше сказать, к такой интимности, мама была непривычна.

Вскоре после отъезда Ружи у Давида начинался мучительный запор, и для него наступали дни страданий, которые продолжались до ее возвращения. Казалось, он подсознательно блокировал свое пищеварение до тех пор, пока не появится та, с кем его тело было в некой повседневной и постоянной гармонии.

Перед Ружей ему никогда не было стыдно.

Да и чего стыдиться, если так было всегда, точнее, с тех пор, как он заболел, то есть опять же – всегда.

Он не стал стыдиться и после того, как понял, что влюблен в Ружу. Да и после того, как влюбился в нее, хотя и все то, что было раньше, тоже было влюбленностью.

Его нескладное, несуразное тело, недоразвитое и несовершенное по сравнению со всеми другими известными Давиду телами, было предметом повседневных обязанностей Ружи и в каком-то смысле принадлежало не только ему, но и ей.

Она отнесла мальчика в уборную и помогла, как и всегда, сесть на унитаз, а потом, чтобы ему было удобнее, встала на колени и подсунула под его ноги трехногую скамеечку.

Может быть, подсовывая ее, она вставала на колени и раньше, но он этого никогда не замечал. Сейчас заметил, и ему стало неловко. Он застеснялся.

Неужели не могла сделать этого стоя?

Потом она, как и обычно, вышла за дверь – ждать.

Он старался быть как можно тише. Сегодня она не пела, а жалко, было бы лучше. Но попросить Ружу петь ему показалось неудобным.

Раньше он ни о чем таком не заботился. Или же старался вести себя как можно громче, потому что тогда было смешно, и все выглядело как игра. Но сегодня каждый звук собственной утробы казался ему унизительным. А она именно сегодня рычала и производила самые отвратительные и постыдные звуки. Хохот смерти.

Игры больше не было.

После того как Ружа его подтерла, а потом сразу же подмыла, Давид дождался, когда она уйдет, оставит его одного в инвалидном кресле, и только тогда горько расплакался.

И плакал он не как ребенок, а как взрослый мужчина. Дон Антун Масатович, мириловский приходской священник, никому не говорил о Караджозе и его свите. Ни как и почему потчевал их в приходском доме, ни о чем они разговаривали, ни каковы их намерения, ни сколько они думают здесь пробыть. Ничего из того, что волновало людей, он рассказать не хотел.

Единственное, что он все-таки сообщил своим прихожанам и что их нисколько не заинтересовало, было то, что эти люди – поляки и, соответственно, Караджоз – тоже поляк.

Поскольку о поляках у них не было никакого представления и они не знали о них вообще ничего, – за исключением того, что Польша – это где-то там, в болотах, недалеко от Галиции, где в прошедшую войну погибали и погибали тысячи людей, – эту новость о Караджозе они ни к чему не могли привязать или вставить в одну из своих историй и будущих деревенских легенд. (Только через сорок лет, когда по воле Божьей римским епископом и папой был избран поляк и об этом в вечернем выпуске новостей сообщило загребское телевидение, девяностотрехлетний Бепо Милохнич с ужасом пробормотал, что Караджоз вернулся. Спустя несколько минут, перед самым прогнозом погоды, старик умер. Не сказать, что родня и соседи серьезно отнеслись к его словам, и не сказать, что именно они породили распространившуюся позже историю. Более того, точно не известно, действительно ли старик произнес именно эти слова и упомянул ли он вообще о Караджозе. Может быть, сказал какое-то другое слово, а не то, что почудилось людям. Но для нашего рассказа этот факт совершенно не важен, поэтому он и помещен в скобки, чтобы сам читатель, или, еще до него, корректор, выкинул его из истории, в которой его, в сущности, и не было.)

В тот же день несколько человек спросили у дона Антуна Масатовича, считать ли Караджоза Нечестивым, правда ли, что вместо ступней у него козлиные копыта и боится ли он креста и Божьей Матери? Но тот ничего не ответил. Только улыбался как человек, обладающий неким важным и полезным знанием, которым не следует делиться с окружающими. Он знал, что поступил правильно, когда зачеркнул ту фразу в блокноте с заметками для воскресной проповеди.

День занимался солнечный и чистый.

Ночью снова шел дождь, но сейчас на небе не осталось ни облачка. Все вокруг было мокрым, с крыши Немецкого дома и окружающих деревьев капало. От теплой земли шел пар, словно из нее воспаряли духи. Над ее поверхностью образовывался легкий туман, на который, казалось, дунешь – и нет его.

– Духи покойных испаряются из земли! – с довольным видом мудрствовал профессор.

Они сидели в саду, среди зарослей лаванды, за круглым белым столом и завтракали. Все, кто был в то утро в отеле.

Было приятно свежо. Словно весна подошла к концу, а лето еще не наступило.

Без какой-либо видимой причины Давид вспомнил свой сон.

Он, пытающийся сохранить равновесие между всеобъемлющим счастьем и таким же горем, чувствовал себя как балансирующий на высоте канатоходец. Сон был живым, а он во сне был Вилимовским. Он и сейчас телом и ногами помнил движения, финты и повороты, с помощью которых обошел бразильских защитников, послал мяч между ног одного из них, сумел пробить по пустым воротам. Все это происходило на самом деле, потому что запомнилось как реальность, а не как сон. И может повториться, наверняка даже повторится, подумал он, и это на мгновение сделало его счастливым.

После чего он стремительно провалился во что-то до сих пор ему неизвестное.

Провалился в отчаяние, потому что только сейчас осознал свое постоянное состояние, пребывание в теле, которое его не слушается, в котором нет пространства и которое существует только в виде постоянной глухой боли, время от времени усиливающейся, а потом снова ослабевающей, как звук отцовского радиоприемника.

Теперь он вдруг перестал ощущать, что сжился со своим телом, что привык к нему. Раньше он не знал, что может быть и иначе. И как дерево не завидует белке из-за того, что та прыгает по веткам, а белка не думает, что, возможно, приятнее быть не белкой, а деревом, так и ему не приходило в голову, каково тем, кто ходит, прыгает и бегает вокруг него. Может быть, он даже чувствовал себя привилегированным из-за того, что это они катали его в инвалидном кресле, а не он их.

Но теперь он знал, каково это – быть Вилимовским.

Такое странное состояние продолжалось некоторое время, но сон был гораздо реальнее, и его снова охватила гордость за забитые во сне голы.

Поэтому он рассказал сон всем сидящим за столом.

Он очень живо описал каждую минуту игры, но его описание матча отличалось от того, как Польша играла с Бразилией на самом деле, потому что в его рассказе бразильцы вообще не атаковали, а лишь безуспешно защищались от Вилимовского. И хотя, кроме Вилимовского, никаких поляков там не было, ни страшный Леонидас, ни Эркулес, ни кто-либо другой не имел никаких шансов в противоборстве с ним.

То, чего не было во сне, чего не хватало или что оказалось со временем забытым, Давид мог просто выдумывать. Он знал, этого никто не заметит, но удивился, что совершенно реальным казалось и то, что он сочиняет прямо сейчас. Словно оно тоже произошло. А может быть, действительно произошло и происходит, пока он рассказывает и пока есть те, кто готов его слушать.

Умолчал он только о том, что трибуны стадиона были пусты и что там, в полном одиночестве, сидел лишь настоящий Эрнест Вилимовски, в теле Давида, но со своей головой, который сказал ему: «Теперь ты – это я, это мой подарок тебе!» – а Давид ответил: «Ладно, урод», – и убежал, чтобы никогда больше не видеть его лица.

Об этом он умолчал, потому что и это было реальностью. Он был виноват перед Вилимовским, который великодушно отдал ему свое тело, и он хотел, чтобы об этом никто никогда не узнал.

– Прекрасный сон! – сказала Катарина.

В ее голосе можно было почувствовать какую-то странную неловкость. Илия как бы по делу встал из-за стола и улизнул на кухню. Отец и Хенрик молчали.

– Но это было на самом деле, – сказал он, – это совсем реальный сон.

– Сны нереальны, – проговорил отец мрачно.

– Какие-то нет, а другие да, – ответил мальчик.

Он не понимал, почему им непонятны настолько простые вещи. И почему после того, как он рассказал им свой почти забытый сон, все они в такое прекрасное и интересное утро сидят словно в воду опущенные и тают как мороженое?

После обеда профессор Мерошевски с Катариной отправились на прогулку к венецианской башне.

Илия подобрал ему одежду для походов в горы. Госпожа Боса, которая работала в отеле горничной, укоротила по размерам профессора старые рабочие штаны Илии. Кроме того, Илия где-то раздобыл офицерскую рубашку с короткими рукавами и убедил Томаша надеть сверху слишком большой для него охотничий жилет с множеством карманов.

Выглядел профессор как солдат давно разбитой армии, который несколько лет где-то скрывался и наконец решил сдаться, но оказалось, что никого, кто мог бы взять его в плен, больше нет. И теперь он не совсем в своем уме, бродит в безуспешных поисках кого-нибудь, кто согласился бы принять его капитуляцию.

Давид, увидев его, засмеялся.

Смеялись все, кроме Илии, который уверял их, что экипировал профессора по всем правилам, именно так, как и должен быть снаряжен человек, собравшийся в этих краях и в это время года прогуляться в горах, а они в этом совершенно не разбираются.

И все смеялись еще больше.

Когда экспедиция из двух человек отправилась на освоение горных вершин, Илия пригласил мальчика выпить.

– У нас с ним мужские разговоры, – сказал он Руже, – а вы пойдите отдохнуть после обеда, вздремните, нам есть о чем поговорить.

Он налил лимонад и мальчику, и себе, потом в свой стакан долил на два пальца ракии.

– Ты хочешь? – спросил его. И это прозвучало вполне серьезно.

– Нет, большое спасибо, – ответил мальчик.

Ему происходящее очень нравилось, но он немного робел. Илия казался ему огромным. Раньше он этого не замечал. Такого крупного человека он никогда не видел. Гигант в красной клетчатой рубашке. Его взлохмаченная грива была цвета соломы, правда, с уже заметной сединой. От него пахло табаком. Этот запах, хоть и казался удушающим, Давиду нравился.

Когда Илия провел ладонью по своему небритому лицу, послышался звук, который бывает, если потереть дерево наждачной шкуркой.

Мальчику хотелось потрогать подбородок Илии, чтобы проверить, действительно ли у него такая жесткая щетина, но попросить об этом было неловко. Должно быть, очень приятно провести ладонью по такому подбородку.

– И что скажешь насчет нашего маленького отеля? Я слышал, ты много путешествовал и наверняка насмотрелся на всякие отели.

– Нет. Ну мы были в отеле в Варшаве, потом в Берлине и в Вене, а сейчас в Загребе. И еще я один раз был в Гренобле, но там был не отель, а больница.

– Вполне достаточно для сравнения. Так что, как тебе у нас, нравится? – он смотрел на мальчика с любопытством. Давиду показалось, что спрашивает он вполне серьезно.

– Ну да, здесь хорошо.

– Рад слышать. У нас не так много гостей, и нам важна каждая похвала. Особенно твоя. Ты наш особый гость.

Мальчик не стал спрашивать, почему особый. Он смотрел, как Илия ладонью потирает подбородок, и думал, что хорошо бы Илия сам предложил ему потрогать щетину. Может, и ему это было бы приятно.

– Когда я был мальчишкой, как раз твоего возраста, я чуть не умер. Во дворе у нас росла черешня. Огромная, ей тогда лет семьдесят было, еще мой прадед по ней лазал. Дело было в июне, а как раз в июне, ты знаешь, поспевает черешня. Я забрался повыше, туда, где ягоды самые крупные и сладкие, а потом решил залезть еще выше, к самой высокой ветке. И тут ветка сломалась. Падал я долго, мне казалось, что несколько лет, и, падая, повзрослел. На землю шмякнулся, думали, костей не соберу, но главной бедой было не это. Я упал на ржавые грабли, которые кто-то неизвестно когда оставил в траве. Смотри, вот сюда вонзились, до сих пор следы видно. – Он задрал рубашку и показал шесть правильно расположенных шрамов на месте дырок, тянувшихся через всю спину немного ниже шеи. – Три дня я пролежал без сознания. Все были уверены, что спасения нет, что я умираю. Доктор, которого привезли из города, удивился, что я еще жив, и добавил, что до следующего утра не доживу. Так и сказал. Дед от отчаяния не знал, что делать, и велел срубить черешню. Я ему никогда не смог это простить.

– Но ты же не умер?

– Не умер, но черешню он срубил. Я думал тогда, что это хуже, чем если бы я умер.

– Так оно и есть!

– Вот потому я тебе это и рассказал. Я знал, что ты меня поймешь.

– Из-за того, что я такой, да? Ты так подумал?

– Нет, не из-за этого! – лицо Илии перекосилось, а потом и покраснело. – Когда с кем-то знакомишься, почти сразу понимаешь, что человек может понять, а чего не может, – попытался выкрутиться Илья.

Давид, однако, все понял и нисколько не обиделся. Он снова почувствовал гордость.

– Видишь, они этого не понимают. Катарина на меня сердится, когда я говорю, что и сейчас, через столько прожитых лет, по-прежнему считаю, что лучше бы мне было умереть, но зато дед не срубил бы черешню. Она закрывается в комнате и не хочет со мной разговаривать. Или говорит: «А что бы я тогда делала без тебя?» Не понимает, что было бы лучше, если бы, выбирая между мной и деревом, дед выбрал дерево.

– А у нее бы была черешня!

– Вот и я так думаю. У нее была бы черешня.

– А ты ей это сказал?

– По правде говоря, не решился.

– Хочешь, я как-нибудь вечером, во время разговора, вроде как случайно скажу ей, что с деревом черешни она была бы счастливее, чем с тобой?

– Лучше не надо! И лучше пусть Катарина не знает, что я тебе это рассказал.

– Хорошо, я понимаю.

Давиду было жалко, что Илия не догадался о его желании и не предложил прикоснуться к своей щетине, провести по ней ладонью, как наждачной бумагой по дереву, из которого плотник делает ножку для будущего стола.

Пока Томаш с немкой поднимались на гору, он рассказывал ей свою жизнь.

Он больше не чувствовал той легкости и оживления, как вчера, но все же подъем его пока не утомлял. Тем более что они останавливались через каждую сотню метров и, продолжая разговаривать, поворачивались в сторону моря, которое становилось тем шире и больше, чем выше они поднимались.

Он рассказал ей, что думал остаться холостым.

В сущности, он им и остался, потому что научился гладить себе рубашки.

А мать всегда ему говорила: если мужчина научился гладить, это признак того, что он засиделся в холостяках, и ему, как и любому другому в таком положении, стало действовать на нервы, что его рубашки гладит прислуга.

– Даже самому германскому императору, говорила она, рубашки гладит его императрица. А императорская служанка гладит рубашки только своему мужу. Так установил Бог: каждая женщина гладит рубашки одному-единственному мужчине, а мужчина, который научился гладить сам, уже никогда не женится. Точнее говоря, мужчина учится гладить, поняв, что никогда не женится.

– Вот так и я понял, что останусь неженатым, но потом на улице одного галицийского города, где оказался почти случайно, увидел, встретил Эстер. И вмиг потерял рассудок.

– Она была…

– Да, она была еврейкой.

– Нет, я не это хотела спросить. Она была намного моложе вас?

– Естественно, моложе. И да, она была еврейкой.

– А Давид? Он родился…

– Нет, это туберкулез костей. По-моему, я вам уже говорил. До трех лет он был нормальным ребенком.

Потом они опять остановились возле тех двух камней, по которым село Мирила получило свое имя. Сели, и он еще долго ей жаловался. Рассказывал, как невероятно трудно иметь больного ребенка.

Катарина пыталась его утешать, отвечая, что Давид прекрасный и умный, и что такого умного мальчика она никогда не встречала.

– Это так, но его ум и проницательность редко удается почувствовать как благо и как дар. Обычно это воспринимается как дополнительный груз к его болезни.

– Да, ему труднее всех, – сказала она.

– Вы не правы, он ведь другой жизни не знает. Труднее всего тем, кто с ним живет.

– Знаю, – сдалась она, – но он такой чудесный.

– Он страшный!

Она не ответила. Они было продолжили взбираться на гору, но вдруг оба почувствовали такую усталость, что сочли за лучшее вернуться.

– Завтра поднимемся выше, – сказала она.

– Это очень страшные вещи, – проговорил он, и до возвращения в отель они больше не проронили ни слова. И казались несчастными и поссорившимися людьми, которые никогда больше не заговорят друг с другом. И не только казались, но и оба чувствовали это.

В среду, ранним утром, профессор вместе с Илией и Хенриком снова поставили антенну.

Около семи часов, когда Катарина обычно уже просыпалась, из радио раздалась музыка.

Вниз по склону покатился звук барабанов, тимпанов, загудели трубы, величественную мелодию подхватили смычковые. Так пробуждался Берлин – под неистовый финал Рихарда Штрауса, возникший из ничего, или из многолетнего человеческого недовольства, из невроза, переросшего в истерику. В истерику симфонических финалов цивилизации, которая каждое утро просыпается на пике эмоционального напряжения. Тем летом 1938 года личные эмоции и фрустрации одного из композиторов, Рихарда Штрауса, совпали с эмоциями и фрустрациями немецкой нации. Такое случается редко и всегда предвещает большие беды.

Готовилась война.

Они не хотели в это верить, не хотели об этом говорить, но готовилась война.

Потому что если не война, то что тогда?

Что еще могло бы заставить работавших на радиостанции людей будить город и мир в семь часов утра истерическим финалом жалкого эпигона Вагнера?

Хенрик принялся искать на шкале другую радиостанцию. Слышался треск, хаотический шум и завывание радиоволн.

По лондонскому радио премьер Чемберлен читал утомительную утреннюю лекцию о мире.

Илия поморщился, как от забравшегося в ухо насекомого. «Радио Парижа» передавало легкую музыку с новых грампластинок. Какая-то певица с негритянским голосом пела о пальмах на Мартинике.

На «Радио Белграда» пианист в студии играл «Гольдберг-вариации», звуки напоминали джазовую музыку в исполнении чернокожего.

– Похоже, это оказалось не самой лучшей идеей, – сказал профессор.

Из отеля друг за другом появлялись заспанные обитатели. Ружа толкала перед собой инвалидное кресло с мальчиком. Катарина вышла босая, в пестром летнем платье, которое надела случайно, когда ее разбудил Рихард Штраус.

Они друг с другом не разговаривают, испугался Давид. Действительно, в то утро они некоторое время не разговаривали, но позже все продолжилось, как и было раньше.

Профессор выключил радио.

– Лучше спустить антенну. На случай нового урагана, – сказал он.

Радио вдруг стало его угнетать. Он больше ничего не хотел слышать, потому что во всем и на любой частоте он слышал только войну.

Завтракали молча, каждый со своими мыслями.

Слышно было только звяканье ножей и вилок. И постукивание нержавеющей стали по фарфору, да звук серебряных ложечек, которые перемешивают крепкий черный чай с молоком и медом и ударяются о стеклянные стенки русских граненых стаканов.

Если сегодня начнется война, думал он, если будут закрыты границы и перестанут ходить поезда, как оно и бывает в случаях внезапно вспыхнувших войн, может случиться так, что он останется здесь, в этой глуши, удаленной от Кракова на тысячу, и даже больше, километров.

Такая мысль его потрясла.

Но не из-за того, что он окажется далеко от дома, среди чужих людей, на чужбине, там, где в принципе не стоит находиться, если у тебя не каникулы и не отпуск. Его ужаснула мысль, что он может остаться вдалеке от своих вещей: письменного стола и стула, бумаг и рукописей, которые, вероятно, никогда уже не прочтет, фотографий Эстер, ее школьных табелей, скрепок, шпилек для волос, пыли на мебели, давних следов собственных пальцев, вида из окна…

Итак, он останется здесь, без всех этих мелких и преимущественно ничего не стоящих вещей, для всех остальных в основном непонятных, немых и свободных от всякого значения и смысла. Расшифровать их было бы тяжелее, чем понять египетские иероглифы.

Получалось, что ему было бы легче расстаться с Давидом, чем со своим краковским домом.

Такое принять он не мог. И не понимал, что вдруг произошло. Как для него все это стало настолько важно, если он никогда раньше не был привязан к материальным вещам? Или ему так казалось? Страх потерять все это он чувствовал так же остро, как и страх смерти. Поняв, что это один и тот же страх, он решил больше об этом не думать. И хоть звучало это настолько патетично, что он и сам себе не вполне верил, профессор в этот момент открыл для себя истинное значение слова «родина».

– Не попытаться ли нам с вами сегодня наконец-то захватить венецианскую крепость? – неожиданно спросил он у Катарины.

– Неужели вам это еще не удалось? – улыбнулся Илия.

Так продолжилась череда одинаковых или очень похожих дней необычного летнего отдыха профессора Томаша Мерошевского и его сына, а также сопровождавших их старика и девушки, – отдыха, начавшегося после футбольного матча на следующий день после открытия чемпионата мира во Франции, матча, который Польша проиграла Бразилии, из-за чего провалился профессорский план слушать по радио трансляции встреч до самого финала, когда, как он все-таки верил, Польша станет чемпионом мира, а он – в атмосфере спортивной эйфории и приближающейся череды важных исторических событий, в которой каждый отдельный человек, как он думал, будет обязан проявить ответственность, – найдет вместе с Давидом ответы на все жизненно важные вопросы и отделит его от себя так же, как отделяют моллюска от поверхности морского камня, без которого он в ближайшие несколько часов несомненно умрет.

А когда польские футболисты потерпели поражение, он не понимал, что делать дальше.

Он чувствовал неконтролируемое и неразумное влечение к красивой немке. Оно сделало его моложе, но при этом намного несчастнее. Он чувствовал себя умирающим и одновременно тем, кто этого умирающего, то есть самого себя, оплакивает.

Перед ним возник образ того нищего, больного туберкулезом боснийского паренька, ставшего сейчас югославским дипломатом, которого он пожалел, увидев, как тот в Страстную Пятницу, в пустой аудитории, при свете тлеющего в печи угля читает стихи Генриха Гейне.

Сейчас так же, как тогда умирал юный босниец, умирал он рядом с Катариной, не прикоснувшись к ней.

Но тогда нашелся человек, который его спас, горевал профессор, придавая своей благотворительности слишком большое значение. Что ж, любви свойственны преувеличение. Поэтому-то и невозможно рассказать великую любовную историю, у которой не было бы несчастного конца. Лишь тогда, когда все кончается плохо, трагично, и любовники обязательно умирают, как будто любовь – это чума, история приобретает вес и все преувеличение забываются.

В этот день он снова послушно и без всякого плана отправился с Катариной на штурм венецианского укрепления.

Все вчерашние недоразумение забыты. Давида он решил не упоминать и ни на что не жаловаться.

Он рассказывал Катарине о политической ситуации и международных отношениях, о Великой войне, – тогда, летом 1938 года, так называли Первую мировую войну, потому что Вторая еще не началась и не начнется, если верить утренним проповедям премьера Чемберлена на волнах «Радио Лондона», – о том, как зимой 1917 года некоторое время подумывал отправиться в Россию и примкнуть к большевикам, уверенный в том, что в Петрограде и вокруг него происходит нечто важное и великое и что пролетарская революция – это моральный экзамен для всего человечества. Но очень скоро очнулся и уже с первым снегом принялся молить нашего доброго Бога и сына Божьего Иисуса Христа, Блаженную Деву Марию и всех святых, чтобы революция повернула на восток, а поляков оставила в покое в их кафедральных соборах и часовнях, в их смиренной католической вере, которая подразумевает, что земная жизнь – это страдание и несправедливость и всего лишь дорога в жизнь вечную, где мы увидим окончательную справедливость и обретем счастье. А если это даже и не так, то с такой ложью жить легче, чем с революцией в ее стадном, самоубийственном и паническом движении по направлению к предполагаемому раю на земле.

Рассказывал о том, что мальчишкой, до самого совершеннолетия, а может быть и еще некоторое время, верил, что евреи виновны в страданиях Иисуса и что в тесто для своего хлеба без закваски они подмешивают кровь христианских младенцев, и что ему и в голову не приходило, что из-за этого он лично подвергается опасности, или что с ним лично может произойти что-то нехорошее по вине веселых и неунывающих людей, населявших Казимеж, или мистических раввинов и учеников ближайшей иешивы или еврейских нищих, которым его отец каждый день подавал милостыню и приучил его тоже так поступать. Вера в еврейскую вину была чем-то невинным и фольклорным. Вроде народных танцев и деревенских обычаев, от которых никому нет вреда, равно как и большой пользы, но с которыми легко ужиться.

Потом он вырос и обо всем этом забыл. О евреях думал ровно столько, сколько думали о них и другие люди его круга, состоятельные краковцы и университетские профессора. А это значит, что он о них думал мало или же не думал вовсе. До тех пор пока ему уже в зрелом возрасте, на пороге старости, не случилось на улице в Черновцах встретить красивую девушку, влюбиться в нее отчаянно, до потери рассудка, и посвататься, предложив в ответ на ее любовь перейти в иудейскую веру.

За те несколько дней, прежде чем ее семья отвергла его в качестве единоверца, согласившись при этом считать своим зятем, ему ни разу не пришел в голову логически напрашивавшийся вопрос: а должен ли теперь и он замешивать хлеб без закваски на крови невинных христианских младенцев и брать на себя вину за распятие бедного еврейского юноши из Иудеи? Или же, может быть, он станет первым среди евреев, кто не использует детскую кровь, замешивая тесто для мацы, и не виновен в страданиях Иисуса?

Такие мысли, говорил он, появились у него только тогда, когда Адольф Гитлер стал германским канцлером и когда начали появляться в основном невнятные и сомнительные сообщения о гонениях на евреев.

Люди таким сообщениям не верили.

Говорили, что все это пропаганда. Более рассудительные считали, что Гитлер преследует евреев, чтобы заручиться доверием толпы. То есть из тактических политических соображений. Когда все немцы окажутся на его стороне, а такой день уже близок, Гитлер поймет, что может иметь от евреев только пользу, и тогда преследования прекратятся. Это же говорили и в университете. И это говорили даже некоторые евреи, с которыми он был знаком.

Но профессор Мерошевски знал, что такого быть не может.

Гитлер никогда не остановится. Он знал это наверняка потому, что и мальчиком, и еще какое-то время верил, что евреи замешивают тесто для мацы на крови христианских младенцев и что они виновны в страданиях Иисуса Христа. Легкость, с которой он ребенком поверил в это, была той же, что и легкость, с которой воспринимались слухи о преследовании Гитлером немецких евреев. Он понял это благодаря математическому складу ума, когда увидел, насколько верны были его предположения. Да, все оказалось настолько очевидно, что немногие были в состоянии это заметить.

Вот так он рассказывал ей о своих мыслях в надежде, что и Катарина откроется ему. И таким образом они обменяются глубоко личными мыслями, опытом и воспоминаниями, подобно тому, как люди обмениваются поцелуями или прикасаются друг к другу.

Но Катарина лишь с пониманием слушала его и соглашалась с его выводами. О Гитлере и фашизме она думала то же, что и он. Жалела евреев и ужасалась гонениям на людей. Но о себе ничего не рассказывала.

Потом он доверил ей все свои страхи, а их было множество: он боялся высоты, Бога, укуса осы, холода, попасть в котел с кипящей водой, косоглазых людей, мужчин более сильных и при этом более глупых, чем он сам…

– Вы действительно боитесь Бога? Странно. У меня не создалось впечатление, что вы настолько верующий.

– Верить в Бога и бояться его – это не одно и то же.

– Об этом я не думала.

Она слушала его внимательно, задавала вопросы, комментировала его страхи, но о себе по-прежнему ничего не говорила.

Он спросил, чего боится она, но Катарина только улыбнулась, будто речь шла о шутке, и сказала, что о себе и о своих страхах ей сообщить нечего. Все, что связано с ней, совершенно неинтересно, ей самой говорить об этом скучно, и, кроме того, ей кажется, что она заснет прямо на ходу, если пустился сейчас рассказывать о том, чего боится. Этой ночью она плохо спала, хотя, в сущности, ей никогда не удавалось выспаться настолько, чтобы сказать хоть что-нибудь о своих страхах и не впасть в сонливость.

Томаш почувствовал себя униженным.

Если бы вчера не случилось всего, что случилось, если бы они не вернулись в отель поссорившимися, он бы рассердился и замолчал. Но теперь он знал, что сделать так не может. Это стало бы концом всего и привело бы к полному и окончательному молчанию. С Катариной он больше не обменялся бы ни словом. И после отъезда отсюда его месяцами, а может быть, и годами, а то и до самого конца жизни, если за это время с ним не произойдет ничего важного и значительного, мучило бы то, что он навсегда оборвал разговор по столь глупой причине.

Только из-за того, что ей хотелось спать. Значит, ему придется продолжить.

Но он больше не знал, о чем говорить.

Не мог вспомнить из своей жизни ничего, что было бы хоть сколько-то интересно и при этом не слишком интимно.

– Пожалуй, вы меня подловили, – сказал он.

– Чем? Вы так интересно рассказывали. Я что-то не так сказала?

– Нет, что вы, все в порядке. Но все, что я мог бы вам еще рассказать, настолько скучно, что вы действительно можете заснуть на ходу. Знаете, в конце концов, я просто обычный учитель. Притом учитель на пенсии!

– Прошу вас, продолжайте с того места, где остановились. Мне очень интересно.

– Нас, детей, было трое, – начал он о своей семье, не найдя никакой другой темы, – первым родился брат Тадеуш, после него я, а потом наша сестричка Агнесса. Она младше меня на пятнадцать лет. Папа думал, что наша мама больше не может зачать, куда он только ее не возил к врачам, даже в Берлин с ней ездил, потому что им хотелось иметь много детей. И они могли себе это позволить, потому что Мерошевские в то время были богаты, очень богаты. Но она не могла зачать. И через несколько лет, когда они уже перестали надеяться, на свет появилась Агнесса. Она потом училась живописи в Мюнхене и там влюбилась в одного русского, вышла за него замуж и бросила академию. Сейчас они живут в Америке, в Лос-Анджелесе. Он стал известным голливудским художником. У них девять детей. И у всех американские имена. Необычно, правда?

– Как их зовут?

– Не знаю… Про остальных не знаю.

– А вы с сестрой поддерживаете отношения?

– Обмениваемся поздравлениями на Рождество. Не более того. Представляете, она ничего не знает о Давиде.

– Как это – не знает?

– Так. У меня не получилось ей сообщить. Он родился весной. Когда я посылал рождественскую открытку, я просто-напросто об этом не вспомнил. А потом уже было как-то поздно. Не мог же я написать ей, что у меня трехлетний сын. Или что-нибудь в таком роде.

– А брат?

– Он был врачом, во Львове. Кардиологом.

– Его больше нет в живых?

– Умер два года назад. Его убила собственная профессия. Он был кардиологом и при этом ипохондриком. Плохая комбинация.

– Ужасно!

– Не так уж и ужасно. На самом деле даже смешно. Он боялся умереть от паралича сердца. По ночам просыпался в смертельном страхе: ему снилось, что у него остановилось сердце, а он этого не почувствовал. Однажды, ближе к вечеру, его нашли мертвым в его медицинском кабинете. Он сидел в кресле с открытыми глазами и выражением ужаса на лице. Как будто увидел привидение. Его левая рука судорожно сжимала запястье правой. Руки разнять не смогли, пришлось его так и похоронить. С пальцами, застывшими на вене. Он умер, считая себе пульс. Могу представить, как он был потрясен, когда пальцами почувствовал, что уже не жив. А может, был счастлив, что его давнее предчувствие сбылось. Он поставил правильный диагноз и оставался с пациентом до конца. Разве не смешно?

Венецианское укрепление почти полностью сохранилось. Странно, что его не было видно из отеля, притом что отсюда, с площадки перед входом, отель оказался виден прекрасно.

По внутренней лестнице они поднялись до самого верха, на площадку, по форме напоминавшую звезду Давида, в пяти концах ее лучей были бойницы, а в шестом лежал отполированный прямоугольный камень. Похоже, что артиллеристы пользовались им как скамьей для отдыха.

Отсюда было видно все: каждая часть того мира, где в последние дни находился профессор Томаш Мерошевски, все, что ему было важно, а также то, что пока только могло стать важным. Он был взволнован, словно оказался на тайном торжестве, куда был позван по ошибке.

Перед ним простиралось море. До самого горизонта. Море, которое он не смог бы вместить в свои объятия. Он развел в стороны руки и, надеясь все-таки его обнять, стал отступать назад. Отошел до самой каменной скамьи, но море все еще было шире.

– Невероятно! – сказал он и заулыбался. В его объятия могла поместиться только Катарина.

Над морским горизонтом угадывалась суша. Или это не суша?

Тонкая, светло-синяя полоска другого берега.

Может быть, это Венеция, подумал он, но не решился спросить. Не хотел разочароваться, если Катарина скажет, что не Венеция, а что-то еще. Например, остров, о котором он никогда не слышал. Или полоска тумана, похожая на берег.

– А это Риека, – показала она рукой на видневшийся вдалеке город, – а там Кралевица и Нови Винодолски, а вон там, ниже, то, что лучше всего видно, это Цриквеница. И не узнать, если смотреть отсюда, с высоты, когда она видна целиком. Выглядит совсем как городок в Тоскане. Вам так не кажется?

Действительно, Цриквеница была совсем не такой, какой он увидел ее на днях: клаустрофобичной, темной и какой-то влажной, с безлюдной набережной и беспомощным стариком, который мелкими шажками пробирался с одного конца города на другой, пытаясь вспомнить, в каком месте он находится, в какой стороне его дом, кто его там ждет и как, вообще-то, его зовут. А потом откуда-то прибежала полная молодая женщина в черном, с загорелыми руками, к которым прилипла рыбья чешуя, и в испачканном кухонном фартуке, подхватила его под руку и повела в сторону, все время громко приговаривая: «Барба Фране, барба Фране!» Профессор не знал, что означают эти слова, возможно, это даже было одно слово, и шмыгнул в аптеку, где познакомился со странным аптекарем, который от всего сердца принялся ему помогать, с этим морфинистом Буддой Гаутамой.

Сейчас все выглядело иначе: далекая, стройная, освещенная солнцем колокольня, башня с часами, красные крыши под соснами, за которыми, как можно предположить, скрывается площадь. Видна лишь западная часть набережной с несколькими пальмами, крупными, развесистыми, напоминающими отсюда, с этого места, исландские геймеры зеленого цвета.

– Что значит на сербскохорватском барбафране? – спросил он.

Катарина не знала.

– Спросим у Илии, – сказала она, – он знает все, даже самые странные слова. Это его язык, его родное село.

Он повернулся в сторону отеля.

Все было видно как на ладони. Даже то место, где они монтировали радиоантенну. Им тогда пришлось убрать два здоровенных камня. Илия откатил их в сторону. Сейчас были видны и эти камни, и два земляных пятна там, где они лежали на посыпанном галькой дворе. Земля здесь была красной, будто она пропитана кровью.

Но в этой красной земле не было ничего трагичного или мученического.

Это была кровь живых. Они для чистого развлечения или из каких-то художественных, авангардистских побуждений окрашивали ею землю в красный цвет, чтобы она отличалась от черной земли, в которой будут похоронены все остальные европейцы.

Из Немецкого дома появилась фигура.

Маленькая, как муравей. Вертикально передвигающийся человеческий муравей, но все-таки муравей, думать о жизни которого нет смысла, потому что у муравья нет судьбы. Он слишком мелкий, чтобы она у него была.

Томаш попытался узнать эту стоящую перед отелем фигуру, но до нее было слишком далеко.

Потом появилась еще одна, выглядела она странно, казалось, что этот муравей толкает перед собой хлебную крошку. Он вгляделся и понял, что это они, двое – Ружа везет Давида в его кресле.

Подвезла к столу, закрепила колеса кресла и смахнула с уголка его губ крошку.

Илия поставил на стол два стакана и кувшин с лимонадом.

Достал из кармана металлическую фляжку с лозовачей.

Мальчик еще некоторое время был счастлив. А потом ему стало скучно. Он чувствовал себя важным и взрослым из-за того, что Илия позвал его выпить. Причем его одного, хотя с паном Хенриком, который сейчас сидит за столом в своей комнате и переводит с французского средневековую трубадурскую поэзию (именно так он сказал, и запомнить такое было нелегко), можно было бы поговорить на многие разные темы, потому что пан Хенрик, как и Илия, объехал всю Европу, знаком с разными важными людьми, а еще потому, что пан Хенрик, как и Илия, жалел, что никогда не был в Америке.

Но Илия хотел рассказать свою жизнь одному только ему, Давиду. Он так и сказал.

– Это важно, – сказал он, – очень, очень важно вовремя рассказать кому-то, где ты жил, о чем думал, что происходило в твоей жизни, кого ты потерял, с кем познакомился. Если это не удастся, все пойдет прахом. Человек все забывает, а в конце концов и умирает. Нерассказанным.

Он продолжил рассказ с того места, где остановился в прошлый раз, когда упал с черешни и ему в спину вонзились грабли.

Он рассказывал все по порядку и старался не пропустить ни одного важного события, ничего из того, что запомнил.

Давид слушал внимательно, но эта история не казалась ему интересной. Жизни взрослых похожи друг на друга. Они вспоминают одни и те же вещи и забывают все, чем отличались друг от друга.

Он смотрел на руки Илии, на пальцы, которые незаметно для него самого играли кромкой скатерти, скручивали ее трубочкой, как будто скатерть – это блин.

Сейчас поднесет ко рту и откусит.

А потом эти пальцы брали кувшин с лимонадом, доливали его в один, потом в другой стакан и снова возвращались к игре.

Ничего интересного в рассказе Илии больше не было. Когда Илия заметил, что мальчик его не слушает, он принялся выдумывать. Детали его биографии становились все более фантастическими, происходили разные чудеса, он парил между жизнью и смертью, его спасали добрые волшебницы и драконы, он совершал путешествие вокруг света, спускался с Тибета и забирался на чердак дедова дома, но все было напрасно. То время, когда он мог рассказать мальчику историю своей жизни, куда-то улетучилось. Теперь ничего не получалось.

Когда он замолчал на полуслове, Давид этого даже не заметил.

А может, притворился, что не заметил.

– Почему ты не хочешь их поискать? – вдруг спросил он.

– А зачем? Сами вернутся. Ты беспокоишься? – удивился Илия.

– Нет. А ты не беспокоишься?

Илия удивленно посмотрел на него, но ничего не ответил. Правда, настроение у него испортилось, и теперь он выглядел грустным.

Давид не понял отчего: оттого ли, что он не захотел слушать, что было после того, как Илия упал с черешни, или настроение у него испортилось, и он теперь выглядел грустным из-за того, что и на самом деле забеспокоился?

Это был их последний вечер в отеле «Орион».

Во время ужина, в паузе перед десертом, профессор Томаш Мерошевски объявил, что завтра они уезжают и уже сегодня вечером должны упаковать вещи. С носильщиками, которые донесут их багаж до Цриквеницы, сказал он, проблем не будет, об этом он уже договорился с доном Антуном. Дон Антун пришлет своих людей к Немецкому дому пораньше, еще до рассвета, чтобы те успели вернуться назад к началу утренней мессы.

Пан Хенрик настолько удивился, что очки чуть не свалились у него с носа в компот.

Ружа глянула на него так, будто произошло что-то страшное, и ей бы хотелось, чтобы он объяснил, что именно.

Профессор делал вид, что ничего этого не замечает. Он принял такое решение неожиданно и стремительно, как и в прошлый раз, в тот вторник, когда сообщил им об отъезде на юг.

Ел он с большим аппетитом, похрустывая, причмокивая и явно ожидая, что Давид его о чем-нибудь спросит.

Но Давид молчал, будто ему все ясно. Или же будто принимает участие в каком-то заговоре и хранит доверенную ему тайну.

Сразу после ужина приступили к сборам.

В них участвовали все, включая хозяйку отеля и ее мужа.

Хотя очень быстро, меньше чем через полчаса, все вещи, с которыми они приехали, были уложены в сундуки, суета продолжалась до глубокой ночи, потому что никто не хотел остановиться первым и заявить, что все готово и что теперь конец, так что беготня вверх-вниз по ступенькам продолжалась, они сталкивались в коридорах и комнатах, заглядывали под кровати и за шкафы, чтобы случайно не забыть никакую мелочь.

В конце концов от их пребывания не осталось и следа, будто они здесь никогда не появлялись.

Муж хозяйки вместе с официантами сложили и упаковали в два деревянных сундука разобранную антенну и радиоаппарат, а затем до верха насыпали в них стружки, закрыли крышками и забили по восемь гвоздей в каждую. Как забивают в гроб.

– Готово дело! – сказал Илия и стряхнул с брюк стружки.

Потом потер ладони как после хорошо сделанной работы.

После чего смогли остановиться и все остальные. Это был конец.

Никто не спросил профессора Томаша Мерошевского, что заставило его принять такое молниеносное решение. И что произошло в венецианской башне.

Еще до рассвета, в кромешной темноте, в четверг, 9 июля 1938 года, колонна с носилками, в которых находился Караджоз, еще раз прошла через Мирила, теперь уже под гору, по направлению к Цриквенице.

Караджоз и его свита отбыли так же стремительно, как и появились – без предупреждения, неожиданно.

Видели их только те, кто рано проснулся, или те, из чьих домов дон Антун среди ночи позвал мужчин заработать – донести до Цриквеницы сундуки. Остальные лишь утром перед мессой узнали, что Караджоз уехал, и могли только сожалеть, что поздно встают и своей ленью огорчают нашего доброго Бога, а еще больше – самих себя, потому что теперь им придется молча слушать других вместо того, чтобы самим рассказывать, как они провожали Караджоза и что при этом видели и чувствовали и что все это должно означать. А вряд ли есть большее наказание, чем молчание в то время, когда говорят другие, и жизнь, проходящая в выслушивании одной и той же истории, в которой сам ничего прибавить не можешь.

Кто-то, впрочем, может и приврать, что в то утро не спал и видел Караджоза под белым покрывалом, но любая такая ложь будет быстро и легко разоблачена, потому как ни один человек о важных делах и явлениях не может наврать так правдоподобно, что село его не разоблачит. А в истории Мирил – о которой, правда, не написаны книги, но это не значит, что истории у них нет, – не было более заметного и важного события, чем приезд и отъезд Караджоза.

Перед приходским домом колонну ждал дон Антун Масатович.

Он, быстро и, кажется, не сказав ни слова, обменялся рукопожатием с профессором Мерошевским, а потом взглядом проводил колонну, крестя ей вслед воздух, как епископ, благословляющий церковную профессию или уходящую в бой воинскую часть.

С Караджозом он не попрощался и не заглянул под покрывало в его носилки.

Потом быстро удалился в свои покои подготовиться к тому, что ждет его на утренней мессе.

В душу к нему заглянуть никто не может, но даже будь такая возможность, делать такое не следовало бы, однако нельзя не сказать, что дон Антун был, несомненно, доволен тем, как все закончилось. Никогда и ни с кем из жителей села он не будет потом говорить о своей роли в тех событиях. На все вопросы, которые, разумеется, последуют, будет отвечать лишь улыбками и молчанием. Или отмахиваться рукой, словно разгоняя злых духов и назойливых летних мух, но будет видно, как он гордится собой и как рад, что люди считают, что благодаря ему и с Божьей помощью удалось избежать большого зла.

Когда осенью 1939 года разразилась следующая большая война, кто-то сказал: «Хорошо, что Караджоз у нас не остался». Чьи это слова – неизвестно, многие их присваивали или приписывали кому-нибудь из своих родных и близких; также неизвестно доподлинно, что они должны были означать и какие великие беды свалились бы на мир, ну или только на Мирила, если бы Караджоз не исчез столь быстро.

Так оно было и так продолжалось, пока продолжалась война и пока не установилась новая народная власть. Люди при любых бедах и поворотах судьбы – и когда в войну стояли холода и был голод, и когда они получали вести о мириловцах, погибших в партизанской, итальянской и усташеской военной форме, – подчеркивали то счастливое обстоятельство, что Караджоз вовремя уехал. Времена были страшными, а какими бы они были, останься он в Мирилах!

Дон Антун эти россказни не поддерживал, но и не выступал против них.

Лишь усмехался, будто один он знает правду. Такая поза богохульна, но тем не менее характерна для священников, по ней их легко узнать. А дон Антун от своих собратьев ничем не отличался.

Кроме того, люди его иногда спрашивали, не Нечестивый ли в июне 1938 года посетил Мирила.

Последний раз этот вопрос задал ему поздним летом 1949 года Иван Мицулинич, партизан с первых дней войны, который потерял ногу в боях на Сутьеске, но и ему, также как и всем до него, дон Антун не ответил. Хотя сделал вид, что знает то, что другим неизвестно.

Когда в следующем, 1950 году епископ перевел его в Сушак, а вскоре после этого, то ли из-за ослушания, то ли по какой иной причине, которую никто не знал, послал обратно в родную Боснию, занавес этой истории закрылся и за верным слугой Божьим доном Антуном Масатовичем. О нем больше ничего не известно, он исчез, а вместе с ним исчез и дневник, который он, по свидетельству тех, кто помогал и прислуживал в приходском доме, вел ежедневно, часами в поте лица своего подробно описывая события прошедшего дня.

Хотя хозяйка отеля и ее муж не собирались провожать профессора Томаша Мерошевского и Давида, а сказали, что дойдут с ними только до последних домов Мирил, они их проводили до самой той глубокой трещины на шоссе, из-за которой те неделю назад не смогли проехать в Мирила на автомобиле. Здесь они долго расставались, и в их расставании чувствовалось, что большинство из того, что они должны были сказать друг другу, осталось несказанным, и что они не знали друг о друге почти ничего, что надо было бы знать. Они не успели даже толком познакомиться, а не то что подружиться.

Ружа разразилась плачем, который был громче, чем было бы прилично, и который она никак не могла остановить. От этого все оцепенели и немного испугались.

Некоторое время они стояли над трещиной, не зная, что делать, крестьяне понемногу, шаг за шагом, отступали в сторону, хотя, что бы ни случилось, они и не подумали бы уйти или убежать и ждали бы, когда им заплатят за работу.

Ружины рыдания разносились далеко.

Эта иностранка, сумасшедшая и безутешная, пугала людей, она была совсем не такой, как их жены.

А потом Караджоз взял ее за руку и держал, пока она не успокоилась. Каждый раз, когда она всхлипывала, ее грудь сотрясалась.

Профессор расплатился с носильщиками, и они, бессмысленно покивав ему головами, медленно пошли каждый своей дорогой. Одни в сторону Цриквеницы, а другие назад, в Мирила.

Теперь они остались одни.

Профессор еще раз пожал руку Илии. Посмотрел на Катарину, не зная, как поступить, а потом просто кивнул ей головой, как кивали ему носильщики.

Муж и жена еще некоторое время смотрели вслед черному «мерседесу», который спускался вниз в сторону Цриквеницы и потом, вместе с нагруженной сундуками «татрой», превратился в облако пыли, из которого он уже никогда не появится перед их глазами.

В этом облаке и конец рассказа.

Их мнения относительно причин, по которым профессор решил вот так, ни с того ни с сего прервать отдых, который должен был продлиться до самого конца чемпионата мира по футболу во Франции, различались. Каждый думал свое. И у него, и у нее в головах были законченные и логичные истории, которые они будут помнить благодушно, без всякой горечи и с которыми будут жить до самой смерти. Но об этом они никогда не будут говорить, потому что существует то, о чем мужчина и женщина, как бы близки они ни были, разговаривать не могут, а еще существует и то, что не может быть рассказано ни в одном рассказе. Пока о нем молчат – оно правда. И становится ложью, стоит только его выразить словами и произнести.

Катарина и Илия держали отель «Орион» открытым для постояльцев вплоть до апреля 1941 года; потом, когда после нападения Германии на Югославию местные жители поразбивали им все окна, ненадолго его закрыли. Снова открыли через несколько месяцев, когда итальянцы заняли Мирила и расположились неподалеку от венецианской башни. В то время в Немецком доме останавливались самые разные люди: нацистские офицеры, авантюристы и контрабандисты, целые еврейские семьи, которым чудом удалось сбежать из Загреба, Вараждина или Карловца и спастись, добравшись до итальянской оккупационной зоны.

Катарина всех их встречала и провожала, отдавая себе отчет в ненадежности положения, в котором они оказались и которое, она это понимала, долго не продлится, и тогда им придется взять две давно упакованные дорожные сумки и положиться на удачу.

С падением Италии осенью 1943 года немка и ее муж исчезли.

Отель «Орион» для каких-то своих секретных дел заняли немецкие военные.

О бывших хозяевах говорили, что они добрались до Бразилии и живут в городе Белу-Оризонти. Точно неизвестно, правда ли это, или стало правдой из-за красивого названия города. Партизаны после мощного наступления, а затем продвижения в сторону Риеки и Триеста первым делом сожгли Немецкий дом. Сделали это мириловские парни, а почему – они сами не знают. Причины, разумеется, нужно искать скорее в местном суеверии, чем в мести.

Немка и ее муж никогда никому не причинили никакого зла. (Семьдесят лет спустя все еще прочно стоят остатки стен Немецкого дома. Увидевший их в первый раз может подумать, что это строение на много столетий старше венецианской башни. Заросшие терновником и ежевикой, полные змей, с огромной каменицей для оливкового масла, которая, все еще целая, лежит на том месте, куда ее положили до того, как начали строить дом, эти развалины остаются загадкой для нынешних жителей Мирил. Им известно лишь то, что называются они Немецким домом. Остальное и остальных больше никто не помнит.)

Неизвестно, действительно ли профессор Томаш Мерошевски, в страхе перед наступлением тяжелых времен и перед собственной немощью и старостью, поместил Давида в санаторий в Кралеве, как он и собирался сделать, и что в значительной степени было истинным смыслом их поездки, или же тогда, глядя на мир с высоты, решил иначе и повез мальчика домой, в Краков.

Когда облако пыли рассеялось, ничего больше не было.

Из записи в актовых книгах умерших можно узнать, что преподаватель французского и латинского языков Хенрик Миллер умер в 1941 году в Кракове, где и похоронен в соответствии с общепринятым посмертным ритуалом католической церкви, на основе чего с большой долей уверенности можно сказать, что его смерть была естественной и, видимо, такой же, какой была бы и в мирное время.

Никого из оставшихся троих ни в одной из доступных книг умерших найти не удалось. Таким образом, они считаются пропавшими. Если вообще когда-нибудь жили.

На кладбище в Кралеве, где во время войны и некоторое время после нее хоронили умерших пациентов детского санатория, в котором, возможно, был оставлен Давид, могилы с именем мальчика нет.

Принимая во внимание, что его болезнь уже летом 1938 года значительно прогрессировала, что от нее не было никаких лекарств и что не зафиксировано ни одного случая чудесного самоисцеления, почти наверняка можно утверждать, что об окончании Второй мировой войны Давид Мерошевски так и не узнал.

Но, вероятно, узнал, что такое любовь. От ее начала и до логического завершения.

Могила

Знаешь, почему людей никогда не хоронят в долине? Настоящее кладбище всегда на холме, над городом, и когда поднимаешься наверх, чтобы в открывающемся оттуда просторе дать отдохнуть взгляду, или же, переходя от могилы к могиле, листаешь альбом с фотографиями подземных жителей, пробираясь через густую траву, то встречаешь иногда незнакомца, и когда он начинает расспрашивать о жизненном пути кого-нибудь из умерших, ты можешь и рассказать, и пальцем показать ему этот путь с улицы на улицу, через весь город, от магазина до пивной, а потом и до могилы. Поднимешься так на Алифаковец, наткнешься на какого-нибудь, предположим, итальянца, который слышал о том, как жил, допустим, покойный Расим, тут ты ему и расскажешь, что Расим родился в Ковачах, покажешь, где это, и человеку уже понятно, а школу он закончил вон там, у того моста, и покажешь ему Дрвению, и когда ему было семнадцать, он влюбился в красавицу Мару, которая жила в Бьелаве, и Бьелаве виден с Алифаковца, но отец ему не позволил на ней жениться, поэтому он сбежал из дому, среди ночи ворвался в дом Мары, три месяца они скрывались где-то на Илидже, а Илиджа – это вон там, еле видно в тумане, но все-таки рассмотреть можно, отец его разыскал и просил вернуться в Ковачи, Расим ответил, что без Мары не вернется, старик увидел, что дело действительно серьезное, привез Расима и Мару в Ковачи, только она не должна была ни на миг покидать дома, и никто из соседей знать не знал о том, что она здесь, а по ночам Расим водил ее, чтобы дать ее душе немного простора, на крутой скалистый обрыв над казармами Яйца, и оттуда она, когда глаза привыкали к темноте, видела Бьелаве, а может быть, ей только казалось, что она его видит, и тогда она плакала, и продолжалось все это целый год, пока отец не выстроил молодым дом на Бистрике, вон он, Бистрик, там, видишь, где пивоваренный завод, мечеть и городская комендатура, Расим и Мара поселились в новом доме, был назначен день свадьбы, и вот, когда все уже думали, что теперь они своей жизнью докажут, как крепка их любовь, Мара умерла, похоронили ее над Широкачей, вон она там, Широкача, могила ее немного в стороне от всех остальных, потому что никто толком не знает, осталась ли Мара Марой или стала, например, Мейремой, Расима об этом спросить не сумели, потому что он от горя просто голову потерял, ни о чем говорить не хотел, всех, от Ковачей до Широкачи, считал виновными в смерти Мары, дом продал и переселился подальше, на Врбаню, вон, смотри, где Врбаня, там у его дяди пекарня, по ночам он пек хлеб, а днем тосковал, люди даже говорили, что старику Эдхему не нужно солить тесто, хватает Расимовых слез, а когда началась вторая война, Расим явился в главный штаб усташей, это там, вниз по Миляцке, над Скендерией, видишь, там, где два тополя, и попросился в усташи, ему сразу дали чин, он расхаживал по городу, а у самого глаза красные, все его страсть как боялись, правда, никакого зла он вроде бы никому не сделал, а когда в город вошли партизаны, Расима тут же посадили в подвал Ландесбанка, это вон там, и хотели расстрелять, но тут как из-под земли возник Соломон Финци, торговец из Бьелаве, который три дня убеждал разных комиссаров, что этот усташ Расим спас жизнь целым пяти еврейским семьям и перевел их в Мостар, а потом еще дальше, к итальянцам, в конце концов старику Финци поверили и осудили Расима только на три месяца, просто для порядка, отсидел он вон там, в глубине той рощи над Скендерией, а когда снова появился в городе, то все продолжалось по-старому, днем тоскует, ночью солит тесто, а потом однажды нашли его головой в кадке, мертвый, пролежал так всю ночь, в тесте остался отпечаток его лица, и тут его вернули в дом отца в Ковачах и похоронили вот здесь, под этой травой, на которой ты стоишь. С этого места можно увидеть всю его жизнь и пройти по ней. В долинах хоронят только воров, детей и тех, кому было что скрывать. В долине от жизни не остается больше ничего, потому что из долины ничего не видно.

Однажды, когда я закапывал Салема Бичакчию, того самого, которого снайпер подстрелил прямо у него во дворе, пришел сюда какой-то американский журналист, он, мол, слышал обо мне, что я долго жил в Калифорнии, повидал мир, знаю язык и людей, а сейчас вот снова работаю могильщиком, и он, видимо, решил, что я, может, смогу рассказать ему, что тут происходило с людьми, в Сараеве. Вот копаю я так, а он стоит и расспрашивает, говорит, что ему интересно все, а я тогда его спрашиваю: все о живых или все о мертвых, он отвечает: и о тех, и о других, а я ему говорю, что о живых и о мертвых нельзя говорить вместе, потому что жизнь мертвых уже за ними, а живые еще не знают, что их ждет и чем они могут испортить или принизить то, что они уже прожили, живым тяжелее, говорю я, потому что кто знает, где окажется их могила, на холме или в долине, и запомнит ли кто, какими, понурыми или бодрыми, шагали они по белу свету. Американец спросил меня, что такое белый свет, я посмотрел на него, не знаю, действительно не знаю, каким английским словом это передать, засмеялся и сказал: понимаешь, журналист, это что-то вроде all over the world. Для кого-то all over the world – это от Башчар-шии до Марииндвора, а для кого-то – весь земной шар. А счастливым или несчастливым может быть как один, так и другой. Покивал он головой, а я вижу – он не только не понимает, о чем я говорю, но это его вообще не интересует, ну а мне все равно, я рад, если есть с кем поболтать, пока копаешь. Он спросил меня, не жалко ли мне, после того как я три раза обогнул земной шар, оказаться в окруженном Сараеве, а я ему говорю, что моя жизнь еще не кончилась, просто я здесь родился, и не дай мне Бог голову сложить где-то, где никто обо мне и не вспомнит и где я ни для кого ничего не буду значить, да, кроме того, и кладбища в других странах, а особенно в Америке, не такие, как сараевские, покойники лежат рядами, как солдаты в строю, все под одинаковыми камнями, как будто и их души отштампованы на станке. Американец опять головой покивал, я ему сказал, что пусть не обижается, если я о его родине как-нибудь обидно выразился, а он, вот уж дурак, в ответ на это спрашивает меня, готов ли я в данный момент к смерти. Мне известны, сказал я ему, сотни и сотни способов остаться живым, и все они для меня в равной степени хороши, и каждый означает добро и радость, никто так не счастлив, как я, когда мне удается увернуться от снаряда и потом еще копать эти ямы своим покойникам на самом лучшем месте, с самым прекрасным видом, и знать, что все они, как и я, прославляли жизнь, и смерть пришла к ним таким же манером, как неожиданно шар стукается о бортик рядом с лузой, в которую ты только что легко уложил подряд несколько штук, мог бы и этот, да вот почему-то не вышло. Жизнь ценна только тогда, когда ты понимаешь, что она у тебя есть, смерть же застает тебя врасплох, и ты уже не знаешь, жил ли, стоил ли чего-либо в своих глазах и в глазах окружающих, а жена и дети оплакивают тебя, потому что думают, что годы твои потрачены зря и теперь ты умираешь, не пикнув, как курица под ударом топора. Американец спросил, верно ли, что лица людей как-то изменились, я ему ответил, что точно не знаю, но сам я это тоже замечал, они стали какими-то более красивыми и торжественными, а он тогда спросил, почему же они убивают друг друга, если стали такими торжественными. Я тут сообразил, что ему не хватает темы для статьи, что он не может ее написать, потому что уже заранее придумал, как будет ее писать. Я ему сказал, чтобы он перестал смотреть на лица людей, если не понимает их, пусть лучше посмотрит на вещи, так же как я, когда приехал в Америку, рассматривал неоновые рекламы и старался понять, что это за страна. Я вытащил из кармана сигареты, вот, посмотри сюда, сказал я ему, это вот сигареты, которые производятся в Сараеве, а знаешь ли ты, почему пачка совершенно белая, он замотал головой, а белая она потому, что теперь негде печатать надписи. И ты теперь из этого сделаешь вывод, какие мы бедные и несчастные, что у нас даже на сигаретах ничего не написано, но вывод этот основан только на том, что ты не умеешь смотреть. Тут я начал разворачивать пачку, чтобы он увидел, что внутри она не белая, что она может быть сделана из бумаги, предназначенной для упаковки детского мыла или из старой киноафиши, или из плаката, рекламирующего обувь. Мне и самому хотелось узнать, что там внутри, я всегда смотрел и изумлялся, а американцу тоже интересно, хотя он никак не мог взять в толк, что это я делаю. Распотрошил я пачку и прямо остолбенел. Оказалось, что для упаковки «Мальборо», тех самых, старых «Мальборо» сараевской табачной фабрики, использована обратная сторона бумаги для «Мальборо». Американец обалдел, я выругался, ума не приложу, как ему теперь все это объяснить. Что бы я ему ни сказал, он подумает только то, что он в состоянии подумать, то есть что мы дурацкий народ, который использует оборотную сторону бумаги для упаковки сигарет, а потом вытряхивает сигареты из пачки, чтобы узнать, что это за сигареты. И он подумает, что точно так же, как мы по-дурацки пакуем сигареты, все остальное мы тоже делаем по-дурацки – по-дурацки говорим, думаем, поступаем.

Пожалел я о том, что объяснял американцу, лучше бы мне было сказать ему, что мы несчастный, безоружный народ, который расстреливают звери-четники, и что от всех наших бед мы просто потеряли рассудок. Он бы так это и написал, а я не выглядел бы идиотом ни перед ним, ни перед самим собой.

В Америке люди на лифтах спускаются в могилы, поэтому у них все так и есть, как есть. Если бы четники напали на Питсбург или на какой-нибудь другой город, американцы бы просто спустились все вместе в лифтах под землю. И не узнали бы, что за беда на них свалилась и что происходит наверху. Если смотреть на все эти десятиметровые рекламы, то никогда не поймешь, что собой представляют и что не представляют сараевские «Мальборо». И не поймешь, что за мука свела покойного Расима в могилу, и почему он спасал евреев, и почему Соломон Финци потом спас его, и почему он умер, уткнувшись лицом в тесто, в пекарне покойного Эдхема на Врбане, которую видно с любого кладбища, откуда ни посмотришь.

Географ

Каждое утро, явившись на свое рабочее место снайпер, который держит на мушке улицу Короля Твртко, видит старика в черном костюме, с галстуком цвета запекшейся крови, ведущего на поводке маленького черного песика, и каждое утро вновь и вновь думает, что ему бы не хотелось, чтобы в этот день его первой жертвой стал именно этот старик. А после нескольких первых выстрелов вспоминает его и говорит себе, что убьет старика, когда тот будет возвращаться. Так проходят дни, месяцы и годы, сменяются снайперы, и никому из них не хочется стрелять в старика, который солнечным утром выводит на прогулку песика, и каждый откладывает убийство на момент его возвращения, но он никогда не возвращается домой по улице Короля Твртко.

Преподаватель географии на пенсии Павел Соколовски (в школе известный под прозвищем Post Scriptum) уже сорок лет в одно и то же время выходит на прогулку и всегда возвращается другим путем. Все эти годы рядом с ним маленький черный песик. Бывшие школьники, которые уже и сами стали пенсионерами, утверждают, что песику столько же лет, сколько и его хозяину, а те из них, кто отличается здравомыслием, удивляются тому, как это Павлу Соколовскому удается среди племени кудлатых, хвостатых, пятнистых дворняжек всегда найти себе в качестве товарища для прогулок маленького черного песика.

На стене своей комнаты преподаватель географии Павел Соколовски держит две карты мира, купленные им еще в 1934 году в книжном магазине «Мулабдич и сыновья». Во времена, когда менялись государственные границы, исчезали, поглощенные пламенем, старые страны и рождались новые, преподаватель вносил черной и красной тушью изменения на одной карте, не трогая другой. Она по-прежнему оставалась картиной мира в дни его молодости, в те дни, когда он в Вене перед профессорским корпусом и студентами защитил диссертацию о границах Римской империи. В 1943 году Павел Соколовски обвел жирной черной рамкой написанное на карте слово «Варшава», а в 1945 году слово «Дрезден». Они могут выстроить новые города, говорил он тогда, но этим городам придется дать другие имена. Неуместное имя может лишить покоя мертвых, покоящихся под пеплом Помпеи.

На картах преподавателя Павла Соколовского Босния была размером не больше ногтя на мизинце. Весной 1992 года он, с лупой в руке, обвел тонким красным фломастером ее границы. Той же ночью во сне он встретился со святым Петром. Испуганно посмотрел на него, потом перевел смущенный взгляд на свою пижаму, но святой Петр махнул рукой и сказал, что время его пока не пришло и что ему, Павлу Соколовскому, доверено еще много важных земных дел, но сейчас ему предстоит незамедлительно познакомиться с одним господином. У этого господина была длинная борода и огромные белые одежды, которые тянулись за ним по земле. Его указательный палец был длинным и тонким, похожим на бамбук. За его спиной виднелась карта мира с континентами и сетью границ, напоминающих кровеносную систему человека. Старец указал на самую большую страну на карте и произнес какое-то странное, неизвестное Павлу Соколовскому имя. Он было попытался задать вопрос, но старец уже указывал ему на другую страну и произносил еще более удивительное слово, которого не было ни в одном из известных Павлу Соколовскому языков. Так он пальцем блуждал от страны к стране, повторяя незнакомые слова. Одни страны по форме напоминали песчинку, другие кристалл, третьи слезу. Такие государства никогда не могли существовать, подумал Павел Соколовски во сне. Последняя страна, по которой старец царапнул своим пальцем, имела знакомые очертания и называлась известным ему именем. Старец, уже утомившись, произнес его как вздох – Босния. В тот же момент к ним вернулся Святой Петр, развел в стороны руки и сказал, обращаясь к Павлу Соколовскому:

– Вот, это и есть твое важное земное дело!

Сны имеют свойство прерываться на самом интересном месте, за миг до того как спящему вот-вот откроется самое важное. Несколько следующих ночей Павел Соколовски ложился спать в свою постель одетым в отглаженный костюм и с галстуком цвета запекшейся крови. Но ни Святого Петра, ни старца он больше никогда не увидел.

Названия городов, которые исчезали с лица земли по всей Боснии, Павел Соколовски не мог обвести черной тушью, потому что на его картах они обозначены не были. Там стояло только одно имя – Сараево, но этот город был жив, пока преподаватель, несмотря на разрывы снарядов и бдительность снайперов, каждое утро выводил на прогулку своего маленького черного песика и всегда возвращался с ним домой по улице Кранчевича. «Вместе с королем Твртко бодро вступаю в новый день, – говорил он, – а с грустным поэтом иду назад, к своим тревогам».

Пришел и такой день, когда сгорели все географические карты, хранившиеся в архиве городской библиотеки. У Павла Соколовского перехватило дыхание, ему показалось, что, лязгнув, захлопнулся волчий капкан, простоявший в бездействии с 1934 года. Вместо галстука цвета запекшейся крови он повязал черный, взял тушь и старательно обвел жирной рамкой слово «Сараево». Лег в кровать, скрестил на груди руки, закрыл глаза и стал ждать. Так он, в конце концов, и уснул.

Разбудил его, уже следующим утром, маленький черный песик. Павел Соколовски удивленно посмотрел на него, потом встрепенулся, поднялся, подбежал к карте. Слово «Сараево» действительно было взято в посмертную рамку черного цвета. Он постоял немного, растерянно глядя на карту, прислушался к себе, не почувствует ли голода, и почувствовал его, попытался услышать стук собственного сердца и услышал его.

Павел Соколовски пожал плечами, пристегнул поводок к собачьему ошейнику, песик весело завилял хвостом, на улице рвались снаряды, снайпер вздрогнул, увидев его через оптический прицел, палец на спусковом крючке медленно пришел в движение, но преподаватель уже исчез за углом. Там, по другой стороне улицы, держась за руки, неспешно шли мужчина и женщина. Мужчина приветствовал Павла Соколовского, тот махнул ему рукой и проговорил в ответ: «Вот, идут дела потихоньку, по-стариковски». Женщина вопросительно посмотрела на мужчину и он с таким выражением лица, словно речь идет о чем-то очень важном, сказал:

– Это Post Scriptum.

Женщина удивленно подняла брови, но ничего не ответила.

Библиотека

Сначала слышишь свист над головой, потом проходит две-три напряженных секунды, и внизу, где-то в городе, раздается взрыв. Из окна место взрыва всегда хорошо видно. В первый момент там поднимается нечто похожее на высокий, стройный столб пыли, который тут же превращается в дым и пламя. Ждешь еще немного, чтобы узнать, о каком доме идет речь. Если пламя горит лениво и неспешно, значит это жилище кого-то победнее. Если оно вдруг всполохнет огромным синеватым шаром, то это наверняка недавно отремонтированная мансарда, обшитая лакированным деревом и синтетическими материалами. Если огонь горит долго и ровно, то это богатый дом солидного хозяина, набитый массивной старинной мебелью. Если пламя рванет в небо внезапно, дикое и разнузданное, как волосы Farrah Fawcett, и так же резко исчезнет, оставив ветру носить над городом лепестки пепла, можно быть уверенным, что сгорела чья-то домашняя библиотека. И постольку, поскольку за тринадцать месяцев бомбардировок ты видел над городом бесчисленное множество этих огромных беснующихся факелов, в голову приходит мысль, что этот город, Сараево, просто стоял на книгах. Конечно, это не так, но, прикасаясь пальцами к своим, еще не сгоревшим, книгам, думаешь именно об этом.

В любой личной библиотеке больше всего непрочитанных книг, таких, которые куплены из-за красивого переплета, имени автора или просто потому, что они привлекли своим запахом. В первые после покупки дни такую книгу часто берешь в руки, раскрываешь, прочитываешь две-три строчки и возвращаешь на место. Через некоторое время о ней забываешь или смотришь на нее издали с легким отвращением. Часто возникает желание отнести ее в ближайшую библиотеку, подарить кому-нибудь, избавиться от нее любым способом, но все не можешь придумать, как это сделать. И каждая такая книга становится странным подтверждением твоей привычки собирать ненужные вещи, которые в один «прекрасный» момент, исполненный огня и боли, превратятся в собрание воспоминаний. Все эти ненужные и непрочитанные книги будут висеть на тебе грузом до тех пор, пока с ними не распростишься. И когда внизу, в городе, веселящийся огонь будет глотать чьи-то точно такие же тома, ты будешь смотреть на него даже с своеобразным пониманием.

Книг, к которым не возвращаешься с детства, гораздо меньше. Они напоминают о том времени, когда ты еще не научился пропускать страницы и читать по диагонали. Это, должно быть, единственные в жизни книги, которые прочитаны по-настоящему. У всех хороших историй для детей обычно грустный конец, из которого нельзя усвоить ничего, кроме того, в грусти фикция гораздо важнее, чем действительность. В фильме Джона Хьюстона «Мертвые» есть место, где одна женщина плачет и не может объяснить, почему. Когда смотришь его, то кажется, что хорошо понимаешь, в чем дело, и тоже хочется плакать.

Меньше всего таких книг, про которые думаешь, что они всегда будут с тобой. Когда читаешь эти книги в первый раз, то всегда стараешься оттянуть конец. Позже они

начинают волновать и содержанием, и просто своим видом. Но с ними, как и со всеми другими, тоже приходится расставаться, с горечью осознавая, что в этом городе, да и вообще в этом мире, естественное для книги состояние – это огонь, дым и пепел. Может быть, позже кому-то покажется, что это звучит слишком патетично, но для тебя, особенно когда ты попадешь в другие города, где все еще существуют книжные магазины, навсегда останутся горькой истиной именно огненные волосы Farrah Fawcett. Лучше, красивее и основательнее, чем книги, горят только рукописи.

Одновременно с угасанием иллюзии о домашней библиотеке угасает и иллюзия о цивилизации книги. Уже самое имя книги, восходящее всего лишь к одному греческому корню, такому же обычному, как и все другие, но связанному с названием Священной книги, являлось подтверждение веры в эту цивилизацию. Однако когда книги одна за другой начинают безвозвратно исчезать в пламени, перестаешь верить в смысл их существования. Пожалуй, лучше всего в смысл истинного назначения книг проник тот сараевский писатель и библиофил, который прошлой зимой вместо того, чтобы топить печку дорогими дровами, грел руки над пламенем Достоевского, Толстого, Шекспира, Сервантеса… После всех огромных костров – разжигавшихся и по приказу, и спонтанно – сформировалась целая категория людей, которые постигнув горькую логику хода вещей, завтра будут хладнокровно смотреть на горящий Лувр без малейшего поползновения плеснуть в огонь хотя бы стакан воды. Нет смысла мешать огню поглощать то, мимо чего спокойно проходит человеческое равнодушие. Красота Парижа или Лондона не может служить алиби тем преступникам, из-за которых нет больше прежней Варшавы, Дрездена, Вуковара или Сараева. Но даже если эти города и существуют, люди, живущие в них, даже в годы самого прочного мира готовы к эвакуации и к тому, чтобы отречься от своих книг.

В мире, таком, какой он есть, всегда остается в силе одно основное правило, то самое, которое сформулировал Зуко Джумхур, имея в виду Боснию. И смысл его сводится к двум собранным в дорогу сумкам. Они должны вместить все твое имущество и все воспоминания. Остальное следует считать утраченным. Причину, смысл и оправдание искать бессмысленно. Они мешают, так же, как и воспоминания. И остается лишь аккуратно возвращать одолженные книги, стараться избавиться от подаренных, а еще лучше терять их, написанные же тобою рассылать тем друзьям, которые живут как можно дальше друг от друга, чтобы пламя не смогло поглотить эти книги разом, еще до того дня, когда Земля вернется к состоянию, в котором она пребывала несколько миллионов лет назад.

Невозможно ни переписать, ни запомнить все сожженные библиотеки города Сараева. Да и кому это нужно? Но самым жарким пламенем, самым ярким огнем и самым стойким ко времени прахом и пеплом останется сараевская университетская библиотека, прославленная Вечница, чьи книги полыхали целый день и целую ночь. Она загорелась после хорошо знакомого свиста и взрыва ровно год назад. Может быть, очередная годовщина придется именно на тот день, когда ты, читатель, прочитаешь об этом. Прикоснись с нежностью к своим книгам, погладь их страницы и вспомни о том, что и они всего лишь прах.

Станко Андрич

Энциклопедия ничтожного

Филология – это одно из самых космополитических слов, а самая волнующая из всех библиотек – библиотека филолога, в которой можно наткнуться на самые непонятные в мире книги, такие, например, как словари китайского, авестийского, финского, баскского языков. Деятельность, которой занимаются филологи, можно описать как создание четырехмерной карты языков. Поражает тот факт, что достаточно совсем ненамного переместиться в пространстве или во времени, как сталкиваешься с каким-нибудь неизвестным языком. Дело не только в том, что различным географическим точкам Земли принадлежат абсолютно разные языки, но и в том, что из любой точки можно воздвигнуть вертикаль Времени, которая тут же вводит дополнительное измерение разнообразия. Ощущение того, что стоит сделать малейшее движение, и ты оказываешься в сферах, относящихся к другим языкам, разумеется, более присуще носителям малых языков, таких, как, например, хорватский. Между тем носители как малых, так и больших языков с одинаковым основанием могут считать, что всем людям следовало бы говорить на одном языке и что факт имеющейся множественности языковой материи свидетельствует о каком-то беспорядке. И в самом деле, эта множественность языков внутренне чрезвычайно противоречива. В частности, считается, что каждый человек должен владеть по крайней мере двумя-тремя языками и что это совершенно нормально для более или менее серьезной культуры или чего-то в этом роде. На самом деле, нормально совсем другое нормально, во всяком случае в том смысле, в котором я употребляю это слово, нормально, когда каждый знает только один язык, иначе говоря, когда человек знает язык, потому что один язык совершенно достаточен для того, чтобы выразить на нем все что хочешь, а если это не удается на родном языке, то тем более не получится на чужом. Ведь разве нет в любом языке нужных слов для обозначения всех вещей, существующих в мире, и разве не достаточно и нормально, чтобы у каждой вещи было одно, а не бесчисленное множество имен? Мир один, так, значит, и язык тоже один. Множество языков бессмысленно и необъяснимо. Даже древние народы, для того чтобы как-то оправдать это, должны были ссылаться на чудо, то самое чудо, которое нашло свое выражение в рассказе о Вавилонской башне. С помощью этой истории они попытались прикрыть некоторое несовершенство в устройстве мира. До Вавилонской башни мир был един и язык был един. Могу себе представить довавилонскую лингвистику, в которой, например, не могло возникнуть идеи арбитрарности языкового знака. В частности, как известно, главный аргумент в пользу АЯЗ – это то, что конь по-французски называется cheval, а по-английски – horse.

Реконструкция довавилонской лингвистики показала бы, что языковые знаки первоначально были не арбитрарными и условными, а именно октроированными и единственно возможными. И вся наука занималась связями – тонкими, запутанными, но полностью детерминированными – между вещами и означающими их словами.

Ликантропия

Явление, суть которого состоит в том, что одно и то же существо с равными временными интервалами пребывает то человеком, то волком. Паскаль говорил: «Я лишь тогда восхищаюсь высшими проявлениями таких добродетелей, как отвага, когда они сопряжены с высшими проявлениями того, что добродетели противоположно». И далее: «Истинное величие не в том, чтобы достичь одной крайности, а в том, чтобы, одновременно касаясь обеих, заполнить все пространство между ними». Это можно понять как признание величия шизофреника. Изнуренный чрезмерностью роли существа, живущего духом, шизофреник проникается навязчивой потребностью хотя бы на некоторое время, хотя бы в ночные часы, превращаться в существо, живущее инстинктами.

В исландском эпосе «Хеймскрингла», в шестом разделе «Сага об Инглингах» говорится, что некогда воины Одина бросались в бой без кольчуг, разъяренные как бешеные псы, они кусались, рвали врага зубами и были сильны как медведи; они убивали людей, а огонь и меч не могли принести им вреда. Нечто подобное сообщал о древних славянах в своих «Ответах на вопросы» неизвестный византийский автор, называемый обычно Псевдо-Кесарием. Так, в частности, он писал, что склавины с удовольствием поедают женские груди, когда они полны молока, при этом грудных младенцев разбивают о камни, подобно мышам. Они живут в строптивости, своенравии, безначалии, сплошь и рядом убивая за совместной трапезой или в совместном путешествии своего предводителя или начальника; питаются лисами, дикими кошками и кабанами, перекликаются же волчьим воем.

Эти тревожащие душу слова сразу же вызвали у меня какое-то смутное воспоминание, неопределенное и, видимо, очень старое; постепенно я догадался, что оно связано с дешевыми книжечками комиксов, которые я в годы своего полного приключений детства проглатывал в огромных количествах. В одной из таких книжечек я прочитал жуткую и мрачную историю о племени викингов, решивших порвать с остальным миром и поселившихся в дремучем лесу; отказавшись от каких бы то ни было связей с остальным человечеством, замкнувшись в себе самом, в рамках своей роковой эндогамии, это племя с течением времени оказалось во власти непредвиденных отклонений, страшной психофизической метаморфозы: постепенно приобретая все более и более выраженные анатомические и психические признаки волков, эти люди, в сущности, преобразились в племя двуногих зверей, в племя волколаков, человековолков в рогатых шлемах викингов.

Нетрудно представить себе, с какой читательской радостью я обнаружил уже в настоящее время, сидя над раскрытым томом «Саги об Инглингах», что та давняя история, неожиданно воплощенная в картинках еженедельного журнала комиксов, основывалась на неопровержимых и прочных исторических истинах, древнейших истинах Мира.

С тех пор как я себя помню, волки постоянно и по-особому интересовали меня. Эти животные полны достоинства. Не исключено, что все мои нынешние симпатии, смешанные с не определенной, но сильной ностальгией, порождены как раз теми страхами, которые в свое время преследовали меня; ведь известно, что европейцы удивительно охотно пугают своих детей именно волками. И может быть, в мгновения самого пронзительного ужаса инстинктивно зарождается хитроумная мысль, что существует один-единственный путь к спасению: присоединиться к ним. Присоединиться к этим сыновьям Ночи, к этим страшным существам, которые, окружив тебя и сверкая во мраке горящими глазами, заставляют содрогаться от безумной мысли, что ты можешь уподобиться им. Разумеется, волки настолько недоверчивы, настолько проницательны, что нет даже надежды обмануть их: например, если бы ты, по сути своей оставаясь человеком, появился среди них с маской на лице и низким намерением затесаться в их сообщество, то для тебя это означало бы только одно – быть тут же растерзанным в клочья. Единственный способ завоевать их доверие – это полностью, без остатка, без малейшего сожаления, раз и навсегда отвергнуть то существо, каким ты был до сих пор. Тогда можно спокойно ожидать исхода: ты (как сам я об этом когда-то писал) становишься, в сущности, «тем испуганным диким зверем, которому его беззащитность дает право требовать для себя доброжелательности со стороны общества». И в то же время ты волк.

Кроме того, волки воплощают в себе ненависть к миру, ненависть преследуемого, что представляет собой низменное, но одновременно таящее в себе что-то привлекательное. К тому же они живут в лесах, им известно, что такое лунный свет и заснеженные поляны. Они дают тебе возможность сблизиться и сродниться с вонью и гнилью – их постоянными спутниками, с этими атрибутами смерти, которые ты, занимаясь своей литературой, можешь себе только вообразить.

Тем не менее ликантропия в истинном смысле этого слова никак тебе не дается, потому что в расколотом надвое сознании всегда так или иначе возникает и третий, как Дух Святой между Отцом и Сыном.

Октябрьская революция

Это важнейшее событие в истории XX века. Такое утверждение настолько очевидно, что здесь мы его приводим чисто догматически. Ни в чем другом наше столетие не проявило себя с такой полнотой, как в Октябрьской революции. Даже если бы она не имела столь большого значения, нас в нем так долго убеждали, пока мы сидели на школьной скамье, что в конечном счете она бы это значение приобрела. Слова, фильмы и пестрые плакаты заполонили реальность до такой степени, что просто отодвинули ее на второй план. Иллюзия победила материю. Нет смысла обвинять революцию в том, что ее значение преувеличено; она сама по своей сути и есть преувеличение: в тысячи раз с помощью иллюзии перерасти себя самое – в этом и состоит ее суть.

Революция и миф о ней просуществовали семьдесят лет. Таким образом, по своим временным рамкам она почти полностью совпадает с границами нашего столетия. С тех пор как она умерла, почти никто в нее больше не верит, но только теперь выясняется, насколько она была громадна. Настоящее чудовище. Ни с чем не соразмерный, по-вавилонски амбициозный проект. Разумеется, осужденный на неудачу, надо ли говорить об этом? Семьдесят лет спустя нас вернули в пункт отправления: с тем, правда, что из этого пункта уже никто никуда не отправляется. Как описать ту огромную пустоту, которая возникает после краха столь грандиозной авантюры, после такого поражения? Революция напоминает длительное, изматывающее блуждание по лабиринту, которое в конечном счете после всех усилий и ухищрений привело нас к началу пути. Или же утомительную экспедицию по пустыне, экспедицию, которую мы начинали полные молодых сил, оснащенные всеми необходимыми приборами и из которой нам все же пришлось вернуться, так никогда и не добравшись до фантастических миров по ту сторону горизонта. Разве можем мы, такие вялые и разочарованные, даже просто подумать о новой попытке? Разве нам остается что-то другое, кроме безропотной покорности судьбе?

Октябрьская революция похожа на цирковое представление с фейерверком, прожекторами, криками зверей и жертв, и вот этот цирк однажды пакует реквизит, снимается с места и уезжает, оставив после себя пустырь, на котором валяются консервные банки из-под корма для львов и белый носовой платок, испачканный то ли кровью, то ли губной помадой. Не будь Октябрьской революции, не было бы (я перечислю здесь только то, что в этот момент пришло в голову): прекрасных рассказов Исаака Бабеля, «Броненосца “Потемкин”», трагедии адмирала Колчака, величественного безумия барона Унгерна фон Штернберга, альбома рисунков Пратта «Corto Maltese в Сибири», столкновения черного и красного знамен в Кронштадте, «Доктора Живаго» Пастернака и одноименного фильма Дэвида Лина, сталинских лагерей, потрясающих разум и душу свидетельств выживших в них, квинтэссенции этих свидетельств в виде книги «Гробница Бориса Давидовича», жестокого убийства Льва Троцкого, воинственных и неуловимых троцкистских организаций по всему миру, бесчисленного множества собраний сочинений, которые представляют собой коммунистическую патрологию, марксистского молитвенника Мао, «Моей маленькой ленинианы» Венедикта Ерофеева, паломничеств европейских интеллектуалов в СССР, еврокоммунизма, хорватского легиона под Сталинградом, второй Югославии, хорватской политической эмиграции, которой мы обязаны несколькими прекрасными ностальгическими стихотворениями (возможно, одних только этих стихов достаточно, чтобы оправдать ее существование), берлинской стены, холодной войны, «1984» Оруэлла, горящего факела по имени Ян Палах, фильма “Imagining October” Дерека Джармена, перестройки, публичной прачечной под названием «Перестройка» и этой статьи нашей энциклопедии.

Анте Томич

Пока смерть не разлучит нас

Люция продавала газеты, а Борис уже шесть месяцев был без работы. В основном он сидел перед телевизором и смотрел по спутниковым каналам спортивные передачи, брился редко, начал читать книги по магии и парапсихологии и строил планы уехать куда-нибудь подальше. В зависимости от настроения Люция или ворчала на него, или с издевкой высмеивала его мечты. Правда, ворчала она все чаще. Тем не менее, если подвести общий итог, жизнь была не так уж плоха.

А потом вышло так, что как-то раз, придя за газетами в киоск, где торговала его жена, Борис увидел внутри сидящего рядом с ней молодого мужчину в форме. Они непринужденно болтали, и, как ему показалось, его появление застигло их врасплох. По какой-то необъяснимой причине ему стало стыдно, и он поспешил уйти.

– Это кто вчера был с тобой? – спросил он на следующий день деланно равнодушным тоном.

– О ком ты говоришь?

– О том типе в форме.

– А, этот? – сказала Люция невинным голосом. – Это Деян. Он живет в доме напротив.

– Вот зараза, – воскликнул Борис минут через десять, – всего неделя как купил батарейки для пульта.

И ты смотри, какая дрянь попалась, – вообще не реагирует.

– Ничего удивительного, если ты целыми днями торчишь перед телевизором, – сказала в ответ Люция.

День был сухим и жарким, из соседней квартиры пахло фаршированным перцем, в воздухе висела пыль от самосвалов, которые с раннего утра возили рыжую землю со стройки, находившейся неподалеку. Борис стоял без рубашки, прислонившись к балконным перилам, и смотрел, как жена идет через стоянку, приближаясь к дому. Он наблюдал за ней до тех пор, пока она не подошла к подъезду, потом вернулся в комнату и надел рубашку с короткими рукавами. Обулся в прихожей и вышел.

– Пойду поговорю с одним человеком насчет работы, – сказал он Люции, встретившись с ней на лестнице. – Я купил тебе на обед пирожков.

Он долго ездил по пустым улицам, облокотившись левым локтем на открытое окно автомобиля. Ни радио, ни магнитофон в его желтом «опеле» не работали, чехлы на сиденьях были драные. Ветер шумел в кронах деревьев. «На самом деле, Люция, я тебя никогда не любил, – подумал Борис, глядя на отражение своего лица в зеркале над лобовым стеклом. – Никогда, совершенно точно, я тебя никогда не любил». Он раздавил в пепельнице сигарету и нажал на газ.

Неожиданно откуда-то с правой стороны выскочила ярко-красная «мазда», он даже не слышал ее приближения. Чувство, которое испытал Борис, когда она врезалась в бок его машины и по ветровому стеклу разбежался миллион серебристых капилляров, можно было назвать изумлением. Инстинктивно надавив на тормозную педаль, он с силой ударился грудью о руль и нажал при этом на сигнал. Гудок, пронзительно звучавший десяток секунд, придал всей ситуации еще более драматический характер. Вне себя от страха Борис выбрался из автомобиля.

Водителю красной «мазды» на вид было лет двадцать, максимум двадцать пять, и он выглядел еще более потрясенным.

– Ты что наделал, болван? – спросил Борис удивительно спокойным голосом. «П…дец!» – подумал он, глядя на покореженный кузов. Удивительно, но на самом деле он вообще не разозлился, и выражение гнева было всего лишь машинальной реакцией, совершенно не отражавшей его настроения. Он был в таком глубоком шоке, что сам не понимал своего состояния.

Вдруг он почувствовал тошноту и позывы к рвоте и присел на корточки возле машины. Минута проходила за минутой, а он продолжал сидеть на горячем асфальте, не чувствуя ничего, кроме мучительной боли в груди. Лишь спустя некоторое время он начал воспринимать голоса людей, собравшихся на месте происшествия и с любопытством разглядывавших его и разбитую машину. Фразы, которые он слышал, казались ему такими же бессмысленными, как отрывки программ, которые слышишь при переключении радиоприемника с одной частоты на другую.

– Мне бы надо было позвонить жене, – вдруг сказал он.

– Можете позвонить от меня, – услышал он голос женщины в бледно-зеленом застиранном халате. – Я живу рядом.

В гостиной, где было полутемно из-за большого лимона, стоявшего в кадке перед окном, Борис сел на диван, на котором валялся небрежно брошенный клетчатый плед. Женщина принесла две рюмки и доверху наполнила их прозрачной жидкостью.

– Хотите водки?

Борис без слов взял рюмку. Где-то жужжала невидимая муха. «Дорогому сыну Ивану, призванному в армию, по случаю его ухода на военную службу, всего самого лучшего желают его…» – доносилось радио из соседней комнаты, а может быть, и из соседней квартиры.

– Что же ты не пьешь? – спросила женщина, и только тут Борис посмотрел на нее более внимательно. Мелкая и бледная, веснушчатая, она выглядела неухоженной. Жидкие, прямые, темно-рыжие волосы у корней были седыми.

– Что ты не пьешь? – повторила она.

– Не знаю. Не хочется.

– Как избавиться от муравьев?

– Муравьев?

– Муравьи так и лезут ко мне в дом, маленькие, рыжие, как будто жареные. Ползают по стенам, на кухне залезают в шкафы и в стол, в постели их полно.

– В постели?

– Ага.

– Мне бы надо было позвонить жене.

– Телефон вон там.

Сняв трубку, Борис долго смотрел на телефонный диск. Жужжание мухи стало просто невыносимым.

– Не могу вспомнить номер, – наконец сказал он улыбаясь. – Странно.

– Позвони в справочную… Ты хоть помнишь, как тебя зовут?

– Борис.

– Серьезно? Так звали моего бывшего мужа.

– Правда?

– Он погиб.

– В автомобильной катастрофе?

– Нет, в Иране.

Борис вернулся к дивану, сел рядом с женщиной, отпил глоток водки и понял, что не может ее пить.

– Ни хрена себе! Не могу вспомнить собственный номер телефона.

– А я не могу вспомнить, как выглядел мой бывший муж.

– Правда?

– Я все время боялась, что его убьют какие-нибудь фундаменталисты или что на их стройку упадет бомба или ракета. Я говорила себе, что не должна так думать. Потому что, когда думаешь о таких вещах, получается, что будто тебе хочется, чтобы они произошли. Он был каменщиком.

– А как он погиб?

– Взорвался газовый баллон в его бараке.

«Шиме Набору и Весне Ивкович, которые сегодня вступают в брачный союз, всего самого лучшего в совместной жизни желают Кажимир, Диана, Весна, Антония, Буба, Дамир и Анте».

– Его привезли на самолете, в мешке из какого-то серебристого материала на молнии. Он весь был совершенно обуглившийся. Я не смогла его опознать… Знаешь, это смешно звучит, но я долго верила, что вообще-то он не погиб, что он, уж не знаю как, ну вроде как в «Санта-Барбаре», однажды появится под видом другого человека.

– Чудно все это, – сказал Борис и снова отпил водки. На смятом клетчатом пледе он заметил несколько длинных рыжих волос; женщина заплакала.

– Чудно все это, – повторил он.

Неуверенным движением погладил женщину по голове, она порывисто, как будто долго ждала этого, прижалась к его груди и вцепилась в рубашку.

– Борис!

– Успокойся, любимая, – прошептал Борис, – мы снова вместе.

Слободан Шнайдер

Справочник по реальной зоологии

(фрагмент книги «феноменология мелкого»)

Улитка

«Итак, пока остановимся на этом, и я еще раз хотел бы от всего сердца поблагодарить вас за то терпение, с которым вы сегодня выслушали меня!» – закончил свое выступление Анте Старчевич в атмосфере радостного одобрения. Взгляд Старика блуждал по залу, как будто он хотел запомнить лицо каждого из присутствующих, а рука стенографистки сделала здесь приписку: «В этот момент начался ливень».

Стояло то самое время, когда покрытые виноградниками холмы вокруг Загреба начинают кишеть улитками.

Сразу после зимнего сна виноградная улитка спешит насладиться ласковой травой. В пропитанные влагой майские и июньские дни эти сладострастники начинают свои любовные игры: повсюду медленно кружатся друг вокруг друга пары влюбленных улиток, и если попытаться представить себе музыку, которая могла бы сопровождать их танец, то это был бы только Равель. Потом любовники соединяются подошвами (но депутаты в этот момент уже покинули парламент), которые начинают волнообразно, по словам Брема, сокращаться в любовном экстазе. Рожки тоже не остаются безучастными, они, прижимаясь, так переплетаются, что их прикосновение в двух работах уже сравнивалось с поцелуями голубей. Но все это просто бледнеет перед тем фактом, что свое наслаждение улитки стремятся усилить за счет использования особого инструмента. А именно: и он, и она обладают «стрелой любви» – похожим на шип известковым наростом, который они вонзают друг другу в тело. Альфред Брем эту сцену наблюдал неоднократно. Остальные авторы, описывавшие аналогичные моменты высшего сладострастия, правда, на другом материале, например, Габриеле д’Аннунцио, не смогли подняться до такого уровня. Он остановился на сравнениях и метафорах там, где Брем говорит о самой сути дела. Таким образом, любой виноградник оставляет далеко позади декадентство, которым прославился д’Аннунцио.

Семь лет назад Брем (видимо, окончательно) разорвал отношения с дирекцией Берлинского аквариума ввиду разногласий, на которых нам здесь не хотелось бы останавливаться, чтобы не вовлекать в дискуссию слишком большое число заинтересованных. Впрочем, его описания виноградной улитки относятся к периоду, предшествовавшему этому неприятному конфликту, точнее, ко времени его возвращения из второй африканской экспедиции, а приведенные им примеры в полном смысле слова германские и европейские. Это удивительно, поскольку любовная изощренность улиток имеет ориентальный характер. И тут общеизвестная медлительность улиток в этих делах оборачивается большим преимуществом.

Немцы, которых Старик не любил, употребляют нежных любовников в пищу в вареном виде, однако есть народы, которые удовлетворяются лишь несколькими каплями лимонного сока в качестве приправы. И в этом контексте общеизвестная медлительность улиток оказывается губительной для них. Считается, что на столах Австро-Венгерской монархии в периоды ее процветания ежегодно заканчивали свою жизнь приблизительно четыре миллиона улиток. Во времена наполеоновских войн за улиток сражались просто беспощадно.

Именно эти мысли пытался прогнать Старчевич, сидя в коляске, которая под струями ливня спускалась вниз по улицам Верхнего города, и обдумывая некоторые моменты только что произнесенной речи. Кое-кто из депутатов еще стоял под арками домов, ожидая, когда утихомирится небо. Старчевичу приходилось то и дело приподнимать цилиндр, и, чтобы не утруждать себя, он откинулся в глубину коляски, источавшую роскошный запах влажной кожи. Ему хотелось избавиться от одной из таких банальных мыслей, как, например, следующая: «У нас все движется со скоростью улитки. Весь мир идет вперед, всегда только вперед. Сейчас у нас 1881 год, а уже двадцать лет назад человек прошел по канату, натянутому над Ниагарским водопадом!»

Вошь

Вошь всегда появляется там, где какая-нибудь идея соприкасается с реальностью. Можно сказать, что то место, в котором идея входит в контакт с действительностью, становится вшивым. Таким образом, ход истории следует рассматривать в гигиеническом аспекте. Это же касается и войн, которые представляют собой не что иное, как ускоренную самореализацию народов.

Какой бы ни была война, трехлетней или столетней, вошь переживет любую. С точки зрения casus belli («повод к войне» (лат.)) вошь выглядит возвышенно равнодушной. Ее мало интересует, бьются ли фаланги властителей мира или пьяные орды, идет ли война за империю или за один луг, за целый континент или за навозную кучу на заднем дворе. Она существо вездесущее, демократическое, своего рода образ постоянства при всех различиях. Однако, ввиду того что и любую огромную армию, и любую мелкую банду сосет одно и то же тайное войско вшей, это насекомое одновременно свидетельствует и о том, на что способен одержимый жаждой крови коллективизм. Не забудем, господа, и блоху, этого одинокого попрыгунчика в мундире Наполеона! Блоха и вошь – вот два противостоящих принципа всемирной истории. Мировой дух верхом на коне, каким его увидел Гегель, воплощал в себе, судя по всему, и ту, и другую. Удивляет, однако, что это ускользнуло от Гегеля, вследствие чего осталась нереализованной возможность исключительно плодотворной дефиниции мирового духа как синтеза вши и блохи. Это тем более удивительно, если принять во внимание, что поблизости маячил и Иоганн Вольфганг фон Гете со своей широко известной любовью к конкретному.

Злопыхатели наверняка подумают, что оба в то мгновение, когда Бонапарт верхом промчался через историю, изрядно чесались.

Многоуважаемый Мишо Кишпатич отмечает несколько источников, в которых сообщается, что расчесы при зуде от насекомых далеко не безобидны. Вши не только исключительно злокозненны, они могут сыграть и роковую роль. В трудах, на которые ссылается Кишпатич, они описываются не просто как временное неудобство, но и как причина более долговременных и неприятных последствий в виде ухода из жизни. В частности, вши стали причиной смерти Ирода, Агриппы Марка, диктатора Суллы, а в XIII веке – Филиппа П. Можно было бы предположить, что вши особенно ополчаются на высоких должностных лиц, даже на венценосцев, но такое предположение в корне ошибочно. Данный список охватывает исключительно тех, чья смерть бросается в глаза и, таким образом, оставляет след вроде такого, как «умер Агриппа Марк», «умер Филипп II, французский король». Кроме того, имеются и другие вехи, от которых можно вести исчисление времени. Например: «Спустя три года после смерти римского диктатора Суллы был большой неурожай».

Что же касается огромного большинства людей, относительно которых можно предположить, что и они на протяжении истории наслаждались даром жизни, то их исчезновение не оставило никаких письменных следов, независимо от того, стали ли его причиной вши или что-то иное. Поэтому теоретически вовсе не исключено, что все они еще живы. Кроме того, Агриппа вообще был не императором, а строителем римского Пантеона и составителем географической карты.

Сказанное выше, конечно, никого не удивит. То, что вши сосут кровь у венценосцев и простолюдинов, банкиров и нищих, – просто трюизм.

У этих созданий, однако, имеется одна странная склонность, которая представляет все вышеизложенное в совершенно ином свете. Несмотря на то, что, как мы сказали, вошь не брезгует никем от самых высших до низших слоев общества, в одном отношении она проявляет известную привередливость.

В частности, самые серьезные исследования подтверждают, что вши небезразличны к цвету кожи, то есть они непримиримые расисты. Это не шутка: вши, живущие среди нас, белых, желтовато-серого цвета, негритянские вши – черные, китайские – желтовато-коричневые, эскимосские же совершенно белые! Но важнее всего то, что эта идиосинкразия носит универсальный характер: вши, которые вырастило на себе одно племя, не могут жить на представителях другого племени!

Странно?

Ни в коей мере. Явление это глубоко человеческое, и оно указывает на тесную близость и кровную связь упомянутого создания и нашего, людского, рода.

Более того! В последнее время многие умные головы мучаются вопросом: кому и чему служат, например, этнические чистки некоторых территорий? И если кто-то, глубоко обеспокоенный, решит, что такие меры не служат никому и ничему, вот ему помощь, на которую он, скорее всего, и не рассчитывал: если гниды одного народа страдают непереносимостью по отношению к гнидам другого народа, то ради блага гнид первого должен исчезнуть второй народ.

И тут возникает вопрос: как могло случиться, что Гегель не понял, в чем беда? Ведь, может, и у гниды есть какое-то свое «понимание свободы», которое тоже, и (еще как) развивается?

В пьесе Шнайдера «Смертеописание» один из героев – Янко Полич Камов – благодарит Господа Бога за вошь, которой Он его одарил. С определенной долей достоверности известно, что позже Камов возблагодарил Бога и за историю человечества, после чего из нее исчез.

Саранча

Божья коровка и даже блоха, улитка или вошь стоят особняком как мелкие, но прочные капители реальной зоологии. Сила саранчи в ее численности, так что в данном случае более уместной была бы не феноменология, а социология мелкого. Поэтому все случаи ее вмешательства во всемирную историю поистине страшны. Например, в России за период с 1800 по 1861 год целых двадцать четыре раза отмечено, что саранча опустошила целые губернии. Многоуважаемый Кишпатич («Насекомые») не указывает точно, в какие годы это происходило. Тем не менее известно, что однажды сам Гоголь, совершавший поездку по российской глубинке, вынужден был бежать от нашествия саранчи. Был даже год, когда саранча напала на деревню, причем пострадало несколько мужиков. Более детальное описание такого рода происшествий можно найти в Библии, в книге пророка Иоиля. Саранча, опустошающая поля, уничтожающая плоды трудов и усилий человека, – это внешнее проявление Божьего гнева и одновременно средство давления, с помощью которого Бог стремится, и небезуспешно, подчинить происходящее в мире своим планам. Иногда, правда, бывает трудно уяснить, каким был тот или иной план, но это, видимо, в первую очередь зависит от толкователя. В частности, не вполне ясно, что он имел в виду осуществить в России в уже упоминавшийся период с 1800 по 1861 год, не говоря уж о периоде с 1917 года и до когда? Пара-тройка мужиков, возможно, и сумела бежать, как в свое время Гоголь. Но целые губернии этого сделать уж никак не могли, так что оказались полностью съеденными.

И все же за всем этим просматривается какая-то высшая цель.

В период с 1800 по 1861 год в России был развенчан закон, который предписывает количеству переход в качество. Саранча обрушивалась на Россию, как зафиксировали свидетели, целыми тучами. Она закрывала собою небесные светила, стирала с лица земли все следы, оставленные человеком. За это время целых двадцать четыре раза создавались условия для перехода количества в новое качество. Перехода, однако, не произошло оттого, что после такого массированного нашествия от количества не осталось ничего. Масса опустошила все, но о каком-то новом качестве не приходилось даже и мечтать.

Однако если Бог таким образом хотел поддержать некоторые элитарные теории, Ему следовало бы как-то иначе решить процесс, например, перехода воды в пар, поскольку каждый из нас может ежедневно, стоя рядом со своим чайником, убедиться в том, что этот закон все-таки находит себе применение. Давно, еще в далеком 1543 году, саранча заполонила Боснию, причем опять-таки следует подчеркнуть, что из старых рукописей трудно понять, против кого было направлено это нашествие. Вообще говоря, существуют на Земле такие места, которые Бог оставил себе в качестве полигонов, учитывая, что Его свобода подразумевает, конечно же, и такое положение, когда Он может хотеть или одного, или другого, или и того и другого вместе. Например, когда в 1690 году тучи саранчи спустились на Литву, один раввин прочитал на крыльях насекомых еврейские буквы, которые означали «гнев Божий». В Боснии же на них ничего написано не было, и в этом можно усмотреть руку Провидения. Потому что, если бы там оказались какие-то письмена, одни прочли бы их так, другие иначе, и это бы только увеличило беспорядки и зло, которые и без того были огромны.

Между прочим, имело бы смысл проверить действенность одного древнего рецепта, основанного на выдержках из Корана, где о саранче говорится в довольно резкой форме. Итак, следует поймать несколько насекомых, написать на их крыльях соответствующие инструкции, после чего они уже самостоятельно направятся поедать чужие края.

Или же будут там съедены. Во многих уголках Земли саранчу считают лакомством. Бытует даже мнение, что горсть этих насекомых в засоленном виде поистине открывает съевшему их врата рая.

Если вам случится как-нибудь летом на скошенном лугу встретить попрыгунчика в то время, когда задняя часть его туловища уже начала желтеть, чтобы с помощью игры оттенков обмануть многочисленных врагов, не воспринимайте его как знамение несчастья и зла. Он становится опасен, только когда в него вселяется дьявол, толкающий его на поиски массы таких же, как он, похожих на него во всем, и тогда они все вместе трогаются с места, чтобы уничтожить все на свете, что не носит славное имя саранчи.

До этого момента поведение нашего романтичного певца, этого нежного, влюбчивого и влюбленного зеленоватого господинчика, элегантными прыжками прогуливающегося по родному лугу в поисках своей молчаливой, но в высшей степени кокетливой Джульетты, этого пугливого прыгуна, несомненно, сильно отличающегося от вас или от меня, остается совершенно корректным.

Но стоит ему шагнуть в историю, тут и беда – не только луга, но и парки превращаются тогда в настоящие кладбища. Нынешние пророки информируют нас о грядущем Апокалипсисе с такой же непосредственностью, с какой ведется репортаж со стадиона, правда, в случае наступления Апокалипсиса они в большей мере рискуют навлечь на себя гнев Божий, описанный или не описанный в Библии.

Почему, собственно, саранча отправляется в свои походы, тучами поднимаясь в воздух, скорее можно понять не на скошенном лугу, в непосредственном дружеском общении с этим симпатичным созданием, а где-нибудь на стадионе или в пивной. Не обязательно в Мюнхене.

Почему вдруг рука поднимается вверх, приветствуя и предвещая Смерть, остается постоянным предметом размышлений. И что интересно, все (имеется в виду саранча) вдруг принимаются делать одно и то же, а после каждый приводит себе в оправдание, если до этого вообще доходит дело, какую-то свою причину.

17 июля 1883 года облако саранчи остановило поезд на железной дороге Вена – Будапешт. Пассажирам пришлось покинуть вагоны и провести ночь среди полей, на заброшенной станции. На следующий день, да и то не с утра, а ближе к полудню, при содействии прибывшего отряда гвардейцев и нескольких орудий, которые открыли огонь (очевидцы утверждали: прямо по Солнцу!), поезд наконец продолжил путь, правда, без одного пассажира, который, заметно взволнованный произошедшим событием, еще накануне вечером пешком отправился обратно в Вену.

Если внимательнее вчитаться в эту историю, то может показаться странным, что поезд следовал из Вены в Будапешт, а не наоборот.

Червь

В данном случае важнее всего точка отсчета. Если двинуться от червя к более высокой форме, то он предвещает ее гибель. Например, когда заводится в ней или просто является ей во сне. И наоборот, если пойти от червя к низшим формам, вроде всевозможного гнилья и навоза, то червь возносится над ними как символ и предзнаменование более совершенных форм. Несомненно, это момент триумфа данной феноменологии, ибо здесь со всей очевидностью становится ясно, что она позволяет охватить все живое как потенциально мертвое, но при этом несущее в себе возможность снова стать живым, как, например, в случае проросшей из могилы травы. Науке, однако, с этим созданием не повезло, так как с помощью понятия «червь» предпринимались безуспешные попытки объять почти бесконечное множество явлений. Это обстоятельство нашло свое отражение в языке, именно поэтому червь является действующим лицом многих поучительных или же просто образных выражений, выступал тем самым в роли настоящей «звезды» жанра пословиц и поговорок. Значителен вклад этого создания в художественную литературу. Иов, например, именно в образе червя, извивающегося в пыли, воспринимает самого себя. В довольно известной пьесе Вильяма Шекспира не кто иной, как черви едят за ужином одного дворянина, а несколько позже червей обнаруживают в пустом черепе шута. Самого же героя этого популярного произведения постоянно гложет червь сомнения. Однажды он даже вынуждает его сделать заявление вроде «быть или не быть?», что по сути дела представляет собой сформулированную философскую позицию червя в мире (in-der-Welt-sein «Быть во Вселенной» (нем.)). В частности, червь – это существо, которое самим своим происхождением выбирает позицию между живым и неживым, между «быть» и «не быть», и ему, в отличие от большинства других созданий, удается на этой позиции удержаться.

Этим далеко не исчерпываются точки соприкосновения червя и великой философии. Например, любовь между червем и книгами уходит в глубину веков, когда книжные переплеты были деревянными. Позже выяснилось, что червь может съесть практически все, что в состоянии вынести бумага. Черви с равным аппетитом угощаются и книгами самых больших сквернословов и циников, и теми, которые написали утонченные и нежные души. Внешний вид книги для них тоже не имеет какого-то высокого смысла, так же как вряд ли есть какая-то существенная разница между глотанием и чтением. В Кенигсберге черви съели несколько экземпляров «Критики чистого разума» Канта в качестве основного блюда и на десерт одно небольшое по объему, но прекрасное сочинение того же автора о механике неба. А уж черви в виде червя сомнения мучили его самыми разными способами. Современники проверяли по Канту свои часы, поскольку он каждый день в одно и то же время появлялся на главной городской площади, как будто на пари или выполняя некий зарок. Кроме того, можно было предположить, что речь шла о какой-то мрачной игре, которая была видна землякам Канта только через свое внешнее проявление, как феномен. Ессе homo, подумаете вы, вот человек, заводящий себя самого как нюрнбергскую игрушку, которая тем не менее своими четкими движениями участвует в Божественном устройстве и порядке.

Ну, а что потом…

Еще при жизни Канта черви начали есть его лучшие книги, а его самого грыз червь сомнения, заставлявший задумываться: реально ли существование Кенигсберга, людей на площади, приподнимавших в знак приветствия свои шляпы, карманных часов, которые они в этот момент как раз заводили, и, что, конечно, хуже всего, реально ли существование его самого – Иммануипа Канта, книжного червя и профессора?

Граждане Кенигсберга считали своего профессора гарантией мирового порядка и не замечали того отчаяния, с которым он, Иммануил Кант, в движениях их пальцев, заводящих часы, в их взглядах, иногда издевательских, но чаще полных благоговения, искал подтверждения своего существования.

Итак, черви, несомненно, разрушают то пространство, рамки которого очерчивает такой обмен верительными грамотами. Они постоянно подтачивают основы цивилизации, будь то столбы фундамента, на котором стоит Венеция, или музейная мебель в старинном замке, книги, или же написавшие их люди. Удивительные создания – ничто сотворенное не кажется им достаточно совершенным, но и ничто из разрушающегося не разрушается ими навсегда. Крлежа удостоил червя чести быть действующим лицом драмы, причем даже с несколькими репликами. Правда, это гордое создание не оценило столь высокой чести и продолжило питаться книгами великого писателя, а также менее объемными трудами его оппонентов и адептов. О бедный Йорик! Где теперь твой Эльсинор?

Даже съеденный червями, побеждает Полоний. Кто бы мог подумать? Считается, что скрип червя в дереве стола или шкафа предвещает смерть. Однако этот характерный звук происходит из-за того, что червь своей головой бьется о стенки проеденного им хода, чтобы обратить на себя внимание избранницы сердца. Но все же, зачем существо, переваривающее «Критику чистого разума», возвещает о чем-то, что и без того неотвратимо?

Идет ли речь о гибели Империи или о распаде Державы, о раскопе литературы и языка или о том, что пружина часового механизма – вот те на! – лопнула посреди кенигсбергской площади… червь представляет собой образец неизменности и постоянства при всех изменениях, к лучшему или худшему – безразлично.

Несколько смущает, правда, тот образ, который стоит за словами «ничтожный червь». Это попытка языка отомстить червям за их разрушительную деятельность. Напрасно! Пожалуй, нет другого такого слова, за исключением, может быть, еще не рожденного, у которого не нашлось бы своего собственного червя. И каким бы прекрасным это слово ни было, внутри оно все равно с червоточиной. Конечно, можно вообще молчать. Но тогда, в тишине, слышно, причем совершенно явственно, одних только червей.

Так бывает всегда, когда что-то приближается к своему концу, не оправдав надежд.

Муравей

Самые блестящие страницы любой из созданных к настоящему моменту феноменологий мелкого относятся к описанию муравья. Действительно, граничащее с изумлением удивление Кишпатича по этому поводу поистине безмерно. Вопрос, правда, в том, не повредило ли это объективности научного подхода. В любом случае написанная Кишпатичем апология муравьев достойна всяческого уважения. Однако нас в гораздо меньшей степени радует то, что так восхищало Кишпатича. Этот автор неутомимо перечислил явления и факты, которые казались ему общими для человеческого общества и муравейника, независимо от того, шла ли речь о красных или о рыжих муравьях или даже о безжалостных термитах. У нас же эта схожесть, которую не может отрицать ни одна из феноменологий, вызывает скорее меланхолию. Разумеется, этому чувству, как учат нас старые феноменологи, не следует поддаваться. Феноменология мелкого занимается мелким так, как будто оно крупное, однако феноменолог мелкого всегда сохраняет ясное понимание того, что муравьи, дождевые черви, пчелы, светлячки, улитки и божьи коровки так же, как и их сообщества, существовали бы на белом свете и без нас, феноменологов. Да-да, и если бы не было людей, муравьи точно так же вели бы свои тридцатилетние или столетние славные войны, держали рабов, строили дороги и мосты, выращивали скот, так что, как видим, и без человека возможно существование не только городов, но и государств. Если бы эта, во всем столь мелочная феноменология внесла немного скептицизма в будущий анализ таких святых вещей, как, например, государство, ее задача, возможно, была бы выполнена.

Тот факт, что всегда уравновешенный Аристотель весьма огорчился, узнав, что муравьи работают и при свете луны, в данном случае мы упоминаем как общеизвестный. Уроженец Стагира был так потрясен в ту ночь, когда увидел это, что на три дня отложил окончание своего труда «О душе», несмотря на всю свою готовность завершить его полностью и окончательно. Платон изучал кастовое деление, нашедшее позже отражение в его трактате «Государство», сначала на примере муравейника, однако при попытке претворить на Сицилии свою теорию в практику сам попал в рабство. Трудно сказать, знал ли он, что с точки зрения половой принадлежности все муравьи-рабочие были отсталыми самками. Можно предположить, что великий грек воспринял бы такой факт, как эротический удар ниже пояса.

Плиний между тем похвально отзывался о республиканских достоинствах муравьев, отмечая, что все они равны, правда, всегда лишь в рамках того или иного сословия, принадлежность к которому предопределена природой. Что касается Цицерона, то он дважды похвально отозвался об уме муравьев.

Даже от неосведомленного в феноменологии наблюдателя, конечно же, не укроется сходство между термитником и Нью-Йорком, возможно даже, что, одурев от летней жары и сидя на траве под деревом, он станет свидетелем локальной, но жестокой войны между соседними муравейниками, расположившимися на одном лугу. Так, например, прославленный Дарвин был поистине изумлен, установив однажды следующее: стоит бедняге муравью случайно забрести в чужой муравейник, где живут муравьи одной с ним породы, его намеренно идентифицируют как иностранца хоть среди десяти, хоть среди ста тысяч муравьев и конец его будет таким ужасным, что хуже не придумаешь. Здесь возможны бесчисленные аналогии, так как муравьи, видимо, чем больше похожи друг на друга, тем сильнее между ними ненависть и стремление к взаимному уничтожению. Но если теперь кто-то решит, что природа делает свое дело ради того, чтобы чему-то научить и нас, феноменологов, и обычных людей, он ошибется. Если между муравьями и людьми существует так много аналогий, если мы, люди, слишком многое делаем как муравьи, и наоборот, то этот факт, как уже говорилось, вызывает скорее некоторую меланхолию, а не надежду на пользу такого рода урока. Кишпатич сообщает, что английский ученый Мокридж в деталях описал две великие муравьиные войны, первая из которых продолжалась с 18 января до 4 марта, а это по человеческим меркам соответствовало бы столетней войне, а вторая продлилась ровно 31 день, что эквивалентно тридцатилетней войне в истории человечества. Обе войны произвели ужасные опустошения и оставили после себя множество убитых и раненых. Пока шла Вторая мировая война, муравьи тоже вели немыслимое число войн, в которых участвовали целые муравьиные государства, причем о некоторых из этих войн написаны монографии. В наше время, наряду с тридцатью шестью так называемыми человеческими войнами, ведется много войн между муравьями, возможно, даже на каждом лугу. Теперь каждому феноменологу абсолютно ясно, почему древние авторы, да и многие ученые новейшего времени, очарованные муравьями, так хвалят их сердечность, дух и ум. В сущности, в образе муравья они восхваляют нечто другое, а именно: победу количества, переходящего в качество победы. На деле же речь идет о, так сказать, историческом бездорожье, которое едва ли в состоянии исправить какой-нибудь одинокий муравьед.

Так что не следует, как и учит нас народная мудрость, давить хорошо всем известного и даже вошедшего в пословицы муравья. Ибо раздавить его значит попрать принцип собственной истории, на котором основана великая сила муравейника. Лучше разрешить ему пользоваться нашим сыром, нашей капустой, книгами, мебелью, хлебом. Раздавить муравья, несомненно, означает получить за шиворот, а то и в штаны, целый муравейник. От такой истории лучше убежать; в конечном счете этому придется научиться каждому одиночке, независимо от того, какого размера его хобот.

Гумбольдт в одной из своих работ сообщает, что в Южной Америке трудно найти книгу, пережившую полстолетия, – муравьи там считают их большим лакомством. Недавно в Буэнос-Айресе муравьи сожрали книгу, искусно и с любовью переплетенную в кожу, что было описано в одной из газет, выходящей, правда, в Каракасе, под заголовком «Мелкая месть». На переплете книги было золотом вытиснено название «Введение в фантастическую зоологию», но буквы со всем золотом оказались съедены как кондитерские изделия.

Если муравей – это недосягаемая вершина феноменологии мелкого, то дождевой червь – это ее подземелье. Давайте в данной точке развития нашей системы феноменологии мелкого полностью сосредоточимся на мысли об этих созданиях, которые после дождя появляются из этого подземелья и расползаются по тропинкам и даже по асфальту. Многим дамам покажется малоприятной встреча с этой миниатюрной змеей. Однако покрытое слизью создание нисколько не опасно и высокомерно равнодушно ко всякому, кто бы ни наступил на него. Дождевой червяк ни в коей мере не ставит под угрозу «я» брезгливой дамы. Более того, он с философским спокойствием заранее отказывается от своего «я». Рассеченный на две части, дождевой червяк являет нам образ шизофреника.

При расчленении на четыре или более частей он напоминает о постоянстве в процессе изменения – еще один пример из множества других такого же рода, демонстрируемых нам удивительным миром мелкого. Протоколы нескольких независимо проведенных экспериментов подтверждают, что муравей, подвергнутый декапитации, может прожить несколько часов без этой самой своей головы, в которой он вообще-то нуждается. Аналогичный эксперимент с Марией Антуанеттой оказался неудачным, так же как неудачными были и другие неоднократно повторявшиеся попытки такого рода. Правда, определенная часть этих попыток проводилась вдали от глаз мировой общественности. У ящерицы на месте отвалившегося хвоста вырастает новый, но, скажем, законами шариата серьезно не предусматривается, что нечто подобное могло бы иметь место в других случаях. Совершенно иначе обстоит дело с дождевым червем. Он легко расстается с головой, а потом получает себя самого в стольких экземплярах, сколько сам пожелает. Метафора человека, который вместо того, чтобы плодить людей, плодит стадо? Ни в коем случае. В феноменологии все восстает против такого извращенного сравнения. Почему метафора? Данная феноменология в соответствии с духом нашего времени и требованиями постмодернизма отличается полным отсутствием иерархичности, и если из нее и можно извлечь какую-то квинтэссенцию, то это будет не что иное, как утверждение, что человек вовсе не мера всех вещей. Итак, повторим еще раз: если речь идет о метафоре, то Нью-Йорк – это метафора муравейника, но не наоборот. Так что не следует искать метафору там, где мы имеем дело просто-напросто с аналогией. Если в данной феноменологии (конкретно, например, при анализе блохи) приходится время от времени упоминать и человека, как это было при сравнении муравьиных войн с войнами в Европе

или даже с мировыми войнами, то это лишь доказывает, что редукция все еще не получила такой размах, какой бы нам хотелось. Если, скажем, при описании улитки довольно неожиданно появится, как об этом можно прочитать в некоторых пакостных критических заметках, сам Отец Нации, феноменолог обязан в таком случае снять с себя всякую ответственность за этот факт и, разумеется, вести линию улитки, более того, его долг состоит в том, чтобы указать, что Отец Нации приходит и уходит, а улитка просто есть, причем именно там, где и должна быть, то есть в винограднике.

В монографии Вондрачека о дождевых червях «Дождевой червь», работе, соответствующей всем канонам жанра и имеющей 712 страниц, описаны все близкие и дальние родственники этого существа, его склонности и способности, как скрытые, так и явные. Какова роль дождевых червей в мировой истории, Вондрачеку, несомненно, должно было бы быть хорошо известно. Но, учитывая, что в его монографии на это нет ни малейшего намека, уместным будет вывод, что дождевой червь в истории не участвовал, во всяком случае видимым образом.

Определенные сомнения, правда, вызывает тот факт, который Вондрачек не мог бы обойти своим вниманием, да, собственно, он его и не обошел. 1851 год был исключительно богат всевозможными осадками, в том числе и дождями, так что многие источники, в том числе и сам Вондрачек, отмечают настоящее нашествие дождевых червей не только на грунтовых, но и на шоссейных дорогах, связывавших отдельные княжества Германии.

Вондрачек, однако, как это ни удивительно, обходит полным молчанием тот факт, что всего лишь три года спустя, то есть в 1854 году, Роберт Шуман бросился в Рейн. Рейн, как известно, это та река… и так далее.

Моль

В Ежегоднике Британского королевского общества по исследованию сущности сэр Уильям Баттлби пишет: «Беспристрастный исследователь, изучающий заключительные главы “Феноменологии мелкого”, то есть конец тома XXIV, может прийти к мысли, что книга эта все-таки необъективна. Действительно, складывается впечатление, что автор не вполне свободен от предрассудков по отношению к мелким явлениям, иными словами, что для него все мелкое уже по самой своей сути безобразно или даже вредно. Господин Шнайдер видит безобразное и мелкое там, где речь идет, возможно, всего лишь о мелком, между тем в мире мелкого, конечно, вполне возможно найти и что-то хорошее. Даже если на мгновение согласиться, что безобразное и красота, польза и вред измеряются соотнесением с человеком, а человек в свою очередь измеряется соотнесением с британским лордом, осмелимся спросить: “Моль? Но почему моль, а не шелкопряд, например?”»

Сэр Баттлби, чей вклад в науку мы оцениваем очень высоко, найдет ответ на свой вопрос в разделе «Переходные и заключительные статьи» настоящей «Феноменологии мелкого», где одновременно рассматриваются и другие, не столь уж малочисленные замечания, а также дружеские предложения. Касательно последних ожидания составителя оказались оправданными, что подтверждает правильность всего подхода. Тот, кто занимается мелким, рискует обречь себя на одиночество ввиду того, что лишь редкие люди, такие, например, как сэр Баттлби, член Британского королевского общества по исследованию сущности, правда, наряду со своими главными научными интересами, которыми были и остаются именно исследования сущности, обращают внимание на мелкие явления. Создается впечатление, что от научного интереса к мелкому удерживает страх, что незначительность размеров предмета исследования может передаться самому исследователю. Нередки же случаи, когда тот, кто занимается бациллами или бактериями, вдруг просто исчезает, хотя еще миг назад сидел над своим микроскопом, так что, видимо, такого рода опасения небезосновательны. Открытость нашего подхода, разумеется, обязывает нас принять во внимание самые мелочные замечания и даже придирки, при условии, однако, что они касаются мелкого. Многие же, имея в виду нечто мелкое, выражаются довольно крупно. Мы, однако, стоим на той точке зрения, что в малом, равно как и в большом, следует придерживаться темы.

Моль, как действительно точно подмечено, представляет собой своеобразного антагониста шелкопряду. По сути она бабочка, и это лишний раз доказывает, что природа часто награждает высшими признаками более низкие существа. Так, бабочка, сама нежность, сама мимолетная красота, в обличии моли прогрызает дыры в нашей одежде. Особой привередливостью она не отличается, но больше всего любит шерсть. Может питаться и всяким тряпьем, единственное, с чем у нее будут проблемы, так это с новым платьем короля, и в такой ситуации гораздо лучше смогла бы сориентироваться блоха. Наблюдения подтверждают, что цвет моли меняется в зависимости от цвета одежды, которой она в данный момент питается, поэтому мнение, что одежда определяет человека, несомненно, следует расширить, распространив его и на того, кто эту одежду ест. Моль не переносит некоторые запахи, в то время как к цвету она совершенно безразлична. Первое обстоятельство широко используется против нее, второе же ей, так сказать, на руку. Полиглотская ориентация моли доказывается тем фактом, что она с равным успехом может съесть платье и из французского, и из хорватского гардероба. Не важно, каким словом будет называться помещение для одежды, главное – регулярно его проветривать.

Разновидность «книжной моли» умеет питаться и непроверенными идеями, она даже может окраситься в их цвет, если этого требует дух времени. Таким образом, моль может быть олицетворением постоянства, которое проявляется не в сопротивлении, а в исключительной приспособляемости. При этом ясно, что моль при всех изменениях, на которые ей приходится идти в соответствии с тем, чем она в данный момент питается, остается молью. Есть среди моли и такие экземпляры, которые видят в этом какой-то высший смысл. В конце концов, разве все те, кто становился носителем не только цвета, знаков различия, но и самой сути исторических этапов, громыхавших у них над головами, в минуты катастрофических переломов истории не утверждали, что под цветом, знаками различия и в отрыве от сути времен они остались такими, какими и были? То есть, говоря без экивоков, обычными людьми? Правда, исчезло шесть миллионов точно таких же, обычных людей, такой же моли, которая оказалась слишком чувствительна ко всяким газам, но об этом написано в другой книге, которую съела другая моль.

В будущем, в течение грядущего столетия, моль сожрет бумагу, на которой она увековечена, а черви источат полки, на которых стоят тома «Феноменологии мелкого». Задолго до этого черви съедят ее прилежного составителя, и есть опасение, что такая же судьба ждет и его снисходительного критика сэра Баттлби. Что ж пользы в том мелкому, которое увековечено таким образом?

Скажем здесь упрямое «И ВСЕ-ТАКИ!», потому что на этом месте даже Гегель не нашел бы других слов.

Мате Матишич

Поклонница

(первая часть драматической трилогии «люди из воска»)

Действующие лица:

ВИКТОР, драматург, сценарист, в прошлом рок-гитарист и поп-рок-звезда бывшей Югославии

АНА, его жена

ЕВРЕСА, поклонница

МАРЬЯН, бывший рок-ударник, в настоящее время адвокат

НЕКИЙ ГОСПОДИН, сотрудник сербского посольства

НЕМАНЯ, внебрачный сын Евреем

Гостиная в квартире драматурга и сценариста Виктора. В комнате никого нет. На стене рядом с книжным стеллажом три золотые грампластинки, какие можно увидеть в квартирах поп- и рок-звезд. В правом углу застекленный шкаф с бокалами и фарфоровым сервизом. Тишину прерывает звонок входной двери. Комната по-прежнему пуста. Снова звонок. Из соседней комнаты выходит Ана, проходит через всю сцену, направляясь к входной двери. В гостиной снова никого. Спустя мгновение Ана возвращается. С ней женщина в черном пальто, на плече у нее большая женская сумка.

АНА. Проходите… Он у себя в комнате… Сейчас позову…

ЖЕНЩИНА (проходя в комнату). Спасибо…

Ана выходит. Женщина провожает ее взглядом, а потом в тишине начинает рассматривать комнату. Идет к стене, на которой висят золотые грампластинки. Подходит поближе к пластинкам, рассматривает их. Ана возвращается в комнату.

АНА. Придет, когда закончит… Может быть, я могу вам помочь, пока его нет?..

ЕВРЕСА. Спасибо большое… Мне нужен именно он… Извиняюсь, я не представилась… (Протягивает руку.) Евреса Тодорович…

АНА (пожимают друг другу руки). Очень приятно… Ана… Может быть, вы хотите кофе или сок?..

ЕВРЕСА. Спасибо, не стоит… От кофе у меня подскакивает давление, да и не хочу вас обременять. Но, чтобы согреться, не отказалась бы от рюмочки ракии.

АНА. Да, конечно…

ЕВРЕСА. Я извиняюсь… Никогда не видела золотых пластинок… Это настоящее золото, или как?..

АНА (Улыбается, открывая шкаф с рюмками и фарфором, где стоят и бутылки). Если бы… Нет, это просто золотая краска… Вы не из Загреба?

ЕВРЕСА. Нет, нет… Я в первый раз в Загребе. Я из Сербии, из Белграда… Родом я из Пирота, но живу в Белграде уже больше тридцати лет…

АНА (берет одну из бутылок). Вот есть и ракия, наша, местная… Надеюсь, вам понравится…

ЕВРЕСА. Да не проблема… (Словно извиняется, что захотела выпить.) Мне совсем чуть-чуть, для циркуляции… У меня, знаете, не все в порядке с сердцем, а я весь день в дороге…

АНА (ставит на столик бутылку с ракией и рюмку). Пожалуйста… (Наливает ракию.)

ЕВРЕСА. Спасибо… Будем здоровы… (Одним духом выпивает ракию.) Ух… хороша… Обжигает, но греет…

АНА. Еще?

ЕВРЕСА. Нет, спасибо… Не хочу, чтобы вы подумали, что я какая-нибудь алкоголичка…

АНА. Я оставлю на столе. Захотите еще, наливайте сами…

ЕВРЕСА. Извините, можно я сяду… у меня ноги отекают, когда стою, ну и…

АНА. Да, разумеется. Прошу…

ЕВРЕСА. Ох, спасибо… (Садится, отдувается, как будто освободилась от тяжелого груза.) А господин музыкант опять над чем-то работает… ну я имею в виду искусство?

АНА. Думаю, да. Он не любит говорить о таких вещах, и его всегда раздражает, когда я про это спрашиваю… Он что-то обещал режиссеру, а теперь нервничает из-за того, что не успевает.

ЕВРЕСА. Понимаю, понимаю… Мой покойный муж тоже не любил опаздывать, а работа у него была такая, что опаздывал всегда. Это его и убило.

АНА. А кем он работал?

ЕВРЕСА. Он был машинистом. А если работаешь на сербской железной дороге, ты не можешь не опаздывать. У нас ведь как? Если написано, что поезд отправляется в девять, тебе сразу должно быть ясно, что на самом деле это не раньше половины одиннадцатого. И чем дальше ты едешь, тем больше опоздаешь. Я ему говорила, что, ты же не виноват, что рельсы такие старые, что быстрее тридцати ехать невозможно… Он как-то подсчитал, что каждый наш поезд на сто километров пути набирает от тридцати до пятидесяти минут опоздания. Он постоянно нервничал, от этого получил рак желудка и умер. Каждый третий сербский машинист умирает от рака желудка. А потом я где-то прочитала, что в Японии еще хуже. У нас заболевают раком, а у них из-за опоздания совершают самоубийства. Там было написано, что один машинист покончил с собой из-за того, что его поезд опоздал на одну минуту. Если бы японцы жили в Сербии, они теряли бы каждый день по пятьдесят машинистов. И скоро некому было бы водить поезда…

Входит Виктор.

ВИКТОР. Добрый день…

ЕВРЕСА (резко встает). Добрый день. (Не отрываясь, смотрит на Виктора, она очень взволнована из-за того, что его видит. Протягивает ему руку). Евреса Тодорович…

ВИКТОР (пожимают друг другу руки). Простите, что вам пришлось долго ждать. Жена сказала, что я вам зачем-то нужен. Что-то случилось?

ЕВРЕСА. Мне не хочется, чтобы ваша супруга рассердилась, но… Лучше бы с глазу на глаз…

Ана и Виктор обмениваются взглядами.

Речь идет об очень личном, и… (Ане.) Не сердитесь…

АНА. Разумеется… (Евреев.) Всего доброго.

ВИКТОР (Ане.). Подожди… (Евресе.) Простите, не знаю, в чем дело, но у меня от жены нет тайн.

АНА. Не важно. Кроме того, у меня полно дел.

ВИКТОР. Ана, прошу тебя…

ЕВРЕСА. Мне правда неприятно, но, по-моему, вам же будет лучше, если мы это дело решим сами. Вы потом, если захотите, можете ей рассказать, о чем я говорила.

ВИКТОР. А что мы должны решать?

ЕВРЕСА. Ну то… то, что я должна вам рассказать.

ВИКТОР. Так рассказывайте.

ЕВРЕСА. Как хотите… Только потом не говорите, что я вас не предупреждала.

Ана остается в комнате, заинтригованная этой странной женщиной.

Так вы меня, значит, не помните?

ВИКТОР (бросает на Евресу быстрый взгляд). Нет. Извините, но я каждый день знакомлюсь со столькими людьми и…

ЕВРЕСА. Я Мала, вы хоть имя мое запомнили. Кроме меня и моей покойной бабушки, я больше не знаю ни одной Евресы… (Роется в сумке.) Что поделаешь. Годы никого не щадят. (Извлекает из сумки фотографию.) Это я в те времена, когда мы познакомились.

ВИКТОР (удивленно). Это вы?

ЕВРЕСА. Да. Я и сама удивляюсь, когда себя такой вижу. Вы меня называли Брижит Бардо.

ВИКТОР. Брижит Бардо?

ЕВРЕСА. Да, в шутку…

Виктор показывает фотографию Ане.

Из-за моих волос. У меня были длинные светлые волосы.

ВИКТОР. А когда мы с вами познакомились?

ЕВРЕСА. Помню точно, двадцать седьмого августа тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

ВИКТОР. Тысяча девятьсот восемьдесят второго?

ЕВРЕСА. Да. Я была вашей поклонницей, ну той группы, в которой вы играли. Но из вас четверых вы мне нравились больше всех. Вот, у меня и билет на тот концерт сохранился. Концерт в парке Ташмайдан. Вы мне на нем написали: «Дорогой Евресе на долгую память».

ВИКТОР (до него наконец-то дошло). Ага… Очень приятно… Но хоть я и написал на долгую память, я не могу помнить всех поклонниц, которым раздавал автографы…

ЕВРЕСА. А вот я – наоборот. Помню все, как будто это вчера было… И концерт, и какие песни вы играли. Вы стояли слева от солиста. И номер комнаты помню… и зеленые шторы в комнате, и ванную… все помню…

Виктор смотрит на нее, онемев, он явно не ожидал, что разговор примет такой оборот.

АНА (заинтересованно). Какой комнаты?

ЕВРЕСА. Комната номер двести шесть, в отеле «Унион», там в восьмидесятые годы останавливались все рокеры, которые приезжали играть в Белграде: «Белая пуговица», «Атомное бомбоубежище», «Отпетые»… (Извиняясь перед Аной.) Я поэтому и собиралась один на один поговорить… Не хотела, чтобы вам было неприятно.

ВИКТОР. А о чем, собственно, вы собирались поговорить?

ЕВРЕСА. О Немане.

ВИКТОР. Немане? Каком Немане?

ЕВРЕСА. Моем сыне… То есть нашем…

Ана и Виктор обмениваются взглядами.

АНА (в легком шоке). Может, я все-таки выйду?

ВИКТОР (Ане). Подожди. Прошу тебя. (Обращаясь к Евреев.) Вы шутите? Я совершенно не расположен к…

ЕВРЕСА. Неужели бы я поехала в такую даль, чтобы шутить? Вот мои документы… Вот… (Вытаскивает из сумки.) Паспорт… Евреса Тодорович… Родилась в Пироте… А вот свидетельство о рождении Немани… все печати есть…

Виктор рассматривает документы. Ана сидит неподвижно, смотрит на них, слушает.

Родился весной тысяча девятьсот восемьдесят третьего года… Ровно через девять месяцев после того вашего концерта…

Ана берет фотографию, смотрит на фотографию, потом на Виктора.

ВИКТОР. Тут написано, что его отец какой-то Душан Йоксимович…

ЕВРЕСА. Да… Душан его признал.

ВИКТОР. Так если он… При чем здесь я?

ЕВРЕСА. Он признал его, чтобы меня защитить. Он был таким добрым человеком… Я за него вышла, когда была на восьмом месяце. Наше счастье, что он признал ребенка. А то просто не знаю, на что бы мы жили.

ВИКТОР. Подождите… минуточку… Подождите… (Короткая пауза, он пытается собраться с мыслями.) Я действительно тогда выступал, играл… и, может быть, я действительно был с вами в том отеле…

ЕВРЕСА. Значит, все-таки помните?

ВИКТОР. Я этого не сказал… Я был молод… Популярен… И девушки у меня были… но… но почему вы решили рассказать об этом только сейчас? Чего вы так долго ждали?

ЕВРЕСА. А я не ждала. Я вам сразу написала, как только увидела, что беременна, но вы мне не ответили.

ВИКТОР. Да, мы тогда получали сотни писем и читать все подряд не успевали.

ЕВРЕСА. Знаю, знаю… Это мне и Душан покойный говорил…

ВИКТОР. Почему вы мне не позвонили? Мой номер и тогда был в телефонной книге.

ЕВРЕСА. Милисава мне рассказала, что случилось с ней, и я не захотела…

ВИКТОР. Милисава? Какая еще Милисава?

ЕВРЕСА. Милисава Йоцич. Из Белграда. Она тоже была вашей поклонницей. Я с ней познакомилась в фан-клубе «Новый Белград»… Она тоже забеременела от вас за пару месяцев до меня, и вы уговорили ее сделать аборт.

АНА (в шоке опускается на стул). Прекра-а-а-асно….

ЕВРЕСА. Она рассказала мне, что приехала в Загреб, но вы не удостоили ее даже взгляда… Вы вообще не захотели с ней разговаривать, просто передали деньги на аборт, через вашего менеджера… А этот ваш менеджер еще и судом ей грозил, если она хоть слово скажет газетчикам… Извини, давай, может, перейдем на «ты»? У нас общий ребенок, мне глупо все время повторять «вы», да «вы».

ВИКТОР (нервозно). Хорошо… Как хотите…

АНА (заинтересованно). Как, вы сказали, звали эту, вашу?..

ЕВРЕСА. Милисава Йосич. Высокая, темные волосы. Красивая…

АНА (обращаясь к Виктору). Ты знаешь, о ком идет речь?

ВИКТОР. Да… Думаю, знаю…

ЕВРЕСА. Ну слава Богу, хоть ее вспомнил. Она мне сказала, что лучше к тебе не ездить. Что ты станешь меня уговаривать сделать аборт, а я решила рожать и не хотела, чтобы твой менеджер меня оскорблял.

АНА. И что с ней было дальше?

ЕВРЕСА. Тот менеджер отвел ее к врачу, но это был скорее мясник, чем доктор, она у него на столе чуть не умерла от потери крови… Я извиняюсь, мне приходится пить мочегонное, а сегодня я весь день в дороге, мне бы нужно в туалет…

АНА. В коридоре, вторая дверь слева.

ЕВРЕСА. Спасибо.

Евреса выходит. Ана и Виктор остаются один на один. Ана некоторое время молча смотрит на Виктора.

АНА. Брижит Бардо?

Виктор молчит.

Не могу понять, как это ты не узнал женщину, с которой спал?

ВИКТОР. Я ее видел только той ночью, потом – никогда.

АНА. А про то, что есть презервативы, ты не слышал?

ВИКТОР. Мне было семнадцать лет… кто бы о таком думал на моем месте?

АНА. Похоже, мы можем ожидать, что появится еще какой-нибудь ребенок бывшей поклонницы? Из какой-нибудь республики бывшей Югославии…

ВИКТОР. Но ты же знала, что мы были популярны, что у нас часто бывали турне… Ты же не могла предполагать, что мы с нашими поклонницами беседуем о литературе…

АНА. Значит, после каждого концерта вы трахались?

Виктор молчит.

И по сколько концертов у тебя бывало за год?

ВИКТОР. Не знаю, ну, с сотню… Да и вовсе не после каждого. (Бросает взгляд в сторону коридора и туалета.) Мне правда надо работать… Весь театр ждет, когда я пришлю продолжение пьесы, и…

АНА. Мне кажется, им придется подождать, пока не закончится эта пьеса… (Рассудительно и спокойно.) На твоем месте я бы позвонила Марьяну… Похоже, тебе очень скоро потребуется совет юриста.

ВИКТОР (смотрит на нее с тревогой, потом набирает номер на мобильном. Говорит по телефону). Алло, Марьян…

В этот момент в комнату возвращается Евреса. Увидев ее, Виктор выходит из комнаты.

ЕВРЕСА (Обращаясь к Ане). Знаете, я рассказываю все, как оно было. И я правда не хотела вас в это впутывать.

(Показывает на бутылку.) Можно, я налью себе еще одну? Я здорово промерзла…

АНА. Да, да… Пожалуйста…

ЕВРЕСА (наливает ракии и опять сразу выпивает всю рюмку. Тишина. Обращается к Ане). А вы не выпьете рюмочку? Чтобы мне в одиночку не пить…

АНА. Нет, спасибо.

Евреса наливает себе еще, выпивает. В комнату возвращается Виктор.

Значит… этого парня… сына моего мужа… зовут Неманя?

ЕВРЕСА. Да… Неманя Тодорович по прозвищу Пуля.

АНА. Почему Пуля?

ЕВРЕСА. Его еще ребенком так прозвали, он очень быстро бегал. Учитель физкультуры как-то сказал ему: «Неманя, ты быстрый, как пуля!» И с тех пор его все так и зовут: Неманя Тодорович по прозвищу Пуля. И когда о нем пишут, то пишут просто «Пуля», и всем понятно, о ком речь.

АНА. Значит, все его знают?

ЕВРЕСА. Да-да… В Сербии о нем знают многие.

АНА. Он тоже музыкант, или?..

ЕВРЕСА. A-а, нет… Музыка его не интересует.

АНА. Что тогда сделало его известным?

ЕВРЕСА. Убийства.

ВИКТОР (шокированно). Как вы сказали? Убийства?

ЕВРЕСА. Да.

ВИКТОР. Какие убийства?

ЕВРЕСА. Что значит – какие? Убийства людей. Кого же еще? А больше всего он известен из-за убийства Тошичей. Хорватские газеты наверняка об этом писали… (Вытаскивает из сумки газеты, показывает.) Вот, здесь сербские… первый и второй Тошичи… Александр и Страхиня… Во всех газетах про это было. Он семь дней скрывался. Собирался сбежать в Россию, и его бы нипочем не арестовали, если бы какая-то девчонка на него не донесла.

АНА. А третий? Тут пишут, что убито трое?

ЕВРЕСА. Это Славолюб Димитриевич, зубной техник из Ниша. Случайно оказался рядом с ними на улице и погиб. Я ходила на его похороны, извиниться перед вдовой, от имени Немани.

АНА. Почему он их убил?

ЕВРЕСА. Не знаю. Неманя одно время с ними работал. Видно, чего-то не поделили… Когда я его спросила: «Сынок, почему ты их убил?», он сказал: «Мать, не спрашивай!» Ну так я больше и не спрашивала…

АНА. И на сколько его осудили?

ЕВРЕСА. На двадцать восемь лет… На суде он сказал, что это была самозащита, но судья не поверил, потому что у него уже была одна судимость, за наркотики… Эти Тошичи – самые страшные в Сербии мафиози. Нет такого бизнеса, в котором у них нет доли. А он, как назло, именно их и убил. Если бы кого другого, у него не было бы таких проблем.

АНА. Значит, сейчас он в тюрьме.

ЕВРЕСА. Уже нет… Сбежал…

Виктор смотрит на нее с тревогой.

Три дня назад… Поэтому я и приехала к вам, просить о помощи… В прошлую среду умер мой брат, Жика, и Неманю из тюрьмы отпустили на похороны… и как только Нику опустили в могилу, Неманя воспользовался моментом, столкнул туда же полицейских и сбежал… Ему вслед стреляли, но через секунду он уже исчез среди крестов и надгробий… Пока полицейские вылезали из могилы, его и след простыл…

ВИКТОР. И как я, по-вашему, могу тут помочь?

ЕВРЕСА. Я подумала, что было бы хорошо, если бы Неманя переселился сюда, к вам…

ВИКТОР. Что-о-о-о?

ЕВРЕСА. В Сербии его ищут все: и мафия, и полиция. Если не убьют одни, убьют другие. Пока я сама могла о нем позаботиться, я тебя ни о чем не просила, но сейчас у меня нет выхода… Он ранен… Прячется в подвале у Милисы… Никто не знает, что мы с ней подруги, поэтому она его и спрятала.

АНА. Я вас понимаю… Но все-таки это уже слишком…

ЕВРЕСА. Если он будет у вас, никто ничего не заподозрит… Здесь его искать не станут… А раз ты его отец, ему, может быть, дадут хорватское гражданство… и тогда его, скорее всего, не вышлют…

ВИКТОР. Какое гражданство? Я даже не уверен, что он на самом деле мой, а…

ЕВРЕСА. Сделай ДНК… В чем проблема… Пожалуйста…

(Протягивает ему маленькую коробочку.)

ВИКТОР. Это еще что?

ЕВРЕСА. Волосы… Я захватила его волосы, возьми и проверь… (Цинично.) У тебя наверняка есть знакомые врачи, ведь ты столько женщин отправил на аборт… Пусть сделают анализ в лаборатории, им это раз плюнуть.

ВИКТОР (с отвращением ставит коробочку на стол). Что за бред… какие волосы… о чем вы?

ЕВРЕСА. Стоит тебе на него посмотреть, ты поймешь, что и проверять не нужно. Сразу увидишь, как вы похожи… Я про тебя читала, пишут, что ты разносторонняя творческая личность – писатель, играешь, сочиняешь музыку… Он тоже очень разносторонний и талантливый. Одно время в кино снимался. Здесь, в Хорватии, тоже есть его фильмы… Один я увидела в киоске на перроне, даже купила его тебе, чтоб ты убедился… (Вытаскивает из сумки коробку с диском какого-то сербского порнографического фильма.)

ВИКТОР (изумленно). Это порнофильм?!

ЕВРЕСА. Мне не нравилось, что он снимается в таких фильмах… Но он любил сниматься, и я не вмешивалась. Вот это он. (Указывает пальцем.) Внизу, под этой девчонкой. Она-то потом на него и донесла… Здесь он гораздо младше, чем сейчас. Но заметно, что вы похожи…

АНА. Он ваш единственный ребенок?

ЕВРЕСА. Да. Как бы я ни сердилась на вашего мужа, я всю жизнь была ему благодарна за то, что у меня есть ребенок. В молодости я хотела иметь не меньше троих детей, как у вас, но… Душан не мог, и у меня так и остался один-единственный…

АНА (Удивленно). Откуда вы знаете, сколько у нас детей?

ЕВРЕСА. Читала в журналах. Знаю, что у вас есть ребенок от первого брака, а позже родились два сына от него. Вот радость-то, что у Немани теперь есть братья и сестра… Он будет счастлив, когда с ними познакомится. А то все жалел, что он один.

ВИКТОР (решительно). Я подам на вас в суд.

ЕВРЕСА. За что?

ВИКТОР. Вы за нами следили? Вы нарушаете наш покой – и мой, и моей семьи.

ЕВРЕСА. Я не виновата, что ты фотографируешься для газет.

АНА (Виктору). Прошу тебя, успокойся.

ВИКТОР (обращаясь к Ане). Ну это действительно слишком… Тошичи, убийства, волосы, порнофильмы…

ЕВРЕСА. Что же тут странного? Вспомни, через что прошел за тридцать лет ты! Из наркомана превратился в известного писателя.

ВИКТОР. Я никогда не был наркоманом.

ЕВРЕСА. Тогда, со мной в «Унионе», был. Без передышки курил это дерьмо. И мне давал.

ВИКТОР (обращаясь к Ане). Сейчас дело дойдет до того, что я был и дилером… (Продолжает спокойнее, контролируя эмоции.) Дорогая госпожа, я понимаю, что вы желаете добра своему ребенку, но… Понимаете ли вы, чего требуете? Вы хотите, чтобы я взял в свою семью убийцу?

ЕВРЕСА. Так и он тоже твоя семья. Неманя сказал, что живым им не сдастся. Когда он был еще в тюрьме, Тошичи сделали так, чтобы его там насиловали, чтобы об него гасили сигареты… А когда услышали, что он сбежал, пообещали десять тысяч евро тому, кто его убьет. Один раз, еще в тюрьме, попытались. Заплатили какому-то заключенному, соседу по камере, чтобы тот молотком разбил ему голову. Неманя еле выжил. У него теперь вся голова в шрамах. И ему приходится постоянно пить обезболивающее.

ВИКТОР. Я готов вам компенсировать, если можно так выразиться, финансовые расходы, но… я не могу взять к себе в дом такого человека, я имею в виду то, что он убил троих. Даже несмотря на то, что теоретически он может быть моим биологическим сыном…

ЕВРЕСА. Да, да… Именно в этом все дело…

ВИКТОР (растерянно). В чем?

ЕВРЕСА. В этом, в биологическом… Он, должно быть, от тебя это унаследовал…

ВИКТОР. Что – это?

ЕВРЕСА. Способность убивать…

ВИКТОР. Способность – что? Простите, но я не способен убивать. Я никогда никого не убивал.

ЕВРЕСА. А ребенка Милисавы?

ВИКТОР. Это не одно и то же.

ЕВРЕСА. Для нее это было одно и то же. Все считают тебя настоящим господином, писателем, добропорядочным католиком, именно так ты выглядишь на фотографиях в газетах и журналах, а на самом деле ты оплачивал убийства детей…

ВИКТОР (возмущенно). Простите, но это уже слишком. Прошу вас покинуть мою квартиру. У меня много работы, и мне некогда выяснять с вами отношения.

ЕВРЕСА. Милисава была права, когда сказала, что мне нужно было отправить тебя в тюрьму.

ВИКТОР. За секс с поклонницей в тюрьму не сажают.

ЕВРЕСА. Еще как сажают, если она несовершеннолетняя. Да, Милисава меня уговаривала посадить тебя, сказать, что ты дал мне наркотик, а потом изнасиловал. Заключенные были бы рады благодаря мне получить в подарок рок-звезду с длинными волосами. А уж обожали бы они тебя еще больше, чем я.

ВИКТОР. Такое обвинение пришлось бы доказывать.

ЕВРЕСА. Уж женщин-свидетелей я бы нашла сколько хочешь. Скажи я покойному отцу, кто сделал мне ребенка, к тебе явилась бы вся наша семья в полном составе. Я тебе жизнь спасла, а ты не хочешь помочь своему сыну. Я от тебя ни динара алиментов не потребовала.

ВИКТОР. Вот в этом и состоит проблема. Если бы вы мне обо всем сообщили вовремя, возможно, не случилось бы того, что произошло с Тошичами.

ЕВРЕСА. Значит, это я виновата?

ВИКТОР. Вы должны были сообщить мне сразу, когда все только началось.

ЕВРЕСА. Кто мог знать, что все так обернется. Я его по всем врачам водила, когда он бросил школу. Последние деньги им отдала. А потом где-то прочитала, что и ты два года в школу не ходил. Я подумала, что это у него от тебя, и понадеялась, что пройдет.

ВИКТОР. Что за навязчивая идея все время сравнивать его со мной?

ЕВРЕСА. А с кем еще?

ВИКТОР. Может, он и от вас что-то унаследовал. Вы же ему мать.

Короткая пауза.

ЕВРЕСА (разочарованно). Да, ты прав. И чего я тут перед тобой унижаюсь… Я думала, что ты не такой, что ты лучше… (Обращаясь к Ане.) Извините за беспокойство. (Берет свою сумку; униженно.) Прощайте…

АНА. Подождите… Прошу вас… Подождите… (Обращаясь к Виктору.) Как так можно?

ЕВРЕСА. Пиши, сочиняй себе на здоровье, наслаждайся жизнью… Справимся и без твоей помощи. Интересно, что он подумает, когда узнает, что ты меня оскорбил и выгнал из своего дома. (Направляется к входной двери.)

АНА. Значит, ваш сын знает, что вы здесь?

ЕВРЕСА. Знает, знает. Я должна была сказать ему, куда еду. Он хотел поехать со мной, да не смог из-за ранения. (Обращаясь к Виктору.) Твое счастье, что его здесь нет.

ВИКТОР. Я немедленно вызову полицию.

ЕВРЕСА. Джинджича охраняли сотни полицейских, а ты, поди, знаешь, как с ним расправились.

Раздается звонок входной двери. Евреса встревоженно смотрит на Виктора. Виктор идет открыть дверь.

АНА. Это друг нашей семьи, адвокат. Когда-то они с Виктором вместе играли в одной группе, он в таких делах разбирается. Мы его вызвали потому, что считаем нужным юридически урегулировать все, что произошло.

ЕВРЕСА. Не очень-то я доверяю этим адвокатам. (Наливает себе ракию.) Я вот всю землю, что была у меня в Пироте, продала, чтобы заплатить за Неманю, а ему дали двадцать восемь лет. (Пьет.)

АНА (смотрит, как Евреса пьет). Вы, должно быть, давно не ели? Не хотите перекусить?

ЕВРЕСА. Ну не знаю… Если вы предлагаете…

АНА. У нас есть жареная курица.

ЕВРЕСА. Да я все ем… Мне бы, конечно, надо немного похудеть… но это такая морока. Я извиняюсь, если испортила вам жизнь. Понятно, что для вас это шок.

АНА. Не беспокойтесь. Я же знала, что он был популярен. (Усмехается.) Главное, что все это было до брака.

ЕВРЕСА (садится за стол). По правде говоря, многие рокеры были гораздо хуже, чем он… Одна моя подружка тоже была поклонницей, и она влюбилась в гитариста, ну в того… в Паджена, знаете такого?

АНА. Да… в Юру? Из «Аэродрома»?

ЕВРЕСА. Да-да. В то время он играл в группе «Паровой каток»… Она с ним пошла в «Унион», к нему, и он сказал, чтобы она подождала немного у него в комнате. Она ждала, ждала, часа два прождала, а потом заснула. Потом вдруг чувствует, что рядом с ней кто-то есть и этот кто-то ее раздевает. А в комнате полная темнота, ничего не видно. Подумала, что это, наверное, так полагается перед культурным сексом. Ну тут они занялись любовью, а когда закончили, она зажигает свет и видит, что это вовсе не Паджен, а тот, рябой, из «Огненного поцелуя», Милич Вукашинович…

АНА (Ставит на стол еду). Вот уж действительно ужас… Я вам и картофельный салат положила.

ЕВРЕСА (с нежностью). А он хитрец. Пока был молодым, развлекался с нами, поклонницами, а потом нашел себе красивую и хорошую жену.

АНА (усмехается). Спасибо…

Входят Виктор и Марьян. Смотрят на Евресу, которая сидит за столом и ест. Марьян на вид типичный адвокат: строгий костюм, галстук, черная мужская деловая сумка.

МАРЬЯН. Добрый день.

ВИКТОР. Это мой друг, адвокат Марьян.

Марьян протягивает Евресе руку. Евреса всматривается в него и руки ему не подает.

ЕВРЕСА (неожиданно). Насильникам руку не подаю.

Марьян растерянно смотрит на Ану и Виктора.

Не делай вид, что не помнишь…

МАРЬЯН (решительно). Простите, я никого не насиловал…

ЕВРЕСА. А что тогда было в «Унионе»? (Обращаясь к Виктору.) Когда ты ушел в ванную принять душ, он набросился на меня как зверь. Видно, распалился, пока любовался на нас.

АНА (шокирована, обращается к Марьяну и Виктору). Парни… У меня нет слов…

ЕВРЕСА. Еще бы. Он вытащил свой шланг, встал передо мной и велел отсосать. Представляете, какая культура у этого человека? Э-э, мне бы нужно было взять его в рот и потом сжать зубы посильнее. (Впивается зубами в кусок курицы.)

МАРЬЯН (официальным тоном). В данный момент предметом обсуждения являюсь не я. Коллега описал мне ситуацию. И я предлагаю решить вопрос полюбовно.

ЕВРЕСА (продолжая есть). Так и я того же хочу.

МАРЬЯН. Сколько вы требуете?

ЕВРЕСА. Я требую только, чтобы он взял к себе Неманю, пока тот не поправится.

МАРЬЯН. В таком случае я потребую вашего наказания за умышленное причинение беспокойства и угрозы.

ЕВРЕСА. Я никому не угрожаю. Я просто прошу мне помочь.

МАРЬЯН. Требовать от моего клиента, чтобы он взял к себе в дом человека, совершившего несколько убийств, это угроза. Я прекрасно знаю, кто ваш сын. Мои коллеги из Сербии мне многое о нем рассказывали. И я думаю, не будет проблемой убедить суд в том, что ваше требование является угрозой. Поэтому предлагаю мирное финансовое решение вопроса, с тем что вы дадите нам письменную гарантию сохранить сделку в тайне.

ЕВРЕСА (насмешливо). Ох ты, ох ты, ох ты… Когда ты был ударником, тебе даже ритм держать не всегда удавалось, а теперь смотри-ка, как важничаешь!

МАРЬЯН. Можете сколько угодно оскорблять меня, но я бы хотел придерживаться реальных фактов. (Обращаясь к Ане.) Очень часто поклонницы пытаются доказать, что какой-то певец или артист является отцом их ребенка, а потом оказывается, что они просто хотели получить деньги. Вот, например, одна женщина в спортивной раздевалке орально удовлетворила известного теннисиста Бориса Беккера, а потом вместо того, чтобы выплюнуть содержимое изо рта, она на несколько минут задержала его там…

АНА. Прекрати, Марьян, прошу тебя…

МАРЬЯН. Я всего лишь рассказываю, на что способны такие особы. А потом она с помощью шприца сама себя оплодотворила.

ЕВРЕСА (с возмущением). Ты что, хочешь сказать, что и я сама себя оплодотворила из шприца?

МАРЬЯН. Я бы не удивился.

ЕВРЕСА (обращаясь к Виктору). Ты тоже так думаешь?

ВИКТОР. Я уже говорил вам, что совершенно ничего не помню.

ЕВРЕСА (встает оскорбленная, обращается к Виктору). Знаешь что? Идите вы оба на хрен… Я дала тебе волосы. Если не веришь, сделай тест. (Снова кладет на стол коробочку с прядью волос Немани.)

АНА (пытается всех успокоить). Евреса, прошу вас… Соседи услышат, что у нас скандал… Вызовут полицию…

ЕВРЕСА. Вот и хорошо, пусть слышат. Я всем расскажу, что этот добропорядочный католик сделал и с Милисавой, и со мной. (Решительно уходит, хлопнув дверью.)

АНА (обращаясь к Виктору). И что теперь? До самой смерти прятаться, дрожа от страха, что какой-нибудь мафиози позвонит нам в дверь?

МАРЬЯН. Бабенка наверняка все выдумала. Пыталась помочь сыну и, чтобы решить вопрос, выложила на стол воспоминания о том, как трахалась с Виктором.

АНА. А это? (Показывает рукой на лежащую на столе коробочку.)

МАРЬЯН. Блефует. Она наверняка была потаскухой. И не нужно ее жалеть. Такие, как она, всегда ужасно важничали, если им удавалось перепихнуться с кем-нибудь из нас…

АНА. Мне совершенно безразлично, чей сын этот Неманя, но я не хочу жить в страхе, что какой-нибудь Тошич в один прекрасный день убьет или похитит моего ребенка.

ВИКТОР. С чего им похищать наших детей?

АНА. Чтобы отомстить, потому что с сегодняшнего дня и мы стали его родственниками, а наши дети ему единокровные братья и единокровная сестра.

МАРЬЯН. Им нужен он, а не вы.

АНА. Несчастный Димитриевич тоже никому не был нужен, однако теперь он в могиле. Кто может гарантировать, что и Неманя не пошлет кого-нибудь отомстить нам за то, что мы оскорбили его мать и выставили ее за дверь…

МАРЬЯН. Он такой ненормальный, что действительно мог бы так сделать.

Ана, возмущенная, выходит из дома. В комнате остаются Виктор и Марьян.

МАРЬЯН (поучительно). Ай-ай-ай… Ты сам виноват. Я никогда в таких женщин не кончаю. Вот у меня сейчас работает одна практикантка, так она пьет противозачаточные таблетки, казалось бы, все под контролем, но я все равно только снаружи, ей в сиськи…

ВИКТОР (с безразличием, устало). Ничего не помню… ни того концерта… ни комнаты…. Все как в тумане.

МАРЬЯН. Я помню только, что перед тем концертом нам достали такую травку, что потом я еще два дня не мог прийти в себя. (Раздается звонок мобильника.) Жена… (Разговаривает с ней по телефону.) Алло… Да… Окей… Мясо могу купить я… Окей… Не знаю… около девяти… Да… Я у Виктора… Обсуждаем один его договор с киношниками… Тут кое-какие проблемы с продюсером… Пока… До встречи…

Пока Марьян разговаривает по телефону, возвращается Ана, вместе с Евресой, та разъярена и взглядами испепеляет адвоката.

АНА. Мы обо всем договорились. Мы берем Неманю к себе… на месяц, максимум на два…

ВИКТОР (шокирован). На месяц-два?

АНА. Пока не затянется рана.

ВИКТОР. А как он сюда попадет? Может, ты предложишь мне съездить за ним и доставить сюда в багажнике?

ЕВРЕСА. Это я организую. У меня есть одна семья, знакомые, в Боснии, провезем его через Боснию.

МАРЬЯН (обращаясь к Ане). Не думаю, что это разумное решение… Набери в Гугле «Пуля», с заглавной буквы, и посмотри, как он выглядит. Обритая наголо голова, шерстяная шапка, татуировки…

ЕВРЕСА. Шапку ему я связала, чтобы прикрыть синяки и шишки, после того как ему в тюрьме молотком по голове колотили.

МАРЬЯН (обращаясь к Ане). В Сербии суд с трудом нашел адвоката, который согласился его защищать. Все отказывались, боялись.

ЕВРЕСА. Половина того, что о нем писали газеты и журналы, – ложь.

МАРЬЯН. Что касается меня, он мог бы еще и других сербов поубивать, я ничего не имею против. Но отвечая на вопрос, преступник ли он, мы можем сказать только одно – да, преступник.

ЕВРЕСА (обращаясь к Виктору). Твой коллега хорошо отзывается о твоем сыне. Молодец. (Обращаясь к Марьяну.) По-твоему, он должен был сидеть и ждать, когда его убьют Тошичи?

МАРЬЯН. А случайные прохожие?

ЕВРЕСА. Димитриевич?

МАРЬЯН. Да, он побоялся, что тот даст свидетельские показания против него.

ЕВРЕСА. Чистая ложь. Димитриевича убил не он, а один из Тошичей, когда стрелял в Неманю. Промахнулся, попал в Димитриевича.

МАРЬЯН (цинично). Естественно. (Обращаясь к Ане.) Психопаты никогда ни в чем не виноваты. Сербская мифомания… Все – святые, а вокруг горы трупов.

ЕВРЕСА (раздраженно). Да, а как же этот ваш генерал, Готовина, скольких поубивал, потом получил орден, и сейчас он уважаемый гражданин и герой.

МАРЬЯН (шокирован). Что-о-о-о? Вы сравниваете генерала Готовину с этими уголовниками?

ЕВРЕСА. А вы, прежде чем оскорблять моего сына, спросите сербов, которые бежали из Хорватии, что они думают о Готовине…

МАРЬЯН. Его освободили по решению суда, он из тюрьмы не сбежал.

ЕВРЕСА. Я ничего лично против него не имею. Но я знаю, что он служил в Иностранном легионе и что стрелял так же, как стрелял и мой сын… Правда, мой сын стрелял у себя, в Сербии, а тот на всех континентах. И я подозреваю, что и у него есть какой-нибудь свой Димитриевич из Африки, который случайно оказался в неправильном месте в неправильное время. Говоря по-христиански, ты тоже убийца. (Показывает рукой на Виктора.) И, может быть, даже не раз убивал.

ВИКТОР. Я?

ЕВРЕСА. Ты заплатил Милисаве, чтобы она убила ребенка. Разница только в том, что у некоторых убийц есть возможность жить так, будто ничего не было, будто их руки не в крови. Я бы для своего сына хотела только этого. Не больше.

АНА. Прошу вас, успокойтесь, давайте мы все-таки договоримся, как нам это устроить…

ЕВРЕСА (обращаясь к Ане). Не волнуйтесь. Я вам гарантирую, что мой сын не сделает вам ничего плохого. После того, как на него с молотком напали в тюрьме, он очень изменился. Он теперь совсем не агрессивен. Врачи говорят, что, может быть, после удара у него в мозгу что-то сдвинулось с места. Раньше он из-за любой мелочи буквально взрывался, а теперь, в тюрьме, начал ухаживать за цветами. Я ему даже цветочные горшки туда приносила. У него в Хорватии много друзей, они ему помогут как можно скорее перебраться в Германию или в Швецию.

МАРЬЯН. Могу себе представить, что это за друзья.

ВИКТОР. Почему бы ему не спрятаться у кого-то из них?

ЕВРЕСА. За ними за всеми следит полиция. Его тут же обнаружат и вернут назад, в Сербию…

Раздается звонок входной двери. Все разом замолкают.

ВИКТОР (обращаясь к Евресе, раздраженно, но тихо). Вот… Пожалуйста, все из-за ваших криков. Будем надеяться, что не полиция.

Уходит открыть дверь. В комнате на миг повисает полная тишина.

АНА. Это наверняка наш сосед. Ему нечем заняться, и когда он замечает, что в доме происходит что-то необычное, тут же звонит и проверяет, все ли в порядке.

Виктор возвращается в комнату с мужчиной в темном костюме. Ана, Евреса и Марьян поворачиваются в их сторону.

ГОСПОДИН (вежливо). Добрый вечер.

АНА И МАРЬЯН (растерянно). Добрый вечер.

ВИКТОР. Этот господин – сотрудник сербского посольства. (Обращаясь к Евресе.) Он хотел бы с вами поговорить.

Евреса смотрит на него удивленно и с тревогой.

ГОСПОДИН (обращаясь к Ане). Прошу извинить за неожиданный визит, но дело срочное, поэтому…

ЕВРЕСА (решительно). Нам не о чем разговаривать. Если вы думаете, что я скажу вам, где Неманя, можете сразу уходить.

ГОСПОДИН. Я пришел не за этим. Нам известно, где ваш сын.

Евреса, услышав, что убежище ее сына обнаружено, смотрит на него с ужасом.

ГОСПОДИН. С момента его побега полиция следит за всеми вашими шагами. Мы обнаружили, что он скрывается в подвале у вашей подруги Милисавы Йосич. Сербский спецназ сейчас находится там, его пытаются уговорить сдаться. С этим связан и мой визит. (Обращаясь к Виктору, неожиданно.) От имени сербского правительства я передаю предложение для вашего с этой госпожой общего сына…

Виктор впивается в него глазами. Господин из сербского посольства, заметив, что Виктора удивили его слова, усмехается.

ГОСПОДИН (спокойно). Госпожа Йосич нам все рассказала. И про концерт в парке Ташмайдан, и про отель «Унион». Кстати, наш посол просил меня передать вам, что и он, тогда еще школьник, был на том концерте в Ташмайдане. Представляете, какое совпадение?!

ВИКТОР. Что вам, собственно, нужно?

ГОСПОДИН. От имени сербского правительства мы предлагаем ему статус свидетеля под защитой. Если он расскажет нам все, что знает о некоторых уголовных преступлениях, имевших место в Сербии за последние двадцать лет, ему будет обеспечена вся необходимая защита.

ВИКТОР. Вы хотите сказать, что ваше правительство ничего не знает о том, что происходило в стране в последние двадцать лет?

ГОСПОДИН. Разумеется, знает. Но сейчас мы хотим, чтобы об этом нам рассказал он. Понимаете? Все было бы чисто в формально-правовом отношении, и никто не задавал бы вопросов, почему мы не отреагировали раньше. Если уж хотите начистоту, мы расскажем ему и то, чего он не знает, а он потом сообщит нам это в качестве свидетеля.

МАРЬЯН (насмешливо). A-а, чтобы войти в Европу, сербскому премьеру понадобился прорыв в борьбе с преступностью.

Господин из сербского посольства спокойно смотрит на Марьяна.

ВИКТОР. Почему вы ему это не предложили, когда он был в тюрьме?

ГОСПОДИН. Мы предлагали. Но он отказался.

ВИКТОР. Зачем ему соглашаться сейчас?

ГОСПОДИН. Из-за вас. Поэтому мы и решили снова сделать ему предложение. За последние несколько дней в его жизни многое изменилось. Сейчас, узнав о вас, он, может быть, согласится. Вы же писатель. И сами знаете, что от таких встреч меняются и самые отъявленные убийцы. Кроме того, мы рассчитываем, что вы с ним поговорите и убедите его в том, что это самое разумное решение для всех.

ЕВРЕСА. А Тошичи?

ГОСПОДИН. Когда он выступит в роли свидетеля, они больше не будут проблемой.

Виктор смотрит на Марьяна.

МАРЬЯН. Лучшего шанса у него никогда не будет. (Смотрит на Евресу, Виктора и Ану.) И у вас тоже.

Виктор смотрит на Евресу. Евреса набирает номер на мобильном. Раздается новый, не тот, что раньше, звонок.

Пока звонит телефон, на другой части сцены появляется мужчина в шерстяной шапке. Это Неманя, одна рука у него забинтована. Он бросает взгляд на экран телефона и отвечает на звонок.

НЕМАНЯ. Алло…

ЕВРЕСА (по телефону). Алло, сынок, это мама…

НЕМАНЯ. Все в порядке?

ЕВРЕСА. Да, да, никаких проблем.

НЕМАНЯ. Он узнал тебя?

ЕВРЕСА. Узнал сразу. Как только увидел. Сейчас пьем кофе, разговариваем. Он хочет тебя увидеть как можно скорее.

Виктор и Ана переглядываются. Неманя молчит.

ЕВРЕСА. Алло, сынок, ты здесь?

НЕМАНЯ. Здесь…

ЕВРЕСА. Как рука, болит?

НЕМАНЯ. Меньше… А можешь дать ему телефон… Хочу услышать, какой у него голос…

ЕВРЕСА (бросает взгляд на Виктора, потом протягивает ему свой мобильный). Он хочет с тобой поговорить.

ВИКТОР (берет ее телефон). Алло…

НЕМАНЯ. Привет, батя… Ты, это, давай, позвони мне со своего мобильника, чтобы не тратить ее деньги…

Неманя прерывает разговор. Виктор протягивает Евресе ее мобильный. Она смотрит на него растерянно, не понимая, почему разговор прервался.

ВИКТОР. Хочет, чтобы я позвонил ему со своего телефона.

ЕВРЕСА (Ане). Вот, что я вам говорила?! Видите, какой он внимательный.

ВИКТОР (достает свой мобильный). Какой номер?

ЕВРЕСА (показывает экран своего мобильного). Вот… ноль, ноль, три, восемь, один – код Сербии, потом шестьдесят четыре…

Виктор набирает номер. Неманя ждет его звонка. Снова раздается сигнал мобильного телефона Немани. Неманя смотрит на телефон и отвечает на вызов.

НЕМАНЯ. Алло…

ВИКТОР. Это я…

НЕМАНЯ (усмехается). Рад тебя слышать. Должно быть, в молодости мамка была клевой девчонкой, раз ты за тридцать лет ее не забыл… Я-то был уверен, что не вспомнишь. Знаешь, по-рокерски – оттрахал и забыл…

Короткая пауза, во время которой Виктор бросает взгляд на Евресу.

Другими словами – охренеть как романтично…

ВИКТОР. Алло… Неманя… Плохо слышно… (Ходит по комнате, пытаясь поймать сигнал.)

НЕМАНЯ. Ну что за херня… Тут, в подвале, плохой сигнал… (Делает несколько шагов.) Сейчас слышишь?

ВИКТОР. Да… Сейчас нормально… Послушай, с нами тут один господин из сербского посольства в Хорватии, и…

НЕМАНЯ. Хочет, чтоб я сдался и выступил свидетелем?

ВИКТОР. Откуда ты знаешь?

НЕМАНЯ. А как мне не знать? Мы тут уже полчаса калякаем – я и человек пятьдесят спецназовцев. (Смотрит по сторонам, словно ищет кого-то взглядом.) Не смогли уговорить меня сдаться, теперь пробуют через вас… Их тут на всех крышах полно. Я сейчас нашел место, где хороший сигнал, но именно здесь меня может шлепнуть снайпер.

ВИКТОР. Мы считаем, что тебе нужно согласиться.

НЕМАНЯ. Рад слышать, что ты обо мне заботишься, но этот вариант я не рассматриваю.

ВИКТОР. Почему?

НЕМАНЯ. Один мой коллега вот так согласился. Через два дня он в камере совершил самоубийство, из пистолета, пять пуль в голову. Придешь на похороны?

ВИКТОР. Какие похороны?

НЕМАНЯ. Мои…

Виктор молчит. Евреса садится. Она понимает, о чем разговаривают Виктор и Неманя.

ВИКТОР. Я здесь…

НЕМАНЯ. Так придешь?

ВИКТОР. Но… Прошу тебя, подумай… Человек из посольства подтвердит, что ты будешь в безопасности. Прошу вас, скажите ему. (Передает мобильник господину из сербского посольства.)

ГОСПОДИН. Алло… (Официальным тоном.) От имени сербского правительства я гарантирую вам…

НЕМАНЯ (перебивает). Что гарантируешь? Что в тюрьме меня опять оттрахают в задницу или что Тошичи порубят меня на куски и растворят в кислоте?

Господин из сербского посольства замолкает.

Слушай, дай мне батю… У меня батарейка садится…

Господин из сербского посольства возвращает мобильник Виктору.

ВИКТОР. Алло…

НЕМАНЯ. На кой ты мне даешь этого кретина, только время теряем! И не вздумай тратить деньги на венки и всякое такое говно. Лучше мамке отдай. Она, знаешь, любит выпить лишнего. Ей бы надо полечиться.

ВИКТОР. Да, я знаю.

НЕМАНЯ. Мне хочется, чтобы ты пообещал мне присмотреть за ней. Мы оба, и я и ты, всю жизнь ей изгадили, так что она заслужила немного внимания…

Виктор молчит.

Как она называлась, эта ваша группа, в которой ты играл?

ВИКТОР. «Первая любовь»…

НЕМАНЯ. «Первая любовь»? Не бог весть какое название. И вы тоже были такие же, как все в то время: длинные волосы и все такое?

ВИКТОР. Да.

НЕМАНЯ. А была у вас какая-нибудь самая известная песня? ВИКТОР. Конечно…

НЕМАНЯ. Какая?

ВИКТОР. «Эй, моя сладкая малышка»… это был наш хит… и еще «Когда мы останемся одни»…

Ана, Марьян, Евреса и господин из посольства внимательно слушают, что говорит Виктор.

НЕМАНЯ. Значит это ваша песня – «Эй, моя сладкая малышка»?

ВИКТОР. Да. Это был наш первый диск…

НЕМАНЯ. Ее я знаю, мамка мне его ставила, когда я был маленьким…

Виктор молчит.

Может, неприлично тебя спрашивать, но… А у вас с мамкой это действительно было, ну… один раз?

ВИКТОР. Да.

НЕМАНЯ. И вы никогда больше не виделись?

ВИКТОР. Нет…

НЕМАНЯ. Это было в «Унионе»?

ВИКТОР. Да…

НЕМАНЯ. И я там тоже был, с одной девчонкой… (Усмехается.) Может быть, даже в той же комнате…

Виктор молчит.

(Оборачивается, пристально что-то рассматривает, обращаясь к кому-то, громко.) Алло… Уберите этого идиота с балкона, или я сам его уберу… Алло… (Делает один выстрел из пистолета.)

Виктор из-за шума отодвигает мобильный от уха.

Извини. Они пытаются зайти с тыла…

Короткая пауза.

А если бы ты знал, что она беременная?

ВИКТОР. И что?

НЕМАНЯ. Ты бы стал ее уговаривать сделать аборт?

ВИКТОР. Не знаю.

НЕМАНЯ. Да ладно, не стесняйся…

ВИКТОР. Да, скорее всего, да.

НЕМАНЯ (задумчиво, будто говорит самому себе). Жалко, что она тебе не сказала.

Тишина.

А ты больше, того, не играешь?

ВИКТОР. Играю. Но уже не рок.

НЕМАНЯ. А что тогда? В народном духе?

ВИКТОР. Нет. Джаз.

НЕМАНЯ (удивленно). Джаз? У-у-у-у-у… Мне это как кошачий концерт.

ВИКТОР. Еще сочиняю музыку к кинофильмам.

НЕМАНЯ. Мамка мне говорила, что ты еще что-то пишешь…

ВИКТОР. Да… Пишу драмы, сценарии для фильмов.

НЕМАНЯ. Значит, тебя в Хорватии знают?

ВИКТОР. Ну да…

НЕМАНЯ. Тогда жалко, что не познакомимся. Ты бы мог написать сценарий для фильма про меня. Если бы я тебе рассказал все, через что прошел, ты бы наверняка получил “Оскара”. Но баблом пришлось бы со мной поделиться, бабло пополам.

ВИКТОР. Нет проблем.

НЕМАНЯ. Я тоже кино занимался.

ВИКТОР. Знаю… Евреса мне один диск привезла.

НЕМАНЯ. Какой?

ВИКТОР (берет со стола DVD). Называется… (читает) «Неутомимый рот»…

НЕМАНЯ. У меня были и получше. Мы все снимали без сценария. Прямо на месте импровизировали. Как тот француз… Ну тот…

ВИКТОР. Годар? (Определенно не ожидал, что Неманя хоть как-то знаком с историей кино.)

НЕМАНЯ. Да-да… Значит, ты о нем слышал?

ВИКТОР. Да.

НЕМАНЯ. Мне кажется, что он много врет. Я раз смотрел какое-то интервью с одной его актрисой. Она сказала, что тип всегда знал, что они должны будут говорить и делать. На вид как будто и нет сценария, а приходит на съемку – все знает. Он старался выглядеть более великим режиссером, чем был. Мне гораздо больше нравится Жан-Пьер Мельвиль… или Франсуа Трюффо. «Четыреста ударов» – это мой самый любимый фильм. Я его раз двадцать смотрел. Этот мальчишка там играет просто супер. Особенно когда он бежит, там, в конце, надеется сбежать, а потом вдруг прибегает к морю, и бац! – бежать-то некуда. Вот так и я сейчас… бежать некуда. Твою мать! Вокруг меня море… И снайперы…

Виктор молчит. Тишина.

НЕМАНЯ (Смотрит на мобильник). Прощай, батя… Батарейка скисла. Я рад, что мы познакомились. Захочешь на меня посмотреть, поставь тот фильм со мной, который у тебя есть. И можешь подрочить под него. За те же деньги и смотришь, и удовольствие получаешь.

ВИКТОР. Неманя, сынок, подожди…

НЕМАНЯ (иронично). Иду на прорыв. Как в фильмах про партизан. Рукопашная схватка. Если случайно уцелею, позвоню.

ВИКТОР. Прошу тебя, подумай еще раз… Неманя… Алло… (Громко.) Неманя… Алло… Неманя…

Неманя опускает руку, в которой держит мобильный. Ясно, что батарейка окончательно села.

В комнате в доме Виктора тишина. Все смотрят на Виктора, который отрицательно мотает головой.

Неманя задумчиво смотрит на пистолет, который держит в руке, проверяет обойму.

Евреса панически выхватывает мобильный у Виктора, снова набирает номер… Тишина.

Телефон Немана молчит. Он, с пистолетом в руке, медленно уходит со сцены. Тишина.

Евреса с отсутствующим видом выключает мобильный. Тишина.

Господин из сербского посольства обращается к Ане и Виктору.

ГОСПОДИН. Прошу извинить за беспокойство. (Делает несколько шагов, вдруг раздается сигнал его телефона. Останавливается, смотрит на номер и отвечает на звонок.) Алло… Да… Да. Хорошо. Я понял, (телефон, обращается к Виктору и Евресе.) Примите мои соболезнования.

Лицо Евресы сводит судорога боли и немого крика. Она закрывает глаза, надеясь, что это поможет ей не дать боли вырваться наружу. Господин из сербского посольства выходит из комнаты. Тишина. Евреса еще некоторое время стоит неподвижно, потом начинает медленно собирать свои вещи, как будто случившееся ее успокоило.

ЕВРЕСА. Прощайте.

ВИКТОР. Я поеду с тобой…

ЕВРЕСА. Прошу тебя, не надо… Поздно… И я бы не хотела, из-за семьи моего покойного Душана. Они не знают, что он был не от него. (Обращаясь к Ане.) Извините, если что не так… (Направляется к двери).

ВИКТОР. Прости.

ЕВРЕСА. За что?

ВИКТОР. За все.

ЕВРЕСА (усмехается). Они должны были убить нашего ребенка, чтобы ты смог сказать мне – ты.

Евреса выходит за дверь. Тишина.

ВИКТОР (смотрит в зрительный зал). На следующее утро все газеты и порталы опубликовали сообщение о крупном успехе сербской полиции в борьбе с преступностью. (Вытаскивает из кармана шерстяную шапочку, такую, какую носил Неманя). Неманя не захотел сдаться, и его тело оказалось невозможно идентифицировать: в таком оно было состоянии. Хотя поблизости нашли его шапку, следователи не сочли ее достаточным доказательством. Евреса позвонила мне и сказала, чтобы я приехал сдать кровь. Это могла бы сделать и она, но ей хотелось, чтобы приехал я. Следователь сказал мне только одну фразу: «Анализ показал, что убитый – ваш сын». (Короткая пауза, во время которой Виктор надевает шерстяную шапку Немани). В первый и последний раз я видел его, когда его тело клали в гроб. (Берет со стола DVD). Если вы случайно будете смотреть этот фильм, то знайте, что тот, с обритой головой, с усами и татуировкой сербского герба на плече – мой сын. Эту драму я посвящаю ему, чье имя на могиле написано кириллицей, и еще тому нерожденному ребенку Милисавы, у которого нет ни могилы, ни имени. Надеюсь, что других мертвых детей у меня нет.

Content

Витражи
Лучшие писатели Хорватии в одной книге

Желько Кипке

Без палки ни шагу

Виктор Иванчич

Поиграем в маму и папу

Миленко Ергович

Вилимовски

Могила

Географ

Библиотека

Станко Андрич

Энциклопедия ничтожного

Ликантропия

Октябрьская революция

Анте Томич

Пока смерть не разлучит нас

Слободан Шнайдер

Справочник по реальной зоологии (фрагмент книги «феноменология мелкого»)

Улитка

Вошь

Саранча

Червь

Муравей

Моль

Мате Матишич

Поклонница (первая часть драматической трилогии «люди из воска»)