Макс Далин

Новогодние истории, рассказанные Пронырой

Пролог

К Леку-Человеку мы с Тама-Нго вообще-то не собирались. Так получилось: их база просто вовремя подвернулась, когда понадобилось заправиться. Мы для таких целей обычно ищем мирные местечки — а у него как раз такое, да и сам он со странностями, но не окончательный псих. Прозвище дурацкое — потому что Лек с Земли, и периодически ему вдаряет в голову: он начинает объяснять, что он — человек, именно он — и человек, остальные — гуманоиды, конвергентное сходство, биологические аналоги, а конкретно он — человек. Что звучит гордо.

Ну Человек — и Человек. Тем более что он вышесредний стратег и отличный пилот.

И не любит, когда его зовут адмиралом. Говорит: зовите атаманом. Как Стенька Разин.

Никто не знает, что этот Стенька за явление природы — но на Мейне народ покладистый. Как хочешь, так и будут звать — если не взбесишь, и народ не придумает своё прозвище.

В общем, уже из всего этого ясно, что Лек — малость ушибленный. Но мы до сих пор не думали, что у него это настолько далеко зашло.

На посадку-то нас пригласили любезно, позвали в штаб, всё такое… и Эвейс с Лави, один из тех, которые конвергентное сходство и всё такое, нам сообщил:

— Вы, парни, крайне вовремя. Тебе, Проныра, наверное, будет особенно интересно: мы тут пытаемся отмечать любимый праздник землян.

Интересно, действительно.

— Что празднуете? — спросил Тама-Нго.

— А вот прибудете — и увидите, — сказал Эвейс и связь скинул. Создал интригу.

Поэтому вместо того, чтобы заправляться и покупать провизию, мы сразу ломанулись смотреть.

Зашли — штаб не узнать! Небольшая Лекова команда разрезала фольгу для антирадиационной защиты на ленточки — и этими ленточками всё завесила, чтобы блестело и моталось на сквозняке. А посреди собственно рубки управления они поставили пластиковую бочку для воды — и в бочке торчала большая, почти в мой рост колючайница с Т-Храч. Сине-зелёная, шипы с ладонь длиной, в оранжевых плодах размером с глазное яблоко — и тоже замотанная ленточками из фольги, плюс на ней висят пёстренькие упаковки витаминок с Лави, тэффские конфеты ядовито-жёлтого цвета и орешки с Йтен, которые какой-то, не сказать дурного слова, умник выкрасил светящейся краской для маркировки бронелистов.

Вдобавок из бара они притащили два стола, на столах — еда и выпивка всех представленных в стае Лека миров помаленьку, а народ вокруг слегка подогрет и веселится.

— Что это? — говорю. — Лек, вы ж земной праздник празднуете, при чём колючайница из сектора девяносто четыре икс?

— Ну, ёлки тут никак не достать, — сказал Лек. — А у нас полагается украшать зелёное и колючее. Блестящим. На Новый год.

— Новый год? — переспрашивает Тама-Нго. — Холодное Равноденствие?

— День Весеннего Зова, — кивает Йонлин. — У нас на Йтен. Но у них на Земле называется Новый год и отмечается в нулевой день каждого нового оборота.

— Прикольно, — говорю.

— Ты байки собираешь, — говорит Лек, — а у нас в этот день полагается рассказывать сказки. Это называется «под ёлочку».

— Под колючайничку, — поправляет Хрипатый с Т-Храч. — Лек, кстати, прав был: говорил, что от ёлочки запах будет приятный — вот впрямь же отлично пахнет!

Мы не стали спорить. По-моему, на любителя: запах сладкий и густой, как сироп. Вот-вот ноздри слипнутся.

— Запах — ладно, — говорю я. — А вот байки бы я послушал.

— Фольклор! — важно поправляет Лек. — Я вот тебе расскажу несколько наших, с Земли. А потом полагаются куранты и шампанское.

Слов этих — «куранты» и «шампанское» — дешифратор не берёт. Чисто местное что-то, земное. Будем надеяться, что не совсем нестерпимый кошмар.

— Он этими байками с Земли всем уже позвоночник прогрыз, — говорит Эвейс. — Рассказывай уже, Человек, любопытно.

Вот он и выдал, когда все себе налили. Первую историю.

История первая. Двенадцать месяцев

— Дело было так, — начал Лек. — На Гиладе жила-была одна злобная тётка и было у неё две дочери, родная и приёмыш. Родную тётка не грузила работой — деваха и за пределы жилого купола-то не выходила, а вот на приёмной были все наружные дела. Даже когда местное солнце кочегарило вовсю — тётке было наплевать, она только и говорила: скажи, мол, спасибо, что я тебя без скафандра наружу не выставила.

— Вот злыдня! — огорчился Хрипатый.

— Ну, сказка же, — сказал Эвейс. — В сказках так всегда, там должны быть гнусные родственники и прочие негодяи. Типа зло.

— Так вот, — продолжал Лек. — Прилетел однажды на Гиладу контрабандист змеиной породы. И говорит: дам, мол, полтонны розовых самоцветов с Урии, высшего сорта, тому, кто добудет мне радиоактивных цветов хоу с Дикой Вершины.

Когда тётка это услышала, аж затряслась от жадности. И говорит приёмышу: надевай скафандр, бери корзину для руды — и вали на Дикую Вершину, принеси цветов хоу, да побольше.

Бедная девчонка попыталась отговориться: какие же сейчас цветы, когда мы на тёмной стороне? Дикая Вершина нынче пустая стоит, раньше, чем через полгода, никаких цветов там не будет. И это мы ещё не упоминаем, как те цветы фонят и что будет с тем, кто их на себе потащит, если вдруг сможет собрать. А тётка: как хочешь, без цветов не возвращайся. И воздуха ей с собой дала на полтора цикла, подлюка.

Вот девчонка и влезла в старый скафандр, который еле радицию держит — и пошла, куда ей деваться… её счастье, что зима, солнце не такое активное. Но всё равно жарит — будь здоров. Хорошо ещё, что девчонка была привычна к нагрузкам — и до Дикой Вершины добрела. Но на это ушёл целый цикл — как возвращаться, непонятно. А на Вершине, ясное дело, один только красный грунт, и радиоактивных цветов нет как нет.

Бедная девонка присела на горячий валун, от усталости в голове мутится — и вдруг увидела, как посреди Вершины разгорелся словно бы плазменный разряд, белой искрой. А вокруг этого света — толпа предивного народу, все — в невероятной экипировке, какую только во сне увидеть можно, и в венках из цветов хоу поверх шлемов.

Тут-то бедняжка и вспомнила старую легенду, что у каждого месяца Гилады есть свой покровитель, и что в нулевой день все они — все тридцать четыре — собираются на Дикой Вершине и выправляют живым судьбы. Быть того, конечно, не могло, но — вот же…

— Кислород у неё кончался? — печально сказал Хрипатый.

— Кончался, — кивнул Лек. — Но это была не галлюцинация! Они впрямь её заметили — и Нулевой, в красном скафандре, с золотым лазерным отбойником, и говорит: братья, к нам пришёл живой человек, не иначе как за помощью — значит, не судьба ему сегодня помереть.

— Ничего себе! — сказал Йонлин.

— Вот да, — подтвердил Лек. — И все остальные месяцы начали говорить, что знают этого человека, что эта девчонка целый год подряд вкалывает за пределами жилого купола: то антенны настраивает, то фильтры чистит, то следящие системы проверяет — только ею обитатели купола и живы. И что ж она делает так далеко от жилья и без кислорода!

А девчонка включила внешнюю трансляцию и всё им рассказала. И кто-то из них даже всплакнул — аж стекло скафандра запотело — а другие разгневались. Но все вместе решили, что надо девчонке помочь, раз её родные такие неблагодарные твари.

И, видимо, помогли. Потому что девчонку эту к исходу того же дня видели на ярмарке в метрополии. И что на ней были дорогущий скафандр абсолютной защиты, баллоны с полной регенерацией и реактивный ранец последнего поколения. И что она принесла здоровенную корзину для руды, полную доверху цветов хоу! Цветы эти она обменяла на целую груду сокровищ, купила себе отличные крылья — и покинула Гиладу на веки вечные. Говорят, потом её видели и на Мейне, и она теперь вместе с крутым адмиралом — и стала невероятная красавица, только на щеке у неё радиационный ожог в виде цветка хоу, и ничем его нельзя вывести.

— А тётка? — спросил Хрипатый.

— А тётка и её родная дочка остались без приёмной как без рук, — ухмыльнулся Лек. — Им пришлось нанимать работяг, скоро они разорились — и еле-еле устроились на обогатительный комбинат лаборантками самого низшего разряда. И хорошо ещё, что не ассинезаторами, я считаю.

— Крутая история! — сказал я. — Мы такого не слышали.

— То ли ещё будет! — самодовольно заявил Лек. — Это только самое начало! Вы вот слышали про Снежную Королеву?

История вторая. Снежная Королева

— Брось! — вставил Эвейс. — Все слышали про Снежную Королеву! Про её лабораторию на Айсберге! Стары ужастики…

— Говорят, у Айсберга атмосфера есть, даже кислородная, — сказал Хрипатый. — Но там почти нет воды, только подо льдом — и никогда так тепло не бывает, чтоб лёд таял. Зато мощное магнитное поле — и сияния, сияния… даже с орбиты видны сияния… красиво.

— Я слышал, что Королева — машина, — сказал Йонлин. — ИскИн. Создавалась для работы при абсолютном нуле, а потом что-то случилось… и с тех пор она там… э… живёт одна, создаёт всякие странные формы для существования в вечном холоде и темноте, а мозг у неё — как у неплохой такой вычислительной станции.

— Ну, не знаю, — сказал Лек, — машина или что другое, но… прекрасная она, парни. Белая, ослепительно белая, в алмазных огнях… лицо, как у человеческой женщины, точёное и полупрозрачное, глаза сияют, как радиоактивные сапфиры… а тело — силовое поле и снежные вихри. Дива. И тёплым-живым к ней лучше не соваться. Но один типчик, кудрявый красотун такой с Тэффы, как я слышал, когда увидел её белоснежный крейсер — уж не знаю, по каким делам она покидала Айсберг — взял её и вызвал. Пошутил, идиот: давай, мол, лапушка, я тебя отогрею, а то ты всё одна да одна на своей пустой ледышке.

Всех аж передёрнуло слегка.

— А она? — поражённо спросил Эвейс.

— Известно, что она, — ухмыльнулся Лек. — Взяла да и втянула его комариные крылышки в ангар своего крейсера. Тут бы и сказочке его конец, но на Мейне жила его девчонка, рыженькая и горячая, как все тэффянки. Работала на биостанции, с разными экзотическими растениями… и её полудурок, говорят, успел её в последний момент позвать. Мол, ах, прощай, моя любовь… Если человек калека — это может быть надолго, но уж дурак — это приговор навечно.

А преданная рыжуля бросила свои чудесные тэффские розы-грёзы и перламутровые мальвы с Йтена, надела комбез и броник, взяла в семейном ангаре старый грузовичок и ломанула на Айсберг. Выручать полудурка.

— И вытащила? — покачал головой Йонлин.

— Слушайте дальше, — вздохнул Лек. — Как она добиралась — отдельная песня. В той системе астероидов накидано, будто чаинок в чашке, — и поднял-показал прозрачный стакан, в котором, в янтарном напитке, болтались во множестве тёмные частички. — Как бедняжка уцелела… Видно, судьба её вела. Но, конечно, сунуться в саму лабораторию девчонка не посмела, хоть и горела та лаборатория на тёмной стороне, словно белоснежный бриллиант, острыми огнями. Только позвала. И говорит: госпожа холода, очень тебя прошу, верни моего живого дурня, если он ещё жив вообще.

— Это очень отважная дева, — сказал Тама-Нго. — Дева-С-Солнечным-Огнём-В-Сердце.

— Это да, — сказал Лек. — Снежной Королеве только дунуть стоило, чтобы сдуть тот грузовичок с орбиты, как мошку. Но она, видимо, поразилась. Всё-таки, живые так себя ведут нечасто. И говорит: ну хорошо, забирай. Опускайся на мой стартовый стенд около лаборатории, если посмеешь. И приходи в мой чертог — ну и координаты, понятно.

— И она таки сунулась? — мрачно спросил Йонлин.

— Да, — сказал Лек. — Спустилась туда — и пешком, без скафандра даже, в парке и респираторе, пошла в чертог этот. Мимо всяких странных глюков, явно небелковых, но вроде живых, которых Королева развела на Айсберге. Этакие, представьте, хищные ледяные цветы, самодвижущиеся шипастые драконы из позёмки и ледяных кристаллов… Они особенно к девчонке не приближались — она для них была горячей, как печка — но всё-таки…

Снежную Королеву эта выходка живой девчонки, конечно, сильно удивила. И она велела ледяным воинам привести обормота — прямо-таки с рук на руки его передала. Только и сказала с холодной насмешкой, что формулу, которой она ждала от него, дурень так и не вывел.

Красавчик вышел белый с просинью, вроде как в трансе — но уже в звездолёте очухался. И сначала-то благодарил рыжулю и в ногах у неё валялся… а потом начал зашибать и трындеть по всей Мейне, что саму Снежную Королеву видел вот прям так, на расстоянии вытянутой руки, и что прекрасная она нестерпимо, куда живым… и что ещё немного — и случилась бы у них невероятная любовь… вот только та самая главная формула ему не далась.

— А что девчонка? — спросил я.

— А что девчонка! — Лек ухмыльнулся особенно ехидно. — Когда её красотун как-то очередной раз надрался в тёплой компании, рассказывая, как Снежная Королева уже почти совсем растаяла в его обществе, девчонка дотащиила его до крылышек, вмазала анабиозным транквилизатором и засунула в камеру для криосна. И привезла на Айсберг его замороженную тушку, а с орбиты связалась со Снежной Королевой. Сказала: прости, владычица холода, этот молодчик так мечтает вывести для тебя твою формулу, что у меня уже кончилось терпение слушать.

Хрипатый хохотнул. А Йонлин спросил:

— Неужели Снежная Королева забрала его назад?

— Сперва-то поломалась, — сказал Лек. — Мол, не забирает у смертных свои дары. А потом, когда рыжуля пообещала оставить криокапсулу на орбите Айсберга, сжалилась и забрала. Говорят, теперь он украшает какой-то её ледяной чертог, такой спящий, прекрасный и белый с просинью. Потому что у Снежной Королевы никакой надежды нет, что когда-нибудь это трепло выведет ей заветную формулу. А у девчонки в оранжерее теперь растут совершенно особые розы. Угадайте, какой сорт?

— «Подарок Снежной Королевы»! — угадали мы хором.

— Хех, ну, почти, — кивнул Лек. — «Сокровища Снежной Королевы». Это всё о том, что с непонятными сущностями лучше не шутить. Они, знаешь, бывают невероятно могущественными… и вообще… как в той истории про Морозко.

История третья. Морозко

— Странное название для планеты, — сказал Эвейс.

— Ну а как её ещё назвать, — Лек пожал плечами, — если она так далеко от своей звезды, что на орбите еле держится, а температура на ней около абсолютного нуля? Айсберг — не самое тёплое место в Просторе, но Морозко — пожалуй, похолоднее. Красивая, как голубая жемчужина — если издали, а вблизи — скалы из мёрзлого аммиака и дичайший холод. И все, абсолютно все думали, что мир это мёртвый и пустой — слишком уж недоброе место.

— Да уж, неуютно, — сказал Йонлин.

— Это мягко говоря, — согласился Лек. — Вот поэтому-то одна деваха с Мортиса и выбрала это место, чтобы свести счёты со своей товаркой. Вы ж знаете, какие мортисянки… э…

— Стервы? — спросил Хрипатый.

— Да ведьмы просто! — сказал Эвейс. — Без нервов и без совести.

— Ну вот, — сказал Лек. — Та деваха такая и была. Без нервов и без совести. Ни много ни мало — старпом на мортисянском крейсере. При их боевом матриархате местные мальчики-мотылёчки должны вокруг крутиться, как вокруг лампы… а вот поди ж ты. Была у них в команде простенькая девчонка, обычный техник — вот её-то и любили больше, чем любое начальство. Может, потому что была не такая гадина, как большинство служилых девиц на Мортисе. Между прочим, вовсе не красотка по мортисянским меркам, не из лощёных стерв… так… Вот, видно, к ней и бегал миловидный оператор слежения какой-нибудь или программист… А старпомша не простила. И когда крейсер проходил мимо Морозко, приказала девчонке проверить внутреннее оборудование на маленьком модуле, а сама запрограммировала у модуля автопилот заранее и антенны связи даже не заблокировала, а просто сняла и выкинула.

— Ничего себе! — сказал я.

— Э! — махнул рукой Лек. — У мортисянок это просто. Так что девчонке-технику стоило только войти в модуль, как программа сама собой задраила люки, а модуль выбросила в открытый космос — и он взял курс чётенько на Морозко. Девчонка, конечно, пыталась как-то его выровнять, но у неё, я слышал, было совсем не то образование, в навигации она не слишком-то смыслила. Единственное, что получилось хорошо — она его мягко опустила, не дала разбиться об аммиачный лёд. Но и всё. Только и радости, что не пропала сразу: у неё была система регенерации воздуха, но из припасов — лишь неприкосновенный запас, бутылка воды и шоколадка, а защиту модуля на такой холод никто не рассчитывал. Температура внутри почти сразу после посадки начала падать, становилось всё холоднее… а у девчонки даже скафандра не было.

— Н-да… — пробормотал Йонлин. — Не позавидуешь…

— Ну вот, — сказал Лек. — Сначала-то она пыталась и на помощь позвать, и ещё что-то… но быстро поняла, что и горючки-то в модуле было рассчитано точнёхонько до Морозко, поэтому ей даже на орбиту выйти не удастся. А снаружи ещё разыгралась буря, швыряет в модуль аммиачный и водородный снег так, что машина содрогается… и всё холоднее и холоднее. Девчонка и села в кресло, свернулась клубочком и стала потихоньку замерзать. И вдруг слышит вроде как голос — то ли снаружи доносится еле-еле, то ли просто в голове звучит: тепло ли тебе, подруга?

Девчонка усмехнулась дрожащими губами — отчего б с галлюцинацией не поговорить, если больше не с кем? — и отвечает: спасибо, дружище, на добром слове. Ещё маленько — и будет уже совсем тепло. То ли пошутила, то ли ей уже впрямь делалось тепло, как всем, умирающим от холода. А температура как будто ещё понизилась — и снова слышится тот же голос: и теперь тебе тепло, сестрёнка? А девчонке уже и комбез хочется расстегнуть — последние остатки тепла уходят — да только сил нет. Ага, говорит, дружок неведомый, не просто тепло мне, а даже жарко. Спасибо, что поговорил со мной напоследок. На том и ушла в сон — как в смерть.

Когда засыпала — думала, что не проснётся больше. Но проснулась. В модуле, в открытом космосе: электричество горит, индикаторы связи работают — и двигатели, чувствует, работают тоже! Встряхнулась девчонка, запустила пеленг — и ведь дело-то какое! Крейсер — совсем рядом, рукой подать! Она и позвала на помощь.

А капитанша о гнусных проделках старпомши — ни сном, ни духом. Обрадовалась, приказала принять модуль на борт. Девчонка маневрирует — а модуль что-то тяжеловато идёт. Но поставила на стенд кое-как. Сунулась смотреть, что с машиной — а грузовой отсек, небольшой, но довольно вместительный, набит самородками платины до самого верха. Несметное богатство простенькой девчонке!

Тот парнишка, что бегал за ней, лезет обниматься от счастья, вся команда, конечно, радуется и поздравляет — и спрашивает, как дело было. А девчонка и знать не знает: я, говорит, пошла проверять движки — а Железная Мама дала сбой, видимо, и закинула меня на Морозко. Уцелела я чудом, страшно замёрзла, думала — умираю, в полусне вроде как разговаривала с кем-то. Видимо, Морозко — обитаемый мир, вот его обитатели мне и помогли, да ещё вот одарили в честь первого контакта.

А старпомша, пока вся команда её неприятельнице ручки жмёт и советует, куда вложиться и что купить, стоит в сторонке и помирает от злости. Ведь бывает же так, что такие простушки, куда их ни пошли, возвращаются отдохнувшие и с сувенирчиками! А кто же знал, что Морозко — обитаемый мир, и что там так радушно встречают пришельцев? Не везде, прямо скажем, грузовик платины дарят. Чаще приголубят ракетой.

Девчонка в порту сошла на грунт, не стала продлевать контракт. Говорят, бывшей команде сделала роскошные подарки, забрала с собой парнишку, того самого оператора смазливенького или программиста — и теперь она президент какой-то транскосмической торговой компании. А старпомше завалилось в голову и в душу, что непременно надо тоже навестить Морозко. Ляд с ним уже, с красавчиком — деньжищи-то какие бешеные! Хоть бы весь крейсер купить со всем экипажем.

На обратном пути у старпомши и дел не было, как только доводить модуль до ума, ставить на него защиту от холода и от радиации, проверять связь, загружать запас пищи и воды, резервные аккумуляторы — на всякий случай, чтобы точно не проколоться. И вот, когда крейсер шёл мимо Морозко, бортовой ночью, взяла старпомша тот самый модуль — и махнула туда.

Она-то навигации хорошо училась — и опустила машину точка в точку в то самое место, где она уже стояла. Даже протаянный след в аммиачных льдах остался. Врубила обогрев, сидит в тепле, пейзаж неласковый — да ещё и буря поднялась, швыряет острый лёд в обшивку так, что модуль трясётся.

И вдруг чувствует старпомша: несмотря на защиту, начинает холодать. Прямо ползёт температура вниз — да и только. Старпомша — за термостат, то-сё — ползёт! И уже здорово холодно, прямо-таки пробирает! Уже и парок от дыхания появился — не тянет защита!

Злится старпомша, по термостату кулаком стучит — и вдруг слышит странный голос, вроде как ниоткуда: тепло ли тебе, подруга? И от того голоса совсем её сорвало с нарезки. Какая я, кричит, тебе подруга, тварюка невидимая?! И где в вашей берлоге тепло ночевало, обалдел?! У меня тут вот-вот всё инеем покроется, а ты с идиотскими вопросами лезешь!

И к передатчику — а передатчик обледенел, электроника сдохла. К пульту — а пульт уже впрямь в инее, мёртвый. А вкрадчивый голос нежно шепчет: и теперь тебе тепло, сестрёнка?

Тут старпомшу и прорвало: давай она хозяина Морозко последними словами, и так, и сяк! Всяким, мол, паршивым замарашкам с тремя курсами дешёвого колледжа несметные богатства даришь, а над приличными людьми издеваться вздумал?! И ничего уже тот голос не ответил.

А на крейсере старпомши хватились, конечно. И быстро сообразили, что она на Морозко, за сокровищами подалась — стали искать её модуль и вскоре запеленговали. Да только когда увидели его с орбиты — на нём уже и пеленгатор не работал: просто глыба льда, как прочие глыбы на поверхности планеты. И система жизнеобеспечения, и энергоблок — всё мертво, спасать-то некого…

Мы только выдохнули.

— И больше не было дураков туда соваться, — подытожил Эвейс.

— Ни дураков, ни бедолаг, ни подонков, — кивнул Лек. — Так и осталась эта загадка неразгаданной.

— Жуткая сказочка, — сказал Йонлин.

— Следующая будет повеселее, — пообещал Лек. — Про Мышиного Короля.

История четвёртая. Щелкунчик и Мышиный Король

— Ну, положим, Мышиный Король — личность знаменитая, — сказал я. — Про него я и сам мог бы немало рассказать. Стая Мышиного Короля ведь — из мышек сплошь. Говорят, базу себе они взяли с боем — и всю округу держали в страхе. Потом как-то притёрлись, присмирели…

— Ну да, притёрлись! — хмыкнул Лек. — Присмирели они! Это мышки-то? Они же такие типы! У них отроду иерархия, жесточайшая! И дисциплина! Да и вообще — зверюги. Надо быть Сыном Грома, чтобы этот народ назвать «мышками» — крысаны они! Злобные крысюки, умные, ушлые, хитрые гады. И отважные! Говорят, первые крылья себе добыли у одного полоротого, который на Мышиную Дыру прилетал поглазеть. И он же их навигации учил — а потом они до информационной директории добрались, а его, говорят, сожрали.

— Ага-ага, — кивнул Йонлин. — Это он сам и рассказывал. Как он прилетал, как обучал, и как они его сожрали. В стае Перска-Лампочки, в десятом секторе. Я тоже слышал.

Эвейс с Хрипатым заржали, а Лек отмахнулся:

— Да неважно! Это уже мелочи, сожрали или нет. Главное — так они до Мейны и добрались, на его кораблике. А тут уж развернулись, потому что бойцы очень хорошие.

— Говорят, — сказал я, — Король трёхголовый?

— Нет, — сказал Лек. — Я его сам видел. Он… как сказать… он — двое. Головы у него две, грудная клетка у него раздваивается, рук у него четыре, две ноги и хвост. Один. Скафандр и комбезы ему на заказ делают. И ходит он, как все мышки, и на двух, и на всех… шести. С подданными никогда не советуется, только сам с собой. Уроды и увечные часто бывают умнее прочих — этакая компенсация — а Король… он и умный, и злой. И быстренько сообразил, что на Мейне можно жить куда шикарнее, чем на Мышиной Дыре.

— Сколько ж им понадобилось времени, чтобы столько всего освоить? — с некоторым сомнением спросил Эвейс. — Космогонию, навигацию — да простую физику же…

— Да они в первые же дни где-то стырили лаконский гипноизлучатель! — отмахнлся Лек. — И всей стаей с ним возились. Они же даже без гипноиндукции очень умные и памятливые, а тут… в общем, им понадобилось всего-ничего, чтоб начать рвать на ходу подмётки у ротозеев — а как вышли в космос, так и вовсе… Умри всё живое. Мейна не успела разок крутануться вокруг нашей звезды, как у них уже была неплохая такая эскадра. И команда хвостатых асов: тридцать серых душ, злобные усатые морды.

Об орлах Простора Король изначально был не самого высокого мнения. Так и резал: что двуногие, что всякие прочие — в лучшем случае, добыча. Мой народ, говорил, конец мира и крах цивилизации вроде вашей пережил — и добавлял, что его парни могли бы простудиться на наших похоронах, если бы мышки вообще в принципе когда-нибудь страдали насморком.

Сначала они заправлялись и чинились, где придётся, но когда обзавелись десятком крыльев, Король отжал половину космодрома у Синего Джоччоки. Тот ринулся возражать, что, мол, территория не резиновая, но Король ему сказал, глядя этак снизу вверх, как сверху вниз: если тебе твоя техника хоть на кончик моего хвоста дорога — подвинешься. А то ведь что-нибудь может внезапно сломаться — и ты не поймёшь, почему. Мы, сказал, мышки, большие мастера перегрызть проводку под самым важным пультом управления.

Убедительно сказал. С Королём вообще непросто беседовать: говорит всегда одна и та же голова, левая, а правая левой советы даёт, вроде нашёптывает что-то в ухо. А вокруг — серые бойцы, которые держат тебя на прицеле. В общем, располагающая обстановка.

Сначала-то Джоччоки попытался дёргаться — возмутился. А Король сказал: мы уйдём, но ты пожалеешь. Так и вышло: мышки ушли, а техника стаи Синего натурально просто посыпалась — страшно стартовать, непонятно, где рванёт. А мышки неуловимые совершенно — даже на камерах их нет, как они мимо систем слежения просачиваются — непонятно. И Джоччоки сам пришёл к Королю и предложил разделить базу. На поклон буквально.

Так Король стал победителем. Мышки жили на широкую ногу — и окружающие мейнцы злить их опасались. Да и в конце концов — тут у нас каждый имеет право устроиться. Ты имеешь право любого послать, он имеет право не пойти — таков главный закон. В свободном мире — не щёлкай клювом.

— Вот тут-то мышки окончательно и обнаглели? — спросил Хрипатый.

— Точно, — Лек вздохнул. — Высокоранговая стая. Оборудованием обзавелись. Своей заправкой, своей ремонтной базой… вроде, как порядочные — но они же мышки! По сути своей — просто ворюги. И тырили у всех всё, что попадётся под лапу.

И надо ж такому случиться, что рядом с космодромом Синего проживала одна кондитерша с Лави. Заведение её называлось «Королевство сластей», в биохимии и молекулярном синтезе тётка рубила как богиня: у неё закупались и контрабандисты, и наши, и уж поверьте мне — зашибительные сладости. Какие хочешь! Хоть лавийские тянучки, хоть вафли с акациевым мёдом с Нги, хоть сладкие нитки с Тэффы — и на вкус от натуральных не отличишь. Я сам пробовал: как-то привёз ей брауни с Земли — так она скопировала, вышло просто один в один.

И вот её-то сласти мышки и повадились тырить. Ящиками. И, главное, понятно же, кто! В камеру на входе просто носом тыкали, вроде визитной карточки: вот, это мы, серая банда, делай, что хочешь. А что сделаешь! Любые запоры они взламывали, защиту отключали — и если уж не хотели, чтоб их засекли следящей системой, то просачивались мимо, как сквозняк. Незаметно.

Кондитерша попыталась поговорить с Королём. Мол, совесть-то надо иметь, у своих и крысы не тырят. На что левая, говорящая, голова Короля ей выдала: ты, что ли, мне своя? — а правая в это время душевно облизалась. Мол, прекрасное угощение, будет и впредь.

Тогда она пошла к Синему, но Джоччоки вообще не собирался связываться с мышками. Себе дороже. И тогда, вот просто от полной безнадёжности, бедняжка взяла и позвала своего старого друга, с которым они когда-то вместе учились, свалили на Мейну, а потом их раскидало по разным местам.

Быть может, потому, что парень был… ну уж совсем не из дамских любимцев. С генетической поломкой: и морда лица, и руки покрыты какой-то бурой коростой, как корой. Не для слабонервных зрелище — и звали его, сколько я помню, Эгелин-Дерево. Видно, он любил кондитершу… а та… ну, женщина! Может, искала получше — да только не слишком удачно. А тут вот вдруг поняла, что есть на свете только один человек, на которого можно положиться — и который для неё будет побеждать и мышек, и вообще кого угодно.

Эгелин впрямь тут же и прилетел. Оценил обстановку — и говорит: тут, дорогая, есть только два варианта. Либо всех мышек перебить до единой — либо как-то хитростью решить дело. Они в твоих руках, выбирай.

Кондитерша, хоть и была лихой тёткой, растерялась. Вроде жаль убивать за конфеты — а вроде уже поперёк горла… Подумала — и выбрала: можешь хитростью, говорит — решай хитростью.

Эгелин ухмыльнулся изуродованной физией: за что я тебя всегда ценил, дорогая — так это за гуманизм. И принялся за дело. Пошлялся по космодрому Синего, по кабакам вокруг, по цеху кондитерши — добыл клок шерсти или волос, как это назвать. Генетический материал мышиный. И засел за вычисления и анализ.

И за несколько дней создал препаратец. Без вкуса, без запаха, ломающий защиту чуть не на генном уровне. Действующий исключительно на мышек. А кондитерша устроила невероятно ароматные пирожные с Т-Храч, такие, что от запаха из её заведения уже на космодроме у всех слюнки текли — и этим препаратом они с Эгелином залили всю партию.

И мышки той же ночью почти всю её и тиснули.

Кондитерша боялась, что догадаются, ворюги. У мышек сначала шестёрки пробуют, а потом уже все остальные. Но Эгелин уж постарался, чтобы действие вышло отсроченным — и мышки не догадались. И только через сутки на них нашла почихота.

То-то ж Король хвастал, что у мышек никогда не случается насморка! А вся его команда начала исходить на чих, до слёз. Чуть что — чихала, чихала и чихала. И сам Король чихал — тоже был не без греха. Люди бы пережили легче — они, как-никак, привычны к простуде — а мышки пришли в ужасный ужас, всё валилось из лап. Видимо, они думали, что вот-вот — и начнут помирать от такого жуткого недуга.

Тогда-то Эгелин и пришёл к Королю. А тот чихал в два носа, и слёзы текли по усам — в общем, вид имел самый жалкий. Поглядел на Эгелина — и дуэтом сказал: мы знаем, мы догадались, это ты — наша смерть. Скажи, чего ты хочешь?

А вокруг сидели его несчастные крысаны, чихали, плакали, тёрли носы и смотрели с печальной надеждой.

Эгелин ухмыльнулся. Я, говорит, хочу одного: твоего честного королевского слова. Оно чего-то стоит? Дашь честное слово не тырить сласти у моей женщины — избавлю твою банду от страшной болезни. А если это слово нарушишь — моё биохимическое проклятие вернётся снова, даже не сомневайся.

Вот тут-то Король и поклялся страшной клятвой, дважды, каждая голова — отдельно. А Эгелин вытащил из кармана ингалятор с кучей сменных стерильных насадок — и вкатил в каждый мышиный нос честное противоядие. И враз прекратил их почихоту.

Король сказал: ну что ж, ты — не простой двуногий, ты практически такой же, как мы. С тобой можно иметь дело. А Эгелин ответил: хорошо, я буду иметь в виду. И ушёл.

Король, конечно, не изменил своего отношения ко всем остальным ни на волосок со своего хвоста. Но к Эгелину и кондитерше мыши впрямь воспылали… уважением, а, быть может, и чем-то посерьёзнее уважения. Я, наверное, могу и не упоминать, что за сластями они больше не лазали. Как знахарка отшептала. Кондитерша даже прониклась, прислала Королю в подарок целый контейнер сластей — и это, видимо, его здорово тронуло… И случилась удивительная вещь.

Не знаю, чего Королю и его мышкам это стоило. Вряд ли украли — где такое украдёшь. Скорее, заплатили за разработку кому-то очень нетривиальному. Может, даже букахам. Или змеям, хотя вообще-то змей побаивались. Но добыли. И принесли Эгелину, который уже собирался улетать восвояси, дар.

Флакон с ингалятором и банку с гелем. Чтобы вдыхать и втирать. Такие дела.

Уж не знаю, что это была за формула — но короста сошла с Эгелина полностью, бесследно, буквально за пару суток. Сначала ещё были заметны рубцы, а потом исчезли и они. Сущая, честное слово, магия. Очень похоже на змеиные разработки.

И Эгелин не улетел. Остался у кондитерши, видать, не отпустила она его: парнем-то он стал хоть куда, можно даже сказать, красавцем. А потом, если мне не наврали, у него даже были какие-то дела с Королём. Но это уже, всё-таки, другая история.

— Отличная история, — сказал я. — Главное, правдивая.

— До единого слова! — сказал Лек.

— Между прочим, — вдруг вспомнил Йонлин, — ты ж обещал не просто истории, а новогодний земной фольклор. А на поверку…

— А это тебе чем не фольклор? — удивился Лек. — Как есть легенды, а я — точно землянин. Вот, например, сказка-сказка, практически земная, старинная. Про рукавичку.

История пятая. Рукавичка

Народ удивился, даже придвинулся поближе.

— Такого даже не слышал, — сказал Хрипатый. — Рукавичка была от скафандра?

— Не забегай вперёд! — осадил Лек. — Рассказываю по порядку. Всё началось с того, что один орёл, лаконец, грохнулся в какой-то совершенно дикой местности, на незнакомую планету, у которой в его каталоге и номера-то не было. Но это ещё, понимаете, не самое худшее: его Железная Мама от удара слегка спятила — и запустила систему самоуничтожения. Вот это уже сущий ужас. Врагу не пожелаешь.

И лаконец, в одном скафандре с НЗ, только и прихватив аварийный передатчик и столько пластинок регенерации воздуха, сколько в руки влезло, дёрнул бегом от собственных крыльев по ледяной целине чужого мира, такие делишки.

Время оглядеться по сторонам у него появилось только когда за спиной шарахнуло — и взрывная волна подтолкнула в спину. Ну… холодных-то камней в Просторе, пожалуй, что побольше, чем тёплых или горячих. И этот показался холодным: всё кругом бело, снег и лёд, обледенелые скалы. Но торчат из снега со льдом какие-то странные штуковины, а это уже не так уж и типично. Присмотрелся лаконец — и понял: растения местные. Лес. Прямо даже деревья и ветки, по крайней мере, изрядно похоже: причудливые такие заиндевелые наросты на длинных корявых стволах. Парень порадовался: значит, думает, тут бывает жидкая вода худо-бедно, может, как-то и жить получится. Запустил все анализаторы, которые на его планшете имелись — и вычислил, что таки да, есть биосфера. В принципе, и дышать кое-как можно.

Но поднимать шлем лаконец не спешил. В скафандре теплее. И он шёл в скафандре и думал всякие мрачные мысли.

С одной стороны, вода — хорошо. Жизнь. С другой стороны, жизнь… дело такое. Могут мимоходом сожрать — и никому ничего не докажешь.

А между тем снег вокруг задымился под ветром — явным образом начиналась буря. И какой-никакой свет с серого неба начал темнеть, то бишь ночь в этом мире наступала. Определённо требовалось где-то укрыться — а где ты тут укроешься, в диком лесу, в чужом мире, в такую-растакую паршивую погоду.

А ветер крепчал, даже идти становилось тяжело, и снег стучал в шлем, и парень начал думать, что выживать тут может оказаться гораздо неприятнее, чем было бы просто разбиться — и истории конец. Но вдруг ему померещилось в сумерках что-то вроде дома недалеко впереди. Небольшого такого. Лавиец подошёл поближе и рассмотрел что-то похожее на грузовой контейнер — металлическую штуковину такую, высотой в его рост, даже чуть больше, а длиной, пожалуй, в два роста. Форма — как у коробки для обуви. На петлях, с торца — то ли дверь, то ли крышка, приоткрыта, и снег туда наметает.

И парень, разумеется, туда забрался и задвинул эту крышку, насколько смог. И сразу стало тихо и хорошо, просто замечательно — прямо-таки жизнь веселее пошла. Он даже огонёк зажёг — аварийную лампочку от аккумулятора, пока тот тянет — и стал думать, откуда на него свалился такой подарок судьбы. И вывод делался такой, что эта штуковина — деталь его собственных крыльев, которые разваливались на лету, после того, как его ракетой приласкали. Лаконец, правда, штуковину в упор не мог признать — но откуда ещё металлическому контейнеру взяться в диком лесу? Только свалиться с неба, больше неоткуда.

Ну всё. Вдохнули-выдохнули, живы-целы — уют, поэзия.

Парень слегка расслабился, начал даже понемногу задрёмывать — и вдруг слышит: кто-то тихонечко скребётся к нему в контейнер.

Ясное дело, у любого вменяемого орла Простора в НЗ должны быть оружие и дешифратор. Но, поскольку конкретный парень был твоим, Проныра, соотечественником, он и парапсихиком был, как и ты — так что, кроме дешифратора, имел и более тонкий инструмент. Нет, он, конечно, на всякий случай спросил, кто там — но уже знал, что не ответят. Потому что уже почувствовал: маленькое, тёплое, горячую боль, крохотный разум — безобидное, попавшее в беду. И приоткрыл дверцу.

А из снежной бури к нему в укрытие заполз здешний, я так думаю, зверь. Такое мохнатое, с глазами — аж четыре штуки, два больших, пониже, два — поменьше и повыше. Кожистые крылья с перепонками, на одном запеклась кровь. А размером — ну вот, вот, приблизительно, такой. То есть, небольшой, но не совсем крохотный. Распластался на полу и смотрит.

Лаконец даже поднял прозрачное забрало шлема. Сразу, конечно, стало холоднее — зато и чувствовать намного легче. Раненая живая тварь, искала укрытие. Примитивные мыслишки-импульсы: не ешь меня, холодно, больно, буду тебя греть, хочется жить.

Видимо, местная зверюшка тоже кое-какой эмпатией обладала, потому что сообразила, что убивать и есть её не станут. Даже подползла поближе. А лаконец сначала протянул ей руку — она то ли оглядела, то ли обнюхала — а потом почесал где-то за глазами, и это, судя по всему зверюшке понравилось.

А на улице уж совсем ревёт и гудит. Лаконец попытался поплотнее закрыть дверь, но никак не получалось: наверное, примёрзло.

И вдруг в щель прямо струйкой просочились другие существа. Вот такие вот, с ладонь. Штук шесть. Представьте: пушистые, серовато-белые, маленькие, с глазками, много лапок — и лезут. Словили телепатический сигнал лаконца: мол, тут тепло и безопасно, охотиться не буду. И припёрлись. Прямо за спину ему забрались и там устроились кучей.

Парень думает: ядрёны астероиды, у них тут разума особо нет, зато эмпатия есть — ну ничего ж себе! И жить тут, видимо, можно, хотя бы охотой. Но как вот на этих охотиться, когда они так в руки лезут? Даже как-то неловко и неприятно. Одно хорошо: нормальный обитаемый мир, а погода, быть может, ещё исправится.

Пока он так размышлял, снаружи, среди всей этой завирухи, послышались довольно-таки тяжёлые шаги. Лаконец сосредоточился — а там большое, почти разумное, больное, неприкаянное и замёрзшее. И уверено, что его выгонят умирать, но решило попытать счастья. Парень только вздохнул.

И оно пропихнулось в двери. Крылатое шарахнулось и спряталось под ноги парня, мелкие так за спиной и сидели — а это кое-как разместилось впритык к его коленям. Ростом почти с лаконца. Рыжеватое и серое — клоками. Шесть когтистых лап, хищное, зубастая пасть, над ней четыре влажных глаза — гноятся, больные и несчастные. Запёкшаяся рана на боку. Воняет, прямо скажем, не райскими ароматами, паразиты какие-то прыгают по нему… Но, вы понимаете, мысленно орёт просто: не прогоняй меня, здесь тепло, я отлежусь.

Всё. Последняя стадия.

Лаконец отстегнул портативный диагност от скафандра и прицепил электроды к инопланетной зверюге. А сам думал: идиот я жалостливый. Сейчас вот помогу ему — и он меня съест. Ну да ладно, хоть соберу информацию.

Ну и собрал. Прямо-таки определил, что выжить и питаться на этой планете сможет — и из благодарности к зверюге накачал его стимуляторами и протектором регенерации. А зверюга уже основательно настроилась на волну лаконца, поняла, что её лечат, и из благодарности положила ему на ноги свою тяжеленную башку. И думала при этом: мы — родичи, с тобой тепло.

И, надо сказать, ведь действительно было тепло. Надышали. Вонюче, предположим. Но тепло. И кислородные пластинки не расходуются, и теплоподачу лаконец себе снизил до минимума.

До утра туда ещё штук пять маленьких забралось. Ещё один с крыльями, ещё белые-пушистые — и какая-то длинноногая фиговина с клювом, а на клюве — зубы. Пыталась нежно почесать этим клювом лаконца за ухом.

А лаконец думал: если чудом доберусь до дома — открою зоопарк. Кто ж знал, что у меня к этому делу талант пропадает…

К рассвету уже все спали там. И лаконец в том числе, хоть по нему и прыгали инопланетные блохи и кто-то совсем мелкий даже, кажется, слегка пробовал его на вкус. Но на рассвете парень проснулся от тревоги — аж в животе свинец разлился и мороз по спине продрал. От непонятной вибрации, почти неощутимой, но очевидной — и вдруг лаконцу стало так страшно, что он кое-как перебрался через спящего хищника и выглянул в дверную щель.

И увидел: рассвело, белёсый день стоит, а над лесом, намного, намного выше деревьев, неторопливо движется неистово громадная машина. На антигравитаторах, видимо, потому что высоченные её… ноги ли, опоры ли… не проваливаются в грунт, а как бы скользят над ним. Но деревья, попавшие в зону действия этих антигравитаторов, ломаются, как зубочистки.

Лаконец, как увидел это, оцепенел. Даже не от ужаса, а… просто осознал себя, крохотного, и зверюшек этих, лесных, как блоху в коробочке с другими блохами. И представил себе, что будет, если вот это на контейнер наступит.

Но вышло-то круче! Лаконец так и пронаблюдал завороженно, как с небес опустился невероятно огромный манипулятор-захват из стали и чего-то эластичного, словно искусственные мышцы, подхватил всю их богадельню вместе с живностью и самим парнем, легко, как микросхему со стола — и понёс под облака…

Ну, потом-то всё разъяснилось. В том мирке две сверхцивилизации выясняли отношения — и патрульный обронил в лесу чехол для манипулятора… рукавичку… И с утра за ней вернулся. Повезло лесным бедолагам, что среди них был парапсихик: патрульный-то, конечно, был не человек, не гуманоид и даже не вполне живой, но пси-поле лаконца всё-таки почувствовал. И не стал вытряхивать ту несчастную мелочь, что набилась к нему в варежку — сообразил, что с ними разумное существо…

А лаконец сейчас работает на биостанции у Сэлви-Зоотехника. Так и не вернулся в свою стаю… да и куда, со всей этой охапкой ручной инопланетной живности, которая нипочём не пожелала уходить. Впрямь, говорят, талант у него открылся договариваться… с маленьким разумом.

— А с большим? — спросил Йонлин. — С теми, патрульными?

— О них он не распространялся, — сказал Лек. — До Мейны его подбросили, но ни слова об этой странной цивилизации он никому не сказал. Хотя явно что-то знает.

— Очень интересно, на самом деле, — сказал Эвейс. — Но это же не земная сказка, раз она про лаконца!

— Ну, хорошо, — ухмыльнулся Лек. — Следующую расскажу про землянина.

История шестая. По щучьему веленью

— Сейчас выдаст историю про землянина, крутого, как траектория взлёта йтенской «Кометы», — съязвил Йонлин. — Который любое чудовище укрощает одним пальцем — а девы дивные на него вешаются гроздьями…

— Ну… — Лек загадочно поглядел в потолок. — Не совсем. Вообще-то, этот типчик, его звали Толик, пилотом-то был совершенно негодным, да и вообще — орёл Простора из него вышел такой же, как из рыбы альпинист. Напрягаться он терпеть не мог, а любил резаться с кем-нибудь, а то и с Железной Мамой, в виртуальные бои, в процессе что-нибудь жуя. Поэтому был довольно-таки толстый увалень, с паршивыми и еле живыми крыльями, которые у него водились только для проформы — уж точно не для сражений. Зарабатывал тем, что перекидывал с Мейны контрабандистам хабар за долю малую — да и то… есть, что пожрать, чем заправить машину — и ладно.

Его даже собственные приятели тыкали, мол, ты хоть крылья бы привёл в порядок, страх смотреть, гробанёшься. А он только отмахивался: да, фигня, пустяки, всё равно от судьбы не уйдёшь, а суетиться — просветлённого человека недостойно.

И вот однажды он как раз на стрелку с контрабандистами подкинул какую-то штуковину от их друзей с Мейны. И возвращался домой. Ему бы в прыжок, а он завис в физическом космосе, сидит, в мониторы пялится, бутерброд жуёт. Прыжок рассчитывать надо — а лень.

Ладно, думает. Поем, посплю… спешить-то некуда…

Поел-поспал, просыпается — все следящие системы орут. Прямо рядом, рукой подать, в той же звёздной системе — дрейфует брошенная космическая станция. Без огней, вся в пыли и во вмятинах от метеоритов — призрак такой.

— Дураку счастье привалило, — усмехнулся Йонлин. — Если.

— Если, — кивнул Эвейс.

— Только Толик ни о каких «если» не думал, — хмыкнул Лек. — Он страшно обрадовался: впрямь счастье привалило, сладкое полными ложками! Даже попытался зацепить станцию гравитационным буксиром — да не вышло, соотношение масс не то, да и работал его буксир кривенько, в треть мощности. Огорчился тогда Толик. С горя даже думать начал. Крутанул вокруг станции пару витков — и видит: в борту пробоина.

Дальше уже понятно. Не будь он Толиком, если б не сунулся! Прихватил магнитный кар — трофеи складывать — и полез в дыру. А там полные чудеса и богатства! Такая техника, что у Толика глаза разгорелись и слюнки потекли. Но только он потянул аккумулятор совершенно невозможного вида, будто змейский, о каких на Мейне только легенды ходили — как вдруг на станции включился свет и рядом с Толиком появилась голограмма!

Мерцающая дева с дивными очами!

Толик только выдохнул: ох ты ж, ты кто?

А голограмма отвечает: я — Железная Мама этой станции, но не только. Я, человек с Земли, совсем особый ИскИн: я — трансформатор судьбы. Не трогай моё оборудование, человек, я тебе иначе пригожусь.

Толик, который уже прикинул, сколько времени можно будет без забот прожить, если хоть пару вещиц отсюда загнать, только фыркнул: чем это ты мне пригодишься, железный мозг? Задачки для меня решать будешь?

А голограмма ему: ты плохо слушал. Я сказала: я — трансформатор судьбы. Кто со мной на прямой связи — тот всегда свою судьбу изменит в любой точке, трансформирует вероятности и создаст собственную реальность. Тебе надо только сказать: я пожелал, ты трансформировала — и твоя реальность сама собой изменится в любую сторону.

Толик аж задохнулся: быть не может!

Голограмма только улыбнулась: а ты попробуй.

Ну хорошо, Толик и выпалил: я пожелал, ты трансформировала — пусть я уже буду на Мейне сей же момент!

Реальность вокруг словно бы дрогнула, зыбью пошла — и как вспыхнет! Смотрит Толик: вокруг его космодром, рядом крылышки его замученные, будто и не улетал.

Ну, Толик наш простофиля-то простофиля, а и его слегка тряхануло. Ощупал себя, по звездолётной броне постучал — холодная. Будто и не улетали никуда.

А ведь контрабандисты голову оторвут, думает. Хвать коммутатор — а там от них сообщение. Мол, всё, весточку от партнёров получили, зайди гонорар забрать.

Тут Толику и ударило в башку: я, орёт, пожелал, ты трансформировала — пусть уже мой гонорар в трюме лежит! И понёсся проверять! А он лежит! И всё.

С тех пор Толика больше никто на Мейне не видел.

Говорят, что он себе так реальность трансформировал, чтоб он в ней был Император Всего и Повелитель Мира, с гаремом прекрасных дев с разных планет и целыми грудами богатства. И что сам он в этой реальности — невероятно прекрасный юноша с горящими очами, боец всех единоборств, гибкий и могучий, как дракон.

Только я не особо верю. Я думаю, он себе оборудовал какой-то закуток между разными вероятностями — и там всё время появляются еда и новые виртуальные игрушки. А может, и виртуальные подружки — но это уже под вопросом. И когда наш герой уже и с кресла не может сползти — он так меняет себе реальность, будто и не разжирался, и тягался на тренажёрах.

А трансформатор реальности многие искали… Ну вот, видите, один землянин знает точно — да только никому не скажет. Повелителю вероятностей не по чину со всякими авантюристами разговаривать.

— Н-да, — хмыкнул Йонлин. — Земляне в этой истории впрямь выглядят как-то… не ахти.

— Время идёт к полуночи, — сказал Лек. — В полночь полагаются куранты и шампанское. Но ещё одну историю я успею рассказать. Напоследок. Чтобы малость реабилитировать соотечественников.

История седьмая и последняя. Серебряное Копытце

— И что за история? — спросил я.

— Ты слыхал про Изумрудного Хохлика, Проныра? — ответил Лек вопросом же. — Красивая байка, да?

— Легенда, чистая, как дистиллированная водичка, — улыбнулся Эвейс. — Начать с того, что никакая, конечно, птица летать по Простору со скоростью звездолёта не может в принципе — и толковать тут не о чем.

— Но всем рассказывали в детстве, — сказал Хрипатый. — Зелёная, сияющая… Прокладываешь курс за ней, по зелёному лучу — и приводит она тебя к огромному богатству.

— Ну да, ну да. Изумруды, медь, малахит — и уран, — хмыкнул Йонлин. — Астероид целиком из сокровищ. И на скале сидит Изумрудный Хохлик и поёт песню, которая звучит даже в вакууме, потому что волшебство. Когда ты едва научился ходить — слушать такие истории очень интересно.

— Вот именно, — кивнул Лек. — Только он считал, что слушать их не слишком полезно. Даже детям.

— Кто? — спросил я.

— Антон Трёхглазый, — сказал Лек. — Землянин, вырос на Мейне. Родимое пятно у него на лбу было удивительное, такое вытянутое в ширину, как раз между бровей — третий глаз как есть. Мог бы удалить, но не стал — прикольно, вроде как на удачу. Отличный пилот и на диво шарил в минералогии — не дрался, а искал всякое интересное на астероидах. Видно, неплохо ему везло в деле, раз крылья по первому разряду, оборудование… В общем, вполне неплохо тянул не только собственную жизнь, но и приёмную дочурку.

Это ему как-то контейнер-инкубатор подкинули с запиской «Это твоё». А в инкубаторе было яйцо гарпии. То есть — ну совсем никак не Антона. Но он прикололся. Ладно, мол, моё — значит, моё. И додержал это яйцо до срока, пока не вылупился птенец. В смысле — птичка. Девочка. Назвал Дашенькой. Пока ждал, когда вылупится — узнал о гарпиях, что смог, так что к моменту её рождения был уже вполне квалифицированным специалистом по выхаживанию их птенцов. Говорил, что как увидел головёнку её с хохолком — так и влюбился навсегда.

Многие мейнцы ужасно любят гарпий, как ни странно. Может, потому что круто, когда у тебя тесная дружба с летающим созданием? Ну, не знаю.

Нет, малышка, конечно, была чудесная. Всей стае, что на том космодроме базировалась, давала дрозда: гарпии — они очень толковые, но шуму могут устроить, как десять человек зараз. Да что! Вот в раннем детстве Дашенька рисовать любила, так там до сих пор на покрытии шикарный рисунок несмываемыми аэрографами, как бы сверху — ну так и рисовали с воздуха. Изображает морду лица, покрытую щетиной, с улыбкой до ушей и чёрным пятном между бровей — и подпись, по-русски, криво, красным — «ПАПУЛЯ!!!» А сластей от орлов Простора малютка съедала столько, что диво как ей удавалось летать. В общем — очень милое и слегка балованное дитя. И Антон её баловал, таскал всегда на плече, даже когда подросла, шейку ей чесал — нежнейшие отношения, истинно семейные. Я-то её видел уже большой девочкой — размах крыльев метров на восемь.

Антон свою Дашеньку, конечно, учил своему ремеслу. Но она и в навигации разбиралась неплохо, хоть и была тогда ещё птенцом практически. В общем, толковая она была, как все гарпии — и Антон считал, что красивая до невероятия: серо-бурая, в крапинку, голые когтистые лапы, очень ловкие, которые у гарпий вместо рук, пышный белый воротник на шее, на голове хохол, глаза большие, навыкате — и кривой клюв. Так-то они же хищные, гарпии. Но на Мейне едят в основном искусственный белок, понятно.

И вот Дашенька его как-то и спросила: папуля, а как бы Изумрудного Хохлика посмотреть? А у Антона челюсть отвисла. Кто, говорит, забил твою умную голову этим бредом, ребёнок? Какой Хохлик? Ты сама-то подумай, как можно летать меж звёзд на живых крыльях — не говоря уж об ином-прочем? Всё это сказки.

Дашенька почесала левой лапой в затылке. Это всё, говорит, папочка, Железная Мама рассказала и орлы с Мейны болтают. И не все думают, что это сказки.

Антон её взял за бока, крылья прижал — и посмотрел ей в глаза. Вот, говорит, что я тебе скажу, дочурка: мейнцев поменьше слушай. Они много всякого бреда несут. И кто будет тебе глупости про Хохлика рассказывать — тому предложи в физическом космосе выйти в шлюз без скафандра и полетать. И может быть, даже что-нибудь спеть. Поняла, малютка? — и в клюв её чмокнул.

Дашенька, конечно, ему сказала, что поняла. Но — девчонка: мечтала. Увидеть такое небывалое диво и настоящее волшебство — и папулю удивить. Но говорить об этом с Антоном перестала.

И вот однажды они ушли в поиск и были в глубоком космосе, в физическом полёте, не в прыжке. Антон лёг отдохнуть, а Дашенька сидела в рубке. В их крыльях место второго пилота было оборудовано, как в машинах гарпий — с такой своеобразной жёрдочкой вместо кресла, за которую Дашенька могла держаться одной лапой, а второй — работать с приборами. Ну и клювом помогать — лапы и клюв у гарпий не хуже, чем руки у людей.

Вот так она и сидела, мечтала — и вдруг с наружных ощущал приходит сигнал: возмущение электомагнитного поля по левому борту. Дашенька, конечно, врубила там глаза — и видит: парит в Просторе огромная, чуть не с их звездолёт, сияющая зелёная птица диковинного вида! И за ней стелется шлейф зелёного сияния, словно кометный хвост!

У Дашеньки в зобу дыханье спёрло, самым натуральным образом. Потому что она же смотрела на приборы — а приборы показывали, что за бортом имеется реальный объект, очень странный, но реальный. И кто бы удержался! Дашенька переложила курс.

По зелёному лучу.

И уже после того, как курс был перестроен и машина шла за Изумрудным Хохликом, Дашенька сообразила, что нужно будить папулю. Но не побежала, а позвала через внутрикорабельную систему связи — а перед тем, как позвать, включила запись трансляции с внешних камер. Ей, понимаете, казалось, что стоит папуле прибежать в рубку, как зелёное чудо исчезнет — и ничего уже будет не доказать.

А папуля просто замер, когда увидел. Он понял.

Да что… они оба были мейнцы. И перед ними оказалась загадка. И они совершенно честно проверили, правду ли говорит легенда: проводили Изумрудного Хохлика до большого тяжёлого астероида, планетоида практически. И анализаторы Антоновых крыльев явно показывали, что астероид изрядно фонит — и медь, да. В нескольких видах и в виде медных изумрудов в том числе.

Когда они причалили к астероиду, Хохлик сидел на остром выступе камня и пел — и Антон потом говорил, что никакие, конечно, это были не звуки. Это было совершенно удивительное явление электромагнитной природы, как и сам Хохлик: сияние и тяжелоописуемые изменения пространства. Дашенька за этим чудом восторженно наблюдала, а камеры писали — и зафиксировали ровно всё, до того самого момента, как Хохлик растворился в собственном зелёном мерцающем мареве.

— Обалдеть! — выдохнул Йонлин.

— Именно! — победно сказал Лек. — Они очень здорово заработали тогда, но дело даже не в этом. Они оба, и Антон, и Дашенька, после того случая изрядно изменили свою специализацию. Дашенька вообще решила, что непременно выяснит, что это они наблюдали. Ведь при таком раскладе, когда есть запись и кое-что немного прояснилось — Хохлик уже и не сказка. Но загадка — а это куда сильнее и удивительнее, чем любая сказка или любое чудо.

Дашенька даже пыталась писать учёным, и на Землю, и на Слиоласлаерлей, где живут гарпии — но там не особенно заинтересовались. Запись сочли отличной подделкой, рассказы Антона и Дашеньки о странном явлении — обычными байками. Наши-то учёные — не такие догматические, они проверяют любые гипотезы. Ну вот и пытаются прикинуть до сих пор, что это за предивная аномалия — Изумрудный Хохлик. Пока не очень понятно даже, существо это странной природы или физический феномен, необъяснимым образом связанный с радиоактивными астероидами.

Но не просто байка.

Не всё, что сходу непонятно и удивительно — просто байка.

— Мудро и красиво, — сказал Тама-Нго мечтательно.

А на электронном табло тем временем высветились нули. Мейна совершила полный оборот вокруг светила — и Лек врубил запись странной музыки, густого сложного звона.

— С Новым годом! — объявил он торжественно. — Это куранты!

Ну ничего ещё, подумал я. Если шампанское — что-то в этом же роде, то у нас неплохие шансы на прекрасное будущее.

Content

Макс Далин
Новогодние истории, рассказанные Пронырой

Пролог

История первая. Двенадцать месяцев

История вторая. Снежная Королева

История третья. Морозко

История четвёртая. Щелкунчик и Мышиный Король

История пятая. Рукавичка

История шестая. По щучьему веленью

История седьмая и последняя. Серебряное Копытце