Мириам Залманович

Тест Сегаля

© Мириам Залманович, текст, 2023

© Полина Побережская, ил., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

«Вы Сегаля знаете? – вкрадчиво спрашивал Марк Аркадьевич новых обитателей восьмиместной больничной палаты и доверительным шепотом добавлял: – Мне кажется, я вас где-то видел. Может, у Сегаля?»

Вопрос был не таким уж простым, как казался на первый взгляд, и Марк Аркадьевич искренне радовался, что еще в опасные застойные годы нашел столь удачную формулировку. В случае положительной реакции собеседника или хотя бы некоторой его заинтересованности, дальнейшее развитие беседы выглядело как распутывание длинной цепочки еврейских имен и фамилий, которая рано или поздно приводила к общим знакомым, а то и родственникам. Найдя связующее звено, Марк Аркадьевич осмелевал и задавал тот сакраментальный вопрос, ради которого, собственно, и затевалась вся эта идентификационная кутерьма: «Ду бист аид?» [1] Он специально выговаривал это чужое «Ду» вместо с детства привычного диалектного «Ды», чтобы высокомерные прибалтийские евреи не вычислили в нем чужака. Разный у них идиш и привычки с детства разные, даже фаршированную рыбу мамы иначе готовили, ну да на чужой сторонушке рад своей воронушке. Положительный ответ Марк считал большой удачей, сулившей продолжение более свойской беседы в больничном парке.

В палате Марк был старожилом, уже полтора месяца маялся от безделья, прикрывшись каким-то хитрым диагнозом, суть которого вроде понял, симптомы выучил, а вот название записал на смятой бумажке и держал под рукой – в кармане больничного халата. Разработкой диагноза и наблюдением за «больным» занималась лично главврач инфекционного отделения целой республиканской больницы.

– Скажи спасибо, что моя Инга инфекционным заведует, а не гинекологическим, – ржал его многолетний подельник Алик, снаряжая Марка на больничный отдых, честно заслуженный незаконным промыслом. – Не санаторий, конечно, но ведь и не тюряга, – продолжал он. Дабы сильнее подколоть приятеля, он растопыривал пальцы урковским веером и, преувеличенно косолапя, прохаживался по гостиной Марка, напевая что-то блатное. Марк, тихо матерясь, собирал тапочки-бритву-пару книг.

– Да сплюнь три раза, много ты об этом знаешь, тоже мне, блатной нашелся. Присядь уже, не мелькай. Чай не в первый раз, выкрутимся. Да и времена уже не те, чтоб честных коммерсантов за профит брать, – урезонивал Марк Алика, скрывая за бравадой вполне оправданное беспокойство.

Они познакомились еще лет десять назад, на разбеге восьмидесятых годов, когда Алик был начальником цеха на рижской ювелирной фабрике, а Марк Аркадьевич заведовал комиссионкой. С самого начала так уж они удачно сработались, что и Марик был доволен, и у Алика кооперативная квартирка за пару лет чудом завелась и на бо́льшую разменялась, семья прирастала «жигулями» и всякими импортными радостями. Понятно, что не с докторской зарплаты Инги такое счастье валило, и строгая врачиха мужа за находчивость уважала. К тому же взял ее в свое время Алик «с довеском», сыном-подростком, который еще в отрочестве изрядно попортил ему крови и до сих пор, уже взрослым, сидел на шее.

Светланка же была их общим с Ингой ребенком, чудом не абортированным в 1980-м, Мишуткой, как называл ее папа в честь символа московской Олимпиады. Найдя себя в интересном положении накануне повышения в завотделения, Инга и думать не собиралась о продолжении беременности. Сама все решила, с мамашей по телефону пошуршала и о запланированном аборте рассказала буднично, как будто зуб собиралась вырвать. Тогда же Алик узнал, что и аборт этот от него не первый, и что «с его кобелиной натурой только давай, а потом чистись», и что дело, в общем-то, житейское, просто в этот раз срок побольше, поэтому придется несколько дней в больнице провести. Унижался он тогда перед женой не один вечер, упрашивал оставить ребенка. На коленях стоял впервые в жизни и плакал перед женщиной впервые, но она была непреклонна и доводы были самые разные от «не вовремя сейчас», до «успеется еще», через «должность упущу; и так квартира маленькая; с животом буду как раз к зиме – ни в дубленку, ни в пальто не влезу».

Последний такой разговор Алик запомнил на всю жизнь, потому что именно тот день считал Светочкиным днем рождения. Слушая бред жены про аборт, он, с одной стороны, укрепился во мнении, что бежать надо из этого дурдома, от этой самовлюбленной тетки и ее сыночка-трутня, из квартиры, в которой даже комнатные растения не выживают. С другой стороны, умом сорокалетнего мужчины давно и сознательно выхотевшего ребенка, он жалел нерожденный плод своих чресл, и сама возможность убийства этого беззащитного создания казалась ему вопиющим злом.

Его детство прошло среди сирот, в семье, все ветви которой были отрублены войной. Рождение ребенка тогда ощущалось однозначно – ну вот, будем жить. А соседский дед, когда рождался малыш, всегда говорил молодым родителям: «Слава богу, радость-то какая! А трудностей не бойтесь, Всевышний всегда нам дите со своей ложкой посылает, прокормитесь!» Если же младенец рождался у своих, у евреев, он со слезами в глазах добавлял: «Ам Исраэль хай!», то бишь «Жив народ Израиля!» Вот это «Ам Исраэль хай» так кольнуло в тот вечер Аликово сердце, что, выпрямившись и ударив ладонью по столу, он твердо сказал: «Оставишь ребенка – все для вас сделаю. Не оставишь – развожусь!», а чтоб иллюзий относительно его намерений не осталось – в красках описал супруге, как именно будет поделена их двушка. За сим хлопнул дверью и поехал на вокзал – ночевать.

Разумеется, на оставленное им поле боя тотчас же была вызвана теща, и тройка (жена, теща, пасынок) решала судьбу бессловесного человеческого зародыша. Позвонив днем на работу Алику, Инга прокурорским тоном сообщила о том, что ребенка оставит, но в должность войдет, работать будет до последнего, нянчить не станет вообще, и вся ответственность за этого ребенка на нем.

С того дня Алик и закрутил все свои гешефты – вспомнил, кому в свое время был нужен, да отказал, кто из полезных людей где рулит, кто ему может пригодиться, перетряхнул записную книжку раз пять и, разорвав последнюю страницу на закладки, вложил клочки на правильные странички. Сначала он хотел соответственные имена жирно подчеркнуть карандашом и даже по старой школярской привычке карандаш наслюнявил, но впервые подумал о том, что не все его будущие действия уложатся в пухлые рамки УК СССР, а в случае чего такие пометки в книжице могут дорого обойтись ему и людям.

На букву К значился телефон Марка Аркадьевича, «к» было в скобках – «комиссионка». Как-то на толкучке возле Шмерли их свел общий знакомый, потом у другого знакомого пересеклись в Юрмале на шашлыках, потом в Саулкрасты в компании вместе сидели в баньке. Тот Алику пробные шары уже тогда закатывал, мол, не завалялось ли каких цацек на продажу, не упало ли чего драгметаллического с конвейера вверенного цеха? Марк показался Алику жуковатым, что, впрочем, для торгаша естественно, но, в общем, мужиком приятным. Дельный, с чувством юмора, чем-то с ним похожий – возрастом, детством и даже внешностью, кареглазый брюнет, с отчетливо наметившимся брюшком. Правда, в отличие от коренастого Алика, Марк был худощав и довольно бледен – такая особенность кожи. Они позже как-то в Сочи вместе отдыхали, и от природы смуглый Алик за неделю стал шоколадным, а Марик лишь сгорел, как вареный краб, облез и таким ошпаренным вернулся, только зря солнечную энергию перевел.

Из всех знакомых комиссионщиков Алик выбрал Марка за хорошую репутацию – никогда не забывая о себе, с партнеров три шкуры Марк не драл, не обманывал и слыл человеком слова. Останавливало только то, что болтун Марик изрядный, как бы где чего лишнего не ляпнул. Но, крепко подумав, Алик пришел к выводу, что, трепясь много и не по делу, действительно серьезных вещей Марк никому не доверял. За жизнь поговорить, анекдотик свеженький, зачастую сальноватый, хохмочки всякие – это да, песенки стройотрядовских времен – пожалуйста, словом – душа компании. Но если в тех же компаниях кто-то из людей, давно с Марком знакомых, поверял ему душевную тайну – могила, тайну Марк хранил свято. Он, может, и рассказал бы что дома на кухне, жене, однако таковой у него не было.

Алика это удивляло – мужик вроде видный, но на пирушки Марк всегда являлся без спутницы и, несмотря на бойкость застольниц, уходил тоже один. Впрочем, на собственной шкуре Алик понял, что брак это ярмо, которое стоит тянуть, если совсем уж иначе не можешь, и втайне завидовал Марику – здоровье есть, деньги тоже, бабы любят, чего еще надо?

«Чего еще надо», Алик вспоминал, лишь целуя Светланкину макушку. Это был их утренний ритуал, покуситься на который они бы не позволили никому, да никто и не посягал – Инга, как и грозилась, дочку не нянчила, а от Алика после ее рождения совсем отдалилась. После вторых родов у нее что-то там по женской линии не заладилось, а в сорок два года и вовсе «возрастное» началось, о чем она гордо сообщила мужу, посоветовав свои кобелиные проблемы решать без ее участия. Алик не сильно расстраивался – Светланка давала ему столько любви, нежности и восхищения, что о большем он и не мечтал, ну а по интимному вопросу на родном заводе помогальщицы всегда находились.

С утра, причесывая Свету, он непременно увенчивал ее мышиные хвостики красными шелковыми ленточками – красный любила дочка, а ничего проще шелка не позволил бы своей принцессе папа. Дальше следовал традиционный поцелуй в макушку, и вот уже девчонский топот оглушал лестничные марши просторной центровой парадной, вызывая недовольный собачий лай в районе первого этажа.

В центр они перебрались через год после Светкиного рожденья. Сперва двушка в микрорайонном Кенгарагсе чудесным образом превратилась в двушку на центровой Красноармейской, потом приумножилась и стала солидной трех-с-половиной-комнатной квартирой на респектабельной Вейденбаума. Фасадный дом, парадный вход, третий этаж – все как у людей. А тогда, в зиму Ингиной беременности, к ее ногам была брошена песцовая шуба, австрийские сапоги в нарядной коробке, ювелирный гарнитур, французские духи и боны в валютный магазин. Точнее, к ногам Алик бросил только шубу – в фильме каком-то видел такой широкий жест и хотел задобрить жену, волком смотревшую на него после каждого приступа токсикоза.

Инга тогда не только не наклонилась к шубе, но даже не пошевелилась – стояла, гордо подняв голову, светловолосая, строгая – прямо снежная королева. Только бровь вопросительно подняла, а тут еще сыночек в коридор выглянул и, увидев эту сцену, презрительно хмыкнул. Алик шубу суетливо подобрал, жене на плечи накинул и с той поры дары ей нес не с радостью добытчика, а выполняя негласный договор, который заключил с ней, когда та соизволила оставить Светочку.

Инга подарки благосклонно принимала, а сама неимоверно мучилась от сознания того, что все эти цацки – цена ее жизни с нелюбимым. Был в ее жизни мужчина, врач из их больницы, но он, как и она, был несвободен, а даже если б и развелся… Правильно Инге мать говорила: «На кой тот тебе сдался, алиментщик. Никогда он тебя, как твой, не обеспечит, а любовь любить можно потихоньку, никто и не заметит!»

Алик действительно не замечал и, наверное, страшно удивился бы, узнав, что у женщины, которую он считал фригидной, уже много лет есть любовник, с которым у той полное интимное взаимопонимание. Так или иначе, но в их семье повелось супружеским долгом считать достойное обеспечение всех материальных потребностей жены, и Алик старался делать это даже раньше, чем эти потребности возникали. Инга, в свою очередь, супружеский долг видела в нарядном семейном фасаде, а посему заботилась о своей внешности, ночевать приходила исправно и мужу своими душевными потребностями не докучала.

Со временем они друг друга приняли, притерлись, по бытовым вопросам друг друга понимали, особенно крепко не ссорились и жили без потрясений, как брат с сестрой. Инга в благодарность за обеспеченный быт сослала-таки Рапопорта-младшего со двора. Она познакомила мальца с дочкой приятельницы, и все у молодых потихоньку налаживалось на отдельной территории.

Хозяйскими же обязанностями Инга по-прежнему манкировала, как и материнскими. Особенной проблемой это не становилось, со Светланкой отец с удовольствием возился сам, а по разным кружкам ее водила репетитор – учителку из сороковой школы наняли, та в свободное от уроков время девочку патронировала. По дому шустро управлялась теща – в отсутствие хозяев она приносилась в центр (по версии Алика – на метле) и бодро шуршала по хозяйству: постирать, погладить, прибрать, вкусненькое на рынке купить, сготовить.

В готовке она ориентировалась именно на него, ну и на Светочку, в которой души не чаяла. Дочь же осуждала за бесхозяйственность, называя ленивой коровой, которая-де только хвостом вертеть умеет, а молока с нее что с козла. Когда в трудовом порыве теща перевыполняла план настолько, что вечером Алик находил на плите и холодильнике несъедаемые запасы, он приглашал на ужин кого-нибудь из приятелей.

Самым часто отзывающимся оказался Марик, и со временем он стал их постоянным гостем, помогающим, по его же выражению, «бороться с урожаем». Как человек одинокий, Марк был скор на подъем и падок на домашнюю пищу, поэтому охотно откликался на приглашения и приходил всегда интеллигентно, принося хозяйке цветы, хозяину коньяк, Светланке заморскую игрушку. Поначалу Инга пыталась заводить светскую беседу, но со временем эти потуги оставила, и, поужинав, Алик с Мариком прихватывали коньячок, сигареты, пепельницу и уединялись в той самой половинной, девичьей, комнате на неспешный мужской разговор.

Первые годы все их разговоры были сугубо деловыми, обсуждать гешефты на работе или по телефону было небезопасно, а дома, да в располагающей обстановке – самое то. Их с Маркаркадьичем старания после перестройки стали называться «предпринимательской деятельностью», а еще позже – зубастым словом «бизнес». Прежде же, в ранние восьмидесятые, за такой промысел светила нешуточная статья, и не в журнале «Форбс», с видом на океан, а в абсолютно уголовном кодексе, с видом на улицу Маза Матиса [2].

Советская власть бдительно охраняла свои драгметаллы и чужую валюту. Алик, на золоте собаку съевший, до начала гешефтов с Мариком валюты и не видел, разве что в виде тех самых чеков и бонов в закрытый магазин, которые Инге дарил. Марк же валюту уважал и фанатично коллекционировал, отдавая предпочтения долларам и дойчмаркам. Он копил на Израиль.

Еще до знакомства с Аликом, разобравшись во всех финансовых возможностях своей «конторки», Марк решил открывать новые горизонты. По его разумению, придуманная им комбинация была беспроигрышной – покупаешь в издательствах много-много вернувшихся неликвидов: газет, журналов и прочей периодики; на бумажной фабрике прихватываешь обрезки и прочие отходы, причем все это добро берешь практически за спасибо тамошнему начальнику, потом сдаешь на пункты приема макулатуры, да не абы как, а в огромных количествах и как частное лицо. На чеки, выданные приемщиками за проявленную гражданскую активность, приобретались редкие книги. Кому реализовывать книги, тоже было понятно – среди клиентов комиссионки встречались вполне интеллигентные граждане, скромно разбогатевшие умом на том, что тогда называлось экономическими преступлениями. Были и нувориши – фарцовщики и подпольные цеховики, без страха и совести варившие джинсу и выдававшие самопал за фирменный товар. И нуворишам, и интеллигентам нужны были книги, причем если с первыми было попроще – абы обложки покрасивее, желательно бордовые с золотом, темно-зеленые тоже вполне солидно, словом, чтоб интерьер достойно украсили – не пустовать же полкам импортных «стенок», то у вторых душа требовала чего-нибудь эдакого, подчас труднодоставаемого или совсем запрещенного. Короче, идея Марку казалась беспроигрышной, да вот беда – не ему первому в голову пришла. Оказалось, что с макулатурно-книжных дел уже давно нагревалась вся придуманная им цепочка, включая приемщиков и завмагов букинистических магазинов. В общем, его, Марка, там не стояло.

Хотел было он сунуться во вторсырьевые гешефты, но и из этой хлебной норки высунулся большой шнобель и незлобно, но уверенно сказал «занято». Еще бы не было занято, рассуждал Марк, ведь по сравнению с тамошними варками его скромные потуги казались мелким поскребыванием по сусекам. Было досадно, ведь там без шума и пыли работала похожая схема: тюки с шерстяными обрезками скупались по две копейки у производителей, сдавались по семь как бы от населения, разницу в пять копеек с каждого килограмма шнобель клал в карман, зарабатывая в месяц по двадцать врачебных зарплат.

Впрочем, инициативные врачи тоже не страдали – знакомый гинеколог «жигули» сделал на спиралях, бывших в те времена практически недоступным дефицитом. Оптометристы отоваривали советскую элиту импортными оправами, один «хамелеон» чего стоил! Зубные врачи и просто на золоте сидели. В общем, все крутилось и без Марка, а вот новое приятельство с Аликом сулило неплохие дивиденды. Систему они наладили похожую на вторсырьевую и букинистическую, а дабы не очень рисковать, обставляли все кошерно – официальные закупки, путевые листы, акты, бухгалтерские проводки и т. д. У Алика начала подрастать дача в Дзинтари, а Марк откладывал валюту «на Израиль».

Мечта об Израиле заменила Марку все то, чего не случилось в его жизни: жену, детей, домашний уют. Он последними словами ругал себя за то, что десять лет назад не поднялся с волной семидесятых и не уехал. Софа, сестра, вместе с мужем и двумя племянниками жившие в Витебске, тогда перебрались в Хайфу. И его звали, даже в Ригу приезжали на семейный совет. Марк, тогда окрыленный мишурой первых фарцовых подвигов, только смеялся – мол, что я там делать-то буду, с образованием торгового техникума? С евреями торговать? Нет уж, спасибо, нас и здесь неплохо кормят. Вот подзаработаю, женюсь, годика через три подъеду. Приехать в Израиль с женой казалось ему принципиально важным, а какую злую шутку на матримониальном поприще сыграет с ним судьба через несколько лет, он тогда знать не мог.

Едва минуло два года со дня репатриации семьи Марка, как граница накрылась очередным железным занавесом и на то, откроется ли еще и когда – даже прогнозы строить было тяжело. Родители тогда уехали вместе с сестрой, причем уехали нехорошо – сильно Марк поругался с отцом на почве своего неотъезда. Мама без своего Марички ехать не хотела, а отцу хоть разорвись между женой, дочкой с внуками и сыном, который и так отрезанный ломоть – за тридевять земель в своей Риге. Накануне отъезда они с отцом все же помирились, но прощались в Шереметьеве довольно сухо: с мамой, сестрой, племяшками и даже сестриным мужем вместе погуляли на отвальных посиделках и в аэропорту плакали-целовались-обнимались. Отец все это время вел себя как-то отстраненно, может, что-то предчувствовал. Так или иначе, через полгода после отъезда, с лоджии хайфской квартиры полюбовавшись тем, как заползает за море вечернее солнце, он аккуратно снял очки, отложил газету, еще раз глянул на закат и в одно мгновенье умер. Жена заходила чаю подать, но, видя его безмятежную улыбку, решила, что тот дремлет, и беспокоить не стала, только Софа, забежав вечером, после ульпана [3], поняла потерю.

Марк не смог даже похоронить отца, ведь если бы и сжалилась советская власть, проявив визой неслыханную щедрость, пока он бы все оформлял, папу, по иудейскому обычаю, уже давно похоронили бы. Несколько лет спустя старшего племянника Марка призвали в армию, и это событие окончательно добило несостоявшегося репатрианта. Алик пытался тогда друга урезонить, втолковывал, что в ЦАХАЛ [4] такого перестарка, как он, все равно не взяли бы, и советской армии он долг мужества отдал по полной программе, и что армия везде дело темное – по Праге можно было бы понять. Но Марк в это время сидел в его каморке только физическим телом, мысленно же давно обитал на других берегах.

Израиль стал для него и смыслом, и целью. Он читал все доступные самиздатовские брошюрки, которые только мог достать, от сионистских до религиозных, пока один раз не наткнулся на «Песнь песней». Это было дореволюционное издание «Псалмов Давида», роскошно оформленное и прекрасно сохранившееся. Книгу принес знакомый фарцовщик из тех, с кем дела решались в «конторке».

«Конторкой» Марк Аркадьевич называл свой кабинет, находившийся в глубине его комиссионки. Кабинет скорее напоминал сокровищницу небольшого областного музея, ну, на худой конец – склад мадам Коробочки. Довольно темное помещение метров двадцати, с окнами во двор-колодец, изрядно заваленное всяческим добром, которому не судьба была появиться на прилавке. На случай недружелюбного вторжения ОБХСС, квитанции на этот товар Марк лично заполнял каждый день, мол, вот, только что принесли, выставить в торговый зал не успели. На самом деле каждая из этих вещей ждала своего покупателя, который заранее сделал Марку заказ, ну или которому могла, по разумению Марка, понравиться.

Там же товарищ директор встречался со «своими» покупателями и с особыми продавцами, теми, кто при его посредничестве поставлял ко дворам советских господ всякие дефициты. Один из них, давно знакомый фарцовщик, и притащил на продажу Книгу Псалмов, содрав за нее с Марка три шкуры.

Песнь песней

«Не скупись, Аркадьич, – увещевал барыга, – любой из ТВОИХ за эту книженцию прилично выложится. Она ж дореволюционная, вон, гляди, Вена, 1897 год, и шрифт такой заковыристый. Я вообще думаю, может, это ваша библия, тогда она еще дороже должна катить, как наши иконы!» И уж так торгового Остапа понесло, что Марк посчитал за благо теологический диспут прервать и отсчитать запрошенную сумму. Положа руку на сердце, он тоже не знал реальной цены такой книги, да и что это за книга, представлял весьма туманно, по детским воспоминаниям.

Было понятно, что это не «библия», как выразился давешний собеседник, ибо что еврейская Библия называется Торой, Марк знал абсолютно точно. Он также знал, что такое Талмуд – это была толстенная книга, лежавшая на столе в подвальной лачуге рэб Арона, которого Марик часто навещал после школьных уроков. В детстве Марик в еврейский вопрос углублялся не очень и теперь об этом жалел – ведь сколько раз рэб Арон предлагал ему, мальчишке, подольше посидеть в его подвальчике за книгой и укорял за то, что тот носится с местными пацанами, как шойгец [5]. Даже его маму пытался агитировать, говорил, что «у мальчика золотая голова, немного усердия, и с него будет такая польза, что мама сможет им гордиться». И мама, когда скандалом, когда лаской, когда липким леденцом, усаживала ребенка за книги. Особенного интереса к наукам Марик не испытывал, дома учился, чтобы мама была довольна, а иногда и не учился вовсе – так сидел за открытой книгой и мечтал.

У рэб Арона было интересней, тот часто собирал в своей конурке сразу нескольких учеников, ребят разного возраста. Он говорил, что до войны в ешивах [6] все мальчики так учились, вместе за книгами сидели, вместе молились, вместе обсуждали сложные вопросы. Там-то Марик впервые и услышал это название «Песнь песней» – старшие парни обсуждали одну из глав «Книги Псалмов». Он тогда спросил было, что это за глава, но парни его, воробьенка, только щелкнули по носу, мол, мал еще на эту тему рассуждать. А потом старый Арон умер, хоронили его всем выжившим еврейским Витебском. На этом Марикова религиозная учеба и кончилась. Вроде бы кто-то из старших парней перенял эстафету рэб Арона и продолжил обучать ребят у себя на дому, но Марик к нему не ходил. Он считал себя недостойным древних знаний, ибо сразу после смерти учителя совершил то, что считал предательством. Точнее, как раз кое-чего не совершил, и это бездействие не мог себе простить.

Их скромный домишко стоял на краю городка, у одного из выездов. Разбитая грунтовая дорога проходила подле него, а метрах в десяти изгибалась, отчего в непогоду комья грязи из-под колес тяжелых машин ляпали в окна. К радости Мариковой мамы, большие машины проезжали там нечасто, но в тот злополучный день машина случилась именно такая.

Дело было хмурым осенним днем, через неделю после смерти рэб Арона. Его подвальную конурку отдали дворнику, а тот пожелал избавиться от жидовского духа. Для начала доложил куда надо, что на вверенной ему жилплощади раньше творилось не иначе как что-то антисоветское, чему подтверждением нерусские книги. О культовых предметах из серебра доброхот сообщать не стал, здраво рассудив, что в Виннице такое добро без хлопот обменяет у местных жидов на что-нибудь путное. Книги же свалил на старую простыню и от греха подальше вытащил в дровяной сарай. Ответственные органы отреагировали оперативно, дворника за бдительность поблагодарили, а книги забросили в грузовик и отправили с прочим мусором.

Дорога была по-осеннему размытой, и на повороте возле их дома машину подбросило. Марик в тот момент как раз сидел у окошка, подперев кулаками подбородок, и скучал – скарлатина не пускала на улицу, а дома развлечений было мало – мелкая сестра-зануда не в счет. В тот момент, когда очередной жирный ком дорожной грязи полетел из под колес старенького грузовика прямо в их окно, Марк увидел то, что не мог забыть и много лет спустя. Подпрыгнув, грузовик лишился маленького шпингалета, задвижки, на которой, как оказалось, держался задний борт. Борт упал, отчего Марику показалось, что машина стала похожа на грязное чудовище, разинувшее пасть. И не успел мальчишка дофантазировать страшные желтые зубы, как из пасти машины вывалилось то, что лежало в самом конце, прямо у заднего борта. Это были какие-то книги. Вслед за ними посыпалась было щепа, лежавшая дальше, но тут машина затормозила. Вышедший шофер сплюнул длинную табачную слюну, недобро выругался, пнул рассыпанное, потом колесо своей машины и большой земляной ком, затем так же, носком сапога, поковырял дорожную грязь, вероятно, в поисках того самого шпингалета. Не найдя, еще раз выругался, сплюнул, пнул колесо и забрался в кабину, газанув черным облаком.

Все это выглядело довольно потешно, особенно для ребенка, мало ведавшего других развлечений. Нахохотавшись, Марик не на шутку разозлился на свою дурацкую скарлатину и вечно хлопочущую мать, которая как нарочно была дома, что не позволяло ему даже подумать о том, чтобы выскочить на улицу. А выскочить ох как хотелось! Кто знает, какие сокровища растерял этот грузовик, ведь там, в грязи, могло найтись что-то крайне необходимое в мальчишечьем хозяйстве.

Только два дня спустя Марик смог ускользнуть от замешкавшейся матери и, выбежав на дорогу, рассмотреть возможную добычу. За это время машины там почти не проезжали – окраина, и это оставляло некоторые надежды на сохранность потенциальных находок, даже несмотря на то что шли дожди, да и телеги несколько раз в день проходили. Немногочисленные метры до дороги Марик перемахнул одним прыжком и минуту спустя уже ковырялся в дорожной грязи. Только сейчас он понял, над чем как дурак смеялся пару дней назад – в осенней жиже валялись бесценные книги рэб Арона.

Некоторые из них, что отлетели на обочину, еще можно было спасти, но, памятуя настоятельную мамину просьбу, он не решился. Еще во времена их занятий со старым Ароном мама попросила и даже взяла обещание, что Марк никогда не принесет домой «те» книги, на улицу с ними не покажется и в школу, не дай бог, не возьмет, в общем, не вынесет за пределы Аронова жилища.

Там, в тесном и темном полуподвале при свете керосинки была еврейская жизнь, а вокруг, при свете дня – советская. Привнести атрибутику еврейской жизни в советскую означало неминуемо навлечь на себя и близких беду. Какую именно беду, Марик знал не точно, но что папу выгонят с работы и всю их семью пошлют туда, откуда не возвращаются, – это мама объяснила четко.

В тот день на осенней дороге вспомнилась ему и история про мамину сестру, тетю Дору, которую он никогда не видел и не увидит, потому что ей посчастливилось через польские фильтрационные лагеря прибиться к эмигрантам и, сделав весьма значительный круг, все же добраться до Палестины, которая за время ее мытарств стала Израилем. Мама раз в год, в день рождения Доры, плакала о «родной кровинушке», которая после того, как в войну убили их родителей, осталась у нее одна на всей земле. А свое рождение она и вовсе не отмечала, говоря, что бог даст, встретится в Израиле с сестрой и вот тогда за все годы наотмечается.

Крутя в руках растерзанные книги, Марик почему-то думал о том, что если принесет их домой и их найдут, то всю семью засудят, а мама уже никогда не обнимет свою Дору. Оставить книги на дороге требовало невероятных физических усилий. В одну из них, ту, по которой ему доводилось учиться, руки вцепились намертво: взять ее с собой Марк бы не смог, а положить – не гнулась спина. Он поцеловал книгу, как делал это в конце их с рэб Ароном уроков, нагнулся, опустил ее на обочину и в ту же минуту в придорожную грязь рухнул сам.

Он не слышал, как с воплями выскочила из дома мама и, заламывая руки, побежала к нему, не видел отца, молчаливо поднявшего его и отнесшего в дом. Позже родители ему рассказали, что несколько дней он был в бреду, и они боялись, что не выживет. А сестра по секрету добавила, что старенький доктор еще в первый день сказал маме: «Медицина бессильна. Молитесь!» – и мама по нескольку раз в день, сидя у его постели, что-то тихонько бубнила. Придя в себя, Марк первым делом сполз с кровати и подошел к окну, на дороге еще угадывались прямоугольники книг. Обернувшись, он увидел мать, она качала головой, а в глазах было столько мольбы, боли и слез, что никогда бы не посмел он переступить через такой взгляд.

Каждый день он подходил к окну, хотя чувствовал себя при этом отвратительно. Он себе такое наказание придумал – ежедневно убеждаться в своем предательстве, а в том, что это было именно оно, парень не сомневался. К счастью, зима в том году началась раньше обычного, и вскоре обочину припорошило снегом, скрыв следы Маркова преступления. О продолжении еврейской учебы не могло быть и речи – Марк не представлял, что руками, предавшими Книгу, может осквернить другие Книги. Так или иначе, но при нем осталась только советская школа с ее утвержденными Минпросом учебниками, и следующая еврейская книга попала к нему в руки уже в «каморке» его комиссионного магазина.

Памятуя о том, что священные книги и все, что с ними связано, требуют особой деликатности, Марк Аркадьевич, едва отделавшись от барыги, обернул Книгу в газету и лишь после этого погрузил в кожаный портфель, предварительно вынув из него дежурную бутылку коньяка «на презент». Оставив хозяйство на заместителя, Марк прямо в середине рабочего дня понесся домой, рассматривать необычную добычу.

По дороге он думал о том, что сто лет уже не вспоминал ни ту «книжную» историю, ни свое витебское детство. Еврейство лишь иногда давало о себе знать разудалой кабацкой хава нагилой и чьим-нибудь заговорщическим тостом, типа «За нас с вами и за хрен с ними!». Гуляли-то обычно еврейской компанией, все эти стоматологи-оптометристы-ювелиры-букинисты были связаны общими «делами», друзьями, родственниками. Под коньячок и балычок они традиционно заказывали какую-нибудь еврейскую плясовую и, вместе с русскими женами, обнявшись за плечи, плыли по кругу, через шаг брыкаясь на хасидский манер. В такие вечера «Лидо», «Пие Кристапа» и «Шкафчик» превращались в филиалы Израиля. К концу стандартного кабацкого репертуара, озорных «Хава Нагила», «Семь сорок», «Ба мир бист ду шейн» и слезливой, под занавес «Аидише мама», компания чувствовала свой еврейский долг выполненным. Выполнять его подобным образом было куда спокойнее, чем ставить хупы [7] и обрезать сыновей.

В таких размышлениях Марк пересекал Кировский парк и, услышав идиш, улыбнулся. В этом месте парка мамелошн [8] звучал всегда, скамеечный пятачок у фонтана так и прозвали Тельавивчик. Теперь он имел для Марка вполне прикладное значение – впервые замедлив шаг, тот принялся разглядывать обитателей пятачка. Он надеялся увидеть еврейского старика, хоть чем-то похожего на рэб Арона. Марк непременно пригласил бы его к себе (не на улице же открывать портфель) и показал ему трофей, а дед сказал бы ему что-нибудь мудрое и, наверное, даже погладил бы по голове. У мальчика, рожденного после войны, своего дедушки не было, у его друзей по витебскому детству дедов не было также, но у них всех был рэб Арон, внуки которого погибли с дедами этих мальчишек.

Выжили только эвакуированные и те, кто воевал. Арон воевал. Сын его умер от туберкулеза еще до войны, оставив невестку с тремя внуками, а перед смертью строго наказал той заботиться о малых и о вдовом свекре. Две дочки Арона были благополучно замужем, нянчили детей.

В первые же дни войны Арон крепко думал, как ему правильней поступить – остаться при сиротах или пойти на войну вместо сына. Решил – на войну. Над ним в военкомате посмеялись, посоветовали на печи сидеть, но он воспользовался неразберихой и пусть не совсем честно, но своего добился. Арон был уверен, что остальных эвакуируют, и считал, что не пристало ему, вполне еще здоровому человеку, на юга кататься. Одно его заботило – как он будет трефное кушать и разрешат ли ему товарищи командиры молиться, хоть бы и без миньяна [9]. Об этом он размышлял уже по дороге на фронт и решил так – бульбу и кашу наверняка дадут, большего не надо, а молиться можно и тайно.

Вскоре стало ясно, что его родню, не относившуюся к партийному начальству и на взятки денег не имевшую, на юга не забрали, оставив фашистам на растерзание. Те и растерзали. Попросил бы Арон у всевышнего смерти, но грех это, вот и жил по инерции да и воевал так же. Служба, контузия, госпиталь, медаль – все как у людей, но после госпиталя «списали». По возрасту, состоянию здоровья и тому, что определили последствием контузии – легкой ненормальности. Часами сидел Арон в углу и что-то бормотал. Он молился, закрыв глаза, в такт святым словам покачиваясь корпусом – так ему лучше вспоминалось, ведь молитвенника при себе уже не было – сгинул на армейском пути. Но всех этих деталей он никому не объяснял, вот его за контуженого и приняли.

Со временем мирское все меньше интересовало Арона, и к концу войны он был так погружен в свой Святой мир, что в Витебск поехал по той же инерции, по какой вставал по утрам. Возвращение к родному пепелищу страшило его, но погружение в такие бытовые вопросы, как поиск иного места жительства и трудоустройство, казались ему непреодолимыми. В Витебске, как он предполагал, еще помнили добросовестного сапожника Арона, так что с божьей помощью как-нибудь сложится.

Сложилось вполне сносно – по сапожной части работы после войны было достаточно, а мастеров осталось мало, поэтому место в мастерской нашлось сразу. Правда, вместо сгоревшего дома ему выделили квартирку в полуподвале, но зато свою, а не коммунальную, и с учениками он там вполне спокойно мог заниматься – в подвал вход был отдельный, и топот его визитеров соседям не докучал, даже когда те расходились за полночь.

Бывшие знакомые Арона не узнавали – вместо ушедшего на фронт немолодого, но еще довольно сильного мужчины, в город вернулся древний старец. Борода, которую Арон отпустил еще в госпитале, уже покрывала седыми кольцами не только щеки и подбородок, но, сползая по шее, довольно уверенно защищала тощие ключицы своего хозяина, внешне накидывая тому лет двадцать. Взгляд, ранее энергичный, полный заботы о нуждах домочадцев, взгляд отца большого семейства, стал взглядом человека, уже повидавшего все и не по своей воле застрявшего между этой жизнью и будущей. Движения, когда-то сильные, ловкие и уверенные, стали скупыми и размеренными. Со старых времен при Ароне осталась лишь страстность речи. Но если раньше она требовалась ему для порицания нашкодивших отпрысков, спора с привередливым клиентом или разговора в мужской компании, то теперь использовалась лишь в общении со Всевышним. Люди Ароновых эмоций больше не удостаивались.

Единственная комната служила ему и гостиной, и спальней, готовил он тоже в ней. Кухня в принципе была, но там он хранил картошку, приносимую учениками, да дрова на зиму. Готовить было намного удобней в комнате – в углу на колченогом столике стоял керогаз, и, пока на нем варилась нехитрая снедь, та же картошка, хозяин мог не отвлекаться от Книги или от урока. Этот керогаз Марик видел своими глазами, поражаясь его допотопности, почему-то такие были только у стариков, а в его доме и в домах всех его друзей были полноценные плиты – в основном дровяные, но большие, настоящие. А тут всего одна конфорка!

«Чему ты удивляешься? Рэб Арон тоже один, вот ему одной конфорки и хватает!» – говорила Марику мама, но этот керогаз не отпускал его внимания. Сколько раз мальчик отвлекался от урока, завороженно разглядывая пламя, которое то подлизывалось к кастрюле синевато-оранжевым языком, то копотно задыхалось. А ведь отвлекаться было некогда – дома ждали школьные задания.

В тот день, проходя по Тельавивчику Кировского парка, Марк Аркадьевич рассматривал его обитателей и прикидывал, у кого из них на закопченной кухне фурычит такой же, как у Арона, керогаз. Ему казалось, что, угадав такого человека, он и найдет того, с кем сможет поделиться редкой книгой, кто поможет ему разобрать скрытый в ней смысл, а может, и разберет его жизнь. На скамеечках болтали о своем, о девичьем седовласые еврейские старушки в газовых платочках, и только поодаль, на эстраде, Марк увидел стариков. Два пожилых еврея корпели над шахматной доской, остальные, обступив их, озадаченно смотрели на ход партии, то размышляя, то едва сдерживаясь, чтоб не выкрикнуть свой вариант хода. Ни один из них Марку не подходил. Вроде и лица умные, солидные такие деды, у одного на летнем пиджаке даже планки орденские. Головы у всех покрыты, но как бы от солнца, хоть и сидели в тени – у кого кепка, у кого газетный кораблик, никакого намека на ермолку. Эти старики были не похожи на рэб Арона так же, как Рига восьмидесятых не была похожа на послевоенный Витебск его детства. Но главное было не в этом – среди них не нашлось седобородого старика, а Марк точно знал, что помочь ему разобраться с сутью книги и всей его жизни может только пожилой еврей с традиционной бородой.

Не найдя искомого человека, Марк понял, что, стоя на одном месте и вперившись взглядом в шахматную группу, он выглядит довольно глупо. Болельщики уже не столько следили за игрой, сколько смотрели на него, и, когда они встретились взглядами, сделали приглашающий жест. Увидев между собой и ими тележку мороженщицы, Марк решительно направился к ней, всем своим видом давая понять, что только мороженое и разглядывал. Купил любимое, «Синичку», и не потому, что самое дешевое, за восемь копеек, а потому, что считал его самым вкусным.

Продолжив свой путь, Марк удивлялся тому количеству важных вещей, о которых он еще сто лет не вспомнил бы, не попадись ему сегодня этот жук с книгой. Тут же и израильская родня на ум пришла, и покойный отец, и то, что сестре там должно быть совсем несладко – возраст для работы критический, дочь-подросток со своими выкрутасами, сына в армию забрали и вдовая мать на ней, а он, Марк, здоровый мужик, даже денег им подкинуть не может – ну не через сберкассу же перевод оформлять!

В таких размышлениях Марк добрался до дома. Торопливо отперев дверь, он зачем-то проделал все те манипуляции, которые обычно предшествовали прослушиванию «вражеских голосов» – дверь на задвижку, окна закрыть и зашторить, из освещения только настольная лампа. Заварил чай, положил туда три традиционные ложечки сахара – он когда-то вымечтал их в полуголодном детстве и теперь чувствовал себя царем каждый раз, когда сластил горячий напиток. Водрузив на стол книгу, он поставил рядом кружку с чаем, открыл страницу наугад и нырнул. Вынырнул через четыре дня и три ночи. Все это время он не ел и не спал, лишь иногда выходил в уборную или на кухню, налить еще крепкого сладкого чаю.

За эти дни он передумал всю жизнь, понял и причину своего одиночества. Он же еще маленьким мальчиком был, когда мама ему начала говорить, какой он умничка и красавец и как будет ему хорошая еврейская жена. «Вон уж соседки, у которых дочки растут, облизываются на тебя, что кошка на сметану, все хотели бы такого зятя! Да что там соседки, даже столичная Фридманиха, которая у Ентл гостит – и та заходила. Как бы между делом, за пустяком каким-то, а сама с тебя глаз не сводила. Ты тогда за столом сидел, перышко для учебы точил. Не помнишь? Конечно, что тебе таких глупостей помнить, их много, даже Фридманих, а ты у нас такой один. Вон, и рэб Арон тебя называет ды кляйнэ хухэм [10], а уж он-то разных ребят видел. Как дай бог подрастешь, найдем тебе подходящий шидух [11]. Богатая, не богатая – это уж как повезет, главное – чтобы хорошая еврейская девочка. Усвой, май кинд, Хорошая Еврейская Девочка!»

С таким напутствием отправляла она сына в армию, и его доводы о том, что в казарме девочек нет, ни хороших, ни плохих, ни «наших», ни «не наших», маму не успокаивали, она настаивала на том, что «хичницы» есть везде, особенно там, где такой, не сглазить бы, хороший еврейский мальчик, которого, между прочим, совсем не для того мама в муках рожала, учила и в армию посылала. Так что и в отдаленном гарнизоне, и на границе, и в любом другом месте, куда советская власть пошлет, «мальчику» полагалось влюбиться только в Хорошую Еврейскую Девочку. Ну, в крайнем случае, допускалось, что подлюбиться он может и к какой другой «хичнице», но одно дело – мужская придурь, а другое дело – семья.

С этим же благословлением провожала его момэ на учебу в далекую Латвию, рассказывала, что до войны Рига славилась красивыми еврейскими невестами, и в эвакуации она рижских евреек видела – очень славные девочки. Отец, как обычно в таких случаях, только недовольно крякнул и пробурчал традиционное: «Хайце, кончай парню голову морочить, ему еще учиться и учиться, а ты со своими глупостями!», но ход мыслей жены явно одобрял.

Марк был не против пообщаться с европейками, а рижанки казались ему почти иностранками. Только он для них был чужаком, студент-голодранец из не пойми какого Витебска, тощий, с выпирающим кадыком и огромными и грустными, как у теленка, глазами, в лоснящихся коротковатых брюках, купленных явно до армии, да еще и перестарок, прошедший военную службу и ничего, кроме нее, в молодой жизни не понимавший. К тому же жил Марк не в общаговской вольнице, как остальные иногородние, а на квартире.

При всем своем гордом звучании сей факт означал неусыпный дозор тети Мани, хозяйки квартиры и очень дальней маминой родственницы. Мама списалась с ней, договорилась об оплате, а надзорные функции старая дева взяла на себя абсолютно добровольно и с большим энтузиазмом. В случае нарушения Мариком установленного ею же режима тетя Маня, преувеличенно щурясь, капала сердечные капли и приговаривала: «Ой, и за что же мне такое наказание, никогда жильцов не пускала, а тут связалась с родственничком – и такие муки. Прямо бандит в доме! Это ж надо – вчера явился среди ночи, а сегодня с утра смотрит на меня невинным ангелом! И как будто старая дура Маня ничего не слышит или не понимает, с какой такой радости здоровенный лоб болтается ночью. Потом какая-нибудь из этих „радостей“ принесет твоей маме в подоле подарок, и кто будет виноват? А виноватой выйдет Маня, потому как Хая Мане ребенка доверила, а та не доглядела. Мазалтов! А мне на старости нужны эти неприятности и это давление? Опять придется заказывать межгород!»

Это было штормовое предупреждение. После него полагалось потупить очи, признать вину, пообещать никогда более, поклясться в вечной и бескорыстной любви к престарелой родственнице и быстренько совершить какой-нибудь тимуровский подвиг – починить, прибить, купить, отнести, принести и подать. В противном случае Маня угрозу выполняла, заказывала звонок Хае и в сгущенных красках рассказывала той, какого бандита они себе в Витебске вырастили и что он того гляди кого-нибудь снасилует. И что она, бедная Маня, тогда скажет милиции?! Ведь он у нее даже без прописки живет, а прописывать такого бандита она никогда не согласится, хоть своих детей у нее и нет. Потому что лучше государству квартиру оставить, чем такому шойгецу и его девкам, которых он, конечно же, приведет на ее тахту прямо в день ее смерти, не дав телу праведницы остыть. А ее душа станет мучиться, наблюдая такой разврат в отчем доме из рая, где непременно будет пребывать вместе с душами других скромниц. И вообще, пусть отпрыск едет к ним обратно, на край географии, и делает давление своим законным родителям, а не наказывает ее за доброту.

Между тем доброта приносила тете Мане неплохие дивиденды – семьдесят рублей, которые Хая посылала ей за Марка, на дороге не валялись, да и отдавать квартиру государству было глупо, когда родственники предлагали ей за прописку сына неплохое пожизненное содержание. К тому же комнат было две, и несколько лет спустя Маня таки позволила себя уговорить на прописку и право пользования одной из них. Акт человеколюбия обошелся Марку в три тысячи отступных и сто двадцать рэ в месяц.

К тому времени Марк не только научился договариваться с самодуристой теткой, но и был ей весьма признателен – полученные навыки очень пригодились в фарцовочной практике, которую он сам себе назначил по окончании училища. Разумеется, официально он в это время на мебельном производстве рассчитывал нормы допустимых потерь при транспортировке готовой продукции из пункта А в пункт Б, но, еще не поняв, он уже почуял, что государственные расходы можно вполне удачно обернуть личными доходами. В свободное от официальной работы время Марк проверял свою интуицию на поприще мелких спекуляций. Опыт уговаривания тети Мани оказался бесценным – после нее любой клиент казался ему семечком, а продажа снега эскимосам – плевым делом.

Обзаведясь деньгами, приодевшись и уложив непослушные кудри в прическу «рижанин», на что парикмахерша тратила полфлакона лака сильной фиксации, Марк, к тому времени вполне Аркадьевич, решил заняться личной жизнью – мама все настойчивее просила внуков, да и фраза, которую Марк когда-то от рэб Арона слышал, не давала покоя. «Нехорошо человеку быть одному».

Только где же было найти невесту под мамин заказ, ту самую хорошую еврейскую девочку? Хорошие были, еврейки встречались, и даже «девочки» попадались, но чтоб все три параметра в одном сокровище женского пола – такого он не видел. К тому же для себя он добавил еще один – молоденькие дурочки его не очень привлекали, общаться со сверстницами было ему намного интересней. Когда, уже и не надеясь, Марк встретил было свою мечту, ее весьма ученый папа категорически запретил дочке встречаться с пришлым «торгашом» – Марк в то время уже работал в комиссионке приемщиком, и в его речи еще слышался белорусский говорок. Дочка была послушной, да и влюбиться в «торгаша» толком не успела, а посему отведя глаза представила гостя папе, и тот ему все высказал, в выражениях далеких от тех, что употребляют на ученых советах.

После этого Марк от четвертого параметра отказался и обратил свой взор на юных нимф. Уже расправило кремпленовые крылышки новое поколение прекрасных бабочек-семидесятниц, модненьких и беззаботных. Были среди них и те самые хорошие еврейские девочки, но их поросль искала радости и веселья, а Марикова взрослость была им обузой. Эфирным созданиям задумчивый тридцатилетний мужчина казался не то динозавром, не то морской черепахой, древней и скучной.

Марк своим матримониальным неудачам расстраивался не сильно, с лихвой компенсируя их амурными похождениями, в коих преуспевал необычайно. В своем бобыльстве он видел лишь один серьезный недостаток – когда наступила отъездная пора, он твердо решил, что без жены не поедет. Марк был уверен, что если даже здесь, при всех своих новых возможностях, не смог найти себе пару, то тем более не на что рассчитывать там, безъязыкому, с сухой эмигрантской коркой в зубах.

Его откровенно страшила перспектива остаться на чужбине в одиночестве, пусть и рядом с родней. Тогда, отбрыкиваясь от отцовских уговоров уехать, Марк и сам не понимал, что именно этого боится больше всего. Ему казалось, что он не сможет начать все сначала, после того как с таким трудом устроился в Риге, что не найдет себе там работу, не выучит язык. Но что больше всего он боится там, на родине предков, остаться одиноким, отвергнутым «хорошими еврейскими девушками», он понял только в те дни, когда сидел в полумраке своей квартиры, пробираясь сквозь дореволюционные «яти» к любви и неге Соломоновой песни.

Я сплю, а сердце мое бодрствует,—

читал Марк с восхищением и завистью, понимая, что в его жизни все было наоборот – он бодрствовал с дремлющим сердцем. Чтобы, приехав из распахнутого настежь Витебска, преуспеть в чопорной Риге, ему пришлось отказаться от многих добрых душевных качеств, приобретая полезные. Теперь он понимал, что именно такие полезные качества, как недоверие к людям, цинизм, уверенность в могуществе денег – все это стоит преградой на пути к личному счастью. Вот в «Песне» люди по виноградникам полуголые бегают и счастливы, не спрашивают, кем папа работает и о скольких комнатах квартира. Вся эта социальная мишура не отвлекает их от любования настоящим – красотой внутренней и внешней, любви к избраннице и Создателю.

Для счастья иногда достаточно полутемной каморки, сидел бы в ней старый мудрый учитель и потрескивал бы на керогазе луженый-перелуженый чайник. Сидишь ребенком в такой комнатенке и мечтаешь о блестящем будущем, в котором у тебя непременно будет свой велосипед, а может быть, даже и ламповый телевизор. Вырастаешь и понимаешь, что обманулся – и машина есть, и телевизор самой последней модели, и холодильник-плита-стиральная машина, а счастье было там, под низким закопченым потолком у рэб Арона.

Доколе день дышит прохладою,

и убегают тени, возвратись…

Вот только как вернуться туда, откуда так стремился убежать? И надо ли? И за той ли дверью ждет любовь?

Чем возлюбленный твой

лучше других возлюбленных,

о прекраснейшая из женщин? —

читал Марк глазами, а сердце бубнило: «И вправду, чем я лучше, чтобы претендовать на такую, и родилась ли вообще моя Суламифь?» В таких размышлениях провел он те несколько дней своего добровольного затворничества.

К жизни он вернулся в том еще виде – изможденное лицо, черные круги под глазами и лихорадочный блеск в них самих. Что делать с вновь открывшимся пониманием жизни, он еще не знал, но точно понимал, что существовать как раньше не хочет.

Выйдя на улицу, Марк инстинктивно прикрылся рукой от слепящего солнца. Майский город был теплым и праздничным, ощущение того, что вот теперь все будет хорошо, просто витало в воздухе.

Хорошая Девочка

На другой день Марк встретил Ее. Просто запутался сердцем в спело-каштановых локонах, да так крепко запутался, что и не распутался потом очень долго. Много лет спустя, когда безнадежность этого романа уже не вызывала сомнений, он думал, что, может, лучше и не встречать бы ее, но, положа руку на сердце, совсем на волю не рвался, да и заточение было вполне добровольным, ни перед ЗАГСом, ни перед людьми не закрепленным. Марк и рад бы скрепить, да так получилось, что сокровище его было краденым и не его вовсе, а мужним.

Все совпало, как мама желала, – Хорошая Еврейская Девочка, ну, не маленькая, тридцати двух годиков от роду, но десять из них мужем холеная, а потому довольно наивная и очень свежая. Будучи всего на несколько лет младше Марка, она казалась моложе на целую жизнь. Даже царское имя Эстер к ней не пристало, все звали Эсей, как в детстве. Казалось, что время остановилось в те двадцать два года, когда из одного еврейского дома ее бережно, как хрустальную вазу, передали в другой – дом мужа. Теперь любоваться доченькой, лелеять, баловать и одевать ее во все посылочное могли не только ее родители, но и мужнины.

В жизни молодоженов все было правильно: хорошие родители, высшие образования, устроенная предками квартирка – небольшая, но уютная и своя, несложная работа, приличные друзья, интересный досуг, поездки по Союзу раз в год – куда душа желает. На их столе не переводился спецпаек от мамы, в шкафу – кремпленовые модности от свекровьей портнихи, а заграничные родственники с двух сторон посылками баловали – настоящий «Ливайс», «Врангель» и прочие «Монтана» с «Адидасом»!

Свекор работал по торговой части, снабженцем первых эшелонов, так что дефицитные сокровища с закрытых баз плавно расползались по родственным ему семьям, и Эсенька с ее кукольной фигуркой всегда одаривалась первой. Свекор вообще всю жизнь мечтал о дочке, жена не сподобилась, спасибо, хоть сын привел. Они с невесткой с первого же года спелись так, что и его жена, и Эсин папа не на шутку ревновали. Такая ситуация радовала лишь маму Эси и вполне устраивала молодого мужа – он рад был разделить с отцом обязанности добытчика.

Муж был на несколько лет старше, но по сути такой же мальчик, жизни не знающий, да и где он эту жизнь мог видеть, если родители всячески его от этого ограждали. Хороший мальчик мимо армии закончил Политех, после непродолжительного знакомства сделал предложение хорошей девочке, заканчивающей университет, и тепличные детки зажили отдельной тепличкой. Все в их доме было ладненько – обстановка небедная и со вкусом, умные книги, хорошие пластинки, одного в ней не хватало – детей, очевидно, к размножению теплица не располагала. Впрочем, в первые годы это обстоятельство никого особенно не волновало, так уж ребятам нравилось жить в свое удовольствие, и теща была довольна – нечего единственной доченьке в мамы торопиться, и свекровь-профессорша в бабушки не рвалась. Лет через пять начали проверяться, но тоже без особого фанатизма, раз придут на прием, два пропустят. Врачи грешили на Эсю, но точной причины так до конца и не выяснили.

Тем летом Эся легкой экзотической птичкой влетела в клетку скучной Марковой жизни. Поселила в ней новые звуки, запахи, волнения. Влетела небрежно и ненадолго, а задержалась на многие годы. Дивные это были годы, тайные, томные, страстные и неуемные.

В дневное время Эся числилась Эстер Ароновной в некоем вычислительном центре – ну надо же было куда-то обновы носить. Впрочем, работа была столь непыльная, что цвет лица не портила, разве что интриги коллежек иногда омрачали картину идеального мира. Коллектив был процентов на девяносто дамский, не бабий, не дай бог, а именно дамский, все сотрудницы – сплошь пристроенные «чьи-то жены». Рабочие обязанности на службе были столь необременительными, что оставляли немало времени на чашечку кофе в «Луне» или «Вецриге», неспешный обедик в «Риге» и даже на очередь в центральный универмаг. За колбасой девочки из их отдела не стояли – не для того замуж ходили, зато с удовольствием снисходили до импортного дефицита, нередко выкидываемого на потеху советским труженикам.

Со временем Марк и занял это окошко в рабочем графике Эси, у себя на дому обеспечив ей и кофеек с пирожным, и обед с мороженым, и нечто куда как более ценное и дома невиданное – мужскую любовь. По-настоящему каждый из них полюбил в первый раз, а то, что было до этого, не считалось. Ну правда, разве же можно было сравнить совершенно плотские чувства Марка к его пассиям или почти дружескую привязанность Эси к мужу с абсолютно взрослым чувством мужчины и женщины? Они нескоро сошлись, долго приглядывались друг к другу, Эся боялась довериться, Марк – попрать семейные ценности. Не будучи великим моралистом и ранее не испытывая угрызений совести по поводу соблазненных и брошенных женщин, теперь он совершенно четко осознавал степень ответственности перед Эсей, ее родителями и даже своей мамой. Перед обманутым мужем Марк не совестился – много он на то нашел причин, считая соперника инфантильным, балованным жизнью и абсолютно незаслуженно обладающим таким сокровищем, как Эстер.

По собственному разумению, Марк был ее достоин куда больше. Конечно, тут он был пристрастен, но любовь с беспристрастностью дружат редко. Вот перед родителями было действительно стыдно – и своей маме не расскажешь, и Эсиным родителям в глаза не посмотришь. Впрочем, шансов пересечься с ее родителями было мало – Марк почти никогда не появлялся в городе с Эсей.

Будучи совсем неопытной в таких делах, Эся оказалась тем еще конспиратором, и как только их общение из-под крыш кофеен перешло в альков, с первого же раза расставила точки над «и». Это был тяжелый разговор – закутавшись в разметанные и еще не остывшие простыни, она плакала, по-детски подрагивая плечиками. Корила себя, ругала Марка, что-то горячо, но малоубедительно лепетала про позор, бесчестие, казалось, вот-вот дойдет до морального кодекса строителя коммунизма. Марк слушал отстраненно, истома еще не покинула его тело, а в голове зародилось странное дежавю. Пытаясь понять, где это было, он вспомнил недавно прочитанный в «Песне песней» отрывок, где о девичьей потере плакала дщерь иерусалимская:

Братья на меня рассердились,

сказали смотреть за виноградниками —

а за своим виноградником

недосмотрела я!

Между тем Эся, не встретив должного участия, распалялась все больше. Некстати она вспомнила свою хупу и с садистской подробностью рассказала Марку, как было дело.

А дело было так – на следующий день после свадьбы, когда отыграли дежурный «мендельсон» в ЗАГСе и пережили многолюдную гулянку в ресторане, а дома остались только новоиспеченные супруги и ближайшие родственники, к ним пришел незнакомый и довольно странный пожилой еврей в берете и два молодых парня в шляпах. Необычные гости были радушно приняты родителями молодых, спешно под локотки уведены на кухню, и после коротких приготовлений прямо в столовой родительской квартиры возник балдахин на четырех палках, которые держали те два парня и дядья молодых. Молодоженам предложили на радость родителям и Эсиной бабушке «сделать как положено и пожениться, как принято». Что «принято» это у евреев, молодожены поняли, а вот куда и зачем положено, особенно не вникали, ну раз всех это так порадует, а им не сложно – почему бы и нет.

Новоиспеченный супруг для приличия поартачился, что, мол, уже не мальчик и могли бы с ним согласовать, да кто его там слушал – отец приобнял и объяснил, что заранее не говорили, чтобы ребята не сболтнули, а то потом хлопот не оберешься, до сих пор за прошлый отъезд родственников их с матерью периодически в «контору» таскают.

Эся потом не поленилась и бабушку о сути обряда расспросила, и оказалось, что для них, евреев, эта хупа куда важнее, чем ЗАГС, там сегодня туда расписались, завтра обратно – большое дело, а вот хупа – это на всю жизнь и не только перед людьми, но и перед Богом. Бабушка всегда критиковала всех, в первую очередь советскую власть и свою дочь, Эсину маму. Тут она тоже ложку дегтя подмешала, рассказав, что сделали всё не как у людей, невесту даже в микву [12] не сводили. Подумав, она все же примирительно утвердила, что делать нечего, все равно все миквы фашисты разрушили, а те, что сохранились – советские под бани приспособили, засыпали или перестроили.

Они в тот день несколько часов проговорили, бабушка рассказывала эмоционально и подробно, как всегда, когда речь шла о «тех временах, когда латвийское масло было настоящим – желтым и сливочным, а не этим белым кирпичом с водой». В суете дней их разговор утек, как колечко в песок юрмальской дюны, а в квартире Марка вдруг некстати пророс.

Заклинаю вас, девушки Иерусалима,

газелями и дикими ланями:

не будите любовь, не будите,

пока не захочет проснуться!

Проплакавшись и попричитав о поруганной чести, Эся вдруг очень рационально, по-Эстер-Ароновски, объяснила Марку, что все это ошибка, хотя и очень приятная, что больше этого повториться не должно, ну или не должно повторяться часто. Она, конечно, после всего этого обязательно с мужем разведется, но пока этого не случилось, он, Марк, как мужчина должен позаботиться о ее добром имени и ни в коем случае не компрометировать встречами в городе и назойливыми звонками на рабочий телефон.

Эти правила безукоризненно Марком соблюдались, он в детстве рэб Ароном и мамой был приучен – чтобы получить липкого петушка или тейглах [13], нужно выполнить какие-то условия, маме ли помочь, оценкой ли хорошей порадовать или выучить благословения из толстой книги рэб Арона. Да и позже, налаживая жизнь в чужом городе, он так часто терпел, что терпение стало частью натуры Марка и теперь, по иронии судьбы, немало пособляло в делах любовных. Встречались они с Эсей часто, по три-четыре раза в неделю, горели, плавились и тлели между встречами.

Для Эси он был человеком из другой жизни, иногородней и бедной, но при этом такой интересной. Она уважала его за то, что, приехав издалека, он сумел сам, без чьей-либо помощи встать на ноги, это очень выгодно отличало Марка от ее мужа, да и любовником он был не в пример супругу. Поражалась она его начитанности и жизненному опыту, удивлялась прекрасному владению идиш, не свойственному ее рижским сверстникам, и им же не свойственному взгляду на многие жизненные вопросы. Так что гармония была полной, ощущалась и душой и телом, одно обстоятельство не давало ей перерасти в семейную идиллию – как-то не получалось у Эси развестись.

Сначала сомневалась, потом не решалась, потом так все по накатанной пошло, что и менять вроде было ни к чему. Главное, она не знала, как сказать Марку, который бредил детьми, через раз упоминал о племянниках и прочей малолетней родне, как открыть ему свою женскую проблему – детей у них с мужем категорически не получалось. Не то чтоб выкидыш или что-то такое, просто не беременела она и все. Словом, угрызения совести ее мучили не только перед мужем, но и перед Марком. Она считала, что раз мужу детский вопрос довольно безразличен, а Марку так важен, то пусть уж лучше все останется как есть.

Да и было-то совсем не плохо, муж обеспечивал тыл, любовник – счастье. К счастью прилагались очаровательные платьица-блузочки-туфельки-сапожки, которыми свою принцессу баловал Марк, к тылу через три года приложились «жигули». На ювелирные украшения был наложен запрет, в отличие от тряпок их нельзя было принести домой под видом «выброшенного» в универмаге, поэтому от Марика она их не принимала, а от мужа не брала, дабы не огорчать Марка, который очень на это обижался. Будучи отчаянной лакомкой, Эся получала большее удовольствие от яств, которыми регулярно потчевал ее друг. Он не ленился перед каждой встречей добыть что-нибудь эдакое, был на связи с администраторами ресторанов, правильными колхозниками и барыгами, так что стол всегда ломился от вырезки, балычков, куриных рулетиков, угря, миног, всяких ресторанных клопсов, которые оставалось только разогреть, и вкуснейших пирожных из интуристовской «Латвии».

За столом он был так же голоден, как и в постели, ибо в одиночестве есть ненавидел, а потому ел или днем с Эсей, или вечером, у Алика, и тут и там с неизменным удовольствием. Он вообще жил с удовольствием, и Эсю это завораживало. Года через четыре, так и не перестав восторгаться Мариком, она заметила, что ее тошнит от мужа.

Тошнило в абсолютно прямом смысле слова, как с утра видела, так в уборную и неслась. Поняв сигнал организма как руководство к действию, она решила-таки серьезно с мужем поговорить и расстаться в пользу Марка, но как-то приступ рвоты случился в воскресенье, когда в гостях была свекровь.

Услышав немелодичное туалетное кряканье, свекровь едва дождалась выхода Эси из ванной, кинулась туда, вглядываясь в чрево унитаза, затем, так ничего в чистом сосуде не узрев, вышла и торжественно провозгласила: «Мазлтов! [14]» Она расцеловала опешившую невестку, отрывисто и прослезившись чмокнула сыновью макушку, торчавшую из мягкого кресла «Сабина» («Утренняя почта» – это святое!), и, метнувшись к телефону, спешно набрала номер Эсиных родителей.

Пять минут спустя, наохавшись, они оживленно обсуждали врача, санаторий для сохранения, наиболее вероятный пол и даже имя их будущего внука. Муж, отвернувшись от телевизора, в изумлении переводил взгляд с тараторящей мамы на оторопевшую супругу. Видя, что жена и сама ничего не понимает, хотел было вернуться к просмотру, но передача уже кончилась, а Эся расплакалась.

Она не понимала, что происходит, возможно ли это, что с этим делать и как рассказать об этом Марку. Так ничего и не придумав, она решила с Марком расстаться. В том, что ребенок мужнин, Эся не сомневалось – в ее правильной жизни иначе быть просто не могло.

Марк получил скорбное известие по телефону. В понедельник, обычный день их встречи, она позвонила не в дверь, а по телефону. Говорила сбивчиво и приглушенно – в смежном кабинете коллеги праздновали именины начальницы. Это было громом среди ясного неба, Марк так и не понял, чем он провинился и что это за обстоятельства, на изменение которых ссылалась любимая. Он хотел увидеть ее, хотел объясниться, хотел перевернуть мир и разрушить стоящие между ними препятствия.

Голубка моя, что укрылась

среди скал, за горным уступом!

Дай мне тебя увидеть,

дай услышать твой голос:

голос твой нежен,

и сладостен вид.

Марку, знавшему, где работает и живет любимая, не составило бы большого труда подкараулить ее у выхода, да в конце концов просто позвонить на давно заученный рабочий номер. Но сложный замес оскорбленного достоинства и заботы об Эстер заставил мужчину принять решение обходить возможные места встреч десятой дорогой. Со временем он для себя принял, что променяла его девочка на стабильность, ведь то, что директоров комиссионок регулярно сажали – было общеизвестно. Да и своим рижско-интеллигентским происхождением вечно молодой муж явно Марика превосходил.

К тому же Марк никогда не скрывал намерений при первой же возможности уехать в Израиль, а Эсю такой исход абсолютно не привлекал. Брат ее тестя уже много лет проживал в Америке, там же неплохо пристроилась сестра ее мамы, и Эся, периодически беря уроки английского, мечтала о сытной штатовской жизни, в которой нет войн с арабами и жары. К тому же заморские тряпки качественно превосходили израильские, это она отлично знала по посылкам. Конечно, довод смешной, но как зарисовка к безопасному благополучию вполне сходил. В общем, стабильность, Америка, достойная мужнина родня и налаженная жизнь говорили против Марка. Решив, что так тому и быть, он встречи с Эсей не искал.

Как-то очень удачно подвернулась Виктория, приемщица из его комиссионки. Точнее, она у него уже два года работала, но несмотря на рост и стать кареглазая красавица польских кровей оставалась начальником не замечаема. Не раз она демонстрировала ему свой интерес, то коснется невзначай, то после работы задержится, бери – не хочу. Марк до поры до времени не хотел. Точнее, даже не думал об этом, в его жизни была лишь одна женщина. А тут как-то неожиданно сошлись, так себя дама в правильный момент предложила, что не смог Марк устоять, да и незачем было. В отличие от Эси, Виктория хотела принадлежать ему без остатка, женой стать, детей рожать и, по ее выражению, «целовать ноги его матери». Но, как ни странно, Марка ее готовность только раздражала, и чем сильнее она старалась занять место его женщины, тем яснее он понимал, что место-то не вакантно. Однако на тот момент его устраивали необременительные и регулярные отношения, и Марк давал им обоим шанс, надеясь, что со временем выбьет клин клином. В какой-то момент Эся перестала его тянуть, и он знал – это значит, что она перестала о нем думать.

Эсе и вправду было не до того. Беременность не доставляла особых хлопот, но здорово озадачила ее родственников. Ей, всегда двадцатипятилетней, тут же бестактно припомнили ее фактический, не сильно располагающий к первым родам возраст, врач схватился за голову – старородящая! Гевалт разнесся по близкой и дальней родне, причем каждая посвященная родственница считала делом чести дать несколько советов, рекомендаций и рассказать, как это было у нее, у ее подруги и у соседской кошки.

Не сильно беря это в голову, оставив болтовню маме и свекрови, а работу – коллегам, Эся получала удовольствие от разворачивающегося вокруг нее карнавала. Санаторий в Дзинтари, где «сохраняли» жены самых больших начальников, изумительные французские и американские платья для беременных, моментальное исполнение любых капризов – иногда она просто просыпалась с мыслью о том, чего бы этакого захотеть сегодня.

К виновнику события – ребенку, чудом поселившемуся в ее утробе, – Эся относилась как к временному жильцу. За предшествующие годы она абсолютно приняла мысль о своем бесплодии и всю беременность не знала, как относиться к новому состоянию. Где-то в глубине души она боялась не доносить, говорил же врач о возможных опасностях, поэтому она старалась к мысли о ребенке не привыкать, чтобы потом не расстроиться. Кроме того, эта непонятно как проросшая яйцеклетка разлучила ее с любимым человеком.

Поначалу Эся искренне и каждодневно скучала по Марку, корила себя и за сам роман, и за то, как неловко она его закончила, а после за ежедневными хлопотами по самоублажению она как-то успокоилась, смирилась. Ровно через семь месяцев после их последнего разговора Эся родила… копию Марика. Абсолютно точная, хоть и здорово уменьшенная копия любовника смотрела на нее из пенящейся кружевом итальянской колыбельки. Удивительно, но сходство видела только она, а счастливые бабушки наперебой подмечали родовые черты, и всякий раз свекровь преуспевала в этом куда больше Эсиной мамы.

Следующие полгода прошли как во сне, кормежки – распашонки – бессонные ночи не располагали к душевным исканиям. А потом стало остро не хватать его, Марка. Каждый взгляд на маленького Даника отсылал Эсю к возлюбленному. Гуляя с малышом, она искала Марка взглядом, надеясь и боясь, что именно сегодня он решит сократить путь и пройдет через Кировский парк. Что ему сказать, она тогда еще не знала, но предполагала, что правильные слова подберутся сами. В глубине души она надеялась, что, заглянув в коляску, Марк сам найдет и слова, и всем подходящий выход из этой мучительной ситуации. Эся осунулась и подурнела – она тосковала.

В своей постели ночами

я искала любимого.

Искала – найти не могла.

Встану, обойду город,

на улицах и площадях

любимого поищу!

Несколько месяцев спустя они столкнулись-таки нос к носу недалеко от того места, где познакомились. Все случилось совсем не так, как мечталось долгими бессонными ночами Эсе: она не очень хорошо выглядела, Данька в соплях, коляска скрипела, видно, пружины зимой заржавели. Все произошло на бегу – она везла сына к врачу. Марк увидел ее в последний момент, когда она с сыновьим экипажем выходила из парка, а он со своим неизменным дипломатом туда заскакивал. Свернуть было поздно, сделать вид, что не узнал – глупо.

Много лет спустя он думал о том, как же угораздило его войти именно в эту калитку Кирчика, сколько их в парке! Да, видно, судьба. Эстер была не одна, а с соперником, противостоять которому Марк был не в силах. Пухлощекий младенец с нездоровым румянцем нахально выдувал носом желтый пузырь и недовольно кряхтел. Всем своим видом он показывал неудовольствие от происходившего – коляска стояла, мама суетилась, заглядывала дяде в глаза, кивала на него, Даню, даже норовила вытащить и сунуть дяде в руки. От такого панибратства Даник заревел, пузырь лопнул, и сопли потекли в рот.

Картина «Мадонна с младенцем встречает суженого» не получилась. Марк даже и не разглядывал малыша особенно. Чего ему было искать в чужой коляске? Зато многое прояснилось. У Эси с мужем все хорошо, вот – наследником обзавелись. Может, когда границы откроют, уедут они в свою Америку, и будет им счастье.

Все хорошо, все так, как должно быть – правильно и прилично. Он со своими матримониальными амбициями и израильскими перспективами Эсе явно не был нужен. Ему не хотелось верить в то, что она изначально врала ему, что разведется, но по всему выходило именно так. Да и какая теперь разница, даже хорошо, что все так вышло. Марк впервые подумал о том, что мама бы Эсю, наверное, приняла, для нее сыновье благополучие всегда было на первом месте, а вот отец перевернулся бы в Святой земле, узнав, что первенец эгоистично разрушил чужую еврейскую семью.

Инвестиция в мечту

Все стало на свои места. Эстер навсегда ушла из жизни Марка и так же навсегда осталась в его сердце. Место не сбывшейся мечты заняла мечта несбыточная – тогда об отъезде в Израиль не могло быть и речи. Тем не менее Марк знал, верил и чувствовал всем своим существом, что рано или поздно он там будет. Желательно, конечно, раньше – очень хотелось застать в живых маму и никогда ранее не виданную тетю Дору, обе старушки в последнее время хворали.

Отношения с Викторией начинали все больше обязывать, и, вполне достойно ее обеспечив, Марк сослал бывшую любовницу с глаз долой завмагом в гастроном на Карла Маркса, после чего их встречи постепенно сошли на нет. Она искренне любила его, но в мечту не вписывалась, Марк не мог обмануть надежду на хорошую еврейскую девочку. После «Песни песней», которая так разбередила его душу, эта мечта из маминого напутствия стала для него целью жизни. Израиль и еврейская жена. А если Бог даст, то и дети. Ну да, пятый десяток уже, и объективно Марк понимал, что изрядно помятый жизнью эмигрант вряд ли прельстит гордую иерусалимскую дщерь, поэтому у него был свой план.

Еще когда израильская лира лишь начала шататься и слабеть, Марк, регулярно следивший за новостями из Израиля, знал об этом не хуже тамошних экономистов. Информационным источником становилось все: письма родных, знакомых и малознакомых, с которыми Марк наладил почтовый контакт, русскоязычные израильские газеты, которые нет-нет, да и просачивались под железный занавес, американская The Jewish Press, которая была намного информативней газет на русском, хоть и читалась медленно – со словарем. Иногда выручали «вражьи» радиоголоса: отфильтровав политическую подоплеку, Марк получал немало полезной информации, он называл это «ловить фаршированную рыбу в мутной воде».

Итак, израильской лире Марк не доверял, да и где ее было достать. А вот доллары и марки в Риге были вполне доставаемы и для осуществления Плана вполне годились. План был простой, как мычание. Квартира, желательно в Хайфе, рядом со своими. Машина, желательно «субару», японцы самые надежные, ну не «суситу» же израильскую брать. Счет в банке, желательно «Апоалим» – единственном, название которого он знал. Вот на этих трех китах Марк и собирался строить свое израильское семейное счастье.

Осуществить задуманное отчасти помогал Алик, так удачно подвернувшийся ему несколько лет назад. Тот тоже был озадачен проблемой заработка. В отличие от Марка, Алик старался не на Израиль, а на вечно недовольную и неуемно прожорливую жену. Глядя на их с Ингой брак, Марик радовался, что столь благоразумно расстался с Викторией, а то так же мог влипнуть. По секрету Алик не раз говорил другу, что и он мечтает уехать в Израиль, но понимает, что Инга его никогда не отпустит, да и что с таким-то самоваром в Тулу, вот бы только Светланку под мышку – и айда!

Марку казалось, что он все это где-то слышал, даже не текст, а интонации. Вот вроде человек делится заветной мечтой, а вроде и сам в нее не верит. Глупо, как может сбыться мечта, в которую не веришь? В очередной приступ Алькиной откровенности Марк понял, где он что-то подобное слышал. Точно так же Эся говорила о своем намерении развестись с мужем, с такой же убежденностью в голосе и такой же внутренней неуверенностью. Поняв это, Марк почувствовал, что ничего-то у друга не выйдет, или не уедет, или уедет без дочки, и в любом из этих случаев его мечта не сбудется, а значит, счастливым он не будет. Но Марк не стал удручать Алика своими соображениями, да и кто знает, может, повезет, и он, Марк, будет рад ошибиться.

Между тем лира, которой Марк предрекал скорую кончину, гавкнулась-таки в восьмидесятом, породив шекель, который тоже жил недолго и не очень счастливо, в восемьдесят пятом году уступив должность национальной валюты новому шекелю. Мама с сестрой не могли нарадоваться на Маричка, за последние годы он их в каждом письме уговаривал взять ипотеку и купить квартиру. Взяли, купили, и теперь, на денежной реформе, большую часть ссуды им скостили. Мама каждый день на скамейке хвасталась соседским старушкам, какой умница ее сын, недаром еще в детстве мудрый рэб Арон называл его «кляйне хухем». Это ему сестра в письмах рассказывала.

К тому времени у Марка в кубышке хранилась приличная сумма, но он все копил. Копил не только деньги, но и знания и знакомства. Казавшись себе уже немолодым человеком, он боялся оказаться в незнакомой обстановке и старался получить максимум знаний об Израиле, его традициях, культуре, природе. С каждым годом доступнее становились израильские газеты и религиозные книги на русском. Он больше не боялся брать в руки святые книги, понимал их, правда, не очень – лишь недавно алфавит вспомнил. Главное, он больше не считал себя предателем, недостойным древней мудрости.

В Израиле хотелось иметь друзей, но кто знает, удастся ли там свести новые знакомства? Встречая типичного еврея, Марк осторожно знакомился и выпытывал, не собирается ли тот в Израиль, и если да – в каком городе живет его родня. Некоторые новые знакомые смотрели на него косо, подозревая в стукачестве, очень уж жаден был Марк до информации. Но большинство людей воспринимали его интерес адекватно и даже с радостью подхватывали разговор. Горбачев сулил свободу, в воздухе пахло скорым отъездом, тема Израиля была актуальной для многих. Для затравки таких разговоров вполне годился давно придуманный Марком пароль для идентификации своих: «Вы Сегаля знаете?..»

Пару лет спустя необходимость в подобной конспирации отпала совершенно – уже набрали ход перестройка, гласность, образовался народный фронт и в пику ему интерфронт, поговаривали даже о совсем уж невероятном – восстановлении независимости Латвии. Что вот, мол, СССР – искусственное образование с изначально мертворожденной национальной, экономической и прочими идеями, оно рухнет и… Что следует за «и», точно не знали – столь бурной фантазией не обладал никто. Будь жива тетя Маня, наверняка, как Эсина бабушка, погрезила бы о том, что латвийское масло опять станет желтым и лучшим в Европе, но престарелая родственница давно уже упокоилась на Шмерли [15], а помечтать вместо нее Марк не мог. Он и за себя-то мечтать не мог – разучился.

Теперь мечты заменяли ему цели, а они во многом остались прежними, и главная – Израиль. Вскоре в Ригу зачастили представители Сохнута, и Марк наконец-то мог удовлетворить свой информационный голод. Посланцы же в основном гастролировали с рассказами о молоке, меде и аттракционе невиданной щедрости – корзине абсорбции, но это было менее актуально – себе корзину Марк Аркадьевич уже подготовил, да что там корзину – сундук. О своей готовности репатриироваться он сообщил на первой же встрече с Гесей Камайской. Эта пожилая и невероятно харизматичная женщина, сама бывшая рижанка и активистка сионистского подполья, тогда, в конце восьмидесятых, приезжала из Израиля, собирала рижских евреев на лекции и записывала данные готовых к репатриации, а вернувшись домой, заботилась о том, что бы всем заинтересованным пришел вызов.

Спешно оформив необходимые документы, Марк уехал одним из первых, в восемьдесят восьмом. Учитывая, что уезжал он один, предотъездные хлопоты не стоили Марку больших усилий и даже не обошлись без курьезов.

Марк в очередной раз похвалил свою интуицию, своевременно подсказавшую ему за доплату поменять Манину квартиру на кооперативную в Иманте, а не на престижное жилье в центре – сейчас это позволяло ему квартиру продать, а не дарить государству. Учитывая его связи, закупить все необходимое тоже не составило труда. Покупал по списку, составленному по мотивам советов мамы, сестры и услышанного по «тесту Сегаля»: стенка «Рената», мягкий гарнитур «Сабина», спальный – «Магдалена». Или «Магдалена» – это сервиз? Не важно – за мебелью последовали бельгийские ковры и прочее по мелочи, включая швейную машинку для сестры и какой-то навороченный фотоаппарат для ее мужа.

Сложнее всего было решить, как вывезти валюту – в открытую советская власть позволяла взять с собой триста долларов и ни в чем себе не отказывать, а таможня шмонала нещадно.

Подумав не одну неделю, Марик обратился к старому приятелю – по всему выходило, что золото вывезти проще. Услышав идею, Алик просто восхитился и, обменяв на драгметалл Мариковы доллары и марки, снабдил друга телефоном понимающего ювелира «из своих». Ювелир тоже сперва восхитился, а потом расстроился.

Загвоздка

– Задумка, конечно, интересная, молодой человек – проскрипел старенький Семен Абрамович. – Но я, видите ли – ювелир, а не кузнец какой. А потом ви попросите подковать моими же изделиями какую-нибудь дурную белобрысую кобылу, она на таможне заржет и огорчит вас на много денег. Причем если вам эта история только омрачит отъезд, то меня таки она может премировать путевкой туда, откуда я вернулся в сорок восьмом и где мне не так шоб понравилось! Ферштейн?

– А откуда вы вернулись в сорок восьмом?

– Вот сразу видно, молодой человек, что вы не местный. – И, перейдя на идиш, уточнил: – Фун ванэн бисту гекумен, ингеле? [16]

Вопрос застал Марка врасплох – не то чтоб ответ на вопрос был большим секретом, но к своей досаде он вдруг ощутил, что ответить развернуто на мамелошн уже не сможет – сколько лет практики не было. Отдельно расстраивало, что несмотря на то что внешне он, казалось, уже совсем не отличается от рижан, да не абы каких, а успешных и денежных, в нем все еще вычисляют чужака.

– Витебск, – потупившись ответил он.

– Тоже хороший город, моя мама там родилась, – ответил ювелир и уже собрался найти общих родственников, но задетый за живое Марик его довольно бесцеремонно перебил:

– А как вы узнали, что я – не местный?

– О, это просто! Ты хоть и после войны родился, но все наши это из дома знают – возвращались мы в те годы из Сибири. Кто возвращался, конечно.

– Эвакуация?

– Если бы! Эвакуироваться из Риги было крайне сложно, совсем не все успели – несколько дней же всего было. А из Сибири возвращались депортированные, те, кого, как меня с родителями и еще тысячами наших, латышей, балтийских немцев, русских, поляков и другими, в вагонах для скота июньским утром сорок первого вывезли. Отцов, сразу как приехали, в трудовые лагеря загнали, оттуда мало кто вернулся – я ни одного не знаю, а нас «членов семей врага народа» – на поселение, и выживай там как хочешь, в голоде, холоде, без языка – русского же никто из нас не знал.

– Я правда не слышал об этом, извините, – смутился Марк.

– Ну, у вас в Витебске свой ужас был. Впрочем, у нас тоже – считай, что нам, депортированным, очень повезло – тех, кто остался, немцы растерзали.

– А почему же вы в сорок восьмом вернулись? Разве в сорок пятом вас не освободили?

– Освободили, но не всех. Понимаешь, там же каждый выживал, как мог. Вот, скажем, отец мой очень набожным человеком был, и соблюдал, и в синагогу ходил, а в том товарняке маме сказал… Нет, не сказал – велел, приказал даже… Я как сейчас помню – ночь, колеса стучат, в вагоне жутко холодно и воняет страшно – туалетов-то не было. Семьи друг к дружке жмутся. И татэ [17] мой говорит мамэ: «Голда, как приедешь – вещи выменяй и свиней заведи!» Мамэ аж вскрикнула, мол, ты с ума сошел?! А папа ей и объяснил, что она с девочками, сестрами моими, – жительницы городские, со скотиной обращаться непривычные, да и климат там такой, что неизвестно выживет ли птица, гусь, например. А если и выживет, что в том гусе есть, да и все равно если не будет шойхета, резчика нашего, гусь – такой же треф, как свинья. Тора же наша святая заповедует нам душу еврейскую спасать, так что не только заведи, но, как срок придет, попроси местных, чтоб заколоть помогли, сама ешь и детей корми, – так отец маме шептал, а я подслушивал.

– И что, завели? – не выдержал Марк.

– Завели, – вздохнул Семен Абрамович. – Не сразу, конечно. Поначалу полная неразбериха была – куда поселят, как жить. Мама первое время все о школе для нас хлопотала, от нее только отмахивались, пока женщина, к которой нас подселили, прямо ей не сказала – ты лучше думай, как их кормить, а то зимой в школу посылать некого будет. Как сказала – не знаю, женщина она неплохая была, как потом оказалось, но очень простая, никакого языка, кроме русского, не знала. А мамэ моя – идиш, латышский, немецкий, французский, а по-русски ни бум-бум. Жестами первое время изъяснялись, мама только потом русский освоила. Там же, от той женщины и ее соседок. Азохен вей [18], что это был за русский – ей уже позже объясняли, какие слова из выученных женщине говорить не пристало. Так вот, жестами, что ли, но втолковала ей тогда мама, что свиней завести хочет. Ульяна та аж руками всплеснула, а потом потащила куда-то. У нее, оказывается, и клеть во дворе была, для скота всякого мелкого, только пустая давно стояла, им, местным, и самим есть не очень что было. Спросила, есть ли у мамы деньги. К счастью, было немного – папа ей царские червонцы велел в подкладку пальто зашить.

«А царские червонцы – тоже дело!» – сметливо отметил про себя Марк и тут же устыдился неуместности этой мысли при таком разговоре. Вслух же спросил, купили ли свиней.

– А как же, трех и купили, двух свиней и борова. Ходила за ними Ульяна сначала сама, потом и мама научилась. Они между собой договорились, что когда заколют – есть все вместе будем, не считаясь – мама со мной и сестрами и Уля со своими двумя ребятишками. Славные у нее детки были, мои сестры за ними присматривали. Так мы и жили одним домом, в трех комнатах две семьи, в одной Ульяна с детьми, в другой – мама с моими сестрами, а я как барин, хоть в проходной, но сам – вроде как мужик в доме. Было тогда мне, мужику, тринадцать. Это в Риге я очкариком-гимназистом был, такой еврейчик со скрипочкой, а там за любую работу брался, даже на лесоповале. Свиньи плодиться начали, я рад был ужасно – гешефт уже тогда умел чувствовать. Только к зиме моя радость поутихла – тетя Уля всю эту свиноферму в дом переселила. Не в комнаты, конечно, а в сени, только все равно вонь на весь дом стояла. Иначе померзли бы они, кормилицы наши. А следующим летом они и так все околели.

– Как так, зиму пережили, а летом околели?

– Да. Летом мама как-то утром на двор пошла, задать им. Уля так говорила «задать», как задачку по математике. Так вот, к клети подходит – а свиньи все дохлые валяются, и поросята тоже. Ох, голосили тогда женщины! И мама моя. Я умом-то понимал почему, но так это странно было – мама моя по хойзерам [19] рыдает и не просто плачет-причитает, а именно голосит, как баба деревенская. Ульяна тогда сказала, что не иначе добрые соседи свиней наших потравили.

– И как вы дальше жили?

– Да по-всякому. Мама за любую работу хваталась, ну и я тоже – мужик же. А еще мама вещи продавала, что из Риги с собой взяла. Взять можно было только один чемодан на человека, и я до сих пор помню, как папа с ней ругался – она в свой норовила комбинации всякие запихнуть, пеньюары, чулки и прочие женские глупости. Отец злился, говорил, теплое бери, а она отвечала, что теплое тоже положила, но оно столько места занимает, что много не возьмешь, а эти мелочи кушать не просят, вдруг на что выменять удастся. Ох и смеялся же над ней папа, а зря – комбинашки те золотыми оказались.

«Так, комбинашки я отсюда точно не повезу, вся таможня ржать будет, а мне под серьезный вопрос связи там на самом верху достали, стыда не оберусь!» – подумал Марк, вслух же спросил, кому в тайге могло понадобиться дорогое белье.

Впервые за этот разговор Семен Абрамович расхохотался.

– Так это мы с тобой знаем, что это белье! А там жены офицерские как одну увидели, чуть не передрались за такое роскошное вечернее платье. Шелк же чистый, это невооруженным глазом было видно, а что из шелка белье можно шить, бабоньки не догадались, у них в колхозах, видать, таких излишеств не было, теперь же офицерками стали – надо в солидном с мужьями в местный клуб на танцы ходить.

Представив расфуфыренных дамочек, при макияже и наверняка жемчуге, но в комбинации вместо платья, рассмеялся и Марк.

– Что, серьезно, так на танцы и ходили?

– Да я сам свидетель! Мама моя, когда первую комбинацию продала в десять раз дороже, чем рассчитывала, понять не могла, за что ей такое счастье и почему две женушки военных так за ту мануфактуру спорили, что она боялась, не порвали бы. А как-то в воскресенье заходит к нам Лига, тоже из ссыльных, наша, латвийская, из Цесиса, и говорит – пойдем, мол, в клуб, там сегодня танцы. Я, конечно, отказался, не пустят же, не положено, это как же – чтоб мы, враги народа, и с начальством того народа под одной крышей?! Она только посмеялась: «Глупенький, конечно, мы в сам клуб не пойдем, но под окошечком постоять можем, посмотрим. – И хитро так добавила: – Обещаю, тебе будет весело!» Ну, пошли мы к клубу, обошли с другой стороны, чтоб не у парадной двери околачиваться, и подглядываем. Там как раз танцы были. Смотрю, дамы нарядные, разодетые, только скорее раздетые, чем одетые. Ну, думаю, мода такая, война все ж, ткань, видно, трудно достать, вот и шьют себе платья в пол, но на бретельках. А Лига подначивает: «Ну, как тебе их туалеты?», я ей ответил, мол, я ж парень, не очень в этом разбираюсь, но мода у них странная. «Ага, странная! – захихикала Лига. – Вот на той – мамы моей комбинация. А у этой, жены самого главного офицера, видишь, какое шикарное платье с лебяжьим пухом?» Я уже подвох чувствую, но еще толком не понимаю, я же никогда такого нижнего белья не видел – мама и сестры при мне не раздевались, у нас дома на Элизабетес прислуга даже стирала и сушила отдельно их вещи и наши с папой, мужские.

В поселении нашем бабы с этим не церемонились – всё на одних веревках висело, но там исподнее совсем другое было. В общем, чтоб дураком не выглядеть кивнул, а она как захохочет своим колокольчиковым смехом: «Это тети Мары пеньюар!» Я слова этого не знал, но очень уж она красивая была, Лига, смеялся с ней за компанию, как сумасшедший. Всю дорогу, пока ее провожал, а потом, когда к себе топал, слово это повторял, чтоб не забыть, очень уж любопытно было. Дома маме вместо «Здрасти» говорю: «Мама, что такое пеньюар?» Мама обалдела, спрашивает, зачем мне и вообще, где и с кем я был. Сказал, что с Лигой. Мама посуровела. А потом я ей про наш поход рассказал.

– Влетело вам?

– Какое там! Мама так смеялась, что я боялся, не задохнулась бы. Наверное, единственный раз за всю ту проклятую Сибирь она так смеялась. Уля на смех прибежала, я и ее посмешить хотел, но мама пресекла, сказала, что это я анекдот смешной на латышском услышал, но на русский никак его не перевести, весь смысл пропадет. Та строго спросила: «Политический?», но мама жарко заверила, что нет, невинный совсем, про свинью в лебяжьем пуху. Тетя Уля только плечами пожала и к печи пошла.

– И что, за этот анекдот вам всем три года дали?

– Да нет, с чего ты взял?!

– Ну, вы же в сорок восьмом вернулись.

– А, это. Ну не все так, мама с сестрами, например, в сорок пятом. А я в сорок четвертом попал в передрягу. Как мы ни крутились, а с едой все равно туго было. И вот иду я как-то по проселочной дороге, осень поздняя, или зима ранняя, не помню уже, но зябко очень. Слышу, грузовик за мной едет, я на поле соскочил, тот меня жижей дорожной обдал и дальше потарахтел, а я смотрю и счастью своему не верю – прямо передо мной на дороге три селедки лежат. Из грузовика выпали, представляешь?! В себя прийти не мог, по сторонам оглядываюсь – не видит ли кто, из кармана что-то достал и вроде как случайно на землю уронил. Наклонился поднять и рыбины быстро за пазуху хвать! Иду, из ворота свитера рыбой несет, телу от нее холодно, но радости полные штаны. Кормилец!

– И?

– Да вот такое «и». Стуканул-таки кто-то. Расхищение социалистического имущества, да в военное время. Получил я тогда три года, считай – по году за рыбину. И это еще дешево отделался по малолетству, будь мне на полгода больше – другие счеты были бы. Ну вот до сорок восьмого в колонии и отсидел, только потом в Ригу вернулся. Да… Эх, ингеле, к чему я тебе все это? И странно ведь – столько лет прошло, а никому об том не рассказывал. Ну да ладно, ты мою тайну туда унесешь, на землю предков. Алик сказал, в Эрец [20] уезжаешь?

Марк кивнул.

– Счастливый ты! Я бы, может, тоже… но Лига моя ни за что не хочет. А что ты бровью мечешь – да, та самая. Нашел я ее, когда вернулся, она уже обручена была, но не замужем, увел ее с наскоку. Осуждаешь меня небось, что не нашу взял?

– Нет, что вы, кто я, чтоб…

– Да ладно, осуждаешь, знаю. Меня тогда и сестры осудили, а мама – голосила как над теми дохлыми свиньями, научилась же, а! Все детство мне говорила про еврейскую девочку и всю Сибирь про то же повторяла, а вот – не углядела же. Да и где бы я взял ей хорошую еврейскую девочку на руинах?!

– Знакомо. Мне моя мама тоже все детство мозги хорошей еврейской девочкой пилила. Между нами, стыдно сказать – до сих пилит, а я уж не мальчик совсем.

– И что?

– И пока ничего. Вот, бог даст, в Израиле сложится, это тут дефицит, а там – источник.

– Дай-то бог! – отозвался Семен Абрамович и прослезился. – Бекицер [21], какого размера тебе изделия-то нужны?

Не ожидая столь резкого перехода к делу, Марк замешкался, но дотошный ювелир торопил, и он изложил суть коротко и по-деловому.

– Молодой человек, вы мне тут столько материала принесли, что надо бы нам побыстрее договориться, и я его в работу возьму. А то времена хоть и вольные, но УК никто не отменял. Так кого подковывать будете, если кобылы, как я понял, у вас еще нет? И представляете ли вы себе хотя бы примерно, сколько изделий получится из этого хм… металла?

– Мне, Семен Абрамыч, близкий друг вас рекомендовал, поэтому над душой стоять не буду – сколько выйдет – столько выйдет, главное – под сталь окрасьте, как договорились, и в сроки очень надо уложиться, контейнер для отправки репатриантского груза уже в порту, успеть бы, следующего шанса так удачно распорядиться вашей продукцией не будет.

Ювелир всплеснул руками и по слогам прошептал: «Ге-ни-аль-но!» Искренне повосторгавшись необычной задумкой клиента еще пару минут, он спешно выпроводил Марка Аркадьевича, в дверях не растерялся и уточнил, сможет ли тот, пока при должности, достать для него, Семена, буквально пару пустячков, и сунул ему в руки список, который подготовил сразу после звонка Алика, не утаившего, сколь полезному человеку надо помочь.

Через три недели, в назначенный срок, Марк Аркадьевич забирал у ювелира три прямоугольные пачки, на которых черным по картонному было написано: «Гвозди строительные, черная сталь, ГОСТ 283-75». Украшал каждую пачку пятиугольник знака качества.

Совместное предприятие

Марк и старый ювелир расстались невероятно довольные друг другом, и будущий репатриант озаботился приобретением двух-трех десятков царских червонцев, которые намеревался было спрятать в диване «Сабина». Впрочем, когда эта затея сорвалась, огорчился он не сильно, трезво рассудив, что чай не в Сибирь собирается.

Неосвоенные средства он вложил в наспех открытую с Аликом фирму, кооператив «Алмар». Бизнес-идея родилась благодаря невесть откуда взявшейся активности Инги – той не терпелось хоть как-то обхозяйствовать такой ранее позорный пятый пункт мужа, и к тому восемьдесят восьмому году она уже почти допилила Алика взять гражданство Германии. Нет, не для отъезда, а про запас, чтоб было. Уехать же Алик мечтал только в Израиль и даже грозился другу сделать это буквально через пару лет, когда подрастит Светочку.

Обо всем этом он поведал Марку совсем незадолго до отъезда того в Израиль. Как обычно, они пили коньячок и говорили за жизнь в девичьей на Вейденбаума. Марк пришел напоследок посидеть с другом как положено, а заодно посоветоваться, как перевезти валюту, не конвертированную в гвозди, но Алик опередил его, огорошив намерением понарошку свалить в Германию. Гермашку, как он выразился. Зол он был на жену с ее альтернативными идеями безумно, считая унизительным принимать гражданство страны, виновной в смерти большей части его семьи. Он мог бы долго рефлексировать на эту тему, благо запасы благородного напитка и закуски располагали, однако Марк уже, что называется, сидел на чемоданах и к длинным разговорам в те дни склонен не был. Идея пришла к нему почти мгновенно.

– Слушай, если ты уже под этим бредом подписался, попытайся с ним смириться и даже найти плюсы! – сказал он другу.

– Плюсы? В Германии? Ты знаешь, как мои погибли? Еще летом сорок первого, как только…

– Рассказать тебе, как мои? – довольно резко прервал его Марк и добавил примирительно: – Ну ты же не собираешься туда на самом деле переезжать?

– Разумеется, нет, я когда немецкий язык слышу, меня выворачивает!

– А если за то, что его слушаешь, ты будешь неплохо зарабатывать? В порядке компенсации, так сказать?

– Компенсации за обугленные кости родных?! – вскипел Алик.

– Нет, этого нам никто никогда не компенсирует. Компенсации за необходимость слышать их язык вследствие волшебного характера фрау Инги, – язвительно ответил Марк.

– Это как?

– Ну вот, наконец-то до дела дошли, а то я уже отчаялся, думал, так тебя твоя докторка затюкала, что нюх начисто отбило. Короче, схема такая. Ты уже подал прошение на эмиграцию? Когда паспорт должен получить?

– Да я уже даже консульскую проверку прошел, совсем скоро получу, похоже.

– Ну и славненько! Сейчас такая неразбериха со всеми нашими отъезжантами, ОВИР завален, и есть возможность получить их орластый аусвайс и не сдать серпасто-молоткастый.

– Этот ход я знаю, только потому и согласился.

– А что ты квартирные и прочий социал там можешь получать – знаешь?

– Хм, немцы вроде давали какие-то брошюрки на эту тему, но я даже не смотрел, для этого же там жить нужно.

– А вот и нет, но отмечаться раз в месяц надо. Вникаешь?

– Пока нет. Ты знаешь, что в кассах «Аэрофлота» творится? Раз в месяц туда-обратно летать не вариант.

– Резонно, не вариант, но оно нам и не надо. Машина же у тебя есть, ферштейн? – хитро сказал Марик и подмигнул опешившему другу.

– Ну? – спросил тот, уже начиная понимать задумку.

– Баранки гну, когда согну – отдам одну. Хотя нет, баранку будешь гнуть и крутить сам. У тебя ж к баранке еще и багажник прилагается, так?

– Абиселе [22]. Ты хочешь, чтоб я там немцев на запчасти разбирал и в багажнике привозил?

– Не обязательно немцев, лучше японцев. «Сони», «Панасоник», «Хитачи». Магнитофоны, плейеры, видики, беспроводные телефоны и прочую малую бытовую и офисную технику. Первые партии на базе моей комиссионки реализуешь, я нового директора предупрежу, и у Виктории поставишь. Спрос проверим. Но это я так, чисто убедиться, что есть спрос.

– Да спрос на это сейчас ажиотажный, тут без вариантов. Но ты прав, лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Вот ты и бди. А параллельно фирму открывай, кооператив или совместное предприятие – сам реши. После пробных шаров по чужим прилавкам откроем собственные лавочки.

– Как откроем? Ты ж уезжаешь?

– Так и ты вроде уезжаешь?

– Ну, я-то понарошку. А что, ты тоже раз в месяц наезжать будешь?

– Нет, но мысленно буду с тобой, – отозвался Марик и сделал недвусмысленный жест щепоткой пальцев, что явно было к деньгам.

– Вообще ничего не понял! – сник Алик. – Я думал, ты предлагаешь мне раз в месяц осваивать их фатерлянд на предмет социала, на социал затариваться техникой и тут ее впаривать по комкам, так?

– Не, ну так тоже можно, и если ты решишь действовать в одиночку – я не в обиде. Но это не бизнес, так – гешефт мелкий, Инге твоей на булавки. Я же за бизнес говорю.

– Ну?

– Для бизнеса нужен стартовый капитал. Думаю, для начала тысяч двадцати хватит, и не деревянных, разумеется.

– Долларов?

– Ага.

– Плохо дело, у меня сейчас таких денег нет, а если б и были – статьи за валютные операции еще никто не отменял.

– Не суетись, прорвемся. Во-первых, баксы есть у меня, иначе не предлагал бы, а во-вторых, золотишко твое по той же статье идет, по ней самой, родимой, восемьдесят восьмой, «бабочке». Только времена нынче не те, и власть советская сейчас на дворе весьма условно.

Обсудив все нюансы и видимые подводные камни и условившись о кодовых словах, которыми будут обсуждать по телефону дела их бизнеса, друзья и придумали ему то самое название «Алмар». Расставались тепло и подробно, зная, что в следующий раз теперь увидятся только в кабаке на отвальной, где народу будет столько, что уж не поговоришь по-людски, и еще один раз, уже последний, на перроне.

Домой

Железнодорожным рейсом Рига – Москва в 1988–90 годах пользовались многие будущие репатрианты из Латвии и Марк Аркадьевич в том числе. Прямой авиарейс Рига – Тель-Авив впервые открыли в марте девяносто первого, а тогда путь в Израиль лежал через главный город СССР, столицу ОВИРа. До Москвы летали самолеты «Аэрофлота», но по дороге на репатриацию многие охотнее выбирали поезд.

В поезд «больше влезало» – договорившись с проводницей, легче было пристроить те многочисленные баулы, в которых, уезжая навсегда, будущие израильтяне везли с собой самое необходимое. В «необходимое» пытались впихнуть как можно больше.

Не то чтобы люди сомневались, что Сохнут в целости и сохранности доставит на новую родину их имущество, отправленное в контейнерах морем. Хотя, конечно, не доверяли и ночей не спали, пытаясь угадать, где эти контейнеры разграбят – на таможне, в порту отправки или по дороге. А потом мучительно ожидали необходимые предметы быта месяцами, всем ульпаном обсуждая, у кого багаж пришел, у кого прийти должен и какие по дороге случились потери и утраты. Получив заветные ящики, с удивлением понимали, что боялись, как всегда, не того – зачастую вещи прибывали нетронутыми, но весьма утомленными многомесячной дорогой – отсыревшие, сгнившие и заплесневелые.

В общем, с нашим постоянным еврейским «на всякий случай» дальновидный народ пытался по максимуму использовать понятие «ручная кладь». В результате кладь дичала, отбиваясь от рук, и под определение «ручной» уже не подходила никак. У «Аэрофлота» были на сей счет строгие инструкции, тоже «на всякий случай», обойти которые нельзя было и за деньги. Поездные проводницы, быстро раскусив конъюнктуру эмигрантского рынка, брали на борт почти любое количество багажа – естественно, за соответствующее вознаграждение. Поезд – не самолет, он с нашими перевесами справлялся.

В поездах также дешевле было отправиться многочисленным родственникам, провожавшим отъезжантов до Москвы. Из Риги московский поезд выходил в 19:40 – то есть в семь сорок. Неизвестно, в управление ли латвийской железной дороги еврей с чувством юмора поезда назначал, или наоборот, чиновник-антисемит пошутил. Может, конечно, и случайно так получилось, но в это верили меньше всего.

Отвальные гуляния, начинавшиеся за несколько месяцев до События, достигали своего апогея на перроне. Там-то выливались они слезами пожилых и бесшабашной радостью молодежи. Молодежи, на тот момент еще не знавшей горечи расставаний, проводы давали повод, место встречи и возможность слияния в едином сионистском порыве. Пока девушки торопливо обсуждали, кто с кем расстался перед отъездом, кто кого будет ждать и кто кого обещал потом «вызвать», парни, обнявшись, танцевали «Хава нагилу» прямо на перроне. Поезд встречали улюлюканьем и непременным, впрочем, не всегда трезвым вокалом.

Орали, то есть пели, естественно, «Семь сорок». Поезд величественно вплывал на перрон, со всем безразличием своей железной туши. На несколько секунд вокзал замирал и приходил в движение в совсем другом темпе. Начинались торопливые переговоры с проводницами, спешное запихивание уже совсем отбившейся от рук клади, деление провожающих на тех, кто теперь увидит своих родных очень нескоро, и тех счастливцев, кто поедет с ними до Москвы, последние напутствия, признания, обещания и слезы, слезы, слезы.

В вагоне, уже под стук колес, случались между родными разговоры, никогда раньше не говоренные. Жидкость там делилась по половому признаку – женщины выплакивали количество слез, пропорциональное количеству выпитого мужчинами алкоголя. Старики догоняли корвалолом и прочими каплями. Все пытались угадать, какие еще сюрпризы ожидают их в Москве. Что без сюрпризов не обойдется – знали все.

Марк не был исключением, но, в отличие от многих, запретил себе думать о возможных проблемах, да и вообще не очень вливался в репатриантскую тусовку, держась особняком. Возня с добычей дефицита, учитывая связи, его благополучно миновала, «рисовать» документы нужды не было – родители чистокровным еврейством наделили, подтверждать диплом он в Израиле не собирался, селиться в центре абсорбции тоже, размером корзины абсорбции не интересовался, словом, говорить с ним отьезжающему люду было не о чем.

Единственное волнение, которое он с народом разделял – это беспокойство о судьбе багажа. Впрочем, пока остальные волновались, не отсыреют ли ковры и постельное белье, его куда больше интересовала судьба самого контейнера, а точнее – фурнитуры, произведения кузнечного искусства почтенного ювелира Семена Абрамовича.

Марк собственноручно заколотил контейнер на рижской таможне и благодаря связям на самом верху оной избежал дотошного унизительного досмотра. Его маневр с гвоздями явно прошел незамеченным, но слухи о том, что контейнеры иногда пропадают в пути, поначалу страшили его до бессонницы.

Протерзавшись пару недель, он рассудил так – багаж на новую родину должен прибыть в лучшем случае на полгода позже него самого, а за полгода таких мучений и с ума сойти можно. Этого Марк отчаянно боялся – довелось навещать в психушке своего слетевшего с катушек зама. Насмотрелся он там на людей, чьи судьбы безвозвратно сломали душевные недуги, и себе он такой судьбы не желал. А потому решил положиться на провидение, волю случая и прочее ответственное за всякое судьбоносное. Что, в принципе, заведует всем этим Бог, он знал, но это слово не говорил даже про себя, ибо оно, слово, непременно приводило его к невеселым воспоминаниям и думам об умершем папе, старенькой маме, собственном одиночестве и к незакрытому гештальту Хорошей Еврейской Девочки.

Провидение, или как его там, не обмануло – в срок получил Марк свой заветный багаж. Бельгийские ковры в пути благополучно сгнили, что, впрочем, его не сильно огорчило, зато сам контейнер и то, чем он был забит, добрались в целости и сохранности. На потеху смуглым работягам, бесцеремонно вскрывавшим огромный деревянный ящик обычными гвоздодерами, этот странный русский кидался к каждому выдранному гвоздю и бережно складывал их в прихваченную для этого борсетку. «Мишуга!» – ругнулся один из рабочих и на арабском добавил несколько фраз, которые в ульпане Марк не проходил, хотя учился прилежно.

Вообще, изучение иврита было тем, чему Марк уделял почти все свое время и записался в ульпан самым первым из их группы. Еще в тот период, когда прибытие персонального золотого запаса было под сомнением, Марк решил, что в худшем случае в его активе останется самое главное – он сам. В комплекте прилагалась то самое, что рэб Арон называл аидише копф, коммерческая жилка и навыки выживания, но для реализации всех этих талантов в Израиле явно требовался хороший иврит.

Собственного опыта трудной абсорбции у Марка не было, ибо, имея достаточно средств, он даже не узнавал о своих правах и положенных новой родиной пособиях. Не утруждал себя, да и неловко было – пусть пособия получают те, кому они нужнее, у меня, слава богу, все есть, да и прокормиться смогу. Он обстоятельно подошел к освоению языка. Несмотря на хорошо развитую склонность к анализу, быстрое мышление и прочие когнитивные достоинства, иврит давался ему с трудом – память была уже не та, да и многолетнее отсутствие навыка учебы сказалась, но он понимал – чтобы как следует устроиться на новой родине, язык ему необходим.

Дополнительный стимул придавали прекрасные смуглые нимфы, коих тут оказалось великое множество. Эти дщери иерусалимские выглядели совсем иначе, чем привычные ему советские еврейки, чем казались еще привлекательней, да и на самом деле были очень хороши собой. Одна неприятность – русского не понимали совсем, а по части английского Марк был не особо силен, мог поддержать диалог в рамках десяти предложений из серии «Май нэйм из Марк» и «ай эм фром Совьет Юнион» и «Ландон – из э кэпитал оф зэ Грейт Британ», что не очень способствовало переходу диалога в горизонтальную плоскость. Природа же требовала своего, да и климат располагал, вот и точил новый репатриант гранит иврита как не в себя.

Мама только диву давалась, видя рачение сына, ранее к языкам не склонного, но была так счастлива, что он приехал, да к тому же поселился в том же городе, что о большем и не мечтала. А что сын, закончив первый уровень ульпана, пошел просиживать штаны на следующем, а не искал работу как люди – ну, чем бы дитя ни тешилось, если что – из своей пенсии поможет, много ли ей, старухе, надо.

Марк поселился рядом со своими, в Хайфе, сперва снял квартиру на Сильвер, а через два года купил домик там же, неподалеку, на Неве Шеанан. Изначально он не планировал задерживаться в северной столице так надолго, рассчитывал пожить в Хайфе год, от силы два, за это время выучить иврит, получить свой драгоценный багаж, купить машину, а с языком и деньгами перебраться в Тель-Авив, город куда более активный и привлекательный для бизнеса. Было неудобно огорчить этим маму, но с машиной навещать ее он мог бы хоть каждый день.

План был хороший, но не учитывал эмоциональную составляющую – за первый же год Марк так прижился в Хайфе и полюбил этот город, что переезжать уже никуда не хотел. Ему нравилась близость моря и рельефность города, парк на горе около местного Университета напоминал ему Латвию, причудливые арабские дома с толстенными каменными стенами и непропорционально маленькими окошками умиляли, и даже гомон местного рынка не раздражал, а скорее восхищал.

Первый раз придя на рынок по просьбе мамы, которая овощи-фрукты любила именно оттуда, а не из супермаркета, Марк обалдел.

Кажется, время на этом базаре остановилось много десятков лет назад, и цивилизация ведет свое агрессивное наступление где-то там, за воротами. А уж если представить увиденное на черно-белой пленке, то и век сровняется, и невольно обернешься на автостоянку, надеясь увидеть припаркованными не автомобили, а роскошных верблюдов и малолитражных осликов. Те же жесты, те же гортанные крики торговцев, орлиные взоры «смотрящих» – хозяев лавок, домохозяйки с бездонными кошелками, наглые попрошайки, тощие коты, лавочки с мелким хламом и этим вечным восточным торгом, а торг здесь, надо заметить, уместен вполне, и это Марку понравилось особенно. С первого визита на этот рынок он понял, что не стоит лишать продавцов радости торговли, ибо согласие на первую предложенную цену будет воспринято как проявление забитости, бесхозяйственности или, не дай бог, снобизма, которое у людей южных считается чуть ли не самым страшным грехом.

Да, израильский шук [23] не какой-нибудь базарчик миниатюрного европейского городка, никаких цирлих-манирлихов и прочих упражнений в изящной словесности. Общение происходит жестами и односложными предложениями. А как изумительно звучат на рынке обращения «господин» и «госпожа». «Эй, господин!» (в смысле, «куда прешь?!») «Алло, госпожа!» (в смысле, «не проходи мимо, курица, у меня фрукты дешевле!») Ежедневно на этих рынках варится горько-сладкий компот из человеческих судеб.

После чопорной Риги простое и теплое общение казалось Марку роскошью, несмотря на наглость и чрезмерную напористость, подчас сопровождавшие такое общение.

Большинство новых репатриантов его волны не задержались в посетителях рынка надолго. Оставшимися в основном были те, кто и позже не мог позволить себе покупать в других местах. Были и те, кто продолжил покупать на базарах по привычке, из-за лучшего, чем в супермаркетах, выбора овощей и фруктов или из-за той самой неповторимой атмосферы свободного, почти родственного общения, которым славны средиземноморские рынки. Марк был из числа последних.

Израильские базары тех лет отличались испуганными взорами наших бывше-новых соотечественников, их одеждой, не вписывающейся в местные представления о моде (которые, впрочем, не меняются десятилетиями), и невероятной, по здешним меркам, белизной кожи. Со временем они приоделись и подзагорели, но дольше всего сохранялось удивленно-затравленное выражение лиц, характерное для первой поры рядовой абсорбции. В этом нет ничего удивительного для людей, только что перенесших то, что годами позже психологи будут называть «тяжелой психологической травмой» и «депрессией». Но почему-то именно на базаре чувствовались различия между их прошлой и новой жизнью: социальные, экономические, климатические. То ли из-за слишком высокой плотности товарно-денежных отношений на кубометр воздуха, то ли из-за хамсиновой нехватки того самого воздуха, то ли от осознания того, что «люди», к которым до недавнего времени относился и ты, сейчас в кондиционированном супермаркете покупают то, что для тебя еще долго будет деликатесом. Умножим все это на хроническую, для первых лет абсорбции, нехватку денег, которая-то и гнала на рынок и заставляла там считать каждый шекель, под презрительные взгляды королей прилавков.

А уж они-то, торговцы, вовсю развлекались, стараясь заполнить свои и так не слишком монотонные будни. Такого количества светлокожих женщин им на их рабочем месте раньше видеть не приходилось, что здорово прибавляло энтузиазма. «Наташа, красавица, иды суда!» – неслось со всех сторон, в отношении дам от двенадцати и старше, причем старше намного, и дамы сильно забальзаковского возраста без внимания не оставались. Если же, замешкавшись или смутившись, женщина не успевала ретироваться – «джигит» усматривал в этом зеленый свет или как минимум добрый знак и шел на приступ. Обычно это был аттракцион неслыханной щедрости – в ход шло все, от презента в виде пары килограммов товара до обещания подарков, содержания и помощи в трудоустройстве. Причем один и тот же торговец обещал обрушить все эти блага женщин на десять. В день. Одна из толпы соглашалась, а предлагали всем. Демократия!

Марк любил просто наблюдать за происходящим вокруг, притаившись в тени какой-нибудь лавки, где непременно и очень неспешно покупал что-нибудь для блезиру.

Вот павой прохаживается вдоль рядов тетка средних лет, которую еще в школе считали толстоватой дурнушкой, а здесь она – красавица. Собирает комплименты – борется с комплексами. Если с головой все в порядке, то, повысив свою самооценку на рынке, благополучно пойдет замуж за его периметром, если хуже – будет писать в газеты ясновидящим с вопросом, у какого именно прилавка ждет ее судьба, а то и в дамские журналы с жалобой на негодяя, который «жениться обеща-а-ал, а броси-и-ил!».

Пристально вглядывается в товар верующий отец большого и благочестивого, но бедного семейства, выгадывающий, как бы с большим толком потратить каждый посланный Всевышним и заработанный нелегким трудом шекель. Выбор между мясом и рыбой дается ему явно нелегко.

У покупателя рядом другая проблема – будучи человеком весьма небедным, он давно приезжает на рынок к одному и тому же торговцу, у которого лет двадцать назад хватило ума сказать, что овощи выращивает он сам, без никаких удобрений. За это время продавец узнал о покупателе все – где тот работает, как зовут жену и детей, каждый раз передает им привет и фрукт познатней. Покупатель уже давно в курсе, что продавец-шельма сам ничего не выращивает, а по утрам перекупает у арабов, но вообще-то человек он неплохой, да и любимая собака у него недавно умерла. И потому покупает только у него, а вот сегодня его лавка почему-то закрыта, и покупатель с тревогой спрашивает у соседних торговцев, не случилось ли что с «его» Давидом.

Здесь же старушка, подбирающая подпортившиеся, но бесплатные овощи у прилавков. Она тихонько обходит прилавок за прилавком, пряча глаза. Словно она повинна в том, что пару недель назад ее выгнала из дома невестка, с молчаливого согласия единственного сына старушки. В Израиль она приехала, чтоб помочь «молодым» своей немудреной пенсией и посильной заботой об их детях. С теми же благими намерениями поселилась с ними, но совместное проживание не заладилось. Скандалы, которые устраивала ей невестка, в открытые окна слышал весь двор. Потом они прекратились, а на улицах появилась опрятная, но неприкаянная старушка. Ее пенсия продолжала поступать на банковский счет, которым распоряжался сын, а тот не спешил искать мать, ни чтоб деньги вернуть, ни чтоб прощения испросить.

Для нее и других обездоленных бесплатные овощи и фрукты были настоящим спасением. Эта традиция существует на израильских рынках столько, сколько их помнят самые древние старожилы. И как бы ни куражились продавцы, как бы ни упражнялись в острословии, увидев такого человека, они примолкают, притупив зубы, скажут что-нибудь ободряющее, мол, – бери, не стесняйся, да со своего прилавка пару хороших фруктов подложат. Одни – потому что мицва (благое дело) или потому, что так мама учила, другие – потому что «коль исраэль хаверим» («все евреи – братья»).

Так или иначе, но, видя в глазах смуглого торговца такое почтение к чужой «русской» старушке, Марк всем сердцем чувствовал, что это и есть один из кирпичиков, которые составляют Израиль как его дом. Кирпичик не менее уникальный, важный и присущий именно этой стране, чем вольный воздух Голанских высот, очарование Цфата, святость Иерушалаима и уют нового гнезда, ставшего Домом.

Вот это ощущение дома, постигшее его именно в Хайфе, он не был готов променять ни на роскошь и безудержное веселье Тель-Авива, ни на благообразие столицы, жизни в которой он считал себя недостойным.

Неве Шеанан, район Хайфы, который он выбрал для проживания, был вполне респектабельным, но не пафосно-дорогим, как центральный Кармель, да и ульпан, в котором Марк грыз гранит иврита, был совсем рядом с домом, минут десять неспешного хода вниз по Сильвер. А если пройти десять минут по Ханите – придешь в синагогу, где тебе рады. И это было еще одно серьезное обстоятельство, задержавшее Марка в Хайфе.

Рэб Йосеф

В синагогу недалеко от своего дома в Неве Шеанан Марк однажды решил зайти просто так, из любопытства, но встретил «того самого» раввина и остался. Он не стал религиозным, но кое-что соблюдать начал, и было ему с этим хорошо и естественно.

Именно этому раву, Йосефу, смог открыть Марк свое преступление против Книг. Тот так радушно принял нового репатрианта, вникал в его заботы, ввел в свой дом, сделав постоянным субботним гостем, что Марк невольно чувствовал себя самозванцем – ведь узнай рав, что тот сделал, точнее, не сделал со святыми Книгами – вряд ли был бы с ним столь же мил. Марк впервые в жизни получал что-то от другого человека просто так, и это было ему настолько странно, что он пытался найти этому рациональное объяснение. Пытался старательно, но тщетно.

Вообще, репатриировавшись, Марк часто сталкивался на новой родине с незаслуженно хорошими поступками окружающих. В день заселения в его первую и довольно скромную квартирку зачастили незваные гости. Даже не так – началось с выгрузки из такси чемодана, который тотчас же подхватил мужчина средних лет в форме резервиста, гулявший рядом с ребенком. Увидев, что суетливый таксист извлекает из чрева своего старенького «мерседеса» объемный чемодан, мужчина не говоря ни слова снял висевшего на левом боку малыша и вручил стоявшей рядом жене, отодвинул подальше за спину висящий на правом плече автомат М16, в народе называемый веслом, и, лишь спросив номер квартиры, широко улыбнулся Марку, как пушинку поднял тяжеленную поклажу и заспешил в подъезд. Едва за ним захлопнулась дверь, заквакал дверной звонок – на пороге стояла старушка, судя по домашнему одеянию – соседка, – с миской дымящегося супа и долгим приветствием на польском языке, который, по ее разумению, Марк обязан был знать. Критически осмотрев квартиру, обставленную хозяйкой весьма скромно, старушка недобро помянула ту каким-то забористым выражением, в котором Марк уловил только «курва». На тот момент его драгоценный багаж еще не пришел, а захламляться бытовой утварью мужчина не спешил, соседи же приняли причину его аскезы за финансовые трудности и зачастили с одеялами, подушками, кастрюлями и прочим, нередко оставляемым просто у двери.

Разумеется, сталкивался Марк и с более привычными ему проявлениями человеческой натуры – недобросовестным маклером, содравшим деньги за квартиру, которая оказалась сдана другим, наглым таксистом, затребовавшим за путь от рынка до Неве Шеанана неслыханные по тем временам пятьдесят шекелей, и прочими предприимчивыми товарищами, но их психологию Марк как раз понимал – каждый крутится как может. А вот как относиться к непредсказуемому радушию своих новых земляков, он понимал не вполне и часто смущался.

Так и радушие рава его смущало. Если его так обхаживают и так о нем хлопочут – его явно принимают не за того, и это очень обязывает. За кого принимают и к чему обязывает, он еще не знал, но с детства вбитое «хочешь то – заслужи этим» прилипло напрочь, считалось частью жизненного опыта и эволюционировать не собиралось.

Разрубить гордиев узел раввинского гостеприимства Марк решил рассказом о самой постыдной истории своей жизни. Он считал, что так поступить правильно, да и шкура самозванца стала ему изрядно жать, хотя он предполагал, что от дома ему рав после этого откажет, да и общение продолжить захочет навряд ли. Вместе с тем, к собственному удивлению, взрослый мужчина вдруг понял, что, несмотря на неизбежное осуждение, он испытывает острое желание поделиться этой историей, выдворенной им так далеко на задворки сознания, что он годами о ней не вспоминал.

Тем больше было его изумление, когда вместо ожидаемого и естественного, с его точки зрения, осуждения, он столкнулся с совершенно неожиданным приятием.

Рэб Йосеф не перебил долгой исповеди Марка ни разу, иногда лишь строго цыкая на молодых раввинов из ешивы, заходивших в кабинет что-то спросить. Жестами показывая, что у него важный разговор, которому ни в коем случае нельзя помешать, он дождался конца монолога и лишь тогда смог встретиться с Марком глазами – тот отводил взгляд на протяжении всего повествования. В глазах обоих мужчин, немало повидавших и испытавших в этой жизни, стояли слезы.

Встав из-за своего стола и обойдя его, рав обнял Марка за плечи, и тот неожиданно для себя разревелся, как ребенок. Он плакал огромными слезами, иногда в его всхлипываниях проскакивали отдельные слова: «Рэбэню-рэбэню, татэ, готыню» [24]. Спроси его в тот момент, что оплакивает, он наверное ответил бы: «Все!», но кто ж полезет к человеку с расспросами в такой момент? Примостившись на подлокотнике его кресла, рав лишь обнимал Марка за плечи и, иногда похлопывая по спине, повторял: «Ну, добре, сынок, добре! Будет хорошо, будет хорошо… Бог поможет!»

В какой-то момент мужчина встрепенулся, как будто проснувшись, ошалело посмотрел вокруг и пробормотал: «Что это я… Простите, рав, мне, наверное, лучше уйти!», встал и направился было к выходу, но рав решительно остановил его, вернул в кресло и задал совершенно неожиданный вопрос:

– Скажи, ингеле, сколько книг, по-твоему, ты тогда мог спасти?

– Двадцать! – неожиданно для себя ответил Марк.

Осенняя жижа наверняка таила намного больше ценных томов, но мысленно вернувшись в тот день, он рассуждал мозгами подростка, задумавшего спрятать сокровище на самой дальней полке их чердака. Больше двадцати томов туда, пожалуй, бы не влезло.

– Двадцать? – уточнил рав. – А сколько ты можешь позволить себе купить сегодня?

– Да хоть двести! – решительно ответил мужчина.

– Серьезно? Двести?! Отлично, это очень нам поможет. Сделаем так. Мы как раз сейчас планируем расширение нашего общинного центра – школу, колель [25] и синагогу объединим в одном комплексе, уже есть финансирование, с божьей помощью согласуем проект, преодолеем нашу бюрократию и через несколько лет устроим большой праздник и внесем в обновленную синагогу Свитки. О закупке молитвенников мы еще даже не думали, а они будут нужны. Если хочешь – ты можешь сделать такое пожертвование и даже посвятить его двум самым важным для тебя людям, уже ушедшим из жизни, папе и твоему ребе. Как ты сказал – рэб Арон?

– Да, рэб Арон, благословенна его память. Но как я могу это сделать? Что надо предпринять?

– О, не волнуйся, техническую сторону охотно возьмет на себя наш габай [26], он закупит молитвенники, именно те, по которым привыкли молиться в нашей синагоге…

– А что, они бывают разные?

– О да….

О различиях в молитвенниках Марк даже не подозревал, хотя, если подумать, это выглядело вполне логично – есть же хабадники [27], есть литваки, синагоги выходцев из восточных стран он уже тоже видел – можно предположить, что их прихожане пользуются разными молитвенниками.

– Не знал, – сказал он вслух и вздохнул: – Ох, гот, как же многого я еще не знаю! Или уже…

– Было бы желание, – улыбнулся рав Йосеф мягкой и принимающей улыбкой рэб Арона. – Было бы желание, сынок, а у тебя оно явно есть.

«Хм, сынок! – с удивлением подумал Марк. – Интересно, сколько раву лет? Семьдесят? Семьдесят пять? Ну да, в принципе, по возрасту я, может, и подхожу ему в сыновья, но как же странно слышать это слово, произнесенное мужчиной. С тех пор, как папа ушел, я и не слышал…»

Рав же продолжил:

– Так вот, если ты хочешь и можешь сделать такое пожертвование, габай закажет молитвенники прямо из типографии, и в типографии же мы закажем листочки, на которых будет написано: «В память о таком-то, сыне таких-то, благословенна память». Люди будут молиться и целовать книгу с именем дорогого тебе человека, а ты будешь знать, что дорога, по которой те гады, да сотрется их имя, везли наши книги на убой, стала для тебя дорогой к твоим книгам и твоему дому в Земле Израиля.

Глаза Марка снова предательски увлажнились. «Старею, – подумал он. – Совсем кисейной барышней становлюсь!», но на сей раз собеседник не позволил ему раскиснуть.

– Я правильно понял, что ты не женат? – уточнил рав.

– Да!

– Ничего, с божьей помощью придет и это.

– Не придет, и не надо уже, ну да ладно. В любом случае я очень благодарен за идею с молитвенниками, просто как гора с плеч, почти физически это ощущаю. Это и так была бы отличная идея, но если можно еще сделать это в память отца и рэб Арона, это…

– Так, не приписывай мне своих заслуг – это ты с детства горюешь по убитым книгам. Мне повезло больше – божьей милостью удостоился родиться в Святой Земле. Тут еще страны Израиль не было, но земля Израиля была всегда. Мои родители приехали сюда в конце двадцатых годов, мама из Белостока, папа – из Витебска. Как видишь, у нас с тобой больше общего, чем тебе кажется, и больше, чем думаем мы оба. И как видишь – все поправимо, пока жив человек. У хорошего моего друга, хабадского раввина, есть притча про жемчужину. Знаешь ее?

– Нет.

– Вкратце смысл в том, что еврей подобен жемчужине. Ее может съесть курица, и она окажется в помете, в навозной куче на скотном дворе, среди нечистых животных. Валяться там она может долго, но рано или поздно, если смыть с нее внешние нечистоты, она засияет своим природным качеством. Еврей тоже, не дай бог, может жить среди не очень хороших людей, пачкать себя скверными поступками и не соблюдать заповедей, но придет день, его душа откроется Всевышнему и засияет своей природной чистотой и светом. Ферштейн?

Марк понимал, точнее, начинал понимать. Он был счастлив вернуться в атмосферу притч и сказаний, впрочем, возвращаться к религии не планировал, о чем честно предупредил рава. К его удивлению, рав принимал и это, не настаивал, но так уж само получалось, что после каждой их встречи у Марка оставался аппетит. Именно аппетит, а не голод – удовлетворение голода он почувствовал, едва спустившись в первый раз по трапу в аэропорту Бен-Гурион.

Глаза на столе

Когда-то, еще подростком, Марик любил хорошенько навернуть – мама готовила вкусно и всячески баловала единственного сыночка, несмотря на лютый дефицит тех лет. Побочкой маминых стараний стала изрядная полнота, очень мучившая парня. Папа жену за такое попустительство корил и сыну иногда пенял. Застав его за очередной «тарелочкой пюрешки», сбитой из пяти крупных клубней картофеля, целого яйца, четверти пачки масла и маленькой банки сметаны, папа отпускал свое непременное: «Ми кен эссен, ми кен фрэссэн» («Можно поесть, а можно нажраться»). Как-то, когда Марик взмолился, что иначе он не наедается, папа сказал ему что-то, что тогда помогло парню справиться с перееданием и позже, в Риге за нарядными столами, выглядеть почти аристократом.

«Есть, сынок, нужно столько, – сказал ему папа, – чтобы, когда, поблагодарив, ты встал из-за стола, твои глаза остались на столе!» Парень тогда только прыснул бунтарским подростковым смешком – русский не был родным языком его родителей и зачастую играл с ними злую шутку. Только представьте себе глаза, оставленные на столе в пустой тарелке. Конечно, Марик понял, что имеется в виду взгляд, понял он, и что папа умышленно не доедает до полной сытости во время немудреных семейных застолий.

Его родители вели себя за столом по-разному. Мама, наголодавшаяся в эвакуации, оставляла за собой идеально чистую тарелку – хоть не мой ее после еды. Папа же, прошедший войну простым пехотинцем и явно тоже не жировавший в окопах, всегда что-то да оставлял, за что жена ему нередко выговаривала, подъедая оставшееся. Выбросить еду в доме считалось невероятным кощунством.

Тогда же, увидев ухмылку сына, папа перешел на идиш и рассказал ему, почему тот никогда не видел своего дедушку. Собственно, Марик не видел ни одного из дедов и ни одной своей бабушки. Он знал, что маме удалось эвакуироваться только потому, что в июне сорок первого она гостила в Москве – родители отправили ее на каникулы. Сами же родители мамы остались на Украине и в первые месяцы войны милостью местных коллаборационистов отправились в расстрельные рвы.

Судьба папиных родителей сложилась иначе – его мама умерла за пару лет до войны, папе же «повезло» – пройдя гетто и концлагеря, он дожил до освобождения. Марик тогда очень удивился – раньше он слышал, что дед Мордехай, в честь которого он, собственно, и был назван менее хлопотным именем Марк, погиб в Штуттгофе. Оказалось, что это так, но не совсем. Последним пристанищем дедушки действительно оказалась эта фабрика смерти, но благодаря изначально крепкому здоровью, золотым рукам и недюжинной силе воли, ему удавалось избегать убойных селекций вплоть до конца января сорок пятого, когда оставшихся в живых заключенных нацисты погнали по морозу многокилометровым адским маршем. Посчастливилось не попасть и в число нескольких тысяч, расстрелянных десять дней спустя на берегу застывшего от ужаса Балтийского моря. Позже брошенные на произвол судьбы без одежды и минимального пропитания счастливчики дождались-таки освобождения. Но домой дед не вернулся, потому что… поел.

Увидев изможденные, едва шевелящиеся, полуголые, но все еще одушевленные скелеты, солдаты развернули полковую кухню и стали кормить освобожденных. Для тех, кто решил тогда поесть досыта, это оказалось последней селекцией, выжили те, кому чутье подсказало есть по чуть-чуть, преодолевая страх голода желанием выжить. Увы, дед Мордехай оказался в числе первых.

– Не дай бог тебе, сын, узнать такой голод, но теперь ты понимаешь, что такое «взгляд остается на столе»? – спросил тогда папа, поведав Марку историю своего отца. Слово «взгляд» на родном языке далось ему без труда.

На идише Марк говорил только с родителями и рэб Ароном, позже в Риге с тетей Маней, когда та особо бушевала. Это был хитрый маневр – заслышав родной язык, вредная тетка сперва сбавляла обороты, но позже заводилась по новой, уже теперь за идиш. Несмотря на то что Марк родился в Белоруссии, где идиш такой же, как в Латвии, в его доме говорили на восточном диалекте – мама с Украины, а папа к словам жены не цеплялся, он их слушал, а сам говорил мало. Маня же становилась в позу на каждое непривычно произнесенное слово, презрительно называя его диалект местечковым языком тухеса [28]. Впрочем, и это тогда сослужило молодому постояльцу хорошую службу – вскоре он адаптировал свой местечковый жаргон под нужды новой географии.

Это лингвистическое приобретение оказалось довольно бесполезным – в Риге среди своих Марку от силы случалось бросить слово-другое, а то и фразочку, чаще всего соленую, но не более того – к своему удивлению, Марк заметил, что большинство его еврейских сверстников там владеют мамелошн ровно в объеме тех самых нескольких фраз.

В Израиле же именно в общении с равом идиш вспоминался и его выручал – багаж иврита рос с каждым днем, но все еще был недостаточным для общения на философские темы. К тому же, разговаривая о близком на близком же языке, Марк замечал, что вспоминает что-то из уроков рэб Арона, из традиций, которые видел дома. Вот и «глаза на столе» вспомнил, когда в тот раз, что они говорили о молитвенниках, он выходил от рава Йосефа. Ему трудно было идентифицировать собственные ощущения от этой беседы. С одной стороны – гора с плеч и невероятное облегчение – это точно. С другой – что-то еще, вроде бы желание больше пообщаться с этим мудрым человеком, может быть, даже поучиться, как тогда, в детстве, с рэб Ароном, но точно не погружаясь в этот мир полностью, не уходя в религию с головой. «Чтоб глаза на столе остались», – понял Марк и улыбнулся. В последние годы ему все чаще не хватало папы.

Серебро на стекле

К сожалению для него, следующие лет десять они с раввином общались лишь эпизодически – Марк целиком погрузился в новый бизнес, и работа занимала все его время. Иногда они сталкивались с рав Йосефом в местном супермаркете, несколько раз в год тот звал Марка к себе на праздники. Пока жива была мама, Рош ха-Шана мужчина встречал у нее – это был очередной повод побыть вместе с семьей, сестрой, племянниками, деверем. Песах же он с удовольствием отмечал у рава. Марк так и не стал религиозным, но бутылка вполне квасной водки на пасхальном столе, исправно притаскиваемая мужем сестры, его коробила.

Когда, относив свою душу до благородных девяносто шести лет, мама вернула ее Создателю, рав взял на себя все хлопоты по погребению, по личным связям выхлопотав для нее могилку недалеко от папиной. С той поры и Рош ха-Шана Марк стал встречать с семьей рава. В Суккот же обязательно заходил к нему в шалаш – за жизнь поговорить, символически перекусить и выполнить заповедь.

В своей погоне за длинным шекелем окружающее Марк замечал лишь вскользь. Алик так и не уехал в Израиль? Ожидаемо. Зато их рижский бизнес вполне процветает, что отрадно. Племянник магистратуру закончил? Ну что ж, большой мальчик, надо бы машину ему купить. Сестра развелась? Бывает, поцоватый был муж, небольшая потеря. Племянница замуж вышла? Мазалтов и пухлый конверт на свадьбу.

Включился он уже в следующем веке, когда та самая племянница преподнесла ему знатный сюрприз и родила малыша. Казалось бы – родила и родила, замуж же недавно выходила, нормальное развитие событий, к нему имеющее отношение довольно опосредованно. Но как-то все эмоционально закрутилось. Первый в семье брит [29] на восьмой день – племяннику в Союзе не делали, а его, Марков, был больше чем полвека назад. Первые пеленки, первые соски, первое то, первое это, а тут еще племяшка, после некрасивого развода родителей отца знать не желавшая, заявила: «Ты, дядька, не отмораживайся, а учись памперсы заворачивать – отцу своему я малого не доверю, так что готовься, когда мама занята – тебе буду подкидывать. Заодно и нянчить научишься, вдруг и самому пригодится. Ты ж ему все-таки дед двоюродный!»

Этот «двоюродный дед» полностью выбил Марка из колеи. Хоть он и понимал, что нет такой степени родства, а все-таки чудно́. По возрасту он и в самом деле мог быть дедом, а пока даже отцом не стал. Даже мужем не стал. Сандаком [30] на брите малыша был рав Йосеф. За эти годы тот очень постарел, но пока приглашенный моэль [31] делал свое дело, ребенка раввин все еще держал крепко. Свежеобрезанного младенца он, хитро улыбнувшись, всучил Марку, а не отдал стоящему рядом отцу. Мол – подержи, потренируйся, ты следующий.

Дабы поддержать атмосферу всеобщего умиления, Марк наклонился к драгоценному свертку и поцеловал малыша в смешно сморщенный нос. Блаженно пожевывая соску с несколькими граммами сладкого вина, тот пускал розовые слюнки, уже не орал и выглядел очень сладко. Запах же оказался совершенно сногсшибающим – умом Марк понимал, что это запах молока его племянницы, не меньше, но и не больше, однако для него это было намного значительней – дом, мама, субботняя хала, ханукальные латкес [32] и… ну да, хорошая еврейская девочка. Поспешив поскорее передать младенца и отогнать от себя этот морок, Марк лишь успел отметить, что если бы планировал еще искать ту самую хорошую девочку, то намек на этот запах выбрал бы за один из серьезнейших критериев поиска. Может, даже главный. Поймал заинтересованный взгляд рава, лежавший на нем с того момента, как он вручил ему малыша. «Нет уж, – подумал Марк, – при всем уважении, рав, говорить об этом я с вами не буду!»

Так в оборонительной позиции и пошел через пару недель в Сукку [33] раввина Йосефа. Рав опять его удивил, не вернувшись к этой сцене даже намеком. Наконец-то подходил к концу их долгострой, вместо ожидаемых двух-трех лет растянувшийся больше чем на десять, и теперь это занимало все мысли рава. Услышав, что строительные и ремонтные работы подходят к концу и скоро будут вносить Свитки, Марк сам инициировал разговор о молитвенниках, уточнив, что, слава богу, дела идут хорошо и его помощь синагоге и сопутствующей ей еврейской инфраструктуре может быть куда значительней.

Почему-то при этом сообщении рав нахмурился.

– Значит, счет в банке у тебя вырос. Ну-ну, сынок. Нет, это хорошо, евреи должны жить хорошо. Плохо другое.

– Что именно, рав? – опасливо спросил Марк, полагая, что тот клонит к привычному «плохо человеку быть одному» и сейчас предложит очередной шидух с очень приличной женщиной, которая непременно будет хорошей женой, матерью и все такое. Рав же строго отрезал:

– Плохо, что кипа у тебя на голове так и не выросла.

Марка такой неожиданный упрек разозлил, в конце концов не маленький уже поучения и непрошенные советы выслушивать. К тому же в столь личном деле, как отношения с Богом, каждый человек, по его разумению, должен был разбираться только сам.

Увидев его замешательство, рав смягчился.

– Не злись на меня, Мордехай. Ты, наверное, думаешь, что опять старый дурак к тебе с мракобесием своим пристает. А я про кипу даже не в прямом смысле сказал, в переносном скорее. Вот для чего еврей носит кипу?

– Показывает, что власть того, кто над ним, признает.

– Ну, упрощенно можно и так сказать. А что из этого следует?

– Что он декларирует себя, как человек соблюдающий заповеди?

– И это тоже, но я не о декларациях-шмекларациях и даже не о том, что между тобой и Им. Я о том, что между тобой и другими людьми. Скажи, у тебя много друзей?

– Разве друзей должно быть много?! – снова стал закипать Марк. – Есть один хороший друг, многолетний, проверенный. Мне хватает!

– А где он? Почему я никогда не видел его с тобой или у тебя? Он не в Хайфе живет?

– В Риге.

– В Риге? Добре. То есть ты так мечтал об Израиле, так сюда рвался, счет вот большой в банке нажил, а друзей нет? И зачем тебе это? Деньги, как я понимаю, ты и там неплохо зарабатывал. Тебе просто хотелось хамсиновой жары, арабов и всех этих балаганов? Ты ехал, просто чтобы ехать, или поднимался в Страну, чтобы жить с ее народом, создать семью и построить свой дом в Земле Израиля?

– К чему эти разговоры, рав?

– К тому, что прости уж меня, но ты стал плохо видеть. Так бывает – когда денег у человека становится больше, чем ему надо, чтоб прокормиться самому и прокормить семью, он начинает плохо видеть вокруг. Ты же любишь слушать мои майсы [34]? Так вот тебе еще одна. Когда ребенок начинает осознавать этот мир – он как бы смотрит на него через чистое прозрачное стекло. Если выберет ребенок правильный путь – до глубокой старости его взгляд останется чистым. К сожалению, чаще мы выбираем другое, оступаемся, грешим, со временем стекло мутнеет, и вот уже мы смотрим на окружающих через призму собственных недостатков, приписываем людям то, что думаем сами. Всегда можно исправиться и протереть это стекло. Вот, например, Йом Кипур нам для этого каждый год в помощь, молитва, благословения, общество хороших людей рядом. Но есть другой путь. Когда человек вроде и не выбирает дорогу греха, а только ставит во главе всего деньги.

– И что же тут дурного? – искренне удивился Марк. – Вот я своими деньгами могу поддержать синагогу, мою сестру, у которой большая семья, бедных евреев…

– Поддержать, но не услышать; других, но не себя, – перебил его рав. – Я тебе о стекле начал говорить, помнишь? Так вот, скажи мне ты. Если на прозрачное стекло налепить много серебряных монет, чем оно станет?

– Зеркалом? – робко предположил Марк.

– Умничка, ингеле, аидише копф [35]! Именно что зеркалом. А что человек видит через зеркало?

– Ничего нельзя видеть через зеркало, – вздохнув, пробормотал мужчина, уже понимая, к чему клонит раввин.

– Ну почему же ничего? Не принижай себя так. Самого себя, единственного и неповторимого, пуп мира – вот что можно видеть в зеркале. И ты таки да, единственный и неповторимый, но как же обидно видеть только себя, пропуская все то интересное меню, которое нам наготовил главный Повар.

На слове «Повар» рав со значением указал на небо узловатым пальцем, но это было лишнее, и так понятно.

– И чем в этом случае помогает кипа? Пыль с зеркала протирать? – съерничал Марк, зашучивая смущение.

– Нет, Мордехай! – строго ответил рав. – Ты же сам сказал, кипа – чтобы помнить, что есть и над тобой. А когда ты знаешь, что и над тобой Начальник есть, вспоминаешь, что и другим Начальник он же. Даже тем, кто зарплату у тебя в кассе получает или как-то иначе деньги из твоих рук берет. А когда знаешь, что люди вокруг в чем-то как ты – видеть их начинаешь. Понимаешь, не себя, а их, словно ботинки их надеваешь. Зрение проясняется, а с нормальным зрением и в зеркало посмотреть не вредно, даже полезно – чтобы тфилин [36] криво не наложить, например. Ладно, занудил я тебя, наверное, опять сто лет не придешь, чтоб старый дурак тебе голову не морочил…

– Не с нашим счастьем, рав. Вон, открытие уже через пару месяцев, что ж я, совсем скотина, не прийти в такой день? И сам приду, и книги, надеюсь, придут. Можно телефон габая попросить, чтоб все подробности обсудить?

– Конечно, пойдем внутрь, дам тебе телефон, бланк с номером счета для пожертвования и бумагу, куда имена запишешь.

– Какие имена?

– Ну как какие? У кого из нас альцгеймер на носу? Мы же говорили, что на титульном листе каждой книги памятное посвящение будет. Вот и напиши мне имя-фамилию отца, благословенна его память, а также имена его родителей. Про рэб Арона твоего то же самое, соответственно.

Взяв предложенный листок, Марк бодро вывел: «Хаим Фридман, сын Мордехая и Ривы, благословенна память» и строчкой ниже «Арон Готлиб, сын Авраама и…» Непонятно каким образом удалось Марку столько лет спустя вспомнить имя отца Арона – никто из них никогда не звал учителя по отчеству. Наверное, запомнилось с той поры, когда тот поднимался читать Тору, если случался в его каморке миньян. Это, впрочем, было не редкостью, но как же давно! Но как узнать имя матери рэб Арона, Марк себе и представить не мог. Даже если б и мама была жива – спрашивать смысла не имело, учитель был много старше родителей, и семью его разве что старожилы помнили. А теперь уже и спрашивать некого.

Поделившись своей проблемой с равом, Марк получил от него совет обратиться в землячество, общество выходцев из Беларуси и прочие подобные организации. Возможно, там кто-то помнит или имеет информацию в архивах.

Софа

Озадаченный своими делами, Марк наспех попрощался с раввином, договорившись встретиться через месяц, накануне открытия. Привычно погрузившись в задумчивость, Марк шагнул на улицу, но, пройдя пару шагов, остановился.

«Так, – подумал он, – что-то есть во всей этой зеркальной истории, ведь действительно же вокруг себя не вижу. Что у нас сейчас? Ну да, заказов нынче прорва и в сукке я только что сидел, значит – осень. Осенью у нас что? Листья желтые… Нет, это у них, у нас максимум жара спадает, хотя девчонки все такие же оголенные ходят. Так они и зимой в одной пижаме утром в лавку выползают, когда я в пуховике мерзну. Стоп. Интересно, а девчонки на меня еще смотрят? Не подчиненные на фирме, не охотницы за приключениями в дорогих ресторанах, а просто девчонки на улицах? Эх, действительно совсем я заработался, надо бы понаблюдать».

К его огорчению, недолгая прогулка по неве-шеананской улице желаемых трофеев девичьих взглядов не принесла, и, дойдя до машины, Марк позвонил в офис, предупредил секретаря, чтобы его сегодня не ждали, завел свою белую «субару» и направился на рынок.

Рынок, как обычно, встретил гомоном, жарой и миллионом ароматов. Впрочем, это не отвлекало Марка от серьезной закупки. После беседы с равом ему почему-то очень захотелось повидать Софу – сестра в последнее время хандрила. После развода она ушла в себя, стала очень скупа на общение и, как предполагал Марк, впала в депрессию. Единственное, что она делала с удовольствием, это готовила и общалась с Асей. Ася осталась им от мамы – как патронажная медсестра она навещала старушку по линии социальных служб, а позже, когда подопечной не стало, продолжила иногда заходить к Софе, уже по-приятельски – поддержать, по хозяйству помочь. После своего развода и смерти мамы сестра перебралась в ее квартиру, уступив свою дочке с семьей, сын-программист был отлично устроен и давно жил отдельно. Марк не очень понимал сути отношений Аси и Софы – близкими подругами они не были, да и вообще после развода оказалось, что подруг у Софы нет, есть жены друзей бывшего мужа. Бывшие приятельницы, соответственно. Не вникая в то, что связывает двух женщин, он был благодарен Асе за участие, поддержку и дельные советы, которые та периодически давала его сестре.

Готовить для детей Софе подсказала именно Ася, увидев, что, оставшись одна, горюющая женщина почти перестала есть. «Я покупную еду не люблю, а готовить для одной себя смысла никакого и перевод продуктов», – говорила Софа, оправдывая пустой холодильник перед братом и детьми. Тогда Ася, обычно немногословная и ни во что никогда не вмешивающаяся, проявила чудеса организаторства. Обзвонив Софиных детей и брата, она объяснила им ситуацию, и тем тут же затребовалась домашняя пища в исполнении мамы и сестры. Это же дало дополнительный повод для нанесения визитов, ведь готовила Софа исключительно из продуктов с рынка, так родители любили, и менять это она не хотела.

Складывая в пакет огромные баклажаны, которые у них дома называли синенькими, Марк почувствовал-таки на себе заинтересованный женский взгляд. Отойдя от прилавка, рассмотрел и его владелицу – миловидная женщина лет сорока смотрела почти в упор, но это не был тот взгляд, которого искал мужчина. В нем был интерес, был поиск, но скорее поиск спасения, и если читался в нем голод – то хорошо замаскированный голод к еде, а никак не к плотским утехам.

Посмотрев на себя со стороны, Марк оценил ситуацию – прилично одетый, он тащит битком набитые пакеты к вот тут же запаркованной новой машине. Кажется, даже его пакетам стало неловко перед тощей сумкой женщины. При всей его любви к рынку, было то, за что мужчина старался его избегать – вот такие покупатели. Которые сюда не за свеженьким или по привычке, а от безвыходности и по нужде.

– Простите, вы не могли бы мне помочь? – обратился он к женщине.

– Я? Чем я могу вам помочь?

– Извините, я полный профан, ничего не понимаю в мясе, а жена вот попросила… Понимаете, она терпеть не может говядину, только баранину ест, вы не могли бы глянуть, – с этими словами он засунул ей в руки полный пакет отборного мяса.

Открыв его, женщина сразу же сказала, что мясо прекрасное, но это говядина.

– А не знаете, баранина тут вообще есть?

– Я не покупаю такое, – с грустью ответила женщина. – Но, кажется, там, видите лавку с огромными мочалками? Вот за ней хороший мясной магазин, наверное, в нем есть.

– Спасибо огромное, – горячо заторопился Марк. – Я дотуда на машине доеду, а вы не могли бы оказать мне еще одну услугу?

– ?

– Вот эту говядину – пристройте ее как-нибудь, пожалуйста, терпеть не могу выбрасывать продукты, а домой мне это лучше не приносить, жена опять отчитает и все равно выкинет, жалко будет, если пропадет!

– Да тут килограммов шесть, это же целое состояние! – изумилась женщина, взвесив пакет рукой. – Строгая она у вас!

– Да уж! Но вы мне сделайте одолжение, пожалуйста, приспособьте его как-нибудь… – И не дожидаясь ответа, Марк прыгнул в машину и умчался с рынка.

«Откупился, – подумал на ходу, так и не остановившись у мясной лавки. – Ничего, мясо я в супере куплю, а с зеркалом эта история… да, есть в этом что-то. Взгляд я искал, понимаешь ли, а такой вот мне не подходит. Ишь, переборчивый какой, эстет, блин. Между прочим, женщина интересная и моложе лет на десять, видно, что интеллигентная и не профура какая, а тебе взгляд не тот!»

– Твой братец – редкостный шлимазл [37]! – громко объявил Марк, едва переступив порог квартиры Софы.

Кажется, их план успешно работал, и дом, в котором последние месяцы пахло лишь корвалолом да слезами одинокой женщины, наполнился сытным духом домашних котлет и прочей стряпни, что раньше готовила мама.

– Соф, я шлимазл два раза, я еще и мяса забыл привезти!

– Да вы как с цепи сорвались! – довольно пробурчала Софа, принимая у брата многочисленные пакеты и наспех чмокнув того в щеку. – Гришка вот, Цви который, притащил вчера столько, можно подумать, что Арафат нашу Хайфу в блокаду брать собрался. Куда парню столько – ума не приложу, один же живет. Небось папаше своему тайком таскает, солидарность у них мужская. Тот тоже хорош – как от меня по своим курицам таскался – прямо пыль из-под копыт стояла, думала, после развода сразу к одной из них подженится, так он нет – квартирку себе снял на Адаре, хотя с его зарплатой и на Кармеле мог, специально как можно более убогую выбрал и сидит там бедным котиком, вроде он еще и пострадавший. Как я за него переживаю, ведь взрослый мужик, а ни жены, ни невесты, внуков от него явно нескоро дождусь!

– От бывшего, что ль?

– Да от какого бывшего? Я ж про Гришку!

– Ну, ты так строчишь без переходов, я уж думал, ты всех нянчить готова.

– Ну уж дудки, этому я бы нянчить не стала! – после развода бывшего сестра называла только «этот» и злилась, если кто-то другой произносил его имя. – Хотя… Единственное, что он хорошо умел делать – это детей, у него и с новой женой, наверное, сладкие получатся.

На последней фразе Софа промокла глазами и поспешно вышла в ванную.

– Все еще скучаешь? – спросил Марк, дождавшись ее возвращения.

– Вот еще! – отрезала сестра и робко добавила: – Немножко!

– А разводилась зачем?

– А то ты не знаешь?!

– Нет, Соф, вот честно не знаю – он погуливал уже сколько лет, и всегда ты это терпела, а тут на ровном месте гевалт и атомная война. Тем более сейчас, по маме отгоревать не успела и сама себе новое горе придумала!

– Марик, вот веришь – не представляла себе, что настолько сложно будет. Когда думала об этом, намного проще казалось. И так же как брат с сестрой жили, последние лет пять даже не разговаривали толком, разве что о бытовом – как дела, купи то и это, есть будешь, спокойной ночи – вот и все разговоры. Спали в разных комнатах.

– Да?

– Ага. Как Гришка в студенческую общагу съехал, он в его комнате засиживаться стал, мол, компьютер там лучше, до самой ночи сидел, в нашу комнату приходил только спать завалиться. А уже когда малая замуж ушла, стесняться некого стало – он там и ночевать начал.

– Ну и что, друг мой рижский, Алик, я рассказывал тебе о нем часто, практически с самого начала с женой не эт самое и до сих пор вместе. А у вас хоть поначалу страсть такая была, что аж искры из глаз. Я же помню, когда вы только познакомились, родители переживали до жути – вы так друг на друга смотрели, старики боялись, что до свадьбы не дотерпите, ты забеременеешь, он сбежит – короче, рисовали себе страшилки и сами же их боялись. Мамэ тогда стратегический запас валидола выпила.

– В том-то и дело, что страсть поначалу была. И не только поначалу, а когда она есть – трудно потом смириться, что кончилась. Первые одиннадцать лет тяжело было – учились, работали за копейки, у родителей жили, пока своя двушка не завелась; Гришка спать не давал – беспокойным мальчик рос. А потом вроде бы наладилось все – квартира, сын уже школьник, работы у обоих поприличнее, уважение, и тут все с левой ноги пошло.

– А с чего разлад-то начался? Я когда в Ригу уезжал, ты как раз в самом этом счастье вашем витала, ко мне и к родителям заходила редко, и то не заходила, а запархивала, все домой спешила и вечно в клюве что-то несла, то старшему мужику, то младшему вашему, Григорию. Взрослая такая, красивая, но не солидная совсем – хохотушка, девчонка. Вот уже когда вы в Израиль уехали, я по фотографиям отсюда заметил, что посолиднела ты, погрузнела, из Софочки в Софью Аркадьевну выкуклилась. Но вроде и тогда ты не жаловалась, а родители так вовсе счастливы за тебя были, вы им и внучку уже к тому времени родили.

– Я и теперь не жалуюсь, Милка такой славной выросла, вон и внуком меня наградила раньше братца своего, муж у нее отличный парень. Обо мне заботятся, хоть и не положено мне.

– Чего это тебе не положено?!

– Виновата я перед ней.

– Чем это? Вечно носилась с ней как с писаной торбой, над Гришкой никогда так не хлопотала.

– Потому и носилась, что вину свою знала. Стыдно сказать – не хотела я ее.

– Как это? Я же помню, когда мелким совсем был, как ты мечтала, что замуж выйдешь и что дети у тебя будут, сын и дочка.

– Так это я в детстве мечтала, а как с Гришкиными пеленками, зубками и ночами бессонными напрыгалась, так поунялась. Потом до садика с ним досидела и на работу вышла, там тоже поначалу трудно было – учетчицей на производстве, где одни мужики пашут, а я даром что замужняя и мамаша, сама-то девчонка девчонкой, всерьез никто не воспринимал. Ты правильно говоришь – порхала я тогда, для счастья совсем мало надо было: мандарины выкинули – счастье, стенку мебельную в рассрочку купили – счастье, в Ялту летом втроем съездили – так это же счастье-счастье.

А потом мы сюда переехали, тоже легко не было – язык учили, дипломы подтверждали, на ноги становились. Когда малому тринадцать стукнуло, мы уже про себя считали, вот, еще пять лет и школу кончит, в армию пойдет, институт ему присматривали и мечтали, как по Европе с друзьями путешествовать поедем, когда совсем вырастет – и тут здрасте вам. Я даже не сразу поняла, что беременна, настолько уже в голове такой вариант не держала. Когда поняла – в ужас пришла, я уже здесь в бухгалтерии на хорошем счету, пятый год на одном месте, на курсы повышения квалификации посылали, еще несколько лет и главбух, а вместо этого опять пеленки-распашонки, дома сиди, потом по новой начинай… В общем, всерьез об аборте размышляла.

– Никогда бы не подумал!

– Да, для себя хотелось пожить, представляешь? – зло кинула Софа. – Не дочкой быть, не мамашей, а просто женщиной, женой, на работе белым человеком. Это совсем непонятно?! Тебе, который всю жизнь для себя жил и делал, что хотел, непонятно?!

Укол больно задел Марка, правоту сестры он понимал, но принять упрек в лицо было неприятно. Он действительно не был обременен семейными хлопотами и заботой о пожилых родителях, оставив тех на сестру, но деньгами же всегда помогал. Откупался? Опять это стекло с серебром.

Поняв, что обидела брата, Софа испуганно уставилась на него.

– Только ты на меня не обижайся, ладно? Хватит уже того, что Гришке от меня достается. Да и Милке перепадает – я после развода с их папашей совсем бешеная стала, срываюсь почем зря. Вот только Аське от меня не прилетает, но с ней и поссориться невозможно, такой человек.

– Да на правду обижаться – неблагодарное занятие. И себя ты зря коришь, мало ли чего ты там хотела – не хотела, вон девицу какую родила. И на ноги поставили, замуж выдали – теперь только радоваться, так ты себе находишь драму на ровном месте.

– Грех был даже думать об аборте, как ты не понимаешь? Когда такое у нас в семье было?! Даже подумать страшно. Ну вот Бог меня и наказал. Как Милку родила – так все наперекосяк и пошло. Раскабанела я, больше чем на двадцать кг поправилась, наряжаться-украшаться уже не хотелось – все равно дома торчать. На дочку смотреть тяжело было – как будто она передо мной виновата, а я перед ей. Но главное – легкость пропала. А с легкостью и желание прошло.

Мужу-то хоть бы хны – он на работе ничего не потерял, наоборот – повысили. Льготы налоговые за двух детей, опять же. Каждый день на службу – рубашечка свеженькая, одеколончик, я сэндвичи с собой дам, он в щечку меня поцелует и фьють – упорхал, а я, как старая гусеница, жопу свою жирную между кухней и детской целый день таскаю и втайне ему завидую.

Сам понимаешь, в таких настроениях любовница из женщины – как из бегемота балерина. Причем он как будто не замечал, что я жирная стала и сварливая, как вечер – ждет, вот сейчас пацан спать уйдет, малою уложу и эгегей, а у меня и так целый день эгегей. Примерно год я его так мурыжила – то голова болит, то месячные, то суточные, то ремонт делать надо. Даже сказала ему как-то, мол, если он свой вопрос на стороне порешает – я не обижусь, только чтоб без левых детей и урона бюджету. Я-то вроде в шутку сказала и забыла, а он, похоже, всерьез принял.

– То есть ты мужа сама до баб отправила?

– Ну, я же не всерьез, рассчитывала угомонить его так, вроде как не молоденькие уже – пора и честь знать. Теперь самой смешно, какой наивной была, а тогда думала, что поскольку мы до этого душа в душу, то раз мне больше не надо, то и ему разнадобится. Таки разнадобилось, только не совсем, а дома. Я поначалу нарадоваться не могла – приставать перестал, значит, образумился, будем потихоньку детей растить, о стариках заботиться, до пенсии помаленьку дотянем, а там путешествовать начнем. Одно удивляло – я забыла, когда последний раз парикмахера живого видела, а этот все молодится – по утрам зарядочка, перед выходом одеколончик, всегда аккуратненький, ухоженный.

Уже когда на работу вернулась, отгадала секрет его бодрости – в одном отделе со мной оказалась женщина, с которой у мужа был недолгий романчик. Ирис. Местная, устроенная, замужняя, зачем ей это было надо – ума не приложу. Как она мне сказала – «для здоровья и вдохновения», мол, мужик интересный, аккуратный и при всех этих достоинствах еще и любовник хороший. А еще для спорта – «русских» любовников у нее до встречи с ним не было, любопытно стало.

– И что наш герой, не посрамил алию [38]?

– Да вот нет, геверет [39] сказала, что осталась довольна.

– А зачем она тебе это рассказала?

– Понятия не имею. Одно точно – котлеты у меня из-за тебя пригорели. А Ирис просто невзлюбила меня с первого дня, я по конкурсу прошла на место, которое она надеялась по блату подружке устроить. Она меня и так подкалывала по мелочи, а когда я семейную фотографию на стол поставила, сперва пару дней косилась и ухмылялась, а потом с издевочкой так и говорит: «Хорош, красавчик! Муж? Соболезную! Привет ему от Ирис из банка передай, он поймет!»

– Передала?

– Ну говорю же, дурой была. Не просто передала, а сказала, что та мне все про них разболтала. На пушку, так сказать, взяла. А он как будто с облегчением это воспринял, мол, ну и хорошо, что врать больше не надо, ты же сама этого хотела, так что все честно. Потом, правда, покаялся, вроде как только меня любит и никогда больше. Кстати, первое было очень натурально, а во второе, похоже, он и сам не верил.

– Как твой брат – яйца б ему оторвал. Уж и раньше его не любил, а тут оторвал бы. Но как мужик понять могу. Но и тебя могу, все равно же обидно было, понятное дело.

– Это даже не обидно, это… как бы тебе сказать. Во-первых, брезгливо – мало ли какую заразу принесет, а у нас дети. Не поверишь – утром перед уходом на работу оба унитаза хлоркой мыла, потом краны, раковины и дверные ручки. Вечером перед сном второй круг. Во-вторых, разговаривать стало не о чем.

– Какая связь?

– Да прямая! Не хотела, чтоб мне врали. Что, мне его спрашивать, как на работе было?

– Ну например!

– Ага, а он там, может, ровно сегодня новую секретутку пробовал! И что, он мне должен это рассказать? Или со скучным видом станет говорить, что обычный день был. Вот, например, в Эйлат они на уикенд с коллективом поехали, я, значит, спрошу, он мне про дельфинов и Красное море расскажет, да?

– Нет, вместе с ним могла поехать. Родители наверняка не отказали бы с малой посидеть.

– Да не хотела я, как ты не понимаешь?! Не хотела сплетен за спиной – мол, вон, эта старая толстая курица – жена нашего перспективного специалиста, который… И взглядов сочувственных не хотела, и ночи с ним в одной гостиничной кровати не хотела. При этом даже в тот период у нас немало счастливых моментов случалось – когда с Милкой куда-нибудь ездили, когда Гришке его первую холостяцкую нору своими руками ремонтировали, когда в Лондон поехали, а потом в Прагу. Мы ладили.

– Тогда почему же ты все-таки развелась?

– Одиноко было очень. То самое одиночество вдвоем – этого не поймешь, пока не испытаешь, а испытать не дай бог. Ну и горько тоже. Одно дело, когда ты не хочешь, а другое – когда тебя. Я ж не совсем дура, когда поняла, что семья разваливается, попыталась было эт самое реанимировать. Вроде в порядок себе привела, подхудела, шмоток новых прикупила, даже белье. Заигрывать с ним пыталась, только тогда уже он ни в какую. Я и так и эдак, а он то делал вид, что не понимает, то отшучивался.

– Так прямо поговорили бы, не всегда мы ваши женские намеки понимаем, не залезешь же другому человеку в голову.

– Пыталась я, но он и от разговоров на эту тему отбрехивался, мол, разборки ни к чему хорошему не приведут. А я ж никаких разборок не устраивала, наоборот, норовила узнать, что со мной не так и как ему понравиться.

– Пффф.

– Ну вот и он делал «пф» и говорил, что не надо об этом говорить, или само наладится, или не наладится. Не наладилось. Я и с подругами советовалась, и к врачу ходила. Врач спросил, на самом ли деле я так его хочу. Врать не стала, сказала, что не очень-то мне это надо, а вот что из-за этого стена ледяная между нами встает – страшно. Доктор сказал, что с возрастом так бывает, гормональный курс предложил, мол, такие есть уколы, после которых к мужу побежишь, как в молодости не бегала. Но куда мне гормоны – опять растолстела бы, да и вообще кто знает, какая от них еще побочка может быть. Ох, не поверишь, что я тогда учудила!

– М?

– Подружка одна подколодная насоветовала, мол, есть специальные таблетки расчудесные, мужчина такую выпивает, и только держись. Достать их тогда было сложно, да и не пойдешь за таким к семейному доктору. Но у нее стратегический запас имелся, отжалела она мне пару таблеточек. Мне напрямую мужу предложить неудобно было, да и унизительно как-то, вроде так ты меня в упор не видишь, так хоть фармакология чудо сотворит. Короче, приготовила ужин, коньячка его любимого открыла, оделась соблазнительно, такая вся феечка. Таблетку ему в салатик растолкла, да не одну, а для верности сразу обе. Подумала, что если дело пойдет, то потом нам таблеток не потребуется, так-то у него проблем по этой части нет, просто раскачаться надо, вспомнить друг друга.

– Ну и чем вечер воспоминаний кончился? Хотя нет, стоп, вот совсем не уверен, что хочу это знать.

– Ай, ну тебя, стала б я рассказывать, если б случилось такое, чего ты знать не хочешь. Небанально все кончилось – скорой помощью и приемным покоем.

– Как это?

– А вот так – ближе к концу трапезы благоневерному моему плохо стало. С сердцем. У него, оказывается, уже проблемы с давлением намечались, но он от них отмахивался, мол, как это у того молодого и рьяного проблемы как у старпера. Кофе старался поменьше пить, вот и вся терапия. А таблетки те духоподъемные, как оказалось, ровно кардиологическое противопоказание имели. Словом, гипертонический криз ему и адский позор мне.

– Раскололась?

– Ему бы под пытками не призналась, это же со стыда сгореть можно. Но врачи в приемном серьезно насели – чего необычного делал, принимал ли какие-то препараты. Он сказал, нет, а я рассказала. А куда деваться, врачи же должны знать. Знаешь, вот старалась никогда в жизни такого не делать, чтоб на месте провалиться хотелось. Даже фразу эту считала какой-то надуманной. Только там, у его койки в больнице, поняла, как это – глаза от пола не поднимала и жалела, что полы тут везде каменные, в песчаный бы закопалась. Мой-то как слово «виагра» услышал – обалдел, врач его укорил, мол, что за детский сад такие вещи скрывать, его же не из любопытства спрашивают. И вообще, дело житейское, чего стесняться. Тут уж он озверел, аж орать на врача стал и в отказ пошел, мол, не знаю, о чем жена говорит, я ничего не принимал.

– Ситуация, однако.

– Ага, со стороны прям комедия положений, но только вот не смешно – как вспомню тот позор, по сей день холодею. Короче, выложила я им, как дело было, врач посуровел, пациент аж пятнами пошел, я такой ненависти в его глазах ни до ни после не видела, только сестрички молоденькие переглянулись так шкодливенько и тут же смылись – наверняка ржать над старой дурой пошли. Врач мне потом строго объяснил, что здесь вот такое подсыпание препаратов вообще противозаконно, а в частности мужа с такими проблемами с давлением я этим до могилы могла довести скорее, чем до супружеского ложа. А кто ж знал? Я даже не знала, что таблетки эти вообще не для желания, а для функционирования того самого, с чем у моего и так проблем не было. В общем, чуда не произошло, только хуже стало. Уж я и прощения просила, и объясняла, что для сохранения семьи старалась, только с кем там говорить-то было? С человеком, который и слушать не хотел, как попугай твердил, что я его обманула, что вообще не знает, как доверять мне теперь, а до кучи еще и опозорила. Опозорила, понимаешь, перед кем? Перед сестричками, которые могли подумать, что он уже не орел? Это точно важнее, чем все годы вместе, дети, друзья, дом?! Что я при этом чувствовала, его не волновало – чужие раны не болят. После этого мы вообще чужими стали. И что самое мерзкое – перед друзьями и знакомыми, то бишь напоказ – образцовая семья, жена – хозяюшка, заботливый муж, замечательные дети, а значит, мы еще и хорошие родители. Квартира, машина, работы хорошие – словом, все как у людей. Когда мы развелись, никто понять не мог, с чего вдруг. А я так тебе скажу – если это «как у людей», то ты, брат, лучше вообще не женись, чем так жить.

– И не собираюсь. Хорошо понимаю, о чем ты. Помнишь Алика, друга моего рижского? Вот у него семейная жизнь как раз это самое одиночество вдвоем.

– Зато семью сохранили, да?

– Угу!

– Ну и было там чего сохранять?!

– Вообще нечего, потерял он на этом больше, чем выиграл. Впрочем, Светланке их уже двадцать два, что ли, может, через годик Алик и сорвется сюда. Познакомлю вас, – сказал Марк и подмигнул опешившей от такого предложения сестре.

– Я еще за прошлого не отсидела! – грустно ответила та и опустила глаза.

– Да ты не убила вроде, а что развелась – так поделом ему. Я только не понимаю, ведь не он тебя бросил, а ты его, к чему все эти нюни и траур – в порядок себя приведи, почисти перышки и вперед к новым свершениям и завоеваниям!

– Ага, чтоб теперь с новым завоеванием в разных комнатах спать?! Нет уж, отвоевалась, это ж меня не только к собственному мужу не тянуло, меня вообще эта тема интересовать перестала. А горюю я потому, что осталась одна.

– Так ты же сама сказала – одиночество вдвоем?

– Но ведь вдвоем! Я за столько лет срослась с ним, не было у меня ближе и роднее, состариться вместе хотела, внуков вместе нянчить. И не я его бросила, а он меня, когда у меня за спиной с девками начал. Я же хорошей женой была, дом всегда в порядке, дети как куколки – сыты и воспитанны, он-то на работе все время пропадал, карьеру делал, а дома тыл, и зарабатывала я при этом всем нормально, на шее не висела. А что спать с ним перестала… Ну не самое же это главное, неужели никак понять нельзя было, принять, самому как-то в ванной справляться – взрослый же мужик, чего он у девок не видел, поперек-то ни у кого нет!

– Ну так тем более, перегорюй уже, забудь и дальше иди. Для начала в парикмахерскую. А в торговый центр потом вместе пойдем – вот на что глаз ляжет – то и купим, могу я в кои-то веки сестру побаловать? Ты ж красивая еще, а причепуришься – так вообще королева будешь.

– Не понимаешь ты, брат. И хорошо, что не понимаешь. Причепуриться можно, прическу сделать, маникюры-педикюры, даже глаза со временем можно научиться делать веселыми. Чтобы все думали, что в них живут бабочки-цветочки. Это довольно просто – как в детском калейдоскопе, где из маленьких разноцветных стекляшек складывались причудливые узоры. Помнишь их? Надо было только правильно повернуть. Себя напоказ повернуть тоже можно – вот как принарядишься, да встанешь глазами к солнцу, оно отразится в них, прядями поиграет – и ты уже красавица, а что там у тебя на душе сдохло – кому интересно. Сама хорони!

Только смотреть искусственными бабочками на красивое трудно. Вот, скажем, смотрю, как нежно какой-то мужчина берет девушку за руку прямо на улице и скользит по запястью к локтю. А когда-то давно меня тоже так брали. И разлетаются мои придуманные калейдоскопные бабочки, оставив вместо себя проплаканные глаза. Или праздник, например. У всех скоро праздник, они радостные будут сидеть за вкусными столами, с друзьями, с любимыми, потом такие бесстыдно счастливые пойдут смотреть на салют. А мне не с кем! И кррррак – снова бабочки не сложились. Конечно же, есть друзья, с которыми… Да нет, будем честными – разве есть на свете хоть один человек, которому ты можешь показать эти осколки, когда они валяются на дне твоей истерзанной души?

– Нет.

– Вот! И тогда ты понимаешь всю свою ничтожность. Я понимаю. Понимаю, что я – неудачница! Не такой уж золотой был мой муж, а и с тем не срослось.

Или, например, друзья. Красивая пара! Сколько лет они вместе? Тридцать? У нас так тоже скоро было бы. А не будет! И что мне делать? Вспоминать, что когда-то двадцатилетняя я мечтала, как совсем старенькие, седые и сгорбленные, мы будем шаркать вместе по осеннему парку, от скамейки к скамейке, поддерживая друг друга под локоток? Так не будем! И плакать я ночью буду одна. И прошлой тоже одна плакала. А он просто все решил. Может, и не просто, но решил. Не подхожу. Списана. Он решил, но не ушел, даже этим не удостоил. Просто поступил как со списанной, а теперь он и ни при чем как будто. Вроде как ошибся, оступился, бывает. Ты-то знаешь почему, а другим кажется, что случайно. И я при этом выгляжу палачом, а он, совсем как невинная жертва, покорно стоит предо всеми, вот-вот голову на мою плаху положит. И глаза при этом такие грустные, что друзья-наблюдатели кричат: «Не казни!» Да какое там, как может казнить распятый… Но там, где он меня тихонечко распял, свидетелей не было.

И дом наш пуст. Красивая квартира, вымечтанная, но зачем она мне одной? Ходить и вспоминать, как любовно обустраивала здесь каждый уголок, чтобы мы были счастливы?

Какое граффити интересное недалеко от дома нарисовали! Ты же видел, здесь каждый уличный распределительный щит как произведение искусства разрисовывают?

– Да. Но, Софа, при чем тут щит? Прошу тебя, успокойся, не могу видеть, как ты себя терзаешь.

– А я тебе расскажу, при чем. Я за столько лет привыкла все только вместе с ним смотреть. Не важно, граффити, щит или фонтан новый, который сделали в скверике, где мы еще Милку маленькую выгуливали. Но это теперь не для меня – я же одна не пойду смотреть, не умею одна, никакого удовольствия. А если и заставлю себя – только расстроюсь. На людях, конечно, не разревусь, да и привыкла уже плакать беззвучно, даже орать научилась – громко, изо всех сил, чтоб до Бога докричаться – но без голоса. Чтобы детей не напугать, не побеспокоить никого. Поэтому просто не пойду. Ты ж меня знаешь – когда радость и достаток – так со всем миром поделиться, всех угостить и порадовать, а беду в уголке погрызть, соленой от слез корочкой – одной. Так нас приучили.

– И то верно, приучили. Софочка, бедная ты моя!

– Да, братик, я бедная. Я очень бедная и не знаю, как со всем этим справиться. Я боюсь одиночества и вообще боюсь. Очень боюсь!

Софа разрыдалась и почти перешла на крик:

– Что ж он меня так рано покинул? А парк? Он обещал! Пожалуйста, пусть будет как когда-то давно! Мне очень нужно тепло и покой!

Внезапно она собралась с духом и строго сказала:

– Я знаю, что нельзя так распускаться. И кричать нельзя, не положено. Это не похороны, а всего лишь развод. Всего лишь…

Еще какое-то время она всхлипывала, зло и горько, как в детстве, когда, докучая сестре, Марк ей назло мог сломать любимую куклу или нарочно поставить кляксу на заполненную пропись. Котлеты сгорели дотла, и, одной рукой обнимая сестру, второй Марк отодвигал несговорчивые жалюзи, чтобы открыть окно и проветрить. С родительского серванта улыбались их детские лица – Софочка обнимает Маркушу точно так же, как он обнимал ее сейчас.

– Понимаешь, по уму все правильно, раз счастлива я в той семье не была – надо было разводиться, ведь так?! – с деланной уверенностью в голосе не то спросила, не то утвердила женщина.

– Так! – подтвердил брат.

– Так, да не совсем так. Мы ведь почти тридцать лет вместе прожили. Разводилась я на запале, как только мама умерла, поняла – сейчас или никогда. До этого перед ней стыдно было, а еще раньше – детям дом рушить не хотелось, а тут меня это «никогда» подстегнуло – думаю, так навсегда и останусь в коммунальном соседстве с почти чужим человеком. А когда развелись, поняла, что и роднее-то не было. Я ж не зря про похороны обмолвилась, развод после стольких лет – это почти как вдовство, только вдовство лучше – потеря такая же, но тогда она окружающим понятна, тебя жалеют, помогают, в жизни сориентироваться подсобляют – женщина же без мужа осталась. Без стены, без защиты, без помощника. А если после развода без мужа-стены-помощника осталась – сама дура виновата, не сберегла сокровище, не мудрая, значит, не привлекательная.

К тому же не злопамятная я на свою голову – этому легче, он во всех своих бедах меня обвинил и сидит бирюком в своей норе, мол, ничего ему без семьи не надо, лелеет воспоминания о каждой ссоре и размолвке. У меня же наоборот – как разводное письмо получила, выдохнула, порадовалась даже, с подружками в кафе сходила отметить – вроде как сбычу мечт. А потом оказалось, что и к подружкам уже запросто не зайдешь – у нас же все друзья общие были, семейные. Нет, никто из них не отвернулся, просто так получается, что они с мужьями все время – то по грибы вместе едут, то на винодельни, то на юг, то на север, словом – как мы когда-то. И что мне им, пятой спицей в колесе быть? Да и осуждают меня, наверное, за развод. Вслух не говорят, но я так чувствую. Вот сижу дома и вспоминаю, как мы так вместе ездили, как гуляли, как мечтали… Фотографии смотрю – там такие счастливые все время, и как на зло – ни одна ссора не вспоминается!

– О, это если ты хочешь, я могу тебе напомнить, грохот ваших канонад иногда и до меня долетал!

– Нет уж, избавь, – успокаиваясь, ответила Софа, вытерла слезы, промокнув глаза о плечо брата, и предложила сменить тему: – Кстати, а почему ты шлимазл два раза? Что мы твоих племянников сегодня без котлет оставили – понятно, но это раз, так где ты уже шлимазл второй раз?

– Да ерунда в общем, по сравнению с твоими майсами так и вовсе мелкий жемчуг.

– Так не пойдет, я тебе рассказала – и ты рассказывай, – строго сказала Софа тоном старшей сестры и им же добавила фразу из детства: – Сказал «а» – скажи и…

– Бэ-э-э! – поддразнил Марк и показал язык.

Он описал сегодняшний день – разговор с равом и отдельно, в деталях, случайную встречу на рынке.

– А что ты себя коришь? Ну не собака же ты на любое мясо кидаться. Ровню себе хочешь, чтоб на уровне глаз смотреть.

– Ну, вроде того, почувствовать бы это «на уровне глаз».

В этот момент дернулась дверная ручка и зашуршал замок.

– Кто это? – изумился Марк.

– Наверное, Ася пришла. Не волнуйся, у нее ключи есть, еще с того времени, как маму навещала. Ты же знаешь, что она иногда и ко мне приходит. Вот мамэ мне в наследство подружку оставила, одинокую, как я, хоть иногда вылезаем куда-нибудь вместе.

В этот момент дверь распахнулась, и, отпихивая соседскую собачонку, которая путалась в ногах и норовила прорваться к ним, в квартиру ввалилась Ася.

Обнявшись с Софой и засунув ей в руки сдобно пахнущий сверток, та повернулась к Марку и совершенно по-свойски сказала: «Привет!» Вполне на уровне глаз.

Мужчину такая израильская простота удивлять не переставала – не то чтоб они с Асей раньше не были знакомы, но на такой дружеский «привет» это явно не тянуло. «Добрый день» – понятно, «здравствуйте» – ладно, хотя бы отстраненный «шалом», но «привет»?

Марк довольно быстро распрощался с сестрой и поехал домой, по дороге размышляя над так зацепившим его приветствием.

Что, собственно, я о ней знаю? Что она из Свердловска, ей сорок три, в стране лет семь, развелась еще до репатриации, приехала с дочкой-подростком, сама девочку подняла, сейчас та в армии. По профессии врач, но диплом подтвердить не смогла – некогда было, надо было ребенка кормить, а потому, почти сразу поняв перспективы, переквалифицировалась в патронажную сестру. Последние четыре года навещала их маму и была единственной медсестрой, которая задержалась у мамы надолго, прежних та изводила своим совсем испортившимся под старость характером. Поссориться же с Асей не получалось даже у нее. Все. Ничего о ней как о человеке, все больше о функциях.

«А что она обо мне знает?» – подумал мужчина и поежился. Картина получалась не симметричной, его покойная мама и здравствующая сестра любили почесать языком, тем более о нем, гордости семьи. Ася же явно из тех, кто умеет слушать. Привыкнув быть хозяином ситуации, сейчас Марк чувствовал себя неловко, они явно не были на равных, причем исключительно в силу его, Марка, безразличия к людям и ее, Асиного, небезразличия. Снова серебро давило на стекло.

«Заклинаю вас, дочери израилевы…» – зазвучало откуда-то из глубины души. «Этого еще не хватало! Ша!» – скомандовал внутреннему голосу мужчина и на полную врубил радио. «You’re a woman, I’m а man!» – новенькими динамиками взвыла машина. «Надо бы поменять тачку на что-то более солидное, гештальт по белой „субаре“ я уже три раза закрыл, пора новую мечту мечтать!»

Дрожжевое с любовью

На выезде со Шпринцака, района, где жила Софа, вдоль окон машины проплыл ряд магазинов, что-то вроде микрорайонного торгового центра. Супермаркет, хозяйственный, овощной, «русский». «Русских» магазинов в Хайфе становилось все больше, и их экспансия Марка удручала. Он понимал, что многим новоприбывшим хотелось привычной еды, а кулинарная ностальгия посильнее грез о березках, да и сам не так давно перешел на кошерное, но ажиотаж вокруг свиной рульки его коробил. Несмотря на раздражавший запах, царивший в этих магазинах, мужчина иногда в них заходил купить чего-нибудь из молодости – рижских шпротов, конфет «Лайма», варенья.

Вот и сейчас неожиданно решив побаловать сестру, а заодно выполнить ту часть продовольственной программы, которая включала в себя мясо, Марк затормозил, припарковался и зашел сперва в супер за мясом, а потом к Мише за вареньем и конфетами. Положив добычу в багажник, он удивился, что предстоящее возвращение к сестре его ничуть не раздражает. Это было странно, ибо абсолютно противоречило его привычке, а она, как известно, вторая натура. Марк настолько никогда и никуда не любил возвращаться, что даже при необходимости пройти триста метров до магазина, обратно к машине шел по другой стороне улицы. Если же случалось забыть дома или на работе что угодно, включая кошелек, он скорее менял планы на день, но не шел обратно. Было в этом какое-то упрямство, протест, желание идти только вперед, не оборачиваясь.

Надо сказать, что ему действительно почти всегда это удавалось – он не вернулся в город детства, и его туда не тянуло, ни разу после отъезда он толком не был в Риге, короткие деловые поездки не в счет. В Ригу Марка тоже не тянуло, хотя это был город его молодости, становления, многих приятных воспоминаний. Девять лет прошло, но так и не возникло желания поехать в Латвию на пару недель, побродить в дюнах, заглянуть в любимые барчики «Шкаф» и «Под дубом», поностальгировать в «Молочнике», прогуляться от Булдури до Майори, по дороге крутанув со всей силы неповортливый медный глобус, завершающий Йомас, зайти в «Семь сестричек». Как ни странно, не тянуло и к оставшимся там людям. С другом он и так виделся, рижских знакомых и подельников с легкостью заменили израильские, разве что ниша хорошей еврейской девочки, что была взорвана Эсей, так и оставалась пустующей где-то очень глубоко внутри. Хотел бы он увидеть Эстер? Да и нет. Про «да» все понятно, «нет» же рождалось из опасений, что она изменилась и уже больше не та его девочка, так жадно поглощавшая пироженки из «Луны» и «Вэцриги», сидя на кровати, болтавшая ногами с крошечными и всегда идеально ухоженными пальчиками. Нет в ней, наверное, больше такой детскости и чистоты, да и вообще никогда не стоит возвращаться туда, где тебе было хорошо. Пока не вернулся – греешься воспоминаниями, а вернувшись, можешь удариться о реальность. Словом, воспоминания об Эстер тоже не были тем, что погнало бы его на холодный балтийский берег.

Сперва он отговаривался от поездок сверхзанятостью, потом отсутствием прямых рейсов, болезнью мамы и прочим, при этом всегда с удовольствием принимал у себя Алика. Тот минимум раз, а то и два раза в год приезжал недели на три, с толком и удовольствием путешествовал по стране, в предотъездный вечер на просторной кухне Марка под добрую чарочку увлажнялся глазами и последний тост поднимал за свое скорое воссоединение с Родиной на постоянной основе. В отличие от Марка, которого в Ригу не тянуло, и тот приезжал лишь при крайней необходимости, Алика в Израиль тянуло очень, но переезжать он не спешил, отшучиваясь анекдотом о незадачливых туристах, перепутавших туризм с эмиграцией.

Размышляя об этом, незаметно для самого себя Марк вернулся к родительской двери. Он все не мог привыкнуть, что за этой дверью он больше не был сыном, но за ней все еще чувствовались родные запахи, и это несколько примиряло его с потерей. Два поворота ключа, и он уже посреди кухни, выставляет на стол покупки. Ася все еще была у Софы, более того, именно она являлась причиной знакомых с детства запахов. Увидев на тарелке аккуратную стопочку блинов, Марк исключительно из вежливости поинтересовался, какое тесто и с чем. Ответ его вряд ли бы обрадовал, он любил блинчики на дрожжевом тесте со странной начинкой – яйцо и лук, а никакие другие просто за блинчики не считал. С икрой, с мясом, с семгой, с рисом, слоеные, жареные – это все были блины, блинчики же – только те, что с той самой нехитрой начинкой его послевоенного детства, которую мама готовила так вкусно, что, услышав о том, что завтра утром будут блинчики, вечером маленький Марик засыпал счастливым.

– На дрожжах, с яйцом и луком! – ответила Ася и окончательно сбила Марка с толку. Ее ответ слышался таким само собой разумеющимся, мол, что спрашивать, понятно же, можно подумать, что блинчики бывают с чем-то еще. – Как хорошо, что вы вернулись! Помогите нам бороться с урожаем, возьмите с собой половину блинчиков, Софа специально для вас побольше попросила сделать.

– Хм, блинчики забрать? Только если вместе с поваром!

Шуточка, в условиях офиса или вечеринки наверняка произведшая бы должное впечатление и реакцию, в домашней обстановке прозвучала пошловато, но опытный мужчина тут же нашелся:

– Я имел в виду предложить вас подвезти.

– Спасибо, но я привыкла пользоваться автобусом, расписание назубок знаю, вот сейчас закончу и успею на пятый, он через двадцать две минуты будет.

– Ася, если я просто возьму блинчики и ничего не дам вам взамен – это будет нечестная сделка, и в будущем мне неудобно будет воспользоваться таким щедрым предложением. Тем более что после всего сделанного для моей мамы и того, как вы опекаете мою сестру – это минимум, какой я могу для вас сделать.

– Хорошо, даешь честные сделки! По рукам! – легко ответила женщина и протянула Марку руку. – Хотя, боюсь, условия вам могут не понравиться.

– Условия?! – с деланым возмущением проговорил Марк. – Условия и правила я всегда определяю сам!

– Ну да, мальчик Ясям! – очень тихо и как бы в сторону сказала Ася.

«Да, значит, не час и не два обсуждала с ней мама мою скромную персону», – подумал Марк. «Ясям», детское сюсюканье от «Я сам», было их с мамой паролем. Мама утверждала, что это третье слово, которое младенец произнес после «Момэ» и «Тотэ», когда ему еще и года не было, потом выучил имя Софа. После этого и до самого опшерништ [40] мальчик вполне обходился комбинацией тех четырех слов, зато потом тараторил так, что слова из него сыпались, как фасоль из прорванного мешка. Мама его «Ясямом» гордилась до самой смерти, рассказывая всем желающим и не очень, какой ее Маричек умничка, аклейне хухем. Она всегда добавляла: «Это он с детства такой, у него третье слово было „Ясам!“», как бы умаляя свою заслугу в воспитании мальчика. В детстве же и в юности особенно сыну не перечила, не давила и требованиями не докучала, а если случалось это делать мужу, учителям, или добрейшему рэб Арону, всегда тихонечко им говорила: «Ви только не волнуйтесь, Маричек потом сделает/выучит/сдаст, это же такой ребьйонок, все „Ясам“!»

Услышав пароль, Марк даже передумал артачиться и только спросил, каково условие. Ася просто и по-домашнему объяснила: чтобы не заставлять такого занятого человека ждать, она просит его положить начинку из вон той мисочки в блинчик с той тарелки и завернуть, сейчас покажет как. Она тем временем пойдет переоденется и вынесет мусор.

Отказавшись от мастер-класса, который он не раз проходил ребенком, помогая маме, Марк взялся за дело и закончил только тогда, когда большая часть вкуснейшей начинки из вон той мисочки переместилась в вот этот желудок, минуя блинчики с тарелки. Впрочем, оказалось, что и блинчики частично съелись, вприкуску к начинке. Было очень вкусно, тепло и немного неловко.

Аккурат в этот момент на кухню снова выползла Софа. Нестарая, но грузная, она по квартире последнее время передвигалась медленно, словно таща на себе непосильную ношу. Ранее всегда говорливая, теперь она редко выдавливала из себя пару фраз и совершенно перестала смеяться. Видеть хохотушку Софку такой придавленной было выше его сил, именно поэтому навещать сестру Марк себя буквально заставлял. Как обычно в последнее время, женщина посмотрела по сторонам взглядом рассеянным, как бы не ожидающим ничего хорошего, и вдруг, уставившись на брата, она сперва нахмурилась, потом улыбнулась. Она улыбалась, продолжая хмуриться, словно надеялась, что сдвинутые жизненным ненастьем брови не позволят глупым губам легкомысленно подниматься в улыбке, придавят ее, придушат. Как ни странно, впервые за долгое время губы победили, и Софа рассмеялась свободно и заразительно.

Марк стоял в полном замешательстве, он не понимал, в чем причина столь внезапной перемены в сестре и хорошо ли это, а соответственно, как ему реагировать – смеяться вместе с Софой неизвестно над чем или по дороге осторожненько спросить Асю, часто ли с сестрой такое и чем оно чревато. Видно, подумал он об Асе слишком громко – на ходу цепляя ногой непослушный кроссовок, она держала в руках пакет с блинчиками для Марка и горшок с алоэ, подаренный ей Софой.

Перехватив пакет и наспех попрощавшись с сестрой, Марк проводил Асю к машине, галантно открыл ей дверцу, подал руку. Они были знакомы уже много лет, но их руки впервые знакомились сегодня. Им, их рукам, это явно было приятно – легко впорхнув на сиденье, почти не опираясь на руку Марка, Ася тем не менее не поспешила выдернуть из нее свою ладошку. Для мужчины это было так неожиданно, что он смутился.

Пока обходил машину и садился на водительское сиденье, он привычно взял себя в руки и, пристегнувшись, лишь деловито осведомился:

– Ася, напомните свой адрес, пожалуйста!

– Нельзя забыть то, чего не знал! – не без ехидства парировала та и добавила уже вполне миролюбиво: – Неве Шеанан, улица Ханита.

– Как, вы там живете?!

– Нет, там живете вы – ты и блинчики, им надо в холодильник, чтоб не испортились, а я оттуда на автобусе доеду, мне там недалеко.

«Неужели… и на „ты“ так легко сама перешла», – подумал было Марк, но тут же отогнал эту мысль, это было бы слишком…

Он не знал, слишком что было бы, если б Ася имела в виду проводить блинчики лично и посторожить их с Марком до утра. Ну, как минимум слишком неожиданно. «А она привлекательная!» – вдруг подумал он и снова удивился сам себе, ибо это определение не было из тех характеристик, которыми он обычно оценивал женщин, «солнышек» или «баб».

До Неве Шеанан он гнал как ненормальный, на ходу демонстрируя весь высший пилотаж езды, на который был способен. «Интересно, что она скажет, когда подъедем? Предложу кофечая, конечно, а она-то что? Сразу уйдет в „я не такая“, сделает вид, что не поняла, что имеется в виду, поднимется, выпьет напиток и уйдет? Нет, она интересная и сюжет должен быть интересным», – думал Марк, выходя на очередной обгон. По Яд ЛеБаним взлетел, как на ракете, покосился на Асю – обычно девушки при таких маневрах пугались, хотя бы делано, этой же хоть бы хны, наоборот – щеки порозовели, смотрит с азартом и любопытством.

– Ты водишь машину?

– Права есть, но за рулем не сидела с того момента, как мы сюда приехали. А ты круто водишь!

– Хочешь попробовать на мое место?

– Страховка открыта?

– Да, на любого водителя старше тридцати. Похоже, годится!

– Это было бестактно, но сделаю вид, что не заметила – очень хочется погонять. Давай!

Притормозив в ближайшем кармане, Марк поменялся с Асей местами и, едва успев пристегнуться, услышал: «Держись за шляпу». Машина рванула с места и понеслась, изумляя сонных обитательниц скамеек не менее сонного Неве Шеанана.

– Погнали на Кармель? – спросила Ася, и Марк лишь кивнул, боясь отвести взгляд от дороги.

– Ты мне только говори, куда поворачивать, я же здесь никогда не водила! – попросила Ася и плавно сбросила скорость перед ограничительным знаком. Преданная Марикова «субару» слушалась ее беспрекословно.

«Хм, так она пожалуй и у Барака тест пройдет, а там и меня захомутает», – заинтригованно подумал Марк, никогда ранее он не видел столь уверенной и ловкой езды, чтоб женщина управляла машиной так искусно и при этом с легкостью и удовольствием, а уж он-то на водителей насмотрелся. Строго говоря, они, водители, и были его основным рабочим инструментом – израильским бизнесом Марка как раз и была транспортная компания, ловко перехватившая в девяносто первом подряд на доставку новых репатриантов из аэропорта имени основателя государства по их первым адресам на новой родине. Заказчиком выступал Сохнут, дело было прибыльным, хотя и довольно хлопотным, а с ростом алии постоянно требовало расширения штата. Бараком же звали любимую овчарку мужчины, точнее овчара – суку дома Марк бы не потерпел.

– Пойдешь ко мне в водилы? – шутливо поинтересовался Марк, когда Ася остановила машину, виртуозно запарковавшись на тесной стоянке. За полчаса их пути непоздний южный вечер стремительно уронил солнце в море, а теперь обдавал приятной прохладой и сладким запахом дивных местных цветов.

– Вы, мужчина, определитесь, вам шоферка нужна, повариха или… – шутливо начала было Ася, но осеклась, подняв на Марка глаза. Внезапно она смутилась, и порозовевшие от куража щеки стали стремительно краснеть. – Поздно уже. Вечер. Мне домой надо. Тебе домой надо… – и напоследок добавила: – Блинчикам домой надо!

– Вообще-то я хотел позвать суперводилу в ресторан, но блинчики – это довод. Я только прошу тебя, пожалуйста, не откажи мне… не откажи им, блинчикам… проводи их до холодильника.

– Я подумаю, поехали! – отозвалась Ася и плюхнулась на пассажирское сиденье. Усталость этого дня, прошлой недели, последних месяцев и лет вдруг свалились на нее клубом душноватого хамсинового вечера, захотелось домой, под одеяло, чтобы выспаться, а потом подумать. Крепко подумать. Неожиданно для себя она задремала.

Осторожно открутив звук стереосистемы на минимум, чтоб не взревела, когда заводишь мотор, Марк тихо повернул ключ зажигания, завел двигатель, но ни опускать ручник, ни выжимать сцепления не стал – он просто замер, боясь потревожить сон сидевшей рядом женщины, и смотрел на нее.

Ничего примечательного. Да, довольно миловидная, привлекательная, как он уже отметил раньше, правильные черты лица, но внешность такая… неяркая, что ли, незапоминающаяся. Без вызова, без шика, без грома-молнии. Он даже не мог понять, чувствует ли к ней влечение. «Скорее нежность», – подумал мужчина и тоже смутился. На такое он не подписывался.

Протискиваясь через всегдашнюю пробку Центрального Кармеля, Марк периодически косился на Асю, не проснулась ли, но она спала так крепко, что и сигналы машин нисколько ей не мешали. Минут через сорок белая «субару» привычно въехала во двор его дома и утвердилась под навесом. Марк заглушил мотор, оставив окна приоткрытыми, но не спешил выходить – его спутница все еще сладко спала. Нарушил идиллию Барак, бесцеремонно гавкнув прямо в открытое окно пассажирки, та вздрогнула и, полусонная, потрепала пса по голове. Счастье, что в этот момент она не видела лица его хозяина, ибо тот оторопел от ужаса – Барак был дрессирован лучшими специалистами Израиля и без его, Марка, разрешения в лучшем случае просто не позволял к себе притронуться, в худшем – воспринимал это как попытку нападения и реагировал мгновенно.

– Сидеть! – рявкнул Марк, и тут Ася проснулась окончательно. – Никогда, слышишь, никогда так не делай! – сказал он, обращаясь уже к ней. – Это настоящий сторожевой пес, а не плюшевый мишка! Он никогда не позволяет чужим к себе прикасаться, никогда не берет еду ни от кого, кроме меня, никогда…

Марк осекся – аккурат в момент, когда он зачитывал ту часть инструкции по эксплуатации пса, которая касалась еды, тот жалостливо пялился на мешок с блинчиками и поскуливал.

В доме было прибрано и пахло магнолией – уборщица обожала этот запах и всю бытовую химию старалась покупать именно с ним. Чистотой блестел и холодильник – полупустым полкам это несложно.

– М-да, – удивленно протянула Ася, увидев минимум продуктов, населяющих кухню. – Ты голоден?

– Очень! – неожиданно для себя ответил Марк и привлек ее к себе.

Все произошло стремительно и страстно, они едва преодолели несколько метров, отделяющие открытую кухню от гостиной, которая так удачно подвернулась им мягким диваном. Позже хватило сил подняться в спальню. Кофе они тем вечером так и не попили, чаю тоже.

Ася отдавалась Марку бесхитростно и, на первый взгляд, безыскусно, не было в ней позы и жеманства. Особенного опыта тоже не было – это чувствовалось, но его отсутствие с лихвой компенсировала природная страсть, нежность и неуемное желание. «Как же давно я этого хотела!» – выдохнула она после первого их поцелуя, и он утонул в ее губах, руках, волосах, утонул во всей, отдававшейся ему без остатка и так же жадно принимающей его. Всего его, каким есть, безусловно.

Утро застало их разметанной постелью и множеством пропущенных звонков. Большая часть того множества была сосредоточена в телефоне Марка, в основном по работе и два от сестры, у Аси пропущенных было лишь пять, один от дочки и четыре от Софы. Не сговариваясь, оба стали перезванивать ей, но абонент был не в зоне. Спешный душ, звонок помощнице с просьбой выгулять Барака, прыжок в «субару», и через двадцать пять минут они уже стояли перед Софиной дверью с ключами наголо. «Хм, между прочим, сестра звонила Аське в два раза больше, чем мне!» – ревниво отметил про себя Марк и открыл дверь.

Дома у сестры тем временем хлопотали врачи скорой. Оказалось, утром Софа потеряла сознание и упала прямо в своей спальне, едва встав с кровати и сделав пару шагов. Как это получилось, она не понимала – вдруг закружилась голова, и сразу острая боль в локте. «Нет, не перелом, врачи говорят, что пусть сильный, но всего лишь ушиб. Нет, головой не ударилась, шейку бедра не сломала, и вообще зря я вас беспокоила, просто испугалась поначалу. Вас. Вас? Вас!»

Бригада медиков уже уходила, на ходу давая провожающей их Асе кучу рекомендаций, Софа же снова промокла глазами, усадила брата рядом с собой и вцепилась двумя руками в одну его правую, то сжимая, то гладя ее.

– Она как родная мне, понимаешь? Нет у меня ближе! Сирота к тому же – родители ее давно умерли. И муж тот еще поц оказался, только дочка у нее. Славная девчонка, Аська сама ее вырастила. Они обе хорошие. Ты не обижай ее, пожалуйста, слышишь? Как родную мне не обижай, как сироту не обижай и как мать моих будущих племянников, тьфу-тьфу-тьфу…

– Соф, сто раз просил за это «тьфу-тьфу-тьфу», ты перекрестись еще! Откуда в тебе столько суеверий, где ты такое видела? Точно не в доме наших родителей. И остальное все тоже глупости, никто никого не обижает и намерений никаких не имеет. Уж не знаю, что ты там себе подумала… Кстати, про дом родителей – вдруг знаешь имя родителей рэб Арона?

– Твоего рэб Арона?

– Да!

– Ой, кто ж теперь вспомнит! А зачем тебе?

– Хочу одну штуку сделать, ради его памяти, рав посоветовал. Ты же знаешь, как рэб Арон был для меня важен.

– Помню, как ты убивался, когда он умер. Аж слег, соседки шептались «малахольный», а момэ молилась с утра до вечера. Я до того дня ни разу не видела, чтоб она молилась, а тут от кровати твоей не отходила и все бубнила. Поищу тебе имена Ароновых родителей, есть у меня одна идея. Но и ты мою просьбу помни – Асеньку мне не обижай!

Оба глянули на Асю – стоя на Софиной кухне, та говорила по телефону, она выглядела встревоженной, разговор был на иврите.

– Все в порядке? – спросил Марк, едва та закончила разговор.

– Да-да, в порядке.

– Рассказывай! – потребовала Софа, и Ася рассказала, что на базе, где служит дочка, произошло нечто, о чем та и маме не рассказала, и вроде все живы-здоровы, но ближайшие две недели домой их не отпустят, поэтому она, Ася, очень извиняется, что вынуждена их покинуть, но сейчас ей нужно домой, собрать вещи для девочки, снеди какой прикупить, знала бы заранее – приготовила бы, но уже не успеет, надо поскорее выезжать к дочке, чтобы успеть застать ее на базе и передать вещи, пока их не вывезли на военную операцию.

Когда они спустились на улицу, Марк достал мобильник, позвонил в офис, предупредил, что его сегодня не будет, отдал ценные указания, сел в машину, жестом приглашая и Асю, но, к его изумлению, та категорически отказалась.

– Я отвезу тебя в магазин, а потом на базу к твоей дочке!

– Не надо, я вполне справляюсь сама. И вообще, Марк, я бы не хотела ничего менять, я не готова к этому пока и не знаю, буду ли когда-нибудь. К тому же мне несколько неудобно перед тобой, я как бы использовала тебя…

– В чем это? Я же сам предложил подвезти и руль сам дал.

– О нет, за рулем скорее ты использовал меня как водилу, а вожу я хорошо, знаю. Папа в детстве учил, он о сыне мечтал, получил меня, но я пацанкой росла, так что на рыбалку, по грибы, в гараж – все вместе. А потом он даже договорился с мужиками из нашего автоклуба, при ДОСААФ у нас был, так там меня вообще каскадеры учили. То, что ты вчера видел – это так, пробник, процентов десять от того, что я умею.

– Помилуй! – делано испугавшись, воскликнул Марк. – Я старый больной еврей, если вчерашнее ночное приключение было лишь десятой частью твоего потенциала, за пару десятков таких ночных заездов ты меня ухайдокаешь в тотал лост!

– Ну вот и я об этом, именно там я тебя и использовала, мне стыдно, извини.

– Да где же? В постели, что ли? Как это?

– Угу. Выходит, что, так получилось, мне это было очень-очень нужно. Прости. И отдельно прости за то, что это больше не повторится. Скорее всего. Я очень постараюсь, чтоб не повторилось.

– Не знаю, что ты там имеешь в виду, – огрызнулся Марк, теряя терпение. – Что бы это ни было, я готов быть использованным таким образом хоть каждую ночь.

– Окей, я рада, что вызываю у тебя хотя бы такой интерес, польщена, кланяюсь, целую пыль под твоими ногами, ваше высочество. А сейчас прости, мне надо идти.

Такое поведение изрядно озадачило Марка. Исполни ему подобное, скажем, Вика, он однозначно понял бы, что это некая женская военная хитрость. Под Асин профиль это совсем не подходило – в ней напрочь отсутствовала такая продуманность, да и на манипуляциях она пока поймана не была. Может, он обидел ее чем-то? Но чем? Надо бы потом разобраться, грех такую обижать, правда хорошая. Да и Софа расстроится. Шевельнулась было мысль послать все к чертям и провести день на море, благо вот оно, в пяти минутах пути, к тому же на работе не ждут, но на душе поскребывало, и Марк решил все же поехать в офис.

День выдался хлопотный, и он с нетерпением дожидался его окончания. Инстинктивно очень хотелось позвонить Асе, но хотелками Марк не руководствовался уже давно. Жить здравым рассудком, а не страстями было его выбором, сделанным еще тогда, в Риге, и ему это нравилось, да и в бизнесе было полезно. «Полезно», «целесообразно», «разумно», «практично» – подняв по периметру своего личного пространства частокол из подобных понятий, он успешно избегал душевных терзаний и прочего морального дискомфорта. Целесообразным же в этой ситуации казалось вернуться пораньше домой, плеснуть в бокал вина, а то и коньячку, подрезать немножко сыров, водрузить это все на журнальный столик, плюхнуться в кресло, вытянуть ноги, прикрыть глаза, расслабиться и подумать. Прошедшая ночь изрядно озадачила Марка, зацепила его и потребовала некоторых признаний самому себе. Признания же не складывались, как не складывался пазл прошлого вечера.

Внешне Ася была совсем не его типом, неяркая, даже довольно блеклая, всегда без косметики, с короткими волосами, с обычной, хотя и довольно женственной фигурой, полноватыми икрами – породистости Вики или изящества Эси там и близко не было. При этом сама она и весь ее облик были очень аккуратны, ногти не длинные, всегда ухоженные, приятная гладкая кожа лица, симпатичная стрижечка, но такое все земное, чуть ли не приземленное. По здравом размышлении шанса оказаться в одной кровати с Марком у нее не было, но, к счастью, со здравыми размышлениями тем вечером что-то пошло не так. Что это к счастью, Марк уже знал точно, было бы очень жаль не испытать того, что выпало ему прошлой ночью.

Отхлебнув коньяку, мужчина уставился на изгиб бокала, дарящий богатый букет вкуса дорогого напитка, и вспомнил изгиб тела, так удивившего и одарившего его накануне. «Она идеальный инструмент! – подумал он. – Для скрипки крупновата, на контрабас не похожа изгибом бедер, ее изгиб плавнее и мягче, как у гитары, только струн намного больше!» Эти струны были вчера в его руках и власти, идеально подстраивались под него, изгибались в такт его ритму, шли за его руками, куда бы он ни вел, всей декой следуя за подушечками его пальцев. То тающая и покоряющаяся, то вдруг взвиваемая страстью, она давала ему ощутить себя не просто хорошим музыкантом, нет, с ней он был виртуозом.

Она дарила себя щедро, и не было ничего, что ей хотелось оставить при себе, про запас, в чем отказать. Не то чтоб на своем мужском пути Марк не встречал раскрепощенных, либеральных и безотказных, это было другое. Те – давали и давали многим, Ася любила и была только для него, это чувствовалось. Она любила, жалела и безумно хотела именно его, причем хотела так сильно, голодно и заразительно, что в какой-то момент он потерял счет часам, ощущениям и звукам. Все слилось в восхитительную симфонию, где она была первой скрипкой, испанской гитарой, виолончелью, контрабасом, альтом и любым другим струнным инструментом, а он – маэстро, крутым дирижером, извлекающим восхитительные звуки, о способностях к которым он и сам прежде не ведал.

Все это будоражило и завораживало даже в воспоминаниях, но что с этим делать, Марк пока не знал. «Буду наблюдать!» – подумал он и поплелся на террасу. На ее деревянном настиле он любил иногда сиживать вечерами, любуясь на хайфский залив. Захватив из гостиной плед, Марк решил сегодня заночевать прямо здесь, на шезлонге – в спальню подниматься не хотелось, да и рав говорил, что в Суккот как раз принято спать в шалаше. «Чем не шалаш? Вон – даже звезды видно!» – рассуждал он, разглядывая небо в просвет между рейками перголы. Эту ночь ему предстояло провести одному, но сам себе виноват, наблюдатель хренов.

Как ни странно, наблюдения последующих месяцев показали, что Ася не кокетничала, заявляя о намерении ничего не менять. Это было удивительно, на ее месте многие воспользовались внезапно возникшим плечом, машиной, кошельком и прочими бонусами, прилагающимся к мужчине. Она соглашалась только на один. Точнее – на всю симфонию, которую они нередко исполняли у него дома. За это время она подружилась с Бараком, помощницей Марка по дому и приручила сам дом, в котором стало намного комфортнее и уютней. Он только через месяц догадался спросить, как зовут ее дочку. Не от безразличия, просто в их разговорах она гораздо чаще занимала его как рассказчика, ей было важно о нем все, и рассказывать ей это все было очень интересно, ведь она уже много знала о нем от Софы и мамы. Сравнение показаний было милым, иногда смешным, еще реже – конфузило, но всегда было теплым и добрым. Она вообще вся была теплой и доброй. И очень страстной – с течением времени эта страсть не испарялась, а лишь становилась взаимней, осознанней, необходимей.

Однако на сближение жизнями Ася не шла. Спустя почти год с их первой ночи, так и не понимая, с чем связано это нежелание, Марк сделал ей предложение. Ну как предложение – переехать к нему предложил и заодно оставить работу. Оба предложения Ася отвергла, одно по причине того, что дочку перевели служить поближе, и она хочет, чтобы ту встречал теплый дом, а не пустая квартира, чтоб постирано ей было, приготовлено. А об уходе с работы и речи быть не может – достаточно того, что она не может быть врачом, не хватает еще бросить медицину ради великой чести быть содержанкой. Причем выдавала ему все это Ася без обиняков и довольно резко, никогда раньше Марк не слышал ее такой и даже не предполагал наличие этой опции.

Сам он иногда бывал несколько резок с ней – если сильно устал на работе или пытался обсудить с ней политику – Асю сей предмет не интересовал совсем, а очень правый Марк не понимал такого безразличия к судьбам родины. Ну и из-за кашрута пара-тройка инцидентов случилось – Марк давно ел только кошерную еду, Ася была от этого далека и по незнанию запорола ему некоторое количество посуды. Впрочем, с этим предметом она довольно быстро разобралась, а о патриотическом долге он замолчал, как только узнал, сколько смен в месяц Ася на добровольных началах пашет на скорой и что у них там за служба. Впрочем, и это не мешало ему иной раз побурчать на тему ее занятости, когда смена на скорой выпадала ночная. Она никогда не огрызалась и не осаживала его, мягко улыбалась и предлагала что-нибудь вкусное или приятное иначе.

Удивившись ее внезапной жесткости, Марк потребовал объяснений. Именно так – потребовал. Ася же неожиданно для него взбрыкнула еще резче и, возмутившись такой постановкой вопроса, просто ушла, хлопнув дверью. Во дворе еще долго лаял Барак, как бы призывая ее одуматься и вернуться, но Ася шла по вечернему Неве Шеанану и остужала пылающие негодованием щеки солеными каплями слез неразделенной любви.

«Ничего, остынет – позвонит, – подумал он тогда. – Ладно, не позвонит еще пару дней – сам наберу! – размышлял он несколько дней спустя. – Почему же она не отвечает и не перезванивает?!» – волновался он через неделю. За это время он был у сестры неожиданные для той три раза, все надеялся застать Асю у нее, но не срасталось.

Избавление пришло откуда не ждали, буквально дней через десять.

Эся-Эстер, дубль два

– Прости, брат, меня пытали, и я не выдержал! – шутливо вещал в телефонную трубку Алик.

– Ну колись уже, где у нас случилось?! Тебя выкрали инопланетяне, и ты разболтал им секрет наших ювелирных гешефтов? Или Березовский предлагает миллиард за наши электротовары?

– Да какой там Березовский и какие гешефты, кризис из России такой неслабый дует, как бы не смело. Тут другое. По твою душу у меня допытывались.

– А! По мою можно! Пока я здесь, они там могут меня хоть избить.

– Не надейся, то ли душа у тебя такая ценная, то ли другой какой орган, а только собирается до тебя экспедиция аж в Израиль.

– «Эспедисия, однако, батса бум!» – заржал Марк, вспомнив анекдот их юности, но Алик его веселья не разделил и только озадаченно пробурчал:

– А вот это пожалуй! Уж в мозг так точно! Эстер в Израиль едет. Телефон твой спросила.

– С чего это? А ты ей что?

– А чего я? Сказал, что наизусть не помню, поискать надо, то-се, но ей же когда чего надо – танк. Сказала, малого везет Израиль показать, и дело у нее к тебе важное, отлагательства не терпящее, и так слишком надолго она его отложила. Так сказала.

– Интрига!

– Ну, это она всегда умела. Ты это, брат, будь осторожнее. Не знаю, что она там задумала, кстати, летит только вдвоем с сыном. Как же не хочется, чтоб она опять тебя припутала.

– Обломается, я ж уже опытный пользователь! Не парься, что номер мой дал, я разрулю. Забеременела она в восемьдесят пятом, в восемьдесят шестом малой родился, не помню, как зовут. Мы с ней тогда уже не общались, но имя мне кто-то сказал, Рига ж – она как большая деревня. Не суть, как бы его ни звали – кинд еврейский, большой уже, хочет Израиль посмотреть – его право, чем смогу – помогу.

– Да никто там его желаний не спрашивает, как ты не понимаешь? Она там всем рулит и прет как лось, напролом. Тревожно мне за тебя. Подъехать? Так сказать, для моральной поддержки штанов? – участливо предложил Алик.

– Умаешься подъезжать, прямых рейсов сейчас нету, да и есть кому мне штаны поддержать, – сказал Марк и в очередной раз подумал, как не хватает ему Аси, вспомнил, как зол на такое пренебрежение с ее стороны, и не без злорадства сказал вслух: – Ну вот и посмотрим, чей козырь старше!

Не успел он распрощаться с другом и положить трубку домашнего телефона, как зазвонил мобильный. На экране высветился многоциферный заграничный номер. Поднеся телефон ко рту как микрофон, под непрекращающуся трель звонка мужчина проорал меркьюревское: «Show must go on!», откашлялся и принял звонок.

Следующие минут пятнадцать трубка ворковала и вибрировала, начав с будничного «Хай, Марк!», как будто расстались они только вчера. Нет, не расстались даже, просто он проводил ее до трамвая… Хотя какой там трамвай, судя по преувеличенно англокартавому «Р» его имени, провожать надлежало до пентхауса на каком-нибудь Манхэттене.

Мужчина принял игру и ничем не выдавал своего смятения, ну вроде так и надо. Задавал дежурные вежливые вопросы, типа как добрались-где остановились-как им нравится Израиль, впрочем, вопросы были довольно быстро пресечены предложением встретиться за дружеским обедом. Именно так, «за дружеским».

– Эстер, а мы дружим? – не удержался он.

– Оу, Марк, не будь нудным, take it easy, это всего лишь короткое приключение, которое…

– А, то есть все-таки не дружеский обед, а приключение? – парировал Марк.

– Oh, my God! Ты опять хочешь быть равнодушным, как тогда, в парке? О нет, я этого не перенесу! Имей сострадание – я перелетела через океан не для того, чтобы столкнуться с холодностью. Израильские люди – бренд тепла, так где же фирменное израильское гостеприимство?!

– А я думал, ты прилетела не загорать, а показать сыну Израиль, – снова не удержался Марк, но тут же добавил примирительно: – Окей, я понял, что должен перед гостьей из Америки отвечать за все израильское гостеприимство и в твоем лице отблагодарить сверхдержаву за оказываемую нам военную помощь и многомиллиардные кредиты на абсорбцию алии!

– О да, мы поддерживаем алию! – вновь заворковала Эстер. – Я всегда посещаю благотворительные ужины в пользу Израиля!

– Как это мило, то есть вы за Израиль едите? Могу себе представить – на тарелке из дорогого фарфора под серебряным куполом вышколенный гарсон выносит вам блюдо. Подходит, торжественно водружает на стол и замысловатым жестом поднимает купол, а там – вуаля, манная каша, с комочками и склизкой пенкой. Гарсон жестом фокусника извлекает из манжета серебряные приборы, становится на колено и начинает по ложке запихивать в гостей кашу. «За маму!» «За папу!» «За Израиль!» А вы, гости, мужественно это едите, глотая слезы. Я поражен вашим самопожертвованием, мадам! – заржал Марк. Впрочем, Эся не осталась в долгу и ответила:

– Примерно так, но это не точно, а точнее процесс питания капиталистов месье сионист сможет наблюдать завтра в 19:00 в ресторане дорогого тель-авивского отеля…

Разговор Марку понравился не очень, да и какой это разговор – пикировка. Кроме того, ему показалось, что Эстер разговаривала с ним как-то чуть ли не снисходительно. Вроде бы выступает в роли просителя – дело у нее к нему, поговорить надо и все такое, но манера разговора такая развязная, нагловатая, самоуверенная через край. Это не очень было похоже на манеру общения Эси – нежную, порой даже смущенную.

«Однако за время пути щеночек успел подрасти», – вдруг вспомнил Марк и предстоящую встречу ждал с нетерпением. Изменения, произошедшие в когда-то самой любимой, желанной и почти «той самой еврейской девочке», интриговали, и он был уверен, что скучной их встреча точно не будет.

Уже вечером, дома, он вдруг подумал, что несколько месяцев, с момента их первой с Асей ночи, не носит с собой презервативы. Ася предохранялась как-то иначе, он даже не вникал как, она просто сказала тогда: «Ни о чем не волнуйся, я защищена!», он и не волновался, а на других женщин с той ночи больше не смотрел. Не то чтоб решил себе что-то, зарок дал и прочее дикое, нет, оно само так получилось – без надобности стало. На всякий завтрашний случай положил в карман пару штук – мало ли что, все ж за гостеприимство всего Израиля отдуваться предстоит! В том, что предстоит, он даже не сомневался, было в тоне Эси что-то такое многообещающее.

Разумеется, он сразу узнал ее, хотя изменилась она за прошедшие несколько десятков лет капитально: взгляд, походка, поднятый подбородок. Американская мечта – шикарная, пафосная и довольно искусственная: подтянутое лицо; гладкий обездвиженный инъекциями лоб; красивые, но скупые на мимику глаза; идеальные крупные локоны, тонированные под натюрель, противоестественно ослепительные челюсти, постоянно обнажаемые, дабы предъявить активы окружающим. «Я успешна!» – кричали фарфоровые зубы. «Да, мы в порядке», – солидным блеском добавлял карат среднего пальца. «Мне за пятьдесят, а кто даст?» – игриво вопрошало откровенное декольте. «Фсссе!» – шуршали резинки чулок, когда Эстер, недвусмысленно глядя Марку в глаза, закладывала ногу на ногу.

«Разодетая – скорее раздетая, чем одетая!» – некстати вспомнил Марк рассказ пожилого ювелира. Ее платье на бретельках с глубоким разрезом и впрямь напоминало комбинацию, хотя сейчас такое действительно было в моде.

Разговор не очень-то клеился, да и к чему клеить то, что само липнет. «Интересно, что ей от меня надо и как ее теперь называть? Эсю мадам явно переросла, а Эстер… красивое имя, только не родное – я никогда не любил Эстер, я любил Эсю, но ее больше нет. И была ли? Ладно, авось хоть в постели не придется много разговаривать!» – подумал Марк, увлекаемый дамой в номер того самого отеля, где с шиком, но наспех они только что поужинали. Номер заранее побеспокоилась снять Эстер.

За прошедшие годы она немало изменилась и в постели. Природную страсть заменила отменная техника, а почти детская раскрепощенность, так милая тогда Марку, теперь стала продуманной развратностью, которая дарила немалое физическое удовольствие, зажигала, распаляла, но не грела. Как любовница Эстер явно знала себе цену и наверняка даже пользовалась спросом. Однако в силу возраста ли, или вдруг невесть откуда взявшейся самокритичности, Эстер странным образом стеснялась своего тела.

Ее фигура выглядела отменно. «Оу, у меня чудесный фитнес-тренер, Дейв, ему двадцать девять, а массажист Майкл просто бог!» При этом хозяйка отменной фигуры явно не собиралась позволить телу наслаждаться и жить в его неидеальное удовольствие – она постоянно отслеживала, не образовалась ли складка на животе, если сесть так, не будет ли грудь выглядеть отвисшей, если лечь этак, и нет же, только не она сверху – под этим углом лицо кажется таким старым. Что интересно, ее это не отвлекало и выполнялось почти на автомате, Марка же постоянно сбивало. Отдельно бесили чулки.

Да, тогда в Риге восьмидесятых чулки заводили его безумно, впрочем, его тогда заводило многое. Эстер это запомнила и многозначительно шуршать резинкой о резинку начала еще в ресторане, а позже закинула ногу на ногу так, что ажурное плетение верхней части чулка открылось полностью и уже было готово показать соседей сверху – крошечные кружевные трусики в тон. В ресторане это выглядело увлекательной, хоть и чересчур откровенной игрой, в кровати же чулки явно мешали, но дама была уверена в их неотразимости, а посему снимать их отказалась категорически. Она выдавала себя Марку с шиком, но без особой страсти.

Не то от нервов, не то от дискомфорта, а может, просто от виски, которого было немало, верный боевой соратник Марка ушел в несознанку, скукожился и перестал сотрудничать. Владелец саботажника расстроился не сильно – оно, конечно, перед Америкой неудобно, но продолжения банкета абсолютно не хотелось. Приторно наворковывая всякие непристойности, Эстер приступила к реанимационным мероприятиям, а мужчина закрыл глаза и мысленно был далеко от происходящего – этой почти чужой женщине он изменял с Эсей, любовью его молодости. Накопленное желание к той взяло свое, и с этой, чужой, он вновь стал безудержным, как тогда, с любимой. Впрочем, эмоциональный заряд довольно быстро иссяк, и Марк продолжил, что называется, на автопилоте.

Закончив очередной тур этого безумного танца, Марк встал с постели и подошел к окну. Душная влажная ночь приморского города волнами билась о набережную так же бесстрастно и бессмысленно, как пару минут назад в Эстер бился Марк.

– У тебя есть сигареты? – спросил он.

– О, к сожалению, да!

– Почему к сожалению, и дай мне, пожалуйста, одну, я давно бросил, а вот сейчас покурил бы.

– К сожалению потому, что у нас это давно не cool, удел низкого социального класса – эмигрантов и ну… ты меня понимаешь. В моде здоровый образ жизни, и тренер мой – он просто бог, а, я уже говорила, так вот – мало кто знает, что я курю. Видишь – у нас уже есть общая тайна, – пропела Эстер, извлекая из сумки пачку длинных сигарет.

Марк затянулся, но никакого удовольствия не почувствовал.

«Сигареты такие же фальшивые, как она, – подумал он. – Дорогие, тонкие, как зубочистки, пафосные и совершенно безвкусные». Его размышления прервал не ко времени деловой монолог Эстер:

– Завтра, о, уже сегодня, у нас полно дел – я познакомлю тебя с сыном, проверю, все ли готово к предстоящему туру по стране, позвоню своему агенту…

– Дарлинг, а агент-то тебе зачем, ты вроде не звезда Голливуда?

– Зря ехидничаешь, детка, между прочим, мой будущий бывший муж имел неплохие связи в богемной тусовке и мог мне устроить кастинг в Голливуде, да. Я не там только по собственному нежеланию, ну вот так не повезло Голливуду. А агент – это менеджер, помогающий мне с билетами, путевками, резервациями и прочими подобными хлопотами – словом, турагент. Надо заказать тебе билет, причем желательно нашим же рейсом и insurance [41], обязательно insurance – это в Америке самое главное.

– Эммм, ты, конечно, хорошо без меня меня женила, Эстер, но вообще-то так дела не делаются, у меня тут бизнес на секундочку, и Софа, сестра, последнее время болеет.

– Не знала, что у тебя есть сестра.

– Ничего, ты вообще немного обо мне знала, имя-фамилия, место работы, где пироженки тебе покупаю и что полезное могу достать. Три с половиной года мы говорили в основном о тебе. О твоих зловредных коллежках Поле и Регине, о муже, свекре, свекрови, родителях, о ваших отпусках и прочих бытовых радостях.

– Оу, давай не будем вспоминать плохое? Это было так давно, я была совершенно незрелой.

– Действительно, нечего в этом копаться. Послушай, мне сейчас надо уехать, давай все остальное обсудим позже? – предложил Марк, спешно подбирая свое белье и одежду, разметанные по немаленькому полю боя гостиничного номера.

– Сейчас?! – изумилась Эстер.

– Да, извини, не рассчитывал, что наш ужин так затянется, надо ехать.

– Ну во-о-от, а во сколько ты вернешься?

– Даже не знаю, что тебе сказать, пока доеду до дому, пару часов посплю и на работу, потом к сестре, вечером после всех дел наверняка буду мертвый, так что…

– …извини, дорогая, прошла любовь, завяли помидоры, – шутливо продолжила вместо него Эстер.

– Ну, если тебе так больше нравится!

– Мне так совсем не нравится, и я знаю еще одного человека, которого это расстроит. Мы с нашим сыном послезавтра, точнее, уже завтра уезжаем в Эйлат, и я надеялась, что сегодня ты покажешь ему Тель-Авив, а завтра мы вместе поедем в Иерусалим.

– Ага, опять без меня меня женили. А рассказать мне о своих грандиозных планах ты не могла? Я с удовольствием показал бы парню город, но свободный день надо планировать заранее, я же тебе объяснил, что и так неслабо загружен, а сейчас, когда болеет сестра…

– Но чем ты ей можешь помочь, ты же не врач?!

Очевидно, взгляд, который Марк бросил на Эстер после этих слов, был настолько недобрым, что та сочла за благо быстренько расплакаться. Она сидела на развороченной кровати, лила слезы и метала в него обвинения. «Дежавю!» – подумал Марк. «Не-а, не дежавю, и вправду было, – ехидно отозвалась память. – Рига, ваша первая встреча в постели, тогда ты был виноват в том, что испортил хорошую девочку».

Между тем девочка провела указательными пальчиками под нижними веками, убедилась, что тушь ее не подвела и можно бы продолжать плакать, но зритель уже почти одет и вот-вот улизнет, поэтому план простой – оглушить и утащить под одеялко, там разберемся.

– Тем не менее я надеюсь, что ты все же окажешь честь своему сыну, Даниэлю, и послезавтра покажешь ему Иерусалим, – почти официально произнесла она.

Сработало, Марк присел на кресло.

– Моему сыну? А где его отец?

– Его отец – шлимазл, который никогда ничего не мог сам, даже сына себе сделать! Я давно мечтала ему об этом сказать, а тут и случай подвернулся. Его партнер по гольфу сейчас со скандалом разводится с женой – ему соседи настучали, что когда к жене приходит садовник, с их территории раздаются странные звуки, не похожие на урчание газонокосилки, зато похожие на те, что раздаются, когда к той приходит тренер. Муж недолго думая нашпиговал дом и сад камерами, а дней через десять уже мог подавать на развод без компенсации. Так вот, вместо того, чтоб, теряя свои брендовые тапки с помпончиками из лебяжьего пуха, нестись к адвокату, его дура не нашла ничего лучше, чем начать оправдываться, и одним из доводов было «сейчас многие так делают, а тренер у нас с Эстер общий».

Но я-то оправдываться не стала, наоборот, сказала ему все, что за столько лет накопилось. В том числе и это, про сына.

– Зачем?

– Больно хотела сделать, чтоб понял, как мне было с ним плохо…

– А тебе было плохо?

– Ну как-то же я оказалась тогда с тобой в постели! Я ж не гулящая какая-то была, ты у меня, между прочим, всего третьим мужчиной был!

– Хм, а тогда говорила, что вторым. Ты извини, мне сейчас действительно надо ехать, но я обязательно тебе позвоню. – Торопливо чмокнув даму в обиженно отвернутую щечку, Марк вышел в коридор с таким облегчением, будто не номер гостиничный покинул, а ристалище.

Приморское шоссе обдавало свежестью, и казалось, что доносит брызги ночного прибоя, что позволяло выключить кондиционер, открыть окна и гнать свою белую лошадку, наслаждаясь темпом, воздухом и безлюдностью ночного шоссе.

«Чулки эти похабные – интересно, это у нее от глупости, комплексов или манипуляция такая, типа кости, кинутой голодной собаке? – думал Марк по дороге в Хайфу.

И сына своего зачем-то приплела. Мыльная опера – „Санта-Барбара“, сага „Династия“ и „Беверли-Хиллс“ в одном флаконе! Щи с „Шанелью“ и сироп с соплями. Я-то ей зачем?! Вроде и не деньги ей нужны, она, кажется, меня вообще чуть ли не за нищеброда приняла. Штат любовников у нее явно тоже и без меня имеется. В мужья, что ли, вывезти хотела? Бывшему отомстить или, наоборот, спровоцировать его на примирение. Импорт я ей, мать ее!»

Марк был в бешенстве, которое отлично маскировало недоумение и обиду. Обидно было за потерянное время и душевные силы, за собственную ставшую столь явной неразборчивость, за родителей, так и не дождавшихся от него внуков. Потери свербили, но куда больше болела недополученная прибыль – не встреченная им Хорошая Еврейская Девочка, не случившаяся жена, нерожденные дети. «Ее Данику восемнадцать, и до этого мы с ней крутили несколько лет. Это же сколько потерянных лет моей жизни! А если парень и правда от меня – получается, она и сына у меня украла. Нет, об этом просто не сметь думать: кто его вырастил – тот ему и отец, с меня и так хватит позора. Боже, какой же я идиот!»

Отдельно злился Марк на друга, тот тоже молодец – такую свинью ему подложил. «Пытали его», как же, не мог отвертеться или спросить его, Марка, согласен ли он, чтоб Эстер получила номер его мобильного. Впрочем, самокритичности ради, Марк не сомневался, что на тот момент номер дать непременно бы согласился, хотя бы из любопытства. Что ж, наверное, надо было испить эту чашу до дна, чтобы закрыть эту тему раз и на всегда. А Алик, ну что Алик, это все равно что Асю винить из-за нашей размолвки, ведь не будь мы в ссоре, точно ни за какими приключениями я бы не поехал.

«Надо наконец с ней поговорить по-человечески, с Асенькой, тяжело без нее, как будто чего-то важного не хватает. Вопрос, рассказывать ли ей про это недоразумение с Эстер. С одной стороны, ни одной женщине это приятно не будет, и если сам не расскажу – она никогда не узнает».

Наверное, утаить было бы правильно, все равно никаких последствий история с Эстер иметь не будет, это Марк знал уже совершенно точно, тем более нет причин нарушать покой любимой женщины. С другой – и это он понимал столь же отчетливо – начинать настоящие отношения со лжи очень не хотелось. И с кем? С Асей, совершенно открытой перед ним и принимающей его всегда и всяким.

Не может быть, чтобы она не поняла его и сейчас, а если и не поймет – ну не судьба, значит, и здравствуй, привычное одиночество, «Сгорел сарай – гори и хата!». Назад в одиночество он совсем не хотел, но был так вымотан, что более оптимистичных моделей развития событий мозг в этот момент не предлагал.

«Мужа бы ей хорошего, любящего, надежного! – с нежностью подумал Марк, подъезжая к дому. – Надежный-то я точно, а вот могу ли кого-то любить, если настолько не люблю себя, что сегодня… А что, собственно, было сегодня? Последняя нота прошлой любви. Точка. Логичное завершение и свобода. Да, я могу любить, могу и хочу, а если и не умею – то научусь, ради нее я хотел бы научиться любить правильно, так, чтоб ей было хорошо. Если тебе хорошо – то и мне хорошо», – под эти размышления в урну у дома полетели так и не распакованные предметы индивидуальной защиты. Не пригодились – предусмотрительная бывшая любовь позаботилась и об этом.

Марк же позаботился о том, чтоб, едва войдя в дом, пристально оглядеть себя в зеркало, удовлетворенно отметить, что на видных местах не осталось страстных следов чуда американской стоматологии, снял с плеча волос Эстер и под краном умылся с мылом – руки, лицо, шея, еще раз лицо, чтоб ни запаха, ни воспоминания.

Едва закончив самые неотложные дела, Марк таки не сдержался и позвонил Алику – оторвался на нем от души. Тот не совсем понимал, в чем уж таком страшном виноват, ну подумаешь, телефон без разрешения сдал, так не чужому же человеку. Вместе с тем никогда за многие годы их знакомства Алик не слышал друга таким злым и разочарованным, а потому довольно быстро собрал в кучу мысли, извинения и обещания прилететь первым же рейсом, благо накануне между Ригой и Тель-Авивом наладилось прямое и вполне регулярное авиасообщение. Марк лишь раздраженно рявкнул на это предложение.

Ася

Решив все взвесить, Марк взял время на подумать и набрал знакомый номер лишь пару недель спустя. Ася ответила сразу, как будто только его звонка и ждала. На удивление, она была приветлива и вроде даже не собиралась возвращаться к их ссоре, что как бы снимало с Марка очень нелюбимую им миссию – извиняться. При этом извиниться ему все же хотелось, хотя он еще не решил, будет ли рассказывать о «недоразумении» – так он теперь называл их последнюю встречу с Эстер.

На настойчивые звонки последней он не отвечал, страница эта была для него перевернута окончательно, но свою вину перед Асей он знал. Даже не то что вину, они же в это время как бы расстались. Хотя кому врать-то, расставаться с Асей Марк не хотел ни в каком случае, психанул просто или что-то вроде этого. Ладно, чего уж, в процессе разговора явно найдутся правильные слова и все будет даже не как прежде, а намного лучше, теперь уже по-настоящему.

– Знаешь, после нашего последнего разговора я чувствую себя не в своей тарелке. Я совершенно не собирался с тобой ссориться, но… – начал было Марк, но Ася сразу же перебила его:

– Вот так и не научился ты извиняться без «но», так лучше и не извиняйся вовсе – «но» убьет любое извинение, и я же окажусь виноватой. Тем более что я действительно тогда погорячилась, у меня тоже много наложилось, плюс после смены на скорой была. Короче, кто старое помянет – тому глаз вон, а я слишком люблю твои глаза, чтобы позволить себе такую расточительность.

– Тогда давай встретимся, кофе попьем, я очень по тебе соскучился, к тому же, наверное, должен тебе что-то рассказать.

– Я тебе тоже! Причем не наверное, а наверняка, – отозвалась Ася, и они договорились увидеться следующим же утром в одном из кафе на Центральном Кармеле.

Ночь прошла не очень, сказался напряженный день, крутясь с боку на бок, Марк досадовал на себя за то, что не позвал Асю домой уже сегодня – так жаль было терять хоть пару часов, да и предстоящий разговор… Он еще не очень понимал, как поведет его, решив действовать по обстановке.

Стремясь увидеть Асю как можно скорее, Марк приехал на встречу раньше, чего в обычной жизни с ним почти не случалось. Бегло глянув в меню, он подумал, что давно не сидел здесь, хотя именно в этом кафе несколько лет назад встретил Асю. Нет, скорее увидел – встретить ее ему тогда не хватило мозгов. Миловидная, но не обращающая на себя внимания женщина оставила его тогда абсолютно равнодушным – ловко управляется с мамиными ходунками, сесть той удобно помогла, плед принесла, заботится – чего еще желать от маминой помощницы. Скользнув по ней взглядом, он все же отметил тогда ее привлекательную внешность, огороженную стеной обороны отчаявшейся женщины: отсутствие макияжа, неброская практичная одежда, взгляды только по делу.

Еще подумал тогда: «Нелюбимая». Для упрощения амурной коммуникации Марк давно уже встречающихся ему женщин классифицировал. «Нелюбимая» – был одним из самых тяжелых случаев, с которым мужчина предпочитал не связываться. Мама родила, но не облизала, папа не любил, в школе считалась дурнушкой, потом мужчины обижали – так представлял себе этот тип Марк и знал сопутствующие риски: ревность на фоне низкой самооценки, неумение подать себя в обществе и прочее, ну никак ему не подходившее.

Впрочем, с Асей был тот редкий случай, когда мужчина ошибся, несмотря на весь свой немаленький опыт, это он понял в первый же их вечер. Позже, когда они начали разговаривать словами, а не руками, губами и прочим, делающим слова ненужными, он понял, в чем именно ошибся. Ася действительно была нелюбимой, просто, кроме дочки, ее некому было любить, так получилось. Она родилась в теплой любящей семье, где родители души не чаяли друг в друге и девочке, которой всегда говорили: «А знаешь, почему ты такая красивая/умная/ловкая?» Ответ дочка знала с младенчества. «Потому что я плод любви?» – уточняла она, и мама подхватывала ее на руки, заливаясь счастливым смехом, а папа сгребал в охапку их обеих и таскал на руках, то подкидывая, то обцеловывая. У девочки никогда не было фирменных шмоток и супермодных обнов – баловали ее родители иначе: совместными походами и поездками на юг, посиделками с коллегами-врачами, интересными книгами и хорошей, хотя и не всегда разрешенной по тем временам музыкой.

Ася не просто любила вспоминать свое детство – она в нем грелась и купалась, тот период представлялся ей одним сплошным счастьем, за минусом частых ожиданий родителей с ночных дежурств. В школе тоже все шло гладко – девочка была обязательна, исполнительна и нешкодлива, учеба давалась ей нетрудно, разве что иностранные языки с лету не хватались, но тут выручала усидчивость. Она не была зубрилой и заучкой, просто с детства наблюдая трудолюбие и самоотверженность родителей, понимая, как важна их работа и видя, каким уважением пользуются те у коллег и спасенных пациентов, она уже в начальной школе решила стать врачом, а потому просто училась с удовольствием.

Детство, счастье и любовь кончились солнечным летним днем, за две недели до четырнадцатого дня рождения Аси. Она привычно валялась на диване с книжкой – наконец с Ремарком, благо список обязательной к прочтению литературы, заданный на лето в школе был отчитан, книги препарированы в «Дневник читателя», подобно жукам, пойманным в баночку-морилку с целью изучения в микроскопе «Юность».

Тех «Трех товарищей» она так и не дочитала, не хотела больше брать в руки книгу, с которой застала ее не укладывающаяся в голове чудовищная новость. Обе ее бабушки ворвались тогда к ним в квартиру почти одновременно, благо у каждой был ключ. Не успев удивиться неожиданному приходу первой, баб Наташи, девочка уже принимала в прихожей сумку у второй, бабушки Дины, и, сообщив: «Родители еще с дачи не вернулись, я пока чайник поставлю», ускакала было на кухню, но тотчас вернулась, услышав вой. Две не очень-то ладившие между собой бабушки стояли обнявшись и рыдали в голос, перемежая рвущиеся из груди стоны причитаниями: «Как же мы теперь?» «А Асенька как?» Пьяный водитель встречного КамАЗа, пыльная проселочная дорога, шансов у пары, ехавшей в любимой семейной «копейке», не было. Нет, не мучились, да, сразу, оба, на месте. Подонка судить будут, а толку-то…

Свой день рождения Ася с той поры больше не отмечала – какой праздник на девятый-то день после похорон, когда половина зеркал в доме еще завешена. В тот ужасный день бабушки накрыли все зеркала и забрали девочку к себе – первые дни она была у Дины, маминой мамы, потом у Наташи, папиной, а потом бабушки доссорили ту ссору, что началась у них с похорон, только теперь линия фронта пролегла по зеркалам. Одна пришла и раскрыла их после семи дней траура, сказав, что больше закрывать не надо, другая же, заглянув к внучке, возмутилась, что на два дня раньше, выговорила за это и за то, что по прихоти сватов сына как собаку хоронили, а не как по христианскому обычаю положено. Бабушка Дина тоже высказала все, что на душе было, от неправильного кладбища, до поминок, где сват перепил.

Тогда Ася впервые узнала, что интернационализм, которым так гордились ее родители, в пример приводя свой счастливый брак, – не во всех случаях сильно крутое изобретение человечества. Позже, правда, оказалось, что ее бабушки с самого начала друг друга недолюбливали, к тому же обе были вовсе не настолько набожными, чтоб биться за похороны по традициям, да, видно, отвлекаясь на свару, легче могли горе пережить. Кто ж осудит. Главное – детей вместе похоронили, а все, что с той поры осталось у Аси от семьи, – это фотоальбомы, самая красивая карточка из которых украшала памятник на кладбище. Там вообще-то на фото они все втроем были, но для камня ее со снимка срезали, мол, живи пока. Она и жила. Пока.

Она не забросила учебу, напротив, ушла в нее с головой, как бы отрабатывая обещание, которое вслух родителям не давала, но для себя решила. Стать врачом. Так и не общаясь между собой, бабушки ее патронировали и помогали, как могли, взяв на себя как формальное опекунство, так и фактическое жизнеобеспечение. Каждая из бабушек заботилась о девочке от души, но ей было совестно их обременять, и, едва окончив школу, Ася уехала в Ленинград поступать в мединститут.

Поступила, как ни странно, с первого раза – это было непросто и с более сильной школой за плечами и связями, а уж как ей, иногородней и без блата, так повезло, она и сама себе не понимала. Там же, в Ленинграде, встретила она и свою первую любовь – хорошего мальчика из хорошей семьи. Прекрасно в нем было все – карие миндалевидные глаза, спокойная уверенность в себе отличника, без пяти минут выпускника и всеобщего любимчика; со вкусом и достоинством обставленная профессорская квартира родителей и собственная бабушкой подаренная двушка, в пяти минутах от института.

Ася понимала, что она простовата для него, это же подтверждали удивленные взгляды друзей ее принца и пересказанные им якобы в шутку разговоры о ней его родителей. Она любила его всей душой и немножечко телом – он стал ее первым мужчиной, но, несмотря на большую любовь, эта часть их взаимоотношений Асе важна была не особо. Она делала это скорее для него, сама же про себя удивлялась, с чего бы другие девчонки рассказывали об этом с таким восхищением и вожделением. Асина внутренняя женщина совершенно не собиралась пробуждаться, и ее хозяйка втайне подозревала себя во фригидности и к тому же изрядной закомплексованности, впрочем, во втором она ошибалась не сильно – старомодное воспитание отдаленного города напоминало о себе часто, заставляя и так закрытую девушку уходить в себя еще глубже. Принца тем временем родители весьма удачно познакомили с принцессой, и великолепная история Асиной любви скоропостижно закончилась в тот день, когда принц получил заветный диплом.

Девушка не чувствовала себя несчастной или неполноценной, просто приняла тот факт, что она одна. Как будто бы не стало у нее ноги или руки – ну нет и нет, такова данность, что уж тут убиваться. Кто-то в уныние впадет, в депрессию, сам себя жалеть будет и от других жалость требовать, кто-то смирится и постарается жить как прежде, делая вид, что все в порядке и все так без одной конечности живут. Третьи же, напротив, осознавая недостачу, жить станут сверх силы, жалеть себя другим не позволят и сами не будут, а вот уверенными в себя, самоуважающими и цельными сделаются наверняка.

Выбрать этот путь у Аси была более чем серьезная причина, и не важно, что на тот момент эта причина разве что умела смешно морщить нос и потешно кряхтеть, пытаясь перевернуться на бок. Самая красивая и любимая на свете девочка выбрала родиться у нее, а Ася была ей мамапапа и бабадеда в одном флаконе.

Отец-молодец узнал о том, что животик его прошлой избранницы недвусмысленно округлился, накануне собственной свадьбы. Долго готовил приличествующую случаю речь, мол, жениться не стану, но чем смогу – помогу, да так, недорепетировав, делегировал эту трудную миссию маме.

К счастью для Аси, принцева мама оказалась женщиной интеллигентной, цену своему отпрыску знающей, и к положению девушки она отнеслась с сочувствием. Не было в том сочувствии какого-либо родственного тепла и признания новорожденной нежно любимой внучкой, но практическая помощь была на всех уровнях – от облегчения студенческих повинностей, о чем позаботился муж-професссор, до решения бытовых вопросов – жилья, детского питания, подгузников и прочих распашонок, а также последующего распределения, впрочем, от греха подальше – в области.

Лет десять спустя она же, так и не ставшая свекровью, подкинула Асе идею о том, что, имея в анамнезе их общий пятый пункт, плюс собственный диплом врача, небольшой валютный узелок на старт и на память от неслучившейся семьи, плюс довольно молодые годы вполне можно было бы попытать счастья в Америке. Впрочем, эмигрировать туда настолько хлопотно и сложно, что и Израиль сгодится. СССР уже расползся по швам, с каждым днем обесценивая зарплаты бюджетников, и Ася, решив, что терять все равно нечего, отважилась.

Она не пожалела об этом ни разу, хотя жизнь в Израиле давалась ей нелегко. При этом Асе невероятно повезло – приехав без никаких сионистских и прочих идейных мотивов, она почти сразу полюбила эту страну. Даже самой себе не могла объяснить за что и почему – все чужое, жара, ни единого знакомого-родственника, связей и прочих прелестей коллективной миграции, при этом ребенок на руках и любимая профессия, подтвердить право на которую было для нее невозможно.

Может быть, сыграл роль радушный прием, оказанный им с Лиэлькой абсолютно чужими людьми и самой страной. Ася была столь непрактична, что накануне отъезда не обивала пороги Сохнута, выясняя, сколько новая родина выделит подъемных и где чего помимо этого можно урвать – она верила в себя, уже не раз поднимавшуюся там, где других безвозвратно прибивало к земле. Ну а кому ей было верить? Богу? Ну нет, если он есть, то как он мог позволить, чтоб сперва такое случилось с самыми лучшими на свете родителями, а потом с ее любовью и много с чем еще – мало ли может быть у сироты к нему претензий?

Вот так, ни на что не рассчитывая, она радовалась каждому шекелю пособий, каждому подарку незнакомых людей, которые давались ей просто так, за то, что она своя. С момента смерти родителей она отвыкла быть своей – приживаться в новых обстоятельствах кое-как удавалось, стать своей – нет, хотя она и старалась. Тут же все вокруг изначально было настолько чужое, что и пытаться не стала, а вот же, само, незаслуженно вроде.

Через несколько лет на новой работе коллега спросила Асю по-русски: «Ну как, ты в Израиле уже освоилась?», та ответила дружелюбно и положительно, а по дороге домой задумалась по-настоящему. Вроде и не соврала, по ощущению так и есть, при этом по фактам никак не сходится – диплом так и не подтвердила, и о работе врачом можно забыть навсегда, квартира арендная, о машине мечтать не приходится. «Где ж это я освоилась, почему так чувствую?» – думала она и вдруг по привычке, выработанной при изучении иврита, автоматически вычленила корень глагола и вышла на «свой». Тогда-то и осознала она то, что до этого чувствовала – стала своей. И страна эта ей стала своей. Так они и жили втроем – Ася, Лиэлька и Страна, больше женщине никто не был нужен.

Устраивать личную жизнь она даже не пыталась – не хотела разочарований, да и дочка-подросток дома, кого попало не приведешь и сама не загостишься. Со временем, когда жизнь более упорядочилась и обросла рутиной, а дочка выросла, Ася затосковала. Она так отчаянно хотела перемен и боялась остаться одна, что… блокировала любые попытки что-нибудь изменить. Больше одиночества она боялась неудачи и разочарования.

К тому же был на ее горизонте некий эталон – как многое эталонное, он был недостижим, но меньшее ее не интересовало. Может, и мистер эталон так зацепил ее именно своей недостижимостью, избавлявшей от опасности попытки и последующего разочарования. За последние годы она очень привязалась к его семье – сперва к маме, у которой работала, а потом к сестре, с которой сдружилась так, словно это была ее сестра. Когда она впервые увидела Марка он ей понравился не очень. Наслушавшись рассказов его мамы о том, какой тот умничка, заботливый сын, успешный и вообще самый замечательный, да насмотревшись детских фотографий большеглазого ребенка, а потом красивого юноши с библейским профилем и серьезного молодого мужчины, Ася ожидала увидеть какое-то чудо чудное. Вместо этого к маме заскочил лысеющий дяденька с животиком, повадками больше похожий на торгаша, чем на владельца логистической компании. Он что-то принес, помог перевести на русский какие-то письма, с чем обычно справлялась Ася, но для ее подопечной так важно было удержать подле себя сына на лишние десять минут, что та поручила это ему. На Асю он взглянул мельком и не очень любезно – раньше помощницы у его мамы менялись каждые несколько месяцев, характер у старушки был непростой.

В дальнейшем более теплой коммуникации между ними тоже не случалось: когда приходил сын, мама забывала обо всем, и Ася, чтобы не чувствовать себя пятой спицей в колесе, уходила на кухню или за покупками. Чем старее и больнее становилась пожилая женщина, тем чаще и подробнее навещал ее сын. Асю они по-прежнему не замечали, но она, находясь неподалеку, не раз становилась невольной свидетельницей их общения, и Марк открылся ей совсем другим – жесткий и конкретный в деловых разговорах по телефону, с мамой он был внимательным, неспешным, тихим и ласковым, как тот послушный мальчик, про которого Асе так часто рассказывали. Когда маме хотелось поговорить, о политике ли, об Израиле, да неважно о чем – Ася старалась не упустить ни слова. Да, она знала, что подслушивать некрасиво, и не позволила бы этого себе, если б речь шла о чем-то личном, но упустить речи на отвлеченные темы столь интересного собеседника ей было бы жаль. Пусть это и не ее собеседник. Сочетание ума, эрудиции, аналитического мышления и скорости этого самого мышления ее просто завораживало. Это же возбуждало в ней и женский интерес – с некоторых пор она больше всего стала ценить в мужчинах ум, надежность и ответственность. В Марке совпал весь набор важных ей качеств.

Вместе с этим Асе было абсолютно понятно, что предмет ее интереса просто не видит ее в упор. Поначалу она пыталась привлечь его внимание новой стрижкой или кофточкой, но в силу врожденной скромности делала это ненавязчиво и довольно незаметно. Он и не замечал. Со временем она приняла это, как и приняла свою любовь к нему. Перестала злиться на себя за нее, рассчитывать и чего-то ждать. Хотя нет, его визитов к маме она ждала постоянно. Позже, когда старушки не стало, она горевала, как по родной, и к тому же с ужасом поняла, что, наверное, больше и не увидит Марка.

Так и получилось, где-то полгода она только урывками слышала о нем от Софы, с которой к тому времени они стали неразлучными подругами. Правда, саму Софу захлестнули семейные неурядицы, позже кончившиеся разводом, так что о брате та рассказывала мельком, все больше жалуясь на собственные проблемы и советуясь с Асей.

Так совпало, что и Лиэль ровно в это время мобилизовалась, вот тогда-то Ася почувствовала совершенно звенящее одиночество. Приходишь с работы – и никого. И заботиться не о ком, и поговорить не с кем. Утешал только парк за окном. Тогда, в месяцы полного одиночества, парк стал единственным ее собеседником.

Полгода спустя стало полегче – дочка закончила курс молодого бойца и стала бывать дома чаще, Софа переехала от мужа в мамину квартиру, знакомую Асе каждым закутком, фотографией на стене и фигуркой в буфете. А потом и вовсе совершенно неожиданно случился Марк. Парк отмечал эти изменения вместе с ней, к нему же она пришла после первой их ночи, в Суккот. Ей так надо было с кем-то поделиться, но не с дочкой же, да и близкая подруга, сестра Марка, тоже не очень подходила.

Неожиданно для самой себя, вернувшись от Марка, Ася зашла в комнату дочки и с полки, еще хранившей всякие школьные нужности, инстинктивно взяла первую попавшуюся тетрадь, оказавшуюся пустой. Вернувшись к себе и посмотрев на парк, женщина открыла тетрадь и начала выгружать в нее душу – в утомленном любовью теле она уже не умещалась.

Опровергая стереотип о плохом почерке врачей, на тетрадные листы ложились аккуратные, почти каллиграфически совершенные буквы, слова и чувства. Совершенно иррационально о себе женщина писала во втором лице – вроде бы монолог, но обращенный к себе. Так, помимо парка, у Аси завелся еще один собеседник и свидетель – дневник.

«В тени бугенвиллей приятно и красиво, мысли уплывают в душный израильский полдень, а их место в душе занимает покой. Лень думать, лень говорить, да и незачем – все равно не случится. Не придет он за тобой, да и кто ты ему? Поигрались, и ладно, в конце концов ты сама этого хотела и хотела давно, чуть ли не навязалась. Что ж, ты еще на том пиру знала, что похмелье будет горьким – клин одиночества той ночью выбился, но место, где он торчал, осталось пустым, и ты охотно впустила в это пространство души диковинного гостя – покой. Покой прокрался в сердце тропою тоски, да так прижился, что и прогонять его больше не хочется, вроде даже хорошо с ним. Ну как хорошо? Не плохо, и то ладно. „А может, все-таки…“ – шевелится где-то глубоко. „Зачем? Слишком больно. Пустое!“ – отвечает за тебя покой, а ты и рада – так оно надежнее. Бугенвиллея роняет пурпурные цветы, муравьи суетливо утаскивают засохшую веточку. Воздух стоит, время тоже.

Субботний полдень неподвижен, утренняя суета с выходом в синагогу мужчин давно закончилась. Они уж вернуться успели и отдыхают до трапезы, дети тихо играют в домах, лишь в соседнем шалаше позвякивают приборы – у них сегодня гости, и хозяйка готовит что-то ароматное, восточное. Сколько лет в Израиле, а все никак не привыкнешь, как многое здесь отличается в зависимости от города и даты – запахи, пища, течение времени. И Марка здесь нет и никогда не будет. Что ему делать здесь, в этом скромном спальном районе, в котором всей красоты-то один парк? И что ему делать с такой серой тобой? У него вилла на Неве Шеанане, процветающий бизнес, уважение, самореализация, любовь женщин!..»

В последнем Ася не сомневалась, ну как не любить такое сокровище. И хотя Софа говорила, что у Марка никого нет, Ася была уверена, что тот просто не посвящает сестру в свои личные обстоятельства. Да, его дом говорил о том, что там он живет один, ну, наверное, так ему удобнее – связи без обязательств, без покушения на его дорогое время и дорогого ему его самого. Все понятно и предсказуемо, хотя… она так была бы рада познакомить Марка с ее парком. С дочкой нет – не те отношения, а парку он бы наверняка понравился.

В этот парк выходили окна их маленькой квартирки, и все недостатки скромного жилища меркли, упираясь в него. Парк был внушительных размеров, его английский газон и дорожки к парадным обрамляли высокие кустарники гибискуса, или, как их называли местные кумушки, – китайской розы. По прихотливому замыслу художника форму они имели весьма аккуратную, а по воле Творца цвели круглогодично.

По утрам, через свои перьеподобные листья, деревья процеживали первые солнечные лучи, днем создавали иллюзию прохлады. Но расцвет их красоты, безусловно, приходился на ночь. Газон становился сценой, и каждое дерево выступало соло, временами сливаясь в нестройный хор. Подсвеченные фонарями, они то застывали, в безмолвном своем ночном величии, то вдруг оживали. И тогда степенно начинали свой неспешный разговор деревья-мужчины; о чем-то шушукались, смущенно трепеща листочками, деревья-девочки; зрелые деревья-женщины грациозно меняли позы, подобно модницам у зеркала.

Были среди них довольно бедные кроной старики. Их шершавые стволы, покрытые морщинистой, много повидавшей на своем веку корой, обреченно стремились к земле, с каждым годом врастая в нее все глубже. Дыхание ветра давалось им тяжело, вызывая ворчливый скрип. Был среди них один, возможно, самый невзрачный на вид, совсем не кедр и не кипарис, но в его тени скромная спутница всегда была красавицей. И вот, несколько лет назад он ушел. Наверное, в Эдеме и вправду есть райский сад, ведь, именно там он и должен теперь расти. Он это заслужил. Она же смиренно доживает свой кряжистый век, открытая всем ветрам, страдая от зноя и нехватки спасительной тени.

Ася смотрела на них и ежилась – редко встретишь такую любовь, она сама такую всего раз в жизни видела – у своих родителей, хотя и там кто знает, чем бы кончилось, проживи они дольше. А тут вот же, вроде нашли друг друга, а в старости все равно одной быть. Ася боялась старости, хотя никогда в этом не признавалась даже самой себе, боялась стать обузой дочке, да и как врач понимала, как оно все будет. И так от этого было тошно, что однажды вечером она спустилась к той оливковой старушке и повязала ей на ствол свой любимый шарфик. Когда-то купила его, чтоб понравится ему, он тогда не заметил, а сейчас вот как пригодился шарфик.

Ася часто потом смотрела на сеньору оливу, когда невеселые мысли бесцеремонно навязывали ей свое присутствие, и улыбалась, представляя себя веселой и кокетливой старушкой, окруженной пожилыми элегантными поклонниками и чистенькими улыбчивыми внуками. С той поры у них со старой оливой появился негласный договор – когда шарфик на той истрепывался, или его срывали, Ася покупала ей новый. Узнай это кто – только пальцем у виска бы покрутил, да и не надо никому, это свое, личное. Ну и немного ее, оливы, которая росла недалеко от их подъезда.

Чуть поодаль, в центре паркового газона, набирали силы совсем еще юные саженцы. Они стояли на тоненьких и ломких, как у новорожденного жеребенка, ножках. Они были дебютантами на этом балу жизни, а тон на нем задавали взрослые, полные жизненных соков и зеленых ветвей красавицы и красавцы. В холодном свете луны они были достойно величественны, подсвеченные фонарем – художественны, в солнечном свете – необычайно живы и ярки. Тишина была слышна. По крайней мере, Ася ее точно слышала. А Марк, услышал бы он?

В этом Асю и дочка не очень понимала. Когда армия наконец соизволяла отпустить свое имущество на выходные, Ася подводила девочку к окну, предлагая вдохнуть аромат южной ночи, и восхищенно шептала:

– Посмотри! Послушай!

Дочка глядел на маму удивленно-встревоженно и отвечала что-то вроде:

– Совсем ты без меня одичала, мать. Ты с деревьями еще не разговариваешь?

Ася оборачивала все в шутку. Ну не признаваться же ей в самом деле, что да, разговаривает, и что деревья слушают ее с большим интересом, чем многие другие.

Дома обступали парк со всех сторон и ночью пялились на деревья невидящими глазницами темных окон. Лишь за некоторыми из них скрывались благодарные зрители, которые, как Ася, затаив дыхание, наблюдали за этой красотой. Наблюдали тихонечко, как за чем-то запретным, боясь потревожить, спугнуть. Их одних деревья посвящали в свои тайны, для них открывали свою красоту, незаметную на бегу. Даже нахальные ближневосточные летучие мыши не смели потревожить их покой. Мыши выбрали себе приют на краю парка, заселившись коммунами в ветвях тамошнего старожила, древнего эвкалипта. Впрочем, на добропорядочных арендаторов они не походили – оголтело врываясь в крону на бреющем полете, они устраивали громкие семейные сцены и благословляли запаркованные внизу машины съеденным за день. Их обитель выглядела как социально неблагополучный район на окраине респектабельного города.

Парк есть парк, но Ближний Восток есть Ближний Восток, а потому под покровом темноты из домов, воровато озираясь, выбирались собачники. Их братья, иногда отнюдь не меньшие, производили по отношению к деревьям абсолютно непристойные действия, впрочем, поспешно удалялись, гонимые страхом хозяев быть застигнутыми. Снова наступала тишина. Только сильно озадаченные поиском добычи кошки деловито мышковали в кустах. Охотились они скорее из спортивного интереса, а может, для сохранения природного инстинкта, ибо заботу об их пропитании с удовольствием брали на себя жители домов, щедро снабжая усато-хвостатое племя отборной едой. Ася сама не раз оставляла им мясные обрезки и куски лежалой пастромы.

Кошки их дома были одинаково лояльны ко всем кормящим жильцам. Днем они приветливо встречали тех у подъезда, ночью же превращались в сущих бестий с замашками воровок и мышеубийц. С отвесной стены дома за их суетливой возней наблюдал умудренный жизнью хамелеон. Он высокомерно закатывал свои выпученные глаза, двигался сонно, медлительно и лишь в атаке на зазевавшуюся мошку был молниеносен. Проглотив добычу и скрывая глумливое удовольствие от очередной победы, он тут же делал вид, что, в отличие от озабоченных кошек, пребывает здесь с миссией куда более духовной. Замирал и, словно оцепенев, погружался в свои дремотные думы. До следующей зазевавшейся мошки. Опять тишина.

Ася любила это время и грустила, когда первое сонное чириканье птиц, сменяющее серенады сверчков и цикад, рассеивало ночное волшебство. И тогда, обессиленная бессонницей, убаюканная этой сказкой, она тихонько кралась в постель, надеясь в объятиях Морфея провести пару рассветных часов. Ее деревья оставались на своем посту. С достоинством и приветливо они встречали новый день. «Часовым полагается смена», – не было их девизом, хотя для многих жителей домов они были воистину часовыми любви. У них вообще не было ни девизов, ни гимнов, они просто жили, в свободе своей, полагаясь лишь на Создателя.

Ася завидовала их свободе, хотя себе свободы не желала. Рада была бы пожелать себе любви – но так уже во всем разуверилась и устала, что хотела только покоя.

…«Суккот снова выдался жарким – в Израиле в это время часто тепло. Опять у каждого подъезда воцарился традиционный шалаш. Днем шалаши защищают от солнца и кормят, а ночью превращаются в Летучих Голландцев, паруся хлипкими стенами от порывов южного ветра. Когда ветер слишком уж разыгрывается, ты боишься, что пальмовые ветви, служащие шалашам крышей, улетят в дальние края. У тебя скоро гости – дочка подруг с военной базы на праздник позвала. Ты могла бы попросить Марка помочь тебе с Суккой. Ну, раз уж он теперь твой мужчина. Навряд ли он отказал бы, но ты так боишься, чтобы он не подумал, что тебе, как и всем, от него что-то нужно, что привычно справишься сама. И полагаться на кого-либо, кроме себя, тоже боишься – не привыкла. И правильно, так надежнее.

Твои деревья будут тихонько шептаться об этом и наблюдать, как ты в Сукке лезешь на стол и, закинув на место ветки, смешно толкаешь их щеткой, а упрямые ветки все никак не ложатся на свои места, и хлипкий раскладной шалаш того глядишь завалится на сторону. Дерево, что повыше, тогда заглянуло в твое окно и увидело, как на ночном столике лежит тетрадка твоей любви, которую ты никогда не допишешь и никогда никому не покажешь. Оно ничего тебе не сказало. И только бугенвиллея яркими лепестками заплакала о твоей бестолковой любви.

– Я буду долго тебя любить, – сказала ты Марку в вашу первую ночь, когда вы, ненадолго оторвавшись друг от друга, вышли на террасу его дома.

Он посмотрел на тебя рассеянно, явно не готовый к ответу, ответственности, обещаниям и предложениям. Ну и пусть. Пусть будет как будет…»

После бала

Ожидая их нынешней встречи, Марк так и не знал точно, с чего начать разговор. Наверное, все-таки с объяснений, только теперь без «но». Во всяком случае он постарается без «но», хотя будет непросто – так привык. Главное после этой извинительной прелюдии донести до Аси самое важное – она нужна ему вся и всегда. Не важно, как будет называться формат их отношений, он бы и рад жениться, но если ей это не подходит – пусть будет по ней, лишь бы вместе.

Говорить ли о произошедшем с Эстер – было до сих пор непонятно, и Марк решил сориентироваться в процессе разговора. Марк уже не был уверен, что Ася примет такое, а потому сомневался, говорить ли об этом. А что если этого преступления Ася ему не простит? Не от ревности не простит, а от любви – преступился же он в первую очередь перед собой, себя предал – этого может не простить. Они редко говорили о любви, в предыдущей серии их отношений Ася дистанцировалась от всего, что могло сделать их жизнь общей, но Марк чувствовал и знал, что она любит его больше, чем он сам себя. И чем саму себя она явно больше любит его. Она вообще явно любит любить.

Появление Аси сбило его со всех мыслей и смело предварительно законсервированные мысли. «Какая красивая! – подумал Марк. – И каким фантастическим идиотом надо было быть, чтобы не замечать этого. Почему было сразу, уже несколько лет назад, не сгрести ее в охапку, не утащить домой и ни на шаг не отходить. Может, даже родили бы кого вместе. Сколько времени потерял, да чего теперь, сейчас же тоже неплохо – девочку ее на ноги поставим и друг для друга будем жить. Тоже счастье!»

Поднялся ей навстречу, прикоснулся губами к щеке, убедившись, что родной запах за это время не изменился и не очужел, проводил за стол. Ася сияла, ей явно не терпелось рассказать ему какую-то новость. Неужели ее дочку, Лиэльку, взяли на офицерские курсы, или Софа наконец вылезла из своей раковины на свет божий?

Заказали кофе и яблочный штрудель – вкусы на сладкое у них тоже совпадали. Марк в очередной раз с удовольствием понаблюдал обычный кофейный ритуал Аси – пакетиком сахара постучать об стол, чтобы песок ссыпался вниз, надорвать упаковку сверху и тонкой струйкой высыпать сверху на пенку капучино, не размешивая. Непременно по кругу и сахар обязательно коричневый. И хорошо бы корицей сверху припорошить, но это если расторопный официант сам догадался подать, специально Ася не просила, ей было неловко обременять кого-либо заботой о себе.

– Ну рассказывай, – попросил Марк.

– Сперва ты.

– Я… – замялся мужчина. – Хорошо, давай тогда я сразу с конца начну, а потом вернусь в начало и надеюсь, это действительно станет началом очень важного. Короче, если с конца – то я очень перед тобой виноват и должен тебе рассказать…

– Не должен, – неожиданно резко перебила его Ася.

– Я думаю, так будет правильно.

– Знаешь, у меня было время подумать, и я поняла, что как ни старалась этого избежать, но с тобой совсем потеряла свое собственное «я».

– ?

– Ну вот ты все время начинаешь с «я», даже сейчас. Ничего плохого в этом нет, ты долго и тщательно выстаивал свое «я», и просто это не было, понимаю. Нам все детство вдалбливали, что «я» – последняя буква в алфавите, только не рассказали, что успеха добивается тот, у кого она первая. Ты понял это намного раньше меня, и результаты налицо. А меня у себя никогда не было – сначала я была у родителей, потом ни у кого, потом у учебы, после у дочки, у работы, у пациентов своих, вот у мамы твоей, потом у Софы. А когда Лиэльке исполнилось восемнадцать, я вдруг поняла, что мне теперь самой себя держаться надо. Пусть это эгоизм и все такое, но мне с этим стало хорошо, а самое удивительное, что окружающим это не помеха, просто когда ты есть у себя – ты и у них есть правильно. «Нет» научиться говорить – тоже полезный навык, и помогать не потому что должен – никому мы, одиночки, по большому счету ничего не должны. Это когда ты сам себе не нужен, тебе важно быть нужным другим, а когда себя принял – полезничать уже не надо, можно просто делиться. С тем, с кем хочешь и тем, чем считаешь правильным, просто так, от души, не ожидая благодарности. Учиться тому, что интересно, жить с тем, без кого не можешь, рожать, когда безумно этого хочешь, и вообще жить «потому что я так хочу», а не «потому что так получилось». Помнишь, ты хотел, чтоб я с работы ушла и в твоей золотой клетке сидела певчей птичкой? Обижался еще, что не выходит по-твоему. Так вот, несколько лет назад я бы с удовольствием согласилась и в очередной раз проиграла бы себя. И тебе бы вскоре наскучила, не качай головой, теперь я это точно знаю.

– Почему?

– Потому что я себе не была бы нужна, а когда себе не нужен, и у других надобность в тебе пропадает.

– Ну нет, тут ты перегнула – вон на меня посмотри, вроде же в порядке, и себе вполне нужен, а другим… Нет, ну наверное, и Софе, и племянникам, и тем, кому работу даю – немного, да нужен, а на поверку – один. И тебе вот, судя по всему, не сгодился.

– Точно нужен?

– Да нет, наверное, ну вот смотри – у нас тут автобусы на воздух взлетают чуть ли не каждую неделю, ладно, я в них не езжу, но, допустим, на улице где или на рынке взорвет меня какой арабский черт, и что? Ну закопают, поплачут маленько и забудут. Вот и вся нужность.

– Я не то спросила. Себе-то ты точно нужен?

– Ну… да. Наверное.

– Марк, скажи, вот то, в чем ты передо мной повиниться хотел. Ну, наверное, раз ты с этого начал, то оно в тебе действительно свербит, так?

– Да, очень, я вообще не собирался и не предполагал, что так получится… – Марк вдохнул поглубже и хотел уже на одном дыхании выпалить, как дело было, но Ася опять не дала ему заговорить.

– А тебе это было нужно? Вот лично тебе?

– Что именно?

– Ну, сделать то, от чего теперь тебе тяжело на сердце и за что стыдно?

– Нет, мне вообще это сто лет не было надо. Сначала думал, что старые счета закрываю, мол, порешаю, и в новую жизнь… Так сказать, на свободу с чистой совестью.

– Ага, только совесть теперь об меня пришел чистить, так?

Марк опустошенно молчал. Разговор зашел в тупик, и он в кои-то веки не знал, как из него вырулить. Между тем Ася совсем не собиралась ему в этом помогать, ее кофе остывал, но она к нему даже не притронулась, лишь крутила чашечку по блюдцу то по часовой стрелке, то против.

– Почему ты не хочешь меня понять?

– Я старалась, я все это время старалась. А потом случилось нечто, и я поняла, что сейчас мне важнее понимать себя, а тебе надо понять себя, тогда, глядишь, и друг друга поймем.

– А пока? Ну то есть я хотел сказать, тому, что ты с такой легкостью обозначила, всю жизнь можно учиться и не научиться, а жизнь же пока проходит. И мы проходим, а я не хочу пройти мимо. Мимо тебя, например, не хочу.

– Значит, не пройдешь. Я здесь, никуда не уезжаю и дверь не закрываю, приходи, когда поймешь, что тебе действительно надо. Впрочем, когда поймешь, может оказаться, что меня-то тебе и не надо, так тоже бывает.

– А пока?

– А пока, извини за банальность – пока. – Ася помахала ему рукой детским жестом бай-бай, спешно достала из сумочки пятьдесят шекелей и, оставив их на своем блюдце, встала из-за стола, не сказав ему больше ни слова.

Когда она поднималась, Марк увидел, что ее глаза полны слез. «Какой же я опять мудак», – подумал он. Она принесла в глазах хорошую новость, явно очень радовавшую ее, а я взял и обменял ее на слезы.

– Ася! – почти крикнул он. – Ты же тоже хотела что-то рассказать? Пожалуйста, давай посидим еще, ты расскажешь, а я…

– А ты пока придумаешь, как меня уболтать, а уж по этой части ты известный специалист, кляйне хухем. Нет, не надо, пусть все будет как есть, по-честному. И рассказывать ничего не надо, ни тебе, ни мне, – сказала она, тряхнув челкой и как бы стряхивая недосказанную новость, но Марк заметил, как та вернулась в ее глаза. – Спасибо тебе за все, Марк, и разберись уже наконец в себе, тебе это пойдет. И Софу порадует, и меня, – добавила Ася и, не обременяя себя выходом по тропинке вокруг всех столиков, легко перепрыгнула через невысокие кустики лаванды, отделявшие кафе от тротуара. Мужчина жадно наблюдал, как мелькнули ее лодыжки, не столь тонкие и породистые, как у Эстер, но такие родные.

«Опять Новый год в одиночку встречать», – с тоской подумал он. Можно, наверное, с Софой, да пусть она с Асей своей воркует. Своей… м-да… А там и Судный день скоро.

Американская родня

Вечером того же дня позвонил Алик – недавний скомканный разговор оставил более чем неприятный осадок и чувство вины, другу не терпелось услышать подробнее, как прошла встреча Марка и Эстер и что же там произошло, привычно обсудить дела в их общем бизнесе и просто поговорить за жизнь. Так уж получилось, что несмотря на расстояния Марик остался его единственным задушевным другом, как и Алик у него. В момент его вечернего звонка Марк был мертвецки пьян. Такое он позволял себе редко, чуть чаще, чем никогда – пятьдесят граммов хорошего коньяка под приятный разговор или бокал вина с дамой – да, а так – нет. Он и потом не мог вспомнить, о чем они говорили с другом, рассказал ли он ему о своей потере и дурацкой истории с Эстер – наутро память лениво воспроизводила лишь окончание разговора: «Держись, старик, завтра же закажу билеты и приеду, дату пока, сам понимаешь, не знаю, но точно до Рош ха-Шана – это будет мой первый Новый год в Израиле, встретим его вместе. И да, поздравь нас обоих – я решился! Приеду ненадолго, побуду с тобой и вернусь в Ригу оформлять документы и собирать вещи. Много мне не надо – Светуля пока остается здесь, а с Ингой мы разводимся. Вот прилечу – поздравишь со всеми этими радостями. Зай гизунт! [42]»

«Хоть какая-то радость», – подумал Марк, вспомнив утром эту часть разговор с Аликом. Его подташнивало, голова была тяжелой и гулкой, по поводу чего мужчина позволил себе внеплановый выходной. Вскоре Алик перезвонил и сообщил, что купил билеты на двадцатое сентября. Похоже, он и сам был жутко рад, что с билетами решить вопрос удалось так быстро, лишь посетовал на восьмичасовое ожидание при пересадке в Праге, прямых рейсов на ближайшие даты не было. Все получалось настолько хорошо, насколько может быть в такой невеселой ситуации.

«Ну вот и славно, отвлекусь хоть немного и праздник вместе встретим», – рассуждал Марк, заваривая себе утренний кофе. В последнее время, причем он даже не заметил когда, у него появилась привычка по утрам дома разговаривать с собой вслух. Кажется, это началось с прихода в его жизнь Аси – ему очень нравилось просыпаться с ней по утрам и разговаривать за кофе – завтракать за все эти холостяцкие годы он так и не привык.

Когда Ася оставалась у него по утрам, она готовила завтрак, всегда на двоих, но ему не предлагала – знала, что его это сердит. Женская хитрость заключалась в том, что как бы себе она готовила такие вкусные вещи, что Марк нет-нет, да и соблазнялся, стаскивая с ее тарелки то оладушку, то сырник. Она делала вид, что не замечает, просто большую тарелку с обеими порциями ставила на стол, якобы для себя. Это была такая игра – вначале она кидалась поставить тарелку с приборами и ему, но тогда он говорил: «Ты же знаешь, я не завтракаю!», выходил за дверь, подбирал утреннюю газету, брошенную почтальоном на крыльцо, и с преувеличенным интересом углублялся в чтение.

Из всех его дурацких привычек эта Асю злила больше всего – неоднократно просила она его не читать за столом, и если можно – не включать за едой телевизор или радио, ей были дороги их совместный утренний завтрак и разговоры за ним. Теплые воспоминания детства, когда у нее еще были родители и то самое детство, как раз и относились к таким семейным завтракам выходного дня и ужинам будних. В последнее время, завтракая в одиночестве, Марк понял, что и ему эти утренние разговоры были очень важны, они заряжали его на целый день, а то и на несколько, до следующего завтрака вдвоем. Наверное, тогда-то в одинокие утра он и начал говорить сам с собой, но точно он этого не помнил, как-то не анализировал.

С момента их последней встречи тревога и беспокойство не покидали его. Для себя он точку в их отношениях не поставил, она вроде тоже, но неопределенность всегда раздражала Марка, а в столь чувствительном вопросе, пожалуй, еще и оскорбляла бы, не будь он так виноват.

Как ни странно, после разговора с Асей чувство вины в нем трансформировалось – он продолжал ощущать его, только теперь не перед ней, а перед собой. Встречаться с Эстер, разумеется, зарекся, на ее настойчивые звонки не отвечал и ждал даты ее отъезда, чтобы выдохнуть с облегчением. Казалось бы, чем ее присутствие за сотню километров в другой, никак не связанной с ним туристической жизни могло его обременять – непонятно, но интуиция всегда была его рабочим органом, и ей он доверял.

Пару дней спустя, когда Марку почти удалось убедить себя в нерациональности тревоги по поводу Эстер, да и, по его расчетам, она через три дня улетала, неожиданно в самый разгар рабочего дня позвонила Софа. В середине дня такое случалось крайне редко – она знала, как брат занят на работе, особенно в пред– и межпраздничные дни, и позвонить могла лишь по особой нужде. Такой разговор всегда предварялся ее заискивающе-церемонным: «Маричек, можешь минутку поговорить? Не очень отвлекаю?»

Тут же Софа была лаконична и официальна.

– Марк, – сказала она и многозначительно кашлянула. – Я думаю, тебе стоит знать, тут у меня гости…

– Продавцы какие-то? «Гербалайф»? Сектанты? Служба национального страхования?

– Не угадал.

– О, сестра наконец-то решила организовать себе культурный досуг? Мазалтов! Только прости, я сейчас действительно по горло, давай вечером перезвоню, и ты все расскажешь?

Но Софе явно было не до шуток, она говорила строго и, пожалуй, даже зло.

– Да нет, не получится. Гости-то скорее твои и приехали издалека, аж из Америки.

Под ложечкой предательски засосало, Марк ушел в свой кабинет, на ходу жестами показывая секретарю, чтоб никого к нему не пускали. Для верности запер за собой дверь.

– Давай угадаю. Эстер? Как она тебя нашла и что ей надо?

– Ну, нашла-то как раз просто – по справочной. Ты, оказывается, говорил, что я болею, вот, хм… Эстер забеспокоилась и решила проведать.

– И познакомиться наконец! – донеслось на заднем плане.

– Ну да, и познакомиться… наконец. Да. И не только Эстер меня здесь навещает, с ней и молодой человек. Даник. Очень приятный и воспитанный юноша. Жаль только, по-русски совсем не говорит.

От ярости Марк сломал карандаш, который бесцельно крутил в руке с момента, как сел за свой рабочий стол. Вот так ввалиться без спроса и приглашения, да еще не к нему самому, а к сестре, к тому же зная, что та недомогает. И сына своего в этом спектакле задействовать! Дрянь, какая же она все-таки дрянь…

– Гони ее в шею! – крикнул Марк, но тут же взял себя в руки и добавил: – Продержись минут двадцать, выезжаю. Все решу.

– Как улетел?! Когда? Куда? – неожиданно спросила сестра.

Опешив, Марк уточнил:

– Не вылетаю, а выезжаю.

– А-а, вчера улетел? – продолжила Софа таким фальшивым голосом, что Марк понял ее затею. – Ну что ж ты меня не предупредил? Ладно, чего уж, удачи тебе там. Надолго?

– Ну, ты ж у меня умная, придумай что-нибудь, – ответил брат и улыбнулся. Ишь, стратег какой сестричка-то. Ее бы стратегию да в мирное русло, например, из развода их чертова быстрее подняться. В ответ же услышал:

– Ой, только после праздников обратно будешь? Ну кто так поступает? Ирод ты, а не брат. Ладно, береги там себя в… Германии этой, а то немцы – они как антисемитами были, так… ну ладно, сам знаешь.

На заднем фоне очень эмоционально и довольно громко зашептало, кажется, американская гостья требовала трубку, или еще чего-то, впрочем, недостаточно громко, чтоб Марк услышал, что именно. Зато Софа не растерялась.

– Все, разговоры с заграницей дорогие, целую, звони мне оттуда, как сможешь. Ба-ай!

Скомкав рабочий день, как в своей рижской комиссионке он когда-то комкал очередной листок отрывного календаря, Марк метнулся домой и только оттуда решился наконец позвонить сестре, чтобы услышать всю историю. Все оказалось хуже, чем можно было себе представить.

Около часа дня Софе позвонили в дверь, она и открывать-то не хотела – у своих ключи, а чужим в это время нечего шастать. Шлаф штунде – тихий час, негласный закон в Израиле, почти как сиеста в какой-нибудь Италии. Но звонок настойчиво сверлил мозги и явно не планировал умолкать. Поползла, накинув на ночнушку домашний халат и готовя для навязчивых коммивояжеров, совсем потерявших стыд, острую и малопечатную отповедь на смеси иврита с арабским. К ее удивлению, на пороге оказалась холеная дама иностранного вида, довольно красивая, хотя, на Софин вкус, немного вульгарная.

Из рассказа сестры следовало, что, обняв и расцеловав опешившую ее, дама ввинтилась в квартиру, протаскивая за собой смущенного юношу, которому явно хотелось домой, но к себе. Не дав Софе прийти в себя, гостья представилась: «Я – Эстер! Да, та самая, Марк наверняка вам много обо мне рассказывал. Вы же Софи, да, его дорогая сестричка? Ой, а давай на „ты“, мы же столько лет заочно знакомы!» – с этими словами дама уселась за стол, предварительно брезгливо сметя несуществующие крошки со стула. Жестом приказала сесть и парню.

– А это наш Даник! – приторно проворковала она Софе и строго сказала сыну: – Daniel, say hello to Aunt Sophia!

– Hi, – вымолвил отрок и вымученно улыбнулся.

Сказать, что Софа пребывала в шоке – не сказать ничего. Она была обескуражена таким напором и смущена странностью ситуации – незнакомая женщина вела себя чуть ли не как родственница, а Софа вообще не понимала, кто это. Имя Эстер ей тоже ничего не говорило – ну не хвастался тогда брат перед семьей этой историей. Позже, на многочисленные расспросы сестры по поводу его бобыльства, намекнул, что была в его жизни очень значительная, но грустная история. Да, еврейка, нет, не срослось, вышла замуж, уехала в Америку. О том, что история была замужем, брат тогда целомудренно умолчал.

Теперь же выходило, что они все эти годы не теряли друг друга из виду, история была с продолжением, и продолжение через каких-то три года достигнет совершеннолетия. Да, в Америке это в двадцать один.

В какой-то момент несмолкающего треска по поводу преуспевания новой родственницы в Штатах, та вдруг уставилась на буфет и ринулась к нему, как такса к подстреленному зайцу, и тут дверной замок зашуршал и впустил Асю. Гостья, остановившись в прыжке, замерла, оценивая ситуацию, а видя, что женщины сердечно обнялись, решила, что это тоже новая родственница, метнулась к ней и, протянув холеную лапку с фальшивыми ногтями, но вполне натуральными бриллиантами, промурлыкала:

– Хеллоу, Я Эстер, систер ин лоу Софи, а это наш Даник. Дорогая, а как будет систер ин лоу на русском? – спросила она опешившую Софу, но Ася ее прервала, коротко сообщив, что перевод знает, и собралась было ретироваться, однако Софа так умоляюще на нее посмотрела, что та решила ненадолго остаться. Она начала разбирать принесенные покупки, когда Эстер, вспомнив, куда скакала до этого, вернулась к буфету и затараторила:

– О, это невероятно, я знаю это фото, это же Марк! О, мой бог, это как раз за год до того, как родился Дэниэль, Рига, восемьдесят третий год, райт? Я не верю! Дэниэль, ты должен это видеть!

Ася ошарашенно смотрела на Софу, но та пребывала в неменьшем замешательстве. Пытаясь сохранять хладнокровие, Ася убрала в кухонный ящик опустевшие мешки из-под продуктов и протянула Софе чек. Так было у них заведено с того момента, когда Ася в первый раз принесла покупки вернувшейся в отчий дом Софе. Та тогда настояла, что за помощь в готовке благодарна от души, но за покупки будет деньги отдавать, иначе не согласна.

Вот и сейчас, подслеповато рассматривая чек, она пошла было в комнату за сумкой с кошельком, но Эстер твердо и уверенно выхватила из ее руки бумажку, мельком увидев сумму в сто семьдесят шекелей, проворно вытащила три сотни из своего кошелька, сунула их опешившей Асе и сказав: «Спасибо, дорогая, сдачи не надо, и сегодня нам ваши услуги больше не потребуются, я буду счастлива помочь Софи сама, по-родственному», – открыла перед той входную дверь. Покраснев до корней волос, Ася выскочила из квартиры, даже не попрощавшись с остолбеневшей от такой наглости и самоуправства Софой.

Когда к Софе вернулся дар речи, она повернулась, чтобы высказать нахалке все, что о ней думает, но наткнулась взглядом на подростка, который, даже не понимая по-русски, чувствовал все непотребство разыгравшейся сцены и буквально вжался в стул, опустив глаза так низко, чтобы не слишком длинная челка прикрыла пунцовые щеки.

Вот тогда-то, не сказав обидчице ни слова, Софа проследовала в гостиную и набрала номер брата. Маневр возымел-таки действие, ибо минут через десять после их разговора, поняв, что ловить тут больше нечего, гостья вызвала такси до Тель-Авива и, сдержанно попрощавшись, отбыла, едва протиснувшись в дверь, куда, обгоняя ее, ломился юноша, не перестающий повторять на английском «сорри».

От услышанного Марк впал в такую ярость, что почел за благо поскорее закончить разговор с сестрой, чтобы случайно не сорваться на нее. Положив же трубку, он ощутил полное бессилие, опустился на стоявший поблизости пуф и, обхватив голову руками, прошептал: «Ася… Ну вот и все!»

Браслет

Ровно неделю спустя Марк уже собирался выезжать в аэропорт встречать друга, как тот позвонил из Праги. Сбивчиво и тихо, явно прикрывая трубку рукой, Алик извинился, сказал, что должен задержаться в Праге на сутки, и просил встречать его завтра в то же время с такого же рейса. «С тобой все в порядке?» – только и успел спросить Марк. «Еще не знаю, кажется, даже очень, но пока не уверен. Извини, не могу сейчас говорить, прилечу – расскажу!» – торопливо ответил Алик и, не дожидаясь реакции друга, нажал отбой.

На следующий день Марк приехал заранее и уже наматывал круги в зале прилета аэропорта Бен-Гурион, привычно выглядывая встречаемого в распахивающиеся створки дверей. Накануне праздников эти створки как бешеные работали без остановки в обоих направлениях – кто-то стремился вылететь, пользуясь длинными выходными, другие, напротив, спешили вернуться домой или приехать погостить. Каково же было изумление Марика, когда в очередном расхлопе створок он увидел своего друга идущим за руку с молодой девушкой. Девушка ну никак не была похожа на его дочку Свету ни сложением, ни мастью. Миниатюрная, явно восточная. «Наверное, йеменка», – подумал Марк. В этом он не ошибся, а вот с возрастом слегка промахнулся – когда, все еще держась за руки, они подошли ближе, стало очевидно, что, хоть женщина изрядно моложе Алика, лет, наверное, на пятнадцать, но все же никак не юная нимфа, какой казалась издали из-за ладной девичьей фигурки и искрящей энергичности.

– Let’s me introduce you Noa, I meet her yesterday in Prague and she is very pretty. Noa – it’s my best friend Marc, I told you about him, right? [43]

Марк был поражен – они выглядели как счастливая пара в медовый месяц, хотя Алик утверждал, что познакомились только вчера. «Ты подумай, а, успел-таки, пострел! И подходит ему эта Ноа очень, хоть и разные они совсем. А я ведь тоже мог встречать его за руку со своей женщиной, но вот же ж».

Выходя из здания аэропорта, Марк предложил подвезти и новую подругу Алика, но Ноа отказалась, сославшись на то, что ее машина стоит здесь же, на парковке, и, хотя им почти по пути, она поедет на своей – не бросать же любимого коня в таком дорогостоящем стойле еще на день. Когда у ее машины «молодые» прощались, Марк деликатно отвернулся, но раскаленный полуденным зноем асфальт подробно показал ему, как прильнула тоненькая тень женщины к солидной тени его друга, как органично слились две тени в одну и разливаться явно не хотели.

– Вот как ты это? – только и спросил Марк, едва плюхнувшись на водительское сиденье.

– Не знаю, сам пока понять не могу, как будто толкнул кто. Просто развернул, чтоб увидел, и толкнул. Представляешь, вчера с рижского рейса сошел, думал съездить в Прагу – ну что восемь часов в аэропорту торчать, пошел информацию искать, чтоб понять, где такси брать, сколько ехать и все такое. А тут смотрю – под экраном с вылетающими рейсами компания стоит, явно израильтяне – на иврите говорят, жестикулируют, смеются. Громко причем, но не по-хулигански, а искренне так, открыто, хорошо смеются, и лучше всех одна из них. Она. Я уставился на нее, сам себя уговариваю, мол, неприлично, отвернись, вон там, за экраном, стойка информации, иди куда шел. Не, ну в нашем-то возрасте на улице знакомиться!

– Ну так ты ж не на улице вроде, а в аэропорту, звучит довольно респектабельно и даже романтично. Кроме того, всегда есть тема для невинного подката.

– Если подумать, то есть. Только меня думалка в тот момент покинула напрочь. Умом понимаю, что так себя не ведут, чудес не бывает и все такое, а сам глаз от нее отвести не могу и понимаю – мое! Вроде знать ее не знаю, но чувствую, что мое, что хочу ее безумно себе, что не прощу, если сейчас мимо пройду. Даже не как женщину хочу, а как все вместе – вот сгрести сейчас в охапку и не отпускать. Так слиться, чтоб только взрывом разъединить могло. Сколько той жизни?! Да, наверняка обсмеет меня и пошлет, но не попробую – точно себе не прощу.

Ребята из их группы заметили, что я пялюсь, ржать перестали, а она, не чуя подвоха, все заливается. Подружка ее плечом толкнула и спросила что-то. Ноа мне рассказала потом, действительно ее спросили, знает ли она меня.

– А она?

– О, твой неповоротливый друг, старый больной еврей, так в этот момент к ней метнулся, что чуть не снес. Видел бы ты меня! А она сперва взгляд с возмущением подняла, мол, что за бизон на нее несется, а потом уставилась на меня, как будто узнала, и такая радость у нее в глазах заиграла. Вот ты видел? Видел, какие у нее глаза – цвета какого-то необыкновенного, чайного, а они еще и меняются – чаще всего зеленые, когда в салоне самолета свет выключили, карими стали, а сейчас на солнечном свете посмотрел – сероватые.

Ребята, что с ней были, тактично отошли в сторонку, я потом узнал, что это ее сослуживцы по армии – представляешь, уже больше двадцати лет прошло, как демобилизовались, а до сих пор раз в несколько лет такие вылазки устраивают – за границу вместе летают или по Израилю с палатками ездят. Придется мне теперь подкачаться, чтоб соответствовать.

Короче, стоим мы там с ней друг напротив друга в центре пражского аэропорта, а вокруг ничего – тишина мертвая и никого, только две пары глаз, что друг в друга впились. Она первая разомкнулась – руку мне протянула и сказала: «Ноа». Я на руку смотрю и понимаю, что не знаю, что делать.

– Это ты-то, старый ловелас, и вдруг забыл, что с женскими руками делают?

– Так тут ни одна предыдущая модель не подходила, как ты не понимаешь? Ну что мне ее, пожать, как на партсобрании, надо было? Или церемонно к губам поднести, по дороге слегка сжать и поцеловать, как бы случайно задев языком и декларируя намерение?

– Ну как вариант…

– Да не было там вариантов. Понимаешь, я впервые стоял перед женщиной, с которой ни один из рабочих вариантов не проходил. Она настолько настоящая, что любая заготовка опошлила бы этот момент безвозвратно, а новое придумать я был не в состоянии – так залип взглядом на этой руке. Не знаю, успел ты разглядеть – у нее удивительно тонкие запястья. И лодыжки тоже, но это я потом уже увидел. А тут на руку смотрю – тонкая совсем и в веснушках вся, как девчачья, и браслетик на ней незамысловатый такой, но очень подходящий, и вся она такая… подходящая, как для меня скроенная. Единственное, что хотелось – взять за эту руку, к себе притянуть, и чтоб окружающее все растворилось.

– Так что ты сделал?

– Странное я сделал. Ответил ее протянутой правой руке своей левой, не пожал, а взял ее за руку просто, правой чемодан ее подхватил, благо она только с ручной кладью была. Сказал: «Я – Алекс, найс ту мит ю» и спросил, готова ли она показать мне Прагу. Она обалдела немного, говорит, самолет у нее в Израиль через семь часов – оказалось, мы одним должны были лететь. Я говорю: «О, смотри, как между нами много общего – я тоже должен лететь этим самолетом!» Причем откуда у меня так язык на английском развязался – не понимаю. Когда-то неплохо его знал, но как наш бизнес с Германией серьезнее раскручиваться стал – я дойч пошел учить, вроде неплохо насобачился, но инглиш он мне напрочь выбил. А тут прям как попрет! Ноа же совершенно неожиданно для меня вдруг сказала, что согласна, только друзей предупредит.

Я в такси специально рядом с ней садиться не стал, от греха подальше – меня такое желание охватило, боялся не сдержаться, а мы ж пять минут как знакомы. Спереди, рядом с водителем сел, а сам назад поглядываю. И как ни посмотрю – с ней глазами встречаюсь, она тоже их от меня не отводила, представляешь?

Вышли мы в самом центре, в Старе-Месте, ладно, думаю, хоть еврейский квартал посмотрю, читал о нем, даже путеводитель по Праге с собой на всякий случай взял. Открыл, показал ей, мол, давай сюда пойдем. А Ноа вдруг мне: «Зачем?» Я – ну как зачем, история, то-се. А она за рукав меня взяла, лицом приблизилась так, что я дыхание ее почувствовал, и спокойно сказала: «Мне сорок три, я не замужем и никому ничего не должна. К тому же мы с тобой очень похожи – мы даже должны сегодня лететь одним самолетом и оба лететь не хотим! Если нам нужна причина – то, кажется, это прекрасная причина». Всё. В этот момент мы впечатались друг в друга так, что не помню как, спиной, кажется, двери ближайшего отеля открыл, благо их там множество, так, не прерывая поцелуй, жестами как-то номер заказал, в лифт так же вползли, не расплетаясь… Через пару часов только на несколько минут отвлечься друг от друга смогли – она друзьям позвонить, предупредить, чтоб на рейс не ждали, я – тебе.

– Ну ты даешь!

– И это тоже, давал реально, как двадцать лет назад, и брал – набраться не мог. Вот так со стороны реально как бред звучит – еще два часа назад знать друг друга не знали, а тут ни наговориться, ни налюбиться, ни расплестись. Насилу на следующий день в самолет друг друга запихнули, дай нам волю – так и остались бы там и, наверное, померли б голодной смертью, потому что на еду отвлекаться тоже не хотелось.

– Слушай, а я и предположить не мог, что ты такой романтик, и ведь сколько лет знакомы…

– А я? Я и сам за собой такого не знал. Нет, на тренерскую работу пока не собирался, но из большого секса уже точно ушел, чего там нового-то. А тут такое. И это же не про секс совсем, там все вместе совпало, и голодны мы с ней оба оказались безумно. Опять же, не сексуальным голодом, а другим каким-то, по теплу голодом, по родству. Хрен его знает, до сих пор не могу всего этого осмыслить. Вот разве что сейчас ощутил, что спать зверски хочу, может, высплюсь и лучше объяснить смогу, я пока и сам не понял.

– Да чего там объяснять? Спи уже, сейчас до дома доедем, разбужу на минутку – комната тебе уже готова, только на второй этаж поднимешься – и продолжай спать, будить завтра не буду, ключ от дома внизу на буфете при входе оставлю.

Впрочем, последней фразы Алик уже не слышал, мирно посапывая на пассажирском сиденье. Судя по мечтательно-блаженному выражению лица, снились ему явно не памятники архитектуры красавицы Праги.

Еще договариваясь об этом визите друга по телефону, Марк предупредил, что обидится, если тот и на сей раз снимет отель. Алик с удовольствием согласился воспользоваться его гостеприимством. Теперь же, проснувшись следующим утром в Хайфе, он почувствовал себя неуютно. Ближе к вечеру решился-таки и спросил:

– Дружище, я обещал и собирался все время в Израиле быть у тебя и с тобой, но тут понимаешь, какое дело…

– Да понимаю и видел я это дело. К тому же ты заметил, что всю дорогу, пока не вырубился, ты только и говорил о своей восточной красавице?

– Извини, я правда в себя прийти не могу, это так неожиданно и странно. Похоже, я вот так, за день, на ровном месте буквально втюрился, как пацан. Ноа меня к себе зовет. Погостить. Ну, ты понимаешь… Дети у нее уже взрослые, парень в Технионе учится, дочка служит.

– У моей Аси тоже дочка служит. Если так пойдет – перезнакомимся все, вдруг девчонки подружатся, – и, осекшись, добавил: – Ну, когда я сам с Асей налажу.

– Да наладишь, конечно, ты ж умный. И любишь ее явно. Эк нас обоих на старости лет повязало, а? Я вот сам от себя не ожидал – не думал, что еще могу так.

– Ладно, Ромео, завязывай с патетикой. Ты сказать-то чего хотел? Чтоб я тебя прямо сейчас к ней отвез?

– Не, я все ж не такая скотина, чтоб настолько пренебречь твоим гостеприимством. Если несмотря ни на что оно в силе – я с удовольствием им воспользуюсь, но послезавтра, если ты не против, хотел бы съездить к ней. Сегодня она унеслась к своим, в кибуц [44], у нее там огромная мишпуха [45] – родители, брат, сестра – у всех свои семьи, племянников куча, самому мелкому четыре.

– Она живет в кибуце?

– Нет, она там выросла, потом поступила в университет, вышла замуж за городского, хайфского, ее дети уже тут росли, у вас, а остальная родня в кибуце.

– В каком?

– Ой, я ж не разбираюсь в этом, название смешное, на машину похоже.

– На какую? Что-то не припомню у нас кибуц с машинной фамилией. Где он?

– Да прямо рядом с Хайфой, как я понял. Название на «ягуар» похоже.

– Ягур?

– Да, наверное, он, слушай, ну не стану врать, я не запомнил. И знаешь, у меня к тебе еще одна просьба будет. Ты завтра очень занят?

– Да нет, я специально эти дни освободил с тобой погулять, я и в офисе предупредил, чтоб не ждали. Разве что Софу заеду проведать. Заодно и познакомлю вас. Хотя свинью ты мне, конечно, со своей барышней подложил.

– Ты о чем?

– Да о том, вот летел бы прямо без этих пражских приключений, может, с Софкой моей иначе бы познакомился. Породнились бы мы и все такое. Хотя, объективно говоря, Ноа твоя намного… Ай, ладно, чего там, понимаю я тебя. А что ты про завтра спросил?

– Мысль у меня одна есть. Сюрприз ей хочу сделать, подарок на Рош ха-Шана.

– Какой?

– Браслет хочу ей найти, серебряный, с гранатами.

– А почему именно такой?

– Она в самолете уже спохватилась и расстроилась очень – оказывается, за время наших похождений браслет ее любимый с руки сполз и упал где-то – она только когда ремень безопасности пристегивала, заметила. Сказала, что не дорогой он и не памятный какой-то, просто нравился ей очень, и она всегда с браслетом на каждой руке ходит, без них как будто неодетой себя ощущает. Можешь мне завтра ювелирку какую-нибудь местную показать?

– Угу, это ж надо было сапожнику за тридевять земель ехать, чтоб искать в продаже сапоги, – съехидничал Марк.

– Знал бы прикуп…

– Оставь, чем тебе тут не Сочи, – сказал Марк и широким жестом показал открывшееся их взорам море.

Следующий день они, как и договорились, провели вместе. Погуляли по Хайфе, съездили в Кесарию, зашли в музей Реканати, возращаясь в Хайфу, заехали в торговый центр выбрать браслет. Задача оказалась не из легких – попробуй угоди многолетнему руководителю ювелирной фабрики. Впрочем, когда Марк уже начал закипать, Алик таки остановился на одном браслете, подходящем под описание потери и выглядевшем очень изящно.

Судный день

На следующий день Алик отбыл к даме сердца, оставив Марку последние дела этого года в офисе и приготовления к Рош ха-Шана, который друзья условились отметить вместе.

До праздника Марк заехал к сестре, вновь нашел ее в расстроенных чувствах – на сей раз она переживала из-за того, что сын, Гришка, праздник будет встречать с семьей своей девушки, у Милки приболел малой и они тоже останутся дома, братец единственный вон в религию ударился – в синагоге небось весь праздник проторчит и ездить не может, одна радость – Ася придет. Она после той дурацкой истории с Эстер сама позвонила, понимала же, как Софе неловко, и разговор вела как ни в чем не бывало, даже не обмолвилась о той нахалке. Тактичная! И Лиэлька ее к ним присоединится, если из армии отпустят.

– Хорошая она у тебя, Ася-то! – с тоской сказал Марк.

– А у тебя?

– И у меня хорошая была, но не для меня, наверное.

– Маркуш, посиди еще полчасика, она придет, увидитесь. Уж не знаю, что там у вас случилось, и миссис эта еще на старые дрожжи упала. Но помирю я вас, мне она не откажет – я тот еще купидон, даром что за центнер вешу. И Алика своего уже приводи – а то прям мифическая личность какая-то, каждый раз как приезжает, все по Стране мотается, может, хоть сейчас, когда он у тебя гостит, зайдет, покажется?

Кое-как отговорившись, Марк тогда спешно ретировался – почему-то столкнуться с Асей ему совсем не хотелось. Встретиться – да, а вот так случайно увидеться – нет. И как себя в таком случае вести – как ни в чем не бывало, по-приятельски? Незначительными фразами общаться, когда всю жизнь проговорить надо? Да ну, бред.

Рош ха-Шана друзья отметили вместе, в праздник Марк отвел Алика в синагогу, куда в последний год на праздники стал заглядывать регулярно. На следующий день они зашли уже прицельно – познакомить Алика с равом Йосефом. Вышло, как Марк и рассчитывал – Алика рав восхитил и сам тому явно понравился, но в процессе их знакомства и общения Марка ждал сюрприз – когда раввин спросил его друга, женат ли он, тот ответил, что уже почти нет, разводится и уже почти да – встретил свою любовь и после завершения рижских дел надеется с ней пожениться. И непременно поставить хупу, как положено.

– Сколько вы знакомы? Неделю? Ты действительно собрался жениться? – в полном недоумении спросил друга Марка, когда они вышли от раввина.

– Ну не понарошку же. С ней нельзя понарошку, она слишком настоящая. Я все прикинул. Смотри, сентябрь уже разменянный, так? Еще неделю я у тебя побуду, если не прогонишь, ну и к ней отъезжать буду периодически, а четвертого октября у нас большой день – официальное знакомство с ее семьей. Смотрины, так сказать. Пойдем в ресторан, посидим. Кстати, ты приглашен к нам присоединиться – ты ж у меня здесь практически единственный родной человек, да и вообще у меня родни не так много. Я сказал, что ты мне как брат. Предложения пока делать не буду, хотя уже все решил. По-человечески надо – вот сперва разведусь официально и тогда… К тому же Ноа сказала, что сейчас не самое подходящее время.

– Спасибо тебе, конечно, за доверие. Это ты хорошо придумал – жениться на едва знакомой прелестнице, а я, если что, потом свидетелем по делу пойду. Но если серьезно – то да, между Новым годом и Судным днем действительно так себе идея с предложением, тем более что ты прав, неплохо бы сперва развестись. Ну, то есть у нас в Торе есть примеры праотцев, у которых жены комплектом шли, но в наши годы такое уже вредно.

Обменявшись анекдотами по теме и вволю насмеявшись, друзья договорились, что после встречи четвертого числа на следующий день проведут вместе сутки Судного дня, а Алик уже сейчас перенесет билеты, с тем чтобы вылететь сразу после этого – ему не терпелось как можно быстрее управиться с рижскими делами и приехать в Израиль уже насовсем. Вернуться.

Достали ежедневники посмотреть дату возможного вылета, и тут Марк с удивлением обнаружил, что четвертое октября выпадает на Шаббат.

– Ты, наверное, что-то перепутал. Где вы сидеть-то собираетесь, ни один ресторан же не работает, разве что арабские?

– Да, Ноа сказала, что в этом заведении как раз один хозяин араб, а второй на паях с ним – еврей. Так что они в Шаббат открыты, место красивое, прямо на берегу моря, а Ноа и ее родные – не соблюдающие, словом, нет проблем.

– Хм, ну у меня есть. Ты, наверное, заметил, что, хоть я лоб в молитве не разбиваю и даже кипу не ношу, но помнишь же, как дома тебя инструктировал, где посуда для мясного, а где для молочного?

– Ну?

– Понимаешь, я слишком глубоко в религию не погружаюсь, уж не знаю – еще, или так и буду, а дальше этого не пойду. Так или иначе, работу я в субботу не работаю, без особой нужды стараюсь не ездить и на телефон не отвечать. То есть, если вопрос жизни и смерти, скажем, с Софой чего, или Ася позвонит – а она мои заморочки знает и просто так в Шаббат не позвонит, тогда отвечу и поеду, а так – нет. И ем я уже давно только кошерное, а ресторан, открытый в Шаббат, стопудово некошерный. Так что извини, я в этот день точно вам компанию не составлю и тебя прошу, вот очень прямо прошу – выберите другой день, а?

– Нет, без вариантов, и так сложно со всеми согласовать, а тут еще до Йом-Кипура времени совсем не осталось, так что пусть как будет, я не суеверный.

– Хм, то есть хупу поставить на старости лет тебе важно, а Шаббат с кашрутом – суеверия?

– Ну, вроде этого. Про хупу я из дома родителей знаю – они ее ставили, бабушки-дедушки ставили и все поколения до них. А прочего мракобесия мои родители не творили и особо ничего не соблюдали.

– Мои тоже, слава советской власти, – грустно отозвался Марк. – Ну как знаешь, большой мальчик. Только на меня не рассчитывай.

– Да понял я уже, – ответил Алик. – На свадьбу все равно приглашу, не спасешься.

– Эх, хотел бы я тебе сказать, что отомщу симметрично, но пока есть, как есть.

Оставшиеся дни друзья провели в поездках по Стране и общении, которого достаточно им не было никогда, тем более что периодически Алик на несколько дней выпадал, пропадая не только из поля зрения друга, но и забыв про целый свет – на звонки не отвечал и с внешним миром не контактировал, за весь мир ему была его Ноа.

Суббота, на которую была назначена встреча Алика с семьей избранницы, у Марка не задалась с ночи – мучили кошмары, что ему в принципе было не свойственно, сны редко навещали его. Утро мудренее ночи не оказалось – давило непонятное беспокойство – очень хотелось позвонить Алику и попросить все отменить, но это же смешно – «Алё, дружище, ты не поверишь, мне тут сон плохой приснился, причем я его не помню, но ты давай все сворачивай!».

Чтобы как-то отвлечься, Марк удлинил утреннюю прогулку с Бараком, дойдя с ним до дальней собачьей площадки. Подросток с приемником там же выгуливал своего шпица, из динамика лилась какая-то восточная попса, Марк такое терпеть не мог и, отсев на дальнюю скамейку, задумался о своем. Из размышлений его вывели настойчиво повторяющиеся телефонные номера, вместо музыки доносящиеся из приемника. 1255142 – Кармель, 1255144 – Рамбам, 1255145 – Бней-Цион.

Странные номера – подумал про себя Марк – без кодов города и вообще подряд идут, хотя эти больницы в разных концах города. Стоп, больницы! Почему больницы?

– Повторяем номера телефонов для экстренной связи, по которым вы можете получить сведения о пострадавших.

Парень, в руках которого был приемник, выглядел совершенно растерянным – как будто он был виноват в том, что принес плохую весть, и не слушай он до этого свои завывания, может, и вести этой не было бы.

– Количество убитых уточняется, на данный момент есть информация о двенадцати погибших и десятках раненых… террористка-смертница… взрывчатка была начинена гвоздями, шурупами и другими мелкими острыми предметами из металла… ни одна исламистская организация пока не взяла на себя ответственность…

Перепрыгнув махом через все сооружения для выгула собак, Марк через секунду очутился возле парня.

– Где?

– «Максим», – ошарашенно ответил он. – Ресторан на берегу. У меня друзья из класса туда собирались идти. Ты случайно телефон не запомнил?

– Какой к чертям телефон?

– По которому звонить и спрашивать про ребят: про Арада, Эйтана и про Йоэля, – сказал совсем взрослый парень и разревелся, как маленький.

– Послушай еще, сейчас наверняка повторят, – кинул ему Марк, на ходу подхватывая Барака на поводок.

Еще издали, на подъезде, он увидел суету, раньше наблюдаемую лишь по телевизору, когда показывали последствия терактов – вой сирен и запах гари, а в этой гуще снуют медики, парамедики и члены погребального братства. Этих в оранжевых жилетах сегодня было особенно много. «Беда-беда-беда», – стучало в висках, Марк сам не понял, где именно на пляже бросил машину, когда кинулся к остаткам того, что еще утром было модным приморским рестораном.

Сейчас покореженные конструкции «Максима» нелепо торчали между шоссе и пляжем, а окна, за места у которых обычно боролись столующиеся, зияли пустотой выбитых стекол и рассеянно щурились на море, которое в диссонанс ко всему происходящему ужасу сегодня было удивительно спокойным. Не в силах посмотреть на место трагедии, Марк тупо уставился на водную гладь – воздух разрезали стоны, вопли, отрывистый рык врачей и полицейских: «Не трогать!», «Есть еще кто-то внутри?», «Не подходить!», «Кто у вас там?» – а он смотрел на воду и не верил, что любимое море может быть настолько равнодушным к трагедии, развернувшейся прямо перед ним. Так и не дождавшись от него хоть какой-либо ряби, Марк повернулся к равнодушному морю спиной и обреченно поплелся на звуки беды. Еще издали он увидел знакомую фигуру – прямо на земле между тремя черными мешками сидела Ноа.

Подходя к ней со спины, Марк увидел у нее на затылке странную лепешку, прибившую ее буйные кудри. Жирные и черные от копоти кудри безжизненно висели на разорванной майке, норовя прилипнуть к ране на предплечье. Приблизившись, он понял, что лепешка была запекшейся кровью.

– Ты ранена? – спросил он, наконец-то дотащив себя до нее. Ноа молчала, безучастно уставившись перед собой.

– Не трогай ее, она в шоке. Ранена легко, сейчас ее тоже заберем в больницу, пока вывозим тяжелых. Если хочешь помочь – будь с ней рядом не отходя, не дай ей уйти, не трогай, если потеряет сознание – срочно кричи врачам и позови к ней психологов, когда те освободятся, – проносясь мимо него, крикнул кто-то в форме, наверное, санитар. – Кто ты ей? Семья?

– Друг. Точнее… – но уточнять не пришлось, медик скрылся в развороченном здании.

– Ноа, где Алик? Ноа?

Женщина молчала.

Марк не понимал, что делать. Никогда ранее он не чувствовал себя настолько беспомощным.

– Кто здесь? – предпринял еще одну попытку Марк, кивнув на мешок. Женщина его не слышала. Он попытался приоткрыть целлофан.

– Не трогать! – резко рыкнул оказавшийся тут же член похоронной команды, поправил почти сползшую с головы кипу и добавил намного мягче: – Брат мой, нельзя, извини, нельзя. Соболезную тебе от души. Кто у тебя там?

– Не знаю.

– А кто у тебя был в «Максиме»?

– Друг.

– Горько, что друг, сочувствую. Тут семьи погибли, целые семьи, из кибуца Ягур аж несколько семей, представляешь? Дети. Я только что на руках одного выносил – годик всего, такое маленькое тельце, еле из коляски покореженной вытащили, застрял. Так вот, маленькое такое тельце, а уже тело, ну в смысле труп. Да отмстит Всевышний за кровь этого малыша! И этого тоже. – Кивнув на один из мешков, лежавших рядом с Ноа, взрослый мужчина, явно повидавший немало подобных трагедий, не смог сдержать слез. Они текли, прокладывая светлую борозду на темном от копоти лице, и терялись в густой бороде. – Будь они прокляты!

– Она! – вдруг оживилась Ноа. – Это были не они, а она, я видела! Я точно видела, я даже полиции сказала! – вдруг лихорадочно затараторила она. – Беременная арабка. Молодая. Ну, мне так показалось, что беременная, я потом поняла, что это на ней пояс с бомбой был. Вместо будущей жизни будущая смерть. Ее и наша – представляешь? Смерть. Вместо жизни…

Проследив за ее взглядом, Марк заметил, что один из мешков был короче других, то есть мешок такой же, но содержимое его явно было намного меньше.

– Ноа, кто там?

– Мой племянник, Идо. Маленький. Совсем маленький, четыре годика. Знаешь, когда мой сын был таким маленьким, я за него все время беспокоилась. Они в этом возрасте такие живые, глаз не спустить. А за Идо я не волнуюсь, я же тетя всего лишь, за ним мама присмотрит, моя сестра хорошо за детьми смотрит. – Ноа кивнула на второй мешок, лежащий рядом. – Я только не понимаю, кто теперь присмотрит за ее дочкой, сестричкой Идо, ей двенадцать всего, она как раз входит в этот противный возраст подростков, когда… – потеряв мысль, Ноа замолчала и снова уставилась перед собой.

Начиная понимать масштабы катастрофы, Марк судорожно попытался вспомнить все, что ему о своей новой подруге рассказывал Алик. Разведена, двое детей, дочке девятнадцать, сын старше, но сколько ему лет, не вспоминалось никак.

– А где твоя дочь? – дрожащим от ужаса голосом спросил Марк.

– На базе, – безучастно ответила женщина. – Представляешь, даже перед Судным днем на выходные домой не отпустили. Ей еще полтора года служить, – добавила она, совершенно на автомате.

– А сын?

– К друзьям в Тель-Авив поехал. Я еще порадовалась, что не в Иерусалим, там же пару недель назад кафе взорвали. В Тель-Авиве, правда, тоже бар на набережной взорвали, но это давно было, еще в апреле. И я ему сказала, чтоб они с друзьями в людные места не ходили, обещал вроде. В порядке с ним всё. Позвонить надо, но я не знаю, где мой телефон. У меня его нет, у меня вообще вдруг ничего нет.

– Позвони с моего!

Марк достал телефон, но Ноа даже руки к нему не протянула, вновь приняв совершенно безучастный вид. Она не плакала, не билась в истерике, как растрепанная женщина рядом с ними, она просто неподвижно сидела. Встрепенуться ее заставляло лишь чье-либо приближение к мешкам, которые она стерегла так, словно это могло помочь тем, кто в них.

– А мама твоя где?

– Тшшш, Идо не разбуди, он спит. – Ноа кивнула на короткий мешок. – В больницу она поехала, с папой, он ранен. Она тоже, но он тяжело, а она нетяжело, в отдельную машину скорой лечь не согласилась, поехала сидя рядом с папой, как сопровождающая.

– Кто еще с вами был? – спросил Марк, но вопрос повис в воздухе так же безжизненно, как висели над драной майкой слипшиеся волосы женщины. Она опять ушла в какой-то другой мир, наверное, лучше, чем этот. И тут до Марка дошло. Не в силах удержаться на ногах, он плюхнулся рядом с ней.

– Здесь Идо, так? – шепотом спросил Марк, указав на ближайший к нему мешок.

– Да! – так же шепотом ответила женщина.

– А здесь твоя сестра?

– Да, они всегда спят рядом. Идо очень смелый мальчишка и самостоятельный ужасно, но как спать – всегда к маме под бочок. Так-то он активный очень, спать не заставишь, а вот притулится у родителей на краешке кровати или в ногах – сразу засыпает. Его потом в свою кроватку относят, а он проснется среди ночи и в полусне бредет в родительскую спальню. Смешной такой – идет, ножками громко шлепает, а глазами спит. Может, это лунатизм? Надо бы проверить, я уже Ирис толкового врача подсказала. Да, ее Ирис зовут, мою сестру. Ирис, это друг моего Алекса, он тоже «русский», но дос [46], поэтому в Шаббат с нами не хотел идти, а потом, видишь, пришел. Знакомьтесь!

– Очень приятно! – на автомате сказал Марк второму мешку, слегка привстав. Ему даже не было странно знакомиться с мешком, ему было никак – Ирис так Ирис, все равно же все собирались перезнакомиться. Шоковое спокойствие Ноа передалось и Марку, он снова сел и, уставившись взглядом в третий мешок, пялился на него минут десять.

– Кто здесь? – спросил Марк, выходя из оцепенения. Ноа молчала.

– Кто здесь, Ноа, кто? – орал Марк ей в лицо. – Кто? – шептал ей в глаза, вцепившись рукой в подбородок, чтоб она не могла отвернуться. Ее глаза молчали, молчало и лицо, только в здании за ними что-то глухо ухнуло – похоже, упала какая-то балка.

– Алекс, – равнодушно сказала она, когда Марк уже ни на что не рассчитывал.

– Алик? Мой Алик?! – заорал он.

– Твой, аллек [47], твой! И мой. Мой должен был быть, понимаешь? Я же думала, что вот, наконец начинаю жить… даже не понимала, за какие добрые дела меня Бог так наградил. А он не наградил, оказывается, а посмеялся. Поиздевался, понимаешь? Вот так мне сделал, – и она выразительно показала средний палец. Она потрясала пальцем так сильно, что затрясло руку, а потом и ее всю, заходил ходуном подбородок, все выкрикивающий не умещающуюся в таком худеньком теле боль.

Иссеченное мелкими шурупами взрывчатки тонкое запястье тряслось гранатами серебряного браслета. Того самого, что они с Аликом выбирали вместе. В голове помутилось, и Марк аккуратно сполз на правый бок, боясь упасть на один из мешков. В ту же минуту к нему подскочил парамедик.

Тест Сегаля

Марк очнулся на земле, лежа на спине. Липкие присоски на теле и плюс большая оранжевая коробка рядом подсказывали, что ему снимают кардиограмму. Врач отрывисто спросил, что он чувствует, были ли раньше проблемы с сердцем и что-то еще, а мужчина судорожно пытался вспомнить взрыв. Он точно знал, что был взрыв, и даже мог бы его описать, пошевелил руками и ногами – на месте ли, и тут зазвонил мобильный. Характерный сигнал – эту мелодию Марк после первой их ночи поставил на номер Аси.

Достав из-под себя телефон, он уставился в треснутый экран и не поверил своим глазам – на экране действительно высвечивалось ее имя.

– Ангел мой! – прохрипел он из последних сил. – Забери меня из этого ада, пожалуйста!

Между тем Ася явно не ворковать позвонила, была так встревожена, что, похоже, даже не услышала столь драматического и не свойственного Марку приветствия. «Софа в больнице, сейчас привезли, я сегодня на скорой дежурю – по внутренней связи слышала. Я уже рядом с ней, мы в Рамбаме, пока в приемном, в отделение еще не перевели. Состояние стабильное, но я боюсь… в общем, пока требую, чтоб ей сделали те тесты, которые назначила бы сама, будь я ее врачом. Понятно, что причина перелома ребер и правого локтя – падение вследствие головокружения, а вот причину головокружения они изучать не хотят, это, говорят, потом через больничную кассу. Через кассу каждого исследования месяцами ждать, а я магнитный резонанс головы хочу немедленно. Не буду тебя пугать, но у меня нехорошие предположения. Ты приезжай скорее!»

«Да что ж за день сегодня?» – подумал Марк, вслух же коротко ответил: «Разумеется!», не вдаваясь в подробности своего состояния и местонахождения.

Не понимая, что он делает и как, Марк стряхнул с себя липучки кардиографа, оглянулся по сторонам, но не увидел ни Ноа, ни черных мешков, очевидно, похоронное братство позаботилось о тех, а врачи об этой. «Может, мне весь этот кошмар привиделся?» – с надеждой подумал он, оглянувшись вокруг. Остов «Максима» явно готов был с ним поспорить, но полный штиль на море подкреплял его версию. На автомате Марк доплелся до машины, изрядно поплутав в ее поисках, доехал-таки до больницы, благо было совсем недалеко, и продрался мимо снующих у прибывающих машин скорой медиков.

Софа все еще лежала в приемном, кемарила, рядом сидела Ася. Казалось, она выцвела еще больше – синяки многих бессонных ночей под глазами, немытые волосы, на лице боль. Увидев Марка, она взглядом показала тому не подходить и сама вышла к нему.

– Плохие новости, прости. Я таки настояла на МРТ.

– Что?

– Магнитный резонанс. Головы. Опухоль гипофиза у Софы, Марик. Прости!

– Как же так, Асенька? – всхлипнул Марк, не в силах больше сдерживаться. Он сел на больничный пол, прислонился к стене и тихо заплакал. – Софочка? Как же это? А Алик, друг мой единственный, он же как брат мне был, только собирался жизнь начать по новой. Я говорил ему – не надо в Шаббат в ресторан ходить, а он… любовь… жизнь-смерть… не могу больше, не мо-гу-у-у-у, – застонал мужчина, двумя руками прикрывая голову, как будто обломки того, что еще сегодня утром было рестораном, грозили обрушиться на него.

– Боже! «Максим»?! Там был Алик?

Марк только кивнул, не в силах перестать плакать. Ася ошеломленно склонилась к нему, обнимая его вздрагивающие плечи. Она гладила его по голове, нежно, как мама, и сильно, как отец.

– А Софка? Это ж Софка моя, Софочка, сестричка! У меня ж никого, кроме нее, она последняя моя родня, я же…

– Знаю, Марик, знаю, родной мой! У меня ведь тоже, кроме дочки и вас, никого. Не было никого. Езжай домой, я скажу ей, что у тебя срочная работа, выспись, приди в себя, чтобы сестру не напугать.

– Какое там, надо Алика искать, я же даже не успел выяснить, куда его уволокли. Ну, тело… И девочка эта бедная, Ноа…

– Какая Ноа?

– Видишь, ты даже не знаешь ничего, любовь он свою встретил, дружочек мой. А я отрубился, и его уволокли, потом ты позвонила, я кинулся сюда, не успел спросить, куда его. И ее данных у меня никаких – ни телефона, ничего, как-то не до того там было.

– Не волнуйся, Марик, я у девчонок своих на скорой выясню, съезди все ж домой, приди в себя, чтоб к Софе нормально прийти. Слезами мы ей не поможем, нам всем предстоит забег на длинную дистанцию с полной выкладкой. Так дочка моя говорит. – При этих словах Ася кивнула на девушку в форме, совсем детской внешности. Подложив под голову автомат, дочь спала, сдвинув два стула рядом с кроватью Софы. – Выпустили сегодня, она домой с базы ехала, мне позвонила, а тут вот… Сказала, что не оставит меня одну, и принеслась, даже домой переодеться не зашла, козерожка маленькая.

– Вызови такси, отправь Лиэль домой!

– Ты имя запомнил?

– Ну, ты сказала, я запомнил – еще не хватало, чтоб я не знал, как зовут дочку моей женщины. Так вот, отправь девочку спать, скажи ей, что ты не одна и я рядом, когда освободимся – вместе приедем, знакомиться будем.

– То есть мне тут помереть надо, чтобы вы помирились? – ласково проворчала Софа из-за занавески, отделяющей ее койку, столик и спящую солдатку от всего остального приемного покоя. – Ты плачешь, что ль, Марик? И о чем вы там шепчетесь? Обо мне сплетничаете или любезничаете? Маркуш, ну-ка, занавеску отодвинь, не хочу пропустить, когда вы будете целоваться!

– Соф, ну вот взрослая же женщина, а шутки как у подростка, – беззлобно отозвался Марк, спешно вытер слезы, отодвинул занавеску и принес еще два стула для них с Асей. – Ты чего болеть затеяла, делать больше нечего?

– Вот знаешь, Маричек, ведь ты прав, нечего мне больше делать стало, совсем нечего. Целый день дурака валяю, телевизор смотрю, сериалы всякие и ерундой страдаю. Разве что готовлю иногда и то без удовольствия. Все по своим углам, а навынос готовить – совсем не то же самое, что за столом кормить. А лучший кусочек с тарелки кому теперь положить? Ведь раньше ему всегда клала, этому. Ни себе, ни детям – ему, а теперь кому?

– Себе!

– Себе зачем? Зачем одинокому человеку вообще хоть что-то?!

– Ты не одинокая, ты единственная, неповторимая и горячо любимая.

– Кем?

– Ну, как минимум мной и своими детьми, вот внук подрастет и тоже будет любить, а главное, ты сама себя любить научись, это вернее. Вон, Асю спроси, она тебе сейчас быстренько тренинг личностного роста устроит.

– Да ну?! Тебя-то кто будет любить, мишигинер [48], если твоя сестрица на старости лет заведет моду любить себя?!

– Его буду любить я, – чуть слышно отозвалась Ася. – И ты тоже будешь его любить, его же нельзя не любить. Я пыталась, у меня не получилось. Мы обе будем его любить, а он будет любить свою работу.

– А зачем ты пыталась? – спросил Марк.

– Страдать не хотела, я же понимала, что ты занят. Бизнесом своим, зарабатыванием, отношениями с собой, с Богом. Кстати, пока не забыла – нашла я тебе имя матери твоего учителя, Софа сказала, тебе надо. Оказывается, у вас в Витебске он был очень уважаемым человеком, рэб Арон твой, помнят его. Запиши, пожалуйста, мне потом не до этого будет.

– Я запишу. Сейчас. Спасибо тебе большое, ты не представляешь, что для меня это значит и как я тебе благодарен! Не только за это, но и… Постой, ты мне другое скажи, пожалуйста, – страдать не хотела и все вот это… Ты в прошедшем времени сказала.

– Ну да!

– А потом что? Мы же вечность нормально не говорили, у меня за это время столько произошло, – заторопился Марк, ощущая, что подходит к самому главному.

– У меня тоже, – почти беззвучно подтвердила Ася.

– Ты… Ты кого-то встретила?

– Да!

– Что ж, так мне и надо. Наверное, так и должно было быть.

– А ты тут при чем? Это себя я встретила, Марк, мы же в кафе об этом говорили. Отчасти тебе спасибо, что познакомил, задуматься заставил. Я, когда мы с тобой встретились… Нет, не так – когда я тебя встретила. Ты-то меня встретил только через три года.

– Как это?

– Марик, не позорься, Ася с нами уже четвертый год! – отозвалась Софа.

– Ничего, Софочка, не важно, не бери в голову. На брата твоего обижаться – под балконами ходить страшно будет. Вот потому я так себе и решила – страдать не хочу, не любить не могу, поэтому пусть все есть, как есть и будет, как будет. Сейчас главное – тебя вылечить.

– Хорошая моя, Асенька! – расчувствовалась Софа и прижала Асю к себе. Неизвестно, сколько времени они пребывали бы в этой теплой, но неудобной позе: Софа – приподнявшись на кровати, Ася – склонившись к ней, но на стуле заворочалась девочка в форме, проснулась, села и изумленно уставилась на эту сцену и отдельно – на стоящего поодаль мужчину.

– Ты, наверное, Марк? – строго спросила девочка на иврите.

Так и не разомкнув объятий, обе женщины повернулись к ней. Метр пятьдесят четыре доблести и сорок шесть килограммов отваги изучали противника слипающимися глазами из-под выгоревших ресниц, а веснушки делали картину еще более устрашающей.

– Да, Лиэль, я – Марк. И мне нужна твоя помощь. Скажи, у тебя есть граната?

– Граната или гранат?

– Нет, именно граната, зачем мне гранат?

– А граната тебе зачем?

– Собственно, мне и граната не нужна, но на ней есть кольцо, а мне сейчас очень нужно кольцо.

– Хм, для твоего возраста у тебя неплохое чувство юмора и у тебя почти нет акцента! – резюмировала Лиэль. – Мама, мазалтов, перед свадьбой разбудите!

С этими словами девочка вернулась в исходную позицию, впрочем, теперь на автомат легла левой щекой.

– Не обращай внимания, – смущенно пробормотала Ася. – Подросток!

– Умный подросток, в маму. Боже-боже, три бабы и я! Как выжить бедному еврею? Бекицер, нам сейчас в гости ходить друг к другу некогда будет, поэтому, если не хочешь ты ко мне, я к вам перееду, или вы обе-две ко мне. Да, так, наверное, лучше всего – Барак соскучился, велел без тебя не приходить. Кольца у меня, как мы поняли, нет, так что предложение будет без условностей. Впрочем… – преувеличено кряхтя, Марк опустился на одно колено и протянул руку к кровати, на которой так и застыли две женщины. – Ася, выходи за меня замуж! Ты мне очень нужна. Ты нам очень нужна, ну и вдруг я вам обеим тоже пригожусь, – произнес Марк, при слове «вам» кивнув на спящую девочку.

Ася закрыла глаза руками, крепко прижав их к лицу. Так же резко отдернула их от глаз и, решившись, сказала:

– Ну, раз тут такая мелодрама, так пусть уж. Ты нам троим пригодишься, Марк Аркадьевич. – На его отчестве ее рука красноречиво легла на живот.

Марк оцепенел. Он вдруг вспомнил все – как, сияя глазами, Ася хотела сообщить ему новость, как пучился на него из пены кружев малыш Эстер, почему-то ее чулки, браслет на руке Ноа и черные мешки. «Майн гот!» [49] – сказал он, бессильно опускаясь на стул.

Первая дар речи обрела Софа:

– Нет, как вам это нравится? Зашел навестить умирающую сестру, проведать, так сказать, проститься и с ходу увел у нее подругу. Я, может, ее еще в завещание вписать не успела, как главную нажитую за всю жизнь драгоценность, и вообще такому охламону не собиралась оставлять это сокровище! Кстати, ты это серьезно?

– Более чем! – устало отозвался Марк.

В доказательство серьезности своих намерений Марк опять присполз на одно колено, на сей раз не вставая со стула.

– Ася! Нет, не так, добавим официоза. Госпожа…. ой! Прости, как твое полное имя? Анна? Анастасия?

– Да нет, Ася и есть полное имя, меня в честь маминой бабушки Хаси назвали. Вот ее полное имя было Хава.

– Отлично, тогда соблаговолишь ли ты стать моей женой, Ася-Хава, дочь…

– Рины и Андрея.

– Окей, Ася-Хава, дочь Рины и Андрея из дома… как твоя фамилия?

– Ха, вот заодно и познакомитесь! – съехидничала со своего командного пункта Софа. К этому времени она уже сидела на кровати, изголовье которой было поднято, что сообщало женщине и так немалых габаритов еще большую значительность.

– Короче, Ася, ты уже выйдешь за моего малахольного братца? Посмотри, этот шлимазл в твою честь стер все брюки, тебе самой же потом стирать!

– Да куда я денусь, не могу же отказаться от счастья с тобой породниться! – делано вздохнула Ася, поцеловала Софу, подошла к Марку и обняла его за шею.

– А фамилия у меня до сих пор родительская, мамина. Правда, похоже, из-за тебя скоро придется ее менять. Но пока давай знакомиться как есть. Итак, очень приятно, Ася Сегаль!

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей.

Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением.

Примечания

1

Ты еврей? (Идиш.)

2

Улица Маза Матиса, д. 3 – Центральная рижская тюрьма.

3

Ульпан – студия, здесь – курс иврита для новых репатриантов.

4

Армия обороны Израиля.

5

Сорванец (идиш).

6

Ешива – религиозное учебное заведение иудеев.

7

Хупа – традиционный свадебный балдахин.

8

Мамелошн – имеется в виду идиш, дословно – язык мамы (идиш).

9

Миньян – молитвенное собрание из десяти иудеев.

10

Маленький умник (идиш).

11

Сватовство, партия (идиш).

12

Миква – бассейн для ритуальных омовений.

13

Тейглах – традиционная сладкая выпечка.

14

Поздравляю (идиш, иврит).

15

Еврейское кладбище в Риге.

16

Откуда ты приехал, мальчик (идиш).

17

Татэ, мамэ – папа, мама (идиш).

18

Здесь: ох.

19

Хойзер – свинья (идиш).

20

Земля (иврит) – имеется в виду Земля Израиля, то есть Израиль.

21

Короче (идиш).

22

Немножко (идиш).

23

Шук – рынок, базар (иврит).

24

Рэбэню – уменьшительное от раввин, татэ – папа, готыню – боженька.

25

Колель – место изучения Торы для взрослых мужчин.

26

Синагогальный служка.

27

Хабад – направление в хасидизме.

28

Тохес – задница (идиш), на восточном диалекте – тухес.

29

Брит-мила – ритуальное обрезание иудеев.

30

Сандак – тот, которому оказана честь держать на коленях младенца во время обряда обрезания.

31

Моэль – человек, проводящий обрезание.

32

Латкес – драники, деруны – одно из традиционных блюд на праздник Ханука.

33

Сукка – традиционный шалаш, который строится и используется иудеями ежегодно во время праздника Суккот.

34

Сказки (идиш).

35

Еврейская голова (идиш).

36

Филактерии.

37

Неудачник (идиш).

38

Алия – дословно подъем (иврит), репатриация в Израиль.

39

Госпожа (иврит).

40

Ритуальное отрезание пряди волос мальчика, когда ему исполняется три года.

41

Страховка (англ.).

42

Будь здоров! (Идиш.)

43

– Позволь представить тебе Ноа, я познакомился с ней вчера в Праге, и она очень милая. Ноа, это мой лучший друг Марк, я же тебе о нем рассказывал, правда? (Англ.)

44

Сельскохозяйственная коммуна.

45

Семья (идиш).

46

Сокращение от «ортодокс» – в данном случае еврей, соблюдающий заповеди иудаизма.

47

Аллек – арабское междометие, в данном случае обозначающее «к чертям».

48

Дурашка (идиш).

49

Бог мой! (Идиш.)

Content

Мириам Залманович
Тест Сегаля

Пролог

Песнь песней

Хорошая Девочка

Инвестиция в мечту

Загвоздка

Совместное предприятие

Домой

Рэб Йосеф

Глаза на столе

Серебро на стекле

Софа

Дрожжевое с любовью

Эся-Эстер, дубль два

Ася

После бала

Американская родня

Браслет

Судный день

Тест Сегаля

Примечания