Паркин Владимир Павлович

Конкиста по-русски

Часть первая

Разделяй и властвуй

© Паркин В.П., 2012

© ООО «Издательский дом «Вече», 2012

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Пролог

Киндерли, Уч-Кудук, Андижан, Маргелан…

Русский флаг увенчал минарет.

Сам Мехмет Рахим-хан

Отворил свой зиндан,

И невольники вышли на свет.

Сняты цепи с увечных натруженных рук.

Черный схимник грехи отпустил.

Снова русский солдат – враг врагу, другу друг

Всем хивинцам обиды простил.

Был бы конь вороной да клинок удалой,

Не страшны им ни пули, ни сталь.

Сам Георгий святой поведет храбрых в бой.

Кому жизни за Веру не жаль?

Глава 1

Утро первого октября 1911 года поручик Кудашев Александр Георгиевич встретил на Красноводском кладбище. День только начинался, обещая быть жарким и пыльным. К могиле отца поручика провожал бывший подчиненный покойного Кудашева-старшего – вахмистр жандармерии Сурков.

– Жалость какая, ваше благородие! – сокрушался Сурков. – Всего ничего, на пять дней не успели к похоронам. Но не сомневайтесь, все было по чину: и прощание в офицерском собрании, и отпевание в храме, и кресты на подушечке, и воинский салют троекратный вашему батюшке! Обед поминальный был, честь по чести, в офицерском собрании. Все начальство – от уездного до портового – с женами, купцы местные и астраханские, туркменские баи тож… Из Асхабада начальник был, венок привез, о вас спрашивал.

– Кто именно, не вспомнишь?

– Из наших. Его высокоблагородие подполковник князь Дзебоев Владимир Георгиевич. Сами, верно, знаете. Они с вашим батюшкой, если слышали, и турецкую вместе прошли, и в ахалтекинском походе поучаствовали…

Красноводское православное кладбище ничем примечательным не отличалось от иных, подобных ему, провинциальных погостов необъятной России. Деревянные кресты, холмики, аккуратные оградки, лишь кое-где каменные плиты с вырезанными крестами, именами и датами рождения и смерти.

По главной аллее рядами росли акации. Несмотря на октябрь, деревья еще не обрядились в осенний наряд – Туркмения! И не просто Туркмения – Красноводск. Здесь жарко, почти всегда ветрено и плохо с пресной водой. Вот и сейчас кладбищенский сторож из большой жестяной лейки поливает дорожки, носит ведрами воду из неглубокого бассейна и льет по полведра в подножие каждой акации…

– Пришли, ваше благородие. Вот она, могилка. Вы побудьте тут, а я вас на квартире подожду, за водой схожу, чаю вскипячу.

Свежий холм серо-розовой глины вперемешку с каменной галькой. Православный крест с аккуратно вырезанной овальной доской, прибитой посредине. Свежеоструженная сосна креста «плачет» прозрачными янтарными каплями смолы. На доске каленым железом выжжен крест Святого Георгия и надпись кириллицей: «Кудашев Георгий Александрович, 1853—23.IX.1911». На кресте, на оградке – несколько венков восковых цветов, перевязанных георгиевскими лентами и серебряным галуном. Рядом – вторая могила, земляной холм убран под «голгофу» – надгробие красного кирпича. Потемневший крест также с овальной доской: «Кудашева Надежда Емельяновна. – XII.1905». Обе могилки обнесены новой оградкой, внутри оградки – скамеечка, низенький столик, за которым можно помянуть представившихся добрым словом и рюмкой водки. Этот обычай не сегодня родился и не завтра будет забыт.

– Вот и я. Мама, папа… Я вернулся. Живой…

Молодой Кудашев узнал о смерти матери еще во Владивостокском военном госпитале, получив от штабного писаря отцовское короткое письмо. О смерти отца – час назад, только переступив порог Красноводского уездного жандармского отделения, начальником которого еще девять дней назад был ротмистр Кудашев-старший. Сейчас, стоя у родительских могил, Александр вдруг осознал, что эти земные материальные атрибуты потустороннего мира, поглотившего родителей, для него не имели никакого значения… Ему не привелось увидеть ни отца, ни мать мертвыми. Они остались для него живыми. Слез не было.

Кудашев вздохнул, вынул из кармана несколько яблок и горсть конфет, купленных на привокзальном базаре, и аккуратно разложил скромное угощенье на столике. Такой «помин» не пропадет, бедный человек или вездесущие мальчишки порадуются поминальным яблочкам.

Он встал, одернул гимнастерку, подтянул ремень, надел было, но тут же снял форменную фуражку. Огляделся. Невдалеке, у соседней могилки, женская фигура в траурном платье. Черная шляпка с короткими полями, черная вуаль, белый платочек прижат к глазам. Плечи подергиваются в беззвучных рыданиях. Александр Георгиевич отвернулся. Руки сами вынули из нагрудного кармана портсигар. Скрипнула дверка ограды. Женщина в траурном платье выходила на аллею акаций. Заторопившись, оступилась и на секунду оперлась об оградку Кудашевых. Александр Георгиевич молча поклонился. Ему не ответили. Маленькая ручка в черной кружевной перчатке отпустила дверку. Кудашев успел увидеть на пальчике незнакомки тонкое серебряное колечко с камешком-бирюзой. Кудашев повернулся лицом к могилам, низко поклонился и вышел на аллею акаций.

Над кладбищем мягкой бархатно-малиновой волной проплыл удар церковного колокола. Заутреня.

Храм встретил Кудашева запахом березовых углей, а через минуту – ароматом ладана, топленого воска, звучным баритоном начавшего службу священника. Кудашев купил несколько свечей, стараясь не казаться неуклюжим, зажег и поставил свечи у бронзового распятия, куда обычно ставила свечи матушка, молясь «за упокой» дедушек и бабушек… И вдруг – словно открылась давно забытая страница из далекого детства: «Свечку зажжём, у Богородицы поставим, помолимся, пообещаем не баловаться, и у Сашеньки животик болеть не будет!»… Сами собой брызнули слезы, из груди рванулись далеко уже не детские рыдания: «Мама, мамочка моя, мамочка!»…

– Ваше благородие! Ваше благородие, вам телеграмма! Служебная, срочная! – услышал Кудашев шепот вахмистра Суркова.

Церковь пришлось покинуть.

Горячий «афганец» мгновенно высушил слезы.

Телеграмма была по-военному лаконичной: «Поручику Кудашеву Александру Георгиевичу. Срочно прибыть в Асхабад в распоряжение начальника и командующего войсками Закаспийской области. Помощник начальника и адъютант командующего подполковник Дзебоев».

– Это все?

– Никак нет. Еще почтовая карточка. Приватная. От соседки вашей. Хотела вас увидеть, не дождалась. За ней приехали на фаэтоне, увезли, – Сурков протянул Кудашеву плотный картонный прямоугольник.

На аверсе «Postcard» – репродукция с картины Василия Верещагина «Подавление индийского восстания англичанами». На обороте – несколько строк, написанных правильным школьным почерком гимназистки-отличницы: «Милостивый государь Александр Георгиевич! Я сочувствую вашему горю. Моя мама была подругой вашей матери. Мама умерла на следующий день после смерти Георгия Александровича. Я уезжаю недели на две в Асхабад к своей тете. По возвращении передам вам некоторые вещи ваших родителей. Елена».

У дома, где квартировали Кудашевы, поручика ждала казенная пролетка.

– Ваше благородие, господин поручик! Карета подана, вот билет в первый класс, поезд Красноводск – Ташкент через пятнадцать минут отправляется!

Глава 2

2 октября. 1911 год

Прикопетдагские равнины российского Закаспия вот уже семнадцать лет оглашаются не только стуком копыт ахалтекинских скакунов. Мощным бархатным басом путиловские локомотивы встречают и провожают каждую железнодорожную станцию на своем пути, веселыми свистками и шипением сбрасываемого пара сгоняют с рельсов забредшего порой верблюда, а то и беспризорную корову.

Вот и сейчас машинист, не щадя давления, дает гудок, потом еще один, еще и еще. К гудку присоединяется свисток: Туу! Ту-ту! Фью! Фью! Фью! Туу!

В вагонах оживление.

– Что, уже Геок-Тепе?

– Не может быть, до Геок-Тепе не меньше сорока минут!

– Да машинист, каналья, наверное, тоже принял! Душа музыки запросила!

– Господа! Господа! Смотрите – текинцы!

Пассажиры облепили раскрытые окна правого борта.

Десяток всадников с урканьем и посвистом летели на рыжих конях, обгоняя поезд. Полы красных шелковых халатов приподняты и заправлены под кушаки. На головах – маленькие круглые тюбетейки. В седлах – подростки, почти мальчишки. Минут десять-пятнадцать текинцы сопровождают поезд, показывая замысловатые трюки: то кто-то вставал на седло во весь рост, то вдруг исчезал на несколько секунд за правым боком лошади, а потом появлялся в седле как ни в чем не бывало, то срывал на всем скаку желтую кисть еще цветущего мышиного горошка.

Текинцы гикали, кричали: «Ур! Ур!». Пассажиры от души рукоплескали. Паровоз дал длинный прощальный гудок, набирал скорость. Всадники придерживали коней, отстали. Пассажиры возвратились на свои места.

Прощай, японская земля,

Прощай, японочка моя!

Я еду в дальние края,

Где ждет меня моя родня!

Третий класс гудит песнями. За дорогу успеют надоесть и «Из-за острова на стрежень», и «Сидел Ермак, объятый думой», но все еще в великом почете были песни недавней Русско-японской войны: «Тоска по Родине», «На сопках Маньч-журии».

Плацкарт битком набит разношерстным людом. Здесь трудовой фабричный народ, рабочие-железнодорожники, военные рядового состава, но в основном крестьяне-переселенцы. Все стремятся в Закаспий, как ветхозаветные беженцы из Египта в Землю обетованную. Все надеются на лучшую жизнь, на счастливую долю. Может, у кого-то и сложится.

На сундучках и фанерных чемоданчиках, устланных газетами – от «Санкт-Петербургских ведомостей» до владикавказского «Терека» и закаспийского «Асхабада», – разложена нехитрая закуска: огурцы, помидоры, зеленый лук, свежая брынза, редиска, початки вареной кукурузы, черный хлеб. Разливается по кружечкам вино столовое номер три, водочка закусывается каспийской копченой селедкой-заломом, заедается вареной картошкой, щедро политой новым, еще не знакомым русским людям, хлопковым маслом. Проводник не успевает разносить кипяток. Здесь пьют чай и те, кто в России его и не пробовал.

Разговоры простые: о новом для переселенцах климате, о продуктивных культурах, нравах местного населения, норове администрации, правах, налогах, льготах, ссудах.

– Как? Просто, без отдачи целых сто рублей могу получить на постройку дома?

– Не на человека, на семью. И не просто так, но в случае, ежели задумаешь вернуться назад, в Россию, то будешь обязан вернуть эти деньги.

– Здорово. В России в деревне на сто рублей не дом, дворец построить можно. Я лучше денежки придержу, а дом и так построю, лучше, чем в деревне. Здесь камня и глины – прорва. Были бы руки! Ба! Так надо Ваньку нашего срочно женить! Две семьи – две «Катеньки»!

Мелкие коммивояжеры, чиновники, трудовая интеллигенция во втором классе. Здесь разговоры иные, о собственных делах предпочитают помалкивать. Темы самые занудливые: политика, мир, война, коррупция, взятки, Романовы, Столыпин, Георг Пятый, Франц Иосиф, Вильгельм Второй, Кшесинская, Толстой, et cetera…

Вагон первого класса встречает пассажиров запахом духов «Букет императрицы», горячего кофе, шоколада, дымком дорогих папирос «Герцеговина Флор».

Открывая из тамбура тугую дверь в вагон-ресторан, Александр Георгиевич Кудашев столкнулся со стремительно выходившим совсем еще юным прапорщиком от инфантерии. Резкая боль молнией пронизала левую, прострелянную с переломом кости, руку. Всего лишь на мгновение Кудашев не смог сдержать гримасу боли.

Прапорщик искренне огорчился:

– Господин поручик! Я не хотел, я не нарочно, прошу извинить!

Молодой офицер по-штабному щелкнул каблуками, представился: прапорщик Васильев. Первый железнодорожный батальон. Комвзвода. Кизил-Арват.

Прапорщик, раз взглянув Кудашеву в лицо, как завороженный, не мог оторвать взгляда от его алых нашивок за перенесенные ранения и наград – двух солдатских знаков креста Святого Георгия, вроде бы не соответствующих офицерским погонам поручика, и медали «Русско-японская война 1904–1905 годов».

Кудашев молча кивнул головой, приложил к козырьку фуражки правую руку. Вошел в ресторан.

Много света. Пол покрыт текинскими коврами. На окнах – кружевные белые занавески. Буфет, стойка красного дерева, полированная бронза пивного насоса. На полках стояла батарея вин и коньяков. Слышна польская речь:

– Буфетчик! Шампань! Прендко, пся крев!

За столиком сидели три подпоручика. На стене вагона – три фуражки. Белые тульи – с малой кокардой, бордовые околыши – с цифрой «семь». Двое – спинами к Кудашеву, третий – лицом. На его кителе красовался юбилейный знак «100 лет конвойной стражи». Понятно: седьмая команда Туркестанской конвойной стражи. Гуляет «ссыльная», вечно всем недовольная польская шляхта. И прапорщик Васильев, похоже, из их компании.

В другом конце ресторана за столиком сидели две дамы – одна постарше и другая – помоложе, совсем девица. Одеты для провинции более чем прилично, скромно, но со вкусом, обе в темном, почти без драгоценностей. У дамы постарше – только обручальное кольцо, у ее спутницы – тонкое колечко с крохотным камешком – бирюзой, в ушах – такие же сережки. Без шляп, без платков. У девушки – гладкая, без пробора, гимназическая прическа, тугой узел каштановых волос на затылке связан в бант черной шелковой лентой. Их завтрак – по чашке шоколада и по стакану армянского мацони с коричневой пенкой на белоснежной глади кислого молока.

Кудашев присел за свободный столик. Заказ подошедшему официанту был прост:

– Мне, как и дамам, шоколад, мацони, французскую булочку и коробку «Герцеговины Флор».

Через минуту завтрак был подан. Прохладное суфле кислого молока «по-армянски» – мацони – напомнило детство. Когда-то семья Кудашевых снимала комнату по соседству с купеческим домом Айвазовых, торговавших всем, чем только можно – от аргамаков до мацони. Чашка шоколада и папироса – атрибуты роскошной жизни – эти вещи в маньчжурском плену и присниться не могли.

Блюдце с пустым стаканом от мацони убрано официантом. На салфетку встала запечатанная золотой фольгой бутылка шампанского «брют» – «Вдова Клико» – пять рублей ассигнациями.

– Я не заказывал.

– Вам презент от польских офицеров!

Кудашев промолчал. В России есть поляки, но нет «польских» офицеров. Про себя отметил: эти «пшепатриоты» к офицерским погонам русской армии рвутся рьяно. А были ли шляхтичи под Мукденом?!

Паны явно нарывались на скандал. Сейчас начнется: «Пше просим пана поручника поддержать тост за велику и державну Речь Посполитую!». Потом начнут петь «Еще Польска не сгинела». Попойка обязательно закончится пьяной дракой и военно-полевой комендатурой. Пора уходить, покурить можно и в купе.

Встал, оставил на столике рубль серебром для официанта. Не прикоснулся к шампанскому. Стараясь не смотреть на поляков, надел фуражку и шагнул к выходу.

Услышанное остановило Кудашева:

– Шампань – не просто вино, это нектар любви, достойный богов! Ни Афродита, ни сам Дионис не пробовали этого золотого напитка. Польские офицеры преклоняются пред красотою русских панн и уже в третий раз пьют за их здоровье! Выпейте и вы вместе с нами!

– Я – жена полковника Баранова – начальника штаба Таманского полка в Асхабаде. Командиру 7-й Туркестанской конвойной команды подполковнику Држевскому Казимиру Ивановичу будут переданы самые лестные отзывы о поведении его младших офицеров во внеслужебное время!

– Полковнику Баранову самой фамилией положено носить рога! Ха!

– Вацек! Это просто белошвейки, нечего с ними церемониться!

Звон разбитого бокала. Женский визг. Польская ругань:

– Пся крев!

Пришлось развернуться. Разбитый хрустальный бокал в руке Вацека вот-вот коснется лица женщины. Прыжок – и кисть руки перехвачена и завернута за спину. Белоснежный накрахмаленный китель, как бритвой, распорот обломком хрусталя. Вацек со всего маху влетел лицом в текинский ковер. Алые цветы ковра скрыли брызнувшую из носа шляхтича кровь.

В самой низкой позиции, почти в «шпагате», уход от возможного удара в спину на два больших шага в сторону, резкий разворот, боевая стойка в полный рост.

Вацек лежал на полу в обмороке. Его собутыльники в полной растерянности стоят молча, поглядывают то на брошенные у стены сабли, то на тяжелую кобуру с офицерским четырехлинейным «Смит энд Вессон» на поясе Кудашева.

Между Кудашевым и поляками встал прапорщик Васильев.

Дам в вагоне-ресторане уже нет. Буфетчик и официант отсиживаются на кухне.

– Спокойно, панове, спокойно! – твердым голосом успокаивает поляков Васильев, и обращаясь уже к Кудашеву:

– Господин поручик, если возникнет необходимость, разрешите мне навестить вас в купе.

– Стреляться, здесь, немедленно! Через платок! Я – потомственный шляхтич! Мои предки – Сапеги – отличились еще на поле битвы Грюнвальда! – Вацек поднялся с пола.

– А вы, пан Сапега, – в ресторане! – продолжил Кудашев. – Господин Васильев, не откажите мне в чести, будьте моим секундантом. Имейте в виду, господа, я не затевал ссоры, не оскорблял господина Сапегу, и не считаю себя оскорбленным. Однако готов дать удовлетворение каждому, кто его жаждет. Револьверы, шашки, палаши – мне все равно! Честь имею.

В купе Кудашев курил у раскрытого окна.

До самого Асхабада Кудашева больше никто не побеспокоил. За полчаса до прибытия дверь в купе приоткрыл проводник:

– Господин офицер, подъезжаем, Асхабад!

Долгий гудок прибывающего на станцию локомотива. Звонкие короткие удары вокзального колокола. Шипение сбрасываемого пара, скрип тормозных колодок. Остановка.

На перроне поезд встречали маршем «Радецкий». Играл гарнизонный военный духовой оркестр. Кудашев неспеша вышел из вагона, осмотрелся. Не видно ни поляков, ни Васильева, ни прекрасных дам. Вдруг звуки духового оркестра прервали длинные трели полицейских свистков. Двое городовых, не вынимая свистков изо рта, придерживая свое штатное холодное оружие, побежали к локомотиву. Толпа расступилась перед ними и сомкнулась. Ничего не рассмотреть.

– Ваше благородие! Дозвольте обратиться! Поручик Кудашев?

Перед Кудашевым по стойке смирно стоял лихой вахмистр. Русый чуб завитком из-под лакированного козырька фуражки, на портупее, накинутой поверх погона, неуставная короткая чеченская шашка в серебре. Синие шаровары с «припуском» с васильковым кантом заправлены в хромовые сапоги. Короткие «щадящие» шпоры с гладкими колесиками.

– Да.

– За вами коляска.

Кудашев с удовольствием рассматривал знакомое здание Асхабадского вокзала – красного кирпича под крышей, крытой медным листом. Отсюда в телячьей теплушке в 1905 году молодой вольноопределяющийся Кудашев под звуки «Прощания славянки», под громкое русское «ура» уезжал в Маньчжурию. Семь лет – как целая жизнь, особенно когда тебе всего тридцать…

Просторный приемный зал с куполом, справа – зал ожидания, слева – кабинеты администрации, отделение Красного Креста, ресторан.

Из холла – выход в город. Двенадцать гранитных ступеней вниз – и столица Закаспия – Асхабад – принимает тебя.

– Сюда, ваше благородие, сюда, здесь наши коники!

У четырехместного фаэтона Кудашева ждет старший офицер в синем жандармском мундире с серебряными в два просвета с тремя звездочками погонами подполковника полиции. Два ордена Святого Георгия. Один – крест в петлице, второй – на шейной ленте. Аксельбанты. Чуть рыжеватые, тронутые сединой коротко подстриженные волосы, аккуратная борода. Спокойный взгляд серых глаз уверенного в себе человека. Это помощник начальника Закаспийской области, он же – адъютант командующего войсками Закаспийской области. В одном лице. Впрочем, как и его начальник.

За три шага до встречающего Кудашев переходит на легкий строевой, вскидывает правую ладонь в воинском приветствии.

Крепкое мужское рукопожатие. Совсем неуставное знакомство.

– Кудашев!

– Дзебоев. С прибытием вас, Александр Георгиевич.

– Благодарю. За все благодарю, за отца спасибо.

– Наш долг. Прекрасный был человек. Таких сегодня все меньше остается. Работать не с кем. – Обернувшись к вахмистру: – Кузьмич! Узнай, что за соловьиный концерт был по прибытии поезда?

– Уже узнал, Владимир Георгиевич! Пан поручик 7-й конвойной команды Вацлав Сапега в пьяном виде соскочил на перрон до полной остановки паровоза, не удержался на ногах и попал под колеса. Вечная память.

Глава 3

Тремя неделями ранее. 12 сентября 1911 года

Подполковник Дзебоев свой рабочий день привык начинать с восходом солнца. К месту службы, в канцелярию, Владимир Георгиевич всегда ходил пешком, благо было недалеко – от вокзального сквера по улице Козелковской, через Анненскую, мимо Гранд-отеля, магазина «Парижскiя моды» и парка народного гулянья, направо на Инженерную и прямо к Горке – в прошлом цитадели «Асхабадъ», напротив которой в лучах погожего сентябрьского утра сверкало белой известью и берлинской лазурью здание резиденции начальника и командующего войсками Закаспийской области Туркестанского края.

Со стороны могло показаться, что офицер просто совершает неторопливый утренний моцион, частенько останавливаясь, приседая на очередную лавочку, неторопливо закуривая, разворачивая свежую газету и через минуту продолжая свой путь…

В двадцати-тридцати метрах позади Дзебоева медленно двигалась коляска, запряженная парой серых меринов, в сопровождении всадника в военной форме при шашке.

Войдя в свой кабинет и заперев дверь на ключ, Дзебоев неспеша открыл форточку, но задернул штору на окне. Перекинул листок календаря: 12 сентября 1911 года. Поудобнее расположился в кресле, вынул из ящика стола большую лупу в латунной оправе, перочинный ножик, ножницы и только потом принялся выкладывать из карманов содержимое полученной им утренней почты: несколько цивильных почтовых конвертов с погашенными марками и черными штемпелями и корреспонденцию другого сорта – плотно скатанные бумажные шарики, трубочки и совсем экзотичные – в виде конфет в пестрых обертках и грецких орехов. Последний такой «конверт» был подвергнут пристальному изучению в первую очередь.

* * *

Адресовано его высокородию помощнику начальника Закаспийской области и адъютанту командующего войсками князю Дзебоеву, подполковнику Отдельного корпуса жандармов.

Документ 1

«Узум» – «Чинару»

Донесение

11 сентября сего года бухарские купцы Низатулла и Рубин, прибывшие поездом Ташкент – Красноводск, за ужином в чайхане Текинского караван-сарая рассказывали о приехавшем сегодня в Асхабад из Бухары святом человеке по имени Кул Падишах – персидскоподданном. Говорили, что он более месяца назад пересек границу от Хорасана на Серахс верхом со своими дервишами (4 человека). Следуя вдоль берега реки Теджен, они доехали до станции Байрам-Али. Далее на поезде эти люди поехали в Бухару, где жили более месяца, просили милостыню, проповедовали, врачевали больных, в основном женщин. Кул Падишах каждый день бывал в Арке – во дворце, где его встречал с великим почетом сам эмир Бухары. Из Бухары эти люди поездом приехали в Асхабад, остановились на Куропаткина в Гранд-отеле. Их намерение – посетить своих соотечественников-персов с целью сбора средств на борьбу с неверными. Далее они намереваются проехать через Красноводск, Баку и Владикавказ в Санкт-Петербург, где Кул Падишаха ждет сам Русский Император.

«Узум».

В дверь постучали.

– Минуточку! – Одним движением Дзебоев сбросил корреспонденцию в ящик стола. Отпер дверь.

– Уже трудитесь, Владимир Георгиевич? – В кабинет вошел сам начальник области и главнокомандующий войсками. – Здравия желаю!

– Здравия желаю, ваше превосходительство!

Вслед за генерал-майором дежурный офицер внес в кабинет поднос, поставил на стол и, щелкнув каблуками, удалился, бесшумно затворив за собой дверь.

Дзебоев знал: подпоручик остался за дверью, он не пустит в кабинет случайного посетителя, но будет отчаянно пытаться услышать разговор. Пустое! Дзебоев не случайно дважды менял дверь в кабинете, пока не поставил двойной толщины из выдержанного каштана.

– Давайте сегодня позавтракаем у вас, Владимир Георгиевич. – Генерал-майор Шостак снял с подноса накрахмаленную салфетку. – Я хочу пораньше покинуть резиденцию, вы не успели бы ко мне на доклад. Пейте кофе, бутерброды домашние. Осетрина от Каракозова, свежайшая!

И через минуту:

– Начните с прессы, только коротко, без клубники!

Никогда на подобных докладах Дзебоев не пользовался ни записками, ни вырезками. Не суетясь, допил свою чашку кофе. Сделал глоток воды.

– Российские, в том числе кавказские, туркестанские и наши асхабадские, газеты продолжают обсуждать обстоятельства убийства Петра Аркадьевича Столыпина.

«Новое Время» дает интересный материал: «Вчера судебным следователем по особо важным делам Киевского окружного суда В.И. Фененко в присутствии прокурора суда Брандорфа был допрошен подполковник Николай Николаевич Кулябко, который был вынужден признать, что преступник – крещеный еврей Дмитрий Богров, является агентом киевского охранного отделения с конца 1906 года. Студент Киевского университета Дмитрий Богров добровольно предложил свои услуги по сотрудничеству в отделении. Услуги его были приняты, и он начал давать агентурные сведения, касающиеся анархистов, а впоследствии максималистов, причем все сведения его были всегда определенны и точны, что подтверждалось проверкой и ликвидациями.

Благодаря его сведениям были предупреждены несколько экспроприаций и арестован целый ряд лиц, принадлежавших к боевой интернациональной анархической группе, каковые, ввиду обнаруженных обысками результатов, были переданы в распоряжение следователя и по приговору суда отбывали различные наказания до каторжных работ включительно; Богров, кроме Киева, освещал деятельность заграничных революционных организаций, с каковой целью выезжал на различные сроки за границу. Дознанием установлено, что билет в театр за нумером 406, кресло 18 ряда партера Богров получил от начальника киевского охранного отделения подполковника Кулябки, который поручил Богрову охранять Столыпина. На допросе Богров заявил, что хотел совершить покушение на более высокую особу, но побоялся еврейского погрома».

Английская «Таймс» на центральном развороте поместила материал, в котором обвиняет Россию в фактической аннексии территорий Северного Ирана в Астрабадской провинции, южнее пограничной реки Атрек. А именно: освоение российскоподданными – русскими, армянами, немецкими колонистами из Поволжья этих территорий с уже созданными поселками, нанесенными на российские карты, подлежащие российскому налогообложению, осуществляющими свою деятельность согласно законам Российской империи. Таковы поселки: Кара-Су, Выселок, Саратовский, Немецкий, Александровский, Рождественский, Михайловский, Крещенский, Молочный (Лавровка) и другие владения.

«Дейли телеграф» утверждает, что, согласно информированному высокому источнику из Тегерана, стало известно: 23 августа отряды бывшего шах-ин-шаха Персии Мохамеда-Али, пытавшегося реставрировать свою власть, были разгромлены повстанцами. Мохамед-Али бежал в Россию. На престоле Персии остается малолетний Ахмад-шах. Его охрану и поддержание порядка в Тегеране, отражение атак восставших конституционалистов осуществляет персидская казачья бригада под командованием русского полковника Ляхова, назначенного генерал-губернатором столицы.

Журнал «Паризьен» приводит информацию из Константинополя: 29 августа сего года в Ване продолжают истреблять армян. Вооруженные курды, контролирующие проходы в горах, берущие дань с караванов, убивают исключительно армян. Резня продолжается с благословения Осман-паши и предложения курдам истребить «ненавистную расу». Правительство в состоянии кризиса. В войсках холера. Никто не в силах противодействовать избиению. Цивилизованная Европа соблюдает нейтралитет.

– По серьезным публикациям все, ваше превосходительство. Позвольте все-таки одну клубничку на десерт. «Биржевые ведомости» утверждают, что начальнику Жандармского управления Среднеазиатской железной дороги генерал-майору Ростову-Малыгину пожалована эмиром бухарским сабля дамасской стали, эфес и ножны которой отделаны золотом и драгоценными камнями. Уникальное холодное оружие являет собою редкий образец кузнечно-ювелирного восточного искусства.

– Хороша клубничка. Сидим на одном пятачке, семьями дружим, одно дело делаем, а про бухарский подарок из газет узнаем. Или это желтый трёп?

– Никак нет. Доказательства в моем сейфе.

– Хорошо. Придет время, задам вопрос верному государеву слуге. Что еще?

– Не в первый раз докладываю, Федор Александрович, пора очистить Закаспий от английской агентуры, по-настоящему закрыть границу с Ираном, ввести жесткий режим регистрации паспортов для иноподданных гостей. Трижды за год в области побывали лица, безнаказанно собирающие информацию экономического, этнографического, геологического и политического порядка. Английские геодезисты и геологи в открытую производят топографическую съемку местности в районах, до которых мы еще не добрались. Всевозможные археологи производят раскопки, оставляя в местных музеях найденные черепки, но увозят в Тегеран, Стамбул и в Лондон новые крупномасштабные карты, в которых уже обозначаются не только возможные транспортные пути через Копетдаг, но и козьи тропы! В своих рюкзаках они увозят образцы серы, магния, марганца, сульфатов, нефти! Все это осуществляется под покровительством Общества любителей истории и археологии, возглавляемого вашим непосредственным подчиненным – управляющим делами начальника Закаспийской области, по совместительству председателем Общества, Николаем Кирилловичем Холмогоровым.

– Остановись, Владимир Георгиевич! Когда напишешь подробную справку?

– Она готова, прошу вас! В дополнение к сказанному: вчера вечером в Гранд-отеле остановился персидскоподданный Гюль Падишах, личность, достаточно известная нам по Афганистану, способная поднять на газават толпу мусульман. Он со своими помощниками в России уже более месяца. Границу пересек в районе Серахса и уже успел побывать в Бухаре у Саид Алим Хана. Намеревается проехать в Петербург, побывать в гостях у Его Величества. Если остановился в отеле, значит, паспорт у него в порядке. Сейчас проверим.

Дзебоев замолчал. Он видел: генерал-майор Шостак Федор Александрович с трудом пытается подавить приступ бешенства. Подполковник налил генералу в стакан воды:

– Прошу вас, ваше превосходительство!

Генералу не удалось выбить стакан из рук Дзебоева, мастера сабельного боя. Шостак резко встал и подошел к окну. Заговорил, сдерживая дыхание:

– Где наша пограничная стража? За что получают жалованье туркменские джигиты милиции? Чем занимаются в казачьем полку в Серахсе? Откуда у «таймских» газетчиков карты русских поселений? За что награждают золотым оружием в Бухаре?!

Отдышавшись:

– Владимир Георгиевич! Ваше сиятельство! Не для себя прошу, для России. Помогите выжечь скверну. У меня у самого полон стол информации и жалоб, да еще каких! Но сегодня чувствую: еще немного – и можем потерять то, что оставил нам добытое таким трудом Михаил Дмитриевич Скобелев!

Дзебоев стоял по стойке смирно.

Успокоившись, Шостак продолжил:

– Еще в 1903 году наш туркестанец, хорошо знакомый с проблемами Закаспия, военный министр Куропаткин Алексей Николаевич вышел с инициативой создания при Генеральном штабе отдела, в функциях которого были бы абсолютные, без передоверия, права ведения разведки и контрразведки. Создали. Работать начали. Русско-японская война научила – без военных разведки и контрразведки армия слепа и беззащитна. Годы идут, а в этом направлении до Закаспийской области руки еще не дошли! При штабах военных округов созданы отделения, занимающиеся вопросами разведки и контрразведки. В Туркестанском – не знаю, смеяться или плакать – этими вопросами занимается помощник адъютанта генерал-губернатора, он же начальник Особого отдела Евгений Джунковский. Один офицер! Один! На гигантскую территорию, равную всей Европе!

Владимир Георгиевич! Я понимаю ваше бессилие что-либо самостоятельно предпринимать в плане разработки ваших оперативных сведений. И общая полиция, и наша жандармерия со своими охранными отделениями задыхается от непосильного объема работы, которую ежеминутно подкидывают революционеры и националисты всех мастей. Штаты – мизерные: на отделение один-два офицера, двое-трое гражданских служащих. Бюджеты копеечные, нет денег на филеров наружного наблюдения, на секретных сотрудников, тем более – на агентуру! Две-три бумаги, сброшенные мною с самыми грозными визами, потонут в общей массе дел. Однако, получив информацию, государственный чиновник не имеет права предать ее забвению под угрозой обвинения – от халатности до государственной измены! Что будем делать? Как всегда, ограничимся полумерами?

Я дам команду задержать Гюль Падишаха, но предварительно сделаю запрос в Хорасан на предмет выдачи ему Российским консульством паспорта. Пока это все. Поберегите своих доверенных лиц. Если их донесения попадут в руки охранных отделений, агенты будут для вас потеряны.

Я приложу все силы к созданию в Закаспии не только отделения военной разведки и контрразведки, но отделения Особого отдела с полномочиями работы с зарубежной агентурой. Продолжайте работу по накоплению информации, но помните: вы не имеете полномочий на самостоятельную реализацию разведдонесений.

Шостак вернулся в свое кресло, еще раз глотнул воды и продолжал:

– Само по себе создание нового подразделения не решит проблему. Как говорится, «никакие стены не спасут, если за ними у тебя не будет верных и преданных друзей»! Нужны не просто толковые грамотные офицеры. Нужны высокие мастера своего дела, способные работать в местных условиях, знать тюркские языки, фарси, английский. Суметь вписаться в нашу пеструю многонациональную толпу. Чтить и не нарушать тысячелетиями сложившиеся народные обычаи. Уважать чужую культуру. Владимир Георгиевич! Открою секрет: два месяца назад, в июне сего года, военный министр Сухомлинов утвердил «Положение о контрразведывательных органах» и «Инструкцию начальникам контрразведывательных органов». Осталось дело за малым: Государственная дума должна утвердить бюджет и новые штаты с расписанием должностей согласно чинам. Когда это будет? Через месяц? Через год? Нам сегодня Россию защищать нужно!

Господин подполковник! Вы в состоянии сформировать команду честных, преданных России профессионалов? Я найду и средства, и способ временно легализовать это подразделение. Вот мой приказ. Абсолютно секретно. Только для нас с вами. Задача максимум – положить конец деятельности иностранных разведок на территории Закаспийской области, выявить и предать суду военных трибуналов агентов иностранных разведок, в первую очередь из числа чиновников гражданских ведомств, администрации железной дороги, общей полиции, жандармерии. Задача минимум: отработать группу Гюль Падишаха на информационном уровне до химической чистоты. Дискредитировать ее, в крайней необходимости уничтожить. Лучше без огласки. Хуже – силами лиц магометанского происхождения, но иной конфессии. Начинайте работать уже сегодня. Для вашего доклада я всегда свободен.

Предостережение: не дразните Ростова-Малыгина. Ничем, никогда не проявите себя при посторонних в новом качестве. У всех работы по горло. Надо заставить их работать.

Задание на завтра. Вызовите ко мне на совещание к восьми утра командиров 1-го Таманского казачьего конного полка и Туркменского конно-иррегулярного полка милиции во главе с командиром бригады пограничной стражи генерал-майором Ковалевым. Ростова-Малыгина я приглашу сам. Пока все!

– Будет исполнено! – Дзебоев коротко козырнул.

Шостак сделал шаг к выходу, но вдруг круто повернулся:

– Владимир Георгиевич! Неужели вы считаете Ростова-Малыгина виновным в том, что произошло в 1905-м в Дигара? Вы знаете, наши с вами судьбы похожи. У меня в Клину сожгли летний дом. Так, дачку. Но при этом погибла родная сестра. Вся Россия полыхала, а Кавказ в особенности. Не мог, физически не мог Ростов-Малыгин из Владикавказа поспеть в Дигара. А сегодня он уже просто очень пожилой человек. Придется работать с тем, кто есть. Я не уполномочен распоряжаться такими кадрами, на это воля государя императора!

Глава 4

12 сентября 1911 года. Асхабад.

Перед этим человеком в шелковом бухарском халате, обутым в обыкновенные стоптанные кожаные чарыки, но в дорогой белоснежной кашемировой чалме паломника, дважды совершившего хадж в Мекку, почтительно расступались люди – столько величия было во всем облике белобородого старца. Торговцы, покупатели, праздношатающиеся, заполнившие в этот ранний час Текинский базар, шепотом называли его имя – Гюль Падишах Сейид[1].

Немногие русские, пришедшие в этот ранний час за покупками, как и все, с любопытством рассматривали пришедшего.

«Святой, святой!» – летел шепоток по персидским рядам.

«Колдун! Порхан!» – женщины-туркменки прятали от хаджи своих непоседливых детей и внуков.

Хаджи шел, опираясь на высокий крепкий посох левой рукой, а правой благословляя подходивших к нему торговцев и караван-баши[2] – в основном персов, бросавших медные и серебряные монеты в пустые тыквенные фляги мюридов, сопровождавших своего учителя.

Гюль Падишах поднялся на второй этаж просторной крытой веранды караван-сарая[3], в той его части, где обыкновенно останавливались персидские купцы. Мюриды[4] разули своего учителя, суетливый хозяин чайханы лично взбил и разложил на афганском ковре китайские пуховые подушки, раздул кальян, подал для омовения рук серебряную чашу с водой, в которой плавали дольки лимона и розовые лепестки.

В этой чайхане было прохладно. Пахло мокрым деревом только что вымытых полов, дымком из самовара и дынями, золотыми горками сложенными по всему базару, напрочь забивающими своим ароматом запахи верблюжьих дворов.

Через минуту белая льняная русская скатерть, разостланная на ковре, была уставлена китайскими фарфоровыми пиалами и чайниками, мисками с очищенными фундуком, фисташками, кишмишем и курагой. Хлопок в ладоши – и в центре достархана появилось большое голубое блюдо, полное плова. Горка полупрозрачного риса оттенялась оранжевыми соломинками моркови, а ее белоснежная вершина была увенчана нежнейшими жареными кусочками баранины. Запах плова затмил все остальные!

Сотрапезником и собеседником Гюль Падишаха был сам владелец караван-сарая – Ширин Искандер Искандер-оглы, попросту Искандер Ширинов.

Произнесены традиционные приветствия и благие пожелания, заданы приличествующие вопросы о делах и здоровье присутствующих, их родных и близких.

Все время обеда чайханщик Алихан простоял в полупоклоне с полотенцем на левой руке и в десятке шагов от достархана. Слышать он мог только отдельные фразы самого общего характера – несколько слов благодарственной молитвы, невинный шутливый анекдот на тему жадности бухарских мулл, рассказанный Шириновым, да его нарочито громкие слова благодарности за высокую честь, оказанную простому смертному святым хаджи.

Но от взгляда чайханщика из-под опущенных ресниц не могла укрыться мимика беседующих. Алихан не мог видеть артикуляцию губ Искандер-оглы, но уста Гюль Падишаха читал, словно свою любимую раскрытую книгу «Шах-Наме» на языке бессмертного Фирдоуси.

Владелец караван-сарая был растерян. Он никак не ожидал, что его незваным гостем будет сам Сейид Гюль Падишах. Знающие люди говорили, что в Северном Иране у него тысячи мюридов, эмиры Хорасана считают за честь прикоснуться к его халату, сам шах-ин-шах принимает Гюль Падишаха в Зеркальном зале своего дворца!

– Как здоровье Его величества эмира Бухары? – спросил высокого гостя Искандер-оглы и тут же пожалел о заданном вопросе.

– Спасибо. Его величество эмир Бухары Саид Алим Хан здоровы, – спокойно ответил Гюль Падишах. – Не стесняйтесь, спрашивайте, когда еще вам представится подобная возможность! Полковник русской армии Саид Алим Хан – настоящий отец для своих подданных и верный слуга Белого Падишаха! Так и можете написать в своем отчете о сегодняшней встрече генералу российского корпуса жандармов господину Ростову-Малыгину. Надеюсь, Андрей Андреевич в добром здравии? Позвольте в свою очередь поинтересоваться, начальник Закаспийской области генерал-майор господин Шостак Федор Александрович еще не присвоил вам, уважаемый Ширин Ариф-оглы, чин, ну хотя бы подпоручика? Ваши заслуги перед Россией явно недооценены!

Каравансарайщик из краснощекого пахлавана[5] мгновенно превратился в бледно-зеленого полупокойника.

– Простите, учитель! Ради Всевышнего, простите! На вас бухарский халат, вы вчера сошли с поезда, в котором ехали бухарские купцы. Только купцы сразу пришли в мой каравансарай, а вы, учитель, остановились в Гранд-отеле. Не секрет, что вы посетили Бухару. Не секрет, что для царей мира вы желанный гость. Простите меня!

– За что тебя простить, Ширин Ариф-оглы? За твою вежливость или за твое гостеприимство? Полно! Пусть тебя простят в Мешхеде, где ты убивал и грабил своих правоверных братьев. Пусть тебя простят в Табризе, где ты сжег живьем семью армянского купца Айвазова, пусть тебя простят в Ширазе, где тебя судили, но не успели повесить, а ширазские фарраши[6] на Коране поклялись найти тебя, даже если ты спрячешься в Хиндустане! Ты думал в России начать новую жизнь, спрятаться за новым именем, за русским паспортом? Ты уже давно не мусульманин. Имя Всевышнего в твоих устах когда-нибудь разорвет твою нечистую пасть на тысячу частей! Ты – прорва, которой всегда будет всего мало. Разве твой караван-сарай не обогащает тебя повседневно? Но теперь ты стал политическим преступником. Твоей очередной жертвой должен ли стать сам Иран?

Каравансарайщик уже давно стоял перед Сейидом на коленях, его голова была опущена, из могучего тела, как из бурдюка, казалось, был выпущен воздух.

– Все правда, я разбойник, я достоин самой тяжкой кары! Но моя вина не перед Ираном, только перед несколькими людьми. Я заплачу родным погибших от моих рук, я вымолю себе прощение!

– Снова ложь. Абдулла Барат-хан, хан табризских курдов, месяц назад получил от тебя двести однозарядных винтовок Бердана и две тысячи патронов к ним. Ты хочешь залить Иран кровью междоусобной войны?!

Ширин Искандер Искандер-оглы, которого Сейид назвал Ариф-оглы, уже был на той грани, когда душа могла расстаться с грешным телом.

Гюль Падишах сам налил в пиалу каравансарайщика зеленого чаю, сам протянул ее сотрапезнику.

– Прошу тебя, не умирай! Выпей чаю, приди в себя. У меня мало времени, а дел много. Слушай и вникай, и не говори потом, что не слышал. Первое: продолжай скупать у туркмен еще сохранившиеся от разгрома экспедиции Ломакина берданки. Имей надежные тайники для оружия. Контакты с иранскими курдами должны быть прекращены. Посредники из числа российских курдов, имевшие место в контактах, должны быть ликвидированы. Будешь вести себя правильно, возможно, заслужишь не только прощение. У тебя должна быть долгая, счастливая и богатая жизнь! Подумай о своих детях. Ты уже не живодер с большой дороги. На этом все. Я оставляю у тебя для присмотра своего человека. Он либо другие придут в нужный час, попросят разменять египетский золотой динар!

Гюль Падишах Сейид возложил на голову плачущего каравансарайщика руки, громко нараспев прочел на арабском молитву. Весь Текинский базар замолк. Люди со страхом и благоговением смотрели на хаджи и на человека, удостоившегося его благословения.

На Левашовской улице Сейида ждал фаэтон.

– На вокзал!

Гнедые лошади взяли с места слаженной рысью. Мюриды бежали не отставая. Их тыквенные бутыли, переполненные ходячей монетой, тяжело болтались на поясах.

* * *

После отъезда хаджи Ширин Искандер Искандер-оглы долго умывался холодной водой, смотрел на себя в зеркало над умывальником, думал. Вызвал в свой кабинет счетовода-бухгалтера.

– Вызывали, Искандер Искандерович?

– Да. Сколько у нас в кассе наличными? На сбор – две минуты!

– Двадцать пять тысяч семьдесят один целковый, Искандер Искандерович, ну, мелочи рублей на пятнадцать будет.

– Бери коляску, кучера, все деньги и дуй на вокзал к поезду Ташкент – Красноводск. Поезжай через Русский базар, в магазине «Парижскiя Моды» на Анненковской купишь самый лучший портфель из крокодиловой кожи. Вот тебе еще «Катенька» на крайний случай. Положишь двадцать пять тысяч в портфель, найдешь на вокзале Сейида – видел? – отдашь любому из его мюридов портфель. Понял? Бегом выполнять!

Через полтора часа старый Соломон вернулся.

– Как дела, Сулейман? Отдал?

– Отдал! В портфеле, как приказывали, вот чек на тридцать рублей из «Парижскiя Моды».

– Кому отдал?

– Человеку из свиты этого святого. Грязный такой, волосатый.

– Ну?!

– Он велел мне подождать, сбегал в ресторан к самому, через минуту вернулся с ответным подарком, сказал, для вас, вы назначение знаете!

Соломон двумя руками протянул Ширин Искандер Искандер-оглы конверт плотной серо-голубой бумаги. Конверт не был запечатан, на нем не было ни почтовых марок, ни штемпелей. Лицевую левую сторону конверта украшал затейливый вензель, тиснутый киноварью, со львом, единорогом, пальмами, парусниками, коронами и ананасами, обернутыми лентою с надписью «Ост-Индийский Коммерческий Кредитный Банк».

– Что там? – шепотом спросил Соломона каравансарайщик.

– Не знаю, не посмел, Искандер Искандерович! Открывайте сами!

Из конверта с величайшими предосторожностями был извлечен голубой прямоугольник звенящей, как латунный лист, тисненой бумаги с водяными знаками, украшенной уже знакомым по конверту вензелем. По белому полю черной тушью надпись от руки каллиграфическим почерком на английском:

– Бессрочный вексель. Индоссант бланковый – на предъявителя… Сто тысяч фунтов стерлингов… – прочитал полушепотом старый счетовод.

* * *

Документ 2

«Российская империя.

Закаспийской области Туркестанского края

Начальник.

Асхабадъ.

Канцелярия

Срочно. Секретно.

Императорское Российское Генеральное Консульство в Хорасане

Персия. Мешхед.

Его Превосходительству Управляющему Консульством П.А. Ежовичу

Милостивый Государь Петр Алексеевич!

В связи с посещением Закаспийской области неким персидскоподданным Гюль Падишах Сейидом, выдающим себя за святого магометанской веры, предъявившего на границе Чикишлярского приставства документ, личность удостоверяющий, выданный Российским Генеральным Консульством в Хорасане, в том, что предъявитель этого документа есть персидскоподданный уроженец и житель г. Мешхеда.

Прошу подтвердить этот факт либо опровергнуть его.

Впредь прошу по возможности информировать меня о лицах, проживающих в Хорасане, имеющих либо могущих иметь влияние на российскоподданных мусульман в Закаспийской области.

Начальник Закаспийской области.

Генерал-майор Шостак Ф.А.»

* * *

Документ 3

«Императорское Российское Генеральное Консульство в Хорасане

Персия. Мешхед

Срочно. Секретно. Спецсвязью.

Российская империя.

Закаспийской области Туркестанского края Начальнику.

Асхабадъ.

Его Превосходительству генерал-майору Шостаку Ф.А.

Милостивый государь Федор Александрович!

Настоящим удостоверяю:

Лицо, выдающее себя за Гюль Падишах Сейида, святого магометанской веры, в городе Мешхеде не проживает. Паспорт, предъявленный этим лицом, Консульством никогда не выдавался. Лица, внесенные в паспорт вышеназванного лица, также в Консульстве неизвестны.

Просьбы Ваши будут исполняться и впредь.

По лицу, интересующему Вас, предлагаю Вашему вниманию копию с донесения Генерального Консула в Хорасане Полномочному Послу Российской Империи в Тегеране от 18 мая 1891 года (Двадцатилетней давности!), из которого явствует, что Гюль Падишах является суннитом, афганцем по происхождению, следовательно, не может быть известен и почитаем в Иране, в частности, в Хорасане, где персы в подавляющем большинстве исповедуют ислам шиитского толка.

Честь имею,

Управляющий Консульством П.А. Ежович»

* * *

Документ 4

Извлечение из донесения Генерального Консула в Хорасане Полномочному Послу Российской империи в Тегеране от 18 мая 1891 года (копия)

«…На днях прибыл в Мешхед из Герата в сопровождении конвоя из офицера и пяти всадников афганских рисалэ некто Гуль Падишах с целью отправиться отсюда в Мекку путем через Россию.

Гуль Падишах – сейид – и носит имя Сахиб-заде, так называются прямые потомки Омара. Известен в Афганистане среди суннитов за ярого проповедника, фанатика, святошу и поборника суннизма. В Гератском округе, где он постоянно проживает, и в афганском Туркестане у Гуль Падишаха имеется до 50—60-ти тысяч приверженцев-мюридов, беззаветно верующих и преданных ему и осыпающих его деньгами и ценными подарками. Сам эмир относится к нему с почтением и доверием.

Донося о вышеизложенном Вашему Превосходительству, считаю нужным присовокупить, что Гуль Падишах выехал из Мешхеда по направлению к Кучану, откуда намеревается проехать в Турцию. Что паспорта своего он во вверенном мне Генеральном Консульстве не визировал, что, вероятно, не помешает ему, как не мешало ранее многим другим афганцам пробраться свободно через границу в Закаспийскую область, а оттуда на Кавказ, где он, пожалуй, может произвести известные впечатления среди суннитов, наших подданных…»

* * *

Документ 5

«Узум» – «Чинару».

Донесение

12 сентября сего года Гюль Падишах Сейид в сопровождении четырех мюридов-учеников посетил Текинский базар. Сам Гюль Падишах высокого роста с густой белой бородой. Борода настоящая, но такого типа бороду я никогда не встречал среди персов либо туркмен, но видел только у индусов. Говорит по-персидски, как тегеранец, читает молитву, как каирский муэдзин, по-русски я не слышал ни одного слова. В трех шагах ему можно дать семьдесят лет, но его глаза молоды и на руках нет старческих пятен. Голос может быть очень громок, красив, по голосу совсем не скажешь, что он принадлежит старику. На базаре говорят, что он владеет даром читать чужие мысли, повелевать людьми на расстоянии; как лечить от болезней, так и насылать на людей порчу, поэтому его мюриды без труда собирают и милостыню, и откровенную дань. На Текинском базаре его люди обошли все персидские ряды, в туркменские лавки не заходили, но если туркмены давали деньги – не отказывались, но благословляли за подношение на персидский манер. Мюриды Гюль Падишаха – молодые здоровые мужчины, на вид от 27-ми до 35-ти лет, в каждом чувствуется большая физическая сила. Росту они разного. Бородаты черным смоляным волосом. Одеты в халаты, какие обыкновенно носят в Персии, без заплат, но очень грязные, с дырочками от костров. Пахнут весьма дурно, как погонщики верблюдов, дымом от кизяков, обуви не носят, но подошвы ног не похожи на ноги людей, никогда не знавших обуви. Волосы на голове не бреют, волосы длинные, у двоих почти до пояса. Полагаю, не без насекомых.

Гюль Падишах в течение получаса имел конфиденциальную беседу с владельцем текинского караван-сарая господином Ширин Искандер Искандер-оглы в чайхане караван-сарая. Стенограмму этой беседы готовлю. Источники – мои помощники, мальчики одиннадцати и двенадцати лет, персидской национальности, с хорошей памятью, устроенные мною в тайном месте в пространстве между полом второго этажа чайханы, где принимали гостя, и потолком первого этажа. Кроме того, мне удалось с расстояния, не вызывающего подозрения, по губам читать речь самого Гюль Падишаха. Ширинов сидел ко мне спиной.

«Узум».

* * *

Документ 6

«Сверчок» – «Чинару».

Записка

12 сентября сего года я встречался с персидским священником Куль Шахом. После отъезда Куль Шаха на вокзал, Ширинов послал меня вослед на вокзал с приказом передать Куль Шаху деньги в сумме двадцати пяти тысяч рублей российскими государственными кредитными билетами.

По передаче денег священнику я получил от него через слугу конверт с английским векселем Ост-Индийского банка на сумму в сто тысяч фунтов стерлингов, который и был передан господину Ширинову.

«Сверчок».

* * *

Документ 7

«Фарраш» – «Чинару».

Донесение

12 сентября сего года я встречался с незнакомым мне ранее человеком, назвавшим себя Гюль Падишах Сейидом. Этот Сейид, используя темное сознание простых людей, выдает себя за святого, искусственно создает себе определенную известность врачевателя, на самом деле просто успокаивает больных людей настойками терьяка. Все это делается с единственной целью безопасного прикрытия его основной деятельности. Гюль Падишах, полагаю я, является очень крупным шпионом Его Величества Шах-ин-шаха Персии. Его поездка в Закаспий имеет несколько целей: 1) личные контакты с мелкими иранскими резидентами; 2) проверка разведдонесений; 3) вымогательство денег для личного обогащения; 4) создание условий или легенд для компрометации лиц с целью насильственного склонения их к сотрудничеству с шах-ин-шахской жандармерией.

Лично у меня Сейид интересовался воинскими частями, расположенными в Закаспийской области, лицемерно просил помочь денежными средствами голодающим правоверным в Персии.

Я был вынужден поддерживать разговор, дать немного денег, чтобы отвязаться от незваного гостя. О воинских частях сказал правду: военачальники Его Величества Императора России мудры, опытны в боевом деле, бесстрашны, а огневая мощь такова, что ее силу не приведи Всевышний узнать против себя в бою. Сами текинцы признали власть Императора и не пытаются с ней бороться.

Всегда готов быть полезным в борьбе против врагов моей родины – России.

Преданный Вам и Государю Императору,

«Фарраш».

* * *

Документ 8

«В Полицейское управление

от верноподданного России коммерсанта

Ширинова Александра Александровича.

Заявление

Сегодня, 13 сентября 1911 года, в семь часов утра, я, как всегда, пришел в свое служебное помещение караван-сарая на Текинском базаре по улице Левашовской. Против обыкновения, двери не были заперты. Были отперты и приотворены общая дверь в служебные помещения, а также дверь в кабинет счетовода-бухгалтера, он же касса. Ничего не подозревая, я заглянул в кассу, думая, что счетовод Блюменталь Соломон Серафимович уже работает над своими балансами, но увидел, что он неподвижно полулежит в своем большом кресле уже холодным, с закрытыми глазами, однако я послал в Красный Крест за врачом и сообщил дежурному городовому. Только потом я обратил внимание на сейф. Сейф был отомкнут, но прикрыт, ключ торчал в замочной скважине. В сейфе лежали деньги в сумме ста сорока одного рубля ассигнациями и мелочью на пятнадцать рублей. Согласно нашим кассовым книгам в сейфе должно было находиться двадцать пять тысяч рублей.

Сам я с супругой с вечера провел ночь в местечке Фирюза, где мои родственники отмечали свадьбу своего сына. Возвращаясь из Фирюзы в Асхабад, в шесть тридцать, я имел беседу с казачьим разъездом на Фирюзинском тракте у поворота на аул Багир.

Предполагаю, что Блюменталь умер собственной смертью, он всегда ходил с флаконом валерьянки. Кто мог взять деньги, предположить не могу.

Ширинов А.А.»

* * *

Документ 9

«Жандармское полицейское управление Среднеазиатской железной дороги.

Город Асхабад.

13 сентября 1911 года.

Протокол осмотра места происшествия

Место происшествия: караван-сарай предпринимателя Ширинова Александра Александровича, российскоподданного. Улица Левашовская, Асхабад. Второй этаж. Служебный кабинет счетовода-бухгалтера, он же касса.

Осмотр места происшествия производится на основании заявления господина Ширинова А.А. и соответствующего по нему распоряжения пристава капитана общей полиции Борового Н.Н.

Осмотр проводили:

Пристав гор. Асхабада капитан полиции Боровой Н.Н.

Адъютант Жандармского полицейского управления Среднеазиатской железной дороги ротмистр И. Кюстер.

На основании статьи 21 Положения о Государственной охране, Высочайше утвержденного 14 августа 1881 года, присутствуют:

Ширинов Александр Александрович, кавказский татарин, российскоподданный, суннит магометанского вероисповедания, уроженец города Шемаха Бакинской губернии, из крестьянской семьи, проживающий в Асхабаде в собственном доме на улице Козелковской напротив бехаистской мечети.

Ширинова Фатима Намик-зада, его жена, кавказская татарка, российскоподданная, суннитка, уроженка города Баку, из семьи коммерсанта-нефтепромышленника Тагиева, проживающая со своим мужем.

Блюменталь Нина Ивановна, урожденная Тимофеева из Самары, русская, российскоподданная, замужем за Блюменталем Соломоном Серафимовичем, неработающая, православного вероисповедания, проживающая в собственном доме по улице Андижанской в Асхабаде.

Понятые:

1) Сторож караван-сарая Курбан-Анна-Мурад, российскоподданный туркмен племени ахал-теке из рода Ясман, суннит магометанского вероисповедания, уроженец аула Кеши близ Асхабада, проживающий в караван-сарае, в общем помещении для прислуги.

2) Сторож караван-сарая Насырли Якуб Вали-оглы, шиит магометанского вероисповедания, российскоподданный, уроженец аула Багир близ Асхабада, проживающий в караван-сарае, в общем помещении для прислуги.

3) Купец 3-й гильдии Дулин Антип Севостьянович, русский, российскоподанный, православный, постоянно проживающий в городе Астрахани на Каспийской улице в собственном доме.

4) Персидский купец пряностями Мешеди Иззатулла Кахраман-бек-оглы, шиит, магометанин, постоянно проживает в Персии, в Тавризе.

Специалисты:

1) Фотограф Минкин Яков Моисеевич, российскоподданный, иудейского вероисповедания, уроженец Кишинева, предприниматель, проживающий в Асхабаде на Левашовской.

2) Патологоанатом областной больницы Красного Креста и Красного Полумесяца Соловый Федор Иванович, русский, российскоподанный, православный, постоянно проживающий в городе Асхабаде на улице Куропаткина.

Осмотр места происшествия происходит в дневное время при естественном освещении.

Место происшествия: комната три на два с половиной метра, угловая. Два окна, забранные фигурными металлическими решетками, окна открыты. Одно окно выходит на улицу Левашовскую, второе в проулок. Малое окно кассы выходит в коридор служебного помещения, забрано решеткой на петлях, запирающейся на внутренний замок, дополнительно оснащено деревянной глухой створкой, закрытой на шпингалет изнутри. Справа от окна кассы, в углу комнаты, стоит несгораемый сейф «Мозер» на одну дверь, запирающуюся на четыре поворота двухбородкового ключа. Сейф приоткрыт. Ключ в замочной скважине. Верхнее отделение сейфа пусто. В нижнем отделении сейфа – кассовые и финансовые бумаги, которые будут описаны дополнительно. Справа от сейфа – двухтумбовый стол с тремя выдвижными ящиками. Спинкой к окну – большое кресло черной, стеганой медными гвоздями, кожи.

В кресле – труп человека, который опознан присутствующими как счетовод-бухгалтер Блюменталь Соломон Серафимович.

На столе – дорогие каретные часы фирмы «Мозер», этой же фирмы чернильный прибор, подсвечник, масляная лампа.

На столе деньги в сумме ста сорока одного рубля ассигнациями и мелочью на пятнадцать рублей.

В комнате – три венских стула. Книжный шкаф. Напольная вешалка для одежды.

Следов насилия, следов борьбы не обнаружено. Нет оснований считать, что в комнате была произведена какая-либо поспешная приборка. Пылевое покрытие пола в целом соответствует пылевому покрытию под столом и под шкафом…

Подписи присутствующих, приглашенных специалистов, понятых.

Осмотр места происшествия проводили:

Пристав гор. Асхабада капитан полиции Боровой Н.Н.

Адъютант Жандармского полицейского управления

Сред. – Аз. ж. д. ротмистр И. Кюстер»

* * *

Документ 10

«Приложение:

Закаспийская областная больница Красного Креста и Красного Полумесяца

Свидетельство о смерти

Блюменталя Соломона Серафимовича

“…Смерть наступила 13 сентября 1911 года в период между полуночью и двумя часами ночи вследствие острой сердечной недостаточности…”

Подписи:

Патологоанатом Соловый Ф.И.

Главный врач Агапьев Б.Н.

Печать».

* * *

Документ 11

«Российская империя.

Закаспийской области Туркестанского края

Начальнику.

Асхабадъ.

Срочно. Секретно.

Ваше Превосходительство!

Милостивый государь Федор Александрович!

На Ваш запрос счастлив препроводить прилагаемую справку:

Не представляется возможным ни подтвердить, ни опровергнуть сведения о рождении и проживании Ширинова Александра Александровича – Искандера Искандер-оглы в городе Шемаха в 1870-м году. Имеющиеся в нашем распоряжении архивы не сохранили каких-либо достоверных сведений. Эпидемии, пожары, 1905-й год. Армяно-татарская резня. Криминальным подпольем несколько раз злонамеренно уничтожались не только административные архивы, но архивы уголовного судопроизводства. Сожалею, что ничем не могу помочь Вам. Попытка установить родственников по фамилии Ширин – Шириновы также ни к чему не привела. Большинство из лиц этой фамилии в Шемахе умерли от эпидемии оспы в 1885 году.

С сожалением,

Губернатор города Баку

Алышевский Владимир Владимирович».

* * *

Документ 12

«М.В.Д. Начальник Красноводского уезда

Закаспийской области

25 сентября 1911 года.

Красноводск.

Срочно. Секретно. Нарочным.

Российская империя.

Туркестанский край

Закаспийской области, Асхабадъ.

Помощнику начальника, адъютанту

князю Дзебоеву Владимиру Георгиевичу,

подполковнику Корпуса жандармов.

Рапорт

Исполняющий обязанности чикишлярского пристава рапортом донес следующее:

Во исполнение Вашего распоряжения о задержании группы персидскоподданных во главе с лицом, которое может предъявить паспорт, выданный Хорасанским Генеральным Консульством в Мешхеде на имя Гюль Падишах Сейида, чикишлярский пристав капитан общей полиции Федотов А.С., возглавляя группу милиции из пяти всадников – туркмен племени йомуд, попытался задержать лиц, указанных в распоряжении. Эти лица без оружия следовали верхом с заводными лошадями, с небольшой поклажей каждая. Сам Федотов, его джигиты были вооружены пятизарядными магазинными казачьими “драгунками” Мосина. Федотов – табельной, а туркмены – национальными саблями. Кроме того, у Федотова был самовзводный револьвер Нагана.

Со слов джигитов милиции описываются дальнейшие события. Джигиты были допрошены по всем правилам, их показания совпадают во всех мелочах. Копии допросов прилагаются.

В районе западнее Шарлаука, в месте впадения Сумбара в Атрек разыскиваемые лица были остановлены.

С целью бескровного пресечения их намерения нарушить границу с Персией, Федотов вступил в переговоры с лицом, которое подходило под описание Гюль Падишаха. Его джигиты верхами отстояли от беседующих на два-три лошадиных корпуса, окружив персов и держа наизготовку взведенные винтовки.

После обмена приветствиями и требованием Федотова предъявить документы, Гюль Падишах протянул приставу сложенный вчетверо лист паспорта. Федотов, не читая, сунул паспорт во внутренний карман кителя. Тогда Гюль Падишах поднял руки к небу и начал что-то очень быстро говорить по-арабски, потом провел руками крест-накрест у лица Федотова. Федотов промолчал. Гюль Падишах повернул коня и шагом проехал мимо Федотова по направлению к границе, за Сейидом, так же шагом, поехали его дервиши. Развернул коня и поехал вслед за персами и сам Федотов, за Федотовым – джигиты милиции. Вскоре лошади ускорили ход на рысь, временами переходя на галоп там, где позволяла местность. Выбрав место, удобное для перехода Атрека вброд, Гюль Падишах и его мюриды, не останавливая коней, вошли в воду и вскоре достигли противоположного берега – территории Персии. Федотов молча остановил своего коня на берегу и безмолвно смотрел, как персы покидают Россию. Джигиты, не получив команды ни на задержание, ни на уничтожение группы нарушителей, сами не предприняли никаких действий. Даже когда нарушители скрылись из виду, Федотов долго еще стоял и смотрел им вслед. Один из джигитов подъехал к Федотову ближе, заглянул ему в лицо. Глаза Федотова были закачены под лоб. Федотов был без сознания. Джигиты постарались доставить Федотова в Красноводск живым. Федотов по сегодняшний день находится в военно-морском лазарете в сомнамбулическом состоянии. Его удается кормить, но больной ничего не слышит, не видит и не реагирует на внешние раздражители, даже на те, которые нормальный человек воспринял бы как боль. Консилиуму врачей не удалось ни поставить определенный диагноз заболевания, ни определить способ неконтактного воздействия на человека сильного, психически здорового, прошедшего две войны, с тем, чтобы привести его в подобное состояние.

Паспорт на имя Гюль Падишах Сейида и его сопровождающих лиц прилагаю.

Честь имею,

исполняющий обязанности начальника

Красноводского уезда Закаспийской области

князь Туманов, полковник».

* * *

Юный месяц зацепился

За высокий минарет.

Волей рока разлучился

С розой милою поэт.

Два верблюда, три халата,

Два ковра и десять коз —

Вот цена калыма – плата —

За девицу с парой кос!

Косы – змеи, стать – газели,

Губы – мака алый цвет…

На нее смотреть не смели

Все мальчишки с юных лет!

Знают горы Копет-Дага:

В доме том не нищих ждут…

Зорче, чем корону шаха,

Братья деву берегут!

Свадьбы сытые чужие

В плаче радует дутар.

Но монеты золотые

Не идут поэту в дар.

Сколько ж свадеб отыграть —

На калым теньге собрать?!

Глава 5

Пятью месяцами ранее. Апрель 1911 года.

На почетном месте рядом с хозяином дома высокий гость – молодой мужчина, туркмен в новеньком халате красного шелка-кетени. На его голове круглая тюбетейка. По орнаменту, цветным шелком вышитому на тюбетейке, собравшиеся понимают – это туркмен из иранского племени афшаров. Мало кто из гостей знает его имя, но его личность интересует всех. Условно его уже назвали «Карасакал» – «Черная борода».

Последний бейт музыканта вызвал у Карасакала неподдельное восхищение. Он громко рассмеялся, хлопнул пару раз в ладоши и бросил музыкантам монету.

Не прерывая игры, Амангельды-бахши ловко поймал монету на лету и закончил песню традиционным наигрышем. Мельком глянул на теньге и бросил ее за пазуху: то был настоящий новенький русский рубль, не какой-нибудь персидский «кран». Первая серебряная монета, заработанная молодым бахши – поэтом и музыкантом!

– Чилим[7] музыкантам! Чаю! Свежего плова! – Карасакал распоряжался в доме хозяина тоя-празднества – Балкан-Байрам-бая, как в доме собственном.

Послушные нукеры в одно мгновение сменили скатерть на ковре музыкантов, поставили перед Амангельды уже «раздутый» кальян со свежим табаком. Второй музыкант, Ашир-Клыч, игравший на персидской кеманче, отложил в сторону инструмент и смычок, принялся за плов.

– Скажи, поэт, песня досталась тебе в наследство или это стон твоей собственной души? – Карасакал поудобнее расположился поближе к музыкантам.

– Вы правы, уважаемый…

– Карасакал-Сардар, просто Карасакал-ага!

– Да, эта песня о моей несчастной судьбе!

– Дорогой мой поэт! Вам известны счастливые судьбы иных поэтов?!

– Уважаемый Карасакал-Сардар! Я вижу – вы настоящий воин и вождь воинов. Вам нет необходимости ни хвалить самого себя, ни доказывать что бы то ни было кому бы то ни было. Я только прошу, не смейтесь надо мною.

– Я не смеюсь над чужой печалью. Ты сегодня пел много песен о славе предков. Тебе известно, как джигиты в прошлом добывали серебро и золото, шелк и оружие, коней и девушек?

– Да, уважаемый, я готов. Я владею не только дутаром. Возьмите меня к себе нукером, Сардар!

– Мои нукеры – не мальчишки, а настоящие львы! Для начала привези мне двух-трех рабынь, лучше из Дагестана, будет тебе и ахалтекинец, и новый халат, и калым за твою ненаглядную Алтын-Сай! Теперь пой, бахши, весели народ! Известны ли тебе такие стихи Махтумкули-Фраги:

Славен будет всех туркмен союз,

Племена забудут слово «грусть»…

Амангельды ударил по струнам дутара и продолжил песней:

В едином строю эрсары и гёклен,

В бою никому не уступит туркмен!

От скал Копетдага до устья Аму

Пощады не будет врагам – никому!

Текинцев, сарыков, йомуд, алили

Единой семьей видит Махтумкули!..

Карасакал вернулся на свое место рядом с хозяином дома.

– Уважаемый Балкан-Байрам-бай! Я не глух и не слеп, я не могу не скорбеть о несчастной судьбе нашего великого народа, разделенного межплеменной враждой, угнетаемого слугами Белого Падишаха. Разве не пришла пора объединения всех туркменских племен, которым Всевышний дал один язык? Самое сильное и гордое племя туркмен – текинцы – никогда не простят русским своей крови, пролитой в Геок-Тепе. Сегодня и они правильно понимают стихи великого поэта Махтумкули! Текинцы готовы к союзу всех туркменских племен. Лично я готов говорить от имени туркменских ханов иранских племен. Если не сегодня, то когда?! Если не мы, то кто?! Уважаемый Балкан-Байрам-бай! Вам, конечно, известно, что многие туркменские ханы не просто связаны общетуркменскими договоренностями с Россией, они связаны военным чином. Но мало кто по-настоящему считает Белого Падишаха родным отцом, а его шахиню – матерью. Мне известно, что во имя великой цели – объединения всех туркмен – наши майоры и полковники, наиболее мудрые, получают жалованье не только от Белого Падишаха. Я имею полномочия заключить с вами соглашение от имени британской короны и предложить вам звание колонеля-полковника королевской гвардии. В этом пакете – золотые эполеты, королевский офицерский диплом и деньги – жалованье полковника за год вперед золотом!

Балкан-Байрам-бай молчал. Долго молчал. Казалось, он весь был погружен в звуки музыки. Только когда Амангельды закончил шестую песню, отложил дутар и потянулся к чайнику с чаем, Байрам-бай повернулся лицом к Карасакалу:

– Высокая, очень высокая честь полуграмотному туркменскому старшине стать английским полковником! Думаю, в самой Англии золотые эполеты с неба на плечи кому попало не падают. Я принял бы и оказанную честь, и чин, и деньги, если бы знал, что смогу сполна расплатиться за это. Дорогое седло не для старой клячи. Я знаю – русский полковник имеет под своим началом тысячу подчиненных. В моем ауле не найдется столько джигитов. Я подумаю. Мы вернемся к разговору, когда я буду готов к сделке, не раньше!

* * *

Ночь прошла. Угасли костры. Гости неспеша расходились. Балкан-Байрам-бай двумя руками пожимал руку своего почетного гостя – Карасакал-Сардара, уже сидевшего на вороном ахалтекинце.

Амангельды-бахши и его друг Ашир седлали своих серых ослов, когда к ним подошел джигит из свиты Карасакала, ведя за собой в поводу узбекского жеребца-карабаира.

– Держите коня! Вы оба на службе у Карасакал-Сардара! Срок – месяц, если вернетесь с удачей – получите по ахалтекинцу! – в голосе говорившего джигита звучала сталь. Джигит бросил, а Амангельды поймал саблю в потертых кожаных ножнах. К говорившим подъехали всадники. Не дожидаясь ответа, джигит повернулся и вскочил в седло подведенного к нему гнедого ахалтекинца.

Истинные ахалтекинцы не только по внешности, но и по характеру отличны от коней иных пород. Арабские скакуны, карабаиры, английские, донские, по команде наездника, поданной голосом либо плетью или шпорами, способны взять в галоп с места. Ахалтекинец не потерпит насилия даже от своего любимого хозяина. Конь берет с места играючим шагом, как бы потягиваясь и разминаясь, ускоряя шаг и переходя на галоп, в котором он не знает себе равных. Пустое дело – заставить ахалтекинца идти рысью либо пытаться сделать из него иноходца.

Весь аул вышел полюбоваться на коней и джигитов Карасакала. Амангельды-бахши и Ашир-Клыч не могли оторвать глаз от ахалтекинцев, быстрым шагом поднимающихся по серпантину Высокого Копет-Дага.

– Истинно говорят: небесные кони! – прошептал Амангельды.

– Ур! Ур!

Отдохнувшие кони резво перешли в галоп. Впереди своего отряда красным беркутом летел на вороном коне Карасакал-Сардар. На своих новых нукеров он не бросил даже взгляда.

* * *

Никто из нас – пусть ждет он иль не ждет —

От начертанья рока не уйдет.

Бессмертных нет среди простых людей,

Как нет живущих вечно средь царей.

Смерть истинного воина – в бою.

Смерть аргамака – в поле на скаку.

В бою победы каждый воин ждет,

Но кто из них живым домой придет?!

Если Истину хочешь познать,

Мало мудрые книги читать.

Мало звезд разговор понимать,

Мало царствами повелевать.

Есть ответы на все времена,

Людям данные раз – навсегда!

Жизнь по Божьим законам прожить,

Сыном Родины верным быть.

Чтить родителей имена

И не сетовать на времена.

Не учить падишахов жить,

Сеять хлеб и детей любить!

Не хулить свой родной народ.

Все принять, что судьба пошлет.

Глава 6

«Копет-Даг» в переводе с тюркского означает «много гор». По высоте вершин ему не сравняться ни с Памиром, носящим гордое имя «крыши мира», ни с Ала-Тау – «горами бога». Он не так известен, как Альпы, Кавказ или Гималаи, но тот, кто хоть раз прошелся по его серпантинам и козьим тропам, на всю жизнь запомнит и полюбит его изысканную красоту.

Всадникам отряда Карасакала не до горных красот. Они вышли в горы не на праздную прогулку. Их путь не назовешь легким.

Когда-то, тысячи лет назад, подземные силы надкололи в этом месте гигантский каменный хребет.

Вступая со стороны Каракумов в лабиринт ущелья, поднимаясь по серым гранитным ступеням, поросшим кустами боярышника и дикой ежевики, ежеминутно форсируя безымянную речушку, стремительно несущую вниз свои хрустальные воды, до последнего мгновения пребываешь в уверенности, что вот-вот, за следующим поворотом, ущелье расступится, и пред тобою откроется неоглядный простор…

Пустое! Ущелье неотвратимо сжимается, скалы становятся все отвеснее, карнизы, идущие к вершине, все уже, и в конце концов исчезают вовсе. Все темнее, все мрачнее становится в ущелье, все тревожнее становится на сердце. Непроизвольные слово, кашель, потревоженный камешек откликаются многократным эхом, способным вызвать снежный, а то и каменный обвал. Здесь нельзя заблудиться, но и некого позвать на помощь. Нежданная гроза либо снегопад в минуту превратят поэтичную горную речушку в свирепого кипящего красной глиной демона, сметающего все на своем пути. Здесь у самых твоих ног могут рождаться молнии. Горе странникам, застигнутым грозой в таком ущелье. Гроза уйдет и оставит волкам и грифам роскошное пиршество…

Вот место, избранное отшельником для уединенного жилья!

Табиб-ага не стал ставить юрту либо строить дом на дне ущелья, чтобы не стать заложником стихии. Он выбрал местечко повыше, посуше, но по соседству с ручейком, отвесно падающим с неприступной высоты.

Козья тропа, начинающаяся со дна ущелья, немыслимыми зигзагами петляет по его правой стороне, поднимаясь то выше, то опускаясь и поднимаясь снова, нигде не выводит на вершину хребта, но обходит тупик и поворачивает по карнизу, недоступному для путника, на левую сторону щели. Кругом, кругом, да снова в угол!

Вот эта самая тропа раз и привела Табиба-ага к пещере, точнее, к сферической полости в скале, надежно прикрытой от осадков и камнепада широким гранитным козырьком. За лето удалось возвести две каменные стены, забить щели глиной. Вход завешивался старой кошмой, узкое оконце в зимнее время служило дымоходом. От хищников на ночь вход закладывался камнями, но за много лет ни барс, ни волки ни разу не побеспокоили отшельника. Туркмены не живут в таких саклях, но Памир, Гиндукуш и Кавказ хорошо знакомы с такими жилищами, в которых живут и местные князья, и простые труженики.

Очаг, чугунный котелок, жестяный чайник-кумган, лежанка, заправленная потертым ковром, пара выделанных козьих шкур – вот и все хозяйство. Под высоким сводом на натянутых шнурах – высушенные пучки, кустики и ветви лекарственных растений. Сакля табиба благоухает всеми ароматами цветущего Копет-Дага – от арчевой смолы и сушеной ежевики до алых гранатовых лепестков и горного мумиё!

Чу?! Покой ущелья нарушил перестук кованых копыт коней. Горное эхо семикратно разнесло по ущелью голоса джигитов:

– Эй, хозяин! Встречай гостей!

– Эй, Табиб-ага! Не прячься, выходи. Мы к тебе с миром!

– Не нравится мне это место, Сардар! – Один из джигитов спешился и взял под уздцы вороного, с которого соскочил Карасакал.

– Почему, Сапар?

– Один вход, он же выход. В случае погони эта щель станет для преследуемых Волчьей Смертью. Так называют это место курды, а гёклены просто – Шайтан-щель!

Карасакал рассмеялся.

– Мы сюда ненадолго. Расставь посты, готовьте ужин. Берегите коней. Здесь не только волки, – барсы когти точат! – Карасакал рукой показал на старую иву, чья кора была исполосована острыми когтями до высоты человеческого роста.

Сапар встал на одно колено, понюхал ствол.

– Ну как? Пловом пахнет?

– Это ирбис! Здоровый, старый, сегодня утром здесь был!

Спешившиеся джигиты дружно смеялись. Шутка, какая бы она ни была, всегда скрасит усталость после долгой дороги. Однако кони вели себя тревожно, фыркали, прядали ушами.

– Так где же живет этот костоправ?

– К нему нет конного пути, Сардар. Только вот эта козья тропа. Пойдемте, я провожу.

Старый лекарь-отшельник, или, как его называли редкие пациенты, Табиб-ага, вышел встречать гостей у порога своего жилища.

– Мир вам, уважаемый Табиб-ага! – поздоровались с отшельником гости.

– Да пребудет мир со всеми нами! – ответил Табиб-ага.

В дебрях Высокого Копет-Дага Карасакал-Сардар ожидал встретить отшельника, каких он уже немало встречал и в Персии, и в Пакистане – грязных, обросших немытым волосом архатов и дервишей. Сегодня он обеими руками пожал большие сильные руки аксакала, белобородого в туркменском потертом, но опрятном шерстяном халате. Бритую голову старца прикрывала красная круглая тюбетейка, большой черный тельпек лежал на плоском камне, покрытом белой овечьей шкурой. На шкуре – книга в потертом кожаном переплете с титулом арабской вязью и латиницей, рядом очки в стальной оправе. Грамотный человек успел бы прочесть: «Абу-Али-Ибн-Сина. Канон врачебной науки. Типография “Академия Франции” в Париже. 1842 год». Ай да табиб!

По тропе к жилищу отшельника поднялись два нукера из отряда Карасакала, разложили у ног аксакала подарки: стопу свежевыпеченного белого хлеба-чурека, двухфунтовую голову сахара в обертке плотной синей бумаги, картонную, оклеенную фольгой пачку черного чая, мешок джугары-проса.

Аксакал сдержанно кивнул головой, поблагодарил за подарки:

– Надеюсь, ваша щедрость не потребует от меня непосильной помощи! К сожалению, мое пристанище – не тот дом, в котором вам мог бы быть оказан достойный прием!

– Только внимания и беседы, уважаемый Табиб-ага! Мои джигиты приготовят и чай, и плов.

Гость и хозяин прошли к жилищу отшельника.

– Мир дому! – Карасакал огладил двумя руками свою бороду. – У вас, уважаемый Табиб-ага, настоящий гранитный дворец!

Книги в свитках и в европейских переплетах, лежавшие в нише стены, были оценены Карасакалом в полной мере.

– Прошу, присаживайтесь. Не часто приходится видеть столь блистательных воинов. Что привело вас ко мне?

– Если уважаемый Табиб-ага не будет смеяться, я скажу ему правду: мне нужны знания, мне нужна грамота. Я говорю на тюркских языках, на фарси, курдском, понимаю и немного говорю на арабском, но не умею читать и писать! Мне случайно попал в руки один документ, который не может прочесть никто из моих знакомых. Прошу вас!

Карасакал протянул Табибу-ага квадратный листок пергамента, богато украшенный орнаментом из цветов и надписью золотом.

Табиб-ага бережно взял листок в руки, разгладил его:

– Это санскрит. Надпись гласит: «Харе Кришна…». Это кришнаитская молитва. Индия.

– Понятно. Я вам верю. Похоже, я придавал этому листку слишком большое значение. Если хотите, можете оставить его себе. Мне он больше не нужен. Теперь я расскажу вам о своей боли.

У входа в саклю кашлянули.

– Заходите! – И здесь Карасакал распоряжался как у себя дома.

Вошел Сапар, неся блюдо с пловом. Поставив его между собеседниками, вышел и через минуту вернулся с кумганом чая и двумя пиалами.

Пришло время ужина. За пловом и чаем потекла неторопливая беседа.

– Настало время ученых людей, – продолжил Карасакал, – мне приходится иметь дело не только с конями и оружием. Как человек военный, я должен уметь читать карты, получать и отдавать приказы, знать историю войн, дабы использовать благородный опыт выдающихся военачальников и не совершать ошибок, уже совершенных в прошлом! У меня хорошая память, я могу пересчитать жителей небольшого городка за пару часов и через месяц зернами гороха воссоздать этот город во всех подробностях по кварталам, домам и их жителям без ошибки. Когда я говорил об этом со знающими людьми, надо мной посмеялись, сказали, что я могу только складывать и отнимать, но не способен умножать и делить. Я отучил этих людей смеяться, но так и не научился считать быстро, как это делают ученые люди. Я не мальчик, не могу снова начать ходить в мектеб, где бьют палками, могут научить читать священную книгу на память, но не могут научить прочесть вывеску на лавке-дукане! Вот моя боль. Я уверен, вы поможете мне.

– Вы из Шираза? Из племени афшаров? – спросил Табиб-ага.

– Да.

– В свое время племя афшаров дало Ирану шах-ин-шаха – великого воина и правителя – Надир-шаха.

– Так это правда, Табиб-ага?! Правда ли то, что простой туркмен стал повелителем империи, покорителем земель от Грузии до Индии?

– Правда. В его время Ирану платили дань и Великие Моголы – золотом и алмазами, и Армения с Грузией – детьми и женщинами.

– Так это правда! Я хотел в это верить, но боялся, что это просто сказка.

– Это еще не вся правда. Правда и то, что именно афшары восстали против своего шах-ин-шаха, убили Надир-шаха, разграбили дворец, разломали на куски драгоценнейший Павлиний Трон – выкуп Великих Моголов за снятие персами осады с Дели!

– Расскажите! Пожалуйста, расскажите!

– Отцом завоевателя и шаха Ирана был некий Имам-Кули – скорняк из афшарского селения Кубкан. Он зарабатывал на жизнь шитьем овчинных шуб. Надр-Кули был его старшим сыном. Он родился в 1098 году хиджры, в царствование шаха Сулаймана – Сафи Второго. Казалось, ничто не предвещало туркменскому простому мальчику воинской славы и царской судьбы. Его юные годы скрыты во тьме веков. Но истории известно, что молодой афшар поступил на службу к правителю Абиверда Баба-Али-хану, будучи уже командиром вооруженного конного отряда в несколько сот сабель. Его ум, энергия и физическая сила позволили ему быстро выдвинуться. Баба-Али-хан приблизил к себе молодого сардара, доверял ему, и, наконец, породнился с Надр-Кули, выдав за него свою дочь. Этот факт и стал первой ступенью на лестнице, ведущей к вершине власти. Не думаю, что этот путь был легким и чистым. Надр-Кули-Сардар сменил свое имя, поступив на службу к шаху Тахмаспу Второму. При дворе его называли Тахмасп-Кули, то есть «Раб Тахмаспа». Не думаю, что это ему нравилось. Скоро Тахмасп-Кули стал Надиром-Али и, наконец, Надир-шахом. В 1149 году хиджры Надир-шах на пятьдесят первом году жизни стал шах-ин-шахом гигантской империи, а через одиннадцать лет, в 1160-м, в возрасте шестидесяти двух лет, был убит.

– Непостижимо! Откуда такие знания, уважаемый Табиб-ага?

– Это известно по труду персидского историка Риза-Кули-хана – книги «Раузат ас-сафа-йи насири». Вот она, вернее, то, что от нее осталось! Я живу не первый десяток лет. Успел поучиться в медресе Бухары-и-Шериф, в русско-туземной школе в Ташкенте, путешествовать с русскими возницами от Оренбурга до Тегерана, с персидскими паломниками в Мекку и обратно, с купцами – по Индии… Сумел выжить во время чумы в Ширазе, победить болотную лихорадку в Дели. Пас овец, объезжал диких жеребцов, был телохранителем у Кашмирского раджи. Воевал, любил, страдал… Изучал медицину в Багдаде, искусство массажа – в Стамбуле, иглоукалывание, травы, яды и противоядия – в Куле. Всевышний наградил меня хорошей памятью и долгой жизнью. Под старость удалось вернуться в родные места. Слава Всевышнему!..

Так, в беседе, проходила ночь…

– Скажите, учитель, – Карасакал сам не заметил, как стал называть отшельника не Табиб-ага (дядя лекарь), что подразумевало некое превосходство гостя, но учителем, признавая тем самым ведомое место Карасакала в общении с хозяином. – Учитель, я слышал, что вы маг, владеете даром предсказания будущего?

Старик нахмурился:

– Отвечу правду. Я не ищу ни славы, ни похвал. Мне случалось встречать истинных магов, обладающих сверхчеловеческими способностями. Одни из них потешают на базарах простых людей, другие – способны заставить несчастного добровольно отдать последнюю монету, третьи – повелевают народами. Я знал адептов магии, умевших в глазах человека увидеть его прошлое и будущее, способных внушением превратить человека в покорное животное, готовое и на безропотную смерть и на бессознательное убийство. Такая сила – не от Бога. Моя сила – от знания. Астрология – это знание взаимосвязей, которые соединяют каждое существо на нашей Земле с силами Вселенной, со светом и шепотом звезд и планет, созвездий и гигантским сообществом миров, который мы называем Млечным Путем! Что именно вас интересует?

– Меня интересует моя собственная судьба, судьба моей страны – Ирана, судьба моего народа – туркмен, в общем – будущее!

Старик улыбнулся:

– Вопроса попроще вы задать не могли! Скоро утро, у нас мало времени, буду предельно краток. Успеете запомнить и понять – хорошо! Слушайте же. Не было на свете владыки мира, который не пытался бы узнать будущее. Жрецы и фараоны Древнего Египта строили гигантские храмы и пирамиды, владыки Индии и Самарканда не скупились на создание пагод и обсерваторий, с помощью которых можно было не только наблюдать, но и предсказывать солнечные либо лунные затмения с точностью до минуты, появление Венеры или иной планеты в определенной бойнице сооружения в положенное время года, дня месяца и времени суток! Представьте себе толпу невежественных людей и жреца либо султана, одним движением приказывающего Солнцу в яркий безоблачный день отвернуть свой светлый лик от его подданных! И Солнце подчиняется приказанию! Это знание – мощнейший инструмент власти. Знание астрономии – это календарь земледельца, точное знание дня начала разлива рек, дня начала сезонных дождей, первых морозов, начала пахоты, дня сбора урожая и прочее. Издревле замечено, что в полнолуние – самые высокие морские приливы, с убылью Луны уменьшается и высота приливов, в ущерб – самый низкий уровень морских вод. Луна, способная поднять воду в океане, не может не воздействать и на человека. В полнолуние молодого человека тянет на подвиги, совершаются самые отчаянные непродуманные поступки, пожилые люди подвержены повышенному току крови, что часто сопровождается головной болью, бывает, приводит к разрыву сердца или сосудов. Не так явно, но на человека действуют не только Луна и Солнце, не только планеты, но и звезды, созвездия, звездные скопления – своим светом, своей массой. В разное время года это воздействие имеет разную форму и силу. Земля, вращаясь вокруг Солнца, проходит двенадцать созвездий, двенадцать участков звездного пространства – провинций Вселенной. Они издревле были названы: Овен, Телец, Близнецы, Рак, Лев и другие – всего двенадцать знаков Зодиака. Как солнце, посылая свои лучи, заставляет зеленеть растения, темнеть человеческую кожу, так и Вселенная своими лучами будит в земных существах спящие в них силы. Два родных брата будут отличаться друг от друга характером, способностями, темпераментом, если они рождены в разных провинциях Вселенной – один под Овном, а другой под Весами! Понятно ли я изъясняю?

– Да, учитель! Понятно. Я словно все это вижу собственными глазами!

– Продолжаю. Тысячелетия наблюдений позволили разделить все особенности человеческих достоинств и недостатков, черт характеров и наклонностей по признакам, присущим рожденным под определенными знаками Зодиака, а потом еще раз разделить по принципу рождения в определенном году, по принципу прохождения в этих знаках определенных планет и еще по многим принципам… Эта тема не может быть освещена ни в одну беседу, ни в тысячу бесед. Чтобы все понять – нужно посвятить этому жизнь, но и тогда астролог не может быть уверен в правильности предсказания, слишком многие из них поплатились за ошибки собственными жизнями.

– Учитель! Прошу вас! Вам ничего не грозит. Скажите мне, что сможете. Я не буду в обиде, если предсказание не сбудется. В конечном счете, все – в руках Всевышнего!

– Сможете ли вы назвать точный день своего рождения? От этого зависит правильность предсказания. Очень многие не в состоянии ответить на этот вопрос.

– Мой отец был грамотным человеком – управляющим-кетхудой в Ширазе. Я родился в день смерти своего отца: в первый день месяца Раджаб тридцать лет назад.

– 1298 год хиджры – 1881 год по юлианскому… В тот год русские взяли штурмом Денгиль-Тепе… – Табиб-ага в задумчивости поднялся и подошел к двери, приоткрыл кошму, в задумчивости несколько минут смотрел на звездное небо.

– Значит так, вы родились в год Змеи. В том году Юпитер находился в знаке Тельца. Как ни обидно, но звезды не сулят вам власти. Раджаб – седьмой месяц и означает «безопасный». В это время нельзя вести войны и совершать набеги. Ваш знак Зодиака – Весы, планета – Венера. Венера – Зухра, Чулпан, Анис – упоминается в «Илкиле» Хасана ал-Хамдани. – Табиб-ага подошел к нише, переложил несколько книг, вынул и раскрыл нужную: – Вот что он пишет: «Венере принадлежит большая часть гороскопа. Влияние Венеры сказывается на людях, оно выражается в их благочестии, благопочитании, надежности, благонамеренности, в хорошем характере и добродушии, в знаниях, правильности путей, красивой одежде, в процветании, спокойствии. Все это результат преобладания Венеры при рождении этих людей. – Табиб-ага аккуратно закрыл книгу и положил ее в нишу.

Карасакал нетерпеливо притопнул ногой:

– Значит я, воин, рожден под планетой Зухра? Разве это не женский удел? Я хотел бы родиться под Марсом!

Табиб-ага даже не улыбнулся. В беседе с такими людьми, как Карасакал, ироничная улыбка может стоить жизни. Спокойно продолжил:

– Вы, Карасакал-Сардар, еще в начале беседы изрекли мудро: «Все, что в этом мире происходит, происходит по воле Всемогущего». Не завидуйте тем, чье рождение произошло под влиянием Марса: для них в земной жизни нет ничего кроме распутства, веселых забав, вспыльчивости, поножовщины, похищения женщин и прочих безумств. Когда Марс закрывает Венеру и Тельца, в нашем мире наступает время междоусобиц и кровопролитий. Камни Венеры – аметист, бирюза. Советую вам, Карасакал, сменить рубин в вашем перстне на более спокойный!.. Я вижу не только чужой камень в вашем перстне. Думаю, чисто военная карьера должна смениться на иную, более подходящую вашим звездам! К сожалению, дорогой Карасакал, на сегодня по астрологии всё! Предсказания требуют знания планет и зодиаков ваших друзей и ваших врагов, изучение звездного неба, сложных математических вычислений. Думаю, к услугам Надир-шаха Афшара были лучшие астрологи Индии, Персии и Самарканда, заинтересованные в благополучии своего господина, но они не смогли уберечь его от несчастья. Не расстраивайтесь, уважаемый Карасакал-Сардар! У вас хороший гороскоп: Змея – символ мудрости. Люди, рожденные в год Змеи, обладают проницательностью, умом и прозорливостью. Они обладают хорошей памятью, сильной интуицией, часто – даром предсказания. В зрелые годы их отличают отточенный ум, трезвое понимание людей и вещей и стойкий характер: благородный, вежливый, честный. Весы имеют хорошее чувство истинных, не ложных ценностей и быстрый уравновешенный ум. Любят порядок и справедливость, нуждаются в гармонии…

Настало утро. Проснулись и затоковали горные перепёлки-кеклики. Со дна ущелья потянуло дымком. Джигиты готовили чай.

Прощаясь, Карасакал протянул Табибу-ага кожаный мешочек с монетами. Табиб-ага не принял платы, но не отказался от шелкового халата и складного охотничьего ножа.

Дорога по ущелью вниз для всадников была втрое короче.

– Докладывай! – приказал Карасакал Сапару.

– Мы проверили основные параметры точечных ориентиров, указанных в русских картах Ванновского. Все сходится. Через Шайтан-щель прохода в Иран нет!

В это время Табиб-ага внимательно изучал брошенный Карасакалом листок пергамента, осторожно мял его, нюхал, Пергамент пах табаком, но в букете запаха еле слышно пробивалась ароматная виноградная струя… Табиб-ага улыбнулся. Листок пергамента лег чистой стороной на горячий, нагретый в очаге камень. Через несколько секунд на его оборотной стороне проявилась тайнопись. Прозрачный виноградный сок, использованный вместо чернил, от жара потемнел! Листок был испещрен цифрами арабского алфавита. Табиб-ага был доволен: снова судьба подкинула ему задачу!

Глава 7

Ураган, пронесшийся над Каспием по прямой от Дербента к Гасан-Кули, рассеял по морским просторам немало шхун и рыбачьих каюков, не считаясь ни с их оснасткой, ни с опытом и мастерством экипажей. Море в очередной раз взяло с человечества свою дань. Летний шторм, как правило, короток. Начавшись после полуночи, буря прекратилась к восходу солнца. Ближе к полудню море уже сверкало своей зеркальной поверхностью. Штиль.

В эту ночь не всем повезло, как этим мальчишкам, впервые вышедшим в открытое море на украденном каюке. Ночной шквал первым же ударом сломал мачту. Каюк основательно хлебнул морской воды, но это придало ему дополнительную устойчивость. Рассчитанный на шесть гребцов и еще на десяток пассажиров с грузом, пустой каюк нес на своем борту всего-то ничего – четверых молодых джигитов, отправившихся в свой собственный первый аламан! Стихия сорвала их планы обрести богатство и славу под крепостными стенами Дербента, но, возможно, сохранила свободу тем, кому грозило попасть в персидский гарем, сохранила жизни самим незадачливым аламанщикам!

Всю ночь северо-западный ветер упрямо гнал каюк назад к родному берегу – к Гасан-Кули. Амангельды и Ашир-Клыч в четыре руки с трудом ворочали кормовым веслом, стараясь не дать боковой волне опрокинуть беспалубную лодку, лишь наполовину с носа затянутую брезентом. Двое других товарищей, задыхаясь от напряжения, в два ведра вычерпывали воду. Продлись буря еще на пару часов, и каюк неминуемо пошел бы ко дну. Видно, кто-то очень просил Всевышнего за своего сына, брата или любимого в эту страшную ночь!

Утреннее затишье позволило на пару часов в полном изнеможении забыться тяжелым коротким сном. Проснулись вовремя: каюк был почти полон воды. Сломанная мачта нарушила целостность обшивки, вода медленно, но верно прибывала. Снова началась отчаянная борьба за выживание. Двое гребли изо всех сил теперь уже не на запад, а домой, на восток, двое – в два ведра вычерпывали воду. Большой, громоздкий, слишком тяжелый для четверых каюк, казалось, не двигался с места, превратившись в точку центра огромной окружности бесконечной водной глади. Еще минута, и отчаяние положит конец борьбе за выживание.

Бог велик! Прямо по курсу друзья увидели корпус какого-то большого морского судна. Надежда на спасение придала новые силы. Через час готовый уйти на дно каюк мягко толкнулся в борт шхуны. Грамотный человек прочел бы на борту: «Вера». Астрахань. Акционерное общество «Кавказ и Меркурий».

Грот-мачта, сломанная на высоте своей первой реи, плавала в море, но была еще связана с кораблем сохранившимся такелажем. Бизань не пострадала, но ее косой парус был изорван в клочья. На палубе не было видно ни души.

Джигиты один за другим поднялись на борт. Поднимавшийся последним сорвался с мокрого каната назад в лодку, снова подпрыгнул, ухватился за ванты и догнал своих товарищей. Каюк от толчка тяжело вздохнул и медленно пошел на дно. Из-под брезента вырвался воздушный пузырь. Пути назад больше не было.

На судне тихо. Оно не просто казалось – оно было мертвым. На палубе в перепутанных вантах и фалах четыре трупа. Два трупа в трюме. По одежде и внешности – либо персы, либо кавказские татары. На корме у штурвала пристегнутый широким ремнем к стойке неподвижно лежит еще один бородатый мужчина, но в русской одежде. Из-за подвернутого голенища высокого «промыслового» сапога торчала рукоятка пистолета. Амангельды перевернул тело, попытался вытащить из-за голенища пистолет. Бородач застонал, открыл глаза и вдруг левой рукой крепко схватил Амангельды за запястье.

Только теперь в голове Амангельды молнией сверкнуло: его сабля, подаренная Карасакалом, и дедовское кремневое ружье-карамультук Ашир-Клыча ушли на дно вместе с каюком!

– Кто вы? Откуда? – спросил бородач по-туркменски.

Услышав чужой голос, джигиты поспешили к Амангельды, который и не пытался вырваться из каменной хватки бородача. Бородач вытащил из сапога маузер, отпустил Амангельды, всмотрелся в незваных гостей.

– Биз достлар! Бизин каюк гутарды! Мы друзья! Наш каюк утонул! – ответил за всех Ашир-Клыч.

– Значит, каюк пришел вашему каюку?! Помогите встать! – Бородач большим пальцем осторожно спустил взведенный курок и снова сунул маузер за голенище. – Я – Каракозов, слышали, небось? Нет? Ну, ничего. Вам, думаю, тоже к берегу пригребать нужно, так давайте вместе. Я в долгу не останусь! Договорились!

Постанывая, опираясь на Амангельды и Ашир-Клыча, Каракозов заглянул в трюм и присвистнул: трюм на четверть был залит морской водой. Это его не обескуражило. Последовал ряд команд, которые мгновенно исполнялись членами нового экипажа «Веры».

Первая помощь была оказана самому капитану. Силами Амангельды и его товарищей Каракозов был раздет. С груди капитана осторожно снято крепко обмотанное окровавленное льняное полотенце. Обнажилась колотая сквозная рана левой нижней части груди. Рана слабо кровоточила. В трюме в судовой аптечке нашлись вата, флакон йода, жестяная фляга со спиртом, несколько пакетов с бинтами в пергаментной непромокаемой обертке. Следуя указаниям, Амангельды обработал раны и перевязал Каракозова.

– Крепче давай, крепче! Да не боись ты! – командовал Каракозов.

Вторым делом – легкий завтрак. На шхуне не осталось сухого хлеба, зато было много говяжьей тушенки в жестяных банках – неприкосновенный запас. Пресная вода в закупоренных бочонках также не пострадала.

После завтрака – помощь самому судну. Такелаж сорванной грот-мачты был срублен. Судно выпрямилось.

Двое были поставлены к помпе и начали выкачивать воду из трюма, двое – с великим трудом вытянули тяжеленный промокший рулон брезента для ремонта косого паруса бизани.

– Что делать с мертвыми? В море? – спросил Каракозова Амангельды.

Каракозов не ответил, ему стало плохо. Он лежал на верхней палубе в тени натянутого над головой брезента и бредил:

– Три тысячи шкурок… Отличный каракуль… Все пропало… Мирза – предатель! Бунт… На кого руку подняли! Пираты чертовы!

Амангельды ладонью потрогал лоб Каракозова, встретился с озабоченным взглядом подошедшего Ашир-Клыча.

– Няхили? Ну как? – спросил тот.

– Гызгын! Горячий! – ответил Амангельды.

– Умрет?

– Не знаю!

– Если умрет, что мы скажем потом людям?

– Скажем правду!

– Амангельды! Ты у нас курбаши, но не будь ребенком! В трюме полно каракуля, на палубе будет шесть мертвых персов и один богатый русский. Кто нам поверит? Будут бить, держать в тюрьме, а потом повесят! Лучше бы мы утонули вместе с каюком!

– Лучше бы мы не встречали Карасакала! Ты прав. Русского надо спасать, надо лечить! А мертвых – в море, только надо привязать что-нибудь тяжелое к каждому.

Палубу и трюм очистили как могли.

Парус на бизани наладить так и не сумели.

Каракозова поили пресной водой, время от времени давали водки. Каракозов пил, стонал, в забытьи ругался и на русском и на татарском, но лучше ему не становилось.

Младший из товарищей – Батыр – сидел на бизани, тихо плакал, прижавшись щекой к теплому дереву мачты. Он-то первым и увидел вышедший из-за горизонта и быстро приближающийся паровой катер.

– Амангельды! – закричал Батыр. – Большой каюк с дымом идет! В нашу сторону идет!

* * *

Документ 13

«Выписка из вахтенного журнала

патрульно-сторожевого катера № 02

Отдельной Каспийской

Военно-Морской Флотилии.

Двадцать четвертого мая 1911 года. Шестнадцать часов пятнадцать минут. Следуя плановым маршрутом, в семнадцати морских милях к северо-западу от Гасан-кули, обнаружена терпящая бедствие от ночного сего же дня шторма двухмачтовая шхуна “Вера”, приписанная к порту Астрахань, принадлежащая акционерному обществу “Кавказ и Меркурий”, на борту которой находились:

– исполняющий обязанности капитана купец второй гильдии астраханец Каракозов Тимофей Иванович, владелец известной ватаги Каракозова, занимающейся добычей и упаковкой черной икры;

– туркмен племени гёклен Амангельды семнадцати лет из аула Кара-агач;

– туркмен племени гёклен Ашир-Клыч восемнадцати лет из аула Кара-агач;

– туркмен племени гёклен Батыр пятнадцати лет из аула Кара-агач;

– туркмен племени гёклен Бяшим пятнадцати лет из аула Кара-агач.

Записано со слов. Документов, подтверждающих личности, джигиты не предъявили.

Сам Каракозов доставлен на борт ПСК № 02 в бессознательном состоянии. Судовой врач капитан-лейтенант Малахов, осмотревший Каракозова, констатировал проникающее сквозное ранение, нанесенное узким длинным металлическим оружием типа штыка либо рапиры, в левую нижнюю часть груди с выходным отверстием в левой нижней части спины. Рана предположительно была нанесена сутки ранее. Каракозов первую помощь оказал себе самостоятельно. За час до прихода к месту происшествия ПСК № 02 рану почти профессионально обработал и перевязал туркмен по имени Амангельды. Судовой врач заново обработал рану, в том числе и внутриполостно, произвел свежую перевязку, каждые три часа делал инъекцию камфоры для предотвращения воспаления. Состояние здоровья Каракозова беспокойства не вызывает. По прибытии в порт Красноводск Каракозов был временно помещен в военно-морской госпиталь.

При осмотре шхуны обнаружены следующие повреждения, нанесенные штормом: сломана и сброшена за борт грот-мачта, сорван кливер с бизань-мачты, сорвана с талей и унесена морем двенадцатиместная шлюпка-ял, повреждены все надпалубные постройки, судно дало течь. Шхуна была взята на буксир и доставлена в порт Красноводск. За время пути силами матросов с катера и добровольным волеизъявлением к труду туркмен-джигитов поступающая в трюм шкуны вода откачивалась ручной помпой.

В каюте капитана найден промокший от морской воды судовой журнал с отметками начальника порта Красноводск: “Двухмачтовая шхуна “Вера”… вышла из порта… в 05 утра 23 мая сего года с грузом каракуля с направлением в порт Баку. Экипаж шхуны, кроме капитана, девять человек. Все – уроженцы Бакинской губернии, без паспортов”.

Осмотром судна обнаружено:

– в бизань-мачту на высоте груди человеческого роста крепко всажен штык армейской винтовки Мосина (будет передан полицейскому приставу г. Красноводска);

– в палубе обнаружены три пулевых отверстия с засевшими в дереве пулями (обстоятельство, подлежащее полицейскому исследованию, которое можно будет произвести в Красноводске);

– в правом голенище «промыслового» с отворотом сапога Каракозова обнаружен десятизарядный пистолет Маузера с одним патроном, загнанным в ствол (будет передан полицейскому приставу г. Красноводска).

По прибытии в порт Красноводска флажковым семафором на борт ПСК № 02 был приглашен Красноводский полицейский пристав, попечению которого и были переданы шкуна “Вера”, вещественные доказательства и четверо туркмен».

* * *

Документ 14

Извлечение из определения Астраханского окружного суда по делу о морском разбойном нападении на купца второй гильдии Каракозова Тимофея Ивановича, владельца ватаги Каракозова, занимающейся добычей и упаковкой черной икры; российскоподданного, православного, проживающего в Астрахани в собственном доме на Студенецкой набережной.

Двадцать первое августа 1911 года.

Определение вошло в законную силу двадцать первого числа августа месяца 1911 года в три часа пополудни.

Определение Астраханского окружного суда утверждаю. 21 августа 1911 г., г. Астрахань.

Астраханский губернатор, наказной атаман астраханского казачьего войска генерал-лейтенант Соколовский Иван Николаевич.

Председатель Астраханского окружного суда Лешинков Петр Александрович

1911 года августа девятого дня в 3 часа пополудни определение сиё объявлено в присутствии:

Прокурора Астраханского окружного суда коллежского советника юстиции первого класса Шавердова Юлиана Аполлоновича, при секретаре – коллежском регистраторе Юхновском Станиславе Витальевиче, при писаре Гершговец Яне Александровиче, потерпевшем Каракозове Тимофее Ивановиче, при адвокате потерпевшего фон Берггольд Иоахиме, адвокате Прянишникове Петре Ивановиче, причем мною было объяснено участвующим в деле лицам, в каковой срок и в каковом порядке они могут обжаловать определение, и предъявлен протокол судебного заседания.

Председатель Астраханского окружного суда

Лешинков П.А.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ

Астраханский окружной суд под председательством судьи Лешинкова П.А. в открытом судебном заседании, в котором присутствовали:

Временные члены: полковник Перфильев Ф.Ф., купец Дулин А.С., купец Аристархов С.С., учитель реального училища Кузьмин А.С.

Дело доложено прокурором Астраханского окружного суда коллежским советником юстиции первого класса Шавердовым Ю.А.

Дело рассматривается в Астраханском окружном суде по ходатайству прокурора Красноводской судебной палаты в связи с тяжелой болезнью потерпевшего.

Исследовав материалы дела и заслушав показания свидетелей, адвоката потерпевшего фон Берггольд Иоахима, адвоката Прянишникова Петра Ивановича и речь самого потерпевшего – Каракозова Тимофея Ивановича, приняв во внимание вердикт временных членов, суд

ОПРЕДЕЛИЛ:

Дело о морском разбойном нападении на купца второй гильдии Каракозова Тимофея Ивановича прекратить на основании заявления потерпевшего.

Заявление Красноводского уездного исправника общей полиции о привлечении к уголовной ответственности Каракозова Тимофея Ивановича за убийство двух и более человек в состоянии превышения пределов необходимой обороны оставить без рассмотрения в связи с отсутствием в материалах дела доказательств события преступления.

Настоящее определение по вступлении его в законную силу, на основании ст.19 Положения об усиленной охране, представить на утверждение Астраханскому губернатору, наказному атаману астраханского казачьего войска генерал-лейтенанту Соколовскому Ивану Николаевичу.

Подписи:

Председатель Астраханского окружного суда

Лешинков П. А.

Временные члены: полковник Перфильев, купец Дулин,

купец Аристархов, учитель реального училища Кузьмин.

Секретарь – коллежский регистратор Юхновский С.В.

Гербовая печать».

* * *

Частным определением в адрес Красноводского приставства общей полиции Астраханский городской суд указал о недопустимости содержания под стражей свидетелей обвинения – туркмен племени гёклен из аула Кара-Агач Амангельды, Ашир-Клыча, Батыра и Бяшима, которые и были освобождены из-под стражи в зале суда.

Определения суда обжалованы не были.

* * *

Отсутствовавший на суде редактор астраханской газеты «Востокъ» Пятницкий Николай Николаевич переговорил по телефону с адвокатом потерпевшего Иоахимом фон Берггольдом и в утреннем выпуске газеты следующего дня напечатал статью, полную сочувствия к коммерсанту, подвергнувшемуся разбойному нападению, и восторженных похвал в адрес молодых туркменских рыбаков, спасших Каракозова от неминуемой смерти.

Каракозов заказал в Астраханском епархиальном соборе благодарственный молебен, был трезв и серьезен. Пожертвовал и на храм, и на сирот, и на убогих, а после молебна закатил в собственном доме званый обед, продолжавшийся трое суток…

Глава 8

1 сентября 1911 года.

Аул Кара-Агач со дня своего основания не знал подобного праздника. Две свадьбы справлялись в ауле в один день.

Весь аул прибран к большому тою – свадебному пиру. С восходом солнца улочки политы и выметены. Самый большой аульный двор в усадьбе старшины Балкан-Байрам-бая готовится принять столько гостей, сколько придет к застолью. От палящего солнца двор надежно защищен высокой беседкой, увитой виноградными лозами. От распутицы вымощен хорошо подобранной и подогнанной каменной плиткой. Сегодня от крыльца дома до ворот весь двор устлан кошмами и коврами по старому обычаю, в котором принимает участие каждая аульная семья. Теперь по этому двору в обуви ходить никто не будет. На заднем дворе режут баранов. Острый туркменский нож и ловкие руки в минуту снимают шкуры, разделывают туши, и вот уже семь больших казанов дымятся ароматами вареной и жареной баранины. Два пятиведерных тульских самовара (подарок купца Каракозова) будут поить чаем всех жаждущих.

На окраине аула – толпа любопытных, здесь готовятся к скачкам. К сожалению почтеннейшей публики, результат скачек абсолютно известен еще до начала состязания. На весь аул только два ахалтекинца, оба принадлежат Байрам-баю. Так что можно только гадать, кто из них будет первым – гнедой или рыжий. Остальные кони также всем известны, их призовые места на всех скачках всегда одни и те же. Тем не менее призы ждут победителей: ковер, халат и трехмесячная белая овечка.

Однако кто же виновники торжества? Это наши знакомые.

Амангельды высватал свою любимую Алтынсай (Золотой Месяц), уплатил требуемый калым и ждал часа, когда невесту привезут на белом верблюде, богато убранном коврами, разноцветными шерстяными кистями и медными колокольчиками. Молодой жених примет невесту не в старой глинобитной мазанке своих родителей, но в собственной новой юрте, убранной еще не топтаными цветными войлоками и коврами. В его очаге огонь впервые будет разведен молодой хозяйкой. У стен юрты – два сундука, полные добра, – от посуды до отрезов русского сукна и бархата, под потолком – доселе невиданная в ауле вещь – русская семилинейная морская масляная лампа «летучая мышь».

Второй жених – Ашир-Клыч – неожиданно для него самого был просватан к единственной дочери аульного старшины – Балкан-Байрам-бая. Красавица Гёзель для аульных женихов была недосягаемой звездой. Достойный калым, красивый сильный джигит, сирота, грамотей, музыкант, друг богатого сильного русского – какого еще мужа своей дочери надо было искать старому баю?! Туркменская пословица учит: «Хороший зять – отец невесты приобрел сына, плохой зять – потерял дочь!». Ашир-Клычу не нужно строить собственный дом. По старой туркменской традиции девушку никто не спрашивал, хочет ли она замуж за Ашир-Клыча. Но что-то в доме не слышно девичьих слез. Женская половина полна подругами-девушками, по их счастливым лицам можно без труда догадаться и о выражении лица самой невесты. Из окна во двор доносятся девичьи песни – «ляле»:

Я к реке веду напоить коня.

Можешь, не таясь, глянуть на меня.

Но, батыр, не думай, что я – твоя.

Как голубка в небе, свободна я!

В усадьбе аульного старшины Балкан-Байрам-бая уже неделю гостит Каракозов. Хозяин дома с ним в друзьях неразлучных. Каракозов называет аульного старшину просто Байрамом, а Байрам-бай его – просто Тимофеем, иногда «Карагёзом», но это в шутку, такое имя более пристало жеребцу – «Черный Глаз»! Тимофей Иванович трезв и деловит. Он прибыл в Кара-Агач не только за тем, чтобы заступиться перед баем и аульными аксакалами за неудавшихся аламанщиков, не только за тем, чтобы отблагодарить своих спасителей, сохранивших ему жизнь, корабль и груз от бесславной кончины в водах Каспия. Каракозов – до мозга костей предприниматель, и его командировка от пустынного морского побережья в предгорья Копет-Дага имеет до рубля подсчитанное экономическое обоснование.

На заднем дворе дома две вместительные двухосные крытые белым брезентом рессорные английские фуры, уже запряженные четверками серых воронежских битюгов. Здоровенные молодые возницы на одно лицо – русоголовые, голубоглазые, с выгоревшими под азиатским солнцем ухоженными бородами. Это молокане – русские возницы Ост-Индийской торговой компании, по двое на фуру. В руках их общины – весь серьезный конно-гужевый извоз в Закаспии: из Асхабада через Мешхед либо через Астрабад и Тегеран в Индию, от Дели до Калькутты и обратно!

Каракозов знал, кого нанимать: серьезному товару – серьезный транспорт. Товар – каракулевые шкурки, просоленные морской водой и чуть было не сгнившие в трюме шхуны. Жители Кара-Агача отмыли пострадавший каракуль в чистой пресной воде горной речки, очистили то, что можно было очистить, заново отмочили в кислом молоке, снова отмыли, высушили на горных склонах под свежим ветерком, не давая беспощадным прямым солнечным лучам коснуться драгоценных шкурок…

Величина безвозвратной потери в двенадцать процентов вполне устроила Каракозова. Он принимал каракуль по счету, согласно своему гроссбуху, придирчиво мял в руках каждую шкурку, смотрел на просвет и рассчитывался за работу наличной российской серебряной монетой. Аул Кара-Агач разбогател в один день!

Кроме Каракозова, в доме Байрам-бая еще двое русских – чикишлярский пристав общей полиции Федотов Андрей Семенович и начальник Красноводского уездного жандармского отделения ротмистр Георгий Александрович Кудашев-старший. Оба без мундиров, в форменных штанах и в белых нательных рубахах. Сабли в ножнах на портупеях висят на стене, но табельные трехлинейные самовзводные наганы у каждого в кобурах на поясе. Дружба – дружбой… Курят, пьют чай и отчаянно режутся в шахматы «на интерес на вылет». Третий партнер – сам Балкан-Байрам-бай. Больше трех секунд на ход не дается. Партия заканчивается в несколько минут. Ставка – копейка, но сила азарта не в копейках – в эмоциях! Самый азартный – Байрам-бай, ему везет. От игры их не оторвали ни скачки, ни проводы каракозовского обоза.

Незаметно день пошел к вечеру. Вошли во двор и расположились на ковре ближе к крыльцу дома музыканты. Двое – молодой и старый – стали настраивать свои дутары, двое опробовали смычковые кеманчи, пятый на заднем дворе у очага нагревал бубен. На звуки музыки потянулись гости. Балкан-Байрам-баю, Федотову, Кудашеву и Каракозову пришлось отставить шахматы и привести себя в порядок. Гости рассаживались во дворе согласно своему положению в ауле: особо почитаемые аксакалы – на открытой террасе дома, другие – ближе к крыльцу на коврах и кошмах двора, третьи – поодаль, молодые юноши – у забора.

Амангельды и Ашир-Клыч со всей торжественностью момента были приняты на террасе в общество аульного старшины, чикишлярского ишана (муллы) и почетных русских гостей.

Между гостями ловко сновали молодые джигиты – разносили гостям пиалы, кумганы и фаянсовые чайники с зеленым чаем, мелкое сладкое печенье, колотый сахар, сушеный изюм-кишмиш.

Женщины и дети проходили на задний двор, уже прибранный и устланный циновками, где получали такое же угощение.

Федотов незаметно толкнул Кудашева в бок:

– Георгий Александрович! Я здесь уже двенадцатый год, но на свадьбе впервые! Когда невест приведут, когда венчать молодых будут, или как это по-туркменски?

– Так тебе все и покажи! Невест нужно было смотреть днем, когда их, закутанных в пять халатов, на белых верблюдах по домам женихов развозили. Мы, если помнишь, в это время в шахматы играли. Там мулла, по-туркменски ишан, в присутствии родителей и свидетелей соединил молодым руки, прочел молитву, и делу конец! Сам-то я всю жизнь в Туркестане, но на такие обряды нас не приглашают. К плову – да, к плову – можно!

– И нужно. Вот и плов несут!

С места поднялся ишан, громко нараспев прочел молитву.

– Омин! – огладил двумя руками длинную белую бороду.

– Омин! – огладили бороды собравшиеся односельчане.

– Омин! – огладил свою бороду Каракозов.

– Омин! – огладили свои бритые подбородки Федотов и Кудашев.

– Дорогие гости, соплеменники, дорогие русские друзья! – с приветственным словом к празднующим обратился Балкан-Байрам-бай. – У нас сегодня праздник и в душе, и на дастархане! Слава Всевышнему, в добрый час наши дети, дети нашего племени, нашего народа соединили свои судьбы. Пожелаем им счастья, здоровья, крепких красивых детей, всегда хорошего урожая и доброй охоты! Позвольте от нас всех поблагодарить человека, не будь которого, не состоялось бы сегодняшнее торжество, не сложились бы судьбы молодых. Этого человека вы уже знаете. Многие из вас получили из его рук серебро. Меня радует, что и мы были ему полезны. Меня радует, что наш маленький аул дал батыров, которые были способны совершить трудное, опасное, но благое дело. Радуйтесь вместе со всеми, дорогие гости. Плов гостям! Кушайте на здоровье! Бахши, музыку!

– Позвольте и мне сказать слово, – вдруг раздался сильный уверенный голос от ворот усадьбы.

Собравшиеся обернулись.

Четыре вооруженных верховых стояли в распахнутых настежь воротах.

– Прежде чем поздравить молодых батыров со вступлением в брак, хочу задать им один вопрос. Можно? – продолжил один из всадников.

Ему не ответили.

– Люди Карасакала! – пронесся меж гостями шепот.

Амангельды и Ашир-Клыч встали со своих мест и вышли на крыльцо террасы. Вслед за ними вышли на крыльцо и русские.

– Амангельды! Ашир-Клыч! – продолжил всадник. – Ответьте мне, почему нукеры не пригласили на свадьбу своего господина? Он приготовил им подарки, достойные храбрых батыров. Но не хочет являться на пир незваным. Однако вам приказ: без промедления явиться к своему сардару, чтобы он мог лично поздравить вас!

– Нам Карасакал не сардар, мы ему не нукеры! – несколько запальчиво, но твердым голосом выкрикнул Амангельды.

– Месяц назад Карасакал имел дело с голодными мальчишками. Сегодня он будет иметь дело с мужчинами. Если мы ему что-то должны, пусть придет и получит долг! – продолжил Ашир-Клыч.

– Держи, джигит, первый подарок! – в руках второго всадника появилась казачья «драгунка» Мосина.

Кудашев резко оттолкнул Амангельды левой рукой, шагнул вперед, вынимая из кобуры наган. Вспышка, выстрел от ворот. Вспышка, выстрел – второй, третий! – это пристав Федотов открыл огонь из своего нагана по нападавшим. Кудашев резко повернулся всем корпусом влево и тяжело упал. Стрелявший всадник первым же выстрелом Федотова был выбит из седла. Незваные гости повернули коней и попытались скрыться в сумраке наступившего вечера.

Топот копыт десятков коней. Выстрелы. Крики команд на русском и на туркменском:

– Имай их, ребята, живьем! В шашки! Ур! Ур!!! Отрезай от гор, гони в пески! Коней, коней ловите!

* * *

Документ 15

«Начальнику Красноводского уезда Закаспийской области

1 сентября 1911 года, г. Красноводск.

Чикишлярский пристав общей полиции капитан

Федотов А.С.

Рапорт

Во исполнение Циркуляра 11–17/11 от 12 июня 1911 года командующего войсками Закаспийской области о розыске, задержании либо при оказании вооруженного сопротивления – уничтожении – в пределах Закаспийской области иноподданных лиц в составе летучих верховых вооруженных отрядов под командованием Караджа-Батыра из Персии, Гульбеддина Рисалэ из Афганистана, Ибрагим-Осман-паши из Турции.

В последних числах августа сего года был отслежен и прогнозируем маршрут движения вооруженного отряда в тридцать сабель под командованием персидскоподданного туркмена племени афшар Караджа-Батыра из Шираза. Он же Карасакал-Сардар. Разделившись на два отряда по десять и двадцать всадников, Караджа-Батыр во главе первого отряда произвел нападение на аул Кара-Агач, в это же время второй отряд пятнадцатью верстами западнее произвел нападение на фуры Ост-Индийской торговой компании, направлявшиеся от аула Кара-Агач с грузом каракуля, принадлежащего купцу Каракозову, в Красноводск.

У аула Кара-Агач отряд Караджа-Батыра попал в засаду и был атакован отрядом казаков в тридцать сабель 1-го Таманского полка под командованием юнкера Лебедева Ю.Н. Первыми открыли огонь джигиты Караджа-Батыра прямо в усадьбе аульного старшины в присутствии множества народа, пришедшего на празднование свадьбы. Этот эпизод может иметь политическое значение как факт, дискредитирующий националистических провокаторов. Во время боестолкновения был ранен пулей ротмистр Корпуса жандармов Кудашев Георгий Александрович, своим телом заслонивший туркмена Амангельды, жителя этого аула.

Жизнь Кудашеву спас стальной портсигаръ. Пуля вскользь пробила одну стенку и, сделав вмятину во второй, осталась внутри. Однако вследствие сильной контузии у Кудашева сломаны два ребра против сердца. Юнкер Лебедев Ю.Н. в гуще схватки получил резаную сабельную рану в спину в области левой лопатки. Из десяти человек Караджа-Батыра было убито шестеро. Четверо, в том числе сам Караджа-Батыр, ушли в горы. Из ушедших, по крайней мере, трое ранены.

Полагаю, первая пуля, выпущенная в туркмена Амангельды, изначально предназначалась для старшины Балкан-Байрам-бая, отказавшегося от сотрудничества с Карасакалом.

Второй отряд в двадцать сабель был встречен отрядом туркменского иррегулярного полка конной милиции при попытке ограбления двух фур с грузом каракуля в районе Ковкую. Милиционеры вместе с конями сутки просидели в засаде в сухом овраге, так что их появление стало для бандитов полной неожиданностью. Молокане-возницы и груз не пострадали. Боестолкновение было молниеносным и носило характер беспощадного сабельного боя. В живых из этого отряда Караджа-Батыра не осталось ни одного. Потерь в отряде милиции нет. Кони из отряда Караджа-Батыра отловлены, ни один из них не был ранен. Все – отличнейшие ахалтекинцы. Оприходованы хозяйственной службой полка.

В переметном хурджуне одного из убитых обнаружен кожаный портфель с российскими и английскими крупномасштабными картами прикопетдагских районов, Средне-Азиатской железной дороги, городов: Красноводск, Кизил-Арват, Асхабад, Мерв, испещренными пометками красным карандашом, большой артиллерийский компас с угломером, горный теодолит, позволяющий измерять вертикальные углы, артиллерийская перископическая буссоль – все приборы английского производства с клеймом «London».

Кроме перечисленных, прилагаю незнакомый прибор, по виду напоминающий карманный секундомер с тремя циферблатами, тремя стрелками. Прибор имеет пружинный завод, но стрелки двигаются только когда прибор встряхивается. В ремонтной службе артдивизиона предположили, что этот прибор предназначен для определения пройденного расстояния, как при пешей ходьбе, так и при конном движении, пройденное расстояние отражается стрелками: 1) в количестве встряхиваний – шагах (steps); 2) в футах; 3) в английских милях.

Пристав: капитан Федотов А.С.».

Глава 9

3 октября 1911 года.

Первую ночь по прибытии в Асхабад Кудашев провел в кабинете подполковника Дзебоева без сна. На широком столе десятки документов – как на официальных бланках, так и на простых четвертушках, а то и просто на клочках оберточной бумаги, мотки бумажных телеграфных лент с сообщениями как на русском языке кириллицей либо морзянкой, так и просто цифирью.

Кудашев пробегал каждый документ сначала мельком, «наискосок», определяя его значимость в свете поставленной Дзебоевым задачи, и вносил его в реестр, классифицируя в таблице по теме, степени важности, дате получения (отправления), источнику, подведомственности. Когда все документы были просмотрены, а реестр занял шесть писчих листов, Кудашев погрузился в изучение самых важных, на его взгляд, бумаг, освещающих поставленную тему.

Первые заворковавшие горлинки оповестили – утро. Кудашев щелкнул стальной крышкой морского хронометра – шесть часов. Захватив из саквояжа походное полотенце, вышел из кабинета, запер дверь на ключ. У выхода во внутренний двор резиденции при виде офицера вытянулся во фрунт дежурный вольноопределяющийся. Кудашев прошел в глубь сквера к чугунному фигурному крану, из которого била в арык, облицованный каленым кирпичем, струя чистейшей воды гауданского Золотого Ключа. Огляделся: никого. Кудашев скинул полевую гимнастерку, нательную рубаху и, приняв положение «упор лёжа», нырнул торсом под тугую ледяную струю. Через минуту он обтерся полотенцем, наизусть, без зеркала побрился, снова умылся, двумя-тремя движениями причесался. Гимнастерку застегнул на все пуговицы. Кусок бархата, припрятанный в голенище, прошелся по хрому высоких офицерских сапог. Вот и готов офицер!

Через минуту по возвращении в кабинет в дверь постучали. Вошел Дзебоев.

– Здравствуйте, Александр Георгиевич! Не тянитесь, давайте так: нет начальства – без чинов! Одно дело будем делать, спиной к спине, в круговой обороне. Согласен?

– Согласен, Владимир Георгиевич!

– Извини, что не дал отдохнуть с дороги. Мы это сегодня наверстаем. Как работалось? Вижу, реестр готов. Рад, что не ошибся. Конструктивно мыслишь. Как рука? Двигается? Контужен не был? Нет? Хорошо. Как с памятью? Японским не овладел?

– Дзикосё: каи сасэтэ итадакимас, ватасива поручик Кудашев. О-дзяма ситэ сумимасэн! Позвольте представиться: поручик Кудашев. Извините, что беспокою вас!

– А фарси не забыл?

– Ман дуст! Сархад кучо аст? Ба тарафати рост? Ташаккур, бесяр ташаккур! Я друг! Граница в какой стороне? Направо? Спасибо, большое спасибо!

– Все, Саша, разминка закончена. Смотри, вот приказ о твоем переводе в распоряжение начальника Закаспийской области. Вот приказ о предоставлении отпуска за два последних года. Это твоя аттестация, полученная из Владивостока. Представление на присвоение чина я подготовил через час оно будет подписано Федором Александровичем и уйдет в Ташкент, в Туркестанское генерал-губернаторство, оттуда – в Министерство внутренних дел, в Корпус жандармов. А это – твое прошение о переводе из военной службы в политическую полицию на Высочайшее имя. В новом году, после Рождества, надеюсь поздравить тебя ротмистром Корпуса жандармов. Примешь, как минимум, Красноводское уездное отделение, где служил твой отец. Согласен?

– Согласен, Владимир Георгиевич.

– Реально отпуска у тебя не будет. Самостоятельно, но под моим руководством, проведешь самое тщательное расследование обстоятельств смерти твоего отца – Кудашева Георгия Александровича. Здесь, уверен, нас ждут большие сюрпризы. Будешь очень осторожен, понял?

В дверь постучали.

– Можно? Здравия желаю!

Это вахмистр Илья Кузьмич Веретенников. С ним еще один казак, оба в охапку внесли и сложили у стены несколько больших бумажных пакетов.

– Приказание выполнено. Портные и каптенармусы Первого Таманского полка всю ночь работали! Разрешите идти!

– Это – ваше новое обмундирование, Александр Георгиевич. Должно быть впору, ваши мерки еще вчера переданы телеграфом! Переодевайтесь, у вас всего десять минут. Кресты с гимнастерки на мундир перевесить не забудь. О нашивках за ранения Кузьмич уже позаботился! Я выйду на крыльцо, встречу Шостака, вернусь, и мы поднимемся к нему.

Представление молодого офицера начальнику Закаспийской области было коротким.

– Хорош, хорош! Кудашевскую породу за версту видно. Весь в отца, только повыше ростом будешь, – генерал-майор Шостак крепко пожал поручику руку. – Вы уж, Владимир Георгиевич, поберегите своего протеже, не то уведут молодца в Ташкент либо на Кавказ! Из Владивостока уже в Петербург успели нажаловаться, что переводчик с японского в Туркестане без надобности! Когда успели, Александр Георгиевич?

– Два года плена, ваше превосходительство!

– На войне и в плену были многие, но от этого переводчиков не прибавилось! Что делать с вами сегодня? Согласно Положению, «военные офицеры, состоящие на действительной службе, могут быть назначены в штат столичных полиций с зачислением по роду оружия без указания должности. Такое зачисление имеет характер временного прикомандирования». Хорошо, я подписываю приказ о вашем назначении офицером по особым поручениям, временно будете числиться помощником адъютанта за подполковником Дзебоевым. Жду от вас доброй службы государю и отечеству!

Возвратившись в кабинет, Дзебоев вынул из сейфа новенькую кожаную кобуру, наган и пару картонных коробок патронов.

– Распишитесь. С сегодняшнего дня это ваше табельное оружие, поручик. Откуда у вас этот «Смит и Вессон»?

– С войны, Владимир Георгиевич. Я из Владивостока в Красноводск два с половиной месяца добирался. Без него – не добрался бы. Но, поверьте, за дорогу ни одного выстрела не сделал!

– Что за беда при самообороне! Ладно, пусть и старый друг с вами не разлучается. Дай Бог, чтобы не пригодился! Теперь держите этот пакет, здесь деньги – жалованье за последние два месяца, отпускные, «георгиевские» и представительские, за последние отчитаетесь. Вам снята квартира здесь недалеко, на Анненковской, хозяйка – вдова нашего бывшего офицера, женщина спокойная, понимающая. Квартира оплачена за полгода вперед. Будет желание, там же можете и столоваться. Знаю, вы сегодня без завтрака. Я тоже. Зато обед нас ждет званый. Мы приглашены на день рождения супруги начальника штаба 1-го Таманского казачьего полка полковника Баранова Максима Аверьяновича. Едем в Фирюзу, столы накрывают на даче начальника области. Думаю, тебе будут особенно рады.

Подъехала и остановилась уже знакомая Кудашеву коляска Дзебоева, которую сопровождал верховой, все тот же Кузьмич. В коляске на свободном сиденье стояли корзинка с цветами и корзинка с шампанским.

– Вперед!

* * *

Над Асхабадом плыл перезвон колоколов христианских храмов. С крыши Кешинской мечети – минарет еще не достроен – ишан призывает на утренний намаз правоверных мусульман.

Выгоревшее за лето небо вновь приобрело синеву. В небе разминают крылья белые голуби. Асхабад – город голубятников. Их пронзительный свист с переливами никак не нарушает утреннюю гармонию звуков просыпающегося города. Со станции – гудки и свистки паровозов.

Весело отбивают копыта по брусчатке асхабадских улиц. Осеннее утро свежо и солнечно – редкое сочетание для Закаспия. Первые опавшие листья. Самая чудная пора не только в Средней Азии…

– А в Петербурге уже снег… – задумчиво протянул Дзебоев.

Кудашев улыбнулся: «Погода навевает одни и те же мысли».

– В Фирюзе бывали? – Дзебоев размял и продул бумажную гильзу очередной папиросы. Протянул раскрытый стальной портсигар Кудашеву. Тот отрицательно качнул головой:

– Нет, не приходилось. Даже в Асхабаде – только проездом. Детство – в Кизил-Арвате и в Красноводске, юность – в Казанском университете, потом – Маньчжурия, Дальний, Владивосток…

– Какой курс оставили?

– Четвертый выпускной. Практически оставалось только защититься.

– Что же помешало? На войну захотелось?

– Война не была самоцелью, но средством уйти от вовлечения в революцию. На курсе все знали, из какой я семьи. Меня сторонились. В студенческой среде было очень модно полагать себя либералом, нигилистом, наконец, революционером. Героями были не туркестанские ветераны, а народовольцы. В пятом, после девятого января, начались демонстрации, забастовки, стрельба… Я вернулся в Закаспий, подал рапорт и поехал в Маньчжурию. Остальное вы знаете.

– Не горюйте, по весне экстерном защититесь, получите дип-лом. Какова будет специальность?

– Юрист, Владимир Георгиевич.

Асхабад остался позади. На выезде – казацкий пост – сторожевая будка в черно-белую полоску, поднятый шлагбаум.

– Василий Игнатьич! – окликнул возницу Дзебоев. – у Золотого Ключа сделай, друг, остановку.

Лошади, повинуясь воле своего хозяина, приняли вправо. Фаэтон свернул с тракта и остановился на лужайке. Офицеры сошли с экипажа, не торопясь пошли по берегу ручья, берущего начало у подножия гор, орошающего и туркменские огороды, и плодовый сад, заложенный еще при Куропаткине и носящий его имя.

– Не хочу при нижних чинах говорить, но этот разговор состояться должен. Девятьсот пятый, девятьсот шестой годы горько будут вспоминаться очень многим в России. «Свобода, Равенство, Братство, Власть народа!» – под этим лозунгом политикам удобно скрывать передел властных структур, собственности, территорий, что оплачивается рядовым исполнителям правом на разбой, насилие, убийство, а затем провозглашается священным правом граждан на революцию. Не буду давать характеристик венценосным персонам. Многое в них и в их действиях-бездействиях вызывает раздражение не только в массах, но и у тех, кто, исполняя свой долг, стоит на страже их интересов. Однако противостоять революционерам и националистам всех мастей мы будем. Во имя России. В девятьсот пятом я сам валялся с осколочным ранением и дизентерией в Благовещенске. Не знал, не мог знать, что мой родовой дом в Дигара под Владикавказом сожжен, семья замучена, старший сын погиб с шашкой в руке, изрубленный на куски. Таких судеб по всему Кавказу – десятки тысяч. У меня ни одной фотографии своей семьи не осталось. Те, что были в кармане кителя, размокли в водах маньчжурской реки Ялу. На месте родового гнезда – пепелище…

Владимир Георгиевич замолчал. Молчал и Александр Георгиевич.

– Что скажешь? – тихо спросил Дзебоев.

– Я с вами, Владимир Георгиевич, – ответил Кудашев.

* * *

Фирюзинское горное ущелье петляло добрых двенадцать верст.

Петляет вместе с ущельем река Фирюзинка. Петлю за петлей, поворот за поворотом тщательно повторяют не только ухоженная дорога, позволяющая разъехаться двум экипажам, но и железнодорожная узкоколейка.

– Берегись! – Навстречу нашим героям пыхтит паровозик, извергая клубы черного дыма. – Туту-у!

– Эх, не повезло! Пропали мундиры! – с досадой проронил Дзебоев.

Однако обошлось. Ущелье резко повернуло влево, дунул ветерок и отнес дым в сторону.

– Слава богу! – Дзебоев нервно дернул подбородком, поправил орден Святого Георгия на шейной ленте. – Я-то ладно, в синем мундире. За вас побоялся, Александр Георгиевич. Ваш, белый, в порядок привести не удалось бы. Подъезжаем, скоро будем.

Еще один мост через Фирюзинку, еще один поворот, и ущелье раздвинулось.

– Слева – поселок Ванновский, – комментирует Дзебоев, – местные жители – туркмены и курды – сосуществуют вроде мирно. Хорошие фруктовые сады, огороды. Держат овец, коз. Больших отар нет, но на жизнь хватает. Русских в этом поселке нет. Следующая станция – Фирюза, по-персидски – Фируза, по-туркменски – Певризе! Русские здесь со дня завоевания Ахала, с тысяча восемьсот восемьдесят первого. Фирюза принадлежала Персии, жители – в основном курды. Русские освоили местечко быстро. Понастроили дач, заложили прекрасный парк, обзавелись купальней. Соответственно – пограничный пост, почта, банк, телеграф, синематограф, рестораны, шашлычные, магазины, фотостудии, парикмахерские. Живи не хочу!

Свои права на Фирюзу Россия узаконила только в 1893 году. Статьей 2-й Тегеранской конвенции Фирюза была передана Российской империи в обмен на земли по реке Аракс у крепости Аббас-Абад. Ну, лекция окончена, приехали!

Фаэтон въехал в ворота, где был встречен аплодисментами ранее прибывших.

В центре обширного двора – бассейн с фонтаном. Вокруг бассейна – белые столики, плетенные из ивовых прутьев кресла. Хозяйка званого обеда принимает поздравления в цветущей, несмотря на октябрь, беседке, убранной вьющимися китайскими розами. Дзебоев подтолкнул Кудашева к имениннице:

– Разрешите представить, поручик Кудашев!

Перед Кудашевым стояла дама из поезда.

– Поздравляю, Татьяна Андреевна!

– Спасибо. Рада вас видеть, Александр Георгиевич! Не удивляйтесь, вас здесь уже все знают и ждут! Будьте как дома!

– Где он! Где он, сын казачий, спаситель моей благоверной?!

Кудашев был крепко обнят и расцелован в обе щеки казаком с черной бородищей, одетым в черкеску с газырями. Сам полковник Баранов.

– Сашка, казак оренбургский! Зови меня батей, не ошибешься. Я с твоим отцом, конечно, в зиндане у хивинского хана не сидел и Денгиль-Тепе не штурмовал, но мы жизнь и смерть не раз вместе на прочность испытывали! Спасибо тебе за Татьяну Андреевну! Прошу всех за стол!

Оборотившись к подполковнику Дзебоеву, добавил:

– Мои ребята двух пьяных щенков из конвойной команды отловили еще на вокзале. По-текински, мешки на головы, на коней, и аллюр «три креста» – намётом – прямо на мою гауптвахту! Объяснительные уже написали, всю бумагу соплями измазали. Пока Држевский поляну на весь казачий круг не накроет, своих шляхтичей не получит!

Кудашев был рядом, но последних слов Баранова уже не слышал. Перед ним стояла его соседка, Найдёнова Лена, похожая и непохожая на ту девочку, что семь лет назад на проводах вольноопределяющегося в Маньчжурию попросила привезти ей из Японии веер… А не её ли он видел третьего дня на кладбище в Красноводске, а потом – со спины – в поезде? Кудашев глянул на руку. Так и есть, узкое серебряное колечко с камешком-бирюзой!

– Здравствуйте, Леночка, – сказал Кудашев, – я вернулся, но веера вам не привез…

Найдёнова просто и спокойно подошла к Александру Георгиевичу как к родному, много лет знакомому человеку, крепко взяла его за локти опущенных рук, прижалась лицом к белоснежному кителю и вдруг громко, навзрыд, заплакала.

– Мама, мама умерла! Саша, я вас так ждала…

* * *

За столом Леночка и Александр Георгиевич сидели рядом. После первого же тоста Дзебоев шепнул на ухо Кудашеву:

– Я незаметно отлучусь по делу на пару часиков. Да и вы лучше погуляйте по местечку, в парк сходите. Нам с вами казаков не перепить, а в этом застолье ставятся только такие задачи. Ни шашлыки, ни черная икра не помогут. Через час будете лежать под столом. Пока.

Кудашев последовал совету, и через минуту они с Леной уже выходили за ворота дачи. На них не обратили внимания.

В Фирюзе нельзя заблудиться. Центральная улица пряма и наклонна. Вверх к пограничному посту идешь с усилием, вниз – ноги сами несут. Справа – купальный бассейн. Шлюз поднят, освобожденная Фирюзинка весело бежит себе, еще не подозревая, что по выходе из родных гор будет поглощена песками Каракумов. Слева – дачи, потом вездесущий магазин «Парижскiя Моды», справа – городской сад с летней сценой и акустической полусферой, шашлычной, клумбами цветов, экзотическими растениями, дорожками, тропинками, уединенными беседками и скамейками. За садом – почта, телеграф, Российский кредитный банк, снова дачи, ресторан. Стоп. Дальше пути нет: глухая каменная стена, шлагбаум, массивные ворота, часовой. Пограничный пост. Можно разворачиваться и идти вниз, туда, откуда пришел.

Правая рука Лены деликатно лежит на согнутой в локте левой руке Кудашева. Его правая рука, как и положено человеку в форме, свободна. Их разговор прост, чист и безыскусен, как разговор двух давно не видевшихся детей. Каждая третья фраза начинается словами: «А помнишь?..». О смерти, о войне, о политике – ни слова.

Стук кованых копыт заставил оглянуться. Лена оступилась, крепко сжала руку Кудашева. Странно, вечно нывшая и стреляющая болью рука на сей раз на толчок не отреагировала. Впервые за два последних года боли не было.

Рядом остановил коня всадник. Дзебоев.

– Александр Георгиевич! Очень не хочется прерывать ваш променад, но у нас прибавилось работы. Елена Сергеевна, простите великодушно.

Дзебоев дал коню шенкеля и поскакал к генеральской даче. Через десять минут там были и Кудашев с Найдёновой. Фаэтон уже стоял за воротами. Дзебоев сидел на своем месте, а Кузьмич успокаивал своего коня, кормил его сухариками и гладил по шее.

Кудашев прощался с Леной:

– Мы же еще увидимся?

– Конечно, увидимся! – Лена не прятала от Кудашева глаз.

– Скоро?

– Скоро!

– Я найду вас! И больше не потеряю!

Кони тронулись. Леночка махала вслед фаэтону платочком. Из-за дачного забора вслед отъезжающим неслась лихая казачья песня:

Хазбулат удалой,

Бедна сакля твоя.

Золотою казной

Я осыплю тебя!

* * *

– Есть новости, Владимир Георгиевич?

– Есть. И еще какие!

Дзебоев несколько минут молчал, собираясь с мыслями.

– В ночь смерти бухгалтера караван-сарая Соломона Блюменталя, с вечера двенадцатого по утро тринадцатого сентября, каравансарайщик Искандер Ширинов действительно был со своей супругой и младшей дочерью в Фирюзе. Так он пишет в своем заявлении в полицию. Но не у родственников, которые справляли свадьбу своего сына, а тихо-мирно на собственной даче. В тот день в Фирюзе вообще свадеб не было. В шесть часов вечера в ресторане «Фирюза» Ширинов встречался с лидером кизил-арватских эсеров по фамилии, – как бы вы думали? – Блюменталь! Он полагает себя политиком, опирается на рабочих Кизил-Арватского вагоноремонтного завода. Легален. Кассой взаимопомощи заведует. В сущности, держит в своих руках денежный забастовочный фонд. Ухитряется получать деньги не только с рабочих, но и со служащих, которых формально отнести к рабочему классу нельзя. В половине девятого вечера Блюменталь на частном извозчике проехал полицейский пост Асхабад с фирюзинского направления. Мне повезло поговорить на бирже, у станции, с извозчиками. Дознаватели жандармского отделения железной дороги удостоверились в смерти бухгалтера от сердечного приступа и успокоились. Свою собственную агентурную информацию я пока никому не сообщал. Есть минимум два серьезных факта, позволяющих сомневаться в «естественной смерти» бухгалтера. Это ложные показания Ширинова и исчезнувший банковский вексель на сто тысяч фунтов стерлингов.

– Насколько велика эта сумма, Владимир Георгиевич?

– Десять таких билетов – и можно купить современный броненосец типа «Дредноут»! Эта сумма многократно превышает годовой бюджет Туркестанского края и Кавказа вместе взятые.

– Фантастика! А был ли вексель на самом деле?

– Почти уверен, что вексель существует. Это деньги Британской внешней разведки – «Сикрет Интеллидженс Сервис». Практически обналичить этот вексель ни в России, ни в Иране нельзя. Его можно предъявить к оплате либо в Лондоне, либо в филиале Ост-Индийского банка. Таковые есть в Калькутте, в Дели; в Европе – только в Париже. Такой вексель необязательно обналичивать немедленно. Это хороший финансовый инструмент, которым можно пользоваться как гарантом каких-либо сделок, только на этом можно заработать во много раз больше, чем стоит сам вексель. Но его сюда привезли не для этого…

– Для чего же?

– Такая сумма – бюджет очень крупных операций: финансирование оппозиционных сил в стране, предназначенной к аннексии, закупка оружия, подрывная террористическая деятельность, политическая работа партий… Думаю, нас ждут нелегкие времена. Я еще не решил, озвучить ли этот факт на совещании у начальника области и озадачить новой работой соответствующие службы, либо самостоятельно отработать его.

– Что бы вы ни решили, я с вами, Владимир Георгиевич. Как я понимаю, у нас сейчас не праздный разговор, а совещание. Спасибо за доверие. Тогда будут вопросы, можно?

– Жду.

– Первое: что вас останавливает от немедленного придания этому вопросу государственного статуса? Второе: что мешает продолжить собственное расследование?

– Отлично, Александр Георгиевич. Не зная вас, подумал бы, что имею дело с математиком. В вас есть сильное конструктивное начало. Правильно поставленный вопрос уже несет в себе правильный ответ. Отвечаю. Первое: нет ничего опаснее и безумнее, как сбросить необоснованную информацию по серьезной проблеме. Я не настолько наивен, чтобы предъявлять на совещании генералам общей полиции и Корпуса жандармов две записки своих доверенных лиц, планшет с картами и пару теодолитов в качестве доказательств обвинения британской короны в нарушении Конвенции 1907 года и подготовке крупномасштабной экспансии в Российский Туркестан. Для такого демарша нужны живые британские агенты, взятые с поличным и готовые давать показания, нужны списки руководителей и активистов наиболее агрессивной, «правой» части оппозиции, склады с оружием, источники финансирования.

– Разве это не задача для контрразведки?

Дзебоев грустно покачал головой:

– Нет, нет у нас контрразведки! Нужна мощная военная контрразведка с профессиональными кадрами. Есть у нас в Департаменте полиции МВД охранное отделение. В составе Особого отдела департамента полиции – агентурная часть. Есть Положение «Об охранных отделениях», на которые возложены исключительно оперативно-разыскные мероприятия по государственным преступлениям. Есть закон от 6 июля 1908 года «Об организации сыскной части». При полицейских управлениях уже положены сыскные отделения, которые должны заниматься и опер-розыском и проводить дознания по уголовным преступлениям. При этом охранные отделения обязаны предоставлять агентурную информацию жандармам, производящим дознания. Вы догадываетесь, чем там занимаются? Вот, полюбуйтесь, очередная информация. – Дзебоев достал из кармана кителя листок бумаги: «Пятого дня в служебном помещении Кизил-Арватского вокзала пили чай кондукторы Бурмистров, Витрищак и Швыдкой. Подошел Семенов и сказал: «Зачем говорят, что забастовка была неправильная? А что нам хорошего этот сукин сын сделал? Только землю Русскую кровью поливает! Следующий подрастает нам на шею, той же породы, вырастет – также кровь будет пить!» Бурмистров Семенову сказал, дескать, выпил, так иди лучше проспись».

Дзебоев смял листок, но все же сунул его назад в карман:

– Вот какой работой завалены наши охранные отделения! Огонь 1905-го года не погашен, он тлеет, набирает новую силу. Новый взрыв будет страшнее первого. Его готовят и местные русские либералы, и националисты от Бунда до Дашнакцутюнь, а главное – разведки всего мира, разве что кроме Панамы… Такие, как чикишлярский пристав Федотов и красноводский ротмистр Кудашев – доброе исключение из наших кадровых реалий! Они вдвоем разработали и осуществили фактическую ликвидацию летучего конного отряда, теперь нет сомнения, английского шпиона Караджа-Батыра. С казаками 1-го Таманского полка связались только в последний момент. Начни они согласовывать свои действия по инстанциям – об этом знал бы Лондон на следующий день. В Государственную думу представления к орденам четвертой степени направлены. К сожалению, Кудашеву посмертно, а сам Федотов вряд ли осознает себя награжденным. Однако начальство довольно. Хоть бы кто вспомнил, что Караджа-Батыр несколько лет ходил по нашей области как у себя дома! Это вам, Александр Георгиевич, ответ на первый вопрос. На второй вопрос дам ответ через десять минут.

– Василий Игнатьич! Придержи на минутку своих орлов! – снова окликнул возницу Дзебоев. – Поселок Ванновский. Нас сам староста решил встретить. Я ненадолго.

Дзебоев сошел с экипажа, двумя руками поздоровался с высоким пожилым человеком в белой домотканой рубахе навыпуск ниже колен, в таких же штанах и черной меховой душегрейке-безрукавке. Его голову венчала белая повязка, распахнутая душегрейка позволяла видеть кривой иранский кинжал-бебут. На груди – внушительный серебряный жетон «Сельский староста». Старые знакомые отошли в сторонку, остановились в тени столетнего чинара, из-под корней которого бил родник. Дзебоев достал свой стальной портсигар папирос, угостил собеседника, закурил сам. Минут через пять вернулся в экипаж. Тронулись.

– Это ванновский курдский старшина Яр-Дауд-ага. Просит разрешения послать младшего сына в русско-туземную школу. Нужно помочь. Было бы финансирование да кадры учителей, давно бы в поселке своя школа работала. Задал ему вопрос о Ширинове. Думаю, ага говорит правду. О Ширинове, конечно, слышал, но лично не встречался. В поселке нет курдов, имеющих возможность свободно разъезжать по области. Ни купцов, ни возниц, ни служащих железной дороги.

Паспорт есть только у самого старшины. Остальным без надобности. Связи между российскими прикопетдагскими курдами весьма незначительны, с иранскими курдами отсутствуют вовсе. Через центральную часть хребта Копет-Даг в Иран одна-единственная дорога – Гауданский перевал. Этот путь под хорошим контролем. Там и пограничная стража, и таможня, и текинские конные отряды милиции. С ноября по апрель – май перевал вообще закрыт. Скорее всего, Ширинов возил оружие через Атрек. Пустыню контролировать труднее. Там путей много. Агентами Ширинова могли быть только мобильные, не вызывающие подозрения лица. Не забывайте – Ширинов владеет не Гранд-отелем, а караван-сараем! Если верить разговору с Гюль Падишахом, у Ширинова склад или склады с оружием здесь, в Закаспии. Теперь оружие не должно идти в Персию, ему уже нашли покупателей здесь же. И даже оплатили! Это эсеры или националисты, а возможно, и те и другие. Будем работать.

Вернемся к прерванной беседе. Вопрос второй: нет сил решить задачу, озвученную в вопросе первом в полном объеме. Упростим ее: отследить и изъять из оборота вексель Ост-Индийского коммерческого банка. В процессе работы новые факты появятся сами. Однако следует помнить: лично я – не начальник жандармского управления, а помощник начальника области и адъютант командующего войсками, то есть, как пишут в английских газетах, «министр без портфеля». Моя задача – отбор, аналитика, передача по инстанциям и контроль. Все! Ни я, ни вы, тем более, не имеем ни возможностей, ни формальных прав самостоятельно вести агентурную работу, розыск, осуществлять дознание, организовывать наружное наблюдение, задержание, обыски и прочее. Вся наша деятельность в этом направлении должна быть в прокрустовом ложе статуса ордена Святого Георгия, коим награждаются за подвиги!

– Все понял. В таком случае необходимо тщательно отделить зерна от плевел.

– Опять ваша конструктивность. Давайте, я уже в нее верю.

– В любом деле должна быть система. Построенная и отлаженная система начинает работать сама!

– И в нашем случае?

– Конечно! Сегодня утром в вашем кабинете я построил некую систему, разобрав вагон документов. К вечеру эта система потребовала хранить документы, предназначенные для официальной работы, в кабинете подполковника Дзебоева либо в сейфах канцелярии, но агентурная документация, не предназначенная для передачи в охранку, должна храниться за пределами кабинета. Это не перестраховка, Владимир Георгиевич. Этого требует «система»! Вы дали мне совет быть осторожным. Я призываю вас быть осторожным вдвойне. Ставка в игре сделана не нами – сто тысяч фунтов стерлингов. Мы ответим на нее. Без права на ошибку.

Фаэтон въехал во двор резиденции начальника области. К экипажу подбежал дежурный-вольноопределяющийся:

– Господин подполковник! Вам распоряжение: быть сегодня в драматическом театре на спектакле. Артисты из Ярославля! Начало через двадцать минут.

Глава 10

В тот же день. 3 октября 1911 года.

Для Ширинова этот прохладный солнечный день не предвещал ничего необычного. Встреча с Гюль Падишахом, скоропостижная смерть главного бухгалтера, полицейское разбирательство стали забываться как дурные сны. Приехавший на похороны своего дяди молодой Блюменталь, оказалось, имеет диплом Кишиневского коммерческого училища и опыт работы счетоводом. Теперь в кабинете старого Соломона Серафимовича корпит над балансами Арнольд Маркович. Работы ему прибавилось: Ширинов создает по области сеть караван-сараев и постоялых дворов. Как это у русских: «И при железной дороге не забывай двуколку»! Правда, нет-нет да и напомнит о себе вексель Ост-Индийского коммерческого банка. Внутренне вздрогнет Александр Александрович и в стотысячный раз начнет оправдываться сам перед собой: «Да я понятия не имею, о чем речь. Я не банкир, я с верблюжьими караванами и их погонщиками дело имею. Это непросто – расположить в городе три-четыре сотни верблюдов, накормить и напоить их, вывезти навоз, вовремя выявить больных животных, оказать помощь, устроить по-человечески купцов и погонщиков, получить с них деньги, когда все норовят влезть в долг! Я уже три года налоги плачу! Я живые фунты в руках не держал. Какой билет, какой вексель? Кто мне его давал?»

В кабинет без стука влез мальчишка-поваренок из чайханы.

– Господин Искандер, к вам купец просится. Богатый!

– Пусть заходит.

Мальчишка исчез. В кабинет быстрым шагом вошел высокий турок, европейский наряд которого венчала красная шерстяная феска. Левой рукой он держал портфель из крокодиловой кожи.

Ширинов поднялся из-за стола. Купец остановился напротив. Традиционного «салам алейкум» Ширинов не услышал. В правой руке турка появилась золотая монета. Держа монету двумя пальцами, турок несколько раз провел монетой перед глазами каравансарайщика и, громко, отчетливо выговаривая каждое слово, спросил на фарси:

– Не могли бы вы разменять египетский динар?

Взгляд Ширинова потух.

Незнакомец продолжал:

– Помните ли вы нашего господина Гюль Падишах Сейида?

Ширинов молча кивнул, не отводя взгляда от красной фески турка.

– Наш господин просит вас оказать услугу. После того как вы ее выполните, господин вернет вам свободу и забудет о ваших долгах!

Ширинов снова молча кивнул.

– Вечером вы наденете фрак, сядете в коляску и поедете в русский театр. Там вас встретит наш человек, у него будет для вас билет и вот этот портфель. За пять минут до начала спектакля подойдете к ложе начальника Жандармского управления железнодорожной полиции Ростова-Малыгина. Не открывайте портфель, он не откроется. Вот, видите, из портфеля торчит шнурок с кисточкой? Спокойно, не привлекая внимания, перед ложей дерните за шнурок и поставите портфель на пол. Потом спокойно уходите. Ничего не бойтесь. С вами наш господин! Исполняйте!

Турок ушел. Ширинов позвонил в колокольчик и ровным усталым голосом сказал вошедшему старому слуге:

– Коляску к выходу.

* * *

Дзебоев и Кудашев подъехали к театру за пять минут до третьего звонка. Круглая тумба оклеена афишами: «Только три спектакля! Гоголь. Сухово-Кобылин. Островский. Гастроли Ярославского драматического театра. Только три спектакля!». Армейский духовой оркестр закончил свое выступление на площадке у центрального входа. Публика устремилась в распахнутые двери. Здесь было от чего растеряться фронтовику-поручику. Яркий электрический свет играл в шелке и драгоценностях дам, в серебре и золоте парадного оружия, крестов, погон и эполет военных, мундирам которых не уступали фраки гражданских, пошитые лучшими «парижскими» портными, понаехавшими в Асхабад из Киева и Одессы! Запахи французских духов кружили не одну буйну голову. Театр был полон молодых холостых офицеров. В Закаспии невесты на вес золота не только у туркмен!

Дзебоева в обществе знали. Он не успевал здороваться, отвечать на приветствия, улыбаться знакомым дамам. Общество с любопытством рассматривало Кудашева. Вот еще один знакомый. С ним Дзебоев предпочитал на публике не общаться.

– Знакомься, – шепнул Дзебоев Кудашеву на ухо. – Это и есть наш владелец текинского караван-сарая господин Ширинов.

Кудашев впился взглядом в лицо каравансарайщика, профессионально запоминая его.

– Странный какой-то. Он что, терьякеш?

Ширинов шел по проходу партера, казалось, не замечая ничего вокруг. Он уже успел наступить кому-то на ногу, кого-то толкнуть. В его левой руке был большой портфель из крокодиловой кожи. Остановившись у ложи Ростова-Малыгина, Искандер-оглы неловко, как заведенная механическая кукла, поднял портфель на уровень груди, нащупал шнурок…

Кудашев это увидел. Одним прыжком он выпрыгнул из генеральской ложи, сбив кого-то с ног, и ринулся к Ширинову. Искандер-оглы, не торопясь, обернул шелковый шнурок петлей вокруг пальца и с силой дернул. Кудашев выхватил портфель из рук каравансарайщика. Публика шарахнулась от Кудашева в обе стороны. Вихрем из зала в фойе, ударом ноги выбита оконная рама, портфель летит вниз во внутренний двор театра, забитый строительным мусором и старыми декорациями. Взрыв! Кудашева откидывает от разбитого окна фойе на внутреннюю стену. На ковровую дорожку он падает уже без сознания. Из носа, из правого уха на белый китель брызнули алые капли. В зале визг, крики, истерики, беспрестанный звон театрального пожарного колокола.

Взрыв застал Дзебоева, когда он прижимал безвольное тело Ширинова к стене, взяв правую руку смертника в полицейский «замок». Вдруг – выстрел! Лицо Дзебоева обрызгано кровью Ширинова. Дзебоев бросает уже бездыханное тело и поворачивается лицом в зал. Метрах в десяти в руках ротмистра Кюстера бьется молодой подпоручик, стрелявший в Ширинова. Ростова-Малыгина в его ложе уже нет. В «генеральской» ложе Шостак и офицер управления приводят в чувство своих жен.

6 октября 1911 года.

Сознание возвращалось медленно. Сначала слабым светом, неясными тенями, бликами, запахами, которые пульсировали, то становясь более отчетливыми, то медленно погасая. Просветление всегда сопровождалось нестерпимым шумом, подобным морскому прибою, только бившиеся о скалы волны были из гранитных окатышей, и не было камня, прошедшего мимо несчастной головы контуженого. Все заканчивалось нестерпимой головной болью, от которой было только одно спасение – очередная потеря восприятия и самого себя и окружающего мира. К утру третьего дня больному стало лучше. Прекратилась качка, исчезли симптомы морской болезни, ослабла и стала реже головная боль.

Теплые нежные руки мокрым тампоном ваты протирают Кудашеву лицо, закрытые глаза, нос, крепко сжатый рот.

Из далекого далека слышен голос. Еще трудно понять, осознать, что это человеческая речь, но вот камнепад в голове становится тише, голос – громче:

– Водичка, водичка, умой Саше личико. Водичка ушла и беду унесла! Богородица Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою!..

«Господи! Чей же это голос? Где он мог слышать эти слова, в какие незабвенные счастливые времена?! Голос мамы? Нет, это мамины приговорки и молитвы, но это не мамин голос. Вот недавно, совсем недавно… Почему он не может вспомнить?»

– Господи, помилуй, Господи, помилуй! – продолжал литься ручеек теплых простых и родных слов. – Ты спросил: скоро? И я ответила: скоро! Вот еще полежишь денёк-другой, поднимешься, пойдешь гулять своими ножками, а я буду рядом. И мы никогда больше не расстанемся!

Губы Кудашева дрогнули. Он вспомнил! Но онемевший рот после нескольких мучительных попыток смог только выдохнуть:

– Пить!

* * *

В тот же день.

Отцвела и в Асхабаде золотая осень. Тучи черные, низкие. Второй день шел холодный нудный осенний дождь.

В кабинете генерал-майора Шостака тоже темно, холодно и неуютно. Десять утра, но на столе горит электрическая лампа. Шостак в кресле за своим столом. Посреди кабинета по стойке «смирно» Дзебоев. Шостак смотрит в окно. По стеклу барабанит косой от северного ветра ливень. Дзебоев смотрит прямо перед собой поверх головы начальника на портрет государя императора Николая Александровича Романова. Дзебоев без сабли, его кобура пуста. Сабля – в платяном шкафу Шостака, наган – в правом ящике письменного стола начальника.

– Подготовил? Принес? – Шостак так и не взглянул на Дзебоева.

– Никак нет, ваше превосходительство!

– Не узнаю вас, Владимир Георгиевич. Где скобелевская школа? Вы свои кресты без проволочек получали – и в петлицу, и на шею! Не пытались подсчитать, сколько жизней спас Кудашев? А мои артиллеристы подсчитали: учитывая плотность окружения террориста и силу взрыва, не менее тридцати душ! И вашу собственную, князь, в том числе!

– Скорблю о случившемся. Благодарен Кудашеву. Заморочка только одна – мой кабинет по вашему приказу опечатан. В моем сейфе все аттестации и послужной список Кудашева. Простая описка, ошибка в представлении повлечет неминуемый отказ Государственной думы в награждении орденом Святого Георгия четвертой степени. Прикажите снять печати. Мне нужно всего тридцать минут!

Шостак молчал. Дзебоев не нарушал тишины.

– Хотите выпить, Владимир Георгиевич? – Шостак звякнул настольным фарфоровым колокольчиком. Заглянул дежурный офицер. – Чаю, галет, колбаски, два прибора.

Дежурный вышел, но через минуту уже снова был в кабинете с подносом, покрытым белой салфеткой. Что-что, а самовар в дежурной службе был всегда в положении «под парами»!

– Прошу, присаживайтесь! Здоровье поручика Кудашева!

Выпили по рюмке. Шостак убрал бутылку в книжный шкаф.

– Владимир Георгиевич! Прошу вас ответить мне как на духу: Ширинов – ваш человек?

– Позвольте дать полный ответ. В моем кабинете вы найдете бумаги, подписанные Шириновым, в папке, относящейся к визиту в область английского шпиона, условно называемого Гюль Падишахом. История Ширинова, вора и убийцы, освещенная с трех разных точек зрения, в том числе и им самим. Такой человек не мог быть моим доверенным лицом.

– А что вы скажете по поводу этой записки? Мне ее передал Андрей Андреевич Ростов-Малыгин.

Дзебоев взял в руки листок. Почерк Ширинова был узнаваем.

«… Прошу оградить меня от домогательств подполковника Дзебоева, требующего от меня работы, которую я не могу выполнять, так как не совсем грамотен и не имею на нее времени – писать доносы на людей, как требует Дзебоев, в том числе на вас, ваше превосходительство».

– Спасибо за недостающий камень в моей мозаике, Федор Александрович. Теперь отвечу совсем уверенно: Ширинов – жертва в игре, которую ведет английская разведка. Его действия, включая покушение, – чисто английский имперский ход: «Разделяй и властвуй!».

– Согласен. Держите ключи, идите, работайте. Сегодня в двадцать два ноль-ноль поездом Ташкент – Красноводск прибывает следственная группа. Будьте готовы. Домашний арест отменяю, навестите Кудашева. Жду вас через тридцать минут.

Глава 11

11 октября 1911 года.

День, по асхабадским понятиям, холодный, но солнечный. Дождь, если будет, то только к вечеру. Просторный двор больницы Красного Креста – место первой прогулки. В правой руке Кудашева – щегольская крепкая трость унцукульской работы, подаренная администрацией театра. Так, на всякий случай! Локоть левой руки придерживается ручками сестры милосердия. В белом платочке с алым крестиком – Лена Найдёнова. Кудашев в синем байковом больничном халате с белым накрахмаленным заботами Найдёновой отложным воротником. Сама Леночка – в белом форменном платье, фартуке и легком черном пальто внакидку.

– Что было, что было! В Фирюзу, на дачу начальника, позвонили по телефону. Представляете, Саша, в Фирюзе, в горах Копет-Дага, – телефон! Казаки по коням, штатские по экипажам, – и все в Асхабад. Никто ночевать не остался. Возница чуть лошадей не загнал. В ущелье на поворотах страшно было. Нас с Татьяной Андреевной подвезли сразу сюда, в Красный Крест, в хирургическую. Возле вас всю ночь сам Агапьев Борис Николаевич просидел. Нам сказал, что переломов и проникающих ранений нет, и велел уходить. Я осталась в коридоре, а Татьяна Андреевна съездила домой и вернулась назад в платье сестры милосердия и с дипломом Саратовских женских медицинских курсов! Так что мы в штате больницы, вернее – за штатом, должностей свободных нет, а работы много. Зато возле вас по очереди сидели, ни на минуту не отходили!

На глазах Лены блеснули слезы.

– Ой, какая я была глупая! Простите, но когда вы были в Маньчжурии, я девочкой мечтала уехать на войну сестрой милосердия. И чтобы вас немножко ранили, а я за вами бы ухаживала! Простите меня.

Кудашев остановился, взял руку Лены и прижал ее ладонью к своему лицу. Она не отнимала ее.

– Н-н-н… не смейтесь, но меня недавно спрашивали, не был ли я на войне контужен, – чуточку запинаясь, разговорился и Кудашев, – а я думаю: «Контузии нет, список не полный»! Вот ранения есть…

– Я знаю, – ответила Лена и, вдруг смутившись, отвернулась в сторону, закрыв зардевшееся лицо руками.

В айлантусовой аллее они присели на скамейку. Прилетел воробей, сел на свободный конец, деловито покосился на людей. Лена вынула из кармана пальто начатую пачку печенья, раскрошила одно и разбросала крошки по лужайке. Тут же налетела стайка, и в несколько секунд крошки исчезли. Лена стала бросать крошки по одной. Воробьи ловили крошки на лету, не давая им упасть на землю.

– З-з… Здорово, вот это реакция! Да и воробьи ручные, больничные. На базарах таких не бывает! – улыбнулся Кудашев.

– Вот вы где! Ну, как здоровье? – Незаметно для Кудашева и Леночки к скамейке подошел Дзебоев. – Здравствуйте, Леночка! Здравствуй, Саша!

– Здравствуйте, Владимир Георгиевич! – хором, как гимназисты, ответили Кудашев и Найдёнова.

– У воробьев здоровье отменное, у меня немногим хуже. Думаю через пару дней вылететь отсюда, – продолжил Кудашев.

– На этот счет у начальника Красного Креста другое мнение. Агапьев сказал, что вам только постельный режим на две недели прописан. Почему гуляем? – Дзебоев не был склонен продолжать разговор в шутливом тоне. И, обращаясь к Лене: – Держите ключики от красноводской квартиры, Елена Сергеевна, спасибо. Эту миссию я никому не доверил, съездил в Красноводск сам. Прогнал составы с рекордной скоростью – четырнадцать часов туда, одиннадцать – обратно! Грузовые, разумеется. Зато не безрезультатно.

– Рассказывайте, Владимир Георгиевич. Я, правда, в порядке, и голова не болит! – Кудашеву не терпелось услышать новости.

– Елена Сергеевна! – Дзебоев был отменно воспитан. – В палате Кузьмич с корзинкой. Думаю, Александру Георгиевичу всего не съесть, так распорядитесь по-хозяйски. Здесь детское отделение приличное, а не ко всем родители ходят.

Найдёнова ушла.

– Постараюсь вас сильно сегодня не загружать, Александр Георгиевич. Очень рад, что вы остались живы. Сами-то помните, что было до взрыва? Да? Тогда коротко доложу обстановку по времени от взрыва до сегодняшнего дня. Ширинов был убит выстрелом из бельгийского «Браунинга» подпоручиком все той же злополучной конвойной команды Хенрыком Котушинским. Котушинский был обезоружен ротмистром Жандармского полицейского управления Средне-Азиатской железной дороги бароном Иоганном фон Кюстером. Сегодня Кюстер исполняет обязанности начальника управления и возглавляет следствие по террористическому акту. В наших взаимоотношениях нет ничего личного, нет проблем. Генерал-майор Ростов-Малыгин был госпитализирован с сердечным приступом и пролежал рядом с вами в одной палате двое суток. Сейчас отлеживается в собственном доме. Уже известно его желание уехать на лечение в Берлин, где хвалят кардиологов, а затем уйти в отставку. Специалисты отдельного саперного батальона, изучив место взрыва, отобрали осколки взрывного устройства, произвели химический анализ следов взрывчатого вещества. Согласно акту криминалистической экспертизы в портфеле Ширинова находилась связка противопехотных гранат. Кюстером грамотно и оперативно уже произведена ревизия на сей предмет во всех воинских подразделениях области. Результат самый неутешительный: абсолютно во всех подразделениях отсутствует надлежащий учет боеприпасов и взрывчатых веществ, в том числе и в седьмой конвойной команде. Хозяин дома, комнату в котором снимает Котушинский, показал, что видел портфель из крокодиловой кожи у Котушинского. Котушинский взят под стражу. Пользуясь моментом, Кюстер произвел крупномасштабные проверки, осмотры и обыски на предмет обнаружения тайников для оружия, подпольных мастерских, типографий и прочего, что могло бы заинтересовать следствие. Результаты не впечатляют, но есть и оружие, преимущественно браунинги и наганы, есть шрифты, гектографы и литература. Помните наш разговор о двух вопросах? Этих вопросов больше нет. Не мы нарушили Тегеранскую конвенцию 1907 года. Не мы поставили этот вопрос в текущую повестку дня. В газетах – ни строчки. Кюстер, похоже, крепко зацепил главных редакторов и «Асхабада» и «Средней Азии». Ну, барон свое дело знает. Главное, он начинает работу с чистого листа и за прошлое не в ответе. Пока ничего и никого не боится.

– Простите, Владимир Георгиевич: что, в седьмой конвойной команде одни поляки служат?

– Нет, конечно. Но три дня назад я себе поставил в задачу найти ответ именно на этот вопрос. Очень непростой вопрос.

– Саша! Александр Георгиевич! Владимир Георгиевич! – Запыхавшись, к офицерам бежала Найдёнова. – Заканчивайте беседу. Кудашева в палату требуют. Сам Агапьев. Грозится к койке привязать.

– Выздоравливай, Саша! Вот, держи.

– Что это?

– Дневник твоего отца. Страницы последних месяцев его жизни. Береги, это еще и важный оперативный документ. Завтра зайду, заберу. Есть еще кое-что. Но это потом. Я за этим в Красноводск ездил. Помнишь Леночкину открытку? Чуть не забыл: у тебя есть охрана – казаки 1-го Таманского полка. Не горюй! Леночка, берегите Кудашева.

– Подождите, не уходите! – от ворот больницы быстрым шагом к ним шел высокий офицер в синем мундире с аксельбантами и с серебряными погонами в один просвет без звезд. В его руках был длинный сверток. Сзади еле поспевал пожилой грузный чин общей полиции с большой корзинкой, накрытой платком.

Приблизившись, офицер резко козырнул:

– Господин подполковник! – и, повернувшись к Кудашеву: —Господин поручик! Разрешите представиться – ротмистр Кюстер!

Кудашев, не стесняясь, протянул руку первым:

– Рад знакомству, Иоганн Иоганнович! Уже слышал о вас много доброго. Спасибо за посещение.

– Поверьте, Александр Георгиевич, я в жизни кое-что видел. Но ваши действия в партере театра – просто фантастика. Каюсь, вы не только выполнили мою работу, но и спасли мою жизнь. Я не просто благодарен, но в неоплатном долгу. А теперь от имени Андрея Андреевича Ростова-Малыгина и всех сотрудников нашего управления примите благодарственный адрес, подарок лично от генерала и этот конверт. Простите, за конверт нужно расписаться.

Кюстер протянул подарки Кудашеву. Дзебоев перехватил длинный пакет. По форме и по тяжести пакета он догадался о его содержимом.

– К сожалению, его превосходительство Ростов-Малыгин не смог лично выказать вам свою благодарность. Сегодня утром он выехал в Москву, а потом поедет в Берлин. Я рекомендовал ему очень хорошую клинику.

Кюстер крепко пожал руки Кудашева и Дзебоева, дернул светлыми усиками «а-ля кайзер», показав безупречные зубы, что означало дружественную улыбку, круто повернулся через левое плечо и направился к выходу.

Дзебоев пожал плечо Кудашева:

– Пора прощаться, Саша. Саблю твою, – Дзебоев взвесил длинный пакет в руке, – я, пожалуй, с собой возьму. Негоже бухарскому произведению оружейно-ювелирного искусства под больничной койкой валяться!

Глава 12

Документ 16

Жандармское полицейское управление

Средне-Азиатской железной дороги.

Город Асхабад.

3 октября 1911 года.

10 часов 15 мин. – 11 часов 50 мин. вечера.

Протокол допроса подпоручика 7-й конвойной команды Хенрыка Юлиана Котушинского, 1891 года рождения, уроженца г. Лодзи, российскоподданного, католического вероисповедания, холостого, проживающего в офицерских казармах конвойной команды по улице Вокзальной г. Асхабада.

Допрос производится на основании Постановления Окружного прокурора коллежского советника юстиции первого класса Лаппо-Данилевского А.Н. о возбуждении уголовного дела по факту совершения теракции в г. Асхабаде, в помещении Русского драматического театра по улице Куропаткина.

Допрос проводили:

Исправник г. Асхабада капитан общей полиции Соловьев А.С.

Адъютант Жандармского полицейского управления Сред. – Аз. ж. д. ротмистр И.И. Кюстер.

При секретаре управления Штольц П.И.

Допрос проводился: в следственном помещении Асхабадской городской тюрьмы по улице Кладбищенской.

Я, Котушинский Хенрык Юлиан, в свете заданных мне вопросов поясняю следующее:

Сегодня, 3-го октября 1911 года, я посетил Драматический театр по улице Куропаткина. Мое место в первом ряду амфитеатра номер 9. Незадолго до начала представления я услышал шум, крики у ложи начальника области. Увидел, как офицер вырвал из рук человека в черном фраке портфель, выбежал из зала в фойе, а потом раздался взрыв. Опасаясь, что террорист может произвести еще взрыв либо выстрелить в ложу господ генералов, я вынул из кармана пистолет и выстрелил в человека во фраке. Считаю, что могу гордиться своим поступком, так как, возможно, предотвратил тем самым еще один теракт. Ранее с человеком во фраке знаком не был, увидел его в театре в первый раз.

Приношу протест против заключения меня под стражу в антисанитарные условия. При задержании мне был порван мундир, без соответствующего решения сорваны погоны, нанесен ущерб здоровью – разбит нос и едва не сломана правая рука.

Требую врача, ужин, подобающий чину офицера, и адвоката.

Настоящие показания даны мною без принуждения, написаны и подписаны собственноручно.

Котушинский.

* * *

Документ 17

Жандармское полицейское управление

Средне-Азиатской железной дороги.

Город Асхабад

4 октября 1911 года.

03 часа 30 мин. – 07 часов 00 мин утра.

Протокол допроса подпоручика 7-й конвойной команды Хенрыка Юлиана Котушинского …

Извлечение:

…Портфель из крокодиловой кожи действительно у меня был. Но в день 3-го октября он был у меня украден на Русском базаре. Я не в состоянии держать прислугу, поэтому хожу на базар сам и продукты ношу не в мешке, а в портфеле.

… В полицию о краже не сообщал, так как торопился на свидание к своей даме сердца.

… Ответить на вопрос, откуда у меня этот портфель, мне не позволяет честь польского шляхтича и русского офицера. Это подарок дамы, имя которой я сохраню в тайне, чего бы мне это ни стоило.

…Пистолет «Браунинг» номер 35 21 17 калибра 7,65 мм модели 1910 г. я выиграл в карты месяц назад у незнакомого офицера пехоты в поезде, когда ехал из Москвы в Асхабад, возвращаясь к месту службы.

…Гранаты боевые противопехотные в количестве двух, якобы найденные под половицей при обыске в моей квартире дома Михельсона по Вокзальной улице, мне не принадлежат, их подкинули для того, чтобы меня скомпрометировать и отвести следствие от истинных организаторов теракта. Это полицейская провокация!

Котушинский.

* * *

Документ 18

Выписка из книги продаж оружейного магазина Коммерческого Товарищества «Дёмин, Сатин и Браунинг», что на Русском базаре по улице Левашовской.

№ п/п: 11. День продажи: 12 апреля 1911 г. Приказчик: Моисеев. Покупатель: Вацлав Рог Сапега, подпоручик 7-й конвойной команды, предъявивший служебное удостоверение с фотографией и печатью команды. Предмет продажи: пистолеты восьмизарядные калибра 7,65 мм «Браунинг» модели 1910 г. в количестве двух штук под номерами 35 21 17 и 35 21 19, и две коробки патронов 7,65 мм к «Браунингу». Уплачено наличными 72 рубля 50 копеек.

Выписку произвел: городовой общей полиции Иванов Н.С. Правильность выписки удостоверил подписью Дёмин Н.Н.

* * *

Документ 19

Извлечение из донесения филера наружного наблюдения Самохвалова Р.:

Октября 3-го дня 1911 года, приблизительно в 7 часов вечера, я находился на площадке у здания театра, где, не выделяясь из толпы, слушавшей духовой оркестр, вел наблюдение за объектом «Двенадцатый». В поведении объекта не было ничего необычного, он читал театральную афишку и курил, ни с кем не общаясь. В это время мое внимание привлек посторонний человек. Не прекращая наблюдения за своим объектом, я для себя установил, что новый объект – молодой, не более 20-ти – 22-х лет подпоручик 7-й конвойной команды с большим кожаным портфелем в руке старается не привлекать к себе внимания, скрываясь за круглой афишной тумбой, но сам явно высматривает кого-то. Раздался звонок. Духовой оркестр закончил выступление. Публика повалила в зал. Мой объект наблюдения «12-й» встретил свою жену, и они прошли в зал. Далее за ним должен был вести наблюдение мой напарник, а моя смена закончилась. В это время к театру подъехала двухместная коляска каравансарайщика, известного в городе Ширинова. Сойдя с коляски, Ширинов прямиком направился ко входу в театр. Молодой подпоручик, выйдя из-за тумбы, поравнялся с Шириновым, не здороваясь с ним и не глядя на него, передал Ширинову портфель и билет в театр. В зал они прошли вместе.

Поведение этих лиц меня заинтриговало, хотя и не вызвало беспокойства. Мало ли что не здоровались, может, только недавно расстались. На всякий случай я обошел афишную тумбу. На брусчатке лежала скомканная пачка сигарет «Дядя Том» Владикавказской табачной фабрики Вахтангова, два окурка и сломанная сигарета (прилагаются к донесению).

Я предположил, что подпоручик сильно нервничал. Подошел к дежурному у театра городовому с намерением организовать проверку подозрительного подпоручика. В этот момент в театре прогремел взрыв.

Подпись: Самохвалов.

* * *

Документ 20

Жандармское полицейское управление

Средне-Азиатской железной дороги

Город Асхабад.

4 октября 1911 года.

08 час. 00 мин. – 08 час. 40 мин. утра.

Протокол допроса подпоручика Седьмой конвойной команды Хенрыка Юлиана Котушинского …

Извлечение:

… Крокодиловый портфель, шесть противопехотных австрийских гранат и «Браунинг» получил от Збышека Войтинского, поручика нашей конвойной команды, а тот, в свою очередь, получил задание и портфель от турецкого коммерсанта Ибрагим-эфенди, остановившегося в Гранд-отеле.

В портфель поместились только четыре гранаты, две пришлось срочно прятать в ненадежном месте, но времени на иное не было. Гранаты типа Kugelrohradgranate в двойном чугунном корпусе, наполненном свинцовыми шариками и сложным взрывным химсоставом, массой в 1200 грамм, радиусом разлета осколков в 30 метров и временем горения запала от 6-ти до 8-ми секунд.

Целью теракции было исполнение приговора, вынесенного польскими патриотами генерал-майору Ростову-Малыгину за его участие в подавлении Всепольского патриотического восстания в 1864 году.

… Нет, меня не смущает, что возмездие могло настигнуть карателя спустя сорок семь лет. На то оно и возмездие.

… Молодость – не оправдание. Тем, кому оборвал картечью нить жизни двадцатилетний подпоручик Ростов-Малыгин, тоже было двадцать лет. Еще Польска не сгинела! Сегодня польские офицеры служат царю, завтра они будут снова служить Речи Посполитой! Да здравствует свобода!

Котушинский.

* * *

Документ 21

Окружная прокуратура

Асхабадской судебной палаты

Протокол допроса Збигнева Войтинского, поручика 7-й конвойной команды Туркестанского военного округа.

4 октября 1911 года

1911 года, октября 4 дня, в г. Асхабаде я, коллежский советник юстиции первого класса Лаппо-Данилевский Аркадий Николаевич, Окружной прокурор Асхабадской судебной палаты, расспрашивал нижепоименованного, который показал следующее:

Я, Збигнев Мария Войтинский, поручик 7-й конвойной команды Туркестанского военного округа, заместитель командира роты, уроженец г. Вильно, 1885 года рождения, католик, холост.

В Асхабаде, в конвойной команде, я служу четвертый год. Замечаний по службе не имел. Аттестовывался положительно. Чин поручика был присвоен в установленные сроки на основании объективного положительного представления…

Глава 13

12 января. Союз польских офицеров.

Войтинский замолчал, сжал обеими руками свою голову:

– Матка Боска Ченстоховска! Боже мой, что будет с мамой, с девочками!

– Что же вы остановились, рассказывайте. Хотите воды? – Прокурор встал и направился было к двери, где на привинченном к полу табурете стоял бачок с водой. Но Войтинский остановил его.

– Не надо! Я, конечно, виноват. То, что случилось, ужасно. Мы так не хотели. Скажите, много погибших?

– Вопросы здесь задаю я. Преступление совершено. Состав преступления налицо. Следствие интересует в первую очередь полный список участников преступления, степень участия каждого из них в преступлении, мотивы преступления, и многое-многое иное. Лично от вас все, что вы знаете.

– Что нас ждет? Виселица?

– Как офицеров – расстрел. Но всегда есть надежда на смягчающие обстоятельства, на помилование государем императором. Рассказывайте, я тоже устал…

Минута молчания. Войтинский с трудом поднял голову, заставил себя посмотреть в глаза прокурору. Лаппо-Данилевский сидел спиной к окну, прикрыв усталые глаза ладонью.

– Я слушаю.

Войтинский глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в омут, и начал говорить:

– В прошлом году в Вильно умер мой отец – инженер путей сообщения. Мама больна, работать не может. Назначенная по отцу пенсия не дает возможности прокормить оставшихся четырех несовершеннолетних сестер. Две младшие уже отданы в католический приют Святой Урсулы. Две старшие в следующем году должны закончить гимназию. На получаемое мною жалованье трудно жить молодому офицеру, содержащему многочисленную семью.

Однажды, в служебной командировке, в поезде Красноводск – Ташкент, я познакомился с компанией молодых предпринимателей, пригласивших меня принять участие в карточной игре в преферанс. Я совсем не умел играть, но развитая память позволила выиграть уже вторую партию. Я и сегодня смог бы на память восстановить эти первые партии ход за ходом, карту за картой. Сложись жизнь иначе, мог бы стать неплохим шахматистом. Как бы то ни было, на третий день поездки в моих карманах было более четырехсот рублей. Для купцов этот проигрыш был копеечным. Для меня – целое состояние. Я расценил выигрыш как подарок судьбы моим сестрам. В Ташкенте, сдав конвоируемых, я почтовым переводом отправил все выигранные деньги в Вильно. Через две недели получил письмо от мамы и сестер, полное благодарности, сплошь закапанное слезами. Стоит ли говорить, что с этого дня карточный стол стал для меня инструментом, за которым я не просто зарабатывал деньги, но наслаждался властью, которую могут дать человеку его неординарные способности. У меня появились постоянные партнеры, очень порядочные респектабельные люди, для которых, смешно сказать, стало целью жизни обыграть меня. Тщетно! А я не прикладывал никаких усилий. Было чувство, что кто-то другой вместо меня выкладывал одну за другой карты на зеленое сукно и позволял мне забирать выигрыш.

У меня стало складываться. По службе все шло как положено. Семья в Вильно перестала бедствовать. Мама решила меня женить, я не сопротивлялся. Из Вильно должна была приехать подруга юности певица и пианистка Ёланта Войтинская – наша дальняя родственница, с которой я переписывался несколько месяцев. Я был уверен, что уже люблю ее, и был готов стать мужем и отцом.

Я прекратил поездные знакомства, карточные игры в прокуренных купе. Мне было достаточно провести за карточным столом ночь в асхабадском Гранд-отеле либо в ташкентском «Парадизе»…

Но судьба готовила мне новый капкан – я влюбился.

Она – полька, настоящая шляхтянка, из тех молодых женщин, которым дано делать из мужчин покорных рабов. У нее была своя империя, в которой она правила так, как считала нужным. В нее были влюблены все босоногие уличные мальчишки, забрасывавшие ее крыльцо розами из чужих садов. Пожилые женатые офицеры впрягались в ее коляску и возили свою богиню по ночному Асхабаду, а она не стеснялась погонять своих «жеребцов» настоящим кнутом… Что тут говорить об офицерах – молодых и красивых! Они сумели обогатить привокзального ювелира Яшу Михельсона за полгода. Теперь у него свой цех на пять мастеров и магазины во всех уездных городах области. Вместе с тем никто не мог похвалиться тем, что ему когда-нибудь было позволено поцеловать хоть мизинчик богини. Золотоволосая Киприда, а не женщина! Она была примой драматического театра. С ее участием шекспировский «Гамлет» заканчивался смертью Офелии. Никого более не интересовали страдания принца Датского. Сцена заваливалась розами даже в декабрьские рождественские морозные вечера…

Войтинский замолчал, задумался. Еще вчера он и предположить не мог, что его личная жизнь станет предметом полицейского исследования. Недавнее прошлое вставало в памяти зримыми картинами.

…Двенадцатого января этого года в Асхабаде офицерское собрание отмечало тридцать лет со дня победы русских в Геок-Тепе.

Театр, как всегда, сверкал электричеством, золотом и бриллиантами. На сцене – задник с изображением соответствующего события с картины Франца Рубо. Духовой оркестр играет «Гром победы раздавайся, веселися, храбрый росс».

Зал полон. В театре не только русские. В первых рядах партера – ханы, уездные и городские старшины всех туркменских племен и родов, в том числе и текинцы. Туркменских женщин нет. Новые обычаи еще не сложились. Зато мужчины во всей красе. Все взоры зала прикованы к красным шелковым халатам с золотыми погонами, национальному оружию в серебре, усыпанному бирюзой и сердоликами. Они – тоже офицеры русской армии. От майоров до генерал-майоров.

По залу – говорок:

– Сам текинский хан Ахала – Махтумкули-хан! Генерал-майор русской армии!

– Нечасто мы его здесь видим.

– Его двор в Мерве. Он – сын Нурберды-хана и пасынок старой ханши Гюльджамал.

– Балует его государь император. Весь халат в орденах!

– Свой первый орден Святого Георгия Махтумкули-хан майором еще у Александра Виссарионовича Комарова за бой под Кушкой в восемьдесят пятом заслужил!

– Ну, ордена не только русские. Подойди ближе, увидишь.

– Понятно. Только английских львов и единорогов не хватает. Как знать…

– Второй полковник – его сводный брат Юсуп-хан с сыном Кара-ханом. Видишь поручика? А это кто?

– Подполковник Ораз-Сардар, военачальник, тоже текинец. Однако по центру сели текинцы…

– А что за туркмены от них справа?

– По плоским тельпекам могу с уверенностью сказать, что это племя йомудов, поименно назвать затрудняюсь. В этом зале от каждого племени ханы. Но они не больно между собой дружат! Тс! Наши генералы идут!

На сцене несколько малиновых с золотом кресел. Еще минута – и на нее поднимутся отцы города, и торжество начнется.

Вдруг на сцене появляется она. Нет золота волос. Черная туника. Огромные черные глаза. Черные, завитые крупными тугими кольцами распущенные до пояса волосы. Это не Киприда. Это Медея.

Гаснет большая люстра. В луче прожектора одна актриса, ее поднятые вверх ослепительно белые обворожительные руки. В театре в одно мгновение становится тихо.

И в этой тишине колоколом звенит женское контральто:

– Стыдно, господа!!!

Безвольно падают вниз руки, опускается голова, и черные кольца волос касаются сцены.

И в полной тишине, в шекспировской тишине высокой трагедии, раздается негромкая генеральская команда:

– Очисть сцену, пристав. Выпороть и выслать нигилистку немедленно!

И ни один шляхтич не встал на защиту дамы, которой он поклонялся, писал стихи, кричал «бис», дарил цветы, драгоценности …

– Продолжайте, Войтинский! – голос прокурора вывел Збигнева из мрака воспоминаний.

– Да, господин прокурор! Для польских офицеров это была ночь позора. Мы никогда более не увидели свою Киприду и не искали ее. Для чего? Что мы могли ей сказать? Следующий день стал днем создания асхабадского «Союза польских офицеров». В этот день судьба Ростова-Малыгина была предрешена. Далее вы знаете. Террористическая акция. Однако не мы спланировали, не мы готовили ее, хоть и приняли в ней участие… – Войтинский остановился. – Прошу меня простить, я более не в силах говорить. Если позволите, я продолжу показания завтра.

* * *

Документ 21/1

Окружная прокуратура

Асхабадской судебной палаты

Протокол допроса (продолжение допроса от 4 октября) Збигнева Войтинского, поручика 7-й конвойной команды Туркестанского военного округа.

5 октября 1911 года

13 января 1911 года в моей квартире из двух комнат, в доме Якова Михельсона по улице Вокзальной, собрались офицеры 7-й конвойной команды:

1. Сапега Вацлав

2. Котушинский Хенрык

3. Чарны Ян

4. Торба Ян

5. Вишнёвецкий Станислав

6. Врона Иосиф

7. Войтинский Збигнев

На этом собрании было принято решение о создании подпольной организации «Асхабадский союз польских офицеров», целью деятельности которого ставилась задача реставрации государства Речи Посполитой. На следующем собрании предполагалось утвердить устав союза и проект конституции независимого польского государства. Написать проекты было поручено подпоручику Вацлаву Сапеге. Он попросил срок в три месяца.

Обсуждался вопрос о привлечении к ответственности генерал-майора Корпуса жандармов Ростова-Малыгина. Подготовить обвинение Ростова-Малыгина в соучастии в массовых убийствах польских граждан при подавлении Польского восстания в 1863–1864 годах взялся Хенрык Котушинский. Решения о смертной казни не выносилось.

Также было решено начать работу по установлению конспиративной связи со всеми силами, которые могли бы быть полезны делу восстановления Речи Посполитой.

Второе собрание состоялось только 2 октября 1911 года по моей, Войтинского, инициативе. До этого дня вышеназванные лица вместе не собирались. Ни один из документов – ни устав, ни Конституция, ни обвинение подготовлены не были. Господа офицеры пьянствовали, затевали дуэли, дрались, сидели на гауптвахтах и судились с ростовщиками. К этому времени Сапега уже попал под поезд, а Чарны и Торба по сей день сидят на гауптвахте. Вишнёвецкий и Врона переведены по службе на Сахалин. Как понятно из вышесказанного, на собрании Союза присутствовали только я, Войтинский, и Хенрык Котушинский…

На этом Войтинский снова остановился:

– Господин прокурор, я так не могу: ни диктовать, ни сам писать. Позвольте рассказать все по порядку, а вы уж сами решите, что важно для дела, а что лишнее.

– Нет возражений, прошу вас!

Глава 14

25 сентября 1911 года.

Хороша привокзальная баня после долгой дороги и тревожных ночей. Слава богу, еще одна командировка позади. Слава богу, без происшествий. Как говорит командир пан подполковник Држевский: «Конвойная служба – не фунт изюма»!

Збигнев Войтинский любил и русскую парную, и турецкий массаж в мыльной пене. Окатившись шайкой холодной воды, топоча голыми подошвами по мокрым метлахским плиткам и отфыркиваясь, как конь, прибежал в раздевалку. Свежее, еще горячее от утюга белье – такое же удовольствие, как первая рюмка водки после баньки! А вот и она. Старый гардеробщик подносит господину поручику на белой тарелочке большую стопку, до краев «с верхушкой» наполненную кристальной «Смирновской», и бутерброд с черной икрой… Славно!

– Господин офицер! Вы пан Збигнев? Вам письмо.

Перед Войтинским возник мальчишка-армянин, помощник шашлычника из ресторана Гранд-отеля. В его руке маленький – «дамский» – конвертик с тиснеными розочками вместо марки.

Войтинский получил письмо, а мальчишка свой пятачок.

«Ясновельможный пан Збышек! Если Вы еще не забыли меня, то могли бы увидеть. Кто я – секрет, но вам должно подсказать ваше сердце. Не подскажет – значит, не судьба»!

Конечно, это была судьба! Не офицер – картинка – спрыгнул с лакированного «лихача» у парадного подъезда Гранд-отеля. Сердце билось так, что, казалось, его стук слышали перелетные грачи, расположившиеся на вершинах акаций городского сада. Словно в конногвардейской атаке пролетел по всем коридорам гостиницы, дважды обошел холл, заглянул в ресторан, в летнюю шашлычную. Увидел мальчишку-армянина, принесшего письмо. Подзывать не стал. Сел за столик.

С извинениями подошел сам хозяин:

– Барев тес, дорогой! Здравствуйте, господин офицер. Извините, еще очень рано. Мангал только-только разожгли. Вы подождете?

– Да. Бутылку фруктовой.

Через несколько минут к Войтинскому подошел мальчишка:

– Господин офицер, просили узнать, вы знакомы с автором письма?

– Да. Передайте даме: «Двенадцатое января».

Мальчишка исчез, чтобы через минуту появиться снова:

– Идемте за мной.

На улицу вышли черным ходом через ресторанную кухню. У выхода – фаэтон. Скорой рысью через весь город. Отдельный особняк – последний дом по улице Таманской, плавно переходящей в Фирюзинский тракт. Сад, высокие ворота, узкая калитка, собачий лай.

Калитку отворил мужчина в армянском сюртуке и каракулевой папахе.

– Господин, прошу, вас ждут! Как прикажете доложить?

– Как положено. Поручик Войтинский.

Двор благоухает поздними розами. На отдельных клумбах уже распустились хризантемы. В обязательном для асхабадских усадеб бассейне с фонтаном снуют золотые рыбки. Позади у калитки собаки извещают о новом госте. Широкие двери в дом распахнуты настежь. Здесь нет электричества, но люстры и канделябры полны горящих свеч.

– Господин поручик Войтинский! – объявляет мажордом.

Слуга принял от офицера фуражку и перчатки. Збигнев коротко поклонился собравшимся. Не конвойному офицеру теряться в незнакомом обществе, даже в таком, полном богатых мужчин и роскошных женщин. Хорошо отглаженный мундир поручика, лакированные сапоги, двадцать шесть лет от роду и ладная фигура дадут фору любому миллионеру, страдающему от ожирения и бесчисленных счетов в банках!

– Господа, прошу знакомиться! Мой друг, поручик Войтинский, истинный шляхтич и польский патриот!

Перед Збигневым появилась его богиня, его золотоволосая Киприда. Анжела Киприда, это имя еще так недавно можно было прочесть на театральных афишах. Киприда – этот театральный псевдоним воспринимался как имя собственное, кружившее не одну офицерскую голову!

– Здравствуй, Збигнев!

– Здравствуй, Анжела!

Збигневу была – впервые! – протянута рука богини. Он принял ее и на мгновение прижал к своим губам, так и не решившись поцеловать. Все поплыло перед его глазами. С этого момента он не видел никого, кроме Анжелы. Он пожимал мужчинам руки, кланялся дамам, кому-то что-то говорил, отвечал на какие-то бессмысленные вопросы, пил кофе, попробовал предложенный кальян, пригубил за чье-то здоровье бокал шампанского, представлялся и получал визитные карточки от каких-то коммерсантов, банкиров, социал-революционеров, помещиков, князей и промышленников… И ни на минуту не упускал из виду Анжелу, которую нес такой же водоворот. Через час она взяла его под руку.

– Идем!

Полуосвещенный безлюдный коридор привел их в большую, богато обставленную на восточный манер комнату с коврами, позолоченными канделябрами и подсвечниками, низкими столиками, креслами и диванами резного дерева. На стенах красное дерево сменяет набивной с золотом шелк. Картины в тяжелых рамах написаны явно не европейскими художниками. Сюжеты – охота на львов и газелей либо любовные сцены, скромные для европейца до неприличия!

Киприда сбросила туфли на каблучках и забралась с ногами на диван, указав Войтинскому на диван напротив.

– Откройте шампань, Збышек. Давайте знакомиться – Ядвига Полонская, из мещан. И отец, и мама были портными, обшивали военных. Детство прошло в Кракове, потом была гимназия. Потом Париж, Сорбонна, естественные науки. В Киеве открылось наследство, уехала в Киев, вышла по любви замуж. Муж – офицер. Поскитались с ним вместе по Туркестану. Он умер в Мерве от малярии. Вдова. Сирота. Детей нет. Двадцать девять лет. Дальше вы знаете. Что не знаете, расскажу потом. За Польшу!

Бокалы сомкнулись. Ядвига выпила до дна. Збигнев последовал ее примеру.

– Твое слово, Збышек. Говори, если есть, что сказать. Это твой шанс, второго не будет.

Этот шанс Войтинский ждал очень долго. Он использовал возможность пересказать своей боготворимой любимой женщине все, что он думал о ней все дни и ночи с первого взгляда. Он рассказывал о себе, о своем детстве, о своей маме и сестрах, о своих снах и грезах, читал ей на память Мицкевича на польском. Когда вполголоса начал петь колыбельную «Журавушка», Ядвига пересела к нему на диван. Ее глаза были полны слез, ее грудь душили с трудом сдерживаемые рыдания.

И в гнездо холодное

Сыплет серый дождь.

Збышек полушепотом закончил песню. Ядвига с громким плачем обвила руками его шею. Она плакала долго, громко, иногда начиная причитать, как простая польская крестьянка. Збигнев гладил Ядвиге волосы, вытирал ладонями ее мокрые щеки. Плач и слезы прекратились не скоро. Всю грязь и обиды большого несправедливого мира, набившиеся в душу красивой и сильной женщины за многие годы, впервые, словно чистая река, выносили слезы…

Потом, затихнув, она долго, как ребенок, лежала в его руках. Он, боясь пошевелиться, слушал, как бьется ее сердце.

– Поцелуй меня, – вдруг, не открывая глаз, попросила она.

Збигнев поцеловал ее раз, другой, и в третий раз их губы слились во взаимном поцелуе.

Ядвига встала. Не стесняясь своего заплаканного лица, размазанных туши и помады, она приказала:

– Идем, рыцарь. Сегодня твоя ночь. Пусть все исполнится!

Утром Войтинский увидел Ядвигу свежей, как распустившийся бутон розы. Белый пеньюар не скрыл длинного розового шрама на ее спине. Збигнев благоразумно не стал касаться больной темы.

Темнокожая служанка в зеленом шелковом сари расчесывала своей госпоже волосы.

Потом они завтракали, пили чай, гуляли по саду, кормили золотых рыбок.

– Что решил, мой рыцарь? Возьмешь меня замуж?

– Хотел бы я так же легко и свободно ответить: да, моя круля!

– Что-то мешает?

– Странное чувство нереальности происходящего и уже произошедшего со мной. Как в романе Яна Потоцкого… Страница из «Тысячи и одной ночи»! Боюсь проснуться.

– Ты любишь сказки, Збышек?

– В детстве любил, это точно. Верить в сказки в моем возрасте людям моей профессии – самоубийство!

– Боишься смерти?

– Не стану психовать по поводу этого вопроса.

– А я люблю сказки. Вспомни, я актриса. Захотела – и поставила сказку для нас обоих, благо были средства на постановку! А ты, значит, реалист? Тогда долой флёр. Переходим к прозе. Сейчас я раскрою карты. Но сначала ты должен ответить на мой вопрос.

– Уважаю понятную диспозицию. Отвечаю: я люблю тебя, я всегда тебя любил, я никого не смогу любить, кроме тебя. Я хочу быть твоим мужем, хочу пройти с тобой жизнь рука об руку!

– Верю. Теперь, как на исповеди. Жизнь моя продолжалась и после 12 января. Пропустим в пьесе несколько неприятных страниц. Вот последняя: сегодня я являюсь деловым секретарем и представителем Его высочества наследного принца Кашмира в Европе. Думаю, я не первая женщина в мире в этом звании. Разумеется, официальную сторону дела ведут мужчины, но сценарии пишу я. Эта усадьба принадлежит владельцу асхабадского винзавода и виноторговцу Ованесяну. Мне наняли ее на пару месяцев за деньги, от которых Ованесян не отказался. Вчерашняя публика – окружение Ованесяна, но среди них были и мои люди, и деловые люди, нужные нам. Понятно теперь? Какая сказка, это просто иной материальный и деловой уровень жизни. Будешь слушать дальше или поедешь домой?

– Буду слушать.

– Я не собираюсь свою жизнь посвятить службе кашмирскому принцу. Уже сегодня я могу купить не только дом, в котором родители снимали всю жизнь квартиру, но весь этот квартал. Отработав всего полгода, я начинаю искать безопасный способ освободиться от этой должности. Эта работа для мотыльков-однодневок. Для умных, талантливых, гениальных, очень сильных, но все равно – однодневок. Волею случая я пришла на смену очень достойному человеку. Завтра кто-то придет на смену мне. Счастлив не тот, кто сумеет покорить горную вершину, счастлив тот, кто сумеет с нее вовремя спуститься.

Я не проститутка, не наложница. Мне нужен муж. Мой муж должен быть поляком. Мы должны жить в Кракове, есть польский хлеб, иметь детей, ходить в костел, в котором меня крестили, и быть похоронены в родной земле! Я хочу быть с тобой, Збигнев Войтинский! Что скажешь?

– Я твой, Ядзя, любимая. В радости и в горе, в здравии и в болезни, я не брошу и не покину тебя, пока смерть не разлучит нас!

– Это твое последнее слово?

– Крепче не бывает!

– Хорошо, идем. С сегодняшнего дня ты на службе Его высочества наследного принца Кашмира Чакрабати Второго! Прошу в деловой кабинет, оговорим условия, соблюдем формальности.

Ядвига протянула Збигневу обе руки:

– Об одном жалею, Збышек. Могла бы Ядвига Полонская свободно появиться в Асхабаде, мы бы сегодня обвенчались в городском костеле!

* * *

26 сентября 1911 года. 11 часов вечера.

Молодая пара католического вероисповедания, назвавшаяся Ядвигой и Збигневым, обратилась к настоятелю асхабадского костела «Во имя Преображения Господня» ксёндзу Юстинасу Гранайтису с просьбой конфиденциально обвенчать их. Каждый из молодых прошел обряды исповеди и причащения Святых Тайн. На обряде венчания присутствовали только храмовые служки и две пожилые монахини. Молодые не хотели, чтобы венчание привлекло внимание, и попросили провести обряд без хорового пения в сопровождении фисгармонии. Однако в храмовую книгу имена молодых супругов были вписаны полностью. Молодые пожертвовали в костел сумму, на которую можно было заказать в Кракове или в Вене настоящий орган.

Глава 15

Документ 21/2

Продолжение протокола допроса от 5 октября Збигнева Войтинского, поручика 7-й конвойной команды Туркестанского военного округа.

… 3 октября 1911 года в 12 часов 30 минут пополудни я встретился в Гранд-Отеле с человеком, представившимся турецким коммерсантом Ибрагимом-эфенди. От Ибрагима-эфенди я получил задание, дорогой кожаный портфель и шесть противопехотных гранат.

Граната представляла собой чугунный полый шар со взрывчатым веществом, жестко крепившийся к рукоятке из прессованного картона, в которой находился взрыватель и пороховой замедлитель. После того как взрыватель был приведен в действие, граната должна была взорваться через 10 секунд. Этого времени было бы достаточно, чтобы исполнитель покинул опасное место и смог укрыться от взрыва.

Задание, полученное от Ибрагима-эфенди, состояло в том, чтобы передать портфель с гранатами, одна из которых была бы поставлена на боевой взвод, известному в городе человеку – владельцу текинского караван-сарая Искандеру Ширинову. Объект теракции также был назван – начальник Жандармского управления Средне-Азиатской железной дороги генерал-майор Ростов-Малыгин. Передача портфеля должна была состояться у Драматического театра перед началом спектакля в этот же день, 3 октября. На этом наша миссия заканчивалась. Ширинов сам должен был назначить исполнителя, выбрать место и время акции. Предположительно должен был быть заминирован автомобиль Ростова-Малыгина.

Но это, повторяю, не было нашей миссией. Известие о том, что взрыв произошел в театре, полном народа, ввергло меня в шок. Я этого не хотел, и не планировал.

Убийство Ширинова Котушинским – импровизация самого Котушинского. Я передал ему браунинг, который для меня покупал подпоручик Сапега, с целью избавиться от оружия, которое не было на меня оформлено при покупке.

Портфель, гранаты и пистолет я передал Котушинскому у себя на квартире в три часа пополудни. Переодевшись в штатское платье, в фуражке железнодорожника, я пятичасовым поездом выехал в Красноводск. В поезде я должен был встретиться с Ядвигой Полонской. Несколько раз пройдя по поезду, заглянув во все купе, я ее не обнаружил. На станции Кизил-Арват я сошел с поезда и, наняв извозчика, вернулся в Асхабад, где и был арестован на своей квартире 4 октября 1911 года.

Подписи:

Збигнев Войтинский

Окружной прокурор

коллежский советник юстиции

первого класса Лаппо-Данилевский А.Н.

* * *

Документ 22

Жандармское полицейское управление

Средне-Азиатской железной дороги.

Город Асхабад.

5 октября 1911 года.

Циркуляр № 00—253.344

Совершенно секретно

Циркулярно

Об установлении личности и задержании особо опасного государственного преступника, ранее предъявлявшего документы на имена Гюль Падишаха Сейида и на Ибрагима-эфенди из Истанбула.

Объявляется в розыск лицо мужского пола азиатского типа, возможно персидской, афганской, одной из индийских национальностей, но, скорее всего, – метис-полукровка. Высокого росту, не менее двух аршин десяти вершков (одного метра восьмидесяти пяти-девяноста сантиметров). Кожа светло-оливковая. Брови черные, даже если борода и усы искусственно обесцвечены до природной седины. Возраст от 40 до 45 лет. Голос сочен, красив, низок по тембру. Ходит прямо, энергично, походка военного человека, однако может прикидываться больным и увечным. Энергичен, физически развит. Руки праздного человека, чистые, без мозолей. Свободно владеет русским, туркменским, фарси и арабским. Не исключено, что владеет английским. Мастер камуфляжа и переодеваний. Тонко чувствует слежку. Способен прикинуться стариком, женщиной, прокаженным, дервишем, купцом, чиновником. Останавливается только в хороших гостиницах либо в частных богатых домах. Особых примет нет. Может предъявить любые документы. Особо опасен при задержании.

Настоящим предписывается: всех подозрительных лиц препровождать в полицейский участок (охранное отделение) на предмет установления личности, освобождения от камуфляжа и пр. О задержании докладывать дежурной службе Управления немедленно. По задержании принимать усиленные меры охраны, как противодействующие побегу, так и силовому освобождению извне. Содержать и конвоировать в оковах. Лица, коим удастся задержать преступника, будут представлены к награде согласно статусу, либо получат денежное вознаграждение.

И.о. начальника ротмистр И.И.Кюстер.

Скрепил: секретарь отделения Перцев.

* * *

Документ 23

Окружная прокуратура

Асхабадской судебной палаты.

Прокурору Лаппо-Данилевскому А.Н.,

коллежскому советнику

юстиции первого класса.

Утром 4 октября 1911 года в Управление полиции города Асхабада обратился с заявлением промышленник Ованесян Петрос Лазаревич, владелец винзавода и виноторговец. К заявлению был приложен договор от 4 сентября на сдачу в наём загородной усадьбы по Фирюзинскому тракту в черте Асхабада, заключенный владельцем Ованесяном и турецкоподданным коммерсантом эфенди Ибрагимом Сулейман-оглы из Истанбула, удостоверенный асхабадским нотариусом Чертковым А.Н., сроком на два месяца.

В восемь утра 4 октября 1911 г. Александров А.А., управляющий винзаводом Ованесяна, прибыл в усадьбу с целью получения арендной платы с нанимателя усадьбы Ибрагима-эфенди. Усадьба была пуста. Отсутствовала и прислуга, и сам Ибрагим-эфенди. На втором этаже дома в спальне Александровым были обнаружены два женских трупа, смерть которых наступила в результате удушения.

Одна женщина (по внешнему облику азиатского происхождения) была удушена кожаным ремнем, вторая – европейской внешности – удушена шелковым шарфом. Орудия преступления оставлены на месте. Александров вызвал в усадьбу Ованесяна, а потом по его указанию вызвал полицию.

Предположительно действовали двое мужчин, имеющие в подобных делах опыт. Убийцы были знакомы этим женщинам, на что указывает отсутствие в спальне следов борьбы. На телах погибших, кроме как на шеях (странгуляционные линии), нет иных свежих следов насилия. На спине женщины европейской внешности обнаружены затянувшиеся повреждения кожных покровов (шрамы) в количестве трех, которые могли быть нанесены несколько месяцев назад при экзекуции кнутом либо нагайкой.

Патологоанатом Закаспийской областной больницы Красного Креста и Красного Полумесяца Соловый Ф.И., производивший осмотр трупов, опознал в трупе женщины европейского происхождения известную в Асхабаде актрису драматического театра Анжелу Киприду.

Протоколы осмотра места происшествия, объяснительные Ованесяна и его управляющего Александрова А.А., заключение патологоанатома, договор найма усадьбы, фотографии места происшествия, трупов, открытку с портретом Анжелы Киприды, пояс кожаный, шарф шелковый прилагаю.

Пристав гор. Асхабада

капитан общей полиции

Боровой Н.Н.

Документ 24

М.В.Д. Российская империя.

Закаспийской области Туркестанского края

Начальник.

Город Асхабадъ.

10 октября 1911 г.

Жандармское полицейское управление

Средне-Азиатской железной дороги.

И.о. начальника ротмистру

господину фон Кюстеру И.И.

Милостивый государь Иоганн Иоганнович!

Изданный Вами из лучших побуждений Циркуляр № 00—253.344 от 5 октября 1911 года, имеющий целью задержание особо опасного государственного преступника, к сожалению, обернулся индульгенцией на произвол жандармских чинов и чинов общей полиции в отношении гражданских лиц мужского пола, имеющих рост не ниже 180–190 см! Ибо иных вразумительных примет Вы дать не могли. В настоящее время в канцелярии скопилось не менее трехсот жалоб на незаконное задержание и содержание под стражей лиц самых разных возрастов, национальностей и профессий. Имеются факты откровенного вымогательства взяток полицейскими чинами от задержанных.

Прошу немедленно урегулировать сложившуюся ситуацию.

Генерал-майор Шостак Ф.А.

Часть вторая

Сильнее смерти

Глава 1

11 октября 1911 года.

Только к вечеру Кудашеву представилась возможность раскрыть исписанную бисерным каллиграфическим почерком «Тетрадь ученика реального училища» в сорок восемь разлинованных страниц. На обложке – портрет Пушкина. Серые страницы дешевой бумаги сплошь исписаны знакомым отцовским почерком. Стальное перо, фиолетовые чернила. Ни предисловий, ни заглавий, ни дат. Вместо имен инициалы, вместо названий местности и поселков – координаты крупномасштабной карты. Эти записки должны были использоваться для детальных описаний событий в официальных документах. Что есть, то есть. Придется разбираться.

Разбираться пришлось не один день.

Утренняя прогулка в нарушение предписанного режима спровоцировала рецидив головной боли. Ближе к ночи Кудашев снова впал в забытьё. Снова в ушах появился грохот каменных обвалов, стук и скрежет скальных осыпей…

У постели Кудашева сидели Леночка и Татьяна Андреевна. В больничном коридоре разговаривали главный врач больницы Борис Николаевич Агапьев и Максим Аверьянович Баранов.

– Доктор… – начал было Баранов.

– Жить будет, – резко оборвал вопрос Агапьев, – но при одном условии: потрудитесь, батенька, оградить больного от посетителей в мундирах и без мундиров. Нам неизвестны изменения, которые могли произойти в кровеносной системе головного мозга в результате контузии. Возможны и разрывы капилляров, и тромбы, и еще одиннадцать тысяч неприятностей. Все это должно прийти в норму естественным путем. Вы, человек военный, контуженных не видели? В совершенно одинаковых условиях поражения одни теряют зрение, другие – слух, третьи на всю жизнь идиотами остаются, а четвертым пуд пороха – трын-трава, только заикаются после взрыва. Кудашев будет спать минимум две недели. Проснется – позавтракает, и снова спать. И никаких служебных разговоров, никаких волнений, никаких папирос! Потрудитесь обеспечить ему здоровый сон.

Вошла Лена.

– Вам задание, Елена Сергеевна! – продолжил Агапьев. – Будет бредить, дайте глоток холодного чая, смените компресс, зовите дежурного врача немедленно. Поговорите с больным, даже если он не отвечает вам. Почитайте ему что-нибудь легкое, «Руслана и Людмилу», например!

* * *

На следующий день Кудашеву стало хуже. Каменные осыпи кошмара обступали его со всех сторон, гигантской воронкой уходили в небо. Кудашев стремился выбраться из-под беспрестанно осыпающихся обломков гранита, поднимался по бесконечному склону вверх, к свету, но снова и снова срывался вниз…

– «…Возлюбленный мой начал говорить мне: встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

Цветы показались на земле, время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей…

…Как прекрасна, как привлекательна возлюбленная своею миловидностью!

Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти…»

– «Что это, чей это голос, где он?» – снова Кудашев срывается на дно каменной воронки. Щебень и галька сыплются ему на голову. Еще немного и он будет завален сухими, горячими и острыми обломками скал…

– «…Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением…»

Каменный дождь прекратился. Медленно стихал шум в ушах, уходила головная боль.

– «…Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её – стрелы огненные…», – вполголоса, немного нараспев, читала Леночка «Песни Песней» царя Соломона.

Кудашев открыл глаза:

– Не бросай меня…

* * *

26 октября 1911 года.

Агапьев сдержал слово: Кудашева две недели держали на снотворном. На пятнадцатый день главврач сдался: Кудашев был выписан из больницы. С каким удовольствием сменил Александр Георгиевич байковый больничный халат на темно-синий мундир, пошитый все в том же Первом Таманском полку заботами мадам Барановой.

В Асхабаде похолодало. По гарнизону был объявлен приказ о переходе военнослужащих на зимнюю форму одежды. Новый мундир со старыми крестами скрыт под теплой шинелью.

Дзебоев не приехал встречать Кудашева, но прислал свой фаэтон, который сопровождал верный казак Веретенников.

Лена попыталась помочь Кудашеву подняться в коляску, но Александр Георгиевич просто взял ее двумя руками за талию и, как ребенка, посадил на высокое кожаное сиденье. Лена от неожиданности вскрикнула. Лошади переступили с ноги на ногу. Провожающие врачи и сестры милосердия дружно засмеялись и захлопали в ладоши.

Кудашев крепко обнял Агапьева:

– Спасибо, Борис Николаевич!

– Будь здоров, Саша! Не попадай больше в лазарет, хватит с тебя. Будь здоров!

Фаэтон тронулся. Поднятый кожаный верх скрыл от провожающих Найдёнову и Кудашева. Кудашев обнял Лену и хотел поцеловать. Коляску качнуло. Поцелуй пришелся в щеку. Лена набралась храбрости и сама исправила положение, а потом спрятала лицо в его шинели.

Кудашев левой рукой обнял Лену за плечо и прошептал в ушко:

– Я люблю тебя!

Выехав за ворота больницы Красного Креста, фаэтон повернул направо по улице Таманской, направляясь к центру города, но вдруг резко остановился.

– Куда! Куда под копыта?! – Возница был готов выразиться покрепче.

К фаэтону бросилась молодая женщина. Ее рука в красной шелковой перчатке крепко схватилась за дверцу фаэтона.

– Пан Кудашев! Пан Кудашев! Простите меня, я вас здесь уже неделю жду!

Спешившиеся казаки из охраны Кудашева крепко взяли даму за локти и, приподняв над мостовой, вынесли на тротуар.

– Пусть пан простит меня. Пан такой благородный, такой вальяжный! Кроме вас, мне никто не поможет! Я работаю у Рахтазамера на телефонной станции. Барышня-телефонистка. Моя фамилия Котушинская, Гелена Котушинская!

– Отпустите панну! – Кудашев хотел выйти из экипажа. Леночка крепко сжала ручку дверцы:

– Не ходи, Саша!

Кудашеву не понадобилась открытая дверь.

– Котушинская? Жена Хенрыка Котушинского? Вы хотите просить за него?!

– Не жена, сестра! И не за него прошу, а за Владимира Гагринского, за своего жениха. Поверьте, он ни в чем не виноват. Третий месяц в тюрьме без передачи, без свиданий, без допросов, без обвинений! Еще до театра! Вот, возьмите, это жалоба, здесь все подробно написано.

– Кто вам сказал, что я полномочен рассматривать жалобы? Хорошо, я передам ее в нужные руки. Вы свои данные хоть указали?

– Да, да! Вот мой паспорт. Обо мне можно справиться на телефонной станции, никто дурного не скажет.

– Хорошо, честь имею. Вас оповестят. Трогай! – Кудашев был уже в коляске.

Леночка пыталась улыбаться, но её глаза были полны слез. Ей вспомнилось: «…люта, как преисподняя, ревность; стрелы её – стрелы огненные»!

* * *

«Улица Анненковская, дом вдовы полковника Осипова, номер 12, поручику Кудашеву Александру Георгиевичу в собственные руки». Квартира, куда привезли из больницы Кудашева, была завалена письмами, почтовыми и визитными карточками с этим адресатом. В бесчисленных горшках и вазах стояли как свежие, так и уже завядшие цветы. В раскрытое окно курит и стряхивает на улицу пепел подполковник Дзебоев.

– Заходи, вот твой дом! – услышал он голос Елены Сергеевны.

В комнату входили Лена и Александр Георгиевич.

– Здравствуй, Саша, здравствуй дорогой! Как себя чувствуешь, как голова?

– Да что ей сделается! Здравствуйте, Владимир Георгиевич.

– Здравствуйте, Елена Сергеевна! Почему глазки красные? Соринка попала? Сейчас хозяйку кликнем, она поможет.

– Не беспокойтесь, Владимир Георгиевич, уже не надо. Я поеду. Меня Татьяна Андреевна ждет. Вечером увидимся. И Сашу, и вас, Владимир Георгиевич, Барановы приглашают. До свидания. До свидания, Саша.

– Я провожу! – Кудашев сбросил на кресло шинель и, оставив в квартире Дзебоева одного, подхватил Леночку на руки и вместе с ней съехал со второго этажа на первый по перилам лестницы.

– Ай!

– Испугалась? – Кудашев усадил Леночку в фаэтон.

Лена притянула голову Кудашева к себе поближе, наклонилась к нему и неожиданно для самой себя сказала:

– Я уже не гимназистка. Если эта панночка с телефонной еще будет к тебе приставать, я ей глаза выцарапаю!

Не дожидаясь ответа, крикнула вознице:

– Василий Игнатьевич! К Барановым, пожалуйста!

Возвратившись, Кудашев встретил в своей комнате не только Дзебоева.

– Знакомьтесь, Мария Ивановна, ваш квартирант – Кудашев Александр Георгиевич! Александр Георгиевич – хозяйка этого дома – Мария Ивановна Осипова!

– Здравствуйте, Мария Ивановна! Спасибо за доверие. Хороший дом, уютная комната.

– Здравствуйте, здравствуйте. Наслышана. И не только я одна. Откуда кто узнал. По-моему, сегодня только первый день без посетителей. А с четвертого октября здесь полгорода перебывало с цветами и с благодарственными письмами. Простите, я не стала убирать завядшие цветы, хотелось показать вам. Через минуту все будет чисто. Если позволите, несколько вопросов, так, для порядка. Вы не женаты?

– Пока нет, Мария Ивановна.

– Не сочтите за бестактность, но с моей стороны это будет в первый и в последний раз. В моем доме живут солидные семейные люди. Я не хочу, чтобы кто-то сменил квартиру по причине неудобства совместного проживания с молодым офицером. Я имею в виду холостяцкие пирушки, граммофон с вечера до утра, девушек и все такое прочее.

– Поверьте, Мария Ивановна, если я сам и ощущаю свои недостатки молодости, так это серьезность и степенность!

– Дай-то Бог!

Хозяйка ушла, но в дверь снова постучали. В комнату ввалился полковник Баранов. Комната сразу стала тесной. Снова крепкие рукопожатия, объятия с поцелуями в обе щеки, громогласные здравицы в честь народного героя! Само собой, разумеется, что торжественные приглашения на скромный семейный ужин были присутствующими с благодарностью приняты.

– Видишь, Сашка, как тебя народ полюбил?! Цветы корзинками, письма пачками таскали каждый день. Пришлось два караульных поста держать: один на квартире, другой в больнице!

Дзебоев жестом остановил Баранова:

– Думаю, посты можно снять. Народ за полмесяца успокоился. Александр Георгиевич не оперный тенор. И в лицо никто его не знает. Первые дни с ним вахмистр Веретенников побудет, а потом Кудашев сам себе подыщет вестового. Извини, Саша, корреспонденцию на твое имя я перлюстрировал. Теракт – не шутка. В письмах могла быть и полезная срочная оперативная информация, и негативная – в форме угроз и прочего, даже яд! Однако, как профессионал, я разочарован: все письма не по теме. Либо восторги и благодарности, либо ходатайства о протекции кому-либо куда-нибудь и просьбы о материальной помощи! Корреспонденты в подавляющем большинстве – женщины. Здесь полно предложений по уходу за народным героем, вплоть до союза рук и сердец! Есть желание набить чернильные мозоли на пальцах – прошу к письменному столу!

Кудашев отмахнулся:

– Не люблю пустой работы. Стоп! Владимир Георгиевич! Я сегодня лично одно ходатайство получил. Из рук в руки от Гелены Котушинской!

– Не может быть! Когда успели? От жены Хенрыка Котушинского? Что просит: свободы, свидания?

– Не жены, а сестры Котушинского! И просит она не за Хенрыка, а за своего жениха, какого-то Владимира Гагринского, телеграфиста, содержащегося под стражей в городской тюрьме. Вот ходатайство, держите! Я обещал передать в компетентные руки.

Дзебоев взял бумагу, отошел к окну.

Снова вошла хозяйка.

– Господа офицеры! Обед. Прошу всех. Стол накрыт. Не откажите в любезности. Сегодня счет выставлять не буду. Уверяю: таких пельменей вы давно не пробовали. Мой управляющий специально к выписному дню господина Кудашева ездил за пятьдесят верст в немецкий хутор за свининой. Ближе здесь не достать!

Обедали втроем. Хозяйка только распоряжалась. Пельмени были восхитительные, но Баранов загрустил, когда увидел на столе только хрустальный кувшин с серебряной на петельке крышкой, полный ежевичного морсу.

– Не послать ли Кузьмича за «Смирновской»? – шепотом спросил он Дзебоева.

– Прибереги аппетит до вечера, – так же тихо ответил Дзебоев. – В этом доме запрет на спиртное.

Баранов вздохнул и повернулся к Кудашеву:

– А как ты, Сашка, насчет этого?

– Раньше мог, но только в оперативных целях! Удовольствия не доставляло. А теперь и врачи не разрешают!

– Не парень – клад! – резюмировал Баранов. – Кому только такое сокровище достанется. Саш, а Саш! Намедни одна купчиха тобой интересовалась. Три дочери на выданье, а женихи вокруг – одна пьянь. А они, Братолюбовы, из староверов, с табакурами да с выпивохами не знаются. По двести тысяч приданого дают за каждую. У них и в Асхабаде, и в Красноводске по два доходных дома, не хуже, чем этот. Хлебом торгуют. В Закаспий из Нижнего через Астрахань пшеницу возят, отсюда – сорочинское пшено в Москву и в сам Петербург. Пойдём невест смотреть?

Дзебоев спрятал улыбку за хрустальный бокал с лиловым морсом.

– Максим Аверьянович! Вы серьёзно? – Кудашев в упор смотрел в глаза Баранова. – Вы что, нашу семью не знали? В оренбургском роду Кудашевых купцов не было. Мужчины хлеб для семьи шашкой зарабатывали, службой отечеству! Где вы такое видели: муж казак – жена купчиха?! – Кудашев резко встал из-за стола, отер усы салфеткой и, скомкав, бросил её на стол.

– Ну, не заставляй меня прощенья просить! Считай, не было этого разговора! – разозлился сам на себя Баранов. – Давай проще, без обид! Я ещё свою вину десять раз искуплю. Прошу к семи вечера к нам в гости. Татьяна Андреевна ждет, уж и столы, небось, к параду готовы!

Баранов звякнул шпорами, отдал честь и вышел из дома. Мария Ивановна успела услышать: «Послушай жену – и сделай наоборот!»

Глава 2

Дом Барановых находился на Андижанской улице. Широкий двор огражден высоким глинобитным, как у всех, аккуратно выбеленным забором, верхний край которого утыкан битым стеклом. Предосторожность не лишняя, особенно когда полковник в отъезде. Но и тогда Татьяна Андреевна чувствовала себя в безопасности: в доме всегда оставался кто-нибудь из нестроевых казаков, своих, таманских. Из-под навеса летней кухни тянет легким дымком, запахами вареной курятины, винным уксусом, нарезанным луком, зеленью, шашлыками, пловом. Тайну горячих блюд, если бы таковая была, соблюсти никак не удалось бы!

Там же под навесом, на старой кошме, спит «без задних ног» туркменский алабай – волкодав по кличке Ёлбарс. На него пиршественные запахи уже не действуют. Ёлбарс получил свою долю, когда резали барана и забивали птицу. Старый казак Василий Пантелеев готовит плов. Подросток-казачок из полкового оркестра в ответе за топливо: ломает об острый край камня ветви саксаула.

У ворот останавливается фаэтон.

– Приехали! – Казачок бежит открывать ворота.

Ёлбарс лениво поворачивает голову и без особого интереса смотрит на вошедшего. Этого человека алабай знает. Даже если бы не знал, в светлое время да еще в присутствии стольких домашних поднимать лай – ниже достоинства пастушеской собаки! Пусть кто-либо из чужих попробует забраться во двор ночью либо в отсутствие хозяев!

Встречать гостей на крыльцо вышел сам хозяин дома – Максим Аверьянович. К его удивлению, от ворот по дорожке красного кирпича шел один Дзебоев. Не здороваясь, уже виделись, Баранов спросил:

– Почему один? Сашка где?

– Он потом. Дело у меня к вам.

Баранов нахмурился.

– Дело, говоришь? Ну давай в дом.

В прихожей Дзебоев оставил фуражку и саблю, проследовал вслед за хозяином в гостиную, где еще суетились, накрывая на стол, сама Татьяна Андреевна, Лена и пожилая казачка, жена нестроевого Пантелеева.

Дзебоев коротко поздоровался.

– Ну-ка, на минуту освободите зал, – приказал Баранов домашним. – У нас разговор будет!

Женщины недоуменно переглянулись и направились к двери. В семьях казаков не особенно принято обсуждать распоряжения хозяина дома да еще в присутствии посторонних!

– Останьтесь, Татьяна Андреевна, – попросил Дзебоев.

Баранова присела на край дивана. Пантелеева вышла из зала после Лены и прикрыла за собой дверь.

Баранов встал возле супруги, его крепкие руки до боли в ладонях сжимали черкесский в серебряных бляшках пояс, на котором неизменно висел тяжелый, длиной более аршина, кубачинский кинжал. Он был готов к любым неприятностям.

– Не томи! Что случилось, Владимир Георгиевич?

– Татьяна Андреевна, Максим Аверьянович! – Дзебоев неспеша расстегивал свою офицерскую полевую сумку. – Я здесь по поручению Александра Георгиевича Кудашева. Он просил меня передать вам некоторые вещи. Это вам, Татьяна Андреевна, а это – Максиму Аверьяновичу!

Дзебоев протянул хозяйке дома небольшой, в ладонь, сверток белой пергаментной бумаги, перевязанный розовой ленточкой, а самому Баранову – коробочку, оклеенную кожей зеленого хрома.

– Что это?

– Почему, зачем? – Если принимаете подарки, будем говорить дальше.

Вдруг лицо у Татьяны Андреевны осветилось. Она поняла. Баранов оставался мрачен, держал в руках коробочку, как мину, готовую взорваться.

Прошуршала и упала на пол пергаментная упаковка.

– Ах! – На плечи Татьяны Андреевны лег белый пуховый платок. – Оренбургский! Какой большой, ниже колен!

Татьяна Андреевна бросилась к зеркалу:

– Я всю жизнь такой хотела! У моей мамы был точь-в-точь такой, но не сохранился. Его через обручальное кольцо пропустить можно! Спасибо Саше! А что у тебя?

Татьяна Андреевна взяла из рук мужа коробочку, открыла ее, двумя пальчиками начала вытягивать из коробочки длинную серебряную цепочку.

– Уронишь, дай сюда! – Баранов отобрал у жены подарок. На цепочке покачивалась серебряная луковица часов. Нажим на заводную головку – открылась крышка, комната наполнилась звуками перезвона: «Тим-тили-лим, тилилим, тилилим!».

– Ого, «Павел Буре»! – сказал Максим Аверьянович.

– Что ты, это Глинка, «Жизнь за царя»! – сказала Татьяна Андреевна.

– Это сватовство! – сказал Владимир Георгиевич. – Я к вам сватом послан. У вас товар, у меня – купец!

Наконец улыбнулся и Баранов:

– Насчет купцов ты, Владимир Георгиевич, поосторожнее! Я сегодня от Сашки на сей предмет выговор уже получил.

– Так как, отдадите вашу Лену за моего Сашу?

– Кого-кого? За кого?!

– Уточняю: прошу отдать Елену Сергеевну замуж за Александра Георгиевича!

Барановы переглянулись. Татьяна Андреевна засияла от счастья.

– Прежде нужно и молодых спросить!

А Максим Аверьянович уже громыхал с крыльца:

– Саша! Александр Георгиевич! Не сиди в фаэтоне, свежо, простудишься. В дом иди!

Не прошло и пяти минут, как Елена Сергеевна Найдёнова и Александр Георгиевич Кудашев уже стояли на коленях перед Татьяной Андреевной и Максимом Аверьяновичем, а те благословляли жениха и невесту на долгую и счастливую жизнь в законном браке Казанской иконой Пресвятой Божьей Матери. Леночка вспомнила свою маму, пожалела, что не мама сегодня радуется за свою дочку. Хотела заплакать, но раздумала. Саша поцеловал невесту и надел ей на пальчик золотое колечко с золотой же розочкой.

* * *

Званый ужин приобрел статус помолвки. Было решено не нарушать обычай сорокадневного траура по умершим родителям, совершить обряд венчания и сыграть свадьбу в первое воскресенье после Рождества.

Один за другим приходили гости. В основном – офицеры 1-го Таманского и 1-го Кавказского казачьих полков с женами. Из штатских – интеллигенция среднего звена – чиновники, врачи, городской почтмейстер, учителя первой женской гимназии. Те же лица, что были и в Фирюзе на дне рождения Татьяны Андреевны. Только теперь тамадой во главе стола был избран командир 1-го Таманского полковник Филимонов Федор Петрович, неделю назад возвратившийся из родной таманской станицы, где провел отпуск. Скоро в зале стало тесно, дымно и весело.

Граммофон фирмы «Патэ», шурша и чуть потрескивая, трудился не переставая. Основным музыкальным украшением застолья были русские и цыганские романсы в исполнении «Несравненной» Анастасии Вяльцевой.

Дзебоев, как всегда, ушел «по-английски», не прощаясь.

Заметив его отсутствие, Лена и Александр Георгиевич переглянулись.

– Не дали нам в Фирюзе погулять и поговорить, Саша.

– Кто мешает нам сделать это сегодня, Леночка?! Выходи потихоньку, одевайся теплее, а я пойду коляску налажу.

Фаэтон Дзебоева стоял в просторном сарае, там же у яслей доедали свой сухой паек два серых мерина. Бессменный возничий Василий Игнатьевич, укрывшись полушубком, крепко спал во времянке-флигеле на большом сундуке у топившейся печи с приоткрытой дверцей.

За минуту Леночка успела набросить на плечи беличью шубку и повязать платок, а Кудашев – запрячь лошадей и подать экипаж к подъезду.

* * *

По сонным асхабадским улицам неспеша перебирают копытами кони. Лена сидит, прижавшись к Александру Георгиевичу, вместе с ним на козлах. Тяжелые вожжи Саша держит левой, ременной петлей, поверх сжатой в кулак ладони. Так в левой руке держат вожжи опытные возничии, особенно если в правой кнут. У Александра под правой рукой Лена. Впервые в эту осень надетая беличья шубка пахнет лавандой, от волос Лены исходил едва уловимый запах духов «Белая акация».

– Как хорошо, как тихо, – полушепотом сказала Лена.

Вместо ответа Александр пожал ее плечо, укрытое мягким мехом.

– Тебе нравится Асхабад? Лучше Красноводска? – спросила Лена.

– Наверное. Впрочем, не скажу сразу, не думал об этом.

– А мне нравится. Тихий город, красивый. Строится, еще красивее будет. Дома белые. Арыки полные воды журчат. Кроны деревьев над улицами смыкаются. Идешь, словно внутри зеленой галереи. Зелени много, цветов. У храмов какие розы! Заглянула во двор бехаистской мечети – ахнула! Там кусты выше моего роста усыпаны темно-красными розами, каждый цветок – в две моих ладони! У Барановых во дворе цветов – я столько в жизни не видела и названий не знала. «Ночная красавица», «золотые шары», «львиный зев», калы, ирисы, астры, георгины, хризантемы… И розы, розы, розы!

– А в Красноводске – море! – подхватил разговор Александр. – Синее, сине-зеленое, соленое! Летом оно теплое, ласковое. Полное креветок, бычков, судачков, осетров! На Мангышлаке – тюленье лежбище. Можно подружиться с тюленем. Ты ему рыбку, а он тебе, как собачка, руку лизнет! Умные, но беззащитные. Слава богу, здесь не Север, тюлень – не промысловое животное. А в заливе Гасан-Кули гнездятся фламинго. Длинноногие, розовые, на закате почти красные фантастические птицы! А сколько лебедей, белых, прекрасных лебедей! Я не знаю создания более прекрасного, чем лебедь!

– И преданного! Знаешь, Саша, лебеди избирают друг друга только однажды и на всю жизнь. И если один из них погибает, второй уже не ищет себе другого в пару… И хорошо, и грустно…

– Не надо о грустном. Нужно вспоминать, думать и мечтать только о хорошем, светлом, радостном. Тогда это исполнится.

– Сглазим!

– Глупости. Знаешь же: «Стучите и отворится, просите – и дастся вам!»

– Ой, правда! Тогда так: хочу семью дружную, крепкую, любимую. Обязательно с маленькими – мальчик и девочка. Не нужно дворца, как у Кшесинской. Пусть будет простой дом и сад вокруг дома. Пусть цветут и царские розы, и простые ромашки. Пусть под виноградной беседкой будет большой стол с самоваром, на столе всегда будет хлеб, а за столом – мы, наши дети, родные и близкие, все, кого мы любим, и кто всегда будет любить нас!

– Пусть все исполнится!

* * *

На восточной окраине Асхабада фаэтон остановил казацкий разъезд.

– Стоять! Кто идет? Пароль!

– Поручик Кудашев, помощник адъютанта командующего войсками области!

– Ничего не знаю! Сойти с фаэтона!

– «Саратов»! Пароль – «Саратов»! – на помощь Кудашеву пришла Лена. – Я племянница полковника Баранова!

– Правильно, – с удивлением протянул урядник, всматриваясь в лицо Лены. – «Стремя», отзыв «Стремя»! Проезжайте. Только… Ваше благородие! Не дать ли вам сопровождающего? Ночью на тракте всяко бывает. Народ здесь разный, может и лихой человек случиться. Потом не догонишь. Кони у них лучше наших!

– Нет необходимости, мы ненадолго и недалеко. Глянем на руины мечети в Аннау – и назад! Я слышал, всего двенадцать верст!

– Что ночью увидеть можно? Ехали бы поутру!

– Так луна же! Вы-то нас без фонарей разглядели!

Фаэтон тронулся. Казаки дали фаэтону отъехать и шагом двинулись вслед, держась за ним в пределах видимости.

Разъезд, он разъезд и есть. Старший сам выбирает аллюр и маршрут в пределах своего охраняемого участка.

Хороша ночная прогулка при луне! Справа от дороги – предгорья Копет-Дага. Слева – песчаные барханы Кара-Кумов. Прямо – руины таинственной мечети шейха Сейида Джемал-эд-дина. Сзади – конвой из трех вооруженных верховых казаков 1-го Таманского полка. Но не это главное. Главное – Леночка, прижавшаяся к правому боку. Теплая, нежная, доверчивая и беззащитная…

Мечеть не пришлось долго искать. Ее силуэт был виден издалека. Кудашев не позволил Лене выйти из фаэтона и обойти руины пешком. Это и днем не всегда безопасно, а ночью – тем более.

При полной луне синие и голубые изразцы центрального фронтона и купола горели, казалось, собственным светом, переливались бликами, а черные провалы окон и арок манили путников своими тайнами…

– Саша! Ты видишь? Драконы! Там, на центральном фронтоне. Откуда на мусульманской мечети драконы? Или это следы китайской культуры?

– Пора домой, – Кудашев уже разворачивал фаэтон. – По дороге расскажу, что знаю.

Минуту помолчав, продолжил:

– Мне об этой мечети еще отец в детстве рассказывал. Вот и мы ее увидели. Этой мечети более пятисот лет. Она носит имя шейха Сейида Джемаль-эд-дина. Если исходить из имени, то мечеть построена одним из арабских военачальников-завоевателей Средней Азии, прямым потомком пророка Мохаммеда, на что указывает часть имени – Сейид. Но тогда на мечети не могли бы быть изображены драконы. Ислам суннитского толка, который исповедуют арабы, запрещает изображения живых существ, только растительный орнамент. Шииты, в частности, персы, к этой догме относятся более снисходительно. Их художники и портреты пишут, и книги иллюстрациями украшают. Однако изображения драконов в мусульманском мире нигде не встречаются.

Сами местные жители рассказывают о мечети такую легенду. Жили в горах Копет-Дага два дракона, по-туркменски, аждарха. Однажды один из драконов пришел к селению, привлек внимание людей и знаками попросил помощи. Люди пошли вслед за драконом и в одном из ущелий увидели его подругу, подавившуюся горным козлом-теке. Нашлись смельчаки, сумевшие прямо в пасти чудовища разрубить на части козлиную тушу, извлечь рога, пронзившие драконье нёбо. Так дракон был избавлен от неминуемой гибели. На следующее утро драконы пришли к селению. Каждый из них принес в пасти и сложил на окраине бесценные сокровища – золото и драгоценные камни. На эти деньги была построена мечеть, а изображения драконов украсили центральный фронтон…

– Как интересно! Ты это с детства помнишь?

– Конечно! Для меня рассказы отца вместо детских книжек были. Помню все до мельчайших подробностей.

– Например?

– Пожалуйста:

KING LEIR once rulèd in this land

With princely power and peace,

And had all things with hearts content,

That might his joys increase.

Amongst those things that nature gave,

Three daughters fair had he,

So princely seeming beautiful,

As fairer could not be.

– Мы учили в гимназии французский и латынь. Переведи!

– Эта баллада о несчастном короле Лире и трех его дочерях…

– Я читала на русском! И не только читала. В гимназии сцену из трагедии Шекспира ставили на Масленицу. Я шута играла. Хотела – младшую дочь, Корделию, но роль перехватили. Еще помню: «Дождь и град тому не страшен, кто умом своим отважен. Верит умный наперед – за ненастьем счастье ждет!»

– Молодец! Знаешь, Истина – понятие наднациональное. Вот, туркмены о Шекспире не слышали, но на эту тему свою народную поговорку имеют: «Якши, яман – клади в карман»! Якши – хорошо, яман – плохо.

– Тебе что, эту балладу Георгий Александрович на английском рассказывал?

– Йес, ин инглиш! И не рассказывал, а пел. И не только эту, а еще десяток: про короля Артура, про Ричарда Львиное Сердце, про Робин Гуда…

– Непостижимо! – Лена во все глаза смотрела на Кудашева, словно увидела его впервые. – Откуда?!

Александр показал рукой в сторону Полярной звезды.

– Из зиндана хивинского хана! В свои восемнадцать лет молодой оренбургский казак Георгий Кудашев попал в плен к хивинцам. Его купил сам Мехмед Рахим Бахадур-хан. Ему понравился сильный молодой русский. Отцу было предложено принять ислам, жениться на хорезмийке и жить свободно подданным хивинского хана. Отец отказался. Его били, держали в подземной тюрьме – зиндане.

В этой-то тюрьме он и познакомился с англичанином – Джонатаном Стенли, представившимся не много ни мало как английским посланником в Хиве. Стенли был болен. Истощение, малярия. Не мог работать. Соответственно, его практически не кормили.

Георгия Кудашева сначала использовали как молотобойца в местной кузнице, потом слесарем на ремонте отслуживших свой век кремнёвых ружей-карамультуков, а уж потом он самоучкой дорос до часового мастера. Хивинцы – такие же люди, как все мы. Жестокость по отношению к иноверцам – не врожденное качество. Отец быстро выучился туркменскому, и преграда взаимонепонимания между ним и хивинцами пала. За выполненную Кудашевым работу деньги получала канцелярия хана, но и сам мастер редко возвращался ночевать в зиндан без доброго куска лепешки или миски тыквенной каши, а то и плова. Эту еду он делил со Стенли. После ужина друзья по несчастью разговаривали.

Стенли был очень образованным человеком. Тюркские языки, историю азиатских государств, культуру и основы ислама англичанин изучал в Оксфорде. Чисто схоластические знания ему не помогли. Лишь однажды на беседе с ханом Стенли позволил себе повысить тон, напомнив хивинцу о самой могущественной державе мира, которую представляет он – сэр Джон Сэмюэль Стенли. В эту же ночь английская миссия была разграблена, взвод шотландских стрелков разоружен, люди закованы в железо и отправлены на золотые рудники Уч-Кудука. А сам Стенли попал в зиндан. С ним больше никто и никогда из окружения хана не разговаривал. Его единственным собеседником стал Георгий Александрович Кудашев. Отсюда – хорошее знание английского языка и оксфордское произношение.

Александр Георгиевич замолчал, задумался.

– Сашенька! Рассказывай, рассказывай!

– В общем, отец получил европейское образование в хивинском зиндане, и Джон Стенли был его профессором. К сожалению, Стенли всего неделю не дожил до 29 мая 1873 года, когда над Хивой взвился русский флаг. Георгий Александрович Кудашев был первым узником, которому при выходе из зиндана подал руку молодой подполковник Михаил Дмитриевич Скобелев. Все на сегодня! Приехали. Улица Андижанская! С добрым утром, Леночка!

Глава 3

Изложено (выборочно) на основании записей в дневнике Георгия Александровича Кудашева-старшего.

О событиях 1 сентября 1911 года: …Правильно говорят: только в беде узнаёшь истинную цену людям, их поступкам, и даже таким мелочам, как стальной портсигар! Спасибо Владимиру Георгиевичу Дзебоеву за подарок. Еще корнетом красноводского отряда он подарил его мне, бывшему узнику хивинского хана, в день освобождения 29 мая 1873 года. Этот портсигар с узором из дамасской стали выковал безвестный осетинский мастер, тонкой, но, как показало время, способной выдержать удар пули в три линии. Вот уж, действительно, на войне сталь дороже серебра и золота! Такого не купить ни в табачных лавочках, ни в ювелирных магазинах. Он был сделан по принципу пенала, из двух вкладывающихся одна в другую половинок. Так что пуле пришлось пробить по касательной две первые стенки портсигара и, смяв вторые две, остаться внутри. На все воля Божья!

Чикишлярский пристав капитан полиции Федотов Андрей Семенович оказал первую помощь. Убедившись, что нет проникающего ранения, осторожным прощупыванием определил, что ударом пули сломаны два ребра против сердца на три пальца левее грудины.

– Жить будешь! – порадовал Федотов и наложил мне на грудь тугую повязку из домотканого куска туркменского шелка-кетени.

Два дня пришлось полежать не вставая. К вечеру второго дня Амангельды привез лекаря – своего деда по матери, по имени Табиб-ага. Табиб-ага оценил действия Андрея Семеновича как правильные, но приказал сменить шелковую повязку, не пропускающую пот и воздух, на хлопчатобумажную. Приготовил мазь из горного воска-мумиё, подорожника и ивовой коры на коровьем масле, осторожно натер ею грудь и приказал домашним повторять процедуру каждые три дня. Мне сказал, что при таком лечении кости молодого человека срастаются на восемнадцатый день. Учитывая возраст, я могу рассчитывать на срок выздоровления в тридцать дней. Эта перспектива вселила в меня надежду, придала мне новые внутренние силы. Из печального опыта моих знакомых я знал – после пятидесяти лет не дай бог сломать руку или ногу, кость не будет срастаться месяцами.

На четвертый день из Красноводска возвратился Федотов, привез с собой врача из гарнизонного госпиталя – молодого коллежского асессора Петрова, выпускника Саратовского медицинского. Петров пришел в ужас от обстановки, в которой я находился. Он впервые переступил порог традиционного, хоть и богатого, туркменского дома. Отсутствие кровати и постельного белья для Петрова не могли компенсировать гёкленские ковры, кошмы и три одеяла, составившие мое ложе. Самодельная повязка и запах мази чуть не вызвали у него тошноту. Однако Петров стоически обработал место контузии спиртом и с удивлением констатировал полное отсутствие внешних признаков: синяков, опухоли и прочего. Пальпирование грудной клетки уже не сопровождалось болью. В положении лежа на спине я мог свободно дышать, иногда поворачиваться ненадолго на правый бок. Петров наложил на место контузии еще более вонючую мазь, сделал тугую перевязку. Оставил гору перевязочного материала, две бутылки со спиртом. Объявил меня нетранспортабельным и обещал забрать в Красноводский госпиталь через три недели. От туркменского плова и чая Петров категорически отказался. Обедали впятером. Ели плов руками из одного большого блюда: Балкан-Байрам-бай, его зять Ашир-Клыч, мой «должник по жизни» Амангельды, Федотов и я. Петров давился сухим хлебом и копченой колбасой, сидя в полицейском тарантасе. Что ж, русского человека, тем более врача, такое поведение не красит. Думаю, в Закаспии Петров надолго не задержится.

За обедом Кара-Агачский старшина рассказал все, что знал, и чему был сам лично свидетелем по делу Карасакала. На вопрос, какой интерес мог преследовать Карасакал, предлагая Балкан-Байрам-баю чин английского полковника и жалованье золотом за год вперед, старшина ответить не смог.

– Дорогой Кудаш-бек! – так он называл меня. – Отсюда и беспокойство: мы не знаем, что задумали эти люди. Какую роль должно в будущем сыграть наше маленькое село? Когда-то давно наших предков привлекло именно это его расположение – обособленность от большого мира. От Персии мы ограждены непроходимой стеной Высокого Копет-Дага, ни туда, ни оттуда не пройдет ни конный, ни пеший. Текинцы также не тревожили нас, знали – война в горах – не для них! А после того как в Закаспий пришли русские, проблема войны и мира вообще перестала существовать. Об аламанах помнит только бахши, когда поет старые песни. Но сегодня мой сон снова беспокоен. Если послом выступает военный, значит, его цель – война! Значит, цена его денег и почестей – кровь моего народа…

– Называл ли Карасакал имена туркменских ханов или сардаров, уже состоящих на службе британской короны?

– Не называл, можете мне поверить. Только дал понять, что такие есть. Думаю, это правда. В каждом стаде найдется паршивая овца. В каждом роде-племени всегда есть лица, недовольные своим положением и желающие более высокого. Только такие способны заключать договоры с англичанами. Не хочется быть черным пророком, но в день, когда англичане начнут войну с русскими, возможна резня внутри туркменских родов!

– Не это ли и есть конкретная цель, преследуемая Карасакалом? Устроить резню внутри племени гёклен? – спросил Федотов.

– Этот товар не стоит предложенных денег. Карасакалу не могут быть известны все нити и узлы внутриплеменных взаимосвязей. Но он не мог не знать, что Кара-Агач – один из самых бедных аулов племени гёклен, его старшина стар и не способен на решительные действия, направленные на передел власти в племени. Если выбор первого предложения пал на меня, значит, все-таки, были очень серьезные причины. Табиб-ага тоже так думает и тоже не может найти ответ.

– Табиб-ага? Почему Табиб-ага?

– Карасакал ездил к нему в Шайтан-щель, они общались…

Плов был съеден, чай выпит. Беседа закончилась. Федотов уехал, пообещав заехать в Кара-Агач через две недели.

На пятый день меня снова посетил Табиб-ага. Он снял повязку, наложенную Петровым, долго нюхал и даже попробовал на язык мазь. Потом улыбнулся и сказал по-русски: «Тоже ничего»! Приказал принести горячей воды, с помощью мокрого теплого мотка шерсти, как мочалкой, сделал мне общий влажный массаж, аккуратно переворачивая меня сначала на правый бок, а потом обратно на спину. Остался доволен. Снова наложил тугую повязку с мазью. Попросил меня самостоятельно сесть, потом встать и снова лечь.

– Очень хорошо, Кудаш-бек! Надоест лежать – поднимайтесь, встаньте, потом снова ложитесь, – русский язык Табиба-ага был безупречен.

Повернувшись к Амангельды, добавил по-туркменски:

– А ты рядом будь, смотри, чтобы не упал!

– Да, учитель, – почтительно ответил Амангельды, – только имейте в виду: Кудаш-бек по-туркменски очень хорошо понимает!

– Вот как?! – Табиб-ага повернулся ко мне. – Рад знакомству с ученым человеком.

Разговор пошел на туркменском. Десяток вопросов, висевших на кончике моего языка, мучили меня больше, чем сломанные ребра. На моем месте любой европеец, включая столичного русского, выдал бы их пушечным залпом. Но я, придержав язык, только поблагодарил Табиба-ага за оказанную помощь, пригласил в гости к себе домой в Красноводск. Где-то в подсознании я догадывался, что Балкан-Байрам-бай и Амангельды уже говорили на интересующую меня тему с Табибом-ага. На Востоке не принято торопиться. Пусть прямой вопрос еще не задан, но и ответ должен созреть, тогда он будет искренен, точен… Как августовское яблоко, упадет в протянутые руки.

На седьмой день мои ребра уже не беспокоили меня. Я мог спокойно дышать, вести разговор, вставать, ложиться, ходить, заботиться о себе сам, но не долго. Усталость быстро наваливалась на меня и укладывала спать. Амангельды бессменно был возле меня. По истечении двух недель положение не изменилось. Мало-помалу я начал впадать в состояние «deрression», которое было нормой для моего товарища по зиндану – доктора Джонатана Стенли, – депрессии.

В день пятнадцатый ко мне подошел Амангельды.

– Уважаемый Кудаш-бек! Табиб-ага передает вам свой «салам» и приглашение посетить его. Мы приготовили для вас самого смирного коня, хорошее мягкое седло и носилки на всякий случай. Табиб-ага очень просит вас приехать, говорит, вы никогда не пожалеете об этом! Табиб-ага знает, что вы еще не совсем здоровы для путешествия в горы, но убежден, что путь обратно будет для вас значительно легче!

Действительно, отряд из шести джигитов уже ждал меня. Все шестеро – на приличных конях-дончаках, в традиционных красных шелковых халатах, но с погонами русской армии. У каждого в положении «на грудь» – короткоствольная «драгунка» Мосина. Я обернулся – на гнедого ахалтекинца садился Амангельды. На его погонах сверкнули золотом галуны младшего унтера.

– Господин ротмистр! Кара-Агачское отделение Туркменского иррегулярного полка конной милиции к выполнению поставленной задачи готово!

Я понял, Федотов зря времени не терял. Значит, все не так просто. Хотя… Подобное отделение ложится бременем на местный бюджет, в нашем случае – на жителей аула Кара-Агач. Если, конечно, не чрезвычайные обстоятельства…

Меня, как больного, подсадили на старого толстого мерина, оседланного громадным мешком-чувалом, набитым овечьей шерстью. Мы двинулись в путь. Джигиты с трудом сдерживали коней. Такой аллюр – верблюжьей поступью четыре версты в час – для них был в тягость.

– Давай резвее! – Я сам прибавил ходу до быстрого шага. Через час наш отряд втянулся в заросли Шайтан-щели…

* * *

15 сентября 1911 года.

– Га-гар-гла-гла! – диким гусем трижды прокричал Амангельды.

Эхо раскатом не заставило себя ждать:

– Га-гар-гла-гла!

Кара-Агачский отряд спешился в каменном мешке Шайтан-щели. В четыре руки Кудашева осторожно сняли с лошади. Он был совсем без сил.

Две жерди с набитым брезентом застланы парой одеял, поверх подвязан мешок с шерстью. Готово транспортное средство для больного, к которому и подвели под руки Кудашева, аккуратно уложили на мягкое ложе. Четверо джигитов подняли носилки, и восхождение по козьей тропе началось. Через полчаса Табиб-ага уже осматривал больного.

– Больно?

– Нет!

– Больно?

– Нет!

– Как себя чувствуешь?

– Устал, просто устал!

Пили чай из заваренных алых лепестков граната и ягод сушеной ежевики с диким медом. Кудашев с удовольствием съел кусок белого чурека, размоченный в козьем молоке.

– Саг бол! Саг бол! Спасибо, спасибо, Табиб-ага!

– Георгий Александрович, вы не хотите спросить, зачем я пригласил вас к себе, в это ущелье?

– Конечно, хотел, но раз я уже здесь, то вопрос неуместен. Я доверился вам, Табиб-ага!

– Вы, полицейский, не хотите задать вопрос, как меня зовут?

– Да, нет важнее имени, чем имя, данное родителями своему ребенку. Если вы назовете его, я буду называть вас по имени.

– За мою жизнь у меня было много имен, но в родном доме меня называли Амангельды, так же, как и моего внука.

– Не забуду, Амангельды-Ата!

– Теперь о вашем здоровье. Можем порадоваться вместе тому счастью, что послал нам Всевышний: и мой единственный внук, вернее, внучатый племянник, и вы, наш добрый друг, избежали неминуемой смерти. Я радуюсь и тому, что кости ваши срастаются благополучно, через неделю-другую образуется костный мозоль, и вы забудете о переломах. Беспокоит другое: вам уже под шестьдесят, но вы ведете очень активный образ жизни, не всякому молодому такое под силу. У вас здоровое сердце и сильное тело, но именно поэтому вы рискуете умереть не на ложе, измученным болезнями, а на полном скаку! Усталость, которую вы чувствуете, послана вам как предупреждение. Настала пора сменить аллюр, перейти с галопа на шаг. Я помогу вам завтра крепко встать на ноги. Но помните: ваша молодость в прошлом, а в здоровой старости есть свое очарование, как в осеннем солнечном дне!

* * *

16 сентября 1911 года.

Табиб-ага поднял Кудашева с первыми лучами солнца. Небо над ущельем было еще темно-лиловым, но вершины гор уже сверкали розовым цветом.

– Сегодня я покажу вам Чудо Света, которое мало кто видел на этой земле во все века человечества. Созерцание его дает здоровье и силу. Когда вы увидите Чудо Света, не делайте резких движений, не говорите, не приближайтесь к нему ближе, чем позволю я. Впрочем, вы потом поймете все сами. Прошу вас переодеться. В вашей одежде слишком много металлических предметов. Вот мой старый халат, не побрезгуйте. Он выстиран в родниковой воде и высушен не далее как вчера. Разуйтесь, ваши сапоги полны гвоздей. Мы пойдем босыми. Не снимайте с груди повязку.

Табиб-ага вышел из своей сакли, оставив Кудашева одного. Георгий Александрович медленно раздевался, разувался, надевал на голое тело чужой халат и никак не мог понять сам себя, почему он вдруг так поддался чужой воле, попал в зависимость к какому-то знахарю, снял офицерский мундир, надел…

В дверях появился Табиб-ага. Он был бос, в его руках – крепкий деревянный, несколько узловатый посох выше человеческого роста.

– Готовы, Георгий Александрович? Пойдемте. Не бойтесь, не пожалеете!

Козья тропа оборвалась у самых ног. Чтобы продолжить путь, нужно было бы сделать прыжок сажени в две вверх на следующий ярус. Кудашев почти пожалел, что дал втянуть себя в эту авантюру. Но Табиб-ага действовал твердо и уверенно. Он приставил к скале свой посох так, что нижний конец его ушел в каменное углубление, а верхний лег в скальную вертикальную выемку. Нужно было совсем немного воображения, чтобы увидеть в посохе – лестницу, в узлах древесины – ступени.

– Постарайтесь, Георгий Александрович! Это единственное усилие, которое потребуется от вас.

Табиб-ага напрасно волновался за своего больного. Кудашев поднялся на верхнюю скальную террасу безболезненно. Вслед за ним поднялся и Табиб-ага. Посох остался на своем месте. Табиб-ага снова пошел впереди. У большого куста дикого тёрна путники остановились.

– Мы пришли. Пять минут отдыха. Пусть успокоится ваше сердце!

Кудашев присел на камень, оплавленный ударами молний, изрезанный ветрами и ливнями, обросший лишайниками и мхом. Справа – мощная, почти вертикальная стена главного хребта Высокого Копет-Дага. С трех сторон – бесчисленные складки гор, вершин и ущелий, ниспадающих к бескрайним просторам пустыни – Каракумам. Не каждому дано увидеть красоту и могущество дикой, не оскверненной человеком природы. Но увидевший не может не проникнуться чувством соприкосновения с тайной, которую не нужно пытаться раскрывать…

– Пора. – Табиб-ага коснулся плеча Кудашева.

Куст тёрна путники обошли, почти прижимаясь к холодному камню стены. Поворот вправо, и пещера открылась неожиданно высоким конусообразным входом, словно распахнутые ворота в готический храм.

Табиб-ага взял Кудашева за руку. Каменный грот бесконечным коридором уходил в гранитное чрево хребта, медленно, но верно поворачивая вправо по часовой стрелке. Свет, проникающий в пещеру через вход, слабел по мере удаления в глубину. Но в момент, когда показалось, что видимость снизилась до вытянутой руки, слабый свет озарил далекую перспективу грота, с каждым шагом становясь все ярче.

Еще полсотни шагов, и Табиб-ага с Георгием Александровичем вышли к источнику света.

Посреди зала почти правильной овальной формы со сводом, уходящим конусом на головокружительную высоту, над отдельно стоящим, словно стол, плоским гранитным камнем висело сверкающее, режущее глаза своим светом, бело-голубое кольцо!

Размером с колесо фаэтона и толщиной в руку взрослого человека, кольцо не казалось, оно было живым! Кольцо медленно вращалось вокруг своей оси по часовой стрелке, по его поверхности пробегали волны, оно пульсировало, то сжимаясь, то увеличиваясь в размерах. Потрескивая, кольцо излучало миниатюрные молнии, зигзагообразными искрами отрывавшиеся от поверхности кольца и гасшие, не долетая до пришельцев.

Тянуло сквозняком. Пахло озоном.

Зачарованный невиданным зрелищем, Кудашев сделал шаг вперед. Кольцо потемнело и приподнялось над своим каменным ложем. Потрескивание усилилось. Искры полетели фонтаном. Кудашев отступил и неожиданно для самого себя поклонился кольцу как живому существу.

Кольцо перестало вращаться, вновь посветлело. Потрескивание почти прекратилось.

Табиб-ага крепко взял Кудашева за плечо, потянул его назад.

Георгий Александрович, прощаясь, еще раз кивнул головой и без страха повернулся к кольцу спиной. К выходу он шел энергичной походкой военного человека.

* * *

К сакле отшельника Табиб-ага и Кудашев возвратились без приключений. Не заходя в помещение, Георгий Александрович сел на камень, покрытый белой овечьей шкурой, по-туркменски поджав под себя озябшие босые ноги. По привычке попытался достать из внутреннего кармана кителя портсигар, но вспомнил: обмундирование осталось в сакле отшельника, а портсигар превратился в пробитую и измятую стальную погремушку! Задумался. Было о чем подумать…

Медленно, но верно над Копет-Дагом вставало солнце. Горы наполнялись звуками: ворковали сизые голуби, петушки-кеклики кукарекали по своему – ке-ке-ке! Где-то внизу хрюкнул кабан, взвизгнул поросенок, топот копытец перекрыл мощный рык промахнувшегося ирбиса. На противоположном склоне ущелья появилась и мгновенно исчезла пара диких архаров. Над альпийским ковром горной лаванды с бархатным дремотным жужжанием трудились черные шмели. Мерно звенела струя безымянного ручья. И над всем этим великолепием в чистой лазурной высоте кружил истинный владыка гор – орел…

– Отдохнули, Георгий Александрович? – Перед Кудашевым стоял Табиб-ага. – Пойдемте обедать. Амангельды со своими ребятами и плов приготовили, и щурпу!

Донесшийся божественный аромат этих блюд внезапно пробудил у Кудашева чувство волчьего голода. Значит, жизнь продолжается!

После обеда – состояние, которое персы именуют словом «кейп». Кейп кейпом, но не он – образ жизни жандармского ротмистра.

– Уважаемый Амангельды-Ата, знаете ли вы, что такое электричество?

– Конечно, знаю. Бывал и в Асхабаде, и в Красноводске. У астрабадских персов уже есть новая поговорка: «Кто не видел Красноводского маяка – ничего не видел»! А что?

– В русском учебнике для гимназий «Физика» я когда-то читал об опытах с электричеством, которые ставил русский ученый Ломоносов.

– Слышал о Ломоносове еще в русско-туземной школе. Он из простых людей?!

– Да, но я не об этом. Во время грозы Ломоносов со своим ассистентом испытывали громоотвод – медный провод, по которому молния должна уходить в землю, не причиняя вреда зданию. Один конец громоотвода был укреплен на крыше дома, в котором была мастерская Ломоносова, второй конец еще не был зарыт в землю и находился в помещении. Так вот из этого медного провода во время грозы появился светящийся яркий шар, прикосновение к которому стоило ассистенту ученого жизни. Это научный факт, описанный Ломоносовым лично. Такие шары нечасто, но встречались людям, их называют шаровыми молниями. Думаю, ваше Чудо Света – Голубое Кольцо – тоже из семейства шаровых молний.

– Согласен, но тогда оно – падишах шаровых молний!

– Как вы его разыскали?

– Я его не искал. Искал пещеру для уединенного жительства. Уже несколько лет наблюдаю Чудо Света. То, что мы видели, уже при мне пятое. Оно рождается, растет, исчезает и появляется вновь, и умирает. Однажды я был свидетелем его взрыва. В преддверии большой грозы Чудо Света поднялось над Шайтан-щелью и взорвалось. Я видел этот взрыв из своей сакли. Это было страшно. Через две недели я осмелился посетить грот Чуда Света. И что же вы думаете? Над плоским камнем висело новое Чудо Света, маленькое, не больше этой пиалы!

– Хорошо, с Голубым Кольцом все понятно, вернее – ничего не понятно, но эффект от общения с ним потрясающий. Я в своей жизни не чувствовал себя лучше, чем сегодня! Про Карасакала вы рассказали мне все?

– Почти. Вот предмет, отданный мне Карасакалом как ненужный. – Табиб-ага протянул Кудашеву прямоугольный кусок пергамента с изображенным лотосом и надписью золотом «Харе Кришна» на санскрите. – Здесь тайнопись виноградным соком. Карасакал не знал об этом. Я нагрел пергамент, и тайнопись проявилась. В сообщении арабскими цифрами колонками по пять чисел явно просматривается европейская система шифра. Ни в Индии, ни в Персии не владеют математическими моделями криптографии. Два месяца работы с шифром результата не дали. Я могу работать только с русским и английским алфавитами, но по языку текст может быть и на хиндустани, и на венгерском. На расшифровку может уйти целая жизнь. Возможно, эта информация уже устарела, но, может быть, от нее зависит будущее всех нас! Прошу вас, возьмите этот пергамент. В России должны быть специалисты, которые прочтут послание. Возможно, оно и шло в Россию, тогда адресат прочтет письмо без труда!

Кудашев бережно взял пергамент в руки, повернул изображение так и сяк, взглянул на оборотную сторону, посмотрел на просвет.

– Карасакал не говорил, откуда он у него эта вещь?

– Нет. А меня жизнь научила не задавать лишних вопросов. Карасакал – разбойник. Думаю, этот листок, как предмет тайной почты, вез убитый и ограбленный купец. Вещь красивая, надписана золотом. Она могла иметь цену, потому и не была выброшена. Убедившись, что надпись имеет религиозный смысл кришнаитской веры, Карасакал потерял к пергаменту интерес. Вот и подарил чудаку – ученому-астрологу!

– Я не владею ни хинди, ни бенгали, не читаю на санскрите. Что здесь написано?

– «Харе Кришна»!

Глава 4

27 октября 1911 года.

Генерал-майор Шостак был торжественен, но мрачен.

– Господа, разрешите представить: помощник адъютанта генерал-губернатора Туркестанского края и командующего войсками Туркестанского военного округа – начальник Особого отдела Евгений Федорович Джунковский, полковник Отдельного корпуса жандармов!

Присутствовавшие на совещании офицеры встали. Джунковский подходил к каждому, здоровался крепким рукопожатием, несколько секунд пристальным взглядом серых глаз из-под черных бровей всматривался в лицо представлявшегося.

– Полицмейстер Закаспийской области и Асхабадского уезда полковник общей полиции Бондаренко Никита Сергеевич! – Полицмейстер был грузен, красен и перепуган до смерти, про себя думал: «Господи, пронеси!».

– Исполняющий обязанности начальника Полицейского жандармского управления Средне-Азиатской железной дороги в Закаспийской области ротмистр Иоганн Кюстер! – четко отрапортовал Иоганн Иоганнович, а про себя подумал: «Не любит Джунковский немцев! Ох, не любит!».

– Окружной прокурор Асхабадской судебной палаты коллежский советник юстиции первого класса Лаппо-Данилевский Аркадий Николаевич, – прокурор представился механически, как заводная кукла. У него смертельно болела голова, и хотелось спать. Десятки пудов перечитанных и переписанных бумаг, бессонные ночи, сутки за сутками проведенные на допросах в городской тюрьме, давали о себе знать.

– Помощник начальника и адъютант командующего войсками Закаспийской области Дзебоев Владимир Георгиевич, подполковник Отдельного корпуса жандармов!

Рука Дзебоева встретилась в крепком рукопожатии с рукой Джунковского. Успел подумать: «Не родственник ли московскому губернатору флигель-адъютанту свиты Джунковскому Владимиру Федоровичу? Может, брат? Глаза красные. Либо недоспал, либо попал в песчаную бурю. На шее под правым ухом шрам, как от пули – “пендинка” – след пендинской язвы. Значит, бывал в Мерве. Значит, знаком с туркестанскими прелестями!»

– Господа! Следственно-инспекторская группа, которую я возглавляю, закончила свою работу. Заключение по этой работе в письменном виде каждый из вас должен был получить еще вчера не позже пяти часов пополудни. В общем и в целом работа общей и политической полиции оценивается удовлетворительно. Выводы, изложенные в этом документе, обсуждению не подлежат, но каждый из вас имеет право обжаловать документ в целом либо его отдельные положения. Недостатки в работе полиции достаточно полно конкретизированы и обоснованы документально. Сроки для их устранения и ответственные за это лица поименованы. С этим вы уже ознакомлены. Должен особо подчеркнуть: мы хорошо знакомы со спецификой работы как в Центральном Туркестане, так и непосредственно в Закаспии.

Я уполномочен сообщить и добрые вести. Принято решение о разделении юрисдикций подразделений Жандармского полицейского управления Средне-Азиатской железной дороги и жандармских уездных отделений в Закаспийской области. Пока, уездные города Закаспия, в том числе и Асхабад, не будут иметь собственные жандармские отделения. Жандармские уездные отделения, в том числе охранные отделения, в Закаспии новым штатным расписанием и особым циркуляром напрямую подчиняются помощнику начальника Закаспийской области. Кроме того: учитывая возрастающую активность иностранных разведок в Закаспии, принято решение об учреждении в Закаспийской области Особого отдела с подчинением оного Особому отделу Туркестана. С соответствующими документами вы ознакомитесь сегодня же.

Возрастает объем работы, возрастает ответственность. Хуже другое: проблема кадровая. В этом вопросе Ташкент ничем помочь Закаспию не может. Грамотные, опытные, честные самоотверженные специалисты на вес золота! Не секрет – престиж профессии падает. Возрастают и профессиональные риски и профессиональная ответственность. Ближайших перемен этому не предвидится.

Радует, что у вас, в Закаспийской области, остались не только такие заслуженные ветераны, как полковник Дзебоев, но появились новые доблестные рыцари, такие как ротмистр Кудашев!

– Простите, господин полковник: подполковник Дзебоев, поручик Кудашев. Ротмистр Кудашев, отец поручика, умер, – шепотом подсказал Джунковскому Шостак.

– Я не оговорился, Федор Александрович! – Джунковский подошел к Дзебоеву. – Позвольте вас, Владимир Георгиевич, поздравить полковником! Заслужили, всей своей жизнью и службой государю и отечеству заслужили!

– Служу государю и отечеству! – Дзебоев еще раз пожал руку Джунковского.

– Кудашева поручаю поздравить самим и передать от меня лично самые добрые пожелания. Это не последняя добрая новость. – Джунковский повернулся к ротмистру Кюстеру. – К ордену Святого Георгия четвертой степени на вас, Иоганн Иоганнович, из Ташкента ушло представление в Государственную думу! И еще: со вчерашнего дня Ташкент связан с Асхабадом прямой телефонной связью. Новые коммутаторы «Сименс», пока только на двадцать пять номеров, позволяют использовать телеграфные действующие провода! Это большое удобство в работе. Его оперативность и простоту мы сможем оценить сегодня. Берегите телеграфные линии, господа! Благодарю всех. Честь имею!

* * *

Этим совещанием общение Дзебоева с Джунковским не закончилось.

– Ну как, готовы к работе в новом качестве, Владимир Георгиевич? – Джунковский удобно расположился на кожаном диване в кабинете адъютанта командующего войсками области.

– Если серьезно, Евгений Федорович, то нет, не готов! Не готов вести борьбу с английской разведкой кустарными методами, практически на нулевом кадровом и экономическом потенциале. Британцы уже ведут самую настоящую войну широким фронтом, не считая средств, не брезгуя ничем. Это уже не разведка, это второй этап подготовки к войне – вооружение оппозиционных сил, саботаж, диверсии, террористические акты.

– С сегодняшнего дня, полковник Дзебоев, вы наделяетесь самыми широкими полномочиями. Не этого ли вы хотели?! Вот и организуйте работу полицейского аппарата области в режиме военного времени! Понимаю, вас угнетает личная ответственность за потери, понесенные среди личного состава, за безнаказанные действия лица, условно называемого Гюль Падишахом. Выше голову! Как я лично, так и генерал-губернатор Туркестана Самсонов Александр Васильевич, очень высоко оцениваем ваши действия. Не были бы вы проинформированы о Гюль Падишахе, не был бы взят на подозрение Ширинов, теракт в театре был бы осуществлен, погибли бы десятки людей. А это уже можно было бы преподнести мировому сообществу как акцию политическую.

Посмотрите штатное расписание – на душе легче станет. Подыщите и купите, либо постройте отдельно стоящую усадьбу, типа дома виноторговца Ованесяна. Это и будет резиденция Особого отдела. Там должен быть телеграфный и телефонный аппараты, и не по одному. В штате три офицерские должности: начальник, помощник и делопроизводитель. Не ошибусь, если скажу, что помощником вы назначите ротмистра Александра Кудашева. Четыре штатские должности: один из них – обязательно – телеграфист, он же шифровальщик. Ну и прочее, чего вас зря учить.

По этому вопросу все. С завтрашнего дня начнете заниматься хозяйственными и административными делами.

Расскажите о деле Гюль Падишаха все, что я не прочитал в официальных документах.

– Вдова Ширинова, вступив в права наследства, продала свой дом и караван-сарай уже упомянутому сегодня Ованесяну и уехала из Асхабада в Баку, где живут ее родственники. Официально цена сделки – двадцать тысяч рублей.

После смерти Ширинова исчез и объявлен в розыск по подозрению в убийстве счетовода Блюменталя Соломона Серафимовича его племянник – Блюменталь Арнольд Маркович – лидер кизил-арватских эсеров, управляющий кассой взаимопомощи рабочих вагоноремонтного завода. Предполагается, что Арнольд Блюменталь в ночь убийства встречался со своим дядей в его рабочем кабинете. Угрозами либо шантажом выманил у покойного бессрочный вексель на предъявителя Ост-Индийского коммерческого кредитного банка на сто тысяч фунтов стерлингов, что и стало причиной смерти старого бухгалтера от сердечного приступа. Розыски векселя силами охранных отделений и жандармерией железной дороги, повальными обысками в помещениях, используемыми социал-революционерами и социал-демократами, в том числе и помещения кассы взаимопомощи Кизил-Арватского вагоноремонтного, результатов не дали.

Ротмистр Кудашев-старший привез из Шайтан-щели кусок пергамента, художественно украшенный орнаментом и цветами лотоса с надписью золотом на санскрите «Харе Кришна». На обороте пергамента тайнопись виноградным соком в виде двух колонок по пять чисел арабскими цифрами. Пергамент был передан Кудашеву-старшему туркменским лекарем-отшельником Амангельды-Ата, которого все знают как Табиба-ага. Табиб-ага в свою очередь получил пергамент от Карасакал-Сардара. Предполагается, что Карасакал, занимаясь разбоем, завладел этим документом вместе с другой добычей. О тайнописи он не знал, ее обнаружил Табиб-ага, нагрев пергамент. Частично тайнопись удалось расшифровать самому Кудашеву. За ключ к шифру он принял надпись на самом пергаменте – «Харе Кришна». К этой догадке его подвигла глупость кухарки, защелкнувшей свой сундук висячим замком, оставив ключ на его дужке! Однако расшифровка дала только одно слово «Bank». Кудашев, свободно владевший английским языком, предположил, что текст тайнописи написан на немецком языке. Разумеется, английский алфавит отличается от немецкого, что и стало камнем преткновения в расшифровке.

– Официально, с регистрацией, передайте пергамент ротмистру Кюстеру. Он начинал службу криптографом, а немецкий – его родной язык. Если ключ верен, Кюстер даст текст через полчаса. Это все?

– Нет. Прошу вас обсудить со мной возможность использовать поручика 7-й конвойной команды Збигнева Войтинского, ныне подследственного по уголовному делу Ширинова, на предмет розыска и опознания Гюль Падишаха. Предполагается, что Гюль Падишах и Ибрагим-эфенди – одно и то же лицо. Войтинский уверен, что его жену Ядвигу Полонскую задушил Ибрагим-эфенди.

– Кто еще может опознать Гюль Падишаха?

– Гюль Падишаха, как и Ибрагима-эфенди, видели десятки людей, но их всех собьет с толку маскарад. Гюль Падишах – мастер перевоплощения. Опознать оборотня в любом обличье смогут только двое: мой доверенный человек чайханщик Алихан и поручик Войтинский. Теперь все.

– Вы решительный человек, Владимир Георгиевич. В нашем деле это качество является реверсом аверса – интеллекта. Хорошо, я подумаю. Выпустить из камеры Войтинского в качестве торпеды на Гюль Падишаха – дело нехитрое. Но Войтинский просто убьет Британца, и делу конец! Я видел Войтинского, присутствовал на допросе, который вел следователь из Ташкента. Скажу сразу: меня Войтинский заинтересовал именно в этом плане. Если вы мне скажете, как можно обуздать эту польскую торпеду, набитую до ушей лиддитом, мы будем думать дальше.

– Есть и шоры, есть и шпоры! У Войтинского в Вильно больная мать и четыре сестры без средств к существованию.

– Браво, Дзебоев! Я в вас не ошибся. Не дай бог попасть в число ваших врагов! Расписывайте план операции, шифруйте и фельдъегерем ко мне. Аллюр «Три креста» – сверхсрочно! Звоните по телефону. Мой позывной для вас… Ну, пусть будет «Маскарад». До свидания, удачи нам всем. У нас через пятнадцать минут поезд.

Глава 5

28 октября 1911 года.

Новоиспеченный ротмистр Отдельного корпуса жандармов Александр Георгиевич Кудашев-младший – заместитель начальника Особого отдела и помощник адъютанта командующего войсками Закаспийской области – столкнулся с ротмистром Кюстером на крыльце парадного подъезда резиденции начальника. Обменявшись воинским приветствием, офицеры крепко пожали друг другу руки.

– Ого! Давно так со мною никто не здоровался! – сделал комплимент Кудашеву ротмистр Кюстер. – Как насчет французской борьбы? Нет? Английского бокса? Тоже нет? Приходите к нам в управление. У нас прекрасный гимнастический зал. Буду рад пообщаться с вами во внеслужебной обстановке.

– Спасибо, Иоганн Иоганнович. В свою очередь разрешите пригласить вас на ужин по-домашнему, «обмыть», как у нас говорят, погоны ротмистра. Сегодня в семь вечера в доме полковника Баранова на улице Андижанской. Его племянница – моя невеста. Своего дома для приема гостей пока не имею. Приходите, будем ждать!

Барону фон Кюстеру приглашение понравилось. На секунду прищурился:

– Минуточку, минуточку! Значит, так… Елена Сергеевна Найдёнова – сестра милосердия! Дочь покойного Найдёнова, красноводского исправника! Так? Отлично, это девушка из нашего круга, она будет вам хорошей женой. Желаю счастья. Спасибо за приглашение, обязательно приду.

– «Не стая воронов слеталась…» – вместо приветствия процитировал Пушкина подошедший Дзебоев. На его шинели – погоны полковника. Три звезды подполковника полиции уступили место чистым серебряным полям с двумя просветами. «Будь здоров тот, кто понимает», – как поговаривают в таких случаях в определенных кругах!

– Если вы, господа ротмистры, ко мне, то прошу, освободите крыльцо! Дежурная служба нервничает. Минуту назад я на своем тарантасе обогнал автомобиль Шостака, он уже на подходе.

Проходя через парадный вход и, козырнув дежурному поручику, коротко проронил: «Чаю!»

В повестку дня совещания, созванного Дзебоевым, пришлось внести изменения: ротмистр Кюстер так сиял, что не обратить внимания на его состояние не было возможности.

– Прошу вас, Иоганн Иоганнович! Неужели взломали замочек?!

– Да, господа! Маленькая, но победа. – Кюстер открыл кожаную папку с окованным серебром нижним уголочком с гравировкой: «Господину поручику И. Кюстеру в День Ангела от товарищей по оружию!». Достал из папки и разложил на столе лист пергамента с лотосом и тайнописью и несколько исписанных листов бумаги.

– Господа! Хочу отдать должное интуиции покойного ротмистра Кудашева-старшего. Случай с его кухаркой, запершей свой сундук защелкивающимся висячим замком, оставив на дужке ключ, мог бы считаться анекдотом, но не для такого человека, как Кудашев. Действительно, пергамент содержал в себе и тайнопись и, одновременно, ключ к шифру. Ни военная, ни дипломатические почты, разведка тем более, не прибегают к таким приемам. Случайность вычисления ключа очень низка, но она вероятна. Этот прием узкие специалисты знают и отрабатывают в первую очередь. К такому способу чаще прибегают дилетанты, в частности коммерсанты. Как правило, они не надеются на память адресатов либо корреспондентов. Не уверены, что заранее оговоренный ключ со временем не стал известен третьим лицам. Не имеют возможности хранить либо возить с собой сложные шифрокарты. Не имеют достаточного опыта шифровки и дешифровки. В процессе шифрования достаточно допустить ошибку в один знак, чтобы последующий текст превратился в абракадабру.

Перейдем к документу. Слово «Bank», якобы появившееся в результате дешифровки, в процессе которой использовался английский алфавит, в действительности не имеет места в документе. Это случайное буквосочетание, хоть и имеющее какой-то смысл.

Действительно, документ написан на немецком языке с использованием немецкого алфавита.

– Вот текст на немецком языке. – Кюстер показал собравшимся один из листков, а вот – дословный перевод, – Кюстер роздал офицерам по листку.

«ДОРОГОЙ ГОТВАЛЬД НАША АВАНТЮРА ИНДИЙСКИМИ АЛМАЗАМИ ПРОВАЛИЛАСЬ УМИРАЮ ДИЗЕНТЕРИИ БОЛЬНИЦЕ ШИРАЗЕ НАДЕЖНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ ПЕРГАМЕНТ ПОЙДЕТ ПОСОЛЬСТВО СТАМБУЛ ДЛЯ ТЕБЯ МЕСЯЦ НАЗАД ТЕГЕРАНА ОТПРАВЛЕНО ПИСЬМО ГАМБУРГ ОТЕЛЬ БЕРЛИН ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ ПАРОЛЬ ПЯТНАДЦАТЬ ПЯТЕРОК ПРОПУСК ДВЕ ПЯТЕРКИ СПИСКИ БРИТАНСКОЙ АГЕНТУРЫ РОССИИ СУМЕЙ НА ЭТОМ ЗАРАБОТАТЬ ПРОЩАЙ ОБНИМАЮ ЗИГФРИД ЯНВАРЬ 1907 ГОД».

В дверь постучали. Кюстер сгреб бумаги в кучу и накрыл их кожаной папкой.

– Войдите! – в голосе Дзебоева чувствовалось раздражение.

Вошел вахмистр Веретенников.

– Барышню украли, ваше высокородие! У Барановых. Леночку!

На стене отчаянно зазвонил телефон. Дзебоев не успел взять трубку. В кабинет без доклада влетел дежурный поручик:

– Господин полковник, вас к себе начальник требует!

– Всем оставаться на местах! Пятиминутная готовность. Кудашев, возьмите трубку. Где сам Баранов? – Дзебоев уже взялся за ручку двери.

– Сегодня утром в Серахс выехал с инспекторской! – Веретенников ужом проскользнул под рукой Дзебоева. – Я коней приготовлю!

– Алло! – Кудашев снял слуховую трубку. – Служба помощника начальника области!

– Владимир Георгиевич? Это вы, Владимир Георгиевич? – Кудашев услышал голос Барановой.

– Татьяна Андреевна! Это я, Кудашев! Выезжаю, через двадцать минут буду!

– Саша! Сашенька! Леночку увезли! Стреляли, Ёлбарса убили! Господи Боже, что происходит?!

– Не плачьте! Запритесь, сидите дома! Позвоните в Кеши командиру Таманского полка! Я выезжаю!

Вошел Дзебоев:

– Боевая тревога! В доме Барановых силой захвачена и увезена Елена Найдёнова. Всего нападавших было четверо. Один из них убит казаком Пантелеевым. Трое ушли, увозя Найдёнову. Все – в текинских халатах и черных тельпеках, на конях гнедой масти. Местные городовые уже опрашивают свидетелей. Наши телефонная и телеграфная службы уже распространяют приказ командующего. Подняты по тревоге полицейские и жандармские подразделения, казачьи полки, части пограничной стражи, туркменской милиции… Ротмистр Кюстер! Прошу вас убыть в свое Управление. Остановите все составы на железной дороге, как пассажирские, так и грузовые, в пределах Асхабадского уезда до особого распоряжения. Организуйте проверку пассажиров, паровозных бригад, груза, крупногабаритного багажа, паровозных тендеров и всего прочего! Я остаюсь на связи. Кудашев! Бери свой «Смит и Вессон», а еще лучше – «драгунку» Мосина и верхи с Кузьмичом скачите к Барановым. Выполнять!

* * *

Улица Андижанская была перекрыта с двух сторон полицейскими постами. Проведены осмотры более чем в тридцати домах околотка. Опрашиваются без исключения все лица, находившиеся во время происшествия в домах либо на улице Андижанской и прилегающих улицах – Дехканской, Красноводской, Чарджуйской. За час опрошено более сотни лиц. Все сходятся в одном: похитителей сначала было четверо, а когда увозили девушку, их было трое. Все утверждали, похитители, что текинцы, были в красных шелковых халатах и в черных тельпеках. Кричали, погоняя коней, по-туркменски: «Ур! Ур!», что означает «Бей! Бей!». Все, кроме первого свидетеля, а, возможно, и соучастника преступления. Это сосед Барановых через дорогу – повар ресторана Гранд-отеля – Тигран Аванов. Тиграна допрашивают за истекший час в третий раз. На этот раз допрос проводит сам окружной прокурор коллежский советник юстиции первого класса Аркадий Николаевич Лаппо-Данилевский.

– Хватит ныть, не вашу дочь увезли. Прекратите ссылаться на предыдущие допросы. Не будете говорить, возьму под стражу, будем в тюрьме разговаривать. Радуйтесь, что еще в своем доме находитесь.

– Зачем в тюрьму? Не надо! Я старый. Меня самого чуть не убили! Я уже десять раз рассказывал: пришли четверо, достали наганы, приказали, чтобы вызвал из дома Барановых барышню, сестру милосердия. Будто жена моя заболела. Если не сделаю, убьют. И меня, и жену, а дом сожгут. Я испугался, ничего не соображал. Пошел через дорогу к Барановым. У них калитка никогда днем не запирается, только на ночь. Вошел во двор, пошел к дому. Тут меня сзади хозяйка окликнула, что мне нужно. Я повернулся, пошел к ней, стал что-то говорить, сам не сознавал, что на армянском говорю. Татьяна Андреевна не поняла, переспрашивает. Вдруг меня всего затрясло, я заплакал, на землю сел. Из дома барышня выбежала. Кричит, что случилось. Эти, в тельпеках, с улицы слышат крики, видят, что никто не выходит. Во двор трое ворвались. Татьяну Андреевну ударили, она закричала, упала. Тут Ёлбарс подлетел, где его черти раньше носили, спал, что ли? Прыгнул на одного, сбил с ног. Второго выше колена за ногу зубами схватил, только кость хрустнула. Бандит заорал, упал, стал в алабая из нагана стрелять. Двое других, под шумок, схватили барышню. Она отбивалась, кусалась, царапалась. Ее ударили по голове нагайкой и бросили поперек седла. Потом ускакали. А мне плохо стало с сердцем. И сейчас плохо.

– Последний вопрос: могли ли вы определить национальность нападавших?

– Русские.

– Не ошибаетесь? Другие говорят, что текинцы.

– Другие их только видели, а я с ними разговаривал. Вернее, разговаривал с одним, второй ругался на русском и как русский. Двое других помалкивали, но по лицам либо русские, либо хохлы, но уж точно не туркмены! Зачем меня либо кого-то спрашивать. Поглядите на труп, что у ворот лежит в зубах у волкодава! Похож он на текинца?

– Хорошо, распишитесь здесь и здесь! Доктор, голубчик, возьмите Аванова к себе в карету, везите в Красный Крест, ему с сердцем плохо. Сделайте все, что только можно. Он нам очень будет нужен. Господин юнкер Лебедев, позаботьтесь, чтобы больной был в безопасности! – прокурор знал свое дело. – А это кто? Господин Кудашев?! Разрешите представиться – Аркадий Николаевич. Вы – единственный потерпевший по делу о теракте, с которым я еще не общался. Ну, это потом. Сначала то дело, по которому нельзя не быть оперативным. Кем приходится вам Елена Найдёнова?

– Невестой. Мы помолвлены. На Рождество думали обвенчаться.

– Что можете предположить о мотивах, о цели похищения вашей невесты?

– Сам хотел бы знать. Думаю, мы еще часто будем встречаться, Аркадий Николаевич. А сейчас, извините, я должен поговорить с Татьяной Андреевной и искать Лену.

Прокурор продолжал работать с новым свидетелем:

– Фамилия, имя, отчество? Вероисповедание? Место жительства?

– Пантелеев я, казак из нестроевых 1-го Таманского. Спал во флигеле. Услышал крики, собачий лай, схватил винтовку, выскочил во двор. Без очков. Плохо вижу, но будто текинец из нагана палит. Ну, с первого выстрела и снял его. Навскидку.

Кудашев вошел в столовую. Его встретила Пантелеева.

– Здравствуйте, Александр Георгиевич. Пройдемте в спальню. Татьяне Андреевне плохо.

Навстречу Кудашеву поднялась Баранова.

– Саша, Саша! Горе какое! Что делать, ума не приложу!

– Верьте, мы найдем, мы вернем Леночку домой! Сейчас нет времени. Скажите, в чем она была одета?

– В синем в горошек… Нет, в коричневом, в гимназическом платье. Оно ей чуть коротковато, но для дома годилось. И в мерлушковой душегрейке. А что?

– Остались ли у вас ее фотографии?

– Да, конечно, – Баранова открыла лаковую шкатулку для писем, – вот фото, с выпускного вечера.

– Спасибо, я возьму фотографию. Прошу вас дать мне какие-нибудь вещи, которые она носила недавно, ну, платок, носки… Возможно, пригодится для служебной собаки.

– Тапочки-домашники подойдут?

– Конечно. Максим Аверьянович не звонил?

– Дал телеграмму на штаб полка. Возвращается.

– Все, Татьяна Андреевна, ухожу. Буду держать вас в курсе. Ждите звонка, звоните сами. Не плачьте, надейтесь.

В столовой раздались резкие трели телефонного звонка. Пантелеева взяла трубку: «Дом полковника Баранова!» Обернувшись, встретилась с взглядом с Кудашевым: – Вас!

Кудашев взял трубку. Услышал голос Дзебоева:

– Александр Георгиевич? Срочно ко мне. Есть новости.

Конь был в мыле, но через двадцать минут Кудашев входил в кабинет Дзебоева. Там уже находился барон фон Кюстер.

– Присаживайтесь, Кудашев. Новости такие. Сегодня в десять тридцать со станции Асхабад угнан состав с грузом леса. Машинист локомотива был убит в упор выстрелом из нагана, кочегару удалось спрыгнуть на ходу. Бандиты погнали состав на запад, в сторону Красноводска. На втором километре грузовые платформы были отцеплены на ходу. В два часа пополудни в трех километрах от полустанка Бахарден локомотив обнаружен казачьим разъездом. В будке машиниста найдено много мусора, предметы которого трудно определить как принадлежащие Найдёновой. Но вот на ступени, ведущей в будку машиниста, найдена прилипшая к мазутному пятну роговая пуговичка от женского платья, обшитая коричневой шерстяной тканью.

– Это Лены, Владимир Георгиевич! Я успел узнать, ее увезли в гимназическом платье!

– Молодцом, Кудашев! У меня уже три протокола допросов и ни в одном из них нет достаточных сведений о похищенной. Даже словесного портрета нет! Где нам брать профессионалов? Когда и как нам людей учить?! Фотографию, случаем, не привезли?

– Держите.

– Нормально. Вторая новость. На нас уже вышли похитители. Выставлены условия возвращения похищенной.

– Не может быть!

– Я не ожидал другого. Не для персидского же гарема ее украли!

– Чего хотят?

– Читайте, вам, Александр Георгиевич, адресовано. Не стесняйтесь, берите. С записки уже сняты отпечатки пальцев. В Управлении у барона второй месяц работает криминалистическая лаборатория. Идем в ногу со временем!

– «Господину Кудашеву. Возвратите реликвию, похищенную в индуистском храме Кришны, и барышня вернется в свой дом. Отдайте святую реликвию нищему слепому Али-Юсуфу, что сидит у ворот Бехаистской мечети. Торопитесь. Не возвратите похищенное к третьему дню, барышне будет плохо», – вслух прочитал Кудашев.

– Откуда они… Почему?!

– Придите в себя, Александр Георгиевич! Кто, что, почему и откуда – мы обязательно узнаем, но сегодня на это нет времени. Мы должны решить, удовлетворить этот ультиматум или нет. Вам слово, господин барон.

– Мне очень трудно дать ответ, господин полковник. Как офицер корпуса жандармов, я обязан ставить интересы империи выше личных. Исходя из этого принципа, господину Кудашеву будет еще труднее дать ответ.

– Хорошо, господин барон. Временно я снимаю этот вопрос. Сегодня утром мы не успели обсудить важность документа, важность информации, которую удалось расшифровать вам. Начнем снова с документа. Прошу вас, Иоганн Иоганнович.

– Есть два варианта. Первый вариант – документ подлинный. Он дает доступ к сверхсекретнейшей информации – реестру агентов британской разведки в России. Недостаток: документ датирован январем 1907 года. Четыре с половиной года – срок немалый. Лежит ли еще письмо до востребования в гамбургском отеле «Берлин» в настоящее время? Второй недостаток: корреспондент, загибающийся от дизентерии, мог добросовестно заблуждаться, принимая реестр российских фамилий, может быть, полученных из телефонной книги, за список агентов британской разведки. Второй вариант: документ сфальсифицирован изначально. Пергамент подброшен Британцем через Карасакала с тем, чтобы взять нашего агента в Гамбурге в отеле «Берлин»!

– Интересно. – Дзебоев карандашиком стенографировал ответ Кюстера в своем блокноте. – Теперь вы, Кудашев.

– Прекрасная аналитика, господин Кюстер, поздравляю. Все вами сказанное должно быть учтено в дальнейшем. Со своей стороны прошу принять к сведению как факт внезапно проявившийся суперинтерес Британца к этому документу. У меня есть версия, основанная скорее на интуиции, нежели на фактах, кроме одного – интереса вернуть документ во что бы то ни стало! После разгрома отряда Карасакала Британец был просто обязан произвести тщательное расследование, выяснить причины и обстоятельства провала миссии Карасакала. В процессе расследования Британец установил, что Карасакал, исполняя поручения британской разведки, как технического характера, так и политического, не брезгует и обыкновенным разбоем, в результате которого в руки Карасакала попадает что-то важное, не оцененное им по достоинству. Да к тому же Карасакал оставляет пергамент как вещественное доказательство в России у человека, связанного с аулом Кара-Агач, отказавшимся сотрудничать с британской короной, причастного к разгрому отряда Карасакала. Прошу простить меня, господа офицеры. Начиная говорить, я просто думал вслух. Теперь я уверен, так оно и есть. Табибу-ага грозит опасность. Люди, похитившие Найдёнову, знакомы с цепочкой: Карасакал – Табиб-ага – Кудашев-старший – Кудашев-младший – Найдёнова – Дзебоев! Мой ответ – документ подлинный!

– Спасибо, Александр Георгевич. Господа! Я избавлю вас от необходимости решать проблему приоритетов личных интересов и государственных. Властью, данной мне, принимаю решение: ультиматум будет удовлетворен!

Кудашев и Кюстер переглянулись. Дзебоев сделал вид, что не заметил этого.

– С некоторыми поправками, господа, с некоторыми поправками. Завтра, к восьми утра, я жду вас здесь. Вас, господин барон, я прошу тем же ключом подготовить тот же текст, изменив только город Гамбург на город Асхабад, а отель «Берлин» – на Гранд-отель. Вас, господин Кудашев, попрошу еще сегодня поговорить с асхабадскими антикварами на предмет приобретения какого– либо документа или изображения на пергаменте размером двадцать пять на двадцать пять сантиметров. Не получится – найдите приличную овчинку и художника, который будет способен изготовить из нее пергамент, состарить его и скопировать рисунок и надпись золотом. На подлиннике я вижу клеевые краски, это облегчает задачу, масляные сохли бы целую вечность. Последнее, для полной картины: за слепым нищим Али-Юсуфом уже установлено наблюдение. Район полустанка Бахарден взят в кольцо силами кавалеристов 1-го Таманского полка. Господа командиры клянутся, что за пределы этого кольца ворон не вылетит. На подходе сотня 1-го Кавказского полка. Кавалеристы туркменской милиции во главе с самим полковником Маргания уже прочесывают караванные пути в Кара-Кумах, проверяя колодцы, пастушеские хошары, опрашивая население. Объявлена награда в тысячу рублей золотом за информацию, которая позволит задержать преступников и вернуть похищенную. Уверен, уже нет туркменской кибитки, где этот вопрос не обсуждался бы. У вас все?

– У меня информация, – поднял ладонь вверх Кюстер. – Наша служба уже установила отсутствующих без уважительных причин железнодорожников, способных вести локомотив, а также способных отцепить на ходу состав от паровоза. Это машинисты Перфильев, Фрунтиков и Бармин, кочегар Семенов из Кизил-Арватского депо, кочегар Исаев и кондуктор Леший из Асхабадского паровозоремонтного депо. Ближайшее окружение этих лиц опрашивается. В служебных помещениях и в частных квартирах проводятся обыски. Это все.

– Хорошо. Жду вас завтра в восемь. До свидания, господа офицеры.

Глава 6

29 октября 1911 года.

Ночь пролетела быстро. В восемь утра на столе Дзебоева лежали два куска пергамента, украшенные орнаментом и цветами лотоса, с надписью золотом на санскрите «Харе Кришна».

Дзебоев с минуту всматривался в миниатюры, посюжетно сравнивая изображения.

– Здорово! Подождите, сам узнаю, который из них новодел. Вот этот, правый. Свежим клеем пахнет! Придется в махорке подержать! А как с обратной стороны?

Общий желтовато-коричневый тон с грязноватыми пятнами и потеками был одинаков. Только на одном в две колонки аккуратно были выписаны числа тайнописи, второй пергамент был чист.

– Не успели, господин барон? – Дзебоев взглянул на Кюстера.

– Вы просто устали, господин полковник! Все, что надо, согласно вашим указаниям, на документе уже присутствует. Надеюсь, у Британца хватит ума нагреть пергамент!

– Замечательно. Извините, господин барон, я действительно немного устал. Теперь коротко поведайте, где такого мастера разыскали?

Настала очередь отчитываться Кудашеву.

– Изготовил пергамент из куска старой кожи с малого полкового барабана и расписал его фотограф Минкин. Его фотоателье находится на Левашовской, у текинского базара. Минкина часто использует полиция и прокуратура в следственных действиях, при которых необходимо фотографирование. Так что Минкин – человек известный. Он не только фотограф, но и приличный художник-портретист. Высот Карла Павловича Брюллова еще не достиг, но персидские купцы с удовольствием заказывают у него портреты маслом. Будучи допущенным к секретной работе над миниатюрой, Минкин дал официальную подписку о неразглашении государственной тайны, расписался в ознакомлении с соответствующей статьей Уложения об уголовных наказаниях. Работал практически всю ночь. От нечего делать, я просматривал его старые работы, невостребованные портреты маслом. Минкин мне не мешал. После полуночи электричество было отключено. Утыкав свой рабочий стол десятком свечей в дополнение к керосиновой лампе, Минкин трудился вдохновенно, ничего не видел и не слышал. Просмотрев портреты и фотографии, лежащие доступно, я имел вольность заглянуть в приоткрытый книжный шкаф, в котором также виднелись фотографии. Вот что я обнаружил, – Кудашев выложил на стол перед Дзебоевым несколько фотографий, наклеенных на картонные паспарту без авторских вензелей.

На первой фотографии – портрет Дзебоева, на второй – Шостака, на третьей – Ростова-Малыгина и так далее, включая портреты и самого Кудашева, барона фон Кюстера и более двух десятков иных лиц офицерского командного и полицейского составов. Каждая фотография на обороте была аккуратно подписана остро заточенным химическим чернильным карандашом с указанием звания, фамилии и должности портретируемого.

– Я знаю Минкина, но лично у него никогда не фотографировался. Раньше офицеры жандармерии фотографировались у доверенного фотографа в Гранд-отеле… – перебил Кудашева Кюстер.

– Аналогично, – вставил Дзебоев.

– А на сегодняшний день в Управлении существует собственная криминалистическая лаборатория с классным фотографом! – закончил Кюстер.

Кудашев продолжил:

– За работу я заплатил Минкину двадцать пять рублей, вот расписка. Но изъял всю его картотеку, включая негативы. Как положено: с протоколом изъятия, подписями дежурного городового и понятых. Я подписал постановление о взятии Минкина под стражу. Сейчас его допрашивает Лаппо-Данилевский.

– С Минкиным потом, – прервал Кудашева Дзебоев. – Я боялся, что мы не сможем сделать хорошую копию с пергамента не только к вечеру, но и к третьему дню. Спасибо! После полудня сбросим фальсификат в «почтовый ящик» – Али-Юсуфу, но отследим «почтальона». Господин барон! Прошу вас организовать эту акцию на самом высоком уровне. Не провороньте «почтальона» после того, как нищий слепой старик получит от нашего человека пергамент. В этой операции должны быть задействованы все свободные чины общей полиции и жандармерии. Только не устраивайте свалку на самой улице Куропаткина. Пусть все выглядит как можно более естественно. Рассредоточьте людей по всему околотку. Меняйте их чаще. Приготовьте и конный наряд, спрячьте его в одном из близлежащих дворов. Али-Юсуф живет на Гаже с малолетним беспризорным мальчишкой, которого называет внуком. Третья саманная мазанка от заднего забора больницы Красного Креста по Чарджуйской. Отследите весь маршрут передвижения нищего. Не упустите из своего внимания и мальчишку. Не будет результата сегодня, через два дня произведите обыск, допросите Али-Юсуфа. К работе!

Зазвонил телефон.

– Дзебоев слушает.

Через пару минут положил трубку.

– На дежурную службу пришла телеграмма из Бахардена от командира 1-го Таманского полковника Филимонова. Федор Петрович сообщает, что в районе Ков-Ата близ аула и полустанка Бахарден блокирована группа вооруженных всадников численностью в пятнадцать-двадцать человек. Найдёнова у них. Ведутся очень тяжелые переговоры. Требуют приезда Ярым-Падишаха, так у нас по-тюркски прозвали туркестанского генерал-губернатора – «полуцарь». Господин барон, дайте отбой блокаде железной дороги по уезду. Через час в Асхабад должен прийти из Мерва поезд с казачьей сотней 1-го Кавказского полка, направляющихся к Бахардену. Еще через час они будут в Бахардене. Вместе с ними едет полковник Баранов.

Кудашев крепко взял Дзебоева за локоть:

– Владимир Георгиевич! Здесь не войсковая операция нужна. Уничтожить группу в двадцать сабель – дело не хитрое. За потери среди казаков тоже никто в ответе не будет. Но… Вы же знаете, никто заложницу не собирается отдавать. Никто и никогда не отдавал, но всегда получали то, что хотели! Нужно по-другому. Тоньше надо… Позвольте мне!

* * *

Ни филеры наружного наблюдения, ни постовые полицейские, ни сам Кюстер, сидевший переодетым в трубочиста на чердаке соседнего с мечетью дома, так и не обратили внимания на черного кота, шмыгнувшего из-за спины слепого нищего Али-Юсуфа в раскрытые ворота двора Бехаистской мечети. Там, в тени розовых кустов, кот попытался избавиться от черного бархатного подбрюшника, крепко подвязанного шнурками на шее и спинке. Потеревшись о ствол тутовника и покатавшись по пожухлой травке, кот выскочил из ворот, стремглав пересек улицу Куропаткина, чуть не попав под копыта коня императорской фельдъегерской службы, и скрылся во дворе дома, ранее принадлежавшего покойному каравансарайщику Ширинову, а теперь виноторговцу Ованесяну. Через минуту кот царапался в двери квартиры на втором этаже, где его ждала миска с вареной требухой и освобождение от подбрюшника.

Старый толстый киргиз вытряхнул из бархатного подбрюшника квадратный кусок пергамента, украшенного цветком лотоса и непонятной надписью золотом.

Подойдя к окну, выходящему на Куропаткина, чуть отодвинул тяжелую штору, одним глазом оглядел улицу. Али-Юсуф все так же сидел у распахнутых ворот мечети, встречая и провожая редких прохожих протянутой для подаяния пустой глиняной миской.

Через час киргиз уже трясся по направлению к Мерву на старом тарантасе, загруженным штуками Ивановской мануфактуры. На самом дне тарантаса в рулон черного в белый горошек ситца был закатан заветный кусок пергамента – какая-то реликвия какого-то индуистского бога.

Глава 7

29 октября 1911 года. 3 часа пополудни.

Предгорья Копет-Дага вновь, как весной, украшены нежной зеленью трав, выгоревших за знойное лето. Осенние дожди и теплое, не по-летнему нежное солнце вновь пробудили к жизни испепеленные жарой холмы.

– Однако припекает! – Молодой казак снял свою мохнатую кубанку и вытер бритую голову рукавом.

– Лежать смирно, не высовываться! Неровен час, на пулю нарвешься. Не на гулянку приехал, – сурово оборвал молодого лежавший рядом в траве урядник.

Они здесь не одни. Плотным двойным кольцом с интервалом в два конских корпуса казаками блокирован выход из безымянного ущелья. Их нерасседланные кони лежат, прикрывая своими телами хозяев. Винтовки готовы к бою.

– И долго нам тут еще загорать?

– Угораздило ж меня с тобой в одну сотню попасть. Кончай ныть, велю выпороть! Готовьсь! К бою!

Из ущелья на полном скаку вылетел всадник в цветном халате и чалме, конец которой трепетал на ветру, словно кавалерийский значок. Молнией прошелся вдоль фронта заставы и нырнул обратно в ущелье. Привставшие и изготовившиеся было к стрельбе, казаки снова укладывались поудобнее.

Теперь захотелось поговорить уряднику.

– Мить, а Мить! Видишь дырку в горе?

– Ну?!

– «Ков-Ата» зовется. Пещера такая. А переводится с курдского – «Отец Змей»! Вот как! Змей там нет, но летучих мышей пропасть. А главное, озеро в пещере есть. Подземное. Посреди озера – остров необитаемый. А само озеро обозреть нет возможности. Уходит далеко под гору. Находились смельчаки, пытались плавать по озеру, так их потоком утягивало в подземную реку. Был случай – пропали люди с лодкой вместе. Не выплыли. Но некоторые вещи их в двадцати верстах отсюда, у аула Арчман, река на поверхность выбросила. Так, весла, шапки… Вода в озере целебная. Круглый год теплая, газированная, но воняет, как в преисподней и положено – паленой серой! Местные к этой пещере близко не подходят, боятся, нечистым местом считают.

– Сами-то там бывали, Степан Афанасьевич? – оживился молодой казак.

– Не был бы, не говорил бы. Прошлым годом довелось немца одного, ученого-историка, с компанией к пещере сопровождать. Он, вишь, следы древнегреческие, по старым песням известные, разыскивал. Увидев, очень доволен был. Рассказывал, что греки об этой пещере еще тыщу лет назад знали. Уверены были, что души умершие этой пещерой в загробное царство Тартарары попадают. Реку подземную Стиксой звали. По реке покойных на лодке дух подземный Харонус перевозил. Потому греки приставившимся в рот медную монету клали – плату за перевозку!

Помолчав, урядник достал кисет и начал деловито свертывать «козью ножку». Свернув, сунул было в рот, но опомнился, недовольно кашлянул и спрятал «козью ножку» обратно в кисет.

– Интересно… – протянул молодой. – Время будет, обязательно загляну, в целебной водице искупаюсь!

– Искупайся, искупайся, – иронично хмыкнул урядник. – Только пятачок не забудь за щеку положить!

– Степан Афанасьич! А мы что с этими текинцами делать будем? Воевать? – спросил урядника молодой.

– Были бы текинцы – с ними их собственные ханы разобрались бы. Это афганцы. Молодые афганские балбесы. Вроде тебя. Третий месяц по Закаспию гуляют. От самой Кушки. Назад им дорогу Кавказский казачий полк перекрыл. Вот в конце концов в облаву попали. В чужое дело вляпались. У нашего полковника Баранова племянницу украли. Совсем молоденькую девушку. Выкуп получить хотели. В этой самой пещере и надумали спрятать. Да нарвались на афганцев. Как там все у них перепуталось, пока не известно. Но барышня и похитители у афганцев. Теперь высокое начальство ждем. Торговаться будут. Воевать повременим, можно девицу потерять. Чу! Начальство подъехало. Кончай трепаться!

Запели горны.

– Подъем! Кончай спать! По коням! – послышались ко-ман-ды.

Казаки вставали, поднимали коней, садились в седла, не ломая линии оцепления. Только временами оглядывались назад. Со стороны железной дороги к Ков-Ата подходила казачья сотня 1-го Кавказского полка во главе с его командиром полковником Кияшко. Рядом верхами полковники Филимонов, Баранов и незнакомый генерал в высокой треуголке с трепещущими на ветру белыми перьями. Генерал без шинели, его китель расшит золотыми лавровыми листьями и усыпан крестами и звездами. На золотой парчевой ленте – парадная шпага. Он уже не молод. Усы и короткая борода белы как снег. Левая сторона лица изуродована шрамом сабельного удара, глаз прикрывает черная атласная лента. Правая рука явно покалечена. Кисть неестественно вывернута внутрь и в сторону. Позади командиров – полковое знамя и взвод духового оркестра верхами же.

Знаменосец с охранением и духовым оркестром остались в тылу оцепления, заняв небольшую возвышенность. Офицеры были пропущены казаками оцепления и проследовали к ущелью, занятому афганцами. В пределах сотни метров до входа остановились. Вперед на двадцать шагов выдвинулись горнист и парламентер – штабной писарь и переводчик вахмистр Ахмедов.

– Начинайте! – Филимонов махнул парламентеру нагайкой.

Горнист сыграл «Слушайте все».

– Господин Гульбеддин Рисалэ Афгани! – громко выкрикнул на фарси парламентер. – Вы хотели разговаривать с высоким русским начальником. Выходите! Вас ждут.

Из зарослей арчи и боярышника медленно, с достоинством, выехал молодой всадник на великолепном ахалтекинце. Его сопровождали двое на конях попроще. Все трое при саблях и кинжалах, но без огнестрельного оружия.

Не глядя на парламентера, Гульбеддин проехал прямо к офицерам. Не здороваясь, глядя генералу в лицо, спросил:

– Это ты – Ярым-Падишах?

– Во-первых, здравствуйте, господин Гульбеддин! – генерал начал разговор на фарси, остановив переводчика знаком левой руки. – Нет, не Ярым-Падишах, я его первый помощник. Я князь Мирза Кипчак-Кураж-бек. Ярым-Падишах не смог бы за одни сутки приехать в Бахарден из Ташкента. Но он сейчас еще дальше – в Петербурге! Говорите со мной. Мои слова – слова Ярым-Падишаха!

– Нам с тобой особо говорить нечего. Я со своим отрядом три месяца назад случайно попал в Россию, где ваши казаки устроили на нас охоту, как на диких зверей. Мы были вынуждены уходить от преследования все дальше и дальше от родной земли, кормиться тем, что удастся найти! Я хочу беспрепятственно уйти назад в Афганистан. Ваша девушка пойдет с нами. Вы будете провожать нас и получите девушку в Кушке, на границе с Афганистаном! Вы будете кормить и охранять нас. Эти условия обсуждению не подлежат, но выполняются. Сейчас мы отдадим вам похитителей девушки. Мы поняли, она не простого рода, раз за ворами была устроена такая знатная погоня! Один из них тяжело ранил моего брата. Брат умер сегодня утром в страшных мучениях!

Из ущелья выехали еще двое. Они гнали плетьми трех мужчин со связанными за спиной руками. Пленники остановились перед русскими офицерами. Их непокрытые головы были опущены. Один из них был в красном текинском халате, двое других в простых синих сатиновых рубахах-косоворотках. По внешности – простые русские мастеровые, скорее всего – железнодорожники.

– Вот этот убил моего брата! – Гульбеддин указал на крайнего.

Молнией сверкнула кривая сталь. Из шейных артерий фонтаном ударила кровь, оросив зеленую мураву на три шага вокруг. Голова похитителя упала на землю. Гульбеддин оскалившимся хищным зверем смотрел на русских. Их лица были спокойны и беспристрастны.

– Этих двух я дарю вам живыми в знак моих добрых намерений. Покарайте их сами! Но я не слышу слов согласия на мое благородное предложение. Или вам не нужна девушка? Тогда будет бой! Мы сумеем умереть достойно. На все воля Всевышнего! Бог велик!

Парламентер добросовестно переводил на русский слова афганца, но был бледен как свежевыбеленная стена. Генерал чуть-чуть тронул своего коня шпорами, тот послушно сделал шаг вперед.

– Господин Гульбеддин! В ваших словах чувствуется убежденность и сильная аргументация. В принципе ваше предложение принимается. Спасибо за подарок. Разрешите сделать вам ответный. Примите мое оружие! – Генерал одной левой вытянул из перевязи шпагу вместе с ножнами и протянул ее афганцу.

Гульбеддин не смог сдержать улыбку. Обернулся к своим моджахедам. Те склонили вниз головы. Принял шпагу:

– Хорошо! Значит, мы договорились! Мы друзья, все будет хорошо.

– Не совсем, – покачал головой генерал. – Девушка больна. Она может умереть дорогой. Что тогда будет с нашей дружбой? До Кушки не меньше семи дней пути, а то и все десять! Нельзя весь путь гнать лошадей галопом. У меня есть маленькая поправка к договору. Вместо девушки с вами поеду я. Мы приятно проведем время. Познакомимся ближе. Такая дружба будет на пользу не только нам с вами. Я готов ехать не только до Кушки, но и в Герат, и в Кабул. Вы будете моим военным конвоем. Я готов оплатить ваши услуги!

К такому повороту Гульбеддин явно не был готов. На Востоке женщина, конечно, имеет цену. И эта цена измерима. В сложившейся ситуации что-то было не так. Девушка явно из простых. Одета недорого. Ни одного украшения. А за нее уже отдана шпага, украшенная золотом! Подняты казачьи полки. Прибыл генерал… Обмен явно не равноценен. Здесь подвох!

– Почему вы рискуете жизнью?

– Очень просто: хочу спасти ваши жизни и стать вашим другом. У меня есть друзья на Кавказе, в Петербурге, в Париже. Для меня всегда готов дастархан в Бухаре и в Тегеране, но у меня нет друзей в Герате! Решайте.

Гульбеддин угрюмо молчал. Он был готов повернуть назад. Генерал понял, что его миссия на грани провала. С этим бандитом нужен другой тон:

– Открою секрет: либо я еду с вами, либо начнется бой. Но есть одна тонкость… Это не для всех. Отъедем в сторонку!

Генерал приблизился к афганцу вплотную и негромко что-то сказал ему на ухо.

Афганец отшатнулся:

– Вы лжете! Русские так не поступают!

– На войне как на войне! Согласен, это не русский обычай. Это ваш родной обычай, который вы, моджахеды, продемонстрировали в войнах с англичанами. Сегодняшний конфликт развязали не русские. Мне бы следовало предложить тебе просто сдать оружие, а при отказе – изрешетить это ущелье из тысячи стволов! Прикажи привести девушку! Я поеду вместо нее! Не хочешь быть моим другом, прими меня как пленника! Или мне сказать вашим людям то, что я сказал тебе на ухо?!

– Сойди с коня, генерал! Ты мой заложник, – не глядя на русского, процедил сквозь зубы Гульбеддин. – Прикажи передать нам барана, рис, масло, чай, сахар, хлеб. Не забудь табак и нешэ! Сегодня будешь ужинать в моем обществе. Завтра с рассветом выступаем.

Обернувшись к моджахедам, распорядился:

– Вывести девушку!

Обернулся к своим и генерал:

– Ребята! Принимайте Елену Сергеевну! Я еду с афганцами. Выступаем утром. Привезите к ущелью все, что нужно для плова. Курбаши отдельно просил табаку и анаши. Обязательно анаши! Вы уж постарайтесь, уважьте.

Перемена заложников произошла мирно и без помпы. Духовой оркестр не понадобился. Леночка шла, закрыв лицо двумя руками, ничего не видя и не слыша. Генерал шел тяжело, медленно, волоча левую ногу. Он не взглянул на заложницу. Его сухая правая рука с нелепо вывернутой кистью была плотно прижата к правому боку, левая отмахивала каждый шаг, как на параде. Так они и разминулись. Под прицелом «берданок», кремневых карамультуков и винтовок Мосина.

* * *

Ближе к ночи Найдёнова была доставлена в Асхабад.

– Слава Богу! – были первыми словами Татьяны Андреевны, бросившейся навстречу племяннице. – Леночка, родненькая, как ты?!

Обнявшись, они заплакали.

– Я хорошо, со мной ничего, меня не обижали… Но, Таня, милая! Сколько вокруг было крови! Разве так можно! Почему?! Кому это нужно?!

– Не знаю, Леночка! Ничего не знаю. Вернутся мужчины – расскажут…

– Мужчины… Вернутся? Где Саша?

– Он там, в Бахардене! И Максим Аверьянович уже успел прямо из Мерва… Ты их не видела?

– Максима Аверьяновича – одну минуту. Он меня поцеловал и сказал: «Всем бошки поотрываю!», потом ускакал к оцеплению, а меня казаки подсадили на коня, и мы верхами поехали к станции. Через час подали локомотив. Я с ними в штабном вагоне ехала в Асхабад, на станции меня Владимир Георгиевич встретил.

Вдруг Лена закрыла лицо руками и зашлась в тяжелом плаче, продолжая говорить сквозь рыдания:

– Господи, ну какая же я дуреха! Ведь это Саша пошел к афганцам вместо меня! Мне говорили, я не понимала, но все же догадалась, что меняют меня на какого-то старого хромого генерала! Когда из лагеря уходила, тоже плакала, на генерала даже не посмотрела! А это Саша шел! Саша!

Эту ночь Лена и Татьяна Андреевна провели на коленях у Казанской иконы Божьей Матери. Позади них молилась Мария Васильевна Пантелеева. Огонек лампадки скупо освещал лик Богородицы, потрескивал, пламя качалось, казалось, от каждого вздоха женщин… Ни минут, ни часов никто не считал. Внезапно Лена встала:

– «Богородица Дева, радуйся»! Танечка, милая! Все хорошо! Я знаю! Все, нет беспокойства. Танечка! Баба Маша! Все закончилось. Днем все дома будут! Ставьте пироги, готовьте пельмени. В обед много гостей кормить придется!

Глава 8

Ночь наступила в положенный час. Ближе к полуночи вышла луна. Она была в ущербе, но ее свет щедро освещает казацкие цепи, горные вершины и склоны ущелья, в котором укрылись моджахеды. В ущелье гуляют, словно празднуют победу.

В казачьем стане тихо. Пластуны уходят и возвращаются с донесениями каждый час.

Сотня 1-го Кавказского с наступлением темноты, спешившись, разделилась и без шума заняла оба склона злополучного ущелья. Похолодало, но казаки не жалуются. Все в шерстяных суконных шинелях, среди них нет голодных. По солдатскому котелку горячей гречневой каши на бараньем курдючном сале с выжирками и по чарке виноградной в ужин досталось каждому. Великое дело – железная дорога! Вместе с казаками доставлены и полевые котлы-кухни.

В штабе экспедиции тоже не спят, слушают очередное донесение.

– Афганцы жгут костры, пьют чай. Никто не спит. На возвышенности только один пост. Мы его знаем, не беспокоим. Хороша охрана у лошадей. Один пешим порядком все время в движении, обходит коней вокруг. Второй всегда в седле, но стоит, старается не беспокоить других. В центре ущелья – поляна. Большой костер. На камнях сидят четверо. Генерала видно плохо, у него черный мундир. Афганцы все, как на ладони, видны хорошо. Одеты в белое либо в цветное. От ущелья хорошо чувствуется запах анаши. Курят вовсю. Смеются. Пока все.

– Хорошо, продолжайте наблюдение! – Полковник Филимонов обернулся к присутствующим офицерам. – Насчет анаши – это хорошо придумано. Где достали?

– Места надо знать! – мрачно усмехнулся Баранов. – Пограничники из последней контрабанды выделили без расписки. Я моджахедам, кроме хумара, еще добрый шмат терьяка послал[8]. Может, к утру перетравятся, возьмем без боя!

В штабную палатку ворвался запыхавшийся юнкер Лебедев, обратился к Филимонову:

– Господин полковник! Разрешите доложить: на подходе к Бахардену со стороны Асхабада боевое охранение нашего полка остановило конный отряд текинцев в две сотни сабель. Командир – подполковник Ораз-Сардар – начальник личной гвардии Махтумкули-хана…

Полковник Филимонов резко повернулся к командиру 1-го Кавказского казачьего полка полковнику Кияшко:

– Это как понимать, Петр Иванович? У нас в тылу двести сабель текинцев!

Полковник Кияшко развел руками:

– Где мне шапок-невидимок на конную сотню набраться?! Конечно, в Мерве ставка Махтумкули-хана отслеживает все крупные перемещения казачьего полка. Нам не стоит волноваться. Эти афганцы уже текинцев сами достали. Но, конечно, подполковник Ораз-Сардар не тот человек, которого можно не принимать в расчет!

– Это я! Здравия желаю, господа офицеры! – В палатку, не снимая тяжелого белого тельпека, вошел высокий туркмен в красном шелковом халате с погонами подполковника. – Здравствуй, брат!

Филимонов и Ораз-Сардар крепко обнялись. С остальными офицерами туркмен здоровался обеими руками.

– Бог в помощь! – Ораз-Сардар сел на предложенный походный стул. – Еще не начинали? Нет? Хорошо. Я боялся опоздать. У меня приказ Махтумкули-хана – привезти ему головы моджахедов. Мы идем за ними от Серахса. За этим отрядом кровавый след стелется от самой Кушки. Они не в первый раз вторгаются в земли Ахала. Воруют детей, девушек, угоняют скот… Это беспредел! Не ходят же туркменские джигиты в аламан на Афганистан! Прошу разрешить мне возглавить ночной штурм!

– Спасибо за помощь, дорогой Ораз-Сардар! – Полковник Филимонов еще раз пожал Сардару руку. – Его величество император России не оставит без внимания вашу готовность встретить опасность вместе с русскими в одном строю! Уверяю вас, представление к наградам российскими орденами на его высочество Махтумкули-хана и на вас лично уйдут в Санкт-Петербург первой же фельдъегерской почтой. Но операция уже утверждена командующим Туркестанским военным округом. Могу только предложить вашим людям усилить оцепление. В случае прорыва – примете участие в погоне и в ликвидации противника. В любом случае их головы – ваши.

Филимонов открыл походный сундук, достал из него короткоствольный никелированный револьвер «Наган» в кобуре красной лакированной кожи:

– Это вам, дорогой Ораз-Сардар, на память о встрече! Тульская работа, штучный наградной экземпляр. Пусть он послужит доброму хозяину в справедливом деле!

Ораз-Сардар поблагодарил, передал подарок своему ординарцу, который тут же сунул револьвер за пазуху.

– Вот и славно. Отдыхайте пока. Сейчас чаю попьем! – Филимонов направился к выходу из палатки. Вслед за ним вышел и Баранов.

Он был обеспокоен:

– Не погорячились насчет голов, Федор Петрович?

– Нам этого уже не избежать, Максим Аверьянович. Дай Бог сдержать текинцев, не дать им раньше времени прорваться в ущелье. Тогда в свалке может погибнуть и заложник.

После некоторого раздумья:

– Однако по большому счету приказ Махтумкули-хана развязывает и нам руки. Понимаешь?

* * *

В ущелье у большого костра сидели четверо. Генерал в черном мундире, афганцы в ярких многоцветных шелковых халатах, в белых тюрбанах. У генерала связаны только ноги. Поверх дорогих лакированных сапог – прочный шерстяной аркан с узлом, позволяющем только-только переступать, но не шагать, и уж никак не бежать. Его сухая правая рука моджахедов не интересует, а одна левая – не беспокоит. У этих «детей Гиндукуша» еще сохранилось в подсознании впитанное с молоком матери уважение к сединам стариков, сострадание к калекам.

В блюде, стоящем перед сотрапезниками, еще есть плов, но афганцы уже насытились, пьют чай, набивают побитый латунный кальян табаком.

– Почему не кушаешь, русский? Считаешь нас собаками, недостойными твоего общества?! – Гульбеддин смотрел на генерала сузившимися от хумара глазами.

– Я стар, курбаши, моя печень не принимает жирную пищу. Ты лучше ответь, что означает слово «Гиндукуш»? «Куш» – я понимаю – «птица», «орел», а – «Гинду»?

– Русские не умнее англичан! Такие же тупые и самодовольные. Если ты что-то бормочешь на фарси, еще не значит, что будешь понимать пуштунов! «Гиндукуш-Хиндукуш» означает «Смерть индусов»! Афганцам не страшны ни жара Хиндустана, ни морозы «крыши мира». Когда ведут рабов из Индии в Афганистан, большинство из них дохнет, простудившись на перевалах Гиндукуша. Понял, русский?

– Понял, спасибо за ответ.

– Ты еще не все понял. Скоро твои знания наших обычаев будут основаны не на слухах, распространяемых неверными, но на собственном опыте!

Кальян, изрыгавший запах курившейся смеси опиума с гашишем, передавался моджахедами из рук в руки по кругу. В костер был поставлен маленький медный котелок, почти доверху наполненный растительным маслом. Моджахед, державший в руках конец аркана, связывавший ноги генерала, вынул из сапога небольшой острый нож и, поднявшись с места, обошел генерала и встал у него за спиной.

– Что-то тепло стало. – Русский неловко, одной левой рукой, начал расстегивать мундир на своей груди.

– Хорошо, что тепло. Скоро будет жарко. Прежде чем мы приступим, я расскажу тебе суть дела, русский. Пусть твой мозг познает ужас раньше, чем твое тело – боль. – Гульбеддин решил поглумиться над заложником. В его руках была длинная суровая нить. – Видишь, эта нить не даст тебе истечь кровью, когда мы острым ножом внесем некоторые изменения и в наш договор, и в твое тело! А это раскаленное масло, – Гульбеддин ногой указал на кипящий в огне котелок, – не даст воспалению забрать твою ничтожную жизнь до того, как мы вернемся домой! Быстрее осознавай сказанное. Думай! Проси помилования. Мы скоро начнем!

– Я все понял. И на пушту – понял!

Не поднимаясь с места, генерал левой ногой прямо в огне костра, словно мяч, поддел котелок с кипящим маслом и ударом послал его прямо в лицо Гульбеддину. Одновременно его левая рука нырнула под правую руку расстегнутого мундира, вышла оттуда, уже вооруженная браунингом. В падении вправо – выстрел в сзади стоящего моджахеда! Второй выстрел – в узел аркана, связывающего ноги. Третий выстрел – в сотрапезника с поднятой саблей, готового разрубить русского пополам. Еще один прыжок в ручей, прыжок на другой берег и за камень, в спасительную тень нависшей скалы и густого боярышника.

Вместо четвертого выстрела – шквальный огонь из винтовок Мосина с обоих гребней ущелья. Первой мишенью стала мечущаяся огненная фигура сгоравшего живьем курбаши. Через минуту стрельба стихла. В ущелье тихим пламенем догорали костры. Никакого движения внизу не наблюдалось.

– Прекратить огонь! Винтовки на предохранитель! – послышались команды.

– Кудашев! Вы живы? Откликнитесь! – услышал наш герой голос Баранова, доносившийся откуда-то сверху.

Не отвечая, Кудашев, ибо это был именно он, встал из своего каменного укрытия и, стараясь не попадать в полосу лунного света, придерживаясь каменной стены ущелья, не выходя на его середину, покинул место боя.

Из ущелья ротмистр Кудашев вышел упругим быстрым шагом с высоко поднятой головой. Он был все в том же генеральском мундире, мокром и измазанным песком и сажей. Треуголка с перьями, полученная напрокат в русском драматическом театре, осталась где-то в злополучном ущелье.

* * *

И пироги, и пельмени, приготовленные в доме Барановых, пришлись к столу вовремя. В два часа пополудни улица Андижанская вновь огласилась стрельбой, автомобильными клаксонами и многоголосым казачьим хором:

Окрасился месяц багрянцем!

Русскую народную сменил бессмертный марш Агапкина:

Прощай, не горюй!

Напрасно слез не лей.

Лишь крепче поцелуй,

Когда вернемся с рубежей!..

За рулем «ролс-ройса» генерала Ростова-Малыгина сам исполняющий обязанности начальника Управления ротмистр Кюстер. В его машине – ротмистр Кудашев и полковники Филимонов, Баранов и командир 1-го Кавказского – Кияшко. Во втором «ролсе» сам начальник области генерал-майор Шостак с супругой, его помощник полковник Дзебоев и начальник кавбригады Ковалев, он же – шеф пограничной стражи. Следом – офицеры штаба, казачьих полков, жандармерии и духовой оркестр 1-го Таманского верхами.

Просторный двор Барановых принял оба автомобиля. Оркестр занял свое место под навесом флигеля. Начальник области, господа полковники и оба господина ротмистра проследовали в чистую горницу. Всем остальным на добрую сотню офицеров стол был накрыт во дворе. Благо в Асхабаде стоит сухая теплая погода.

Еще вчера страдавший от болезни сердца, Тигран Аванов сегодня был в центре внимания. Он – организатор обеда. Командует полковыми поварами как своими поварятами. На шести мангалах шипят шашлыки. В двух пятиведерных котлах довариваются плов и долма. Жена и дочь жарят картофель-фри, режут бастурму, копченую осетрину, готовят салаты, подают на стол. Из его подвала на столах в зеленого стекла бутылях пенится молодое красное вино! И из его же глаз временами падают на раскаленные угли слезинки, а из губ вырывается:

– Слава богу, слава богу!

В самый разгар застолья Шостаку была передана телефонограмма из Ташкента:

«М.В.Д. Туркестанский край Российской империи.

Канцелярия генерал-губернатора.

Город Ташкент.

30 октября 1911 года.

Срочно.

Секретно.

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Настоящим ставлю на вид о недопустимости впредь использования в переговорах с иноподданными лицами средств и методов дезинформации, могущих привести к дискредитации должностных лиц, органов управления и символов государственной власти Российской империи.

Начальник Туркестанского края и командующий войсками генерал-губернатор А.В. Самсонов».

Генерал-майор Шостак понял: пришел и его час принять удар на себя.

Глава 9

31 октября 1911 года.

Семь часов утра. Кабинет Дзебоева.

– Ну как, Александр Георгиевич, оценили преимущества браунинга перед «Смит и Вессоном»?

– Каждый инструмент хорош для определенной работы. Отдаю должное – браунинг для скрытого ношения незаменим! Барона сегодня не будет?

– Нет, у него своя епархия, и я ему не начальник. Это параллельная структура. Собираемся вместе только по необходимости. Обмениваемся информацией, сбрасываем друг на друга работу соответственно юрисдикции. У него и собственных проблем полон рот. Сегодня ночью на перегоне Каахка-Аннау неизвестные срезали сто пятьдесят метров медного телеграфного провода!

Относительно вас, Александр Георгиевич: я официально отозвал вас из отпуска. Вы – уже давно не прикомандированное лицо, а штатный сотрудник. Получайте эту кипу инструкций, циркуляров, приказов и положений, изучайте и работайте. Ваша цель – нейтрализация деятельности иностранных разведок в Закаспии, в первую очередь Британца. Ничем другим загружать не буду. Начните с похитителей Найдёновой. Получите у Кюстера всю информацию по железнодорожникам, участвовавшим в похищении.

Докладываю, что знаю. Эсеров – машиниста Перфильева и кочегара Смирнова из Кизил-Арватского депо – вчера отконвоировали из Ков-Ата и поместили в асхабадскую тюрьму. Прокурор уже допросил их. Я ознакомился с первыми протоколами, ничего интересного – молчат как рыбы. Работа еще будет продолжаться. Машинист Бармин из Кизил-Арвата убит в Ков-Ата, кочегар Исаев из Асхабадского паровозоремонтного депо убит во дворе дома Барановых. Кондуктор Леший из Асхабада к делу непричастен. Задержан еще сутками ранее до происшествия общей полицией за хулиганство в пьяном виде.

Остается мутной фигура машиниста Фрунтикова из Кизил-Арвата. В похищении он не участвовал. Но на работе не был дней десять. Начальство его трогать побаивается. Люди о нем говорить не хотят. Стоит разобраться!

Есть еще одна фигура – Арнольд Блюменталь. Он тоже из Кизил-Арвата. Причастен к смерти счетовода Блюменталя, к исчезновению векселя Ост-Индийского банка. Объявлен в розыск. До сих пор не найден!

– Есть еще одна фигура из Кизил-Арвата, Владимир Георгиевич, – Кудашев воспользовался паузой, – телеграфист Владимир Гагринский, протеже барышни-телефонистки Котушинской.

– Помню. Он уже вышел из тюрьмы. Джунковский выпустил. Его группа очистила камеры от задержанных, доказательства вины которых более чем сомнительны. Гагринского взяли на основании листовки РСДРП с призывом «Долой самодержавие!», найденной в его служебном столе. Другого криминала не было.

– Помните, Владимир Георгиевич, мы с вами еще в первый день собирались в Кизил-Арват съездить? Отец был найден в этом районе. Расследование проведено неряшливо. Дали заключение: «…смерть наступила в результате падения с лошади» и на этом закрыли дело.

– Пора рассеять и этот туман. Готовы к командировке?

– Всегда готов!

– Вот и славно. Подберите себе ординарца порасторопнее. В штат пока не возьмем – прикомандируем на неопределенное время. А я иду к начальнику. Покупаем для Особого отдела особняк на Таманской улице, тот, в котором Полонскую нашли. Ованесян в этом доме боится жить, продает, но никто не покупает. Можно сэкономить бюджетные деньги. Не нам с вами бояться призраков. Ну, с Богом!

В дверь постучали. Вошел дежурный офицер:

– Господин полковник! Для вас письмо. На контроле у самого начальника.

Кудашев взял вскрытый конверт, расписался в канцелярской книге. На конверте обратным адресом значилось: Кизил-Арват. Аул Кермели. Старшине Мамед-хану.

– Из Кизил-Арвата? Значит, точно, пора заниматься Кизил-Арватом! Поезжайте. Все, я ушел, опаздываю! – Дзебоев крепко пожал Кудашеву руку.

* * *

На фаэтоне Дзебоева Кудашев заехал к Барановым проститься. Пили чай. Татьяна Андреевна щебетала как птичка, без конца подкладывая Кудашеву домашние пряники и пирожки, наполняя стеклянные розетки домашним вареньем.

– Кушай, Саша! Ваша Мария Ивановна, небось, своих постояльцев пирогами не балует! А уж в шесть утра, точно, чаем не напоит! Вот вишневое, а это из ежевики. Три дня назад баба Маша айвовое сварила, это высший сорт!

Кудашев благодарно кивал головой Татьяне Андреевне, но смотрел на Лену.

– Проститься заехал. Дня на три в Кизил-Арват по делам смотаться надо. Туда и обратно! Филимонов обещал классного жеребца приготовить!

Лена уже научилась не плакать по поводу и без повода.

– Это сущее безобразие! Эксплуатация! Ты только вчера из боя вышел. На фронте и то отдых положен! Ты что, на войне?!

– На службе, на государевой службе, – спокойно ответил Кудашев. – Работаю, чтобы другие не воевали!

– Из окопа в окоп, с редута на редут, из огня в полымя! От взрыва к взрыву! Хоть бы в синематограф меня сводил! Ты сам-то хоть одну фильму видел в своей жизни?

– Видел. Во Владивостокском госпитале какой-то купец-благодетель бесплатный сеанс организовал. Смотрели французскую ленту «Бой русских с японцами под Ляоляном». Так называемые новости «С театра военных действий в Маньчжурии». В титрах было сказано, что создатели фильмы работали в тяжелейших фронтовых условиях с опасностью для жизни, за что и были награждены орденами России и Франции. Фильма идет – народ хохочет, заливается. Смеялись даже те, кому не до смеха было. Ляоляном и не пахло. Много дыма, фейерверков, а пушки картонные, япошки загримированные! Но «русские» – победили. Нам понравилось. В один вечер шесть раз крутили!

– Эх вы, ляоляны! – Татьяна Андреевна подложила Кудашеву горячий беляш с мясом. – Вернешься из командировки – все вместе будем ходить и в синематограф, и в театр! И Максима Аверьяновича запрягу!

– А вы пока без нас сходите!

– Чтобы опять кто-то пристал или в горы утащил? – Лена уже не шутила.

– Лена, не бойся! Я на взвод казаков билеты куплю. И служивым доброе дело, и нам развлечение! – Похоже, Татьяна Андреевна тоже говорила серьезно.

Прощались. Леночка проводила Александра Георгиевича до самого Кеши, где дислоцировался 1-й Таманский. Они сидели в фаэтоне Дзебоева, крепко прижавшись друг к другу.

– Можно, я с тобой?

– Увы, не положено.

– А почему верхом едете, почему не поездом?

– До Кизил-Арвата поездом и поедем вместе с конями в телячьей теплушке. Не пешком же в Арвате грязь месить, не сегодня завтра снова дожди начнутся.

– С Богом! – Леночка перекрестила Кудашева.

* * *

И Баранов, и Филимонов уже были в курсе предстоящей поездки Кудашева в Кизил-Арват.

– Лошадку мы подобрали тебе по росту. Самый крупный жеребец в полку. Вороной, приметный, с белым носочком на правой задней. Клеймен, объезжен. В общий строй не годится, у нас все гнедые. Семь лет. Сладкоежка. За кусок сахара папу с мамой продаст! Скормишь пряник, будешь ему лучшим другом! А эти молодцы – твой личный конвой. Откомандированы в Особый отдел по приказу Дзебоева. Оба Митьки, один – Брянцев, второй – Митрохин. Грамотные. Необстрелянные, но последнюю инспекторскую на «отлично» сдали. И по стрельбе, и по рубке. – Полковник Филимонов сам подвел жеребца к Кудашеву и передал ему поводья.

– Красавец! Как знали, набили мне суму пряниками. Держи, дружок! – Кудашев протянул жеребцу пирожок с яблоками. Конь деликатно, чуть ли не одними губами взял из руки нового хозяина лакомство.

Кудашев вскочил на коня, не пользуясь стременем. Митьки переглянулись. Кудашев понял: у этих ребят авторитет зарабатывается не звездами на погонах. Тронул коня шпорами, тот послушно пошел по большому кругу открытого манежа. Еще шенкель, еще! Конь слушался и шпор, и поводьев, как не всякая жена слушается своего мужа! Кудашев свернул с кольцевой дорожки и направил жеребца к центральному, самому серьезному препятствию – барьеру в три жерди. Ни конь, ни всадник не ошиблись ни на один шаг: барьер был взят играючи. Послышались аплодисменты: у крыльца канцелярии стояли вышедшие покурить офицеры штаба. Все они уже были знакомы с Кудашевым по делу в Ков-Ата. Александр Георгиевич сдержал коня, шагом вернулся к штабу.

Чуть натянул повод – конь встал как вкопанный. Оставаясь в седле, Кудашев вытянул правую ногу почти вертикально вверх, перекинул ее через лошадиную голову, опустил вниз и сошел с коня, как со ступеней родного дома. Так сойти с коня тоже не каждый сможет.

Митьки успокоились. С таким командиром скакать можно. А то господа полковники напугали: «Смотрите в оба, смотрите в оба! Что случится – головами ответите!»

– Спасибо, Федор Петрович! Спасибо, Максим Аверьянович! Хороший конь, друзьями будем. Как кличут-то?

– Из Мервского кавалерийского ремонтного полка пришел с метрикой по имени «Карат». Хорошее имя, драгоценное!

– Интересно… А по-туркменски – «Кара-Ат» – «Черный конь»! Самое имя для вороного! Еще раз спасибо. Мы поехали.

– С Богом!

* * *

Только в грузовом вагоне, удобно расположившись на кипе свежего сена, у Кудашева нашлось время обдумать полученное утром письмо старшины Кизил-Арватского аула Кермели Мамед-хана на имя начальника Закаспийской области. Перечитав, задумался.

«Правильно говорят китайцы: “Если достаточно долго сидеть на пороге своего дома, можно дождаться дня, когда мимо пронесут труп твоего врага!” Вот только никто не даст нам сидеть и ждать. Но и враг делает ошибки! Этим мы обязаны воспользоваться!»

От размышления оторвал казак Митрохин, предложивший позавтракать. Черный хлеб, сало, чеснок, вареные вкрутую яйца, большая бутыль домашнего кваса. Кудашев был сыт, но не стал отказываться от совместной трапезы и выложил на чистый плат, заменивший скатерть, все пирожки и пряники из дома Барановых. Съев яйцо и запив его кружкой кваса, поблагодарил Митьков и, сославшись на пару бессонных ночей, вернулся в уголок на свою кипу сена. Хотел только для виду прикрыть глаза… Разбудили его только часов через пять.

– Ваше благородие, вставайте! Приехали. Кизил-Арват!

* * *

К исходу дня путники достигли аула Кермели. Часы, компас, солнце, хребет Копет-Дага и крупномасштабная карта, которую Кудашев временами доставал из полевой сумки на перекрестках проселочных дорог, помогли без расспросов выйти на цель этого путешествия. Редкие встречные кивали головами, произносили традиционное «салам алейкум» и шли своей дорогой. Казачьи разъезды здесь не в диковинку. Тем же манером вышли и на усадьбу Мамед-хана.

Аульный старшина встречал всадников у распахнутых ворот дома.

– Ассалам алейкум, Сардар-бек! Здравствуйте, военачальник!

– Алейкум ассалам, гадырлы Мамед-хан! Здравствуйте, дорогой Мамед-хан! – в тон ему ответил на приветствие Кудашев.

Кудашев спешился, протянул старшине руку. Мамед-хан пожал руку русскому и, вглядевшись в его лицо, вдруг спросил:

– Кудаш-бек?!

– Вы знали Кудаш-бека? – Александр Георгиевич несколько опешил.

– Не просто знал, он был моим другом. Он был всем другом! – Мамед-хан вдруг погрустнел. – Кроме врагов, конечно. Вы его сын, Сардар-бек?

– Да. – Кудашев вдруг забыл, зачем он сюда приехал. Они входили в усадьбу. Казаки, не спешиваясь, въехали во двор, ведя в поводу вьючную лошадь. Вышедший нукер проводил казаков к навесу, где уже стояли две лошади. Второй принес полмешка джугары. Кони будут сыты.

– Прошу в дом. Хлеб-соль. – Мамед-хан жестом пригласил Кудашева. – Если вы не против, то ваши люди могут разделить трапезу с нами. Если есть разговор, их покормят отдельно.

– Есть разговор. Есть долгий разговор друга с другом, уважаемый Мамед-хан. Я хочу, чтобы этот разговор не стал достоянием третьих ушей!

– Вы мужчина, сын Кудаш-бека, вы воин. Вы вправе не открывать свое сердце первому встречному. Сейчас узнаете цену моим словам.

– Если дело в цене, Мамед-хан, вы получите все, чем я располагаю!

– Не торопитесь обидеть старого человека подозрением, Кудаш-бек! У меня для вас подарок. Смотрите! – Мамед-хан вынул из сундука потертую, видавшую виды кожаную офицерскую полевую сумку. – Это хурджун вашего отца, Кудаш-бека!

Принимая сумку, Кудашев услышал стук своего сердца в собственных ушах. Так он не волновался, даже когда шел в заложники к Гульбеддину.

Из раскрытого планшета из-за желтоватого прозрачного целлулоидного листа на Кудашева смотрел его отец – ротмистр Кудашев Георгий Александрович. Александр Георгиевич отстегнул ремешок, вынул фотографию. На фото рядом с Кудашевым-старшим в кресле сидит Мамед-хан, позади них стоит, положив руку на плечо Мамед-хана, юноша-туркмен в летней полевой форме юнкера 1-го Павловского военно-артиллерийского училища.

– Это мой шестой сын Алты. Прошлым летом встречали отпускника-юнкера в Кизил-Арвате, там же и сфотографировались. Кудаш-бек принял участие в его судьбе. У мальчика дар математика.

Принесли ужин. На большом глиняном блюде стояли маленькие прямоугольные пухлые конвертики из теста, щедро политые сметаной и обсыпанные мелко нарезанным зеленым луком.

– Это что?

– Еще не пробовали? Никто не угощал? Кушайте, это туркменские пельмени с бараниной! Очень вкусно.

Гостя дважды приглашать не пришлось. Утолив первый голод, Кудашев сполоснул руки в предложенной для этой цели чаше с водой, вытер насухо о полотенце. Ему не терпелось взглянуть на содержимое планшета. Сумка набита бумагами. Пять длинных свитков склеенных между собой листов писчей бумаги. На каждом свитке – чертеж. Под ним – записки мелким кудашевским почерком, колонки цифр.

– Так, не совсем понятно… Слева – горы, потом равнина, потом пески. Масштаб… Все в разрезе. Геологические пласты: скальные породы, гравийный песок, глина, снова песок, каракумский песок. Штольни разной высоты. Внизу соединены галереей. Пояснения надо читать с лупой. Здесь темновато, ничего не разобрать! Что это, уважаемый Мамед-хан, рудники? Руда? Сердолики? Серебро?

– Нет, дорогой, здесь то, что в Туркменистане дороже золота. Вода!

– Вода?

– Да, вода. Чистейшая вода копетдагских горных подземных источников. Ваш отец знал им цену!

Не торопясь, Мамед-хан сполоснул руки, вытер их, налил гостю и самому себе чаю. Продолжил:

– Уважаемый Кудаш-бек-оглы! Знаете ли вы, что такое кяриз?

– Слышал, но ни разу не видел. Это колодец.

– Видеть – видели, но не обращали внимания. Два кяриза есть на дороге, по которой вы приехали. Снаружи вход в кяриз ничем не примечателен. Так, отверстие в земле, обложенное камнем. В них любят селиться дикие голуби. Простой колодец – «кую» – не кяриз. Кяриз – система колодцев, соединенных между собой подземными галереями. То, что вы видите на бумаге. Наш аул – Кермели-оба – аул кяризных мастеров и хранителей кяризов. Испокон веков эти люди уважались всеми народами и племенами, пользующимися кяризами на нашей земле. Каждое племя, каждый аул, использовавший кяризную воду, платил за содержание кяриза, работы по ремонту и очистке галерей. Такой работы было много всегда. Селевые потоки время от времени забивают галереи илом, сносят деревянные крепления галерей. Не всякий согласится на работу в воде под землей, рискуя быть засыпанным обвалом породы! По адату, негодяй, осквернивший кяриз, подлежал публичной смертной казни. Теперь не так. Как будто вода перестала быть нужна! Вода нужна всем: людям, животным, дайханским полям, паровозам, маленьким аулам и большим городам! Мой сын Алты делал расчеты для Кудаш-бека. В этих бумагах записано, сколько бочек в сорок ведер может дать каждый из пяти кяризов ежедневно в каждый из двенадцати месяцев года! Лишив народ воды, можно добиться такого же результата, как и войной. Только малыми средствами! Кудаш-бека убили те, кто хотел и хочет сначала поссорить туркмен с русскими, а потом уничтожить и самих туркмен. Вот почему я послал своего старшего сына не в Кизил-Арват к офицеру Архипову, а прямо в Асхабад, к начальнику. Честно говоря, я мало верил, что мое письмо дойдет до цели. И никак не ожидал, что по письму приедет сын Кудаш-бека!

– Почему вы не отдали вещи Кудашева ротмистру Архипову? Он проводил расследование в связи со смертью Кудашева.

– Не было никакого расследования! Сам я к Архипову не поехал. Он туркмен за людей не считает. Нам не о чем разговаривать. И ему Кудаш-бек не был другом. Когда злые люди взорвали один из кяризов, Кудаш-бек потребовал у Архипова принять меры к задержанию бандитов. Мы знаем, у них погоны одинаковые, но Архипов кричал на Кудаш-бека, чтобы тот убирался в свой Красноводск. При этом были туркмены, которые понимали русский язык.

– Уточните, Мамед-хан, какой из кяризов был взорван?

– Вот этот, самый большой. Вода напрямую шла к Кизил-Арвату. Последний колодец на территории завода, где вагоны ремонтируют.

– В каком месте был взрыв?

– Три версты выше нашего аула. Возле аула Кызыл-Кермели. Это горный аул. В нем живут курды. Им кяриз не нужен. Там полно ручьев.

Разговор мало-помалу сошел на нет. Мамед-хан отправился спать на женскую половину дома. Он был доволен. Его головную боль разделил с ним сын Кудаш-бека. Слава Всевышнему! Надо же такому случиться. Мамед-хан увидел в произошедшем Высшую волю.

И Кудашеву, и его казакам постелили на мужской половине. Митрохин захрапел, едва коснувшись головой подушки. В два после полуночи его сменил Брянцев. Кудашеву не спалось. Пришла пора думать, систематизировать полученную информацию, сопоставлять имеющиеся факты с новыми данными, анализировать, принимать решение и выполнять его.

Во вьюках заводной лошади нашлись и стеариновые свечи. Хорошо, когда есть кому о тебе позаботиться! К утру была готова справка для Дзебоева. Справку в конверт, конверт – в планшет, планшет – под гимнастерку на могучую грудь Дмитрия Митрохина.

* * *

1 ноября 1911 года.

– Готовьте коней, едем в Кизил-Арват. По прибытии Брянцев остается со мной, Митрохин первым же поездом едет в Асхабад. В резиденции на Инженерной улице, у «Горки», отдашь планшет лично в руки полковнику Дзебоеву. Это приказ. Повторить.

– Слушаюсь, убыть первым поездом в Асхабад. В резиденции начальника области найти полковника Дзебоева, отдать ему лично в руки планшет!

На крыльцо вышел заспанный Мамед-хан. Зевнул, прикрывая ладонью рот, поздоровался, спросил:

– Уже уезжаете? Даже чаю не попили!

– Уезжаем, но чаю попьем. У моих ребят чайник уже кипит.

Вернувшись в дом, продолжили разговор.

– Дорогой Мамед-хан! Вы оказали нам очень большую услугу. И своему народу, и мне лично. Документы, сохраненные вами и переданные мне, очень важны. Вы вчера говорили о тайной пока войне, которую уже ведут злые люди. Эта война легко может перейти в войну реальную, с кровью и смертью. Мы предотвратим ее. Теперь непосредственно о ваших кяризах. Думаю, ваша работа, вся система водоснабжения должна быть защищена не адатом, нормы которого перестали работать в новых условиях, а российским законом о водопользовании. Кяризные мастера и хранители должны приобрести статус государственных чиновников. Об этом думал мой отец. Ему помешали. Постараюсь, чтобы не помешали нам с вами.

Кудашев достал из бумажника ассигнацию с изображением Екатерины Великой.

– Уважаемый Мамед-хан! Ваша работа оплачивается бюджетными средствами. Употребите эти деньги на свое дело. Пусть ваши люди продолжают работать. Но не ходите пока в сухой кяриз. Пока!

Кудашев положил сторублевку на ковер и раскрыл перед старшиной блокнот:

– Нужна расписка, это не мои личные деньги.

– Я не пишу на русском!

– Расписка уже подготовлена на туркменском. Вы грамотны?

– Да. – Старшина аккуратно вывел арабскими буквами: «Мамед-хан»!

Глава 10

В Кизил-Арват Кудашев со своим конвоем прибыл точно к отходу пассажирского поезда в сторону Ташкента. К составу успели подцепить телячью теплушку, в которой и расположился Митрохин со своим конем. Счастливого пути!

Теперь в гостиницу. Это недалеко. Третье здание от вокзала. Напротив – православный храм и городской сад. Гостиница двухэтажная, всего на двадцать два номера, но именуется славно: Отель «Кизил-Париж»! Люкс пустует, можно жить, но мыться придется все-таки в городской бане. Теперь на телеграф. Лучше со служебного входа. Кто остановит?!

– Господин телеграфист!

– Простите, еще рано. Мы пока не обслуживаем!

– Я из Управления начальника области. Ротмистр Кудашев, господин коллежский асессор!

– Кудашев? Александр Георгиевич?! Простите, сейчас все будет исполнено. Вот бланк, заполняйте!

Неловко повернувшись, телеграфист задел локтем стакан с чаем. Коричневая лужица на столе, осколки стекла на каменных плитах пола.

– Еще раз извините, господин ротмистр! Не ожидал вас здесь встретить. Давно хочу вас увидеть, поблагодарить. Мне поговорить с вами нужно, очень нужно! Моя фамилия Гагринский. Коллежский асессор Владимир Гагринский!

– Хорошо, господин Гагринский. Сначала мое дело, потом – ваше. Подскажите, ваша станция работает только в телеграфном режиме? Нельзя ли связаться с Асхабадом по телефону?

– Можно, ненадолго. Сейчас закончится прием телеграммы, и я соединю вас. Одновременно невозможно. Провод один. Большая нагрузка!

– Хорошо, как долго ждать?

– Недолго, минуты три, четыре.

– Жду. Что хотели мне сказать?

– Поблагодарить. Помните заявление Котушинской? Гелены Котушинской?

– Ну?

– Меня выпустили. Я невиновен. Спасибо вам!

– Славно! Надеюсь, больше проблем нет?

– В том-то и дело. Я здесь с июня прошлого года после Петербургского политехнического. Как приехал, меня с двух сторон взяли в оборот – местные эсеры и жандармерия, ротмистр Архипов. Удержать баланс не удалось. Кто-то подсунул в карман прокламацию. Последствия вы знаете. Думал, выйду, все будет хорошо. На самом деле все стало еще хуже. Уходить нужно. Некуда. Не в Красноводский же порт амбалом. Не поможете?

– Почему нет? Будете откровенны – разрешим проблему! Кто может нас слышать? Есть кто еще на телеграфе?

– Никого, мы одни. Я с ночной смены. Телеграф только в девять работать начнет. Еще целый час!

– Кто из эсеров преследует вас?

– Сам Фрунтиков. Убить грозился. Он это может, его здесь все боятся!

– Стоп! Линия освободилась. Соединяйте: Асхабад, Управление начальника, позывной – «Кремнёвый»!

– Минуту… Говорите!

– Здравствуйте, Владимир Георгиевич! Сам жив-здоров. Родственников еще не всех объехал, но и первые два очень серьезно жалуются на здоровье. Думаю, к большой пыльной буре. Я час назад своего казака к вам отправил с историей болезни, в ней все изложено. Отдыхаю нормально. Голова не болит! У меня все!

– Александр Георгиевич! – в голосе Дзебоева Кудашев услышал жесткие командные нотки: – Вы уж постарайтесь лично с особо заразными не общаться. Я сам им лучших врачей пришлю. Слышите? Вы мне живой и здоровый нужны. Запрещаю посещать тифозные бараки! Это приказ! Отбой связи.

– Поговорили? – Гагринский принял у Кудашева трубку.

– Да. Владимир Михайлович. Спасибо. Фамилия Блюменталь вам ни о чем не говорит?

– Очень о многом. Второй человек в местном комитете эсеров после Фрунтикова. Его зам по финансовым вопросам.

– Насколько серьезны финансовые вопросы?

– Две недели назад я отбивал телеграмму Блюменталя, в которой он интересовался подлинностью векселя в сто тысяч фунтов стерлингов!

– Бланк телеграммы сохранился?

– Нет, я отправил телеграмму без регистрации.

– Вы совершили служебное преступление.

– И уже не одно. Поэтому я вам все и рассказываю. Считайте мое чистосердечное признание явкой с повинной! Мне деваться некуда. Поэтому и прошу: помогите еще раз!

– Зависит от вас. Дальше!

– Я не мог оставить себе копии, так как передавал текст под дулом нагана Фрунтикова. Дело было в ночную смену. К вечеру следующего дня из Киева пришла телеграмма на имя Блюменталя. Вот копия. Председатель Совета директоров Киевского кредитного земельного банка господин Бродский сообщает: «… бессрочный вексель на предъявителя номиналом сто тысяч фунтов стерлингов серии АА номер 150.066 выпущен Ост-Индийским коммерческим кредитным банком 15 января 1909 года, о чем сообщается в Реестре векселей, опубликованных вышеупомянутым банком в Приложении к Файненшл Таймс от 22 января 1909 года». Телеграмма принята мною, Гагринским, 16 октября 1911 года в 10 часов 31 минуту московского времени.

– Полное безумие. Я считал Блюменталя умнее.

– Может, Блюменталь и умнее, но он своей волей не живет. Он боится Фрунтикова так же, как и я!

– Случайно вам неизвестно, где сейчас может быть Фрунтиков?

– Случайно, но известно. В Лондоне! И Блюменталь вместе с ним.

– Давно я ничему не удивлялся. Блюменталь с четвертого октября в розыске! Кто ему визу дал? Почему? Зачем им Лондон?

– Вексель поехали обналичивать. Блюменталь владеет английским. Фрунтиков окончил реальное училище, языков не знает. Известно мне это от наших барышень. Одна из них – сожительница Блюменталя. Визу им исхлопотал лично ротмистр Архипов. Все! Теперь – все! Можете брать меня снова под стражу!

– Владимир Михайлович! Дорогой мой. Вы себе не представляете, во что вы вляпались! Не понимаю, почему вы до сих пор живы! Жить хотите? Бегите отсюда, куда глаза глядят! Так… Спокойно. Минуточку! Государственная служба для вас закончилась. Пойдете в частную контору? По специальности?

– Пойду. Разве у меня есть выбор?!

– Соедините меня с Рахтазамером.

– Это можно. Как раз телеграф молчит. Алло! Гелена! Гелена, здравствуй! Вопросы потом. Сможешь соединить меня с Рахтазамером? С ним Кудашев говорить будет. Жду. Кстати, как его имя-отчество? Людвиг Леопольдович? Жду! Алло. Держите, господин ротмистр!

– Гутен морген, Людвиг Леопольдович!

– Доброе утро, господин Кудашев! Рад с вами познакомиться, хоть и по телефону. Вы по поводу своего номера? Докладываю: сегодня в вашей квартире на Анненковской установили аппарат. Ваш номер подбирал я лично, его легко запомнить – «ноль семьдесят семь»! Не благодарите, я сам у вас в долгу. Я сидел с супругой в партере театра вечером третьего октября! Вам спасибо! Могу ли чем еще служить?

– Кадровый вопрос. Ищу приличное место работы молодому телеграфисту, выпускнику Петербургского политехнического. Правда? Он подъедет к вам. Спасибо. Буду рад познакомиться с вами при личной встрече!

Кудашев вернул трубку Гагринскому.

– Я ухожу. Сейчас будут подходить на работу люди. Сдавайте смену. У служебного выхода вас будет ждать казак. Он проводит вас до ближайшего поезда.

– Ближайший грузовой с лесом от Красноводска до Мерва через тридцать минут.

– Отлично. Казак посадит вас к машинисту в будку. Скажете, с теткой плохо, срочно нужно ехать. Дадите рубль. Сойдете в Асхабаде, идите прямо к полковнику Дзебоеву в резиденцию начальника. Расскажите ему все, о чем мы говорили. Он поможет. Не заходите к себе домой. Возможно, кто-то видел, как я зашел на телеграф. Тогда у вас будут новые проблемы. Счастливо!

Кудашев вышел из здания телеграфа со служебного подъезда. В привокзальном скверике на скамеечке его поджидал казак Брянцев.

– Сам как устроился?

– Здесь рядом, на Каспийской. В казармах второй сотни нашего же полка. И кони там. Командир – мой дядя, подъесаул Брянцев.

– Сейчас из здания телеграфа штатский выйдет. Телеграфист. В черной шинели, в фуражечке. Молодой, белобрысый. Проводишь его к грузовому перрону, посадишь в будку к машинисту. Состав с лесом придет через тридцать минут. Пусть довезут до Асхабада. Ему срочно надо, а пассажирский будет только поздно вечером. Пока поезд не отправится, будь при телеграфисте. Потом свободен. Я буду в жандармском отделении железной дороги до обеда. После обеда придешь в «Кизил-Париж». Решим, что будем делать дальше. Вот он, телеграфист. Иди. Я не подойду. Не надо, чтобы нас вместе видели.

* * *

Кизил-Арватское жандармское отделение Средне-Азиат-ской железной дороги искать долго не пришлось. Второе крыло Управления железной дороги, в котором расположилось отделение ротмистра Архипова, по внешнему виду выгодно отличалось от основного административного здания. Все, что нужно, подбелено, подкрашено. Над подъездом висит флаг. На окнах – шторы. Брусчатка улицы сверкает, как лощеный офицерский сапог. Бордюры дорожек выложены побеленным кирпичом и засыпаны красной гранитной крошкой. Вдоль фасада – ряд вечнозеленых азиатских кипарисов – туи. У парадного входа немецкая коляска об одну лошадь сверкает вороненой сталью и никелем. На такой впору солидному лесоторговцу ездить, но принадлежит она ротмистру Архипову.

Архипов не спешит встречать Кудашева: для этого есть дежурная служба.

– Вы к кому?

– Читайте предписание, господин подпоручик, там все сказано!

– Прошу извинить. Начальник отделения ротмистр Архипов занят. Он примет вас минут через десять. Прошу подождать.

– В таком случае передайте Архипову, что мы поговорим как-нибудь позже, в Асхабаде. Честь имею! – Кудашев забрал из рук дежурного предписание и, повернувшись, направился к выходу.

– Ба! Александр Георгиевич! Подождите! Я вас вторые сутки жду! – В спину Кудашева понеслись громовые раскаты поставленного командного голоса.

Кудашев остановился уже на крыльце подъезда, обернувшись вполуоборота. К нему с разведенными для объятия руками широко шагал Архипов.

«Фигляр! Замашки купца из скоробогатых», – успел подумать Кудашев. Не дал взять себя в охапку. Крепко стиснул грубую медвежью лапу Архипова, держа его на расстоянии.

– Здравия желаю, господин ротмистр! Разрешите представиться, ротмистр Кудашев со служебным предписанием!

– Обижаете, Александр Георгиевич! Какие, к шуту, чины! Мы с вашим батюшкой, царствие ему небесное, дружбу вели. Хивинцев по пескам гоняли, последним табачком делились, в баньке парились! Как же мне вас не уважить! Прошу ко мне!

Проходя мимо дежурного офицера, Архипов не преминул сунуть под нос подпоручика свой кулачище:

– Сколько вас, баранов, не учи – все не впрок! Знать надо в лицо народных героев! Я с вами еще займусь строевой подготовкой!

«Он что – всегда такой? Или это экспромт специально для меня? Тогда… Цель? Унизить? Запугать? Нет, здесь другое… Вот! Он просто сам напуган. Напуган и изо всех сил пытается это скрыть. Именно в этом состоянии противник опаснее всего. Он непредсказуем. Что ж, будем и мы готовы. Возьмем для начала, как говорят англичане, тайм-аут!» – размышлял Кудашев, поднимаясь по лестнице на второй этаж к кабинету Архипова.

– Нет-нет, не сюда, батенька, не в кабинет! Направо прошу, здесь у нас приемная, для высоких гостей специально предназначенная!

Просторная, с видом в три окна на Копет-Даг, зала. В углу – кабинетный клавесин красного дерева. Шкаф с книгами, зеркальный шкаф, набитый хрусталем. Много ковров, драгоценное оружие на стенах. Кожаные диван, кресла, несколько стульев. У одной из стен накрытый «а-ля-фуршет» стол, уставленный графинами с коньяком, фарфоровыми блюдами с ветчиной, сыром и копченой рыбой.

Кудашеву припомнился кабинет начальника Закаспийской области, его, по сравнению с этой, почти спартанская обстановка.

– Прошу, Александр Георгиевич! По маленькой за знакомство, во светлую память вашего батюшки… Не откажите!

– Господин ротмистр! Совместная работа нас познакомит лучше, чем французский коньяк спозаранку! К делу. Вас должны были уведомить о моем приезде и определить круг документов и информации по лицам, причастным к последним событиям в Асхабаде и в Ков-Ата. Так?

– Точно так. Циркуляр от господина барона фон Кюстера получен еще вчера утром. К обеду и вас ждали. Прошу, отдельный кабинет для работы приготовлен, дела на столе. Не смею беспокоить. На столе колокольчик. Будет в чем потребность, звоните, подойдет дежурный либо я сам. Честь имею!

– Подождите. Я приму от вас дела под роспись. И кадровые железнодорожного депо, и агентурные.

– Как прикажете. Я готов. Где поставить росчерк?

– Пока нигде. Дела к работе не готовы. Нет книг регистрации. Я должен сверить номера на папках и документах с номерами и датами в книгах. Бумаги и фотографии в папках лежат навалом, не систематизированы по датам, не прошиты, не скреплены печатями. Нет описей документов. Даю час на устранение недостатков. Подготовьте отдельный полный реестр документов в двух экземплярах, который и будет нами подписан. Через шестьдесят минут мы с вами будем работать вместе. У меня могут возникнуть вопросы. Вы будете комментировать документы. Я ухожу. Разрешите!

Кизил-Арват – город маленький. От станции до сада – пять минут пешком. Еще пять – до гостиницы. За час можно далеко в горы уйти! Уйти в горы – не задача. Нет и задачи обдумывать ситуацию. Все уже и так, как на ладони. Есть задача успокоиться. Ведь хотелось, хотелось же… Не надо уточнять, чего хотелось! Мало ли чего хочется! Пусть все будет по закону. С Архиповым не Кудашев должен разбираться и не Дзебоев. Эту грязную работу должен делать его начальник – барон фон Кюстер. Ему и карты в руки! Грязная работа, грязная… Эврика, как сказал Архимед, лежа в ванной! Надо в баню сходить, благо здесь все рядом. Ничто так не успокаивает нервы и не приводит в порядок мысли, как вода!

– Открыты? – вопрос пожилому банщику.

– Круглые сутки, господин офицер, баня привокзальная. И душ, и парилка. И народу никого – утро.

– Белье стираете? Долго?

– Пять минут стираем, пять минут сушим-гладим! У нас паровой гладильно-сушильный барабан работает. Заходите, у нас недорого.

Сапоги и мундир закрыты на замок в деревянный шкафчик. Ключик с номерком тесемкой привязан к запястью. Морской хронометр, револьвер, портмоне с деньгами и предписанием заперты в сейф кассира, получившего вместо десяти копеек за все-про-все целых двадцать.

Горячий душ Кудашев несколько раз менял на ледяной, потом пяток минут все-таки посидел в парной, но через полчаса уже одевался, получив от банщика собственное чистое белье. Надевая мундир, недовольно повел носом: от мундира несло конским потом и кислой бараньей шерстью. Ладно, не в театр идет! В театр надо сходить с Леночкой. И не в этом мундире. Все. Пора на работу! Главное – дожить до вечера. Вечером здесь будет веселее.

– Господин ротмистр! – обратился к Кудашеву банщик, получив чаевые в пять копеек. – Вас на заднем дворе офицер спрашивает. Вот здесь, второй выход!

Банщик распахнул перед Кудашевым дверь. Во дворе, увешанным стираным бельем, стоял, попыхивая папиросой и рассматривая осеннее небо, ротмистр Архипов.

– Я не опоздал, господин ротмистр? Что-то случилось? – Кудашев сделал шаг вниз на ступень с лестницы крыльца.

Вдруг лестница ушла из-под его ног. Фуражка покатилась по земле. Кудашев больно ударился затылком о каменный порог. Четверо сильных мужчин, спрыгнувших с крыши и сбивших Кудашева с ног, теперь вязали его по рукам и ногам, закатывая, как куклу, в белые простыни.

Через минуту перед Архиповым стоял немой, совершенно беспомощный белый кокон. Сильные руки крепко держали его за узлы простынных жгутов. Из кокона на Архипова глядели темно-синие, почти черные глаза Кудашева.

– Все, Кудашев, отпрыгался! Жалеешь, что пулю в меня сразу не всадил? – Архипов не мог отказать себе в удовольствии поглумиться. – Много взял на себя, щенок. Весь в отца, выродок! Сдохнешь в том же ущелье, где и твой предок. В одной мусорной куче гнить будешь.

Обращаясь уже к наемникам, добавил:

– На телегу его, засыпать мусором. Бидон с керосином не забудьте. Отвезете на свалку, в мусорное ущелье. Распаковывать не надо, еще убежит. Стреляйте прямо по простыням, потом облейте керосином и подожгите. Вот деньги за работу, как договаривались, по десять рублей на человека. Ко мне без вызова не приходите. Трогайте!

Архипов вышел со двора, пересек улицу и сад, у ворот которого стояла в положении «тормоз» его лакированная немецкая коляска, и нетерпеливо постукивал копытом орловский рысак.

Телега, запряженная старым полуслепым мерином, медленно двигалась по кизил-арватским улицам единственной дорогой, которой никто без особой нужды не пользовался. Эта дорога вела на городскую свалку. Казачий разъезд не удостоил своим вниманием ни телегу с мусором, ни самих мусорщиков – мужчин азиатской внешности средних лет, ничем не примечательных, в бедной одежде, каких можно много встретить на дорогах по всей Средней Азии.

Достигнув свалки, наемники постарались, насколько было возможно, проехать как можно далее в глубь ущелья. Там принялись разгружать телегу, содержимое которой в основном состояло из сухих веток, бумаги и тряпок. Образовалась достаточно большая груда горючего материала, на которую и был сброшен белый кокон, скрывавший в себе обреченного на смерть еще живого человека.

Один из наемников осторожно снял с телеги бидон с керосином. Второй, нырнув под телегу, достал припрятанный обрез однозарядной винтовки Бердана и два патрона. Вогнав патрон в патронник, наемник изготовился было к стрельбе, но второй жестом остановил его.

– Подожди, сначала надо его обыскать! Это богатый русский, у него крестов больше, чем у Архипа! При нем должны быть и деньги, и часы. Вспомни, Архип у него даже револьвер не взял, так в кобуре на поясе и остался. Я разрежу простыни, а ты держи его на прицеле!

– Отойди! У мертвого возьмем!

– Безумец! Будут деньги в крови – кто их у тебя примет?!

– Хорошо, что найдешь – пополам! Руки не развязывай!

Несколько взмахов ножом, и под сорванными белыми простынями обнажился синий жандармский мундир. Мародер отстегнул поясной ремень, раскрыл кобуру и с радостным смехом показал револьвер своему приятелю. Вдруг где-то вверху раздался негромкий хлопок. Наемник с «берданкой» глянул вверх, осмотрел голый каменный гребень склона ущелья, но ничего подозрительного не увидел. Вновь обратив внимание на предмет своих трудов, обнаружил, что его приятель лежит с пробитой головой на мусорной куче. Хлопок повторился, и кто-то легонько толкнул мародера в правое плечо. «Берданка» выскользнула из его рук. Плечо пронзила острая боль. Наемник повернулся вокруг своей оси. Прямо перед ним стоял молодой русский офицер с пистолетом в руке.

– Прости, дядя, – сказал он, – больно ты здоровый, я с тобой просто так не справлюсь. Лучше я потом тебя перевяжу! – и выстрелил наемнику в ногу.

* * *

Командир второй сотни 1-го Таманского казачьего полка подъесаул Брянцев был готов отхлестать своего племянника нагайкой.

– Кто тебе это сказал, «свободен до обеда»?

– Сам ротмистр Кудашев!

– Ты забыл, зачем тебя к нему приставили? Охранять! Охранять, заботиться о нем, как о малом дите, дубина ты стоеросовая! Тебе Баранов что обещал, если с Кудашевым что-то случится?

– Бóшку оторвать!

– Вот и оторвет! Я заступаться не буду! Бери двух казаков и марш искать Кудашева. Не найдете, через полчаса поднимаю сотню по тревоге. А ты будешь в подвале сидеть до приезда Баранова! Кругом марш! Исполнять!

* * *

Ротмистр Архипов не отходил от окна гостиной, выходящего в сторону Копет-Дага. Время от времени смотрел в подзорную трубу. Явно нервничал.

– Нет дыма! Пора бы по времени!

В дверь постучали. Заглянул дежурный подпоручик.

– Господин ротмистр! Казаки таманские подъехали. Трое, с полным вооружением. Кудашевым интересуются.

– Ну и покажи им книгу регистрации посетителей! Прибыл – убыл! Пусть прочтут и катятся отсюда к черту!

Архипов высунулся из окна, посмотрел вниз. Казаки отъезжали от подъезда.

Снова глянул в подзорную трубу.

Нет дыма! Ни на кого положиться нельзя. «Все самому, все самому!» – яростно прошипел Архипов.

Позвонил в колокольчик:

– Вахмистра Терентьева ко мне!

– Я здесь, ваше благородие!

– Возьми с собой Кривого, поезжайте в мусорное ущелье. Там какая-то неувязка. Закончите дело сами. С керосином. Найдите мусорщиков – Хемру и Омара, порежьте их. Уточняю: не стрелять, не рубить. Раны должны быть колотыми, как при криминальных конфликтах! Выполняйте!

* * *

Освобожденный от белых простынных пут, Кудашев помог офицеру погрузить на телегу труп одного из наемников.

– Не нужно представляться, господин прапорщик! Я сам вам скажу, кто вы: командир взвода 1-го железнодорожного батальона, дислоцированного в Кизил-Арвате. Ваша фамилия Васильев. Какая нелегкая занесла вас в мусорное ущелье?

– Господин ротмистр, у меня во рту бикфордовым шнуром горит аналогичный вопрос!

– Витиевато для комвзвода выражаетесь, господин прапорщик! Наверное, на правах моего спасителя? Но я задал вопрос первый. И постарайтесь не ерничать. Вы только что убили одного человека и тяжело ранили второго. Через полчаса вас прокурор допрашивать будет. Так что в ваших интересах сначала ответить на мои вопросы.

– Понял, простите, господин ротмистр! Я узнал вас. Поезд, вагон-ресторан, пьяные конвойники… Поручик Кудашев, ведь так?

– Жду ответ.

– Да, конечно… Я в горы, правда, чуть подальше, езжу в свободное время пострелять. У меня служба не боевая, инженерная. Шпалы, рельсы, мосты… В прошлом году инспекторскую завалил. Ни сам прилично отстреляться не смог, ни мой взвод. Да и откуда что могло взяться? Люди винтовку два раза в год держат. По три выстрела на человека. Мой табельный наган под замком в оружейной части. Купил в Асхабаде в оружейной лавочке сначала револьвер, а потом купец Демин уговорил меня купить браунинг. Вот теперь деньги на патроны трачу. Но стрелять научился!

– Это я видел!

Ротмистр Кудашев – верхом на коне Васильева. Васильев вожжами пытается погонять старого мерина, запряженного в мусоровозку. На телеге труп Хемры, накрытый простыней, и Омар, раненый в правое плечо и в левую ногу ниже колена. Васильев сдержал обещание и, остановив кровотечение, со знанием дела перевязал раны. Благо невелик калибр у браунинга, раны чистые, и хорошего перевязочного материала наемники привезли с избытком! Кудашев в полном здравии. По жизнерадостному виду Васильева никак не скажешь, что он переживает по поводу нарушенной им шестой заповеди.

– Прапорщик Васильев! Если вы не расстреляли боезапас, перезарядите свое оружие, оно нам может пригодиться!

– Прапорщик Васильев к бою готов! И наган, и браунинг! А что?

– Нам навстречу скачет конный наряд. Возможно, группа зачистки. Не стрелять без моей команды!

Всадники приближаются. По стуку копыт понятно, идут галопом. Ближе, еще ближе… Это казаки. Впереди – Брянцев.

– Отбой тревоги! Свои! Здорово, казаки! Брянцев, куда коня гонишь?!

– Так, ваше благородие… Потерялись!

– Отставить разговоры. Казаки, приказ вам двоим: вместе с прапорщиком доставить раненого и труп в городскую больницу. К раненому срочно врача. К покойнику я сам приглашу полицмейстера и прокурора. Никого иных к телеге не допускать, даже жандармов под угрозой применения оружия. Это приказ. Винтовки на грудь! Выполнять! Брянцев! Галопом в расположение сотни марш! Поскакали!

* * *

Вахмистр Терентьев влетел в кабинет ротмистра Архипова без доклада.

– Вашбродь! Не успели. Из таманской сотни казаки наемников кончили! Трупы под конвоем в город везут. Кудашев со своим ординарцем в казармы проскакали. Сейчас сотню по тревоге поднимут!

– Уже подняли.

Архипов так и не отходил от раскрытого окна. Хотел, как всегда в критические моменты, перехватить инициативу, выйти к людям, широко улыбнуться, прокричать «Здорово, казаки!», но осекся.

Три десятка вооруженных всадников взяли жандармское отделение в плотное кольцо. Перед крыльцом стояли живой и невредимый ротмистр Кудашев, подъесаул Брянцев, прокурор Кизил-Арватского окружного суда Ефстафьев, начальник станции «Кизил-Арват» Темирканов.

– Архипов! Выходите, вам телеграмма от барона фон Кюстера! Распишитесь!

– Одну минуту! – улыбнулся собравшимся Архипов. Захлопнул окно. Открыл сейф, стал вынимать и бросать бумаги прямо на ковер посреди кабинета. Похлопал себя по карманам. Обернулся к вахмистру Терентьеву. – Спички!

– Нате! – Вахмистр приставил наган к правому виску Архипова и нажал курок. Грохнул выстрел. Терентьев вложил оружие в правую руку покойника. Открыл окно. Высунулся по пояс.

– Они застрелились!

Глава 11

2 ноября 1911 года. Утро. По возвращении из Кизил-Арвата.

Асхабад. Станция. Из «штабного» вагона под серый осенний ливень на служебный «конвойный» перрон выходят Баранов, Дзебоев и Кудашев. Дзебоева встречает фаэтон с бессменным возничим – Василием Игнатьевичем. Вахмистр Веретенников, сопровождавший Дзебоева и в Кизил-Арвате, уже выгрузил своего Ветерка из грузового вагона и готов сопровождать Владимира Георгиевича. Митрохин и Брянцев тоже здесь. Они верхом. И Кудашева дожидается его Кара-Ат!

– Идите в фаэтон, Александр Георгиевич! Охота мокнуть! Я к себе на Козелковскую, потом Баранова и вас отвезут. После обеда буду в резиденции. Вам три дня отпуска. Пятого на службу. Хоть с невестой пообщаетесь. Сводите Леночку в синема! В цирке, говорят, китаец Ван Ю-ли чудеса показывает. Елена Сергеевна еще ребенок совсем, ей радость будет!

– Хорошо, Владимир Георгиевич, спасибо! Я и сам не прочь.

Фаэтон медленно двинулся. Кудашев тронул коня шагом. Так они и разговаривали на ходу до самой Козелковской.

– Запомни, Кудашев, ты теперь – не простой человек. Будешь нести бремя государственного человека. Была бы при тебе свита, Архипов не посмел бы поднять на тебя руку.

– Не посмел бы, не выдал бы себя с головой. Что ни делается, делается по воле провидения!

– Может быть, может быть… Но мы больше искушать судьбу не будем. Эти казаки, Брянцев с Митрохиным, отныне всегда с тобой! Я твою квартиру у Марии Ивановны до четырех комнат расширил. Одна из них для дежурной службы, то бишь, охраны. Один из казаков находится с тобой неотлучно. Второй – при лошадях. Ординарца не подобрал себе?

– Меня Брянцев устраивает.

– Брянцев без образования. Кандидатура прапорщика Васильева тебя не заинтересовала? Жизнь тебе спас…

– За освобождение еще отблагодарю, как – пока не придумал. А вот работать рука об руку – душа не лежит. Васильев – интересный человек. Стреляет классно. Инициативен. Решителен. Бесстрашен. Возможно, бездушен. Своим положением недоволен. Романтик. Лермонтовым грезит. Как и все прапорщики в его годы, мнит себя Печориным. Но пока не тянет и на Грушницкого. Я рекомендовал бы его в пограничную стражу. Через год можно было бы вернуться к этому разговору.

– Я общался с ним. Оценил примерно так же. Имеем возможность по согласованию досрочно присвоить ему чин подпоручика. Будет его желание – перевести в пограничную стражу. Там настреляется досыта. Согласны? Значит, быть по сему! Ну, я дома. Отдыхайте, Александр Георгиевич!

Кудашев молча козырнул и дал коню шенкеля.

– Митрохин, Брянцев! Айда в баню. Потом обедать, потом спать! Мы это заслужили.

* * *

5 ноября 1911 года. Вечер.

Цирк! Цирк! Цирк!

Арена, амфитеатр, подъезд и коридоры – все щедро залито электрическим светом разноцветных фонарей. Представление еще не началось, но клоунада уже в самом разгаре. Ряженые раздают зрителям цветные бумажные маски, пестрые миниатюрные шляпки и цилиндры из картона на шпильках. К каждому, будь он хоть мастеровым, хоть жандармом, с улыбкой, с веселым смехом, с гротескным реверансом… Атмосфера полной беззаботности, абсолютного праздника!

Звонок! Один, второй, третий! Представление начинается!

На манеже – господин распорядитель или, по-цирковому, шпрехшталмейстер. На весь цирк, включая публику, он – единственный в черном фраке, накрахмаленной белой манишке. В левой руке – щегольская трость, в правой – поднятый в приветствии цилиндр-шапокляк:

– Почтеннейшая публика!

Только у нас – известнейшие мастера циркового искусства. Лучшие в мире арлекины, клоуны, жонглеры, укротители! Знайте: самые красивые девушки не на экране синематографа, не на сцене театра, не в великосветских салонах. Самые красивые девушки в мире у нас – в феерическом представлении воздушных акробатов и эквилибристов.

Почтеннейшая публика! Поприветствуем всемирно известное цирковое трио – сестры Куприяновы! Три воздушные российские феи! Три золотых кубка Парижского конкурса цирковых звезд! Маэстро, марш!

– Пам-пам-па-рам! Пам-пампам-пампарарарам!!!

Публика заходится аплодисментами еще до начала представления. Кудашев поворачивается к Лене. Боже мой! Такой он ее еще не видел. Ее глаза сияют. Все ее лицо светится восторгом и счастьем. Губы полуоткрыты. Грудь вздымается и опускается. Белые ручки трепещут, как крылья голубя. Она смеется, изо всех сил хлопает в ладоши!

Кудашев просто опешил. Где были его глаза раньше?! Лена в новом вечернем темно-синем шелковом платье. С открытой шеей. На шее – узенькая синяя ленточка с бантиком. На бантике – крохотный золотой листик с капелькой-жемчужинкой. Белый кружевной воротник. Темно-синие кружевные перчатки. На пальчике поверх перчатки – его, Кудашева, подарок – золотое колечко с розочкой. Лена поворачивает улыбающееся лицо к Александру Георгиевичу.

– Саша! Не смотри на меня, смотри на арену! Ты зачем в цирк пришел!

– На тебя смотреть. Давно не видел. А про цирк ты мне потом расскажешь!

Два отделения промелькнули словно во сне. Александр Георгиевич так и не отвел от Лены взгляда. Может быть, сказалось нервное напряжение последних дней и само состояние комфорта и безопасности ввергло его в состояние эйфории? Кудашев поймал себя на том, что и сейчас он пытается анализировать обстановку, свои эмоции, чувства, подсознание… Но и это было делать лень. Какая к черту аналитика! Просто он влюблен. Он любим. Он вместе с любимой. Ей хорошо. И ему хорошо. И так будет всегда. Всегда!

Кудашев обнял Лену за талию, прижал ее к себе и прикрыл глаза. Так мимо него и пролетели в мягком мареве и фокусы китайского волшебника Ван Ю-ли, и дрессированные тигры, и парад-тотализатор тяжеловесов – мастеров французской борьбы!

Окончено представление. Гаснут разноцветные фонари. Улица встречает Лену и Кудашева неосенним холодом. С черного неба медленно падают и кружат над мостовой «белые мухи» – первый снег. Лена зябко передернула плечиками. Кудашев увидел: она все еще в детской короткой беличьей шубке, рукава чуть ли не по локоть. Ему стало за себя стыдно. Как можно быть слепым, не видеть вокруг себя близких людей!

– Завтра с утра забегу, поедем шубу покупать! Лисью!

– Не водятся в Закаспии шубные лисы, не продаются в Асхабаде лисьи шубы. Мы уже с Татьяной Андреевной искали. И ни-че-го! Обойдусь! Здесь зима – две недели!

Подошел Митрохин.

– Ваше благородие, извозчик!

– Хорошо, сейчас. – Кудашев наклонился к Леночке и прошептал на ухо: – Поедем на Анненковскую, посмотришь, где жить будем!

– Не сегодня, Саша. Вот и снег пошел, Рождество скоро. Скоро наша свадьба.

«Белые мухи» превратились в большие пушистые снежинки. Первый озноб прошел. Леночка согрелась. Они стояли на безлюдном тротуаре темной улицы и целовались. В десятке шагов на мостовой их терпеливо ждали извозчик и казачий конвой – Брянцев и Митрохин.

* * *

Документ 25

Дзебоев – Шостаку

Отчет

о проведении полицейской операции под условным наименованием «Лабиринт» в г. Кизил-Арват Закаспийской области.

Город Асхабад.

Ноября 4-го дня 1911 года.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ:

Во дни октября 31-го и ноября 1-го 1911 года в городе Кизил-Арвате.

…В результате комплексных оперативных мероприятий, в том числе исполненных с риском для собственной жизни ротмистром Кудашевым А.Г., раскрыто тайное местонахождение склада огнестрельного оружия, закупленного покойным агентом английской разведки Шириновым А.А., проходившим ранее по делу о теракте в Русском драматическом театре в Асхабаде октября 3-го дня сего года (листы № 6—16 материалов дела).

Склад сей располагался в подземной галерее сухого кяриза, предназначенного для водоснабжения Кизил-Арвата чистой питьевой водой копетдагских горных источников. Кяриз протяженностью более двенадцати верст имел первый выход на поверхность (штольню) в районе курдского аула Кизил-Кермели, последний выход на территории Кизил-Арватского вагоноремонтного завода – основного опорного центра Кизил-Арватского комитета партии социалистов-революционеров. С целью обезвоживания кяриза и приспособления его подземной галереи в качестве идеального тайного подземного хранилища боевиками эсеров в верховье кяриза был произведен взрыв, в результате которого была обрушена первая штольня (колодец), смещен водоносный слой и кяриз был обезвожен. Само по себе это является уголовным, политическим и экономическим преступлением, последствия которого в полном объеме еще не просчитаны.

Из упомянутого склада извлечены:

– 189 (сто восемьдесят девять) однозарядных винтовок Бердана и патронов к ним в количестве 18 000 (восемнадцати тысяч штук);

– 15 (пятнадцать) револьверов Нагана и патронов к ним 50 (пятьдесят) коробок;

– 35 (тридцать пять) винтовок Манлихера австрийского производства, поставляемых в Турцию, без патронов;

– 10 ручных австрийских гранат, подобных тем, что были использованы при теракте в Асхабаде 3 октября.

Исходя из предположения, что в курдском ауле Кизил-Кермели могут проживать доверенные лица Ширинова, при участии которых последний осуществлял поставку винтовок Бердана в Северный Иран курдским сепаратистским группировкам (агентурная информация), в вышеуказанном ауле было изъято двенадцать винтовок Бердана с патронами, сданными жителями добровольно под страхом наказания за незаконное хранение нарезного оружия. Кремневые карамультуки, используемые местными жителями для охоты, не изымались.

Приняты меры к восстановлению водоснабжения кяриза Кизил-Кермели – Кизил-Арват. На общем сходе жителей курдского аула Кизил-Кермели и туркменского аула Кермели при участии старшин и аксакалов аулов разъяснено, что всякого рода диверсии и осквернения кяризов будут тщательно расследоваться, виновные выявляться и привлекаться к суровой ответственности; работы по восстановлению и поддержанию кяризов должны оплачиваться водопользователями – аулами, употребляющими воду для полива, а также и городом – для своих нужд.

Учреждена оперативная разработка предполагаемых связных из аула Кизил-Кермели на предмет установления связей с курдами Северного Ирана.

…На основании агентурных данных и иных оперативных источников (листы № 17–29 материалов дела), удалось установить факт физического существования бессрочного векселя на предъявителя номиналом в сто тысяч фунтов стерлингов, выпущенного Ост-Индийским Коммерческим Кредитным Банком. Этот вексель был передан английским агентом, условно нами именуемым «Британцем» (он же Гюль Падишах, он же Ибрагим-эфенди), покойному каравансарайщику Ширинову через его бухгалтера Блюменталя Соломона Серафимовича.

Соломон Серафимович Блюменталь скончался в ночь похищения векселя от острой сердечной недостаточности сентября 13 дня 1911 года. Этот вексель был изъят у Соломона Серафимовича его племянником – Блюменталем Арнольдом Марковичем, заместителем по финансам председателя кизил-арватского комитета партии социал-революционеров. С 4 октября 1911 года Блюменталь Арнольд Маркович объявлен в розыск.

Установлено: вексель в сто тысяч фунтов стерлингов Ост-Индийского Банка подлинен, что подтверждается телеграммой Председателя правления Киевского Кредитного Земельного Банка Бродского от 16-го октября и повторной телеграммой от 3-го ноября сего года.

25 октября сего года Блюменталь Арнольд Маркович и председатель кизил-арватского комитета партии эсеров машинист Кизил-Арватского паровозного депо Фрунтиков Федор Андрианович на английском пароходе «Лонг Джек» убыли из порта Ревель в Лондон. Цель – обналичить вышеупомянутый вексель либо перевести его сумму в иные удобные банки и прочее. Визы на выезд из России и въезд в Англию обеспечил начальник Кизил-Арватского отделения Средне-Азиатской железной дороги ротмистр Архипов Семен Семенович. И это несмотря на то, что Блюменталь А.М. числился в розыске с 4 октября, о чем Архипов не мог не знать.

…Прокурором Кизил-Арватского Окружного суда Ефстафьевым С.Я. возбуждено уголовное дело по факту умышленного убийства начальника Красноводского уездного жандармского отделения ротмистра Георгия Александровича Кудашева-старшего, предположительно совершенного жителями Кизил-Арвата – Хемрой Газизом и Абдул-Омаром, уроженцами аула Кизил-Кермели, но организованного ротмистром Архиповым С.С. В настоящее время взят под стражу наемный убийца Абдул-Омар, который дает признательные показания. Также возбуждено уголовное дело по многочисленным фактам вымогательства, совершенным Архиповым С.С. в отношении коммерсантов и грузоперевозчиков, которым чинились разного рода препятствия в перевозке грузов под разными политическими и криминальными предлогами, вынуждая их тем самым откупаться, передавая взятки Архипову через его доверенное лицо вахмистра Терентьева.

…Ротмистром Архиповым спланировано и организовано убийство ротмистра Александра Георгиевича Кудашева-младшего, которое не было осуществлено по обстоятельству, не зависящему от воли Архипова. Казни помешал случайно оказавшийся в мусорном ущелье прапорщик Васильев, командир взвода 1-го Кизил-Арватского железнодорожного батальона, застреливший одного из исполнителей – Хемру Газиза, и ранивший второго – Абдул-Омара. И Абдул-Омар, и Васильев допрашиваются прокуратурой.

…Организационно-кадровые выводы в отношении Архипова были сделаны и. о. начальника Закаспийского Жандармского полицейского управления Ср-Аз. ж.д.

Ротмистр И.Кюстер временно, до окончания расследования, отстранил Архипова от занимаемой должности, о чем в отделение телеграфом был отправлен приказ. Ротмистру Кудашеву были предоставлены чрезвычайные полномочия до приезда в Кизил-Арват самого фон Кюстера в комиссионном порядке опечатать служебные помещения.

К парадному входу в жандармское отделение были приглашены члены комиссии: ротмистр Кудашев, командир второй сотни 1-го Таманского казачьего полка подъесаул Брянцев, прокурор Кизил-Арватского Окружного суда Ефстафьев, начальник станции «Кизил-Арват» Темирканов.

Ротмистр Архипов через окно своего кабинета на втором этаже попросил членов комиссии подождать и закрыл окно. Через минуту из кабинета раздался выстрел. Вахмистр Терентьев объявил во всеуслышание, что Архипов застрелился. Члены комиссии могли лично убедиться в смерти Архипова (фото в деле).

…Материалами криминалистической экспертизы установлено:

– Смерть Архипова С.С. произошла в результате огнестрельного ранения навылет в голову в правый висок, произведенного из револьвера «Наган», – табельного оружия самого Архипова. Этот револьвер был обнаружен свидетелями в правой руке убитого. Ствол с нагаром сгоревшего пороха. Из барабана револьвера извлечены шесть патронов и одна стреляная гильза. Пуля в три линии от «Нагана» застряла в стене, откуда и была извлечена. Револьвер Терентьева, бывший при нем, был изъят практически через минуту после происшествия. Ствол был чист, в масле, барабан полон. Патологоанатомом Чистяковым были сняты мазки комочками стерильной ваты, смоченной спиртом, с рук убитого Архипова и с рук всех жандармов, находящихся в отделении. Руки Архипова и других жандармов не содержали следов сгорания бездымного револьверного пороха. Мазок, снятый с правой руки Терентьева, дал положительную реакцию на содержание серы и селитры. Вахмистр Терентьев взят под стражу и доставлен в Асхабадскую городскую тюрьму. Ему уже предъявлено обвинение в умышленном убийстве. Терентьев дает обширные признательные показания…

Подпись: Дзебоев.

Глава 12

30 ноября 1911 года. Утро. Лондон.

На Тауэрском мосту двое. Один из них – крепкий небритый мужчина в черном драповом пальто и таком же кепи – тщетно пытается прикурить папиросу. Средней силы для Лондона ветер с мелкой дождевой изморосью одну за другой гасит его спички, вырывает зажатый под мышкой черный зонт. Второй – худощавый молодой человек в темно-зеленом шелковом плаще и в такой же шляпе – по слогам читает надпись на бронзовой мемориальной плите.

– Хватит дурью маяться, Арнольд! Идем отсюда.

– Куда? Назад в гостиницу? Зачем было подниматься в такую рань! Банки откроются минута в минуту по всему Лондону только через час двенадцать! Фантастика, Федор Андрианович! Оказывается, этому Тауэрскому мосту всего семнадцать лет. Я его еще в детстве на фото в «Ниве» видел. Так и думал, что мост – ровесник Тауэра!

Арнольд Маркович Блюменталь, отвернувшись, закашлялся, прижал ко рту платок. Переждав приступ, украдкой глянул на него и, аккуратно сложив, убрал в карман макинтоша. На платке осталось кровавое пятно.

– Вы правы, Федор Андрианович. Лондон – не для южного человека!

– У меня тоже открытие, Арнольд.

– Да?

– Я понял, почему дождевые зонты только черного цвета! Смотри! – Фрунтиков провел тыльной стороной ладони по внешней стороне мокрого зонта. Ладонь была испачкана черной мокрой грязью. – Видел? Паровозная сажа! Глянь вокруг – сколько труб! На Темзе пароходы идут впритирку друг к другу. Заводов на правой стороне сотни! Труб тыщи! Паровозы по мостам один за другим стучат, гудят, свистят. Вот где мощь Англии. В самом ее сердце! Только теперь я понял, что такое индустриальная держава! Не колониями сильна Британия – колонии развиваются за счет метрополии!

Русские спустились с моста, остановили кэб.

– Бэдфорд-стрит, плиз! – махнул рукой Блюменталь.

– Ничего, все наше будет! – продолжил свою мысль Фрунтиков. – А не сходить ли нам в гости к автору «Капитала», а, господин Блюменталь? Передать привет основателю марксизма от кизил-арватских эсеров? Он, вроде, в Лондоне живет?

– Умер давно Карл Генрих Маркс, еще в 1883 году, четырнадцатого марта. Мы можем только посетить его могилу на кладбище Высоких Ворот. Возложить венок от кизил-арватского комитера партии эсеров!

– Других дел полно. Умер так умер. Давай в банк!

* * *

Величием своего интерьера Ост-Индийский коммерческий кредитный банк был способен поразить не только русских революционеров из Кизил-Арвата. Мраморные ступени, убранные бенгальскими ковровыми дорожками, золоченая бронза и красное дерево перил в первое же мгновение были способны установить некую дистанцию между Его величеством Банком и его клиентами, особенно такими, как Фрунтиков и Блюменталь.

Арнольд Маркович был просто раздавлен колоннами из кашмирского лазурита, уходящими под купол, расписанный на темы вечной дружбы и сотрудничества Индии и Британии: чайные клиперы, улыбчивые англичане в пробковых шлемах, счастливые индийские матери с упитанными малышами, пальмы, ананасы, пирсы, усыпанные колониальными товарами…

Блюменталь искоса глянул на своего товарища по партии. Поразился. Федору Андриановичу было явно наплевать и на колониальную роскошь банка, и на свое чухонское драповое пальто и нечищеные ботинки! Вспомнил его слова: «Ничего, все наше будет!». Несколько успокоился.

С широчайшей белозубой улыбкой подошел лощеный, как фарфоровая статуэтка, клерк:

– Гуд монинг, господа! Чем можем быть вам полезны?

Фрунтиков исподволь кулачком подтолкнул Блюменталя поближе к клерку: «Гуд монинг!».

– Нам в отдел ценных бумаг. Мы хотели бы обналичить ваш вексель! – скороговоркой выдал Арнольд Маркович фразу, повторенную тысячу раз за весь путь от Кизил-Арвата.

– Фолоу ми! Следуйте за мной!

Через минуту Фрунтиков и Блюменталь впервые в жизни прокатились на электрическом лифте. А еще через минуту смогли обменяться впечатлениями в гостиной для переговоров. Пришлось немного подождать, удобно расположившись в креслах, обтянутых шкурами зебры. Клерк извинился и удалился, но вошел ливрейный лакей, поставил перед русскими на низенький стол серебряный поднос с двумя хрустальными бокалами, штофом бренди, графином воды и блюдцем с нарезанным лимоном.

– Небось, вычтут потом за самогон! – прокомментировал Фрунтиков. – За такие деньги могли бы и водки предложить с каспийской икрой!

– Ладно, водки! Вексель не потеряли? – Блюменталя била мелкая дрожь. То ли нервы, то ли лихорадка.

Распахнулась внутренняя дверь. В гостиную вошел солидный господин.

– Добрый день, господа русские! Рад приветствовать вас в нашем банке!

Фрунтиков и Блюменталь поднялись, подошли к массивному столу на литых бронзовых фигурных ножках, отделявшему посетителей от банкира.

– Разрешите представиться: член правления, директор отдела ценных бумаг сэр Роберт Стоунс. Слушаю вас. Чем могу служить?

Фрунтиков вынул из внутреннего кармана пиджака объемистый портмоне, достал из него и протянул через стол конверт с векселем:

– Ваш, вроде?

Блюменталь не стал переводить реплику.

Сэр Роберт Стоунс неспеша изучал вексель с лупой в руке, придвинув поближе настольный канделябр с электрической лампой.

– Ну?! – через пару минут не выдержал Фрунтиков. Блюменталь большим пальцем левой руки нажал ему на колено.

Минут через пять сэр Роберт положил вексель на стол и поднял глаза на русских:

– Я вас слушаю, господа.

– Мы хотели бы получить десять тысяч фунтов наличными, на пятьдесят тысяч открыть депозит в вашем банке и сорок тысяч перевести в Киевский Земельный Кредитный банк! – английский язык Блюменталя был безупречен.

– Кто из вас является векселедержателем?

К этому вопросу русские готовы не были. Переглянулись. Блюменталь молчал. Его уже в открытую била мелкая дрожь. Фрунтиков понял, за Арнольдиком укрыться не удастся.

– Я владелец векселя. Фрунтиков Федор Андрианович, российскоподданный!

– Хорошо. – Сэр Роберт понял без перевода, кивнул головой Фрунтикову и обратился к Блюменталю, которого воспринимал уже как переводчика либо адвоката. – Вам, господа, необходимо предъявить вексель к оплате банком через нотариуса! Это требование английского законодательства о ценных бумагах. Это не трудно. Один из нотариусов арендует кабинет через коридор напротив. Его фамилия Крафт, Эджен Крафт. Но если вы хотите обратиться к другому – ваше право! Мы не будем прощаться. Жду вас!

Королевский нотариус Эджен Крафт принял русских со всей широтой старых добрых английских традиций.

– Чаю, шоколада, сигар нашим добрым друзьям!

На вексель глянул, что называется, «одним глазком».

– Сто тысяч фунтов стерлингов! Прекрасная сумма! Будете обналичивать? Прекрасно! Заявление написали? Вот бланк – пишите! Вы в курсе, что должны уплатить имперскую пошлину в полтора процента? Нет? Ну как же! Это вам скажет любой юрист в Лондоне, не только нотариус! С вас одна тысяча пятьсот фунтов стерлингов пошлины и сорок фунтов – услуги нотариуса! Всего: одна тысяча пятьсот сорок фунтов стерлингов. Будете платить наличными или выпишете чек?

– Ты что ж, сучонок, просчитался?! Гикнулась вся комитетская касса в одночасье! – Фрунтиков был грозен, но уже выкладывал из своего портмоне фунты на стол нотариуса.

– Прекрасно, прекрасно! Вот квитанция в приеме денег. Распишитесь. Прекрасно!

Мистер Крафт убрал в свой сейф деньги, заявление, книгу квитанций и сам вексель.

– Теперь, господа, настало время ответить вам на несколько вопросов. Прошу вас назвать лицо, от которого вы получили вексель.

– Мы не можем назвать это лицо. Вексель на предъявителя, то есть, выражаясь юридическим языком, «индоссант бланковый». Поэтому он и предъявляется плательщику – непосредственно банку.

– Господа, господа! Я владею юридическим языком. Конечно, банк должен выплатить сумму по бланковому индоссанту векселедержателю, но в нашем случае – только по решению суда!

– Почему? – В голосе Блюменталя уже слышались слезы.

– Очень просто: этот вексель краденый, как и вся серия бланков векселей АА с номера 150.001 по номер 150.100. Номер вашего бланка 150.066 из серии АА из числа похищенных. Банку уже предъявлялись к платежу векселя из этой злополучной партии, но на такую сумму могут замахнуться только русские!

Дверь в кабинет нотариуса распахнулась без стука. Вошли двое. Один в штатском. Второй – в черном шлеме полицейского.

– Прошу прощения. Скотланд Ярд. Инспектор криминальной полиции капитан Форестьер!

Блюменталь без звука повалился со стула на пол. У него горлом пошла кровь.

* * *

Так Блюменталь и Фрунтиков оказались в лондонской тюрьме Ньюгет Призон. Фрунтикова определили в общую камеру, а Блюменталь удостоился тюремного лазарета, где ему поставили диагноз «туберкулез» и оставили в покое.

На первом же допросе инспектор Форестьер дал понять, что британская Фемида в своих действиях руководствуется принципом прецедента. Как Скотланд-Ярд, так и лондонская прокуратура уже имели дело с попытками получения денег по предъявлению краденых бланков векселей. Если векселедержатель не имел возможности доказать, что являлся добросовестным приобретателем, суд признавал его виновным в мошенничестве и соучастником ограбления, в результате которого были похищены бланки векселей и иных ценных бумаг. Минимальный срок – от пяти до десяти лет каторжных работ. В каких частях света и какие полезные ископаемые желают добывать для Британии господа русские?! Ни расследование, ни сам суд не допустят проволочек. Прецеденты тому уже есть!

Однако… Однако русские по такому делу проходят впервые. Величина запрошенной суммы в определенной степени характеризует и уровень лиц, взятых сегодня под стражу.

Конечно, Скотланд-Ярд этот аспект не интересует вовсе, но есть силы, которым русские могут быть полезны. Инспектор Форестьер готов потратить несколько часов на разговор с господином Фрунтиковым и, если тот окажется интересным человеком, передать его в иные сферы.

Английской тюрьмой русского не запугать. Особенно если этот русский в «пирожок» двумя пальцами сминает медную монету в три копейки. Если он с наганом в руке и с бомбой в кармане прошел 1905 год. Если он не был сломлен Владимирской пересыльной тюрьмой и сибирской ссылкой. Если и сегодня под его началом пусть десяток, но каких! – боевиков. Правда, не в Лондоне. Пусть так. Но сила, жизненный опыт и дух при Фрунтикове остался.

– Господин инспектор! Не трудитесь меня пугать каторгой. Я имею опыт побега из Минусинска! Хотите знать, имею ли я какую-либо ценность для некоей могущественной силы? Я знаю только одну могущественную силу – политику. Чтобы нам с вами не путаться в терминологии, скажу, что для меня означает это слово. Политика – это искусство достижения и удержания власти. Власть и политика – сиамские близнецы, они неразрывно связаны друг с другом, они не существуют в отрыве друг от друга. И основаны они на способности организации масс. Разрешите представиться: я, Фрунтиков Федор Андрианович, политический деятель. Я – лидер комитета партии социал-революционеров, правда, пока уездного масштаба. Наша партия в оппозиции к российской официальной власти. В 1905 году я командовал двумя сотнями боевиков. Сегодня в моих руках Кизил-Арватский уездный участок Средне-Азиатской железной дороги. Ни один машинист, ни один кочегар не выйдет на работу без моего разрешения. Мне не в силах помешать ни царские жандармы, ни казачьи полки. Когда я отдаю команду «бастуй, ребята!», останавливаются поезда, прекращают работу локомотивное и вагоноремонтное депо, на улицу выходят протестующие рабочие, их жены, матери и дети! Если можете, наведите справки в Кизил-Арвате. Вам расскажут, кто такой Фрунтиков! Я не знаю, кто и где гробанул эти чертовы векселя, но меня на месте экса не было. Я впервые покинул Россию. Деньги, которые я предполагал получить, были бы использованы в политических целях. Мы могли бы быть союзниками, а не врагами!

Где-то на середине этого энергичного монолога в камеру для допроса незаметно вошел пожилой офицер в военно-морской форме Великобритании. Он присел на стул у стены и дал знак Форестьеру продолжать допрос. Сбившийся было переводчик продолжил свою работу.

Фрунтиков закончил свою речь, словно на городском митинге, ударом кулака о дубовый стол. Замолчал.

– Я капитан первого ранга, мое имя Мансфилд Камминг, господин Фрунтиков, – представился офицер на русском языке, сделав знак Форестьеру и переводчику покинуть помещение. – У меня есть интерес к Кизил-Арвату и к Закаспийской области. Я имею возможность вытащить вас из Ньюгет Призон. Могу помочь вернуться в Россию с хорошей легендой, с деньгами в кармане и со счетом в указанном вами банке для вашей партии. Но я еще не уверен, что вы тот человек, который нам нужен!

– Я готов. Что будет нужно от меня?

– Желание и способности работать со мной на взаимовыгодных условиях.

– А если я обману вас?

– Вам это будет невыгодно. Я не буду платить демагогией. Я плачу фунтами, услугами, перспективами, но никогда, как в старом английском банке, не предоставляю бланковых – необеспеченных – кредитов!

– Вроде все по-честному. Что будет с моим товарищем? Он болен.

– Господин Блюменталь будет переведен в госпиталь Святого Павла для туберкулезных больных. Там хорошие врачи. Я возьму на себя все расходы. Это мелочи в большом деле.

– А я?

– Вы будете гостем в моем загородном доме в Горной Шотландии. Десять-двенадцать дней уйдет на проверку ваших показаний и изучение ваших способностей. Если вы не подойдете мне, я отправлю вас домой без проблем. Если окажетесь хорошим учеником, пройдете трехмесячный либо шестимесячный курс индивидуального обучения. Вот тогда я исполню свои обязательства в полном объеме!

– Годится. Я уже люблю Англию, англичан и шотландцев тоже! Вы только послушайте: Ай лайк Ингланд!

От Автора

Забегая вперед, сообщу нетерпеливому Читателю:

Арнольд Блюменталь действительно получит хороших врачей, лечение и уход в госпитале Святого Павла. Через две недели его подруге барышне-телефонистке Веронике почтальон вручит письмо с открыткой-видом Тауэрского моста, в котором Арнольд распишет успешное лечение и выразит надежду на возможность обосноваться в Лондоне, получить работу по специальности и вызвать в Англию ее, Веронику, как свою невесту.

Супруга машиниста, Фрунтикова Лидия Ивановна, получит от своего мужа не только письмо с фотографией Федора Андриановича, снявшегося на подножке английского локомотива, но и посылку с ботинками своего размера с разной женской дребеденью от чулок до корсета. В письме Федор Андрианович обстоятельно сообщит, что его поездка в качестве товарища, сопровождающего больного на лечение, в общем успешна. Удалось устроить Блюменталя в хороший, но дорогой госпиталь. Вообще, Лондон – ужасно дорогой город, так что пришлось устроиться помощником машиниста на работу. Подсоберет денег и отправится в обратный путь…

Уехав в Лондон в октябре, Фрунтиков вернется в Кизил-Арват только в мае. На работу выйдет в свою поездную бригаду. У администрации депо к нему не будет никаких претензий. Несколько раз Фрунтикова будут вызывать на беседы к полицейскому приставу, к начальнику жандармского отделения железной дороги, задавать очень непростые вопросы и про партию эсеров, и про склады с оружием, про Англию, про Блюменталя и прочее, и прочее. Потом вызывать перестанут. Товарищи по партии из тех, кто какое-то время косо посматривал на гулявшего шут знает где председателя, переменят гнев на милость, когда пересчитают кассу своего комитета…

К сожалению, Арнольд Блюменталь не вернется в Россию. К весне ему станет хуже. 22 апреля 1912 года Фрунтиков похоронит его на кладбище Высоких Ворот, там же, где покоится основатель марксизма.

Сам Фрунтиков… Стоп! Мы слишком торопимся, дорогой Читатель! Да и Фрунтиков – не наш герой. Судьба и История еще сыграют с ним не одну недобрую шутку. Но в Историю он войдет!

Глава 13

6 ноября 1911 года. Утро.

Асхабад. Улица Таманская. Бывший особняк виноторговца Ованесяна. Из ворот одна за другой выходят телеги со строительным мусором. Две другие, груженные кирпичом и бочками с известью, ждут своей очереди въезда во двор усадьбы. У самых ворот уже водружен на чугунные рельсовые опоры свежеошкуренный сосновый ствол. На его вершине, крепко вцепившись в дерево кривыми монтерскими «когтями-кошками», колдуют два электрика-верхолаза. Один прикручивает к фаянсовым изоляторам медные провода, второй намертво приколачивает фигурный литой кронштейн для фонаря. Сам фонарь, уже приготовленный к подъему на свое место, лежит у подножия столба.

Дзебоев одет в штатском. Кудашев не сразу признал его. Серое пальто, шляпа, трость способны изменить военного человека до неузнаваемости.

– Когда свет и связь опробовать можно будет? – перекликается Дзебоев с монтерами.

– Не ранее чем послезавтра! Еще внутренней работы полно! – отвечают с верхотуры.

– Здравствуйте, Владимир Георгиевич! – Кудашев спешился, передал поводья Брянцеву.

– Здравствуйте! Ну, как отоспались?

– Месяца на три вперед. Исполнил все, что вы приказывали. Успел побывать и в синематографе, и в цирке, и в театре!

– Молодцом! Мне тоже не мешало бы. Я уж забыл, когда в последний раз в театре был!

– Владимир Георгиевич!

– Тьфу ты! Как не забыть злополучное третье октября! Вот видишь, чем занимаемся? Послезавтра въезжать будем. Ремонтные работы полным ходом идут от подвала до чердаков. Весь хлам вывезли, мишуру ободрали, стены простучали! Проводим электричество, телефон, телеграф. Мебель будет новая, но самая скромная – простая канцелярская.

– Рыбок хоть оставьте, Владимир Георгиевич. С ними хорошо думается!

– Вы правы. Рыбок оставим, на баланс возьмем! Не хотите прогуляться, Александр Георгиевич? Погода хороша. Вам в мундире здесь светиться не нужно. Абсолютно засекретить отдел нам не удастся, но на базаре о нем разговоров быть не должно. Для прикрытия отведем флигелек какой-нибудь лаборатории по изучению болезней винограда, вывеску соответствующую повесим!

– Типа «Карантин!»?

Офицеры неспеша пошли в сторону Фирюзинского тракта.

– Не думали, Александр Георгиевич, на тему особого интереса Британца к аулу Кара-Агач? К Шайтан-щели?

– На эту тему мы на совещании уже пытались говорить. Обстоятельства не позволили.

– Я помню. Поэтому и возвращаюсь к этой теме. Слушаю вас.

– Интерес должен быть только один – военно-стратегический! Осталось только выяснить в пределах этого круга, какой именно?!

– И что вам более глянется?

– Я не штабист, за моими плечами нет академии Генерального штаба. Могу ошибаться. Но с формулой военного успеха «В нужное время в нужном месте» – знаком. В случае военных действий для агрессора в Закаспий два потенциальных направления ввода войск: первый юго-восточный – Мешхед – Серахс – железная дорога – Мерв – Асхабад; второй юго-западный: Астрабад – Атрек – железная дорога – Кизил-Арват – Асхабад. Через южный: Кучан – перевал Гаудан – Асхабад вряд ли кто рискнет. Никто не будет штурмовать укрепленный перевал и вести осадные затяжные бои в условиях высокогорья. Впрочем, это так, рассуждения дилетанта. Вы, конечно, имеете доступ к планам обороны на случай «Че»! В отцовском дневнике я прочитал о пещере, берущей свое начало в Шайтан-щели, и уходящей в недра центрального хребта. Что, если эту пещеру современными горно-инженерными работами удастся расширить, где нужно – прорезать горную массу до приемлемого уровня подземного туннеля? В Европе имеют большой опыт такой работы. Получится прямой кратчайший путь прямо на железную дорогу!

Думаю, только при таких планах аул Кара-Агач приобретает стратегическую значимость. Жители этого аула могли бы оказать весьма значительную помощь противнику, выполняя охранные функции, участвуя в горных работах. Только при таких планах старшине Балкан-Байрам-баю могли предложить чин английского полковника. Только при таких планах Караджа-Батыр мог интересоваться Шайтан-щелью! К слову сказать, Шайтан-щель – не единственное ущелье, берущее начало в предгорьях и оканчивающееся тупиком у стены самого хребта!

Дзебоев слушал не перебивая. В его руках уже был блокнот и карандаш.

– Предложения?

– Ехать надо в Кара-Агач. Самому все смотреть. На месте многое увидится, главное, знать, что хочешь увидеть!

– Так и решим. Поезжайте, Александр Георгиевич. Организационные моменты за мной. Думаю, трех-четырех дней вам будет достаточно. Не рискуйте собой ни в коем случае. Научитесь, в конце концов, азиатским методам ведения боя: вождь никогда не идет в битву впереди своего войска. Еще раз повторяю: вы мне здесь нужны! Мы по-настоящему работать еще и не начинали!

* * *

Копет-Даг встретил отряд казаков в одиннадцать всадников во главе с ротмистром Кудашевым легким морозцем, заиндевевшими склонами и паром, восходящим от горных ручьев и речушек.

После традиционных приветствий, знакомства, обмена подарками и чаепития старшина Балкан-Байрам-бай вежливо осведомился у Кудашева о цели его посещения аула Кара-Агач.

– Уважаемый Байрам-бай! Вы должны помнить ротмистра Кудашева – Кудаш-бека, как его называли друзья в туркменских аулах.

– Вах! – удивленно всплеснул руками Байрам-бай. – А я думаю, где мог вас видеть, уважаемый Сардар! Вы сын Кудаш-бека! Я слышал о несчастье, постигшем вас. Ваше горе – наше горе. В этом ауле никогда не забудут, как русский офицер закрыл своим телом от пули туркменского юношу! Чем можем служить? Говорите, приказывайте!

– Я хотел бы встретиться с аксакалом Амангельды-Ата или, как его еще зовут в народе, Табибом-ага, чтобы поблагодарить его. Он лечил моего отца. Отец считал его своим другом! Я прошу у вас проводника, чтобы тот помог найти Табиба-ага в Шайтан-щели.

– Вам не надо далеко ехать. Табиб-ага здесь, в ауле. Он болен, он очень болен!

Табиб-ага полулежал, обложенный подушками и прислонившись к стене, завешанной ковром. Его глаза были закрыты, но вошедшие поняли: он не спит.

– Яшули Амангельды-Ата! – для вежливости кашлянув, обратился к нему Байрам-бай. – К тебе гость, сын Кудаш-бека. С подарками пришел! Поговори с ним. Он наш друг.

Табиб-ага медленно открыл глаза.

– Да, ты – сын Кудаш-бека! Здравствуй, мальчик. Мне сказали, что твоего отца больше нет в этом мире. Это правда?

– Здравствуйте, Амангельды-Ата! Да, отец умер. Его убили люди, которые хотели большой крови. Отец, как мог, мешал им. Я продолжаю его дело: дуст дусти – душман душмани! Друг другу – враг врагу! Некоторые из его убийц уже умерли, другие – в асхабадской тюрьме. Они совершили много других преступлений. Я здесь, чтобы поблагодарить вас за отца. Я привез вам вещи, которые могут быть вам полезны при лечении людей. Смотрите – вот чемоданчик городского врача, в котором полный набор инструментов: стетоскопы, термометры, банки, спиртовка, шприцы, хирургические инструменты, клизмы и еще много чего!

– Спасибо, дорогой! Это царский подарок. Стоит, наверное, не меньше, чем паровоз! Я давно хотел такой набор. Только боюсь, мне уже не лечить других больных.

– Амангельды-Ата! Мы отвезем вас в Асхабад в больницу Красного Креста и Красного Полумесяца! Там очень хорошие врачи!

– Я не доеду. Но хорошо, что ты пришел. Я вижу, на тебе форма такая же, как у отца… Ты жандарм?

– Да!

– Тогда пусть все уйдут. Нам надо поговорить, пока у меня еще есть силы…

Табиб-ага замолчал, на минуту закрыл глаза. Его рука на ощупь потянулась к пиале.

– Сейчас, налью чаю! – Кудашев протянул пиалу аксакалу. – Я слушаю.

– Дня через три после отъезда Кудаш-бека меня снова посетил Карасакал-Сардар со своим нукером. Он уже знал, что я лечил раненого жандармского ротмистра. Из его знания я сделал вывод, что у Карасакала появился свой человек в нашем ауле. Ранее дня свадьбы, во время которой началась стрельба, такого человека не было, иначе Карасакал не попал бы в засаду. Теперь есть. Это плохо.

Но пойдем дальше. Карасакал потребовал, чтобы я вернул ему пергамент с цветком лотоса. Я не стал ссылаться на Кудаш-бека, сделал вид, что ищу пергамент. Не нашел. Карасакал дважды ударил меня камчой и потребовал, чтобы я вернул ему пергамент во что бы то ни стало, обещая вернуться через несколько дней.

Он вернулся через день. Спрашивал меня, где я достаю мумие. Я хотел отдать ему все мумие, которое у меня было, но он не взял. Сказал, что его интересует не само мумие, а пещеры, в которых оно обычно скапливается. Я сводил их недалеко от сакли, показал две небольшие горные щели, где когда-то действительно добывал мумие. Пояснил, что теперь мумие в этих щелях появится только через несколько лет!

Карасакал пришел в ярость. Он бил меня камчой, как волка, которого хотят убить. Требовал, чтобы я показал подземные проходы в стене. Я настаивал, что таких проходов не существует. Карасакал раскалил в огне железный шампур и прижег мне затылок. Я потерял сознание. Когда пришел в себя, не мог пошевелиться. Лежал и ждал смерти.

В полдень следующего дня меня навестил мой внук Амангельды, которого спас ваш отец. Амангельды привез меня в аул. Меня не отпускает сердечная боль. Я часто теряю сознание.

Кудашев встал, порылся в привезенном докторском чемоданчике, вынул из него флакон. Налив в пиалу холодной воды, накапал в нее из флакона. Запах валерьяновых капель поплыл по комнате.

– Дорогой Табиб-ага! Вы замечательный целитель. Но в Закаспии не растет валерьяна. Это единственное действенное средство от сердечной боли. Попробуйте!

Табиб-ага покорно выпил лекарство. С минуту лежал, закрыв глаза. Потом глубоко вздохнул и впервые улыбнулся:

– Отпустило!

– Вот флакон, вот пипетка. Можно десять капель, можно двадцать, даже тридцать – не отравитесь. Доза в зависимости от тяжести приступа. Я отправлю казака в город, он пришлет врача с запасом валерьянки!

Табиб-ага привстал, сам поправил свои подушки.

– Я помню, давно, в Индии, слышал этот запах! Придворный лекарь давал это снадобье старому радже. – Табиб-ага протянул Кудашеву несколько листков. – Вот, я приготовил для русских, ждал, когда вернется Амангельды, чтобы передать… Это то, чего добивался Карасакал: планы известных мне пещер в Шайтан-щели. Будьте осторожны, в одной из них – Чудо Света!

– Спасибо, большое спасибо, Амангельды-Ата!

Байрам-бай сам проводил Кудашева до окраины аула, где казаки успели разбить две большие палатки белой морской парусины. Из окна одной из них уже торчала труба походной печки, вился сизый саксауловый дымок, пахло пшенной кашей и яичницей с луком на бараньем сале.

– Уважаемый Байрам-бай! Я полагал, в Кара-Агаче создали свой собственный отряд конной милиции?

– Да. Его начальник Амангельды. Он юнкер, учится на командирских курсах. Через два года станет прапорщиком. Он умный, грамотный!

– Молодец, рад за него! А как ваш зять, Ашир-Клыч?

– Ашир-Клыч тоже молодец! Он у Каракозова служит. Второй человек на ватаге. Хорошие деньги зарабатывает. Слава Богу, слава Богу!

– Зайдете к нам? Чаю попьем!

– Зайду, обязательно зайду. Потом. Вы еще не устроились, дела не сделали. Вот немного освободитесь, и хороший плов приготовим!

– Байрам-бай! Нам в Шайтан-щель нужно. После обеда выступаем. Дадите проводника?

– Вах! Как жаль, нет Амангельды! Он с отрядом в свой полк две недели назад уехал на десять дней. На учения. Завтра должен возвратиться. Может, подождете? Где-то здесь в горах Карасакал, как раненый барс, мести жаждет!

– Если бы я Карасакала испугался, не мог бы считаться сыном своего отца!

– Хорошо, я пришлю мальчишку!

* * *

До обеда у Кудашева хватило времени составить донесение Дзебоеву и скопировать планы пещер, составленные Табиб-Агой. Копии – в свою полевую сумку. Подлинники положил вместе с донесением в конверт.

– Передашь лично в руки полковнику Дзебоеву. Вернешься назад в Кара-Агач с врачом и с запасом сердечных средств. Врач будет знать, я пишу об этом. С Богом! – Кудашев вручил конверт вестовому казаку.

После обеда отряд выступил из аула, медленно поднимаясь по серпантину по направлению к Шайтан-щели. На одной лошади с вахмистром Фомкиным сидел, крепко вцепившись в его ремень, аульный мальчишка лет десяти – проводник. От базовой стоянки прощально махали руками товарищам оставшиеся два казака. К закату солнца отряд достиг каменного мешка. Тупик. Приехали. Спешиться!

– Однако раненько здесь в ноябре темнеет! – Кудашев щелкнул крышкой хронометра. Стрелки показывали пять десять пополудни. – Вахмистр Фомкин!

– Я!

– Выставить часового, готовиться к ночевке. Подъем с рассветом!

– Слушаюсь, ваше благородие!

В сером сумраке еще можно было рассмотреть безрадостную среду каменного мешка: нависшие суровые скалы, каменный хаос валунов и острых обломков, гранитные осыпи, безымянную речушку с берегами, поросшими плакучими ивами и кустами ежевики, уже потерявшими свою листву.

– Эй, оглан! Гель бярик! – позвал Кудашев мальчика. – По-русски понимаешь, нет? Нет? Ничего. Пойдем, покажешь мне козью тропу. Знаешь?

– Знаю.

– Откуда?

– Я болел, меня брат привозил. Я у Табиба-ага все прошлое лето провел!

– Выздоровел?

– Выздоровел!

– Как тебя зовут?

– Алты! Мы пришли: вот начало козьей тропы, ведущей к сакле Табиба-ага. Ошибешься – уйдешь – не вернешься!

– Хорошо, пойдем к костру. Ужинать будем, потом спать.

Повернули назад. Ночь черным закопченым котлом накрыла ущелье. Ни звездочки. Ни неба не видно, ни скал. Шли на огонек. Хорошо, что недалеко. В этом каменном бездорожье легко оступиться и сломать ногу.

Казаки готовы приступить к ужину. Пламя костра лижет котел, освещает суровые бородатые лица, отражается в галунах погон, шинельных пуговицах. Донесшийся от котла запах мгновенно наполнил рот слюной. Вкусно пахнет!

– Ваше благородие! Присаживайтесь. И мальчонка тоже. Рыбный суп у нас с лапшой и копченой осетриной. Язык проглотишь. Осторожно только – с огня!

– Я тоже в долю войду! Можно? – Алты протянул кашевару полотняный мешок.

– Что это? – кашевар заглянул внутрь. – А, сушеная ежевика с мятным листом! Мы такое понимаем. С чаем заварим!

Каждый получил по большой походной деревянной хохломской миске лапши и куску ржаного хлеба. Деревянная четвертьфунтовая солонка посреди скатерти. Здесь же головки чеснока, нарезанное ломтиками соленое сало, холодная вареная «в мундире» картошка, соленые огурцы.

Чай с ежевикой пили с колотым сахаром, в прикуску, по-туркменски из пиал. Стаканы здесь используются под иные напитки.

– Какова лапша с осетринкой, ваше благородие?

– Спасибо, отродясь такой не пробовал, хоть и в Красноводске вырос!

– Может, по чарке для сугреву? Ночь будет холодная.

– Отставить, вахмистр! Мы на боевом задании, не на гулянке. Вернемся в Кара-Агач, барашка зарежем перед отъездом, тогда погуляем! Сменить и накормить часового не забудь.

– Уже исполнено. И накормили, и напоили!

Дальняя дорога, свежий воздух, сытный ужин и теплое пламя костра способны усыпить кого угодно. Лошадиный войлочный потник на холодную землю, седло под голову, папаху на глаза. На одну полу шинели лег, второй накрылся. Ноги – к костру. И спи себе, как в детстве у бабушки на печке!

К полуночи ветер над ущельем развеял тучи. Проклюнулись звезды в таком множестве и такой яркости, каких и в российских столицах не увидишь. Ближе к утру над щелью повис старый ущербный месяц, осветивший, как фонарем, сонный казацкий бивуак. Сам Кудашев спал на спине, раскинув в стороны руки. Его шинель лежала рядом, открывая месяцу возможность поиграть своим светом в серебряных крестах и галунах офицерских погон. Рядом, под одной шинелью спали вахмистр Фомкин и проводник-мальчишка Алты. Спали и другие казаки. Спали крепко, как спят насмерть уставшие после дальнего похода или измученные смертным боем. Спал часовой, упавший в нелепой позе там, где его сморил сон.

Спали лошади. Они сбились в тесную массу, согревая друг друга своим собственным теплом в холодную ночь. Вдруг проснулся Кара-Ат – вороной жеребец Кудашева. Уши торчком, расширенные ноздри с силой втягивают в себя воздух. Взгляд обращен в сторону козьей тропы. Там кто-то неловко сдвинул с места камешек. Звякнув, камешек полетел вниз, задевая скальные стены, ударяясь о камни. Стук, стук, стук! И всплеск! Камешек ушел в воду. Чужаки! Тревога! Жеребец переступил спутанными ногами. Нет, далеко не уйти! Заржал, призывая своего хозяина. Один раз, второй, третий… Спит его хозяин. Не просыпается.

А с козьей тропы в каменный мешок спустились три темные тени.

* * *

Кудашев очнулся только под ледяной струей ручейка, падавшей с головокружительной высоты. Его мутило. Голова раскалывалась от боли. Отшатнулся от тяжелой, острой от холода струи, но кто-то снова толкнул Кудашева под воду.

– Хватит, пришел в себя. Веди его в дом! – услышал Кудашев. Сделал шаг вперед. Ручеек остался за спиной. Хотел протереть глаза, но не смог. Понял, что его руки связаны за спиной. Толчок в спину. Толчок слева в плечо.

– «Гонят, как осла!» – подумал Кудашев. Мгновение, и сознание прояснилось. Его ввели в помещение. Каменные стены, каменные своды. В мозгу мелькнуло: «Сакля Табиба-ага. Точно: вот ниша с рукописями и книгами!».

В очаге высокий яркий огонь. В сакле трое туркмен. Один из них за спиной держит веревку, связывающую руки. Ближе к огню молодой мужчина с разделенной надвое смоляной бородой. У его ног на полу – раскрытая полевая сумка, скомканная топографическая карта. В руках планы пещер, скопированные Кудашевым с тех, что успел отправить в Асхабад. Правда, без пояснений. Пояснения, слава богу, остались только в памяти! На лежанке одежда Кудашева – шинель, мундир, сапоги валяются у стены. Нигде, ни у кого не видно ни кобуры, ни револьвера… Что случилось? Думай, Кудашев, думай! Как так – тебя взяли без боя из теплой постели?! Правильно! Револьвер в кобуре, замотанной ремнем, перед сном положил в изголовье под седло. Планшет – под китель на грудь. Что же было? Оглушили? Вроде нет, голова болела, но перестала. Самочувствие отличное, но путы на руках не разорвать…

Бородач поднял глаза на Александра Георгиевича:

– Здравствуй, сын Кудаш-бека!

Кудашев промолчал.

– Почему не здороваешься? А мне говорили, ты вежливый человек!

– Со связанными руками не здороваюсь!

– Развяжите его! – приказал бородач.

Острый, как бритва, туркменский нож разрезал волосяную веревку. Кудашев размял плечи, растер на руках затекшие запястья.

– Алейкум ассалам, Караджа-Батыр-Афшар-Ширази! – поздоровавшись, Кудашев назвал собеседника его полным именем.

– О! – От неожиданности Карасакал даже привстал с лежанки. Глянул на своих нукеров. Те никак на приветствие Кудашева не отреагировали. Но Карасакал решил, что дальнейшая беседа должна быть без свидетелей. – Всем выйти на воздух! Освободите дом!

– Меня не обманули, вы действительно вежливый человек.

Кудашев промолчал.

– Что это? – В руках Карасакала планы пещер.

Кудашев пожал плечами.

– Это рисунки пещер! Даже ребенок понял бы. Где эти пещеры?

– Я приехал искать их.

– Зачем?

– Хочу разбогатеть. В Асхабаде умер богатый человек, побывавший в одной из них. Это его рисунок. Пещера полна драгоценных камней. Умирая, он сказал: «Шайтан-щель»…

– И все?!

– И все.

– Кто наследник?

– Был я. Теперь, наверное, ты!

– Я не верю тебе, русский! Ты морочишь мне голову детскими сказками. Я знаю, где мне заплатят за эти рисунки пещер хорошие деньги.

– Значит, я прав. Оставь у себя эти пещеры, а мне верни мою одежду. Ты пойдешь своей дорогой, а я своей!

– Приятный разговор закончился, сын Кудаш-бека. Не надо тебе недооценивать меня. Я не кладоискатель. Я воин. Но моя судьба будет выше воинских подвигов!

– Не хочешь поделиться своими планами со мной? Может, я смогу помочь тебе?

– Чем может помочь мне маленькая мышь? Мои союзники – львы!

– То есть англичане?

– Да! И ты, русский, в этой игре лишний. И ты лично, и все вы вместе уйдете отсюда. Это земля туркмен! Этой землей будут владеть только туркмены! Мы так просто не отказываемся от своих планов. Мы всегда доводим задуманное до конца. До победного конца! Отказ Байрам-бая от сотрудничества не может быть препятствием. Потеря в бою двух десятков джигитов не может быть препятствием. Задержка по времени в три-четыре недели не может быть препятствием. И ваш приезд в Шайтан-щель, Кудаш-бек-оглы, не может изменить ход событий!

Я могу приказать вас пытать, но мне это неинтересно. Я могу вас убить сейчас, но окажу милость: вы проведете ночь в воспоминаниях, в молитвах и в страхе перед смертью. Умрете утром. Я позволю вам увидеть свет нового дня. Готовьтесь к смерти! Бог велик!

– Согласен, Бог велик!

– Ты капыр – неверный! Не смей произносить имя Всевышнего!

– Хорошо, разреши мне задать последний вопрос. Бог один или их два?

– Только безумный либо капыр мог задать подобный вопрос! Конечно, Бог один! Все от него – и жизнь, и смерть!

– Мудрый ответ. Я тоже согласен – Бог один. Тогда ответь, может ли на земле появиться живое существо помимо его воли?

– Нет, ничто и никто не явится в этот мир без воли Всевышнего!

– Ты знаешь, на земле рождаются дети не только в Арабистане или в Туркмении. Они рождаются и в России, и в Австралии, и на Мадагаскаре. Это означает, что я, русский, родился, как и ты, туркмен, по воле одного Всевышнего. Следовательно, мы с тобой братья, дорогой Караджа-Батыр! Скажи, будет ли радоваться отец, если один его сын убьет другого сына?! Не разгневается ли он на убийцу?! Понятно ли я сказал?

Карасакал не просто понял. Он был сражен этим новым знанием.

– Я готов к смерти, Карасакал. Перед тобой не мальчик. Взгляни на мое тело: его рвали и пули, и осколки. Я не думаю, что Всевышний берег меня для того, чтобы потом покарать тебя за мою смерть. Нам лучше быть братьями, Карасакал!

Карасакал молчал. Долго молчал. Он отвернулся от Кудашева, пренебрегая собственной безопасностью, и смотрел в огонь.

– Похоже, ты прав, сын Кудаш-бека! Я не учился ни в медресе, ни в военном училище, но я не забываю ничего из бесед с умными людьми. Твои слова и слова других достойных людей, с которыми я общался, складываются в одно общее знание, которое может именоваться Истина. Я слышал, Истину не нужно доказывать. Истина чиста и светла… Не нужно стоять, сын Кудаш-бека. Садись, выпей чаю, съешь со мной этот кусочек хлеба с солью! Я не убью тебя. Но я не знаю, что мне самому теперь делать!

– Подумать. Побыть одному, без людей. Подумать и решить для себя, кто ты, с кем ты, для чего ты в этом мире!

– Вот твой кошелек, сын Кудаш-бека! Я не взял твоих денег. Но скажи мне, что изображено на этой фотографии, что написано под ней? Я не читаю на русском.

Кудашев взял в руки почтовую карточку, переданную ему от Леночки еще в Красноводске.

– Здесь изображена казнь индийских повстанцев англичанами. Видишь, старика и других привязывают к жерлам артиллерийских орудий. Выстрелами их тела будут разорваны в клочья. Эта казнь публична. Все рассчитано на устрашение индийского народа. Туркмены, подписывающие договоры с англичанами, должны сначала спросить у индийцев, сладко ли им живется?! Смогут ли они потом избавиться от англичан?

Карасакал был потрясен.

– Сын Кудаш-бека! Если ты поклянешься не преследовать меня, дашь мне возможность уйти на родину в Шираз, я отпущу тебя. Твои казаки крепко спят. Они сами проснутся к полудню, либо ты разбудишь их, как разбудили тебя. Мальчишку не вини, он не знал, что ему дали в дорожку мои люди еще в Кара-Агаче. Никому не будет вреда, хоть я и получил приказ убить вас всех!

– Если в отряде не будет потерь, я сам провожу тебя в Шираз! Кто дал тебе приказ убить нас?

– Английский полковник Мак’Лессон! – ответил Карасакал.

У входа в саклю кашлянули. Кудашев обернулся. В саклю вошел высокий мужчина в длинной домотканой рубахе, меховой козьей безрукавке и белой чалме – обычном наряде копетдагских курдов.

– Явление третье и последнее. Как говорят русские, «легок на помине» – полковник британской армии Алан Фитцджеральд Мак’Лессон собственной персоной! – на плохом, но понятном русском языке представился вошедший. – Примите мои аплодисменты, господин ротмистр Кудашев. За тот час, что я, дрожа от холода, смотрел ваш спектакль в щелочку, вы сумели перевербовать одного из моих лучших командиров!

Кудашев мельком глянул на Карасакала. Лицо афшара стало серым от ужаса, глаза были широко раскрыты и как бы остекленели.

В руках Мак’Лессона появился невесть откуда взявшийся браунинг. Не поднимая руки, он выстрелил из положения «от бедра». Кудашев был уверен, что пуля свистнула у его виска. Повернулся к Карасакалу. С его головы была сбита шелковая круглая тюбетейка. Афшар был отброшен пулей к стене. Из раны на голове на белую нательную рубаху бежала струйка крови.

– С этим – все! – дуло браунинга смотрело в лицо Кудашева. – С вами, Кудашев, разговор будет, пока потерпите.

В саклю вошли оба нукера, уверенные, что их начальник застрелил русского. Два выстрела из браунинга слились в один. Один за другим нукеры рухнули оземь на пороге сакли.

– Вот теперь можно и поговорить. Мне не нужны ни свидетели, ни неверные наемники. – Мак’Лессон смотрел в глаза Кудашева взглядом питона, наметившего себе добычу.

– Вы, господин ротмистр Кудашев Александр Георгиевич, в пятый раз встаете на моем пути. В пятый раз разрушаете мои планы. В пятый раз уничтожаете моих людей. Но с сегодняшнего дня вы сами будете моим человеком!

Обращаясь к Кудашеву, Мак’Лессон держал над головой в вытянутой правой руке патрон от браунинга. Ловко перебирая пальцами, Мак’Лессон заставлял патрон змейкой перемещаться между пальцами. Сверкающий латунный патрон, двигаясь, словно живой, от большого пальца к мизинцу и обратно, невольно фиксировал на себе взгляд Кудашева. Монотонный голос британца, словно шум дождя, наводил дремоту. Кудашев зевнул, у него смыкались веки, он отчаянно боролся со сном, пытаясь запомнить все, что говорил англичанин. Шум дождя сменился каменной осыпью. Снова, как когда-то давно, Кудашев пытается выбраться из-под каменной лавины. Высоко в небо уходит воронка гранитных окатышей и щебня, все глубже и глубже засасывает горячий песок его сознание… И вдруг, как когда-то давно, в невесть какие счастливые времена, Кудашев услышал чей-то очень знакомый, родной, но еще не узнанный голос: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением». Каменный дождь прекратился. Медленно стихал шум в ушах, уходила головная боль. «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её – стрелы огненные».

– Лена! Леночка! – вспомнил Кудашев. Открыл глаза.

Мак’Лессон продолжал свой речитатив, держа над головой патрон:

– Эк! До! Тин! Чар! Панч! – казалось, он сам уже вошел в транс. – Чхе! Сат!

– Мистер Мак’Лессон! – окликнул англичанина Кудашев по-английски. – Не могли бы вы для разнообразия перейти с хинди на латынь: прима, секунда, терция, кварта?!

– Что-что? – Мак’Лессон пришел в себя, увидел синие глаза Кудашева совсем близко: око к оку.

– Ничего, проверка слуха!

Кудашев легонько коснулся правой рукой живота британца и с силой вогнал ему в солнечное сплетение все четыре пальца.

Мак’Лессон без звука рухнул рядом со своими жертвами, Скорчился, поджав подергивающиеся ноги к подбородку.

Кудашев протянул руку к оброненному браунингу, подцепил одним мизинцем за спусковую скобу. Сунул пистолет в планшет. Вернулся к британцу с веревкой, которой еще недавно был связан сам. Не церемонясь, перевернул содрогающееся тело на живот и крепко связал морскими узлами руки в двух местах – в локтях и в запястьях, особо не перетягивая. Еще отсохнут! Потом таким же приемом связал ноги и подтянул к связанным рукам.

От догоревшего очага послышался стон. Кудашев обернулся. Стонал Карасакал. Он пытался приподняться. Со стонами трогал рукой рану на голове. Живой! Ну, день чудес!

Первым делом – убрать от раненого оружие. Винтовка Бердана, старый капсюльный морской кольт, сабля, кинжал. Что еще? Засапожный нож! Вроде все.

Теперь посмотрим рану. Чудеса! Пулей вырвана с черепа полоска кожи вместе с волосами. Осторожно вернем ее на место. Прижмем! Плоть, пока она еще живая, схватывается сама.

Карасакал застонал, застучал ногами, вцепился руками в руки Кудашева.

– Лежать, тихо лежать! Не дергаться!

Карасакал подчинился. В сакле не нашлось другого перевязочного материала, кроме полотняной нательной рубахи самого Кудашева.

Неужели британец промахнулся? Кудашев поднял с лежанки тюбетейку. Ого! Вот это тяжесть. Ею убить можно! Шелковая двойная тюбетейка была набита золотыми монетами. Вот разорванный шелк, а вот и монета, погнутая пулей. Удар пули под прямым углом пробил бы эту преграду. Удар, нанесенный по касательной траектории, только контузил Карасакала.

– Пить!

– Пришел в себя? Пей, это холодный чай. Быстрее на ноги встанешь. Выпил? Оставь пиалу. Повернись ко мне спиной. Руки назад!

Карасакал всмотрелся в своего бывшего пленника. Кудашев был уже в мундире. Полевая сумка оттягивает плечо. В ней – кольт и браунинг, затворы от «берданок», тюбетейка, набитая золотом.

Еще минута, и руки Карасакала связаны.

– Ты нарушаешь наш договор, русский! Бери золото, и дай мне уйти!

– Я не обязан тебе своим спасением, Карасакал. Мне пришлось работать самому. А ты, великий воин, только смотрел, как кролик, преданными глазами на своего господина! Я ничего тебе не должен, Карасакал! Теперь твоя жизнь и твоя свобода будут зависеть не только от тебя.

– Бог велик! – угрюмо закончил разговор Карасакал.

На козьей тропе послышались голоса.

– Долго еще?

– Иди прямо, не останавливайся. Мальчишка сказал, прямо в саклю упретесь!

Казаки! Ну что ж, полдела сделано!

* * *

Через час отряд был готов выступить в обратный путь. И Карасакал, и Мак’Лессон были крепко приторочены к заводным лошадям. Были приняты меры к тому, чтобы задержанные не были опознаны случайными встречными, не смущали конвой своими взглядами либо речью.

Ждали командира. Ждали более двух часов.

В это время Кудашев обследовал самый большой скальный грот, отмеченный на плане Табиба-ага как «пещера Чуда Света». Он помнил из дневника отца о большой кольцевой шаровой молнии, охраняющей грот, и о мерах предосторожности, предпринятых Табибом-Ага. Поэтому Кудашев решил обследовать грот в одиночку, не подвергая опасности своих подчиненных. Свою одежду и оружие оставил в сакле. Следуя дневниковым указаниям, он нашел грот без труда, но не смог в него войти без волнения. Чудо Света! Какое оно на самом деле?

Спускаясь в чрево каменной стены, Кудашев легко и быстро прошел освещенную дневным светом часть пути. Но вот с каждым шагом становилось все темнее и темнее, но Чудо Света не спешило освещать ему дальнейшую дорогу. Возвращаться не хотелось, но пришлось. Он понял: Чуда Света в гроте нет. Что-то случилось. Впрочем, о такой возможности говорил и Табиб-ага. Вернувшись в саклю, Кудашев оделся по форме, проверил барабан своего нагана, спички, приготовил пару факелов.

Во второй раз путь в кромешную тьму пещеры занял вдвое меньше времени. Вот и овальный зал. Слабое пламя факела еле-еле выхватывает из темноты каменные стены, но не в силах высветить свод. Вот и плоский камень, описанный в дневнике. Но Чуда Света нет. Озоном и не пахнет. Скорее, пахнет гарью. Кудашев споткнулся, поднес к препятствию факел. Черными глазницами на него глянул обгоревший человеческий череп. Вот второй, третий… Да здесь их более десятка! На каменном полу валяется обгоревшее, оплавленное, искореженное чудовищным взрывом оружие, то, что осталось от винтовок и сабель.

Пламя факела трепетало на ветерке. Сквозняк! И отец упоминал сквозняк. И эти люди сюда попали неспроста. Значит, есть в этом гроте второй выход! Табиб-ага описал часть пещеры только до овального зала. Пройти мимо Чуда Света он не решился. Да и надобности в этом не видел.

Кудашев двинулся далее по бесконечному коридору в кромешную тьму. Каждые пятьдесят шагов он останавливался и наносил точку в свой блокнот. Компас врал напропалую. Трижды он был вынужден останавливаться на «перекрестках» у развилок подземных проходов. Делал пометки в блокноте. Направление дальнейшего движения выбирал согласно показаниям своего факела. На пятьсот пятидесятом шаге увидел вдалеке слабый свет. На шестисотом – вышел в освещенный грот. Дневной свет проникал в пещеру через вертикальную щель, расположенную на высоте десяти-одиннадцати метров. Без альпинистского снаряжения не подняться. Спуститься с помощью обыкновенной веревки можно. Впрочем, планомерное исследование может выявить и другие выходы. Ведь появился откуда-то Мак’Лессон. Появился, как черт из коробочки, неожиданно даже для самого Карасакала!

Вдруг пещера осветилась прямым солнечным светом. Кудашев возликовал. Это означало, наверняка, без ошибки: раз солнце – значит, светит оно с юга! Там, за скалой, за открытой щелью – Персия, на фарси – Иран!

Пора возвращаться. Весь обратный путь Кудашев не прошел – пролетел, как на крыльях. В овальном зале прихватил, как вещественное доказательство, обгоревший и оплавленный ствол «берданки». К месту казачьей стоянки спустился счастливый, как именинник, получивший кучу подарков!

Глава 14

9 ноября 1911 года.

Документ 26

Дзебоев – Шостаку

Отчет о проведении контрразведоперации по задержанию агента английской разведки полковника Алана Фитцджеральда Мак’Лессона в ущелье Шайтан-щель близ аула Кара-Агач Красноводского уезда Закаспийской области.

Город Асхабад.

Ноября 9-го дня 1911 года.

Извлечение:

Во дни ноября 6—8-го 1911 г. в ущелье Шайтан-щель близ аула Кара-Агач ротмистром Кудашевым А.Г. были задержаны объявленные в розыск иноподданные лица:

– агент британской внешней разведки «Сикрет Интеллидженс Сервис» полковник Алан Фитцджеральд Мак’Лессон (Обоснование: распоряжение начальника области от 17 сентября 1911 года о задержании лица, условно именуемого Гюль Падишахом; циркуляр от 5 октября 1911 года № 00—253344 и.о. начальника Жандармского полицейского управления Средне-Азиатской железной дороги по Закаспийской области ротмистра Кюстера);

– командир летучего кавалерийского отряда Караджа-Батыр из Шираза (Обоснование: циркуляр № 11–17/11 от 12 июня 1911 года командующего войсками Закаспийской области о задержании либо уничтожении летучего кавалерийского отряда под командованием Караджа-Батыра из Шираза).

…Таким образом, имеются все основания для предъявления обвинения агенту британской внешней разведки «Сикрет Интеллидженс Сервис» полковнику Алану Фитцджеральду Мак’Лессону в совершении уголовных преступлений и иных противоправных действиях на территории Закаспийской области Российской империи, а именно:

– шпионаже в пользу Великобритании – организации агентурной сети, собирающей сведения военного, экономического, политического характера;

– организации и материальной помощи оппозиционным силам с целью насильственного свержения существующей формы правления в России, от узко националистических до либерально-демократических;

– организации террористического акта – взрыва в Русском драматическом театре 3 октября 1911 года, который не удался по обстоятельствам, не зависящим от воли организатора;

– личном умышленном соучастии в убийстве двух человек – Ядвиги Полонской, российскоподданной, и ее служанки (имя и подданство не установлено);

– личном умышленном убийстве двух человек персидскоподданных туркмен из отряда Караджа-Батыра;

– личном умышленном покушении на убийство персидскоподданного туркмена Караджа-Батыра и нанесении ему тяжкого телесного повреждения;

– личном умышленном нанесении тяжкого телесного повреждения капитану общей полиции Чикишлярскому приставу Федотову при исполнении им служебных обязанностей;

– организации похищения человека (девушки) с целью получения выкупа, в результате которого погибли трое российскоподданных;

– предъявлении фальшивого паспорта, якобы выданного Хорасанским Российским представительством в Персии;

– трехкратном запротоколированном незаконном пересечении государственной границы Российской империи;

– иных преступлениях, расследование которых ведется.

Прилагаются:

I. Протоколы опознания иноподданного лица, назвавшегося Рами Радж-Сингхом, советником махараджи Джамму и Кашмира Пратап Сингха, и известного в Закаспийской области под разными именами, а именно как:

– полковник Алан Мак’Лессон (опознан туркменом из племени афшар Караджа-Батыром);

– турецкий бизнесмен Ибрагим-эфенди из Истанбула (опознан поручиком Збигневым Войтинским по фотографии; виноторговцем Ованесяном Петросом Лазаревичем – лично);

– святой магометанской веры Гюль Падишах (опознан Алиханом Азизовым, владельцем чайханы в Асхабаде).

II. Протоколы допросов свидетелей: российскоподданных

Алихана Азизова,

Збигнева Войтинского,

Ованесяна Петроса Лазаревича,

персидскоподданного Караджа-Батыра (Карасакала).

III. Заключения дактилоскопической экспертизы, карты отпечатков пальцев и сопутствующие фотографии, которыми подтверждается, что:

1) Отпечатки пальцев, оставленные Гюль Падишахом на пиале, из которой он пил чай в чайхане Алихана в каравансарае на Текинском базаре, при контакте со своим доверенным лицом Шириновым А.А., идентичны с отпечатками пальцев задержанного полковника А.Ф. Мак’Лессона.

2) Отпечатки пальцев, оставленные Ибрагимом-эфенди на договоре найма усадьбы, подписанным Ибрагимом-эфенди и Ованесяном, идентичны с отпечатками пальцев задержанного полковника А.Ф. Мак’Лессона.

3) Отпечатки пальцев, оставленные Ибрагимом-эфенди на гранатах австрийского производства, найденных при обыске в квартире Хенрыка Котушинского и переданных по цепочке: Ибрагим-эфенди – Войтинский – Котушинский идентичны с отпечатками пальцев задержанного полковника А.Ф. Мак’Лессона.

4) Отпечатки пальцев, оставленные Ибрагимом-эфенди на ручке двери, ведущей в спальню Ядвиги Полонской; на спинке стула в спальне Ядвиги Полонской идентичны с отпечатками пальцев задержанного полковника А.Ф. Мак’Лессона.

5) Отпечатки пальцев, оставленные на пистолете «Браунинг», найденном в сакле Табиб-ага, идентичны с отпечатками пальцев задержанного полковника А.Ф. Мак’Лессона.

… Прошу Вашего ходатайства перед МИД Российской империи о направлении в действующем порядке в МИД Великобритании запроса на предмет удостоверения личности задержанного лица как:

а) подданного Великобритании господина Алана Ф. Мак’Лессона, полковника английской внешней разведки;

б) подданного Великобритании господина Рами Радж-Сингха, советника махараджи Джамму и Кашмира Пратап Сингха.

Выводы:

Проведенные контрразведывательные оперативные и проводимые процессуальные действия позволят подготовить открытый уголовный процесс с безусловным осуждением полковника Алана Ф. Мак’Лессона; тем самым, если не положить конец проискам английской разведки, то в весьма значительной степени поставить на ее пути мощный кордон. Этот процесс мне представляется публичным, с участием присяжных заседателей, представителей прессы, в том числе и иностранной. Положительный результат подобного мероприятия трудно переоценить. Как минимум:

а) в глазах местного населения будет дискредитирована сама идея замены патроната России на патронат Великобритании;

б) будет укреплен и в значительной степени повышен престиж общей полиции и жандармерии; асхабадское общество помнит предотвращенный теракт 3 октября, оно будет удовлетворено свершившимся правосудием над его организатором.

…Что касается предъявления обвинения агенту британской внешней разведки «Сикрет Интеллидженс Сервис» командиру летучего кавалерийского отряда Караджа-Батыру из Шираза, то есть предложение не торопиться с предъявлением ему обвинения, благо лично он не совершал умышленных убийств и не участвовал в убийствах. Караджа-Батыр дает пространные, полные подробностей признательные показания. С большой долей вероятности предполагаю, что его показания правдивы, так как у него нет причин покрывать полковника А.Ф. Мак’Лессона, пытавшегося прострелить Караджа-Батыру голову. Он может выступить открытым свидетелем обвинения на процессе. Однако есть интерес использовать его в оперативных целях. В наших руках – единственный человек, который имел доступ в центр подготовки агентов внешней разведки, находящийся в Дели. Согласно показаниям Караджа-Батыра, полковник А.Ф. Мак’Лессон является ведущим преподавателем и директором этого центра. Таким образом, Караджа-Батыр в настоящее время представляет для нас вполне определенную ценность. Он под стражей, но ему обеспечена безопасность и удовлетворительные условия содержания.

В заключение ходатайствую перед Вашим превосходительством о поощрении ротмистра Кудашева Александра Георгиевича правами командующего войсками области.

Подпись: Дзебоев».

* * *

16 ноября 1911 года.

Асхабад. Резиденция начальника области.

Приняв доклад офицера дежурной службы, генерал-майор Шостак протянул руку для пожатия:

– У меня с утра совещание, господин подпоручик. Прошу вас никого ко мне не допускать и не с кем не связывать, кроме как с самим государем императором!

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

– Кто меня уже ждет?

– Полковник Дзебоев, ротмистр Кудашев и полковник Джунковский из Ташкента, ваше превосходительство!

Совещание началось, как и было назначено, минута в минуту. Шостак открыл было рот, но в это мгновение ударил колокольчик старых напольных часов «Филипп Дю Буа и сыновья». Пришлось подождать, пока пробьют все десять ударов.

– Да, господа! Рад видеть вас всех вместе и в добром здравии!

Кудашев пригляделся к начальнику. Более мрачной, чем сегодня, мины на его лице он не видел. Да и остальные хороши: сидят как на похоронах. Что еще могло случиться?!

– Да, господа. Не прошло и двух месяцев со дня, когда к нам поступило первое сообщение о визите английского агента, чуть более месяца со дня предотвращенного теракта, и вот положительные результаты: с поличным задержан сам директор Делийской разведшколы! Эти данные, разумеется, подлежат самой тщательной проверке, но успех несомненен. С этим успехом я от души поздравляю ротмистра Кудашева и его начальника и наставника полковника Дзебоева!

Один за другим поднялись со своих мест, вытянулись «во фрунт» и сели обратно в свои кресла Кудашев и Дзебоев. Кудашев окончательно понял: праздником здесь и не пахнет.

Шостак продолжал:

– Мы изучили отчет, познакомились с оперативными и процессуальными документами, но ничто не заменит живого общения с участниками событий. Прошу вас, Владимир Георгиевич!

Дзебоев был еще мрачнее, чем Шостак. Сегодня Кудашев понял: трудно натянуть на лицо маску беспристрастности, когда ты счастлив, но невозможно казаться абсолютно спокойным, когда на душе скребут кошки. Так что же все-таки произошло?! Какие новости привез из Ташкента Джунковский? Беспокойство передалось и самому Кудашеву. Может, с Леной что-то случилось?! Выступления Дзебоева он не слышал. Но когда Владимир Георгиевич замолчал и протянул руку в сторону самого Кудашева, понял: он в бою! А в бою Кудашевы, как рыбы в воде!

– Господа! Разрешите поблагодарить вас за доверие, оказанное мне. Надеюсь, что своей работой и службой оправдываю его, и обязуюсь и впредь служить не за страх, а за совесть! Я являлся основным исполнителем операции «Лабиринт», целью которой являлось оперативное изучение обстановки в ауле Кара-Агач на предмет установления конкретной темы интереса английской разведки к этому региону. Предпосылками к этой теме стали следующие события…

Кудашев говорил четко, ясно, стараясь избегать как излишней эмоциональности, так и военного канцеляризма, в котором успел поднатореть за время службы в канцелярии Приморского генерал-губернаторства. Он говорил, словно читал на память перед профессурой Казанского университета свою так и ненаписанную дипломную работу. Глаза его внимательно следили за лицами участников совещания, ловили тончайшие нюансы их выражения. Вот – на лицах интерес к изложению событий! Интерес нарастает… Ярко выраженный интерес! Падение интереса… Скепсис. Снова вспышка интереса! Досада. Сочувствие. Размышления. Недоумение. Слабый свет интереса. Повышение интереса. Сопереживание! Ярко выраженный интерес! Аплодисменты!

…Таким образом, господа, и удалось изыскать открытый проход сквозь стену Высокого Копет-Дага из России в Персию и задержать агентов британской внешней разведки.

– Спасибо, Александр Георгиевич! Присаживайтесь. Есть ли у кого вопросы, господа? Нет? Вам слово, Евгений Федорович!

– Позвольте, господа, я не буду вставать. Я предлагаю сменить официальный тон нашего совещания на теплую волну дружеской узкопрофессиональной беседы. Примите мои поздравления, господа присутствующие! Объем выполненной работы говорит сам за себя. Но мы все знаем, что удалось обломить только острие гигантского оружия, нацеленного на Закаспий и на весь Туркестан! Интенсивность нашей работы навязана нам противником. Мы совершаем ошибки, но исправляем на ходу. Об ошибках говорить не будем, вы их знаете. Об успехах уже поговорили. Теперь о перспективах работы по делу Мак’Лессона. Господа! У меня пренеприятнейшее известие!

Пауза. Присутствующие переглянулись. Напряглись.

– Говорите, Евгений Федорович! Не томите. Здесь нет слабонервных! – не выдержал Шостак.

– Вы поймали слишком большую рыбу, ротмистр Кудашев! Эта рыба не по зубам Закаспийскому Особому отделу, не по зубам и Туркестанскому! Сегодня вечерним поездом я лично повезу Мак’Лессона в Санкт-Петербург! Оперативное дело в порядке. Мне остается только расписаться за него. Процессуальное дело в настоящее время Лаппо-Данилевский сдает военному прокурору Туркестанского округа. Спецвагон уже прицеплен, конвой я привез с собой из Ташкента. В Ташкенте нас будет встречать конвой из Петербурга. Караджа-Батыра, Войтинского, Котушинского, эсеров-железнодорожников и продавшихся жандармов оставляю вам.

– Чуяло мое сердце! – нарушил молчание Дзебоев.

– Не ссылайтесь на интуицию, Владимир Георгиевич! Мне просто не хотелось спецвагон камуфлировать под платформу с сеном! Господа! Прошу без обид. Как профессионалы, мы не имеем права переоценивать себя, свой физический и интеллектуальный потенциал. Так?

– Так.

– А как насчет потенциала политического? А?! В Санкт-Петербурге нас держат на крепком недоуздке. Нам не позволят провести публичный судебный процесс над Британцем. Не позволят! Владимир Георгиевич! Ну, поднимитесь немного выше интересов Закаспийской области! У России с Англией и Францией – Антанта – «Сердечное согласие»! Хотите обвинения в сотрудничестве с Германией? Германии такой скандал – прекрасный подарок! И мне и вам приказано обиды проглотить, рта не открывать. А награды придут как положено!

– Есть, рта не открывать! – вполголоса пробурчал Дзебоев.

– Ну и славно! – отреагировал Джунковский. – Я слышал, добрый домик под отдел купили? Обустроились? Не обмыли еще?!

– Вас ждали, Евгений Федорович!

– Это что, приглашение? Я не откажусь. До поезда пропасть времени. Пора и пообедать!

* * *

Перед обедом Дзебоев лично провел Джунковского по усадьбе, уже обновленной, кое-где перестроенной, максимально приспособленной для новых целей.

– Это парадные входы и выходы, а это – осторожнее, Евгений Федорович, – служебные коридоры, их уже сотрудники «щелями» прозвали, с потайными дверями, закамуфлированными под шкафы либо камины. «Щели» обслуживают только помещения, предназначенные для посещения посторонними – комнаты для бесед, допросов, временного проживания и прочего. Эти помещения оборудованы оптико-зеркальными перископами, позволяющими вести скрытое наблюдение. Заказали, но еще не получили электрофонограф для записи бесед. В большом зале можно не только обедать, но и устроить сеанс синема! Это кабинет электросвязи. Здесь располагаются портативный телефонный коммутатор и телеграфный аппарат. Здесь же рабочее место, сейф и шкаф криптографа. Подыскиваю специалиста.

– Гагринского не возьмете?

– Не возьму. Больно сильно скомпрометирован.

– Да, Владимир Георгиевич, чуть не забыл: за вами должок! Кто обещал аллюром «три креста» прислать черновик плана использования Войтинского?

– План готов, можете ознакомиться хоть сейчас. Я придержал его только в связи с задержанием самого объекта, с которым должен был бы работать Войтинский. Разве актуальность этой операции не отпала сама собой?

– Мы должны быть готовы к чему угодно, к самому абсурдному повороту событий. Я не исключаю возможности того, что Британец через месяц-другой начнет пить нашу кровь с новой силой! Не смотрите на меня так, Владимир Георгиевич! В политике все возможно. Представьте: один монарх просит другого монарха – кстати, они двоюродные братья! – помиловать заблудшую овечку и вернуть ее на родину, где и будет решена ее судьба. Есть и лучший вариант: один монарх просит другого сделать ему подарок – принять свою заблудшую овечку, случайно забредшую на чужую лужайку!

– Будут ли иные варианты?

– В подлунном мире возможно все. Но я не представляю себе Британца в Петербурге на суде в качестве обвиняемого! Не для этого его туда везут без свидетелей обвинения! Готовьте Войтинского. Читать ваш черновик мне некогда. Расскажите легенду в двух словах.

– Збигнев Войтинский был завербован британской разведкой по всем правилам с подписанием собственной рукой всех полагающихся бумаг. Хоть и на имя Чакрабати Второго! Только одна тонкость: Войтинский уверен, что его жену Ядвигу Полонскую задушил Ибрагим-эфенди – Британец. Операция зачистки. Но до Британца будет донесено, что в глазах Войтинского Полонскую убили те, кто когда-то подвергли ее унизительному телесному наказанию. Отсюда – ресурс доверия. Сразу не убьют. Обязательно попытаются использовать. О факторе сдерживания мы уже говорили. Его мать и сестры должны быть обеспечены, биография самого Войтинского в их глазах – безупречна. Кстати, по его словам, Ядвига к моменту их бракосочетания была состоятельной женщиной. Если он владеет тайной ее банковских счетов, можно позволить ему перевести деньги в Россию на мать. Это еще один фактор сдерживания.

Я вчерне уже написал аттестацию Войтинского, которого готов характеризовать как офицера хорошей физической подготовки, имеющего классическое системное образование, в том числе военное, обладающего развитым интеллектом, замечательной памятью. Войтинский – личность с сильным, выдержанным характером. Он способен стать перспективным агентом зарубежной российской разведки. Я не хотел бы делать из него «агента смерти», выражаясь японской терминологией. Однако мы пока не готовы к его внедрению в Делийскую школу в качестве своего резидента. Такая деятельность должна обеспечиваться очень серьезной группой поддержки – от агентов связи до агентов силового прикрытия и консультантов. Вот стратагема, здесь все расписано.

– Хорошо, принимается как черновой вариант. Время покажет. Что вы написали насчет Карасакала, я читал. Что теперь думаете о его судьбе?

– Очень просто сделать из Карасакала «торпеду» на Британца. Подготовить к более серьезной миссии сложнее. Он был подвергнут гипнотическому порабощению самим Британцем. Трудно сказать, насколько еще сохранилось влияние Британца на Карасакала. Есть положительный момент: англичанин был дискредитирован Кудашевым в глазах Карасакала. Хотелось бы надеяться, что это ослабит гипнотическую зависимость. Но сдвиги есть. Карасакал сумел пережить трагедию разгрома своего отряда и потерю свободы. Он уже оправился от потрясения. Учится грамоте. Одновременно и русской, и арабской. Уже читает по складам «Азбуку»!

* * *

Обедали втроем. И готовили, и накрывали на стол, и прислуживали за обедом все те же казаки 1-го Таманского полка.

– Здесь должно нести службу отдельное подразделение жандармерии, – заметил Джунковский, – у вас не должно быть случайных людей, меняющегося контингента! Я позабочусь о штате команды.

– Что будет с моими Митрохиным и Брянцевым? – спросил Кудашев. – Я уже к ним привык. В двух операциях с ними участвовал.

– Напишут рапорт о переводе в политическую полицию. Они рядовые? Вахмистров присвоим, денежное довольствие увеличим. Будут рады!

Легок на помине Митрохин:

– Ваше благородие, разрешите горячее подавать?

– Да, конечно. Что у нас на первое?

– Рыбный суп с лапшой и копченой осетриной!

Обед прошел на славу! Кудашева, как контуженного, освободили от возлияний, но возле его прибора в течение всего обеда простоял фужер, до краев наполненный французским коньяком.

После обеда господа полковники часика полтора отдыхали в комнатах для гостей. Потом, после горячего душа, пили чай с ежевичным вареньем и яблочным пирогом.

На вокзал в «ролс-ройсе» Шостака полковника Джунковского провожал Кудашев. Вслед за авто – конный эскорт – Брянцев и Митрохин.

– Браво, ротмистр! – Джунковский был трезв и собран, будто обеда и не было. – Хорошо начали. Однако не бретёрствуйте. Будет обидно, если вас ротмистром похоронят. Скажу прямо, в нашем деле нет простых людей, я имею в виду способности, а не сословную суету. Но и это имеет значение. Ведь вы до сих пор в анкете пишете «из казаков», из податного сословия?

– Да, а что?

– Будь вы дворянином, ваша карьера складывалась бы более удачно. Сейчас не петровские времена, офицерский чин не дает право на дворянство. Другое дело – семейные узы. Эти двери для вас не закрыты. Нам еще предстоит совместная работа. Решим и эту проблему. Вам в Закаспии нечего делать. Есть и горизонты пошире, и небо – повыше! Ну, удачи!

* * *

Проводив Джунковского, Кудашев отпустил автомобиль и сел на своего Кара-Ата.

– В резиденцию!

Итоги дня подводили вдвоем с Дзебоевым.

– Есть еще новость, Александр Георгиевич, – Дзебоев протянул Кудашеву папку с надписью «Личное дело». – Джунковский через своего ташкентского прокурора освободил из-под стражи фотографа Минкина. Нас можно поздравить с приобретением. Минкин – наш первый секретный сотрудник с жалованьем в семьдесят рублей в месяц. Чистая азиатчина. Здесь женят и выдают замуж, не спрашивая согласия молодых! Ладно, может, этот «сексот» пригодится не только Джунковскому.

Глава 15

Свадебная!

Мне третью ночь все тот же сон

Тревожит грезой взор:

Мой вороной, мой верный конь

Зовет меня в дозор.

Я поднимаюсь и в седло

Черкасское сажусь,

И на душе моей светло,

Ушла из сердца грусть.

Нам Млечный Путь тропою был,

Струился гривы шелк.

Нас звездный дождь в ту ночь омыл,

Как в сказке, конь мой шел.

И я летел меж грозных туч

На вороном коне…

С таким товарищем ничуть

Не страшно было мне.

Мой конь растаял в свете дня,

Я снова на земле.

Но час придет, и знаю я:

Вернется друг ко мне!

Татьяна Андреевна и Лена захлопали в ладоши.

– Молодцы! Когда только успели, вроде и не репетировали! – похвалила мужчин Татьяна Андреевна и потребовала: – Еще! Помнишь, Максим Аверьянович, у Филимоновых вы про атамана Кудеяра пели?

– Разбойничьи песни только после пятого стакана! – пошутил Баранов. – Но на сегодня хватит. Почитайте лучше что-нибудь.

Александр Георгиевич повесил на стену гитару. Максим Аверьянович аккуратно убрал в футляр флейту.

На Андижанской, в доме Барановых, тепло и уютно. Истинная тихая гавань! Снова пили чай с ватрушками и пирогами с вязигой. Слушали Вяльцеву. На широчайшей деревянной тахте, накрытой несколькими текинскими коврами, место нашлось троим: ближе к стеночке плечо к плечику Александр Георгиевич и Лена, ближе к краешку, Татьяна Андреевна. У топившейся печи с приоткрытой чугунной дверцей с вязаньем сидит старая казачка Пантелеева. Максим Аверьянович курил в приоткрытую форточку. Леночка вслух читала «Войну и мир».

– Что за несчастье с нашей Россией! За всю историю ни одно поколение войны не миновало! – вздохнула Пантелеева.

– Максим Аверьянович! – окликнул Баранова Кудашев. – Пора свадьбу играть. В первое же воскресенье. Давайте готовиться. Неизвестно, где я буду и что со мной будет. Не то, что после Рождества, послезавтра! Согласна, Леночка?

– Как скажешь, Саша! Да, согласна! – ответила Леночка.

– Что, ташкентское начальство озадачило? – вдруг нахмурился Максим Аверьянович.

– Вы же все понимаете, – Кудашев развел руками, – для меня за пределами своего дома мира нет и не будет. Но пора иметь свой дом. Поможете?

– Какой разговор! Правда, Татьяна Андреевна? – Баранов затушил окурок и закрыл форточку.

– Ничего не выйдет! Сего дня Рождественский пост начался. До самого Рождества никто вас венчать не будет. Грех обычаи нарушать. Подождем, немного осталось! – Баранова обняла Леночку, как маленькую, расцеловала ее в оба глаза и немножко всплакнула. Так, для порядка. Положено!

* * *

В рождественский вторник 25 декабря 1911 года в храме Святого благоверного князя Александра Невского – полковой церкви 1-го Таманского казачьего, что в расположении войсковой части в ауле Кеши близ Асхабада, венчались в законном браке рабы Божии Елена и Александр.

Елена Сергеевна была в белом подвенечном платье и фате, украшенной белыми шелково-восковыми розами. Александр Георгиевич в новом – необъезженном – мундире с крестом ордена Святого Георгия четвертой степени.

Посаженной матерью у Леночки была Татьяна Андреевна, посаженным отцом – Максим Аверьянович.

У Александра Георгиевича посаженным отцом был его начальник – георгиевский кавалер – Владимир Георгиевич Дзебоев.

И благословен был брак Елены и Александра.

И звонили колокола!

И был пир. Гуляла лихая русская казачья свадьба. Со скачками, со стрельбой, с лихими плясками, где острая сабля мельницей крутилась в крепких руках, а подкованные сапоги в присядке заставляли стонать сосновые полы и звенеть стекла в окнах!

На самом южном краешке Российской империи!

Вместо эпилога

Не березка – саксаул,

И арча – не сосенка.

Деревенька – не аул,

Шайтан-щель – не просека.

Кара-Кумы – не песок,

Что на Волге-матушке.

Золотой Ключ – ручеек —

Омывает камешки…

Но на свете нет воды

Чище и прохладнее.

Кроме Детства – нет страны —

Ближе и отраднее.

Память предков и свою

В книге этой сохраню!

Вместо послесловия

Роман, предложенный вниманию уважаемого Читателя, – приключенческий, без претензий на академическое звание «исторического» в полном смысле. Однако без основ знания места и времени, в которых разворачиваются приключения героев романа, Читатель не сможет в полной мере ощутить зримую атмосферу действия.

Что такое «конкиста» и почему «Конкиста по-русски»?

Конкиста (исп. Conguista – завоевание) термин, употребляющийся в исторической литературе применительно к периоду завоевания Центральной и Южной Америки испанцами и португальцами в конце XV и в XVI веке. Походы конкистадоров, участников завоевательных походов, сопровождались истреблением и порабощением племен и народов Вест-Индии, Центральной и Южной Америки, опустошением и разграблением целых областей, актами вандализма, насилий и массовых пыток. Награбленные золото, рабы и земли обогащали метрополии, самих конкистадоров, авантюристов и флибустьеров всех мастей…» (Источник: «БСЭ»).

Российская экспансия в Среднюю Азию в корне отличалась от конкисты и иных колониальных войн в Азии и Африке, которые вели монархии Англии, Франции, Германии, Италии. Покорение Хивинского ханства, Бухарского эмирата изначально не было направлено на ограбление, на порабощение коренных народов, на безудержную эксплуатацию новых территорий. Ко времени начала туркестанских военных кампаний экономика деспотичных монархий феодальных государств Хивы и Бухары была основана на рабовладении, использовании рабского труда, работорговле. Рабы добывались военными набегами. На рынках Бухары и Хивы можно было купить рабов из Персии, Афганистана, даже с Кавказа или из Индии, но самую большую цену давали за пленников из России.

«…Здесь же находился и невольничий рынок. Захват русских и персидских подданных и продажа их в рабство продолжались долгое время. В первой половине настоящаго столетия численность рабов-Русских была велика; судя по вышеупомянутому источнику их было до 2000 пред экспедицией генерала Перовскаго. Но во время этой кампании, в 1839—40 годах, большая часть Русских были освобождены и высланы в Оренбург. По договору, заключенному после этой несчастной экспедиции полковником Данилевским с Хивинским ханом, последний обязывался не дозволять более торговли русскими пленными. Несмотря однако на этот трактат и на другой заключенный в 1858 году, торговля Русскими невольниками продолжалась, хотя и не в таких обширных размерах.

Рабы Русские продавались в последнее время на Хивинских рынках по 100 и даже по 200 тилль за каждаго; Персияне давались в 70, а женщииы и мальчики до четырнадцати лет от 60 и до 300 тилль. Рабы Русские ценились выше Персиян, потому что работали они лучше; по большей части они доставались самому хану. Некоторые Русские получали даже почетныя назначения, им поручалось командование войском или обучение артиллерии.

Персия, однако, доставляла самое большое число рабов. Туркмены захватывали на Персидской границе огромное количество персидских «шиитов» или еретиков. Туркмены нарочно обращались с этими пленными как нельзя более варварски. По свидетельству Вамбери, их едва даже кормили, из опасения что сытые они в состоянии будут убежать. Уже не говоря о страшных побоях бичом, их истязали всевозможными пытками, которыя в состоянии придумать одни только азиятские варвары. На ночь их так крепко привязывали, что они не могли ни стоять, ни сидеть. Понятное дело, что в Хиву они доставлялись совершенными скелетами» (Дж. А. Мак-Гахан «Военные действия на Оксусе и падение Хивы»).

Русское вторжение положило конец рабовладению и работорговле. Десятки тысяч рабов были возвращены в родные края. Но и Персия была вынуждена освободить и вернуть на родину в Мерв и в Хиву рабов-туркмен. На вновь обретенных российских территориях сохранялись административные права эмира Бухары и хивинского хана по отношению к коренному населению, в частях, не противоречащих российским законам. Сохранялись права частной собственности, свободы вероисповедания. Отменялось рабство. На территориях вводилась российская денежная система. Хива и Бухара лишались прав объявления войны и заключения международных договоров. Приговоры по уголовным делам за преступления, по которым полагалась смертная казнь, могли выносить только российские суды. Пресекалось «аламанство» – разбой. Переселенцы из России могли селиться только на неосвоенных местным населением землях. Строились железные дороги, заводы, фабрики, электростанции. Из Соединенных Штатов выписываются более продуктивные сорта хлопка, внедряются новые сельскохозяйственные технологии. Открываются школы, ремесленные училища, гимназии, университеты. Строятся больницы. Русские врачи ведут в Средней Азии настоящую войну с традиционными эпидемиями и эпизоотиями. Туркестан крепко встал на бюджет Российской империи… И ни один финансовый год за все время, с года присоединения к России по 1917-й не был профицитным!

Вот поэтому роман и назван «Конкиста по-русски».

Была и еще причина для российской экспансии.

В конце 70-х годов XIX века обостряется борьба России и Англии за влияние в Средней Азии. Англию беспокоит продвижение России к границам Индии.

В.А.Туган-Мирза-Барановский, участник военной экспедиции генерал-адъютанта Лазарева к Геок-Тепе 1879 года, в своей книге «Русские в Ахал-Теке», ссылаясь на общеевропейское мнение, бытовавшее в то время, называет несколько причин российской экспансии в Средней Азии, в том числе – военное противостояние Англии, активно укрепляющей свою силовую позицию не только в Индии, но и в Афганистане и в Иране.

Американский журналист, корреспондент английской газеты «Дейли Ньюз», очевидец взятия Хивы Дженуариус Алойзиус Мак-Гахан (1844–1878) беспокойства английских политиков и военных не разделяет. Он пишет:

«Я скажу только, что, по моему мнению, покорение Хивы и даже ея присоединение, если оно совершится, не могут иметь важнаго значения в деле приближения Русских к Индии. Падение Хивы будет, конечно, иметь сильное нравственное влияние на все магометанское население Средней Азии. До сих пор Хива считалась недоступною и непобедимою, и после падения Бухары была последнею великою твердыней исламизма в Средней Азии. Ея покорение подтвердит уже сильно распространенную веру в непобедимость Русских.

Но помимо этого нравственнаго престижа, покорение Хивы имеет мало значения…

Я не из тех, кто верит в русскую традиционную политику завоевания относительно Средней Азии. Я не верю также, чтобы Русские имели какие-нибудь виды на Индию. Они видят, что между их владениями и английскими есть свободное пространство территории, которое должно рано или поздно попасть в руки той или другой державы, и они не прочь присоединить себе сколько удастся» (Дж. А. Мак-Гахан. «Военные действия на Оксусе и падение Хивы»).

Последним опорным пунктом работорговли оставалась крепость Денгиль-Тепе, которую и официально, и в просторечии называли Геок-Тепе по имени холма, на котором располагалась главная цитадель. Туркменское племя теке оставалось единственным племенем, предпочитавшим разбойную свободу мирному сосуществованию и сотрудничеству со своими соседями – Россией и Персией (Ираном).

«… Главная страсть их – набеги и хищничество, доставляющие им добычу, пленных, а также почет и славу между соплеменниками. От их набегов страдают в особенности персы пограничной с ними области Хорасан и хивинцы, которых теке грабят и уводят в работы…Нападения их на наши караваны привели к тому, что торговое движение между Хивою и Каспийским морем совершенно прекратилось… Необходимость обезопасить от этих разбойников наши торговые сношения в Закаспийском крае, а также наши владения в этом районе и подчинившиеся нам племена туркмен, побудила наше правительство предпринять экспедицию в степь главным образом для прочного занятия страны посредством подчинения нам этих кочевников». (Журнал «Нива», 1881, № 6 (1), с.138–140).

Первая военная экспедиция к Геок-Тепе заканчивается полным крахом для русских. Генерал-адъютант Иван Давидович Лазарев (Ованес Лазарян, 1820–1879) умирает от воспалившегося карбункула еще в походе на подступах к Геок-Тепе. Командование экспедиционным отрядом принимает генерал-майор Николай Павлович Ломакин (1830–1902). Штурм крепости заканчивается поражением штурмующих. Текинцы празднуют победу.

В 1880 г. российский император Александр II поручает Михаилу Дмитриевичу Скобелеву возглавить экспедицию русских войск в Ахалтекинский оазис Туркменистана. Главная цель похода – овладение крепостью Геок-Тепе – основной опорной базы текинцев.

В мае 1880 года генерал-лейтенант Скобелев прибыл в Красноводск и возглавил российские войска, выступившие по направлению к Ахалтекинскому оазису. Им были учтены результаты неудачной экспедиции. На этот раз поход был подготовлен более основательно.

Уже из-под стен крепости Скобелев сообщил в Тифлис: «Взятие Геок-Тепе есть дело серьезное. Неприятель решил драться упорно и все подготовил».

Как пала крепость, писали многие – и очевидцы-участники штурма, так и те, кто «зеленого холма» в глаза не видел. Обратимся к документу:

Извлечение из записей в Журнале штаба Кавказского военного округа № 11732 от 3 июня 1881 г. на основании Донесения начальника штаба экспедиционного корпуса в Геок-Тепе генерал-майора Гродекова Н.И.:

«Штурм крепости Денгли-Тепе 12 января 1881 года

…В 10 1/2 час. утра начальнику инженеров послано предписание взорвать мины перед великокняжеской позицией и донести заранее о моменте взрыва, вместе с тем всей артиллерии приказано было усиленно обстреливать юго-восточный угол крепости гранатами и шрапнелью в течение получаса. Несмотря на столь усиленный огонь, неприятель занимал обвалы и усиленно отстреливался. В 11 час. на Ставропольском редуте получено донесение, что мины готовы и будут взорваны в 11 час. 20 минут, так как 20 минут необходимо на вывод войск колонны полковника Куропаткина из передовых траншей, дабы глыбы глины от взорванной стены не могли нанести им поражений. Ровно в 11 час. 20 мин. на восточном фасе крепости высоко поднялся столб земли и дыму с большим гулом.

Мина была взорвана и образовала удобовосходимый обвал в 20 сажен длины.

После взрыва мины, артиллерия переменила цели и стала обстреливать северо-восточный угол и северную часть крепости. Начался штурм, как штурмовыми колоннами, так и колонною подполковника Гайдарова.

В 10 часов 40 минут утра минные камеры были заряжены и забиты. В 11 часов утра к колонне на плотине прибыл начальник штаба генерал Гродеков и передал приказание взорвать мины. В 11 час. 20 минут утра мины были взорваны. Большие глыбы глины от взрыва стены крепости долетели до передовых траншей и обсыпали лежащие за плотиною передовые части колонны, причем полурота охотников с подпоручиком милиции Магометовым была отчасти завалена землею.

Еще дым от взрыва не успел рассеяться, как колонна майора Сивиниса вышла из-за плотины и стремительно направилась к обвалу. Несмотря на силу и неожиданность взрыва, который уничтожил всех защитников стены, находящихся на данном участке, неприятель кинулся в воронку, образовавшуюся на месте стены от взрыва и встретил колонну майора Сивиниса сильным и метким огнем, копьями и холодным оружием. На обвале завязался горячий бой штыками, копьями и шашками. Для поддержки майора Сивиниса двинута колонна штабс-капитана Фока. Из Ширванского редута на помощь войскам, сражающимся на обвале, кинулись 50 спешенных уральских казаков по собственной инициативе. Еще более упорное сопротивление встретила 9-я рота Ширванского полка и команда охотников подпоручика Воропанова в овладении стеною вправо и влево от обвала. Несмотря на страшное сопротивление все вышеозначенные части, после горячего боя, сбросили неприятеля с обвала. В 11 1/2 час. полуротою 2-й роты Ширванского полка приказано было штурмовать траверс № 2, откуда неприятель анфилировал войско, занимающее обвал и подступы к нему. Атаку эту поддержала 2-я полурота той же роты и горное орудие из Туркестанской калы. Полурота ширванцев, имея во главе своего командира, подпоручика Булыгина, овладела траверсом…

…В 12 1/2 час. войска колонны полковника Куропаткнна вошли в связь с колонною полковника Козелкова, которая от артиллерийского обвала наступала внутрь крепости на холме Денгли-Тепе. В то же самое время на обвал были ввезены 3 горных орудия и картечница. Неприятель по-видимому начал сдавать и отступать к холму Денгли-Тепе, часть его массами направилась к воротам северного фронта и уходила в пески…

… Наступление войск колонны происходило в стройном порядке, с музыкою, барабанным боем и распущенными знаменами. Всюду сопротивление неприятеля было без большого труда сломлено. Наибольшее сопротивление встретила колонна штабс-капитана Фока, которой при этом удалось отбить два наших горных орудия, взятых текинцами при нападении 28 и 30 декабря. В 1 час пополудни знамя 3-го батальона Ширванскою полка уже развевалось на холме. По приказанию командующего войсками оно впоследствии заменено здесь императорским штандартом. Другие колонны в то же время достигли северного фронта крепости и заняли самую стену. Наступая вдоль восточной стены, охотники подпоручика Воропанова овладели текинским орудием и 4 значками. Кроме того, охотники совместно с 2 ротою Ширванского полка и частью 4 батальона Апшеронского полка овладели знаменем 4 батальона Апшеронского полка, взятым текинцами во время вылазки 28 декабря 1881 г. Текинцы имели дерзость выставить знамя в передних своих рядах, сняв чехол, как будто в насмешку.

Наши потери 12 января. Убито: обер-офицеров – 4, штабс-капитан 2 Туркестанской артиллерийской бригады Грен, поручик 74 пехотного Ставропольского полка Мерхелов, сотник Туркестанского дивизиона уральской сотни Кунаковский, прапорщик Закаспийского местного батальона Мориц, нижних чинов – 55.

Ранено: штабс-офицеров 3, командир 3 батальона 74 пехотного Ставропольского полка подполковник Цепринский-Цекава, командир 3 батальона 31 пехотного Апшеронского полка подполковник Попов, командующий 4 батальоном того же полка войсковой старшина флигель-адьютант граф Орлов-Денисов, (обер-офицеров 15) саперной роты капитан Гетшель, 4 батареи 19 артиллерийской бригады капитан Миткевич-Волшанский, Апшеронского полка штабс-капитан Харькевич, Дагестанского полка штабс-капитан Давыдов, артиллерии поручик Юренев, Ширванского полка поручик Архаецкий, Апшеронского полка подпоручики Попов и Дехтеров, подпоручик милиции Магометов, Апшеронского полка прапорщики Кашерининов и Усачев, Ставропольского полка Дзердзиевский и князь Андроников, лейб-гвардии конно-гренадерского полка прапорщик Ушаков и гардемарин Майер; нижних чинов 236. Контужено: офицеров 10 Апшеронского полка поручик Куркмасов и Бениславскиий, 1 Туркестанского линейного батальона поручик Калитин, Апшеронского полка подпоручики Мизневский и Руднев, прапорщики Лебединский и Богославский, артиллерии прапорщик Иванов, 15 драгунского Тверского полка прапорщик Форстен и Таманского полка хорунжий Чигрин. Нижних чинов 75. Убито лошадей 47, ранено 24.

Выпущено патронов: пехотных 273 804, кавалерийских 12 510, снарядов 5864, боевых ракет 224.

Отбито у неприятеля два горных орудия, взятых во время вылазок 28 и 30 декабря 1880 года и знамя Апшеронского полка.

Взято 1 орудие, 5 значков и 1500 штук ружей, пистолетов и шашек.

Потеря неприятеля громадная. После взятия крепости внутри ее зарыто 6500 тел. При преследовании тоже убито до 8000 человек».

По окончанию военных действий для умиротворения местного населения военное командование объявило амнистию всем воевавшим против России, им возвращались земля, уцелевшие дома, оказывалась медицинская помощь.

18 января 1881 года полковник Куропаткин вступает в аул Ашх-Абад без боя.

По именному его императорского величества (Александра III Романова) высочайшему указу, данному Правительствующему сенату, в Гатчине, в 6-й день мая 1881 года, за собственноручным его величества подписанием, в котором изображено: «В видах упрочения спокойствия и безопасности в Закаспийской степи, признав за благо присоединить к империи занятую нашими войсками территорию туркменов текинского рода, повелеваем: образовать из нее и земель Закаспийского военного отдела – область Закаспийскую, со включением в состав Кавказского военного округа».

Стоит отметить, настоящее сопротивление российской экспансии оказали только текинцы. Иные туркменские племена уже более десятилетия добровольно сотрудничали с Россией, в войне с текинцами осуществляли доставку грузов, а отдельные джигиты служили в штате войск переводчиками, вели разведку и прочее.

Из нескольких нижеприведенных цитат в XIX веке европейцу можно было составить образ местного населения Закаспийской области – туркмен:

«Необходимо заметить, что замечательная черта у текинцев– это полная невозможность достать верных лазутчиков ни за какие деньги. Преданность своему народу у них еще настолько сильна, что ни подарки, ни угрозы не могут вынудить никаких показаний и, следовательно, можно знать только то, что добыто самими войсками. Соседние юмуды-гокланы также настолько убеждены в силе и непобедимости текинцев, что и из них никогда нельзя иметь людей, которые бы решились отправиться к ним в качестве лазутчиков». (из рапорта генерал-майора Н.П. Ломакина).

«После первых известий о победе и подробностей об убитых и раненых, дальнейших сведений не появлялось о ходе кампании, что и не дает возможности судить, какие результаты принесла нам победа. Если кроме 30 тысяч, оборонявших Геок-тепе, у Туркмен есть еще войска, то генералу Скобелеву понадобятся подкрепления. Органы английской прессы всех оттенков сходятся в признании воинской доблести генерала Скобелева и его отряда. Храбрость и стойкость, выказанные обеими сторонами, сильно поразили английские умы. «Отчаянное упорство, выказанное ахал-текинцами при защите, почти беспримерно в летописях Средней Азии, говорит одна газета, и счастье наше, что афганцы не были похожи на сынов туркменских степей» (Политическое обозрение. Битва при Геок-Тепе. Журнал «Ни-ва», 1881 г., № 5, с.115).

«Геройская осада и геройское сопротивление! Нельзя не отдать справедливости и врагам, которые дралась с необыкновенным в Средней Азии упорством, проявляя при этом доблести, делающие честь и цивилизованным армиям»…

Искусство туркмен в обороне и сила их крепостей объясняются весьма интересными сведениями, помещенными в Journal de St. Petersbourg. Английский майор Бутлер опубликовал подробности о командировке его в Туркменские степи с целью обучения, вооружения Туркмен и укрепления их поселений. Командировка эта, что теперь вполне доказано, была произведена на средства и по почину Английского правительства времен Биконсфильда…» (Журнал «Нива», 1881, № 6 (1), с.138–140).

«Текинцы такие молодцы, свести бы несколько сотен такой кавалерии под Вену – не последнее дело» (генерал от инфантерии Михаил Дмитриевич Скобелев).

11 ноября 1881 года в г. Асхабаде туркменские старейшины родов и племен Ахалтекинского оазиса, подписывают «Клятвенное Обещание» на верность России. Его главы содержат запрет на торговлю невольниками, запрет на «аламанство» – разбой, вменяют туркменам обязанность возмещения причиненного вреда в случае нарушения этих запретов. Россия со своей стороны обязалась сохранить местное самоуправление, не вмешиваться во внутренние туркменские дела, в дела религии, но оставила за собой право объявления войны и заключения мира, право смертной казни, право хождения на территории Закаспийской области России российских денежных знаков – рублей. Исполнение договоров и святость российских законов на вновь приобретенных территориях была гарантирована российским военным присутствием.

Начальник штаба Ахалтекинской экспедиции генерал-майор Гродеков Н.И. в жесткой имперской форме дает ответ (от 15 апр. 1881 г.) на некое письмо Азис-Сардару с призывом к текинцам вернуться в Ахал:

«Великий Сардар Белого Царя (речь идет о Скобелеве М.Д.) раз навсегда объявил всему народу ахала аман (прощение, милость) и пригласил его вернуться на свои земли. Затем (что) переписываться с отдельными личностями, хотя бы то был Махтумкули-хан, он не имеет ни времени, ни нужды.

Слово Сардара – закон; оно крепко, как сталь, верно, как смерть. Перед смертью все равны; перед Богом все равны; все равны и перед словом Сардара; и Махтумкули-хан перед русским законом равен.

Что я говорю истину, поверьте. Вот каков русский закон!

Представителем русской власти в Ахале теперь генерал Рерберг.

Прочтите это письмо и уразумейте его смысл. В нем сказана правда, а я доверенное лицо Великого Сардара. Впрочем, как сами знаете, а в наших книгах сказано: вольному воля, спасенному рай.

Начальник штаба генерал-майор Гродеков».

(ЦГА ТССР, ф. 97, оп.1, д. 135, л. 5.)

Россия активно начинает колонизацию Закаспийской области (первые годы область называлась «Военной», т. к. ее управление осуществлялось Военным министерством). Построена железная дорога. Аулы и поселки вырастают в города. Закладываются заводы и фабрики.

В 1883 году начальником Закаспийской области назначен Александр Виссарионович Комаров – генерал от инфантерии. При нем, в 1884 году, фактически присоединены к русской территории, без кровопролития, оазисы Мервский, Тедженский, Серахский и Иолатанский, закрепленный за Россией боем при Кушке 18 марта 1885 года (русско-афганский конфликт), с добавлением Пендинского оазиса. Площадь присоединенной территории составляет 196 327 кв. верст.

Генерал-адъютант Куропаткин Алексей Николаевич, участник штурма Геок-Тепе, в марте 1890 года назначен начальником Закаспийской области. Его резиденция в Асхабаде. Так, по-русски, стал называться поселок или аул Ашк-Абад, ранее не нанесенный ни на одну карту мира. По-арабски «ашк» – любовь, на фарси и по-тюркски «абад» – город. Получается – «город любви»! Маленький поселок из пятисот юрт и двухсот глинобитных домишек – на глазах превращается в стратегическую железнодорожную станцию, станция – в столицу.

Строятся двух-трехэтажные жилые дома, гостиницы, банки, разбиваются скверы, парки. Открываются гимназии, реальные училища.

В Асхабаде открывают свои консульства Иран, Турция.

Европейские бани на улицах Ставропольской, Вокзальной и Бунина просуществовали более ста лет, пережив землетрясение 1948 года. Персидскую женскую баню (напротив западной стороны Первого парка), примечательную своими куполами, снесли только в восьмидесятых годах ХХ века!

Укрепление, построенное на «Горке» по эскизам самого Куропаткина, в несколько лет потеряло свое военное предназначение. «Горка» на многие десятилетия превратилась в любимый асхабадцами летний ресторан, славящийся своими шашлыками, кебабами и местным пивом, которое варили природные немцы на вкуснейшей воде «Золотого Ключа».

23 апреля 1901 года в столице Закаспия открыт первый синематограф «Асхабадъ».

Открыт русский драматический театр, на сцене которого можно было увидеть не только артистов асхабадской труппы, но и гастрольные спектакли Александринского театра. 11 января 1910 года публика с восторгом принимала В.Ф. Комиссаржевскую, В.П. Далматова, Л.Б. Яворскую.

Построено капитальное здание цирка. Введена в эксплутацию городская тепловая электростанция. В ноябре 1905 года в Асхабаде начала абонентное обслуживание телефонная станция на двести пятьдесят номеров (концессионер купец Рахтазамер).

Чиновники получают полуторные по сравнению с Россией оклады. Новая колония принимает крестьян-переселенцев. Ведутся ирригационные работы, распахиваются под злаковые и под хлопок все мало-мальски пригодные земли. На Мургабе (выше Мерва – современный Мары) построена первая в Средней Азии гидроэлектростанция.

В этом же районе Романовым отстолбили личное имение, поставлявшее в Санкт-Петербург, а затем в Кремль лучшие плоды богарного земледелия – дыни «вахарман».

В Байрам-Али – первая всероссийская здравница для людей с болезнями почек – Больница имени Цесаревича Алексея.

Справка: В 1985 году автор посетил эту здравницу и с удивлением лицезрел уцелевшую майоликовую отделку фронтона здания с этой дореволюционной надписью.

Активизируется торговля с Ираном, Индией (в лице Ост-Индийской компании).

Закладываются и возводятся православные, католические, протестантские храмы. Личным попечительством Куропаткина начинается строительство бехаистской мечети.

Строятся железнодорожные станции, телеграфы, больницы, электростанции, учебные заведения, библиотеки. Осуществляется политика тончайшего равновесия менталитетов, культурных, национальных, экономических и религиозных различий многонационального социума. В Закаспийской области нет чиновника первого звена, не владеющего туркменским языком.

Сам Скобелев не боялся совершать многодневные конные переходы без своего казачьего конвоя, только в сопровождении бывших врагов – вооруженных текинцев.

Мирные дружественные отношения русских с туркменами были заложены в тот 1881 год именно Скобелевым, которого боялись, которого уважали, которому верили. Все его приказы, инструкции, изданные в период января – декабря 1881 года, пронизаны беспокойством за возможное нарушение русской стороной столь желанного и уже найденного баланса сил и взаимных интересов!

Не случайно туркменское племя эрсары на своем общеплеменном сходе (маслахате) единогласно избрало М.Д. Скобелева своим ханом!

Справка: В Центральном государственном военно-историчесом архиве хранится уникальный документ (ЦГВИА, ф. 400, д. 60. 1885 г., л. 2) – ПРОШЕНИЕ племени эрсары о приеме в подданство Белого Царя (России), надлежаще скрепленное подписями уважаемых лиц и печатями баев с сопутствующей молитвой – Фатихой, с переводом подполковника Гайтабагича и заверением полковника Назарова.

К чести русских солдат и колонистов: с 1881 года по 1917 год не было ни одного преступления, совершенного русскими, которые задевали бы национальные либо религиозные чувства туркмен.

Асхабад в этническом отношении с самого начала формировался как многонациональный социум. Из России – русские, мордва, украинцы, евреи; с Кавказа – армяне, кавказские татары (азербайджанцы); прикопетдагские персы (иранцы); среднеазиатские народы – узбеки, казахи. Военное сословие пополнило Асхабад поляками. До дня распада СССР в Ашхабаде элиту интеллигенции представляли польские фамилии – Сапеги, Сапегины, Витковские, Микуличи, Шакурские, Држевские и другие.

Словом, в Среднюю Азию твердой ногой вступала Европа в лице России. Великобритания с тревогой следила за продвижением России: все ближе и ближе к границам Индии.

Российско-английское противостояние на Среднем Востоке и в Центральной Азии никогда не перерастало в открытый вооруженный конфликт. Однако, «война теней» велась без объявления, тихо, чужими руками, не считая потерь, без сантиментов и прославления своих героев.

Ни у англичан, ни у русских не было недостатка в умных, талантливых, эрудированных, способных к перевоплощению офицеров, готовых к выполнению любой, самой опасной и самой негигиеничной операции. Лавры австрийского агента Ампирия Вамбери, под видом дервиша много лет прожившего в Хиве, написавшего книгу, мгновенно переведенную на все языки Европы и ставшую бестселлером, – кружили многие юные головы. Но кто из рядовых рыцарей плаща и кинжала знал в те годы о десятках английских дипломатов и агентах-нелегалах, замученных в клоповниках Бухары и Хивы!

Английской разведке достаточно успешно противостояла российская.

Первым юридически значимым документом, заморозившим русско-английское противостояние, стала Конвенция 1907 года. Подписанное после годичных переговоров соглашение признавало Тибет находящимся вне зоны российских и английских интересов. Персия (Иран) делилась на три области – 1) зона русского влияния к северу от Исфагана; 2) зона английского влияния на юго-востоке страны и 3) нейтральная зона между 1-й и 2-й, где оставалась возможность дальнейшей конкуренции. Афганистан признавался относящимся к сфере влияния Англии в обмен на гарантии сохранения его территориальной целостности, а главное – на неофициальное обещание Англии поддержать требование России о свободном проходе российских военных кораблей через черноморские проливы.

Однако Великобритания никогда не прекращала «Большую игру», реальной целью которой мог стать не только английский патронат над Закаспийской областью, Хивой, Бухарой, Самаркандом, Кокандом, но и полная колонизация этих территорий.

«Большая игра». Под таким названием она была известна тем, кто, играя в нее, рисковал чужими жизнями. В романе Киплинга «Ким» эти игрища преподаны в чудной экзотической упаковке. Реалии – в изящную словесность не вписываются. Это тема секретных рабочих и процессуальных документов.

Только в 1918 году Великобритания наконец-то смогла использовать разведданные, полученные в результате «Большой игры». 28 июня 1918 года Великобритания ввела оккупационные войска под командованием Уилфреда Маллесона в Закаспийскую область. Интервенция. По улицам Асхабада маршируют сипаи в красных чалмах, табачного цвета френчах, топая деревянными подошвами по раскаленной брусчатке площади Скобелева… Расстреливают большевиков, комиссаров и иных неудобных, в том числе и потенциально опасных, отказывающихся от сотрудничества с «цветом европейской цивилизации» – офицеров Корпуса жандармов. Торжество продолжалось недолго – ровно год. Под натиском Красной армии под командованием М. Фрунзе англичане были вынуждены покинуть Закаспий. Начиналась совсем другая История…

11—12 июля 1918 года в результате асхабадского мятежа при поддержке английской военной миссии в Мешхеде (Северный Иран) образовано Закаспийское временное правительство (или Временный исполнительный комитет Закаспийской области). Объединяло эсеров, меньшевиков, туркменских националистов, дашнаков. Председатель Федор Андрианович Фунтиков, эсер, пролетарий, служащий железной дороги, машинист паровоза.

12 июля в Кизыл-Арвате был убит чрезвычайный комиссар СНК Туркестанской социалистической республики (ТСР) по Закаспийской области А.И. Фролов и красноармейцы его отряда. В ночь на 22 июля в Мерве – председатель СНХ и член ЦИК ТСР П.Г. Полторацкий. В ночь на 23 июля – 9 асхабадских комиссаров, 20 сентября – 26 бакинских комиссаров. 28 июля английские войска начали оккупацию Закаспия. 19 августа Закавказское временное правительство подписало с генералом У. Маллесоном соглашение, по которому Закаспийская область фактически переходила под власть английских интервентов. В январе 1919 года Маллесон разогнал Закаспийское временное правительство и установил военную диктатуру, создав марионеточный Комитет общественного спасения (в составе 5 человек). 9 июля 1919 года части Красной армии освободили Асхабад, а в феврале 1920 года – весь Закаспий. Председатель Закаспийского временного правительства эсер Федор Андрианович Фунтиков был судим и расстрелян в 1926 году. Материалы его уголовного дела по сей день недоступны.

В Лондоне десятки памятников своим героям – генералам известным и не известным мировому сообществу. Уилфреду Маллесону памятника нет. Нет, и не нужно. Нормальный человек после знакомства с десятым памятником в мраморе либо в бронзе, как правило, теряет к ним интерес. Но стоит между памятником герцогу Артуру Веллеслей Веллингтону и Триумфальной аркой его же имени беломраморный мемориальный комплекс, окруженный патинированными бронзовыми фигурами в память и в вечную славу британским артиллеристам, погибшим, как в лоне, так и за пределами Британской империи. У подножия памятника бронзовая статуя – труп артиллериста, накрытый его собственной шинелью и солдатской каской.

На каких ветрах его душа могла расстаться с телом?

На этот вопрос отвечают надписи на белом мраморе: Египет, Франция, Фландрия, Италия, Центральная Азия, Персия, Африка, Македония, Дарданеллы, Месопотамия, Индия, Россия, Палестина, et cetera, et cetera, et cetera… Один этот памятник может дать ответ на многие вопросы. Англичане гордятся своей историей. Они не испытывают ни стыда, ни сожалений по поводу трагедий чужих и своего народа, вызванных колониальными войнами. Не приносили и не собираются приносить извинений народам, пережившим колониальный период порабощения и безудержной эксплуатации своих стран. «Просвещенная цивилизованная» Европа, Великобритания в том числе, никогда не думала приносить своих извинений России за урон, нанесенный Крымской войной, Интервенцией 1918–1919 годов, разрушенному Севастополю, Мурманску, Закавказью, Туркестану, Закаспию…

Британия не стесняется в мраморе и в бронзе увековечивать своих погибших «Аткинсов», сложивших свои головы в странах, весьма далеких от места расположения памятника, запечатленных надписями в белом мраморе, которые должны бы истекать кровью.

В России же, как всегда, «с точностью до наоборот»: в 1912 году в Москве на Тверской площади был установлен памятник Скобелеву, но в 1918-м, по советскому декрету, «О снятии памятников царей и их слуг…» был снесен. По сегодняшний день нет в Москве памятников ни М.Д. Скобелеву, ни иным туркестанским героям.

Примечания

1

Сейид – потомок пророка Мохаммеда (Магомета).

2

Караван-баши – начальник каравана.

3

Караван-сарай – традиционный постоялый двор в странах Востока.

4

Мюриды – ученики святого. Дервиши – члены нищенствующего мусульманского религиозного братства.

5

Пахлаван – силач.

6

Фарраш – полицейский.

7

Чилим (туркм.) – курительный прибор, кальян, либо просто – табак.

8

Хумар – производные наркотики из конопли; терьяк – опиум-сырец.

Content

Паркин Владимир Павлович Конкиста по-русски

Часть первая Разделяй и властвуй

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая Сильнее смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Вместо эпилога

Вместо послесловия

Примечания