Ваше Сиятельство — 1 (+иллюстрации)

Несколько важных слов от автора

Знаю, что далеко не все любят читать прологи. Сам такой))

Поэтом сразу скажу, кому Не нужно читать «пролох», который ниже:

— Национально-упоротым украинцам и им сочувствующим

— Ксюше Собчак

— Тем, кому не интересно, кто такой Астерий

— Тем, кто не любит «сложные» для восприятия тексты, хотя я его максимально упростил, и не должно быть напряга при чтении.

Остальным читать Надо, иначе не поймете почему ГГ именно такой.

Да, кстати, на первой картинке (она в прологе ниже) именно ГГ в новом теле — теле графа (не путать с телеграфом), на второй картинке Артемида (богиня, меж прочим).

Дальше по главам будет много картинок.

Надеюсь, сюжет, подкрепленный визуалом, станет еще более привлекательным.

И поберегите глаза — иногда будут картинки 18+ (эротика, просто красивые женские персонажи, не отягощенные одеждой и излишней стеснительностью).

Важное замечание: всем ключевым героям романа более 18 лет, хотя некоторые из них учатся в школе. Почему я это говорю? А потому, что по жалобе одного э-э… ну, скажем так, человека, администрация заставила меня поменять возраст персонажей в книге «Жест Лицедея» с 17 лет на «старше 18». И здесь, чтобы избежать повторения истории, я объявляю, все персонажи очень-очень совершеннолетние. Ага, совсем. А читатель сам подставит возраст, согласно своему разумению.

НЕ-важное замечание: загляните в «Дополнительные материалы» — там представлены визуалы персонажей, которые будут в романе. Не все, разумеется.

В меру важное замечание: чтобы меня не растеряли администраторы АТ я закрыл обнаженные женские тела листиками в самых интересных местах. НО! Чуть позже в конце книги появится ссылка на папку в Яндекс.Диске, где будут выложены все эти картинки и еще много других, не вошедших в книгу — моральная компенсация читателям за мучения листиками.

Пролог. Кем стать после смерти?

Смерть — это всегда увлекательно. Я умирал много раз. Допускаю, каждый из вас познал этот полезный опыт. Однако, в отличие от большинства, я в точности помню процесс умирания и многие из прежних жизней. Не все, но те, которые хочу и могу помнить. С некоторых пор у моей грешной души появился выбор. Интересный и очень важный выбор. Я могу выбирать кем стать после смерти.

Как я этого добился, расскажу позже. А сейчас…

Сейчас минуты этой жизни сочтены: в моем теле дыра. Большая дыра — как сказали бы врачи: «рана несовместимая с жизнью». Тело чувствует дикую боль. Да, именно тело чувствует, я сам лишь наблюдаю за ощущениями. Спокойно наблюдаю, как через дыру в области живота капля за каплей утекает кровь вместе с моим нынешним существованием. Уходящая жизнь стала моим не самым лучшим опытом и многое из нее я не оставлю в памяти. Зачем захламлять память не самым важным? Но кое-что приберегу: воспоминания о близких людях, некоторые яркие переживания. Их я складываю будто фотографии в воображаемый альбом. Когда-то будет время его открыть, полистать.

В этом теле мне осталось еще минуты три-пять — не больше. Очередной раз отстранившись от боли, я приоткрыл глаза. С трудом разлепил веки, поднял их, тяжелые, словно ртуть, впуская солнечный свет и зыбкий вид дымящихся руин.

Киев… Мать городов русских. Да, да, Киев, мать его! Мы уже на правом берегу Днепра, и осталось не так много от фашистских ублюдков. Не больше, чем от догоравшего M2 Bradley. Не помогло им американское фуфло. Потому что сила в Правде. И еще нашем духе. Не могу сказать, что я доволен собой, и многое в этой жизни сложилось не так, но в оставшиеся минуты я счастлив. Счастлив потому, что здесь скоро закончится война и настанет мир. Настоящий Русский Мир, которого так не хватало истерзанной земле, обманутой ненавистным Западом. Я рад за ребят нашего батальона, совершивших невозможное: Оболонь со вчерашнего дня полностью под нами. А еще рад потому, что смерть снова зовет меня. Сколько раз прохожу через нее и не прекращаю удивляться ее изменчивому лику. Я люблю ее по-своему. Многие из вас не поймут моих чувств. Они приходят лишь потом, когда набираешься опыта и осмысливаешь его.

Хотите, открою секрет? Ведь каждому из вас предстоит пережить Это… Так вот, запомните: смерти не надо бояться, не надо паниковать. Просто примите неизбежное и отстранено смотрите на происходящее. Наблюдайте спокойно, будто вы смотрите на воды тихой реки. Именно наблюдайте — это самое правильное состояние в последние мгновения жизни. Наблюдение даст вашей душе бесценный опыт и откроет совершенно новый путь. Не позволяйте захватить себя страху и утонуть пучине клокочущих мыслей, иначе вы не заметите, не поймете самого важного, того, чему нет у меня подходящего названия, но оно соединяет Жизнь и Смерть. Именно это дает нам познать себя и сохранить осознание своей сущности, а не превратиться в пылинку, в очередной раз лишенную воли и свободы. Итак, наблюдайте и осознавайте происходящее, оставаясь в стороне, не отождествляйтесь с телом, чтобы с ним не происходило. Помните, что тело — это не вы! Оно не более, чем костюм, в котором вы пришли на вечеринку под названием «Жизнь». У вас будет очень много таких костюмов, и не надо цепляться за каждый из них. Тем более они так непрочны: иногда даже не хватает на несколько десятков лет, потом превращаются в лохмотья.

Если вы сможете отстраниться, стать безучастным наблюдателем, то вы сможете наблюдать себя не только в момент умирания, но и — это важно! — после него. И тогда вы станете Свободны. Ни боги, ни иные силы мироздания не будут властны над вашим посмертным выбором. Запомните — оно того стоит! Лучшее, что вы можете сделать за оставшиеся годы жизни — это научиться быть отрешенным наблюдателем.

Ну вот и все… Великий миг наступает! Я научился чувствовать его. За несколько мгновений до остановки сердца, научился понимать, когда случится последнее сокращение мышцы, толкающей кровь. Затем свет и тепло начнут угасать. Кого-то сразу вышвырнет из мертвого тела, кто-то переживет в нем несколько жутковатых мгновений холода и тьмы. Кто-то будет носиться бесплотным духом еще много дней, посещая близких людей, с ужасом понимая, что для них его больше не существует. Единицы могут застрять здесь даже на столетия. Как именно произойдет смертельное таинство лично с вами, зависит от того, что стало причиной смерти. Многое зависит от вашего эмоционального состояния и самых последних намерений в миг смерти. Но почти каждого через отведенный срок вселенский поток понесет в Междумирье, чтобы невидимым семенем посеять в одном из бесконечных миров. Там вы родитесь в новом теле и проживете очередную жизнь, в которой вам воздастся за прежние заслуги и прегрешения. Только вы не будете знать, отчего ваша жизнь складывается именно так, и почему на вашу голову свалились такие беды. Так должно быть. И для многих эта цепь превращений практически бесконечна. Вы лишь пылинка в великих ветрах мирозданий, сеющих жизнь и пожинающих смерть. Кто-то скажет: Колесо Сансары. Наверное, да. У этого явления много названий, но неизменна суть.

Воспарив над прежним телом, я поднялся метра на три и завис. Почти сразу рядом со мной разорвалась сто-двадцатка. Ухнуло основательно, обрушивая часть кирпичной стены прямо на мертвое тело. Осколки с визгом прошли сквозь мою бесплотную сущность.

«Ох и сволочи!» — мысленно рассмеялся я. — «Зачем еще? Боитесь, что я до сих пор жив? Вы даже не догадываетесь: мертвый я могу стать намного опаснее, чем живой».

Даже в этом мире, лишенном магии и ограниченном в тонких взаимодействиях, моих сил хватит, чтобы уничтожить их минометный расчет. Но я не стану этого делать. Месть при моих возможностях мелочна и неуместна. Если заняться ей, то можно бессмысленно и надолго прилипнуть к этому миру, а у меня несколько иные планы. Я чувствовал, как мое тонкое тело влечет великий вселенский поток перерождений. Противостоять ему я могу без труда. Могу хоть на тысячу лет зависнуть здесь, но сейчас мне было по пути с этим потоком. Я позволил — мою бесплотную сущность понесло. Все быстрее, быстрее. Перед взором несуществующих глаз невыразимо ярко вспыхнул и распался мириадами изначальный Свет Творения. И вот теперь я остановился, не позволяя потоку нести меня дальше. Да, вот так странно: пылинка проявила свою волю, изменить которую не могут самые древние силы мироздания.

Сейчас я совершенно свободен. Я гораздо свободнее, чем боги. У них, вечных, обязанности, бесконечные проблемы, нечеловеческие привязанности. Они очень зависимы и принадлежат мирам, поклоняющимся им. Я не принадлежу никому. Я свободнее изначального Света Творения и знаю, что многие боги завидуют мне. Да, я не обладаю их силой и властью, но взамен у меня есть нечто более ценное.

Я могу остановиться и пробыть здесь, в Междумирье хоть вечность, ничем не обременяя себя, просто поглядывая за происходящим в разных мирах. Зачастую я так и делал: никуда не спеша зависал там, где нет Времени, вспоминая прошлые жизни и наслаждаясь бесконечным покоем. Когда мне это надоедало, я выбирал привлекательный для себя мир, подыскивал подходящее тело и воплощался в нем. С некоторых пор я перестал любить рождение в телах младенцев. Мой любимый возраст для нового начала от 8 до 30 лет в пересчете на обобщенную продолжительность человеческой жизни (она колеблется от 30 до 300 лет — в каждом мире, конечно, по-своему). И воплощался я не только на планете, которую, по привычке называю Земля, но и в других звездных системах. Служил капитаном звездолета гуманоидной расы, наемником в команде колонизаторов и пиратом на оживленных космических маршрутах. Из любопытства был даже разумным насекомым на планете Рудж и ящером в жутком, холодном месте на краю далекой галактики. Но о последнем не люблю вспоминать. Любопытство не всегда приводит нас к приятному опыту. И с тех пор уже четвертый раз подряд для нового воплощения я выбираю Землю. Именно эту планету — она занимает особое место и есть в большинстве известных мне миров, которых, бесчисленное множество. Почему меня влечет именно Земля? Возможно потому, что именно здесь впервые я познал великий опыт осознанной смерти, давший мне нынешнюю свободу. Это случилось очень давно, тогда, когда я жил в теле жреца страны Та-Кем — страны несметных богатств, великих пирамид и не менее великих магов. Земля мне точно родной дом, в каком бы мире она не находилась. Остальные планеты, даже самые райские — не более, чем место для путешествия и удовлетворения любопытства.

Выбор интересующего мира происходит достаточно просто: нужно лишь направить внимание на их бесконечную череду, похожую коридор зеркальных отражений. Затем ясно представить себе миры с теми свойствами, которые привлекают больше всего, и они тут же начинают раскрываться, позволяя себя познать в общих чертах. Так я могу, не прикасаясь к миру, понять относится ли он к числу магических или техногенных, на каком уровне находятся цивилизация интересующей меня планеты и какие основные события там происходят.

Я вглядывался в бесконечную череду миров, иногда приближаясь то к одному, то к другому, просто бездумно перебирая их, точно индийский санньясин перебирает четки. Сейчас цели никакой не имелось. И не время ставить какие-то цели. Не знаю почему меня привлек мир с голубовато-жемчужным оттенком. Хотя нет, вру, здесь нет таких понятий как цвет. Цветом наделяю я их сам, чтобы придать какие-то различия и не запутаться. Хотя с тем же успехом, я мог бы отметить его из лично для себя запахом или звуком. Направив туда больше внимания, я быстро нашел манящую меня галактику и звездную систему, называемую Солнечной. Несколько удивился: здесь Фаэтон до сих пор оставался целым — все той же крупной планетой между орбитами Марса и Юпитера.

Когда мое внимание приблизилось к Земле, я услышал беззвучный и знакомый голос:

— Хочу тебя попросить…

— Как это мило! Самое удобное место для просьб, — так же беззвучно ответил я и понял, что со мной говорит Артемида.

— Радости тебе, Астерий, — приветствовала богиня меня так, как это было много тысяч лет назад тоже на Земле, но в другом мире. — Я не была уверенна, что это ты, — продолжила Небесная Охотница. — Ты очень изменился.

Астерий… Это имя прилипло ко мне тысячи лет назад, хотя до него у меня имелось много иных имен. Астерий, так Астерий. С некоторых пор мне это имя нравится. И я ответил, не видя ее, но ощущая непроявленое тело богини совсем близко:

— Верно, изменился — я же не бог, и каждая прожитая жизнь меняет меня. И тебе Радости, божественной Радости, прекраснейшая из бессмертных! Не ожидал тебя встретить здесь.

Она почему-то молчала, а я пытался угадать в чем будет ее просьба. Уж явно это не может никак касаться Одиссея, и тех безумных приключений, соединявших нас после Троянской войны.

— Ты выбираешь сейчас новое воплощение? — спросила богиня и, дожидаясь ответа, продолжила: — Хотела бы, чтобы ты выбрал человека, на которого укажу тебя я. Это же для тебя не сложно, Астерий. Желаешь иметь богиню в должницах?

— Очень желаю. Мы встретимся на Земле? — я очень хотел видеть ее. Не только чувствовать ее присутствие, как сейчас, а именно видеть ее в физическом теле. Так, как Афина когда-то являлась Одиссею.

— Да, Астерий. Обещаю, ты увидишь меня. Возможно, много раз. Но в том случае, если ты поможешь мне, — в ее беззвучном голосе послышалось немного лукавства — обычные женские штучки, которые свойственны даже богиням.

— Прекрасно, величайшая, — я мысленно улыбнулся. — Только скажи, почему твое желание столь необычно? Если я выберу указанное тобой тело, это означает, что я буду зависим от игры богов. Вроде ты как не в ладах с Герой? Давай на чистоту, куда ты хочешь меня втянуть?

— Нет, многоумный, в моей просьбе нет подвоха, — ее беззвучный голос стал еще ближе и теплее. — Я прошу потому, что мать этого человека долго и страстно молилась мне. Не могу оставить без ответа ее молитву и очень хочу помочь ей. Я обещаю, что в данный момент, человек, тело которого, можешь занять ты, мало связан с играми богов. Что будет потом, зависит от тебя, и этого не знают даже Небесные.

— Кто этот человек? Надеюсь, не слишком стар и не ребенок? — насторожился я.

Вместо ответа, я увидел паренька, распростертого на земле в каком-то грязном закоулке. Шатен, лицо довольно приятное, хотя губы распухли от побоев, лиловый синяк под глазом и на щеке. Телосложение хорошее, широкие плечи. Мышцы развиты, но недостаточно — так мне показалось под покровом бежевого с кожаными вставками костюма. В области живота расплывалось пунцовое пятно крови. На вид пареньку лет 17. Рядом с ним, на коленях стояла миловидная девушка, сжав от бессилия кулачки. Из ее голубых глаз обильно текли слезы.

— Граф Александр Петрович Елецкий, — оповестила Артемида. — Сейчас он умрет.

— Кто его так? Надеюсь, он — не какой-то мерзавец? Его нынешнее положение — не следствие чьего-то праведного гнева? — расспрашивал я, переведя внимание на девушку — она воздала руки к небу и принялась отчаянно молиться.

— Обещаю, он — хороший человек. За его прошлое не будет стыдно. Пожалуйста, Астерий, стань им, — вступилась Небесная Охотница.

Я медлил, погрузившись хоровод мыслей и в то же время понимая, что узнать разом все интересное мне об этом юном графе я не могу. Словно отвечая на мои мысли, Артемида добавила:

— Все узнаешь позже. По большому счету тебе же нечего терять.

И здесь она полностью права. Наверное, во мне слишком укоренилась обычная человеческая настороженность.

— Хорошо, — согласился я. — Но хочу за это небольшой выигрыш для себя.

— Что именно хочешь? — теперь насторожилась Артемида.

— Три твоих поцелуя в губы. При этом ты предстанешь в своем настоящем земном теле, — решил я, предвкушая божественное возмущение.

— Астерий! Не забывай кто я! — ее беззвучный голос даже обжег меня.

— Да, прекраснейшая из вечных. Именно поэтому я этого очень хочу. Что может быть приятнее поцелуев богини, тем более такой, как ты, — ответил я, ощущая ее возмущение и замешательство. И продолжил: — Или ты не так смела как Афина? Ведь мы оба знаем о ее играх с Одиссеем.

— Астерий, ты злишь меня! Не думаешь, что тебе это может дорого обойтись при земной жизни? — она в самом деле злилась.

— Прекрасная из прекрасных, ты меня сейчас пытаешься отговорить, воплощаться в этом мире и всех иных, где существуют храмы тебе? — одновременно я подумал: «И чего она так вспылила? Ох, эти боги и богини! Большинство их всегда полны эмоций, страстей, побольше чем люди. Неужели, ее возмущение так велико, что она сейчас не понимает, что я — не простой смертный, но даже очень бессмертный».

— Ладно, Астерий. Я соглашусь на твои условия. Только об этом никто не должен знать кроме нас двоих, — неожиданно смягчилась она.

— Спасибо, Небесная. Я знал, что ты не уступаешь мудростью Афине, — не скрывая удовольствия, ответил я.

Затем между нами наступила тишина. Она не стала гнетущей: каждый был занят своими мыслями, которые накатили волной.

— Астерий, я жду, — услышал я, голос Небесной Охотницы.

— Да, конечно, — я двинулся вперед, в отмеченном богиней направлении. И добавил: — До встречи на Земле.

Глава 1

Айлин делает больно

— Асклепий поможет быстро исцелить раны… — раздались слова Артемиды в след. — Сейчас же попрошу его!

Что ж, это было бы полезно. Парень явно пострадал и очень серьезно. Я понял это по пятну крови, расплывавшемуся по одежде — глубокое ножевое. Вот теперь, когда я в физическом мире, время имеет значение, нельзя терять ни минуты. Я поспешил: мой дух почти сразу соединился с умирающим телом. Теперь его кровь можно считать моей.

И снова боль… Как часто я встречался с ней! Особенно при смерти и начале новой жизни. Иногда кажется, что боль стала для меня такой же обыденностью, как в некоторых мирах вкус вина или табачного дыма во рту. Боль я снова воспринимал отстранено, как всю гамму ощущений нового тела: да все это есть, я чувствую различные оттенки ощущений, но удерживаю их пока на заднем плане восприятия. Сейчас задний план не важен — потом разберусь. В первые мгновения важно перехватить остатки памяти уходящей личности как можно полнее, чтобы начальные дни жизни в новом теле меня не сопровождали забавные проблемы, и окружающим не приходилось объяснять, мол, я крепко приложился головой, тут помню, там не помню. С подобным неудобством я сталкивался в начальные опыты переселения, потом научился решать их.

Душа прежнего графа Елецкого покидала тело. Я чувствовал, как его ментальный оттиск в теле слабеет, растворяется, точно кусочек сахара в горячем чае. Чувствовал и быстро перенимал важные для меня сведения о семье, доме, друзьях, окружении, привычках, пристрастиях и увлечениях. Вернее даже не сведения, а шаблоны его восприятия этого. Всего, разумеется, не схватишь, но принять основное обычно получалось. Слишком мешал плач девушки, стоявшей рядом на коленях и страстно молившейся то Сварогу, то Перуну. Вот еще небольшая загадка: боги славянские… И при чем здесь тогда Артемида? Хотя я представлял, каков ответ.

— Саша!!! — отчаянно воскликнула девушка, вцепившись в мою правую руку. — Пожалуйста! Умоляю, Сашенька! Не умирай!

Так и хотелось сказать: «Дорогая моя, будь любезна, помолчи. Все будет хорошо. Гораздо лучше, чем можешь представить». Прошла еще примерно минута, когда я позволил себе в полной мере ощутить тело, и поначалу осторожно пошевелить пальцами ног. Затем рук, чувствуя, как в них возвращается тепло. Трогая, теребя мою руку, девушка все еще рыдала рядом. Она моя одноклассница, хотя выглядит точно девчонка лет пятнадцати. Так же, как и я, она выпускница 5-го класса школы второго круга. Ее имя — Айлин. Айлин Клеоновна Синицына.

Она моя соседка и, наверное, влюблена в меня — уж знаю, как ее влечет ко мне. Но это сейчас неважно. Еще Айлин особо страдает в эти минуты потому, что считает, будто виновата, в произошедшем со мной. Если бы не ее страдания, я полежал бы так в неподвижности, привыкая к новому телу еще некоторое время. Проблема в том, что я терпеть не могу столь мучительные стенания девушек. С прошлых жизней они меня беспокоят так же сильно, как плач младенцев. Все, хватит вылеживаться. Нужно поскорее проявить себя живым, пока она все тут не залили слезами. Я поймал ее руку, несильно сжал и произнес:

— Айлин, пожалуйста, успокойся. Мне нужно немного полежать, прийти в чувства.

Зря я это сказал. Она вскрикнула, едва не подпрыгнула от неожиданности, припала ко мне и принялась с ожесточением целовать мои губы. Готов поклясться, с прежним графом Александром Елецким в губы Айлин никогда не целовалась. В щечку было и довольно часто. А вот так…

— Айлин, ты делаешь мне больно. Не дави на грудь, — попросил я, хотя вполне мог терпеть даже такую сильную боль.

— Сашенька! Прости, прости меня! — Синицына вмиг отстранилась и тут же принялась целовать мою руку.

Ну совсем с ума сошла! Я приоткрыл один глаз, тот, что не заплыл от огромного синяка, и улыбнулся. Теперь я видел ее через флер голубых волос — ее волос, длинных, щекотавших мое лицо. Красивая она, эта Айлин. Почти такая же красивая как княгиня Ольга Ковалевская. Да, Айлин простолюдинка, но для меня прежнего, тем более нынешнего это не имело значения. Я даже запретил ей обращаться ко мне по титулу, хотя когда-то прежде, она робко шептала: «Ваше сиятельство… ваше сиятельство…». Я дружу с ней с первого класса школы второго круга, то есть уже пять лет. Я?.. Черт! Все сказанное выше имеет отношение к прежнему графу. Он с ней искренне дружил. Знаю, она хорошая девушка, добрая и преданная, и я обязательно сохраню эту дружбу.

— Тьфу, Айлин! Теперь делаешь щекотно. У тебя очень длинные волосы, — я мотнул головой, попытавшись освободить от них лицо.

— Тебе не нравятся длинные волосы? — она приоткрыла ротик, в голубых глазах отразилось непонимание. — Но у княгини Ковалевской волосы длинные. Боги, о чем я сейчас думаю⁈ Саша, я думала, ты умер. Правда, я чуть с ума не сошла от страха. Побегу за врачом! Здесь рядом аптека. Может там помогут. Или за мостом лечебница. Саш, я побегу! Лежи, не двигайся!

— Нет, Айлин Клеоновна, — я схватил ее ладошку, притянул к себе, затем обвил рукой ее гибкую талию, хотя эта вольность мне стоила огромной боли. — Никуда бежать не надо. Ясно? Ты же видишь, я прихожу в чувства. Сейчас еще немного полежу, потом встану и мы пойдем. Вместе пойдем ко мне домой.

Одновременно я отметил: Артемида заручилась помощью Асклепия — чувствовалось, как чешется в верхней части живота и там, в глубине… Там вообще нестерпимо зудит, чешется. Так и хочется вонзить палец прямо в рану, ковырнуть в ней. При этом изначальная боль быстро уходит. Вряд ли такое возможно без помощи богов или магов, равных силой Небесным. Я мысленно поблагодарил Асклепия, улыбнулся Артемиде, хотя сейчас перед моим взором было личико Айлин с ее голубыми, влажными от слез глазами.

— Кстати, здесь нет поблизости табачной лавки? — я чуть повернул голову, чтобы ее лучше видеть.

— Табачной лавки? — ее милое, почти детское личико вытянулось от изумления. — Но ты же не куришь. Саш, ты же не можешь курить!

Вот здесь она не права: не курил прежний граф Александр Петрович Елецкий, а я вполне могу покурить. И одним из самых ярких последних желаний этак минут за десять до смерти было именно несколько крепких затяжек табачным дымом. Вот только забыл я сигареты на опорнике, там, в Киеве.

— Ай, — шутливо обращаясь к ней, я попытался удержать прежнюю улыбку, — если после драки, то я курю. Видишь ли, нервное потрясение. Поэтому хочется. У меня в левом кармане кошелек. Пожалуйста, сбегай, купи сигареты и зажигалку.

— Ну зачем ты называешь меня так! Я — не «Ай» и не «Ой»! Сашенька, ты же обещал не дразнить! — казалось, она снова ударится в слезы.

— Хорошо, извини, Айлин. Пожалуйста, сходи за сигаретами, а я пока чуть полежу, приду в себя, — мне хотелось не столько курить, сколько побыть наедине, разобраться с новым телом и кое-какими соображениями.

— Тебе точно не нужен врач? Саш, крови очень много, — Синицына с ужасом глянула на мою рубашку и сюртук, мокрый от крови. — Нет, с ума сойти сколько крови! Ее стало еще больше! Я все-таки побегу к апотекарию. Он подскажет как быть. Может у тебя серьезная рана, Саш, — щебетала она, ну точно синица.

— Нет! Решительно остановил ее. Пожалуйста, сделай то, что я прошу. Пойди купи сигареты и… — немного подумав, я добавил, — еще бинт и чем обработать рану — это как раз возьмешь у своего аптекаря. Вот кошелек, — видя ее нерешительность, я сам вытянул из кармана кожаный бумажник с родовым вензелем на бронзовой бляхе. Я даже знал сколько там денег: тридцать один рубль семьдесят пять копеек. А раз так, то у меня вполне неплохо с памятью. Хотя это лишь предварительные выводы. Знаю, что проблемы с памятью иногда всплывают потом, при чем неожиданные и довольно серьезные.

— Какие сигареты покупать? — одноклассница неохотно взяла кошелек.

Вот здесь получился затык: прежний Елецкий не курил, а нынешний не мог знать названий табачных изделий в новом для меня мире.

— Купи хорошие, — неловко выкрутился я. — И бинт на всякий случай. Давай, Айлин, поскорее, — поторопил я, при этом желая, чтобы она скорее ушла, а вовсе не скорее вернулась.

Когда ее тонкая фигурка в голубовато-розовом платье исчезла за углом, я приподнялся, оглядывая глухой грязный проулок — он оказался для меня крайне скверным, коварным местом. Ясно, что они все подстроили. Вызывая меня на поединок, граф Сухров в этот раз не собирался со мной драться. Его цель была, заманить меня в глухое место, где редкие окна закрыты ставнями и нет ни души. Хреновое, надо признать место. Злое. Хотя рядом с этими трущобами, давно назначенными к сносу, начинался вполне благополучный район и наша престижная школа второго круга. Скорее всего, Еграм Сухров рассчитывал, что я отсюда не выйду живым. Именно поэтому он не позвал на поединок ватагу своих почитателей, а пошел лишь вдвоем со Лужиным. И почему мне это не показалось сразу странным? Мне?.. Черт, как быстро я стал срастаться с прежним владельцем тела! Раньше такого не было.

Далее, едва появились те четверо мерзавцев, как Сухров с Лужиным сразу дали деру. И это тоже странно. Да, Сухров конченый негодяй, но он никогда не был трусом. Уверен, что в любой иной ситуации Еграм бы не стал убегать, даже оказавшись один против четверых, несмотря, что эти ребята старше нас этак года на три-четыре и явно крепкие, опытные в драках. Значит, все случившееся очень похоже на договорняк. Меня просто заманили сюда с целью убить. Именно убить, ведь нападение явно не похоже на ограбление местной босотой. Те мерзавцы не стали ощупывать карманы. Вряд ли их остановил истерический крик прибежавшей Айлин. И сегодня утром Сухров оскорбил Айрин намеренно, чтобы спровоцировать меня на драку, вернее, как он выразился, на «поединок по правилам».

Меня пытаются убить не первый раз: за месяц было уже две попытки. Вот последняя практически достигла успеха. Достигла бы, если бы не вмешалась Артемида. Кстати… здесь я задумался, одновременно, прислушиваясь к ощущениям нового тела, поочередно напрягая мышцы, даже поджимая брюшной пресс, вопреки сильной боли. Придвинувшись к обшарпанной стене дома, прислонился к ней спиной и расстегнул окровавленную рубашку. Достал платок, осторожно обтирая место ранения. Ого! А дырки-то было две! Два раза сунули пером. Одним из ударов долговязый явно целил наискось под ребро. Видно, не попал в сердечко. А раны тихонько затягиваются. Все-таки Асклепий — бог.

Я снова вернулся к мыслям об Артемиде. Если посмотреть на ситуацию внимательнее, то напрашивается вопрос: а что, собственно, мешало Небесной Охотнице попросить того же Асклепия вернуть к жизни настоящего графа Елецкого? Пока душа не вышла из тела, исцеление даже самых тяжких ран в силах врачующего бога Асклепия. Однако, Артемида пошла по более сложному пути — обратилась ко мне. Она словно поджидала меня. Значит, ей потребовалось, чтобы это тело занял именно я. Иначе сложно объяснить ее неожиданное внимание к моей персоне. А раз так, то лукавит Небесная, утверждая, будто хлопотала она лишь из-за молившейся матери молодого графа. Здесь замешано что-то иное.

Лады, с этими мыслями мне придется еще разбираться. Сейчас я решил быстренько пробежаться по основным аспектам памяти. Воскресил воспоминания о семье, недавней смерти отца, доме, друзьях, которых практически не было. И школе — доучиться в ней осталось меньше месяца, а там, ближе к концу мая выпускные. Отдельным, важным фрагментом всплыл образ золотоволосой красавицы — княгини Ковалевской Ольги Борисовны. Неприступная, вся сияющая, ко мне надменная, насмешливая. Я ее любил. Стоп! Я ли? Неужели сердечные отношения всецело передались мне от прежнего графа Елецкого? Черт! Этого еще не хватало! Я даже рассмеялся и поморщился от боли, глубоко кольнувшей в животе, тупо и тяжко отдавшейся на лице и груди — местах ударов проворных кулаков. Нет уж, ваша светлость Ольга Петровна, вы, без сомнений, девушка редкой красоты, но мое сердце… впрочем, с этим вопросом я тоже разберусь позже. Сейчас точно не до него. Тем более, Айлин возвращается. Сначала я услышал легкие и быстрые шаги, потом она, точно бабочка с розово-голубыми крыльями выпорхнула из-за угла. Как же быстро, я не успел оценить очень многого, важного. Например, как это тело взаимодействует с тонкими энергиями. Ведь явно этот мир в значительной мере магический — я чувствовал потоки.

— Саш, как ты? Тебе лучше? — Синицына присела на корточки возле меня, вынимая из сумочки бинты и… темно-желтую коробочку с выдавленными на картоне пальмами — сигареты. — Саш, скажи, что лучше! — потребовала она, не собираясь принимая за ответ мою улыбку разбитых губ.

— Ну, лучше, — согласился я и потянулся к пачке сигарет. — Давай это сюда!

— Нет, скажи, что лучше без всяких «ну»! — она отдернула руку с желто-коричневой коробочкой.

— Ай, мне смеяться больно. Пожалуйста, не смеши, — попросил я и ловко поймал ее руку.

— Я не «Ай»! — она недовольно поджала губки, тем самые, нежные, которыми недавно целовала меня от взрыва эмоций.

— Ах, да, я забыл. Извини, — прежде, чем открыть коробку, я прочитал рельефную надпись: «Никольские». Ниже чуть мельче: «Сигареты с фильтром первого класса из лучших сортов ямайского табака». Никольские, так никольские. Вот курить с моими губищами будет точно проблемой. Как только Айлин отважилась поцеловать меня в них.

— Давай сначала помажу раны. Этим надо, — Синицына достала маленькую баночку с каким-то зельем. — Сказали, нанести толстым слоем и наложить повязку. И еще это… — в ее пальцах появилась другая склянка, — этим надо мазать синяки и шишки.

— Успокойся ты. На мне заживает все, как на собаке. Кровотечения уже нет, — я размял непривычно толстенькую и длинную сигарету, сунул ее между распухших губ. — Хотя, синяки, шишки, давай намажем.

— Я посмотрю, как там, — настояла Синицына осторожно потянув край моей расстегнутой рубашки.

— Здесь не зелье нужно, а побольше воды, чтобы кровь отмыть, — я чувствовал, как неприятно липнет рубашка к телу.

— Тебя точно ножом ударили! Саш, признавайся, ножом? — она испуганно смотрела то мне в глаза, то на мой живот.

— Если бы ножом, моя девочка, то там был бы глубокий порез. Но его же нет, — успокоил я ее, зная, что рана частично затянулась.

— Откуда тогда столько крови? — не унималась она, осторожно касаясь пальчиком моего тела чуть ниже ребер. — И еще шрам у тебя здесь какой-то. Два шрама.

— Это старое. С прошлой жизни, — пошутил я, наконец разобравшись с устройством зажигалки, надавил на бронзовую кнопку. Щелчок и крошечный язычок пламени позволил мне прикурить.

— Все ты обманываешь. Так больно? — она погладила ладошкой, липкой от крови живот. Погладила очень осторожно, нежно.

— Приятно, — отозвался я, прикрыв глаза, выпустив из разбитых губ струйку дыма. Табак в этом мире оказался очень даже неплохим, ароматным, с необычным сладковатым, фруктовым послевкусием. Вообще-то в новой жизни я курить не собирался, но… почему бы и нет. Тем более этот мир магический, и, думаю, моих возможностей, будет более, чем достаточно, чтобы здоровье подлатать. Уж есть опыт и знания из прошлых воплощений.

— Правда, приятно? — ее ладошка стала чуть смелее.

— Да, Айлин. Так же, как и твои поцелуи в губы. Только ты руку испачкаешь, и платье. Кровь плохо отстирывается, — предостерег я, с блаженством затянувшись табачным дымом и тут же закашлявшись. Черт, не привыкло это тело к таким неоднозначным удовольствиям. Ничего, приучим. А тело хорошее, очень на многое способное — это я чувствовал все яснее, срастаясь с ним.

— Саш… — ее рука на миг остановилась. — А Ковалевская… ты ее любишь или она тебе просто нравится?

Ну и вопрос. Я едва ли снова не закашлялся, набрал в рот дыма, и выпустил его шумно, густыми клубами. Вот что ей ответить? Мол, я это уже не я?

— Айлин, дорогая, — я погладил ее руку, лежавшую на моем голом, окровавленном животе. — Все сложно. Я не могу ответить на твой вопрос. Но точно могу сказать, что ты мне очень дорога, и ближе всех, если не считать, конечно, маму.

При мысли, что мама сегодня дома целый день, и мне придется появиться перед ней в таком виде, я почувствовал серьезное беспокойство. Рубашку бы, да и сюртук со брюками надо бы сменить до явления домой. Купить новые? Денег у меня меньше тридцатки, и на нормальную одежду не хватит, разве что на рубашку.

— Что с тобой, Саш? — Синицына тут же почувствовала мое беспокойство.

Я ей кратко объяснил суть проблемы.

— Можем сначала зайти ко мне? Попрошу у папы что-нибудь из одежды для тебя. Заодно помоешься, — предложила она.

— Нет, Айлин. Посвящаться в неприятности твоих родителей тоже не дело, — отверг я, докуривая. — Просто пойдем ко мне. Ты зайдешь первой и скажешь маме, что я попал в небольшую неприятность, и чтобы она не волновалась слишком. В общем, нужно ее подготовить. Потом в ее комнату во всей красе зайду я.

— Ладно, — согласилась она. — Только когда она увидит твое лицо, а потом столько крови на одежде, то сразу поймет, что неприятность на самом деле очень-очень большая.

— Придется соврать. Скажем, что это чужая кровь, — я глуповато усмехнулся опухшими губами. Да, идея сама по себе была глупой. Но не ходить же мне сейчас в таком виде по одежным магазинам. Тем более в нашем районе таковых почти не было, ближайший находился по ту сторону Москвы-реки за Татарским мостом.

С тонким свистом над крышами домов пролетела вимана. Пролетела совсем низко, ярко сверкая за солнце начищенной бронзой. Мы подняли головы, любуясь огромной воздушной машиной — она ушла куда-то в сторону Седьмой Имперской башни.

— Идем, — я решительно встал, почти не замечая режущей боли.

Мы быстро выбрались на Нижегородскую и рядом с бронзовой стелой у храма Гермеса, я увидел… Кого бы вы думали? Сухрова! Сначала лишь одного Сухрова, а потом разглядел, что двое из тех четверых мерзавцев, напавших на меня, вполне по-дружески стоят возле него. Вот и все: недавние домыслы получили неопровержимое подтверждение. Еграм Сухров не заметил меня, он сказал что-то еще тем парням. Долговязый, вероятно бывший старшим в банде этой гопоты, кивнул, и мой одноклассник направился в сторону остановки маршрутомобиля, где уже собирался народ. А я, поглядывая ему вслед, едва не столкнулся нос к носу с долговязым и его дружком в темной кожанке.

— Ты⁈.. — рот долговязого распахнулся во всю ширь, являя редкие зубы и безумное удивление. — Ты что, сука, бессмертный⁈ — хрипло выдохнул он, медальон с мрачным ликом Морены качнулся на его голой груди.

Глава 2

Молись артемиде

Людское удивление — иногда штука очень забавная и приятная. Я с ним сталкивался много раз в самых разных формах: от обмороков, до приступов безумия или ярости. Физиономия парнишки вытянулась, побледнела, губы дрогнули.

— Да, малыш. Это я. Жив и теперь для тебя очень опасен. Свидимся скоро. Уверяю, нож тебе не поможет, — схлестнуться с ним прямо здесь и сейчас, не входило в число моих первых желаний. Сейчас я чувствовал значительную слабость от ран и еще не освоился с новым телом. Но дать мерзавцу понять, что скоро у него будут проблемы, стоило.

Айлин, догадавшись кто перед нами, поначалу испугалась, вцепилась в мою руку, но тут же отбросила робость и пошла в наступление — вскрикнула:

— Ах какая неудача! Для вас! Вот и полиция! — она явно врала. — Сейчас вас схватят! На рудниках сдохните!

На выкрики моей подруги, тут же привлекшие внимание прохожих, долговязый отреагировал нервно: завертел головой, заозирался. Тот, что в кожанке, даже глаза вытаращил и сделал пару бодрых шагов назад.

— Ладно. Свидимся, раз так хочешь, — прорычал долговязый. Не испытывая судьбу, вместе с дружком он поспешил в сторону святилища, где можно было затеряться в толпе.

— Саш, не надо с ними связываться. Ясно же, они — отморозки с уличной банды. Одет как поклонник Морены: эти цепи, шипы, злость в глазах… Может даже служат Меднорукому. Пожалуйста, Саш, не цепляйся с ними! — увещала меня Айлин по пути к дому.

Я же, будто слушая ее, то кивал, то пожимал плечами где-то невпопад. Сам тем временем прокручивал в уме, все то, что осталось в памяти о двух предыдущих нападениях на прежнего меня. И уже подходя к дому почувствовал, что за нами хвост. Что-что, а слишком внимательный взгляд в спину я всегда умел чувствовать без всякой магии. На углу дома Астафьевых я остановился, наклонился, словно поправляя шнуровку на туфлях и посмотрел назад. В нашем направлении недалеко позади шли два паренька, постепенно замедляя шаг. Откуда-то возникла уверенность, они — люди того долговязого. Послал, чтобы узнать, где я живу? Да глупости это, ведь Сухров знает, где мой дом. Зачем еще кому-то хвостом за мной ходить? Ну пошли, так пошли — ладно.

Закончив со шнуровкой, я решительно направился к дому, оглядывая наш двухэтажный родовой особняк с заслуженным уважением. Вместе с Айлин поднялся по ступеням между колонн. Вот здесь мне немного не повезло. Раньше, чем я успел дотянуться до ручки входной двери, ее открыл слуга — Антон Максимович. Увидел меня и хрипловато заорал:

— Ваше сиятельство! Елена Викторовна! Скорее! Беда!

Старый дурак! Зачем панику поднимать⁈ И мама, как назло, оказалась не наверху, а в гостиной.

— Ваша сиятельство, — загораживая меня, попыталась начать Айлин. — Елена Викторовна, вы только не пугайтесь! Это не…

— Саша! — вскрикнула мама, бледная и собираясь выслушивать Синицыну. — Боги! Заступница Небесная! Антон! Быстро за врачом! — распорядилась она, взмахом руки отсылая слугу.

— Это не Сашина кровь… — нерешительно проговорила Айлин. — Вы не пугайтесь, пожалуйста. Это все из-за меня, — совсем тихо добавила она.

— Айлин, ты здесь точно не при чем, — бережно оттеснив ее с прохода, я вышел вперед. — Мама, а давай без паники. Ты всегда была рассудительной: раз я пришел сам и твердо стою на ногах, значит ничего страшного не произошло. Зря за врачом послала, — я глянул в след Антону Максимовичу, поспешившему по коридору к общему коммуникатору. — Уверяю, из-за нескольких синяков и ссадин, не стоит беспокоить лекарей. Все что мне нужно, это только помыться и переодеться. Попроси, пусть Надежда Дмитриевна подготовит что-то чистое. Я на пару минут в ванную.

— Как ты можешь так, говорить⁈ Себя в зеркало видел⁈ — графиня еще более повысила голос. — Немедленно ложись на диван, — она указала на тот, что стоял у второго окна гостиной, — Я сама решу, что тебе нужно. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы своевольничать. Надежда Дмитриевна! Скорее сюда! Айлин, стой пока здесь, потом расскажешь всю правду, что случилось. Так полицию… Полицию пока не надо, — последнее она сказала уже негромко.

Нет, я понимаю, мама есть мама: материнская забота, обалдение от моего вида… только не нужно мной, вольным Астерием, управлять как маленьким мальчишкой.

— В общем так, я в ванную, принесите кто-нибудь чистую рубашку и брюки, — решил я, скидывая туфли и тут же поймал на себе прямо-таки огненный взгляд маминых карих глаз. Так и хотелось сказать: «Да, я вас понимаю, Елена Викторовна, прежний Сашенька был несколько более покладист. Придется вам, ваше сиятельство, привыкать к переменам. Их будет много». Повернулся к Синицыной и попросил: — Айлин, пожалуйста, присядь пока в кресло. Я быстро.

— Саша! — Елена Викторовна резко качнула головой, разметав каштановые локоны. — Ты почему вредничаешь⁈

— Потому, мама. Потому, что я лучше знаю, что мне сейчас нужно. Я не хочу уделать диван кровью. Мне некомфортно в грязной, липкой одежде. Все, вопрос мелочный и он исчерпан! — я направился по коридору, подсвеченному кристаллами в дымчатом стекле. Сделав несколько шагов, обернулся: — И насчет «всей правды»: Айлин не может ее знать. Она опоздала к началу этого представления с мордобитием. Всю правду знаю только я. Вернусь, расскажу. А мою подругу не надо мучить расспросами.

— Вы посмотрите на него! — вспылила графиня.

Я спиной почувствовал, как она недовольна своим сыном. Все-таки прежний Сашенька был немного послушнее. Что поделаешь: взрослеем, борзеем.

Не люблю ванную на первом этаже: она гораздо меньше и какая-то неудобная. От керамической плитки, бежевой с голубыми прожилками, веет холодом. Зато здесь большая раковина, сверкающая начищенной медью. Над ней удобно мыться, если по пояс. Что я и сделал, оставшись лишь в брюках, которые расстегнул и приспустил, смыл с себя подсохшую кровь. Осторожно омыл лицо, некоторое время разглядывая его в большом зеркале, в нефритовой рамке. Да, рожа моя знатно отхватила: заплывший глаз стал еще темнее, губы точно багровые вареники. И ухо опухло. Теперь я похож на этакого уродца. С такой веселой физиономией к Ковалевской точно не подкатишь. Однозначно в школу завтра не пойду. Хотя очень надо. Последний месяц перед выпускными самый важный. Впрочем, кто это говорит? Прежний Саша Елецкий? Успокойтесь, граф, школа — далеко не самое важное в жизни. Впрочем, как и академия. Скажу более: в любой жизни вообще нет ничего важного. Но чтобы от души играть в явление под названием «Жизнь», некоторую важность все же придавать надо, но только дозировано. Я подмигнул себе единственным открытым глазом — карим, как у мамы, с зеленоватым оттенком, доставшимся от отца.

Когда я вернулся в гостиную, облаченный в длинный велюровый халат, Айлин шла к входной двери.

— Ты куда? — удивился я.

— Айлин идет домой, — строго сказала мама, провожавшая ее. — Ей уже пора, а тебе следует подняться в свою комнату и лежать до прихода врача.

Вот тебе на! Как же нехорошо получается!

— Пусть тогда Айлин тоже идет в мою комнату, — я нахмурился, понимая, Астерий, который и есть я, не станет мириться ни с какими ущемлениями.

— Нет. Мы уже все решили. Она уходит, — настояла графиня.

— Прости, я пойду, — Синицына опустила голову и направилась к выходу.

Я знаю, Айлин боится мою маму, считая ее очень строгой.

— Постой, — я остановил ее у двери.

Мы вместе сошли со ступеней нашего родового особняка.

— Извини, что так вышло. Мама слишком волнуется из-за меня. Ты ей, вообще, что сказала? — я взял ее ладошку, которая была испачкана моей кровью.

— Сказала, что чуть отстала от тебя возле школы, а когда догнала, ты уже лежал на земле. Я закричала, какие-то четверо незнакомых оставили тебя и ушли через пустырь, — ответила она. — Примерно так и было. Про Сухрова не стала говорить. Боялась ляпнуть что-нибудь не то.

— Молодец, — я обнял ее и… поцеловал в губы. — Про Сухрова маме вообще нельзя говорить.

— Саш! — она не вырывалась, наоборот прижалась ко мне потеснее юной, такой аппетитной грудью. Потом, взволнованно дыша, сказала: — Саш… я тебя люблю.

Она сказала это не просто так, как иногда вырывается у нас в порыве эмоций. Сказала по-настоящему, очень серьезно из самой глубины. Теперь взволнованно задышал я. Обнял ее еще крепче, не зная, что ответить. Сколько раз я проходил через это! Сколько раз в самых разных мирах с разными девушками! И почти всегда после этих слов впадал в ступор. Наверное, я никогда не привыкну к ним.

— Не говори ничего, — сказала Айлин, на ее голубые глаза накатили слезы. — Прости меня. Я пойду.

Она вырвалась и быстро зашагала прочь.

Когда я вошел в дом, мама стояла рядом с окном. Несложно догадаться, она видела произошедшее в десяти шагах от дверей дома. Слышать слов Айлин она не могла, но сцена, развернувшаяся перед ее глазами, из тех, когда слова не нужны.

— Надеюсь, ты не строишь никаких планов на Синицыну? — строго спросила графиня.

— Пока не знаю. А в чем вопрос? — я приподнял бровь.

— Я же говорила: она не может быть тебе парой. Обрати лучше внимание на дочь барона Евстафьева. Мы скоро будем у них в гостях, — мама испытывающее смотрела на меня.

Дочь Евстафьева… Черт, вот здесь моя память дала сбой. Я не помнил ее имени. Только отчасти припоминал, что она полненькая, чуть конопатая и с большими странностями. И еще что-то такое вертелось в голове, но не приобретало ясности.

— Мам, она же толстая, — улыбнулся я. — Не в моем вкусе.

— Она очень миленькая. И ты ей нравишься, — она отошла от окна и села на диван.

— О каких глупостях мы сейчас говорим? Нет, ты серьезно⁈ Ты женить меня собираешься? — я усмехнулся, отчего стало больно в животе. — У меня впереди академия. И вообще эта тема сейчас очень несвоевременная.

— Согласна, — графиня кивнула. — Я просто не хочу, чтобы ты уделял много внимания Синицыной. Рассказывай, что с тобой случилось. Только всю правду. Если все так, как сказала Айлин, то обязательно нужно обратиться в полицию. Я очень боюсь за тебя, Саш. После того случая на мосту, молюсь почти каждый вечер. Если уверен, что хорошо себя чувствуешь, присядь рядом и расскажи все как есть.

Мне захотелось закурить. Сигареты я вытащил из грязной одежды. Сейчас они лежали в кармане халата, но еще раз неприятно удивлять мать за сегодняшний день не следовало. Поиграв пальцами картонной пачкой, я присел на край дивана.

— Да что рассказывать. Вышло примерно то же самое, что тогда на мосту. Только в этот раз напало не двое, а четверо. Вряд ли они хотели ограбить. По карманам не лазали, услышав крики Айлин, поспешили уйти. Вот, собственно, и все. Хотя нет… — я подумал, что сказанное еще больше растревожит мать и добавил так: — Хочешь верь, хочешь нет, сама Артемида заступилась за меня. Я слышал ее голос прямо в голове. Небесная сказала, что ты много молилась ей, и теперь я под ее защитой. Со мной ничего не может случиться плохого.

— Посмотри мне в глаза, — она повернулась ко мне и взяла мою руку.

Я посмотрел. Одним глазом, второй лишь приоткрыл:

— Не вру, мам. Могу поклясться.

— Тогда ступай за мной, — она порывисто встала и направилась в правое крыло дома.

Я знал, куда шла графиня. Она открыла двери в небольшой зал с мраморными колонными — его освещали не кристаллы туэрлина, а живой огонь, всегда горевший здесь в бронзовых жаровнях — его справно поддерживали слуги. На самом видном месте среди других богов возвышалась беломраморная статуя Артемиды за ней черной стене поблескивал круг герметических счислений.

— Прошу, Саша, помолись нашей Охотнице. От всего сердца поблагодари богиню. Будь искренний, верь в нее, и она не оставит тебя, — графиня положила руку мне на плечо, тихо подталкивая к изваянию.

Какая же ирония! Ладно, не буду сейчас спорить. И Артемиде, наверное, смешно будет все это слышать.

— Величайшая! Охотница Небесная! Беспощадно разящая звездными стрелами и бесконечно милостивая! Прошу, услышь меня… — положив правую руку на сердце, левую на алтарь, начал полушепотом я.

Когда я закончил, и мы вышли из зала богов, мама сказала:

— Артемида всегда благоволила нашей семье, но есть другие боги, и ты сам знаешь, что между ними на небесах не всегда есть согласие. Мы должны не только опираться помощь Небесных, но и сами принимать верные решения. Твоего отца больше нет. Ты прекрасно знаешь, за что его убили. Теперь те же люди будут охотиться за тобой. Полиция здесь не поможет, и даже Особая Канцелярия имперского сыска. Никто нам не поможет, — она опустилась на диван. Сейчас лицо ее казалось намного старше, хотя в иные дни графине не давали более 30 лет.

— За месяц это второе покушение на тебя, — продолжила она. — Если самое первое можно было считать случайностью, то теперь мы знаем, это вовсе не случайность. На тебя охотятся те же самые люди, которые убили твоего отца — Петра Александровича. Вот я много думаю… Думаю, самым правильным будет выйти на князя Урочеева или кого-то из Ведомства Летающих Машин и отдать эти проклятые бумаги. Пусть они отстанут. Твоя жизнь несравнимо дороже, чем труды Петра Александровича, как бы он не был нам дорог и дорога любая память о нем. Всех троих, кто был с ним, уже убили. Я не переживу, если потеряю тебя.

— Мам, разве ты не понимаешь? Ты говоришь о тех людях. Тех… Даже если я совершу такой малодушный поступок: отдам труды отца, их это не устроит, — отверг я. — Дело даже не в Урочееве. Ты же знаешь, этот мерзавец работает тайком на британцев? Разговоры о его связях уже докатились до императора. И вот здесь как раз Особая Канцелярия поможет. Будет проверка или уже идет — так сказал Голицын. Если же, как ты говоришь, просто передать документы отца тем людям, то они вовсе не глупы, и сразу догадаются, что я мог снять копии. А раз так, то при первой возможности я смогу продолжить поиски недостающих сведений. Британцы давно работают в этом направлении и знают о пирамиде в Сибири. Думаю, они скоро доберутся туда через своих агентов.

— Я не знаю, что тогда делать, — графиня опустила голову, печально глядя на свои тонкие пальцы. — Спрятать бы тебя куда-нибудь. Может, попросить Голицына помочь сменить тебе имя, фамилию. Спрятать в той же Сибири?

— Нет, мам, я без всякой замены имени «спрячусь» через несколько месяцев в военной академии. Планы те же — Академия Суворова. Уж туда ни люди Урочеева, ни тем более чертовы бритиши не дотянутся, — заверил я, хотя сам видел эту ситуацию несколько иначе. Если сказать точнее, я не успел ее достаточно обдумать, и все нынешние соображения были лишь повторением мыслей прежнего Алекандра Елецкого. Мыслей довольно сложных, путаных. С ними я разберусь в ближайшие дни на основе своих гораздо более широких возможностей, которых не было у прежнего Саши. А бритиши — сволочи они, почти что во всех мирах. Подкуп, интриги и подлость — вот их ремесло.

— Скорее бы сняли этого негодяя Урочеева! — выпалила графиня. — Почему же император не замечает очевидного⁈ — чуть помолчав, она решила: — Мы сделаем так: я найму для тебя телохранителей и обращусь к Голицыну, чтобы он подсказал, как разумнее распорядиться с документами Петра Александровича, чтобы обезопасить тебя. Пока не поступишь в академию, надежды люди будут сопровождать тебя в школу и вообще за пределами дома. Завтра же решу эти вопросы.

— Нет. Этого делать не надо, — отверг я. — Не хочу, чтобы за мной кто-то ходил хвостом. Да и позорно это. Вся школа смеяться будет. Что касается Голицына, он тебе вряд ли что подскажет. Здесь все просто: передать документы кому-либо, означает подставить под удар этого человека, при этом не сняв рисков с нашей семьи. Еще раз, мам, — я взял ее за руку, обращая больше внимание на сказанное: — Все прекрасно понимают, что результаты исследований папы можно скопировать. Если мы отдали кому-то документы — то это не значит, что у нас нет их копий.

Озабоченная моей безопасностью, мама никак не хотела принять эту простую и ясную мысль, в то время как прежде она слыла человеком очень здравомыслящим.

Посидев с ней еще минут пятнадцать и успокоив ее, чем смог, я поднялся в свою комнату. Первым желанием было прилечь и в тишине, покое разобраться со своим новым телом, но едва я лег и расслабился, как пожаловал врач. Что поделаешь, пришлось ненадолго почувствовать себя подопытным кроликом. К моему неудовольствию лекарь оказался излишне внимательным, даже въедливым, разглядывал синяки на лице, губы, заплывший глаз, словно эти явления в его практике были чем-то этаким, выдающимся. Затем заставил смотреть меня в маленькое зеркальце, поочередно прикладывая к различным частям тела металлические пластины с мерцающими кристаллами реурта, бормотал что-то, нажимая кнопки на своем нагрудном концентраторе. А затем случился нехороший казус: его внимание добралось до моего живота и почти затянувшийся ямочек — следов сегодняшних ножевых ранений.

— Ваше сиятельство, — врач повернул голову к графине, — а эти ранения… Когда с ним такое случилось? Совсем этак свежие с виду. С недельку им или дней пять, да?

Вот здесь мама, конечно, обалдела. До сих пор тихо стоявшая в стороне, она тут же подскочила к постели, глянула широко раскрытыми глазами на голый живот и, перехватив мой взгляд, открыла рот для неприятного вопроса.

Глава 3

Магические потоки

Чуть раньше, чем Елена Викторовна успела вымолвить первое слово, заговорить пришлось мне.

— Это не ранения, а сущая мелочь. Небольшие царапины, — начал объяснять я, опровергая первичную сентенцию врача. — Не стоит им уделять внимание. Вообще не понимаю, отчего такое внимание к моей персоне. Из-за пары шишек и синяков? Давайте, господин доктор, поступим мудро: вы выпишите какие следует мази или снадобья, чтобы скорее сошла опухоль с губ и вокруг глаза, и дело с концом.

— Саша! — графиня от возмущения даже ножкой притопнула.

— Да, мам? — я бессовестно улыбнулся. — Ты разве не на моей стороне? Не хочешь, чтобы мое лицо скорее пришло в норму?

— Саша, немедленно объясни откуда у тебя это на животе! — настояла она.

Я не слишком люблю врать. Вот, что мне сказать? Что сегодня помимо изрядных ударов кулаком в голову и грудь, я отхватил пару тычков ножом в живот? Так не поверят. Раны не могли столь быстро затянуться. И если бы так было, то я лежал бы тепленький не в своей постели, а холодный на улице заброшенного района, называемого Шалаши. Подтвердить версию доктора, будто этим э-э… — как он там сказал? — ранениям с недельку, так последует еще больше вопросов и несостыковок. Ведь недельку назад со мной подобных казусов не происходило, а если бы произошло, то мама никак не упустила бы из внимания, что я расхаживаю по дому с глубокими ножевыми ранами, да еще имею наглость при этом посещать школу. В общем получился тупейший тупик, благодушно устроенный Артемидой и Асклепием.

И я сказал так:

— А я не буду ничего объяснять!

И рассмеялся. В самом деле стало смешно от всей глупой суеты вокруг меня.

— Ну, Елена Викторовна, вы же понимаете… — врач бессильно развел руками.

— Не было у него никаких ранений неделю назад! И до сегодняшнего дня не было. По крайней мере ничего серьезного, что я могла бы заметить, — мама сердито смотрела на меня, словно только я был виноват, что очевидное не помещалось в шаблоны их разумения.

— Тогда остается предположить, что эти раны затянулись за пару часов, что противоречит медицинской науке, — доктор принялся убирать в саквояж медицинские приспособления. — Скажу вам, даже магическая пролиферация наивысшего уровня не может происходить так быстро! Это просто невозможно! — последнее слово он произнес особо громко. — Разумеется, я сейчас выпишу средства. Все необходимое, чтобы скорее снять опухоль и гематомы, а в остальном его сиятельство всецело здоров. Если бы не эта странность на животе, то просто не к чему придраться.

Проводив врача и поручив слуге бежать в аптеку с рецептом, графиня спешно вернулась в мою комнату, придвинула стул ближе к кровати и, устроившись на нем, сказала:

— Саш, пожалуйста, объясни мне все. Ты явно что-то скрываешь. Я хочу знать правду. Всю правду!

— Мам, а давай ты, наконец, перестанешь относиться ко мне, как к ребенку, — меня действительно напрягало ее излишне трепетное отношение. — Я практически окончил школу второго круга. С этих пор я считаюсь не ребенком, а полноценным мужчиной. Вот не надо со мной больше нянчиться. Не надо охать и хвататься за голову при малейшей царапине. Пойми, ответственность за мою жизнь, мое благополучие и будущее теперь лежит на мне. Кстати, ответственность не только за мою жизнь, но и твою. Ответственность за нашу небольшую семью и ее благополучие. Прими, наконец, это. Взамен я буду с тобой достаточно прямым. Идет?

— Ты, наверное, прав, — чуть помолчав признала она. — Но тоже пойми, что даже в сорок и пятьдесят лет, если я, конечно, доживу до такого твоего возраста, ты по-прежнему будешь для меня моим ребенком. Но я постараюсь, Саш. Я вижу, как ты повзрослел. Очень повзрослел. Особенно я это почувствовала сегодня. Ты даже стал как-то иначе изъясняться. Тверже, решительнее, рассудительнее. Давай, рассказывай все, как мой полностью взрослый сын. Я все могу понять, не надо от меня ничего скрывать, даже если там скрывается не самая приятная правда.

— Хорошо. Только то, что я скажу тебе покажется невозможным, — я приподнялся, удобнее устроившись на подушках, чтобы уже второй раз за сегодняшний день рассказать маме о случившемся со мной. Второй и, надеюсь, последний. — В общем, я опускаю ненужные подробности. Как я сказал, в Шалашах на меня напали четверо из какой-то местной банды. Предполагаю, они действовали по чьей-то наводке, может деньги отрабатывали. И напали, с целью ограбления, а чтобы убить. Кроме ударов кулаками, я получил два глубоких ножевых ранения — их следы и озадачили доктора, — я чуть отодвинул полу халата, обнажая часть живота и перевел взгляд на маму, видя, как побелели ее губы. — Возникает разумный вопрос: почему я до сих пор жив и свежие раны так быстро затянулись? Я же объяснял, мам: Артемида. Я не врал, что общался с богиней. Она попросила Асклепия исцелить меня — вот результат. Глубокие ножевые ранения затянулись и заживают прямо на глазах. Поэтому я настаивал, что не нужен мне никакой врач. Зачем он, если моим здоровьем занимался сам Асклепий? С этим все ясно, да? Можешь верить, можешь не верить, но других объяснений нет и не будет. Далее… В моем теле и мне самом скоро наступят кое-какие полезные изменения. Для простоты считай это даром богов. Вероятно, проявятся серьезные магические способности, и кое-что еще. Это я говорю для того, чтобы ты не слишком удивлялась и не пугалась, если заметишь какие-то необъяснимые перемены. Ну вот, вкратце все.

Мама сидела потрясенная, потом тихо сказала:

— Саш, я не знаю как можно в это поверить. Мне очень тревожно.

— Поверить придется, — ответил я. — Ты не пытайся принять это сразу. Постепенно понимание само придет. Только об одном очень попрошу: о том, что я сказал, не говори никому. Это исключительно между нами. И помни: я под защитой богов, поэтому постарайся меньше беспокоиться обо мне. Мам, а сейчас я хочу отдохнуть, побыть один.

— Да, конечно, — она встала и направилась к двери. — Ты на ужин придешь?

— Обязательно, — я кивнул. — Только дайте знать по говорителю, когда все будет готово.

Вот и случилось: наконец я остался один. От осознания этого даже накатила какая-то неожиданная радость. В благодушном настроении, заняв удобную позу, я начал постепенно отпускать мышечные зажимы, начиная с кончиков пальцев рук, одновременно сканируя тело и более основательно обживаясь в нем. Всякий раз переселяясь в новую плоть, я старательно, даже с любовью проделывал эту процедуру. Любить себя, даже не только себя вечного, но и такую штуку как физическое тело — это важно, ведь потом оно с лихвой отплатит за все хорошее, что я ему сейчас даю. Я сживался с каждой клеточной, каждым сосудом и капилляром, наполняя их собой невидимым, своей энергией и своим смыслом. Очаги боли постепенно затухали, кровообращение восстанавливалось, ускорялись регенеративные процессы. Нет, я не был так хорош, как Асклепий, но для самого себя я был достаточно неплох. Скорее всего к завтрашнему утру синяки станут малозаметны и губы в значительной мере придут в норму. Чудесные превращения можно вполне списать на действие снадобий — их скоро должен принести слуга Антон Максимович.

Закончив с физикой тела, я перешел к более тонким взаимодействиям. Больше всего меня интересовала связь этого тела с магическими потоками. Хотя исток основных магических принципов един везде, все равно в разных мирах они отличаются, порою очень серьезно. Да и сами миры значительно разняться магической наполненностью. К примеру, тот мир, который я недавно оставил, в нем магические энергии были непроявленные, здесь же эти тончайшие энергии явно присутствовали. И они очень особенные. Эти энергии здесь называют эрмниновые потоки. Они разнятся по напряжению и гамме — каждая гамма имеет свои свойства и предназначение. Я еще не успел достаточно вникнуть в столь непростые вещи, но уже с уверенностью могу сказать: мне здесь нравится. Нравится особая магия, которую уже чувствует мое тело. Нравится, что моя чакра-манипура легко вошла в резонанс с одной из гамм эрмингового потока. Мне нравится, что тонкая энергетика здесь не безумная, как в некоторых мирах, где каждый второй норовит проявить свой характер, метнув фаерболл. Здесь она более высокая, интеллигентная. И даже техника в этом мире — а ее довольно много — завязана на магических потоках. Именно они являются кровью здешних технических устройств, как в некоторых мирах нефть или электричество. Хотя электричество здесь тоже есть, но оно в меньшем почете.

С закрытыми глазами в полной концентрации я пролежал больше часа, впитывая в себя силу магического потока — того, что наилучшим образом резонировал с моим энергетическим центром. Теперь требовалось понять, какие магические техники здесь будут работать. Тело в плане боевых единоборств я, разумеется, прокачаю — займусь этим завтра же. Но атакующую и защитную магию так же необходимо включить в мой арсенал. Ясно, что недоброжелателей у графа Елецкого хоть пруд пруди. Значит, придется со многими объясняться, где кулаками, где решениями более неожиданными.

Первое, что лежало на поверхности — это кинетические удары. Здесь, при использовании некоторой гаммы эрминговых потоков, они точно пойдут. И у меня уже была неплохая заготовка: когда-то в далеком прошлом я соединил одну из лемурийских техник рукопашного боя с бесконтактными энергетическими ударами. Оставалось лишь потренировать прежние навыки именно с этим телом. Процесс не быстрый, потому что каждое движение должно отпечататься в подсознании и быть доведено до автоматизма, но оно того стоит. Это примерно как: вы — хирург высокого уровня, но давно не держали в руках скальпель. А значит вы в значительной мере подзабыли свое мастерство. И пока вы снова не восстановите навыки, цена ваших высочайших знаний невелика. Если завтрашний день я плотно посвящу тренировке, то через два-три дня, смогу кое-чем удивить графа Сухрова. Конечно, не чем-то этаким, выдающимся, но ему придется посмотреть на меня совсем другими глазами. А конфликт с Сухровым неизбежен. Это совершенно ясно после того, что произошло сегодня в Шалашах, да и потом уже в нашем Елисеевском районе. Если я не потребую от него ответа, то уважение ко мне пошатнется еще больше. Как всегда, все упиралось во время и тренировки. При всем желании, щелчком пальцев крутым не станешь.

Далее… для меня не менее важны ментальные техники. Я всегда придавал им большое значение. Возможно потому, что я когда-то вышел из та-кемских жрецов — силу разума они ценили гораздо больше, чем силу физическую. Уже вижу, что многие ментальные техники здесь будут работать очень хорошо. Чуть позже нужно подобрать несколько наиболее удобных и заняться их развитием отталкиваясь от возможностей этого тела, вернее особенностей мозга. Едва я сконцентрировал внимание на одном из потоков, как раздался писклявый сигнал говорителя. Следом послышался голос служанки Даши:

— Ваше сиятельство, просим к столу. Ужин подан.

К столу, так к столу. Правда с моими губищами есть неудобно, точно как целоваться, ничего, день другой потерплю.

Ужин мне понравился: разнообразно и вкусно. Разве можно ожидать иного от стола семьи Ельских? Да, после смерти отца наши финансовые дела пошли на спад. Маме пришлось отказаться от доли в «Тверском Стандарте» и даже уступить оливковые сады на Кипре, но все равно мы твердо стояли на ногах. А на столе… На столе запеченная белуга с картофелем и белыми грибами, бараньи ребрышки, зажаренные до хруста, и салат с креветками и красной икрой. В общем, не голодаем. Ах, да, еще Даша. Разумеется, не на столе, а возле него. Пока она по принятому обычаю тонкой струйкой наполняла бокал графини эфесским белым, я любовался ее красивым лицом, в обрамлении темных, почти черных волос и светлокарими глазами. Они, едва встретившись с моими, стали беспокойными, и на лице Дашеньки Новоселовой тут же проступил румянец. Опалил я ее своим вниманием. От чего так? Вроде прежний граф Александр Петрович в общении с молодой служанкой ничем этаким себя не проявил.

— Ваше сиятельство, что пить изволите? — спросила она, еще более порозовев пухлыми щечками.

А я в этот момент почувствовал, что сейчас мне очень хочется женщину. При чем в самом нескромном смысле. Такого яркого желания в этом теле у меня пока еще не поднималось. Даже когда я обнимал и целовал Айлин, это происходило как бы невинно, отчасти по-дружески, отчасти не по-дружески. А вот теперь в моем теле начал просыпаться мужчина, этакий самец, быть может с опасной пометкой «альфа».

— Вино ему нельзя, — предостерегла Елена Викторовна.

— Мам, опять? Мы же недавно говорили на эту тему, — напомнил я. — Я сам решаю, что мне можно, а что нельзя. Договорились? — и чтобы не ставить графиню в неловкое положение, я сказал служанке: — Даш, я хотел бы чай с мелиссой и чабрецом, — и добавил, извлекая из идеи максимальную выгоду: — Только попозже, через час после ужина. Принеси, пожалуйста, в мою комнату.

— Ваше сиятельство, вам… — она явно растерялась, так, что даже вышла заминка с продолжением ее речи, — вам с какими сладостями следует подать?

— С медом. Нет, лучше с вишневым вареньем, — решил я, заканчивая терзать кусочек рыбы и понимая, что графиня Елецкая тоже чувствует себя смущенной.

Скорее всего потому, что сын не просто позволил ей перечить, а ясно обозначил свое новое, гораздо более весомое положение в семье. Ничего, для мамы это полезно. Несколько таких небольших обломов, и у нее пропадет желание диктовать сыну свои правила.

Поднявшись после ужина в свою комнату, я устроился за рабочим, включил коммуникатор. Коммуникаторами здесь называли устройства, отдаленно напоминавшие компьютеры в мире, покинутом мной недавно. Только принцип работы этих устройств и содержимое очень отличалось. Основу их составляли кристаллы реута и мелкие вкрапления марсима на медной подложке. Как известно, марсим — превосходный накопитель энергии эрминговых потоков, а кристаллы реута хороши в передаче и сопоставлении энергоинформационных образов. Коммуникаторы объединялись во Всеимперскую Информационную Сеть. По сути, это и огромная библиотека, информаторий, одновременно удобная связь между людьми за отдельными терминалами. Интернет? Типа того, только на магической основе. Но, ладно, техническая сторона вопроса сейчас не интересна.

Я потянул бронзовый рычажок, и овальный экран похожий на иллюминатор глубоководного аппарата вспыхнул зеленовато-голубым светом. Изображение в нем было несколько размытым, за то объемным. Появился Багряный Имперский дворец рядом со стенами Кремля, дальше высоко в небо поднимались башни: Вторая Имперская, Китай-Городская и Басманный Причал в лучах золотистого света. Внизу экрана с некоторыми опознанием явилась надпись: «Добрый вечер, ваше сиятельство! 19 часов 43 минуты в столице Российской Империи. Сегодня 17 апреля, 4 347 года от П. Т.»

Вот последнее «От П. Т.» меня чуть сбило с толка — все-таки память от прежнего графа ко мне перешла не идеально. Лишь потом я сообразил: «От П. Т.» означает «От Перунова Торжества». То есть того самого дня, когда наш Перун победил Зевса в поединке на молниях во время игр на Олимпе. Блистательно победил и в награду взял себе вторую жену — Геру. Хотя ее чаще называют Диолой. Следом многие греческие боги признали верховенство Перуна и потянулись за Диолой на Русь, разумеется, тогда еще не ставшую огромной империей.

Заставка на коммуникаторе красивая, почти живая, но меня интересовало другое. Я надел на голову управляющий обруч, подкрутил рифленый лимб и подал мысленный запрос: «Урочеев Евграф Павлович». Ждать пришлось пару минут, наконец в мутноватом объеме экрана возникла мрачная физиономия с пышными седоватыми усами, маленькими слезливыми глазками. Общие сведения о князе, его семье, поместьях меня не интересовали. Я перешел на вкладку «место работы» и затем «статус». Увы, пока он так и числился главой Ведомства Летающих Машин. Вопреки заверениям Голицына, что князь скоро будет отстранен, ничего не поменялось. А может по каким-то причинам обновление информации запаздывает. Ладно, поживем пока с этим, пусть пока возглавляет — продажная шкура, британская подстилка. Уж слишком либерален наш император Филофей Алексеевич, будто не Романов он, а какой-нибудь Пупкин.

Я подал новый запрос: «летающие машины ариев», после задержки в три-четыре минуты на экране появились островерхие пирамиды и вид на древние руины где-то в Сибири, затем пошла текстовая информация. Большую часть ее я знал едва ли не наизусть. Когда попадалось, что-то новое, я задерживал внимание на тексте, вчитывался, переходил на новые вкладки. Некоторые не открывались — к ним требовался особый доступ, которого у меня пока не было. Так прошел час. В дверь тихонько постучали, и я вспомнил о чае и Даше.

— Войдите! — сказал я, закрывая последние вкладки на экране коммуникатора.

— Ваше сиятельство… — Новоселова робко приоткрыла дверь, — ваш чай.

— Ну так, заноси, — с улыбкой повелел я, встал с кресла и сел на край кровати. — Сюда, Дашенька.

— Прямо на постель? — с сомнением спросила она.

— Отчего же нет? Мне нравится многое делать в постели: читать книги, пить чай, просто валяться и много чего еще, — я наблюдал, как она неловко поставила разнос с фарфоровым чайничком и чашкой на постель. В хрустальной вазочке рубиновым отблеском манило к себе вишневое варенье. Здесь же была вазочка с вареньем айвовым и шарики ореховой халвы.

— Присядь, пожалуйста, — сказал я ей, пришлепнув ладонью по краю кровати рядом с собой.

— Но, Александр Петрович, это же… — Даша замерла в нерешительности. — Мне же так нельзя делать.

— Даш, в моей комнате можно. Здесь мои правила. Посиди рядом, пока я буду пить чай, настоял я.

Она повиновалась, присела и тут же засуетилась:

— Позвольте я вам чай налью? Он уже настоялся.

Я, конечно, позволил. И пока она это делала с особой аккуратностью и трепетом, решил испытать одну из ментальных заготовок, в далеком прошлом названую мной «Мангад урф», что в переводе означало «Золотой срез». Меня особо интересовало как старый ментальный шаблон будет взаимодействовать с местными магическими потоками. Я активировал его и будто случайно коснулся руку Даши в тот момент, когда она ставила чайник на прежнее место. Мой импульс проник в нее и вернулся, неся информацию о ее эмоциональном и ментальном состоянии. Я получил вот такой срез:

«Огромное волнение. Возбуждение. Страх. Физическое влечение. Значительный интерес к вам».

Вот не знаю, радоваться или расстроиться. С одной стороны шаблон работает, а с другой информация слишком скомканная, сжатая. Но недостатки можно частично доработать. Сам отклик Даши меня порадовал. Оказывается, нравлюсь я служанке. И наши желания могут очень даже совпасть.

После того как я сделал несколько глотков травного напитка, оценив его превосходный аромат, я положил руку на колено Даши. Тихо смял пальцами ткань ее юбки.

Девушка едва не вскрикнула и повернулась ко мне.

Глава 4

Графский десерт

Как же мило она сейчас выглядела с приоткрытым ротиком и огромными от изумления зрачками, похожими на черные дыры! Сколько в них разом всего отразилось! Смятение, испуг, непонимание и в то же время немой вопрос, вроде того: «Вы это всерьез? Вы же еще совсем мальчик! Я вам интересна?»

Если учесть, что Даша на несколько лет старше меня — ей уже стукнуло двадцать четыре — то ее растерянность от шалости юного графа казалась еще более трогательна. Жаль только, что юбка на ней длинная и закрывала ноги на большую часть ног. Но это погрешность вполне исправима.

— Зачем носишь такие длинные юбки? — спросил я, поглаживая ее колено.

— Но Александр Петрович… — она часто дышала.

— Даш, у тебя, несомненно, очень красивые ноги. Тебе есть что показать. Знаешь, как мне хочется посмотреть? — она, конечно, знала, но я для убедительности сообщил заговорщицким полушепотом: — Хочется со всей мужской страстью. Позволишь? — я осторожно потянул край юбки вверх.

— А ваша матушка? Вдруг зайдет? — она раскраснелась еще больше.

— Она в ванной. Сама знаешь, это надолго. Ну так… позволишь? — я уже знал ответ, но хотел, чтобы она его произнесла сама.

— Наверное, ваше сиятельство не должен спрашивать о таких вещах, — прошептала она, в то время как моя рука приподняла край юбки и коснулась ее голой ноги.

— И ты готова позволить «его сиятельству» все-все? — я гладил ее бедро, наслаждаясь прикосновениями к шелковистой коже и со сдержанным нахальством поднимаясь выше, в те высоких хоры, где ее трепет становился столь сильным, что передавался мне.

Она молчала, прикрыв глаза.

— Даш… — когда я произнес ее имя, ресницы служанки вздрогнули. — Я никогда еще не трогал девушку там. Мне кажется сейчас самое время попробовать. Если тебе неприятно, ты просто оттолкни мою руку.

Мои пальцы добрались до ее шелковистых трусиков и прошлись по складочке, несильно вдавливая ткань. Она судорожно свела ноги.

— Разве девушкам так не нравится? — я настойчиво массировал ее ложбинку. — Ну же, расскажи мне, как парень должен делать девушке.

Она молчала, как партизан под пыткой, еще сильнее зажмурилась и закусила губку. Только бедра ее больше не сдавливали мою руку. Они отчего-то стали расходиться в стороны, и на трусиках проступило влажное пятно.

Неожиданно она шумно выдохнула, наклонилась ко мне и шепотом сказала:

— Нравится. Только я боюсь, что узнает ваша матушка.

— Тебе нужно быть чуть посмелее, — ответил я тоже шепотом, отодвинув край трусиков и коснувшись пальцем ее мокрой ложбинки. — А ты хочешь сделать мне что-нибудь приятное?

— Да, — выдохнула она, еще шире раздвинув ножки.

В это время хлопнула дверь в коридоре. Даша вздрогнула, рывком опустила юбку.

— Что-то у мамы сегодня водные процедуры короткие, — с сожалением констатировал я. — Давай тогда сделаем это позже. Если ты так боишься графиню, то давай подождем, когда она уедет в город.

— Как прикажете, ваше сиятельство, — Даша улыбнулась, но теперь в этой улыбке стало меньше застенчивости, хотя румянец на ее пухлых щечках очень даже сохранился.

— Если больше не хотите чай, позвольте я уберу? — спросила она, и после моего согласия подняла разнос.

— Даш, еще важный вопрос, — остановил я ее у двери. — В правом крыле дома есть большой подвал. Кажется, он пустой. Я попрошу, наведите там порядок. Нужно, чтобы в нем не осталось ничего кроме голых стен и чистого пола. Думаю, его приспособить под зал для спортивных тренировок. Передай это Надежде Дмитриевне, пусть она все организует. Если потребуется, выносить что-то тяжелое, привлеките наемных рабочих. Начните завтра же утром. Хотя… Диван. Там был старый диван — его не надо уносить. Только приведите его в порядок, — решил я, рассудив, что диван в подвале будет полезен.

— А ваша матушка позволит так распорядиться подвалом? — служанка приоткрыла дверь.

Вот тебе поворот. Неужели прежнего графа, Александра Петровича, даже слуги здесь считали мальчишкой, не имеющим своего слова?

— Даш, ну-ка посмотри на меня, — мой голос прозвучал чуть строже, и она тут же повернулась. — Я здесь кто?

— Вы… Ваше сиятельство… Вы наш хозяин, граф Александр Петрович Елецкий, — произнесла она, не совсем понимая вопрос.

— Вот! И главное ты забыла добавить, я — мужчина, практически уже состоявшийся глава семьи Елецких. Я решу все вопросы с согласием матушки. Решу, так как мне будет нужно, — твердо сказал я. — Если есть какие-то сомнения насчет согласия матушки, позови ее сюда, и я то же самое скажу при ней.

— Простите, ваше сиятельство. Никаких сомнений. Я все поняла, — она торопливо удалилась.

Привести в порядок подвал с утра слуги не смогли. В самом деле там оказалось гораздо больше работы, чем ожидалось, поэтому сразу после завтрака я убежал на тренировку в сквер Южных Механиков. Убежал, кстати, к огромному неудовольствию мамы. Она пыталась что-то рассказать мне о еще не нанятых телохранителях, опасностях, подстерегающих меня, драгоценного, на каждом шагу. На что я весело улыбнулся и приложил палец к ее губам, мол, не надо нести эти глупости передо мной.

Сквер располагался недалеко от дома на берегу Москва-реки, сразу перед Татарским мостом. И считался вполне приличным местом: неприятные люди в лице всяких пьяниц и гопоты сюда захаживали редко. Здесь часто появлялась пара полицейских, чинных, в кожаных сюртуках с бронзовыми вставками и концентраторами на груди. Вокруг сквера располагались довольно солидные двух-трехэтажные особняки, принадлежащие дворянам или уважаемым людям, состоящим на службе императора, таким, семья Айлин Синицыной.

После получасовой пробежки по дорожкам между клумб, я нашел относительно уединенное место — кусты жасмина наполовину скрывали его от любопытных глаз. И там я основательно выложился в силовой комплекс, переходящий в отработку быстрых ударов. Серию резких ударов я постепенно дополнял магической кинетикой. Получалось пока не очень: едва мог шевельнуть ветку кустов без касания. А ведь когда я был в теле с хорошей формой, то правой рукой бесконтактно вполне разносил кирпичную стену в хлам. Все-таки прежний Саша оставил мне в наследство тело хорошее, но далекое от идеала. Особенно оставляла желать лучшего выносливость. Уже на втором часе не слишком напряженных занятий, я стал жадно хватать ртом воздух и чувствовать, как каждая клеточка тела ноет: «Хватит! Пожалуйста, хватит!». Пришлось перейти на щадящий режим. Следом возникли серьезные опасения, что завтра или даже сегодня к вечеру я буду страдать от болей в мышцах. Для первого раза я явно переборщил с нагрузкой. Все-таки завтра в школу. Мог бы не ходить еще пару дней, но решил пойти, отвергнув всякие сомнения насчет непривлекательности внешнего вида. Да что вид? Он, в общем-то нормальный: губы еще побаливают, есть припухлость, но она сходит. Синяки заметно побледнели. И живот больше не страдает от прежних болей — вот это заслуга Асклепия.

А сегодня у меня еще имелось в запасе полдня, чтобы максимально подготовиться к возможным проблемам с Сухровым. Вернулся домой я как раз к обеду. Мамы дома не было. Со слов Антона Максимовича она уехала эрмимобиле, который дворецкий лично вызвал ей. При этом Антон Максимович не знал, по каким именно делам графиня собиралась и когда она вернется. Елена Викторовна лишь распорядилась, чтобы к обеду ее не ждали.

Ну, не ждали, так не ждали. Зато обед вполне ждал я: после плотной тренировки чувствовал практически первобытный голод, и поспешил в столовую. На огромный настенных часах, которые кроме времени служили барометром и измерителем эрминговых потоков, часовая стрелка указывала на тринадцать часов с небольшим. Как и положено в это время на нашем огромном семейном столе стояли холодные закуски. Из приоткрытой двери на кухню сегодня веяло великолепным ароматом ухи и чем-то еще, дразнящим мой аппетит.

Обозначая свое присутствие, я дернул рычаг сигнального устройства. Тут же молоточек скрытого механизма ударил в бронзовую чашу, рождая долгий мелодичный звон — граф пришел, обед требует. Почти сразу двери на кухню открылись шире и появилась Даша. Вот здесь даже мой пока еще заплывший глаз распахнулся во всю ширь: она была в короткой юбке. Белый чепец прикрывал волнистые, блестящие волосы, тугая грудь пряталась в белую блузу, подхваченную коричневой жилеткой и кожаным ремнем — все красиво, эффектно, сексапильно. Для меня старалась? Но главное, юбка была столь короткой, что при достаточном наклоне можно увидеть ее трусики. И ноги… У Дашеньки прекрасные ноги, может чуть полнее воображаемого мной идеала, но они по-своему прекрасны. Они невыразимо аппетитны.

— Ваше сиятельство, на первое изволите уху по-астрахански или подать борщ? — спросила она, играя улыбкой, отчего на щеках появились милые ямочки.

— А давай уху, — решил я, все-таки именно ее аромат окончательно взбесил аппетит.

Очень быстро передо мной на столе появился фарфоровый супник, и Даша налила в глубокую тарелку ушицы с бледными ломтиками стерляди и кубиками картофеля.

Я старался есть неторопливо, придерживая еще неудовлетворенную жадность, и поглядывая на ножки служанки, которая замерла у края стола. Ну, молодец! Почему так прежде не могла нарядиться?

На второе Даша подала тушеную оленину в ягодном соусе с горкой запеченных овощей. Уже после этого я почувствовал приятную сытость и сказал:

— Спасибо, Дашенька. Все очень вкусно, — я не мог оторвать взгляда от ее розовых ножек.

Она подошла, чтобы убрать грязную тарелку и сделала это очень кстати: моя ладонь тут же легла на ее голое бедро. Даша замерла с грязной посудой в руках и тихо произнесла:

— Александр Петрович…

— Твой наряд сегодня великолепен, — сказал я, лаская нежную кожу служанки выше колена.

— Может быть не надо здесь? — робко спросила она.

— А где ты хочешь? — мои пальцы оттянули край ее трусиков и в ту же минуту под ними стало влажно.

— Боюсь, кто-нибудь увидит. Антон Максимович может зайти, — простонала она. — Очень боюсь!

— Ты хочешь сделать мне приятное? — я потрогал пальцем набухшую вишенку между ее влажных губок.

— Да, — простонала она, вернув посуду на стол со звоном и стуком, едва не разбив тарелки.

Я хотел было повести ее в свою комнату, но после столь шикарного обеда хотелось еще и покурить. Чтобы не воняло табачным дымом в моих покоях, лучше это сделать где-нибудь здесь в подсобном помещении — справа от кухни их имелось несколько.

— Тогда идем, — сказал я, вставая.

— Можно, я только посуду отнесу? — спросила служанка.

— Давай. Приходи во вторую комнату, ту, что за кладовой, — в предвкушении великолепного десерта, я направился к выходу из столовой.

А Даша оказалась права — на выходе я повстречался с дворецким и его сыном, тоже помогавшим по хозяйству. Свернул коридор и через три десятка шагов открыл дверь в небольшую комнату с удобным диваном и платяным шкафом. Распахнул окно, завесив его шторой и, достав пачку «Никольских», со вкусом закурил. Даша пришла вскоре, успев снять белый передник. Зашла и обомлела:

— Ваше сиятельство! Вы курите⁈ Вдруг мама узнает?

— Даш, не помнишь, что я вчера говорил? — я взял ее руку и притянул к себе.

— Да. Помню. Пожалуйста, простите. Вы — мужчина, и сам все решаете, — выпалила она, точно школьница ответ на вопрос учителя. И добавила: — Можно еще сказать?

— Да, — я затянулся, выпустив струйку дыма в сторону окна.

— Мне очень понравилось, что вы так сказали, — она втянула носиком сизый дымок сигареты.

— Хочешь попробовать? — я приблизил сигарету к ее рту.

— Я уже это делала, — она явно осмелела и, взяв тронула губами фильтр сигареты, потянула в себя табачный дым.

Выпустила дым из ротика, даже не закашлявшись. Я тем временем задрал юбку и просунул ладонь между ее ножек. Опираясь руками на стол, Дашенька прогнулась, позволяя ласкать себя так, как мне того хотелось.

— Девушкам так нравится? — полюбопытствовал я, сам понимая, насколько глуп мой вопрос.

— Очень, — прошептала она, на ее личике отразилось сладкое мучение.

— Теперь покажи, как умеют делать опытные девушки, которым это нравится, — я почувствовал, что служанка совсем разгорячилась от моей ласки.

— Да, ваше сиятельство, — выдохнула она, опускаясь на колени и торопливо разбираясь с пряжкой ремня и застежкой брюк.

Едва мой напряженный член оказался на свободе, она тут же поймала его полными губами, втянула в себя и принялась сосать с неожиданной жадностью. Я еще не докурил сигарету, сделал затяжку, предаваясь сразу двойному блаженству, затем со стоном удовольствия выпустил дым. Наверное, нам стоило устроиться на диване, но и в данном, несколько неудобном положении, имелась своя пикантность. Дашенька иногда поглядывала на меня снизу вверх, словно желая удостовериться, насколько нравится ее бесстыжее усердие графу. Я же смотрел на нее с вполне искренним восторгом, видел, как карие глаза затуманились удовольствием и даже приобрели необычный, чуть зеленоватый оттенок.

— Ласкай себя между ножек, — повелел я.

Она чуть изменила позу, все так же стоя на коленях, расставила ноги шире, свободной рукой задрала юбку.

— М-м-м! — издала Даша гортанный звук, запустив пальчики в лоно.

Вильнула бедрами и принялась чмокать с таким ожесточением, что я побоялся за свой член. Боги, что с ним, несчастным, творилось! При всем внушительном размере он то проваливался в ее глубины, то выныривал и страдал от ее ненасытных губ, стягивавших головку тугим колечком. Иногда Даша выпускала член изо рта, чтобы схватить глоток воздуха и издать сдавленный стон. Потом запрокинула голову, тоненько взвизгнула — кончила. Животик ее задрожал, пошел сладкими конвульсиями, из груди вырвался хриплый выдох. Едва служанка пришла в себя, как ее губы снова потянулись к члену. Теперь ласкать его долго не пришлось — после нескольких чмоков он взорвался, брызгая ей в рот и на лицо.

Молодец девочка, нечего сказать! Давно со мной такого не было. А если говорить о личном опыте юного графа, то… Скажем так: отличное начало взрослой жизни.

— Ты прелесть, Дашенька! — сказал я, со всей искренностью, поглаживая ее волосы, местами слипшиеся от моих излияний.

От моей похвалы служанка ярко порозовела, несколько мгновений смотрела на меня снизу вверх взглядом самой преданной в мире сучки, затем взяла член пальчиками и начала его вылизывать. В этот момент я понял, что великолепна не только Даша, но и мое молодое тело. Полминуты игры умелого язычка и я снова оказался на взводе так, что стало тяжело в области яичек — их тоже не обошел вниманием ее язык. Вот что с ней за это сделать? Сама виновата! Я рывком поднял Дашу с пола, толкнул к дивану, заставив прогнуться, оттопырить попу самым бессовестным образом. Шлепнул ее и тут же вошел в разогретое ласками влагалище. Бесцеремонно вошел. Наверное, даже жестоко. Она вскрикнула, царапая обивку дивана и пытаясь ослабить напор, но моя юная страсть быстро взяла свое: Дашенька, сдалась, развела бедра шире, и твердый воин заскользил в нежных глубинах. Я сжал ее полные груди, с наслаждением ощущая каждый сантиметр проникновения в тугую норку и трепетный отклик ее тела. Для пущего удовольствия, сунул левую руку служанке между ножек, потирая мокрую ложбинку, скоро нашел самую чувствительную точку. Даша сладенько застонала и через десяток толчков кончила второй раз, подмахивая столь горячо, что я с трудом удержался на ней. На самом пике, она жалобно заголосила, затряслась, и я излился в ее пещерку так же мощно, как недавно в ротик.

— Ох, Александр Петрович! — захныкала Даша, отползая к краю дивана. — Я чуть с ума не сошла! Вы то раньше уже делали, да?

Сложный вопрос. Каверзный. Да еще от служанки. От чьего имени ответить? Ответил от имени прежнего хозяина этого тела:

— Что ты, Дашенька. Никогда! Но знаешь, как хотелось!

— Понимаю, у вас в школе там, наверное, такие девушки, — она отчего-то виновато глянула на меня. Пересела, свесив ноги с дивана. — Только бы ваша матушка не узнала, что мы с вами делаем. Она мной и без того очень недовольна. Если что-то заподозрит, сразу прогонит.

— Если она тебе что-то скажет на этот счет, ты мне сообщи, я с ней поговорю, — подтянув брюки, я застегнул ремень.

А чуть позже меня с Дашей ждала маленькая неприятность. Зря мы пошли мимо столовой вместе: как раз в этот момент в коридоре появилась графиня Елецкая, а вид у служанки был такой, что мог навеять некоторые мысли. К тому же Даша испугалась неожиданного появления графини и повела себя нервно: опустила голову, покраснела и поспешила юркнуть на кухню. Я же лишь улыбнулся маме, молча прошел мимо и поднялся наверх. Первым желанием было принять душ. Потом я планировал позаниматься магическими практиками — хотел составить кое-какие заготовки к завтрашнему дню. Общение с графом Сухровым могло пойти по негативному сценарию — уж знаю, я эту высокомерную сволочь, которая так и норовит унизить каждого, кто еще не прогнулся под него. И если он постоянно сталкивался лбом с прежним графом Елецким, как правило, выходя победителем, то с Елецким нынешним он столкнется точно. Завтра я еще не буду готов к полноценному поединку. Мне бы еще день-другой, чтобы лучше зажили раны и тело обрело приемлемую форму. Поэтому, разумнее пока сделать ставку на магию — пару заготовок, которые мне помогут. Ах, да, еще тот долговязый с медальоном Морены и цепями на шее. Он тоже вполне мог подкараулить меня после школы.

Мылся под душем я долго, подставляя тело хлестким теплым струям, перекрестно бившим из отверстий в мраморных барельефах. Затем обтерся досуха полотенцем, закутался в халат и пошел в свою комнату. Едва я расположился на кровати в удобной для концентрации позе, как дверь приоткрылась, в комнату вошла мама.

— Саш, нам нужно серьезно поговорить, — сказала она, строго глядя на меня.

Глава 5

Розовая госпожа

— Что-то случилось, мам? — вскинув бровь, я лениво свесил ноги с кровати.

— Во-первых, завтра в семь тридцать в гостиной тебя будут ждать два телохранителя из «Цитадели» — теперь они лично твои телохранители. Проводят в школу и встретят после окончания занятий. Так что, отправь сообщение Айлин, чтобы не ждала тебя и добиралась сама, — остановившись посреди комнаты, графиня глянула на тускло мерцавший экран коммуникатора. — А во-вторых…

— Так, подожди, давай сначала разберемся с твоим «во-первых». Мама, ты вчера меня внимательно слушала? — я встал с кровати, подойдя к окну, открыл одну из створок. — Не заметила, как я несколько раз пытался донести мысль, что я уже взрослый? Я — взрослый! — с особо ясным ударением произнес я. — И если ты попытаешься решать мои проблемы за меня, тем более без меня, то из этого ничего хорошего не выйдет. Ты согласовывала со мной вопрос о телохранителях? Нет? Так вот, завтра я выйду школу, как обычно, в семь двадцать, чтобы успеть зайти за Айлин, а ты будь любезна в семь тридцать быть в гостиной — займись нанятыми без моего ведома охранниками. Можешь угостить их чаем с пряниками.

— Саша! Да как ты смеешь! — Елена Викторовна притопнула ногой. Сейчас взгляд ее карих глаз казался огненным — именно этого всегда взгляда боялись все наши слуги. Они казались опаснее пожара.

— Итак, с первым вопросом разобрались, — категорично решил я, подавив улыбку. — Что там у тебя за «во-вторых».

— Нет не разобрались! Вовсе не разобрались! Вопрос касается твоей безопасности! Если ты настолько беспечен, то кто, как ни мать обязана защитить тебя! И я это сделаю! — выпалила она, хотя в голосе графини уже не было прежней уверенности.

— Мам, ты что сейчас пытаешься поссориться? Я же ясно сказал, что пойду в школу вместе с Айлин как обычно. Это я не собираюсь обсуждать. И если ты не хочешь снова оказаться в неловком положении, то больше никогда не смей решать мои вопросы без меня, — я сказал это очень твердо. Графиня Елецкая прежде не слышала, да и не могла слышать подобной твердости в голосе своего сына. Хотя не только сына, но даже мужа — все-таки Петр Александрович слыл довольно добрым и мягким человеком, хотя более десяти лет отдал военной службе.

Она приоткрыла рот и растерянно смотрела на меня.

— Так, говори, что там у тебя «во-вторых». Надеюсь, не такая же ерунда, как «во-первых»? — возможно, мои последние слова ей показались обидны. Но ее следовало встряхнуть так, чтобы графиня скорее осознала: перед ней не прежний Саша, и многое теперь иначе. И я поторопил: — Давай, говори. У меня нет времени на всякие глупости, я собирался заняться важной магической практикой.

— Какой еще практикой? У тебя нет магических способностей, — сердито произнесла графиня.

— Мам, ты совсем не помнишь, о чем мы вчера говорили? Или мои слова для тебя столь неважны, что ты им не придаешь значения? Тогда смотри сюда, — я повернулся к рабочему столу, на краю которого лежали скомканные листы бумаги со схемами моих шаблонов.

Вытянув вперед левую руку, я сосредоточился, входя в резонанс с эрминговым потоком, повышая вибрацию до максимума и фокусируя его на комке бумаги. В тот же миг комок вспыхнул. Вспыхнул эффектно, словно внутри его скрывалась щепотка пороха, с негромким хлопком, разбрасывая яркие искры, которых не могло быть от обычного пламени.

— Сашенька… — вот здесь уверенность Елены Викторовны, будто ее сын — беззащитный ребенок, очень даже подсела. Хотя в глазах графини по-прежнему отражалось пламя, но оно было лишь отражением горячащего комка бумаги. — Нужно потушить скорее! — встрепенулась она, бросилась вперед, схватить со спинки кресла мой халат.

— Нужно просто не мешать мне и не пытаться что-то решать вместо меня! — намеренно сердито сказал я, резко выбросил вперед ладонь кинетическим толчком сбивая с кресла велюровый халат — в итоге мамина рука схватила лишь воздух. Сейчас дело было вовсе не в моей вредности: я не собирался этим жестом щелкнуть ее по носу, просто не хотел, чтобы в халате появилась прожженная дыра. Затем сделал пас левой рукой — пламя тут же погасло. — С магией разобрались, да? — спросил я, с удовлетворением отмечая глубину маминого потрясения. — Чтобы впредь не забывать об этом, пометь у себя в коммуникаторе: «Мой сын взрослый. У него магические способности есть». Говори, что там у тебя «во-вторых».

— Во-вторых… А что «во-вторых»? Ах, да… Даша. Что у тебя с ней? Ты имеешь какие-то отношения с нашей служанкой? — Елена Викторовна смотрела на затухающую струйку дыма над столом.

— Мам, а давай мои отношения с кем бы то ни было, будут только моими отношениями. И с Айлин, и с княгиней Ковалевской, и со служанкой Дашей, если таковые имеются. Ты пойми: лезть в мои отношения даже несколько неприлично. Примерно, как если бы, я лез в твои отношения с бароном Евстафьевым. Я знаю, что он тебе нравится. И нравился даже тогда, когда мой отец был жив. Без веских на то оснований, я и слова тебе не скажу о твоих отношениях с другими людьми. Вот и ты, пожалуйста, без серьезных оснований, не трогай моих отношений. Надеюсь, этот вопрос закрыт ровно так же, как вопрос с магией, и мне не придется являть что-то для убедительности.

— Что являть⁈ — вот сейчас мне показалось, что огонь в глазах мамы окончательно угас, и в них появилось лишь непонимание и испуг.

— Являть доказательства моей свободы в отношениях с кем бы то ни было, — вспоминая послеобеденный десерт, я едва сдержал улыбку. А ведь Даша правда сладкая штучка.

— Не надо больше ничего являть, — согласилась графиня. — Сейчас скажу, чтобы Даша убрала у тебя на столе. Нет, пусть лучше Надежда Дмитриевна зайдет.

— Мам, ты снова не все услышала? Я сказал: сейчас я буду заниматься магической практикой и не надо мне мешать всякой уборкой. Когда мне это потребуется, я сам вызову служанку по говорителю, — я подошел к столу и с помощью старой газеты, сгреб пепел на край.

Все-таки с мамой непросто. Она из тех уверенных в своей правоте, непробиваемых людей, которые меняются очень медленно и только путем маленьких или больших потрясений. Наверняка у нас случится еще много подобных разговоров. Ладно, Астерий умеет быть терпеливым.

— Занимайся. Сам тогда позовешь служанку, — сказала графиня, направляясь к двери.

Мне так и хотелось выкрикнуть: «Вот это прогресс! Слава Сварогу! Сердечная благодарность Артемиде!».

— А к барону Евстафьеву ты зря так настроен, — известила она по пути. — Он — очень хороший человек. Да, Евклид Иванович мне нравится. Я знаю его с университета. И дочка у него — девочка очень миленькая, — остановившись на пороге, Елена Викторовна улыбнулась.

— Мам, ну что ты хочешь от меня услышать? — вот тут моя память прояснилась, я вспомнил имя той пампушки: Талия! Конечно же, Талия Евклидовна. Хотя, самой талии на ее теле не наблюдалось. Наблюдался выступающий животик, а личико у юной баронессы Евстафьевой было симпатичным. Запомнилась она мне умопомрачительной раскрепощенностью и веселостью, так и лившемся из нее через край. Тут я подумал: «Почему бы не сделать маме приятное?» и сказал: — Хорошо, я поеду с тобой в гости к Евстафьевым. Талия — в самом деле интересная девочка.

— Вот и хорошо, — теперь графиня улыбнулась так, что обнажились ее белые зубки. Довольная хотя бы таким итогом, она скрылась за дверью.

Я же сгреб пепел сожженных бумаг на газету и попросту выбросил его в окно. Невзирая на внешнюю простоту трюка с пламенем, дался он мне нелегко. Здесь проблема вовсе не в талантах Астерия, а в особенностях этого мира и его магии. Эрминговые потоки не подразумевали магическое взаимодействие со стихиями, и получалось так, что маг самого высокого уровня здесь не мог задействовать стихию Огня и эффектно ударить каким-нибудь фаерболлом (или назовите как вам удобно огненный сгусток). Чтобы магическим усилием породить в этом мире пламя, требовалось скачкообразно поднимать температуру в узкой области приложения силы: изменять и направлять эрминговых поток, так как мы поступаем с солнечным светом, фокусируя его в точку линзой. Да, по сути, это температурная магия в чистом виде, никак не зависящая от стихий, но очень зависящая от опыта и силы самого мага. Признаюсь, чтобы произвести нужное впечатление на маму, я основательно вложился — до сих пор чувствовал тянущую, болезненную пустоту в области солнечного сплетения. Ведь пока Астерий здесь не так хорош, но это лишь дело тренировок — скоро он станет гораздо лучше. И что мне особо нравилось в этом мире: ни один маг здесь не способен сжигать улицы и города, точно свихнувшийся бог обрушивать с неба огненные потоки и каменные глыбы, превращая мир в хаос. Извините за выражение, задолбало это безумие, творящееся во многих нижних мирах, которые созданы точно для того, чтобы там могли потешить свое самолюбие отдельные неуравновешенные личности. Я такое никогда не любил. А здесь даже боги разумно ограничены в возможностях. И это правильно и хорошо.

До самого сна я прокачивал магические навыки, продумал и воплотил несколько полезных шаблонов — их можно в один миг активировать при необходимости. Вот не хотелось, чтобы такая необходимость возникла. Светить в школе, что граф Елецкий обладает магией, нежелательно. Во-первых, я (в данном случае Астерий) из тех, кто не любит привлекать внимание. А во-вторых, разумнее не вскрывать все карты недоброжелателям. Но если потребуется применить нечто этакое, то я сделаю. Перед тем как лечь в постель, я включил коммуникатор, чтобы отправить Айлин сообщение, что завтра иду в школу и зайду за ней. Прежде чем я успел это сделать в мой терминал свалилось аж три сообщения от самой госпожи Синицыной: «Как ты там? Очень надеюсь, что быстро выздоравливаешь!», затем «Саш, почему молчишь? С тобой все хорошо⁈», и последнее «Ложусь спать, а от тебя нет ни слова. Мне тревожно, Сашенька!». Такое беспокойство Айлин очень приятно, а я, увы, черствый и бессовестный тип. Почему за целый день ни разу не зашел в сеть и ничего не написал ей? Ведь Айлин почти каждый день пишет мне, даже если мы этот день проводим вместе. Может, стоит мне носить эйхос? Эйхосами здесь называли устройства, носимые на поясе или подвешенными на груди, на них можно хранить разного рода информацию и прослушивать сообщения, поступившие на личный терминал коммуникатора. Устройства эти довольно тяжелые и громоздкие, этак с половину крупного яблока, я не любил эйхосы из-за неудобства и еще неприятного механического голоса, который, при нажатии кнопки, зачитывал полученное сообщение.

Я написал Айлин: «Прости, весь день был занят. Лечился, приводил себя в порядок, тренировался, чтобы набить морду Сухову. Завтра иду в школу и обязательно зайду за тобой. Не вздумай убежать раньше!». Чуть подумав, добавил: «Айлин, дорогая, я помню твои поцелуи и наши объятия». Отправил… А потом сам себя сердито спросил: «Вот последнее зачем? Ты же этим очень растревожишь ее, дашь этой милой девочке лишнюю надежду. Она любит тебя. Разве можно так играться сердцем, дорогого тебе человека? Хотя… я не играюсь. Ведь я в самом деле помню, те объятия и ее слова. Они меня очень тронули. Мне на самом деле тепло их вспоминать. Что-то изменилось между ей и мной».

Черт! Я подошел к окну и закурил, хотя не собирался делать этого в своей комнате. Мысли неслись вскачь: «Айлин, Айлин… Что между нами будет? Ты же на вид совсем девочка, будто тебе лет 16. Хотя вы с княгиней Ковалевской одногодки и день рождения у вас почти в один день. Вот опять Ковалевская… Далась она, надменная стерва. Зачем я ее сюда приплел?».

Выбросив окурок, я лег в постель. Сон не шел: перед мысленным взором являлись: Айлин, Еграм Сухров, золотые волосы Ковалевской, иногда возникала сердитая мама, потом долговязый с тяжелым медальоном Морены и окровавленным ножом в руке… Появлялось и ускользало миленькое личико Даши. Ясно, сознание графа Елецкого было перегружено эмоциями от последних событий. Нет, так нельзя. Усилием воли я заставил это тело уснуть.

Обычно Айлин дожидалась меня на пороге своего дома, а сегодня там стояла какая-то другая девушка — так мне показалось издалека. Подходя к дому Синицыных, я замедлил шаг и за магазинчиком «Колбасы Никона» на меня вдруг снизошло прозрение: «другая девушка» и есть Айлин! Афродита Неотразимая, где ее длинные голубые волосы⁈ Их больше нет! Вместо них теперь короткие, розовые. Она стояла, подбоченившись и улыбаясь мне. Под цвет новой прически точно подходило розовое платье на ней с очень короткой юбкой, почти полностью открывавшее стройные, худоватые ножки. Плечи прикрывал френч, такой же синий, как ее глаза.

— Саша! Ты отлично выглядишь! Такие жуткие синяки сошли всего за два дня⁈ — удивилась она еще издали.

— За полтора, — уточнил я. — Некоторыми стараниями. А ты, Айлин, не узнал тебя. Зачем остригла волосы? — я наклонился, чтобы поднять со ступеней ее сумку с учебниками.

— Тебе не нравится? — она тут же погрустнела. — Ты же сказал позавчера, что тебя раздражают мои длинные волосы.

— Я⁈ Разве я так говорил? — и тут вспомнилось: когда я только вселился в тело графа, лежавшего с тяжелым ножевым ранением, то действительно сказал что-то подобное, но я имел в виду совсем другое. — Айлин! Ты неправильно меня поняла! Ты тогда опиралась мне на грудь — было больно, и еще твои длинные волосы лезли мне в рот. В общем, они доставляли мне малость неприятностей лишь один раз в один короткий момент, а так мне всегда нравились твои волосы.

— Ну вот… Я хочу… — она вздохнула, идя рядом со мной к школе.

— Что ты хочешь? — я остановился.

— Чтобы мы всегда понимали друг друга правильно. И еще хочу нравиться тебе, — она тоже остановилась.

— Ты мне и так очень нравишься, — сказал я, перехватил вторую сумку в левую руку, правой обнял ее и поцеловал в губы. От ее волос пахло розами.

— Сашенька!.. — мне кажется она вся задрожала. — А знаешь, что я решила?

— Что? — я чуть ослабил хватку.

— Я буду поступать в Суворовскую вместе с тобой. Папа, конечно, будет против, но я уже все решила, — радостно сообщила она.

Я шел молча, чувствуя с каким нетерпением она ждет мой ответ. И уже за поворотом, выходящим прямо к школе, сказал:

— Айлин, дорогая, ты не представляешь как это сложно. В суворовке нет поблажек для девушек. Пойми очень важное: ты не воин в душе. Только не обижайся. Ты просто другая: нежная, женственная — именно это украшает тебя. Понимаешь? Ты хороша такой, какая есть сейчас. Зачем тебе издеваться над собой и стараться изменить свое естество через серьезные трудности? — я искоса глянул на нее и встретился со взглядом упрямых синих глаз.

Она говорила о том, что хочет быть со мной, что вынесет любые испытания, а я представлял какие тяготы, прежде всего физические, свалятся на ее неподготовленное, щупленькое тело. Ведь даже на школьной физподготовке Айлин держалась в скромных середнячках. Да, в суворовке учится довольно много девушек, но это другие девушки, как правило, дочери военных, с детства росшие в достаточно суровых условиях. И тут на ум пришла неплохая мысль.

— Ай…линлин, — сказал я, вовремя дополнив ее имя, чтобы избежать обиды, — а ты знаешь, что там же в Редутах есть Институт Умных Машин, почему бы тебе не поступить туда. Он, кажется, находится на соседней улице с Академией Суворова. Тем более тебе механо-биология всегда нравилась. Если ты поступишь на УмМаш, мы сможем видеться часто. Редуты — маленький городок. Когда будут отпускать, вместе будем ездить в Москву.

— Я подумаю, Саш, — отозвалась она, заходя в приоткрытые ворота на школьную территорию.

— Мы это еще обговорим. Вместе подумаем, как нам двоим будет лучше, — заверил я.

Кажется, мои последние слова ее успокоили.

Мы уже поднимались по ступенькам к центральному входу, здесь Айлин всегда забирала свою сумку с учебниками. До начала занятий оставалось еще минут десять. На лестнице и под длинным портиком собралось много учеников, в основном с третьего и четвертого класса. С нашего пятого стояли лишь Лужин и еще паренек из параллельного класса — его фамилию я не помнил. Лужин, увидев меня, живым и практически без смачны синяков на лице, конечно, обалдел — так и застыл с прилипшей к губам сигаретой. Мы с Синицыной безразлично прошли мимо, поздоровались с директрисой на лестнице и поднялись на третий этаж в класс.

Когда мы с Айлин зашли, на миг наступила тишина. Я лишь уловил чей-то шепот:

— Морда целая. Все наврали.

Граф Сухров сидел на последней парте с Грушевой, бесцеремонно поставив ноги на сидение. В темно-сером, расстегнутом до живота костюме, он походил на сердитого демона.

Потом кто-то из второго ряда сказал:

— Розовая дура!

И многие вдруг подхватили:

— Айлин — розовая дура! Айлин — дура! Идиотка конченая! Связалась с неудачником! Его скоро убьют! Скорее бы уже! — орали с разных сторон. В основном братья Брагины задавали тот. Еще Савойский и Адамов — те, кто всегда шестерил перед Еграмом Сухровым.

— Заткнитесь! — громогласно сказал я. — Если еще хоть одна мразь, оскорбит Айлин, то будет иметь дело со мной!

По классу прошел смешок.

— Ой, как страшно! Сейчас усусь! — скривил физиономию Подамский.

И тогда я понял, что моим изначальным настроениям — не светить магические способности — не суждено сбыться. Я вскинул руки, вмиг впитывая силу эрмингового потока, глубоко вдохнул, переводя силу в ладони, и толкнул кинетическую волну. Тетради, учебники с ближних парт полетели на пол, перевернулся стул и Подамский с грохотом слетел с парты.

Повисла тишина, в этот раз вовсе глухая. На меня смотрели десятки изумленных и испуганных глаз. И, как ни странно, первая подала голос Айлин:

— Саш, ну что ты! Не надо так!.. — она сказала это испуганным шепотом, схватив мою руку.

— Ты думал кого-то напугать своим дешевым фокусом? — Сухров слез с парты и медленно направился ко мне.

За ним последовало оба Брагина. Краем глаза я заметил, как в класс вошел Лужин, став позади меня.

Глава 6

Усы тигра

Странно что за тысячи лет я никак не могу привыкнуть к мысли: неприятности, если они начались, то самый верный план рушится. Вот и сейчас мои изначальный замысел давал трещину. Я опять оказался в центре внимания, обладание магией я засветил, теперь только оставалось нарваться на драку с Еграмом именно сегодня, не получив хотя бы пару дней на подготовку.

— Пугать никого не думал, я лишь предупредил: если хоть одна дрянь из класса тронет госпожу Синицыну, то отхватит большие проблемы, — сказал я, встретившись с ним взглядом.

С минуту мы стояли друг против друга, играли в гляделки. Сухров не допускал мысли, что он — признанная гора школы — может сломаться и отвести в сторону глаза раньше кого бы то ни было. Только, я — знающий, что такое смотреть в жуткую вечность — мог пронзать его взглядом бесконечно долго. Он моргнул. Моргнул второй раз, дернулась мышца щеки, губы недовольно скривились. Я вполне понимал, как ему неуютно от моих глаз. Граф Сухров все яснее чувствовал, что в этой маленькой безмолвной дуэли происходит что-то не то, к чему он привык. Стоявший позади меня Лужин, сам того не понимая, пришел ему на помощь:

— Еграм, так ты же вчера очень даже ее тронул, а отхватил все равно Елка, — Лужин, как и некоторые другие, пренебрежительно назвали меня «Елкой».

Было желание прямо сейчас, не поворачиваясь, врезать ему локтем под дых. Я чувствовал, где он стоял, и удар мог выйти такой, что Лужа сразу растекся бы по полу. Но, не стоит. Пока я все еще пытаюсь соблюсти некоторые пункты моего простого, на первом этапе мирного плана.

— Получается, я — дрянь? Так? Та самая дрянь, которая от тебя отхватит большие проблемы? — Сухров вернул взгляд от Лужина ко мне, его щеки заиграли желваками.

— У тебя есть сомнения? — я не сводил с него взгляда, твердого, излучающего уверенности больше, чем все звезды вселенной излучают света. — Если есть, то предлагаю поединок через два-три дня. При свидетелях. Можно пригласить весь класс.

— Саша! Пожалуйста, не надо драться! — Айлин вцепилась в мою руку так сильно, что стало больно.

— Кстати, классу будет интересно знать, как ты сбежал позавчера из Шалашей, — вот с этим известием я поторопился. Такой козырь рано было выкладывать. Хотя мои слова мало кто слышал, только стоявшие рядом и даже они могли не понять их смысл.

— Что ты сказал⁈ — щеки Сухрова отвердели, на них проступил румянец.

— Как интересно! — подала голос Ольга Ковалевская, встала с подоконника и подошла к нам. — Нет, в самом деле будет интересно, если в классе найдется хоть кто-то, кто способен приземлить графа Сухрова, — посмеиваясь она эффектно тряхнула длинными, золотистыми волосами.

Ее глаза… Синие, сверкающие иронией и княжеской гордыней, даже сейчас, когда мне не до княгини, все равно царапнули мое сердце. Конечно, благодаря высокому положению своей семьи, Ковалевская считалась неприкасаемой. Даже Еграм — гора школы — на княжескую колкость не мог ей ответить чем-нибудь оскорбительным. Он будто не заметил слов Ковалевской, и процедил мне:

— Не через два дня. Я не собираюсь ждать! Сегодня, сученок! Сегодня после уроков на пятаке!

Ах, как забавно жизнь смеется надо мной! Она увещает: «Не строй планов — не сработает!». А я такой упрямый…

— Ему нельзя сейчас! У него раны, и ты это знаешь! — вступилась Айлин, уже не сдерживая слезы — они потекли по щекам.

— Раны? Здесь, что ли? — он попытался ткнуть меня кулаком в живот.

Конечно, Сухров, со слов долговязого знал, что тот дважды ткнул меня ножом в живот. И теперь недоумевал: то ли долговязый соврал про нож, то ли я так быстро очухался каким-то совершенно волшебным образом.

Его движение я предугадал и качнулся влево, одновременно отводя кулак Еграма правой. В итоге он попал в пустоту. Со стороны его выпал выглядел неловким, даже смешным. В этот момент, хлопнула дверь, в класс зашел преподаватель по общей механике, и нам пришлось рассесться по местам.

На уроке меня поджидала еще одна неприятность: незачет по полугодовой контрольной. И неприятность оказалась серьезной: общая механика входила в число обязательных предметов при поступлении на любой из факультетов Академии Суворова. Я сидел, просматривая листы своей работы с красными размашистыми пометками проверяющего и думал: «Что ж ты так, Александр Петрович? Черт тебя дери, ведь ты с детства пошел по стопам отца, интересуешься виманами и иной летающей техникой, а тут один из самых основополагающих предметов, на котором строится основа этих машин — незачет!». Мысли эти были обращены скорее к прежнему графу Елецком. Нынешний пока еще не успел отметиться чем-то бесславным в школьных дисциплинах. Разумеется, все знания (или почти все) прежнего Елецкого держались в моей черепной коробке, кроме того, они были дополнены серьезным багажом знаний из моих прежних жизней. Но штука в том, что этот мир, как и наука в нем, изрядно отличались от всего известного мне прежде. Здесь физика несколько иная, другая математика и геометрия со значительными особенностями. Одни построения Закаева чего стоят! Даже таблица химических элементов имела значительные отличия от шести прежних, известных мне. Поэтому постижение как школьных, так и академических наук не обещало стать слишком легкой прогулкой. Но я умел и любил учиться. За многие жизни я разработал свои методы постижения новых знаний, и сейчас был уверен, что общую механику в ближайшее время я подтяну до достаточно высокого уровня. Уже подтягивал, опираясь на прежние знания графа Елецкого, просматривал ошибки в контрольной и одновременно слушал преподавателя, дававшего одну из заключительных тем школьного курса.

По ходу его объяснений взаимодействия двухпрофильных мембран с передающим импульсным барабаном, у меня возникли вопросы и я, подняв руку, встал и задал их.

— Молодец, Елецкий. Контрольная ваша меня разочаровала, но радует устремленность и желание разобраться, — сказал преподаватель и ответил на мои вопросы.

— Надо же какие мы умные! Устремленные! — услышал я смешок Ковалевской, сидевшей позади меня.

Ее поддержал кто-то колкими шутками и соседнего ряда. Айлин, сидевшая со мной рядом, улыбнулась и подмигнула мне — она всегда со мной, всегда за меня.

На перемене я вышел покурить, стоял в сторонке от ребят из нашего класса, стоял один. Лишь к концу перемены ко мне подошел Рамил Адашев из параллельного класса, удивился, что я курю и угостился сигаретой. Адашев — хороший парень, добродушный, никогда не шестерит всяким властным персонам вроде Сухрова. С ним есть о чем поговорить и сожалею, что прежний граф Елецкий не нашел в его лице друга. Исправляя эту ошибку, я немного поболтал с Рамилом, предложил встретиться на том же месте в следующую перемену. А когда я вышел под портик центрального входа перед последним уроком, за мной увязалась Айлин. Все пятнадцать минут до звонка она старательно уговаривала не драться сегодня с Сухровым, даже предлагала сбежать вместе с ней с заключительного урока. И когда я отказался, расплакалась. Подошел Адашев, и узнав в чем причина ее расстройства, лишь сказал:

— Ну, держись, брат. И ты, Айлин, держись. Знаю, вашего Сухрова не одолеет даже наш Звонарев. Увы, тут тебе никто не поможет. Хочешь, с тобой пойду для поддержки?

— Нет, Рамил. Думаю, там интересного будет мало. Но если есть желание, приходи на пятак, — ответил я. Хотя зря так сказал — это я уже понял по пути в класс. Адашев лишним бы не был, постоял бы с Айлин — все ж ей не было бы так одиноко среди поклонников Сухрова. Но ладно, поскромничал, не захотел его напрягать. Может сам придет?

Последний урок — урок имперской литературы я просидел, почти не слушая преподавателя. Да, и эта дисциплина важна тем более для дворянина, который не хочет оказаться в невыгодном свете среди образованных людей. Ведь не знать высоких стихов Эллы Лавровой, поэм Афины Бабич или величайшего цикла исторических романов Данила Соболева хотя бы в общих чертах — это как бы даже неприлично. Однако, сейчас меня беспокоили другие вопросы. Вопросы состояние моего тела, мышцы которого весьма побаливали после вчерашней изнурительной тренировки. Увы, сегодня в них было еще меньше силы, чем в последние дни прежнего владельца этого тела. Прикрыв глаза, я последовательно сканировал состояние рук и ног, тонус сосудов и отклик нервных связей. Поскольку еще много дней — может недели две — я не смогу сравниться с Еграмом в силе, выход один: обойти его в быстроте. Ах, да, еще магия. Полагаю, перед началом поединка, Сухров, уже зная о моих способностях, потребует запрета на использование магии. Конечно, я могу не принять такие условия, но обычно в таких случаях поединщик не обладающий магией, использует холодное или механическое оружие, например, зубчатый резак, и это не считается зазорным.

— Боишься? — услышал я тихий, встревоженный шепот Айлин. — Ты откажись. Пожалуйста, откажись. Нет здесь никакого позора в твоем состоянии. Ты еще не выздоровел.

— Девочка моя, тихо… Мне нужно немного тишины, — сказал я, не открывая глаз. Отчего-то вспомнились самые первые минуты с Айлин, когда я только вживался в это тело. Тогда мне тоже очень требовалась тишина и покой, а она этого не понимала.

Я перенес внимание в чакру-манипуру, сосредоточившись на ее взаимодействии с эрминговыми потоками. Здесь скрывался ключ к моей магической энергетике. Она тоже нужна в новом шаблоне, но не была главной. В моем случае все же важна не энергетика, а скорость восприятия и способность предвидеть каждое движение противника. Вот здесь я обратился к двум верхним центрам: Аджне и Сахасраре. В шаблоне, который я пытался сейчас наспех собрать, правильнее было бы называть эти центры на лемурийском, только я привык к санскриту и пусть останется так. До окончания урока я успел кое-что сконструировать. Назвал новый, очень сырой шаблон «Усы Тигра» — не пришло в голову ничего точнее.

— Идешь, Елочка? — с насмешкой спросил меня Лужин, собирая книги в заплечную сумку.

Я лишь холодно глянул на него и направился к выходу из класса, слыша, как вокруг графа Сухрова собирается команда его почитателей. Уже за дверью меня неожиданно нагнала Ольга Ковалевская:

— Я пойду с вами. Хочу посмотреть, — она кокетливо вскинула бровь и добавила. — Болеть буду за тебя.

— Спасибо, Оль, — сдержанно отозвался я. — Можешь исполнить мою просьбу?

— Какую еще просьбу? — она шла по левую руку от меня, справа находилась очень встревоженная госпожа Синицына.

— Пожалуйста, держись вместе с Айлин, чтобы она не чувствовала себя одинокой, пока я буду занят с Еграмом, — я свернул к лестнице, слыша со спины гомон голосов, сопровождавших Сухрова.

— Надо же какой заботливый. Ладно, поддержу твою Айлин. Против нее я ничего не имею, — каблучки княгини застучали по лестнице. — А против Сухрова имею — еще та сволочь. Жаль, что у тебя нет шансов набить ему физиономию.

— Посмотрим, — отозвался я.

С некоторых пор у меня сложилось правило: непосредственно перед боем не думать о его исходе — не важно на чьей стороне сила. Сейчас имеет значение лишь сам поединок, и каков бы не был результат, я должен выложится. А там, как позволят боги. Артемида… При мысли о ней, мне стало любопытно, увидит ли происходящее Небесная Охотница? И когда она вообще проявит себя? Когда предстанет передо мной в земном теле? А не поможет ли она мне, если помолиться ей перед боем? Но последнее я сразу отверг. Возможно, отказ от помощи богов кто-то сочтет за гордыню, но дело не в ней. Дело в том, что я сам принял игру именно в эту жизнь и сам сыграю ее с достоинством, опираясь на собственные силы. Если Небесная соизволит помочь — это ее право и ее игра, а я иду своей дорогой и будь, что будет.

Поглощенный своими мыслями я не заметил, как мы покинули школьный двор и углубились в проулок, выводивший к пустырю. Это место часто использовали для сходок и поединков, но оно имело серьезный недостаток: сюда нередко заглядывала полиция и кто-нибудь из администрации школы, а в нашей школе такие мероприятия, мягко говоря, не приветствовались. Из-за подобных стычек только за последние годы четверо ребят стали инвалидами, и двое погибли. Да, бывало и такое — бой до смерти.

Отодвинув доски в проломе забора, я пропустил вперед Айлин. С княгиней Ковалевской вышло сложнее: ее роскошное синее платье, явно не предназначенное для таких похождений, зацепилось за гвозди и надорвалось.

— Граф Елецкий! — с фальшивым возмущением сказала Ольга, наконец оказавшись по ту сторону забора, — с вас новое платье! Теперь я как оборванка. Надо же было повести меня через эту дыру! Ты же прекрасно знаешь: дальше через двести шагов есть калитка!

— Платье, так платье, — отозвался я, подходя к доске, лежавшей на перевернутых ящиках. — Как пожелаете, ваше сиятельство.

Положил на траву сумку с учебниками и снял сюртук.

— Саш!.. — Айлин влажными глазами смотрела на меня.

— Да, дорогая, — я начал расстегивать рубашку. — Чего ты?

Послышались задорные голоса приятелей Сухрова — они тоже пролазили по одному в дыру в заборе.

— Ты что-то хотела сказать? — я подошел к Синицыной и усадил ее на доску рядом с Ковалевской, которая вытащила из розовой пачки тонкую, очень длинную сигарету и прикурила.

— Ничего, — Айлин закрыла лицо руками и заплакала. — Это все из-за меня! Причитала она! Из-за моей новой прически и цвета волос!

— Айлин! — я сел перед ней на корточки. — Не говори глупости! Ты здесь совсем не причем. Все это из-за Сухрова и его шестерок. Из-за того, что они привыкли ни с кем не считаться, задевать и оскорблять всех подряд!

— Успокойся в самом деле, — сказала Ковалевская, выдохнув облачко серебристого дыма. — Ты здесь точно не причем.

Я заметил, как кто-то из пробравшихся на пустырь откололся от приятелей графа Сухрова и идет к нам. И то, что я увидел, меня порадовало: к нам шел Рамил Адашев. Меня волновало вовсе не сколько человек окажется на моей стороне, а тот обнадеживающий факт, что Синицына не останется одинока. Если со мной случиться что-то скверное, то ей будет хоть какая-то поддержка.

— Спасибо, что пришел, — поблагодарил я его и хлопнул по плечу. — Рамил, очень попрошу, пригляди за Айлин. Поддержи, если что. Да, кстати, у меня там в кармане сигареты — бери, кури если хочешь. А я чуть разомнусь — это важно.

С этими словами я отошел к краю вытоптанной площадки и начал упражнения, тянущие, разогревающие мышцы. Сухров не разминался. Он обычно этого не делал, переполненный уверенностью и считая подготовку к поединку чем-то мелочным, этакой суетой ниже его достоинства.

Делая разминку, я запусти шаблон «Усы Тигра», старясь почувствовать изменения и понять его особенности. Как ни странно, заготовка, сляпанная кое-как в спешке, работала. Я почувствовал большую легкость и подвижность рук и ног. Даже боли в мышцах и животе как-то притупились.

— Эй, Елочка, ты готов? Или может стать на колени, извинишься и пойдешь к мамочке? — подойдя ко мне, полюбопытствовал Лужин.

— Извиняться будет твой хозяин — Сухров, — я поднял голову, оставаясь в глубоком наклоне. — Еще три минутки и можно начинать.

— Имей в виду, мы не знаем, что за фокус ты выкинул утром в классе, но он никому не понравился. Если ты будешь драться нечестно, используешь что-то подобное, мы тебя расстреляем из остробоя, — грозно прошипел он и пошел к своим.

Вот последние его слова меня весьма растревожили. Остробоем здесь называли механическое устройство, использующее силу туго скрученных пружин и стреляющее конусами из черной бронзы или стали — дротиками, небольшими с палец величиной. Хороший остробой гражданского образца имел приличную убойную силу — вполне пробивал толстую кожаную броню. Человека мог серьезно ранить и покалечить. В гражданских осторбоях использовали затупленные дротики меньшего веса и заряды с сильным транквилизатором. После угрозы Лужина у меня всплыли весьма неприятные мысли: «А вдруг кто-то из ребяток Сухрова решит, что я дерусь нечестно, использую магию? Этак самовольно решит. Или, к примеру, если Сухров будет проигрывать, что им мешает приписать мне нарушение правил и всадить в меня пару дротиков?». Но ладно, уже ничего не изменишь. Обговаривать с ними правила боя — дело бесполезное, потому как моя группа поддержки слишком мала, и не сможет оказать влияния в споре с ними, если дружки Сухрова сорвутся в беспредел.

Еграм, раздетый по пояс, шел ко мне, сияя самодовольной улыбкой, поигрывая крепкими мышцами.

— Елочка, давай, решай, до каких пор будет поединок, — насмешливо начал он, — до третьей крови или до счета семь? Убивать тебя я, разумеется, пока не хочу. Мама у тебя слишком говнистая — раздует потом проблему.

При словах о матери мои кулаки так и сжались. Одновременно я понимал, что позлить меня — одна из его задач.

Граф Сухров начал неожиданно, раньше, чем я успел ответить.

Глава 7

Как вылетают зубы

Сухров всегда начинал мощно. Он старался с первых секунд подавить неуемной энергией, шокировать и дать понять, что у противника нет шансов. Как правило, его напор срабатывал. Но не в моем случае. Для меня сейчас он был похож на туповатого верзилу, впустую распыляющего силы. Да, признаю, силы немалые, и с выносливостью у него вполне прилично, но если все старания идут зря, то вскоре наступает что-то вроде перелома и даже самый заряженный боец начинает подсаживаться. Не сразу: сначала он злится и выкладывается еще сильнее. Но после того, как максимум его усилий не приносит результата, тогда и наступает этакий слом, трещина, через которую утекает весь начальный задор, за ним дух, воля и сама сила.

Пока мне вполне удавалось уклоняться от быстрых кулаков Сухрова, чередующихся редкими, но довольно сноровистыми взмахами правой ноги — у Еграма очень хорошая растяжка. Дважды он слегка задел меня, самую малость по касательной, но я почти не почувствовал. На каждый его с виду эффектный выпад, полтора десятка поклонников Еграма взрывались радостными криками. Я же вынужденно отступал, до сих пор не нанес ему ни одного удара, даже не произвел ни одной значимой попытки достать его. Мой шаблон «Усы Тигра» неплохо себя проявлял: я предугадывал выпады Сухрова и был явно легче, быстрее его. Двигаясь по кругу, пятясь и уворачиваясь, иногда я оказывался лицом к моей скромной группы поддержки. Мельком видел, как Айлин стоит у самого края вытоптанной площадки, сжав в кулачке край своего френча, вся бледная от испуга — вот-вот закричит. Рамил нервно курил возле нее. Даже Ковалевская оказалась на ногах, тоже выражая заметное беспокойство. Неужели, переживала за меня?

— Давай! Дерись, сука! — взревел Сухров, вконец раздосадованный моей неуловимостью, и замахал кулаками резче. — Дерись, Елочка! Жалкий трус!

Ага, вот его и проняло. Видно, он рассчитывал, что я сразу подставлюсь под его кулаки. Нет у меня пока ни сил, ни желания ввязываться в открытый бой. Прямой обмен ударами сейчас — не предмет моих мечтаний. Его кулак просвистел в миллиметре от моего виска. Если б попал, дальше для меня могло пойти все много хуже. Я чувствовал, как Еграм пылает яростью.

— Елка, сука, дерись! — донесся до меня гнусавый голос Подамского.

— Что ты как девка бегаешь⁈ — крикнул еще кто-то.

Ну, ладно, как скажите. Пришло время немного обозначить себя. Присаживаясь, я выбросил правую ногу вперед, целя ему в коленный сустав. Удар вышел не сильный, но точный. Еграм стал как вкопанный. И я, тут же резко выпрямляясь, костяшками пальцев врезал ему в нос, четко, снизу вверх, в стиле классического школы лемурийского боя. Голова графа на миг откинулась назад, брызнула кровь.

— Так до третьей крови или до счета семь? — полюбопытствовал я.

По нашим правилам «до счета семь» значилось, что если один из поединщиков лежит на земле и не может сам встать, то группа поддержки ведет хором счет до семи. После чего победителем считается тот, что остался на ногах.

Приятели графа Сухрова разом притихли, никто не ожидал такого поворота. Признаться, я сам не ожидал. Память прежнего графа Елецкого подсказывала мне, что Еграм гораздо более осторожный и расчетливый в бою, а здесь вон как получилось: очень неожиданно, красиво, удачно.

Он двинулся на меня, сильно прихрамывая, размазывая кровь по лицу.

— Что, Еграшка, сопельки потекли? — усмехнулся я.

Не в моих правилах куражиться над неудачей противника, но сейчас это полезно. Он наверняка разозлиться еще больше и потеряет остатки осторожности. Тем более «Еграшкой» его еще никто не называл. Как же будет обидно «великому» Сухрову, если такое прозвище прилипнет!

Мой расчет оказался верен: он заревел и бросился на меня, взмахивая руками, превратившись в обезумевшую мельницу. Вот здесь и я пропустил удар. Очень неприятный, косо в скулу. Как только зубы не остались на месте. Теряя равновесие, я упал. Откатился, уходя от удара ноги. Поклонники Сухрова взорвались радостными воплями. Воздух разрезал вскрик Айлин.

Сухров было поспешил навалиться сверху на меня. Это точно стало бы самым скверным, что можно представить в нашем поединке. Однако я увернулся, вскочил на ноги, быстро приходя в себя после удара и повторно активируя «Усы Тигра». И снова я провел удар ногой по его левой, уже травмированной — он на нее заметно хромал. В этот раз удар вышел четкий и сильный — выше колена, в болевую точку, рождая волну неприятных ощущений, повреждая связки.

Теперь Еграм взревел не от злости, а от боли. Он схватился за ногу, злобно сверкая глазами. Капли крови стекали с его подбородка на землю.

Краем глаза я заметил: над пустырем зависла вимана с красной и синей полосой — полиция. Скорее всего, летающая машина сейчас приземлится, и у нас возникнут неприятности. Но останавливаться в поединке нельзя, потому что Сухров точно не остановится. Здесь или я его, или он меня. Воспользовавшись заминкой, я провел еще удар, снова в ногу, теперь во вторую, на которую он опирался. И кулаком тут же резко в голову — снизу вверх в подбородок. Не знаю, как там с его зубами — Еграм упал.

За спиной я услышал радостный возглас Ковалевской.

— Саша! Ну ты даешь! — восхитился Рамил Адашев. — Кому-то надо удирать — полиция, — заметил он.

Полицейская вимана садилась на южную часть пустыря, заросшую высокими сорняками. Удирать стоило. Но не всем. Уж я-то знал, что дальше последует: всех (или многих) простолюдинов заберут в виману и отвезут в участок, для разбирательства, составления протокола. Могут продержать в «отстойнике» до вечера и более. А тех, у кого есть дворянские жетоны, конечно, не тронут, но перешлют наши имена-фамилии в канцелярию Императорского Надзора Чести и Права. Если здесь не случилось особо неприятных событий: в драке никого не убили и не покалечили, то нашим семьям просто разошлют замечания и напомнят о некоторых статьях дворянского кодекса. А у нас особых неприятностей не стряслось. Если у Сухрова повредились коленные связки и вылетела пара зубов, то разве это неприятность?

Еграм, рыча волком, стал на четвереньки, пытался подняться на ноги. Именно сейчас, когда он уже не лежал, по нашим правилам я мог нанести еще удар. И даже Ковалевская меня подначала:

— Чего медлишь, Саша? Подумай, что он сделал бы с тобой!

Большая часть поклонников Сухрова потянулась к дыре в заборе: кому-то продолжение стало неинтересно, кому-то не хотелось общаться с полицией. В то время вимана села, выставив массивные опоры. С громким жужжанием открылся люк. Шустренький урядник в блестящей кожаной форме, спрыгнул на землю и заорал в рупор:

— Не расходиться! Всем стоять на местах!

После его слов народ начал шустрее лезть в дыру в заборе. Кто-то для удобства выломал еще пару досок. Урядник заорал громче и для острастки выстрелил в воздух из порохового пистолета. Другие полицейские чего-то медлили с выходом из летающей машины.

Все еще с напряжением наблюдая за Сухровым, злобно зыркавшим на меня, я ощутил нежные руки Айлин, она прижалась ко мне сзади. Спиной почувствовал ее мокрое от слез лицо и частое дыхание.

— Айлин, пожалуйста, уходи скорее! — поторопил ее я, повернувшись. — Бегом к школе. Я скоро туда приду! Просто жди там!

Край как не хотелось, чтобы ее забрали в Елисеевский участок. Это место очень суровое, там за железными решетками держат всякий сброд. Госпоже Синицыной точно туда не надо.

— Я никуда без тебя не пойду! — произнесла она с непреклонной уверенностью.

На что Ковалевская, наблюдавшая, как Лужин и Адамов, пытаются отвести Сухрова в сторону, звонко рассмеялась:

— Глупая, ты хочешь, чтоб Саша потом бегал тебя вытаскивать из отстойника? Беги, девочка, беги отсюда пока можешь!

— Руки! Адам, ну-ка пусти! — Сухров окончательно пришел в себя. Оттолкнул Адамова и, трагически хромая, направился ко мне.

— Елочка, еще поединок не окончен, — прорычал он, пошатываясь и пытаясь усмехнуться. — Полиция, видишь ли, помешала, иначе я бы тебя с грязью смешал! Как ты хотел, схлестнемся через…

— Если угодно, через два дня, — подсказал я ему. — Будет очень интересно снова посмотреть, как ты, Еграшка, ползаешь на четвереньках.

Раздался смех Рамила Адашева. Я его не видел — он стоял позади меня, но слышал, как Рамил живо обсуждал с произошедшее с княгиней.

— Двадцать второе на твое счастье воскресенье, — вытирая кровь с губ, высчитал граф Сухров. — Так что через три — двадцать третьего. И ни днем позже!

К нам уже подошло трое полицейских: корнет с двумя крошечными молниями на синем погоне и два приказных с тяжелыми, многозарядными пистолетами.

— Что у вас происходило, господа нехорошие? — негромко, но едко полюбопытствовал корнет. Глядя на меня, он не без оснований полагал, что именно я — главная причина разбитой физиономии Сухрова.

— Да ничего собственно. Размялись немного, — ответил я, поглядывая на Сухрова. Сейчас очень многое зависело от того, что скажет Еграм: не выкатит ли мне какие-либо претензии при стражах порядка.

— Я — княгиня Ковалевская, — вступила в разговор Ольга, небрежно показав золотой жетон. — Думаю, господа полицейские, ваше важное внимание здесь будет лишним. Мальчики просто тренируются. Они — наши воины, защитники. Им скоро в военную академию поступать, вот пробуют силы.

— Жетон, быстро, — бросил Сухров Лужину, и тот побежал к перевернутым ящикам, где лежат вещи графа. Сам же Еграм, повернувшись к корнету, подтвердил слова княгини: — Да, ничего. Нормально все. Показывали друг другу боевые приемы. Вот я неудачно упал. Можете дальше лететь по своим делам.

— Ясно, дворянство развлекается. Все-таки сначала все без исключения должны подтвердить личности, — поглядывая на Ковалевскую с явным мужским любопытством, полицейский смягчился.

— Барон Адашев, — Рамил блеснул родовым жетоном, достав из нагрудного кармана.

— Виконт Павел Адамов, — представился приятель Сухрова, звякнув цепочкой с бронзовым медальном.

Следом, недовольно ворча, представился Подамский.

Я хотел было сходить за своей одеждой и тоже явить жетон, но Айлин — быстрая и догадливая, уже подбежала ко мне с ним. Даже рубашку принесла.

— Граф Елецкий Александр Петрович, — сказал я, показав медальон и принялся надевать рубашку — было прохладно даже для конца апреля.

— А вы, сударыня, кем будете, — цепкий взгляд корнета остановился на Синицыной.

Повисла неловкая, короткая к счастью пауза. И я сказал, не давая Айлин заговорить первой:

— Она моя жена, Айлин, — обнял ее и, памятуя о том, что по кодексу чести дворянин не должен лгать, добавил едва слышным шепотом: — Скоро ей станет.

Теперь пауза стала долгой. Айлин, подняв голову, изумленно смотрела на меня. Сухров усмехнулся, кривя красные от крови губы. Ковалевская прикрыла рот ладошкой и отвернулась.

— Вам, ваше сиятельство, точно не нужна никакая помощь? Может, желаете что-то заявить? — обратился полицейский корнет к графу Сухрову.

— Нет, — холодно отозвался он и направился к перевернутым ящикам.

Как-то так вышло, что Лужин выпал из внимания полицейских — а его семья не входила в число дворянских родов. Парню немного повело. Стражи порядка направились к летающей машине, никого и не прихватив с собой.

Полицейские отошли достаточно далеко, и Ковалевская больше не сдерживала смех:

— Боги! Что происходит⁈ Надо же, она — жена графа Елецкого! Завтра весь класс будет валяться от хохота!

— Спасибо тебе, Саш, — Айлин обняла меня и поцеловала в губы и осторожно, пальчиком коснулась щеки: — У тебя снова синяк. Наверное, очень большой будет. И вот еще две ссадины.

— Оль, а что здесь такого смешного? — накинув сюртук, я тоже потрогал щеку, поморщившись от боли. — Разве так не стоило немного соврать, чтобы спасти мою лучшую подругу от неприятного путешествия в участок? Может быть я действительно женюсь на Айлин.

— И тогда, очень даже может быть, опустишь свой род с графского до виконтов или вовсе баронов, — перестав смеяться сказала она. — Ты должен думать не только о себе, но хотя бы еще о своей маме и будущем благополучии рода.

— Саш, давай, я побегу уже — надо попасть к обеду к отцу на службу, — Рамил на прощание, хлопнул меня по плечу и, отходя, признал: — Не думал, что ты такой! Слава Перуну, красиво ты его уделал! Теперь Елецкий — гора школы!

— Ну, ну, давай только поскромнее с определениями, — рассмеялся я.

А Рамил, приближаясь к пролому в заборе, громко крикнул:

— Елецкий — гора школы! Слава графу Елецкому!

Смелый поступок с его стороны. Очень смелый. Граф Сухров и те, что стояли возле него, аж вздрогнули и повернулись к Рамилу, который пролез в пролом и исчез по ту сторону забора.

— Слава графу Елецкому! — повторила княгиня. Рассмеявшись, ткнула меня пальцем в бок: — Какой же ты интересный стал, Сашенька, — потом добавила, когда я поднял сумки с учебниками: — Возле школы меня ждет эрмик, — Могу вас подвезти, в пределах Елисеевского района, молодожены как-никак, — последние слова она произнесла с явной насмешкой.

Эрмиками мы называли эрмимобили — колесные машины, использующие в качестве источника энергии эрминговые потоки, по сути устройства наполовину механические, наполовину магические.

Прежде чем ответить, я заметил, как госпожа Синицына покачала головой. Она явно не хотела ехать с Ковалевской.

— Нет, Оль, спасибо, мы прогуляемся немного пешком. Следующий раз буду рад такому предложению, — ответил я.

Выбравшись с пустыря, мы возвращались к школе. Сухров со своими шестерками шли позади нас шагах в двухстах, и чувствовалось неприятное напряжение.

— Саш, я хочу сказать кое-что важное… — Айлин, искоса глянула на княгиню и замедлила шаг.

— Ну так, говори, — отозвался я, доставая из кармана пачку сигарет.

— Может я мешаю? Могу отойти, — Ковалевская поправила разорванное платье, постоянно съезжавшее с плеча.

— Нет, я хочу сказать это при вас, ваше сиятельство, — отозвалась Синицына в этот раз зачем-то подчеркнув дворянское происхождение Ольги, хотя обычно в классе мы общались на «ты», не делая акцента на чей-либо титул. — Саш, я понимаю, что никогда не стану твоей женой. Твоя мама этого ни за что не допустит, и сама я не захочу создавать тебе такие проблемы. Но я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной. Хочу, чтобы именно ты… Сегодня… — она остановилась, держа меня за руку и глядя в глаза.

— Ну вы даете! Айлин, ты что сейчас такое говоришь? Зачем это потребовалось именно при мне⁈ — возмутилась Ковалевская. — Хорошо, что ты понимаешь, что не можешь быть Саше парой, но не нужно выставлять ваши отношения напоказ перед всеми.

— Прости, я не хотела тебя обидеть, — ответила Синицына.

— Да ты меня не обидела. Мне-то что? Молодожены, черт вас! — княгиня явно проняли слова Айлин.

А я стоял, наблюдая с тревогой за приближением хромающего Сухрова и его приятелей, и не знал, что ответить Айлин, да и Ковалевской. Какие слова произнести в этой неловкой ситуации?

— В общем, вы тут сам, без меня, — решила Ольга. Задержав на мне взгляд синих, рассерженных глаз, напомнила: — С тебя, Елецкий, платье. Я не шучу. Будешь выбирать его только в моем присутствии. Можно в это воскресенье. Как надумаешь — скинь сообщение на мой терминал. Иначе я рассержусь.

Вот это поворот. Два поворота с переворотом. Я даже забыл прикурить.

Мы с Айлин стояли в молчании. Я то смотрел вслед Ольге, быстро уходившей в сторону школы, то на госпожу Синицыну, и думал: действительно, зачем она так при Ковалевской? Айлин на самом деле желает того, что произнесла? Или хотела показать княгине, что у нас с ней теперь гораздо более чем просто дружба? Эх, странные женские штучки — в них всегда эмоций гораздо больше, чем логики. А Ковалевская, она… Она на самом деле приревновала? При ее высокомерии по отношению ко мне, никогда прежде я даже не думал о встрече с ней в выходной, а тут сама напрашивается. Конечно, платье — это лишь повод. Ничто не мешало ей заказать новое в летающем магазине — уже бы доставили прямо к ее ножкам.

— Она, видите ли, не шутит… — вдруг сказала Айлин, глядя в след княгине. — Я тоже не шучу, Саш.

Жутко хромающий граф Сухров и вся его шайка подошли к нам совсем близко, и я, взяв Айрин под руку, поспешил в сторону школы.

— Саш, почему ты молчишь? Тебе безразлично, что я сказала? — продолжила Синицына, быстро перебирая ножками рядом со мной.

— Конечно же нет. Меня это очень тронуло. Просто не знал, что ответить. Если ты все это сказала именно для Ольги, то зря так, — я наконец прикурил, неловко придерживая сигарету правой рукой. Ладонь распухла и ощутимо ныла — расплата за удар Сухрову в челюсть. Пара зубов у него, наверное, вылетела — сплевывал он не только кровь.

— Для нее тоже. Но прежде всего для тебя. Скажи правду, ты хочешь сделать это со мной? Правду, Саш, я не обижусь, — настояла она.

— Хочу. Только если ты сама этого хочешь и, если в этом не замешано желание кому-то что-то доказать, — на ходу я крепко затянулся, едва не закашлявшись.

— Я очень хочу, чтобы ты, именно ты стал моим первым мужчиной, — внятно произнесла госпожа Синицына. — У меня сегодня до вечера никого дома не будет. Пойдем ко мне?

— Айлин… — я отвел за спину руку с сигаретой, другой обнял ее. Маленькая, наивная девочка… Сейчас я должен был дать ответ.

Глава 8

Гостья из камня

Конечно, я не имею права поступать с ней, как с Дашей.

Нет, Даше я не сделал ничего плохого: дал ей лишь то, чего она сама желала и взял то, чего желал я. Кому от этого плохо? Разве что Эроту, если тому довелось наблюдать с завистью за нами.

Но, Айлин, боги!.. Она совсем другая. Наш возможный секс с ней не должен быть просто сексом, ради нескольких приятных минут. Я, как Астерий, ясно понимал, что в отношениях с Синицыной не имею право опуститься до чувственной простоты. Даже с Ольгой Ковалевской при подобном повороте все стало бы намного проще, без особых сердечных изгибов. Хотя бы потому, что Ковалевская в душе вовсе не маленькая девочка, и если бы она пожелала переспать со мной, то это был бы совершенно взрослый выбор, где сполна открыта дорога всей чувственной простоте.

— Айлин… — повторил я второй раз ее имя, поглядывая на нее и думая: «Как же она все-таки соблазнительна в ореоле этой наивности и юной свежести!».

— Ну, говори, — в ее глазах мелькнула неуверенность и даже испуг.

— Я хочу, чтобы ты сама искренне хотела этого, — сказал я, снова слыша приближение Сухрова и его приятелей.

— Я же сказала, что хочу. Это искрение, — она чмокнула меня в губы и как ящерка выкрутилась из моих объятий.

— Тогда идем к тебе и там чуть серьезнее об этом поговорим, — сказал я.

Пройдя мимо школы, мы вскоре добрались до ее дома. Дверь открыла темнокожая служанка — Нурмис. Высокая, с крупными губами и большими черными глазами. Родом она была из южных провинций Египта. Служанки из Египта стали входить в моду в домах зажиточных интеллигентов и имперских служащих, таких как семья Синицыных. Айлин сказала ей, что обед будет сегодня позже, и чтобы Нурмис не беспокоила нас.

Мы прошли в покои Айлин, состоявшие с двух небольших комнат. Войдя, моя подруга тут же заперла дверь, бросила сумку с учебниками и подхватила на руки котенка.

— Соскучился, Гришенька? Мой хороший… — она принялась ласкать его, прикрыв глаза и прижимая к себе. В этот миг мне казалось, что она сама похожа на котенка. Потом отпустила милого питомца на пол и попросила меня: — Поможешь переодеться? Застежка сзади очень тугая.

Мы прошли в дальнюю комнату, где располагалась широкая кровать, накрытая шерстяным пледом. Там Айлин стала возле зеркала и повернулась ко мне спиной.

— Ну, помогай же! — она застыла в ожидании.

Застежка оказалась вовсе не тугой. Разошлась быстро, и платье сползло на пол, обнажая стройную фигурку госпожи Синицыной — на ней остались лишь розовые трусики.

— Саш… — она минуту помедлила, затем начала расстегивать мою рубашку, добралась до ремня и застежки брюк.

— Айлин… — произнес я и добавил шепотом: — Черт!

— Я хочу на тебя посмотреть, — будто оправдываясь сказала она, закончив с брюками — они сползли по моим ногам.

— Ты понимаешь, что сейчас ты можешь потерять что-то очень дорогое, — произнес я, жутко возбуждаясь от прикосновений ее нежных пальчиков.

— Для меня нет ничего дороже, чем ты. Вот чего я боюсь потерять, — она прижалась голой грудью ко мне, кольнув сосками, отвердевшими словно камешки. — И еще, я знаю, чего ты боишься. Поняла это по пути домой.

— Скажи, чтобы и я знал, — от прикосновения ее голого животика к моему возбуждению я вздрогнул.

— Боишься, что для тебя тогда не будет Ковалевской, но я обещаю: чтобы между нами не случилось, я не стану препятствовать твоим отношениям с ней. Ты пойдешь в воскресенье выбирать ей платье? Да, сходи, теперь можешь легко сблизиться с Олей — она на самом деле хорошая девочка, при всем своем зазнайстве. Сегодня я почувствовала, как ее влечет к тебе. Она очень ревновала и злилась, а мне это было приятно, — говорила Айлин, положив голову мне на грудь и щекоча розовыми волосами. — Раз она злится, значит понимает, что я для тебя тоже много значу.

Отчасти ее слова были правдой, отчасти просто приятны. Отчасти нелогичны, странны и противоречивы. Боги, что творится в ее милой головке⁈ От попытки осознать ее мысли я даже запутался в своих. Все это, что сейчас происходило между нами, и наши отношения в том числе, приобретало очень необычный вкус. Я подумал, что этот мир нравится мне тем, что отношение мужчин с женщинами здесь намного свободнее, зачастую мужчина имеет несколько жен или любовниц. И женщины давно свыклись с этим, приняли как норму. Такое понимание установилась с легендарных времен Перуна, забравшего Геру у Зевса и окружившего себя женами и десятком наложниц. Затем еще доимперские древние князья, принялись подражать в это вопросе Громовержцу. При всем этом обычная женская ревность никуда не делась, она лишь перестала быть слишком обжигающей: оставляя след с гораздо меньшим числом несчастных, отравленных ядом или истекших кровью от острого стилета.

— Айлин, дело не в Ковалевской — не будем ее трогать. Дело в самой тебе, — я подхватил ее на руки и положил на постель. Снял рубашку, оставшись в трусах.

— Что не так со мной? — она поймала меня за руку, притянув к себе.

— Для меня ты еще слишком девочка. Я не хочу, чтобы из-за сиюминутных желаний мы совершили большую ошибку, — я вздрогнул от прикосновения ее язычка к моей груди, именно в том месте, где остался синеватый след от удара Сухрова.

— Послушай, мальчик! Ты всего на полгода старше меня! Не слишком ли ты меня принижаешь по возрасту? — встрепенулась Айлин, царапнула меня ноготкам и поднялась выше, заглядывая в глаза. — Боги, какой ты странный! Я же чувствую, что ты меня хочешь? Думаешь, я в этом ничего не понимаю? — ее ладошка сжала мой невыносимо возбужденный член. — Две мои подруги со школы первого круга уже больше года как замужем и одна ждет ребенка. А ты со мной разговариваешь, будто я сама ребенок. В общем, успокойся по этому поводу.

— Раз ты в этом так много понимаешь, неси что-нибудь подстелить — будет кровь, — сказал я, погладив ее волосы.

— И это я тоже знаю не хуже тебя. Минутку, — она проворно вскочила с кровати и вернулась с куском бежевой ткани, свернутой несколько раз. Постелила, устроилась рядом со мной в ожидании.

Я тихо снял с нее трусики и погладил лобок. И когда я тоже освободился от остатков одежды, Айлин сказала:

— Подожди, я хочу посмотреть, — она приподнялась на локте, взяла свободной рукой мой член. — Саш, такой большой? Слушай, я уже боюсь. Он поместится? — она рассмеялась.

— Вот этого я не знаю, — я тоже едва не рассмеялся, позволяя ей разглядывать мой жезл и ласкать ее ладошке.

— Ты это делал когда-нибудь? — она наклонилась, сложив губы трубочкой подула на него.

— Да, — признал я, чувствуя, что от близости ее тонкого, соблазнительного тела и от ее ласки, могу взорваться прямо сейчас.

— С кем? Говори правду, — настояла она, наклонилась еще и осторожно поцеловала головку.

— Со служанкой. Айлин, не надо спрашивать об этом, — я вздрогнул от прикосновения ее язычка.

— Так же девушки делают, правильно? — она еще раз поцеловала меня там, уже намного смелее.

— Ты сейчас делаешь очень неприличные вещи, — предупредил я, чувствуя, как головка полностью исчезла в ее ротике, и я уже нахожусь на самом пределе.

— Я хочу их делать с тобой, — сказала она и снова ее губы обхватили кончик моего жезла.

— Айлин, стоп! Стоп! — я попытался отстраниться, но было поздно: член задергался, стреляя горячими брызгами ей на лицо и плечи.

Несколько мгновений госпожа Синицына смотрела на меня голубыми, изумленными глазами, приоткрыв рот, затем задрожала от смеха:

— Как же здорово! Саша, вот это да! Почему мы не делали это раньше? — ее ладошка до боли сдавила мой член. — Можно, я расскажу об этом Наташе?

— Думаю, не стоит, — я покачал головой, не разделяя ее восторга и чувствуя маленький конфуз.

Наташа — ее лучшая подруга, которая живет за Татарским мостом и ходит в другую школу. Подруга подругой, но зачем делится постельными подробностями?

— Пойди лучше умойся, — посоветовал я.

— Для этого мне придется одеваться — там Нурмис, — она спрыгнула с кровати и вернулась с полотенцем. Обтерлась и прижалась ко мне.

Осторожно, подушечкой пальца я начал ласкать ее влажную щелочку. Раздвинув ноги шире, Айлин закрыла глаза, все смелее подставляясь моим ласкам, засопела от удовольствия. Приятная волна все сильнее охватила ее, она вздрагивала от прикосновения моих пальцев, иногда выгибаясь, роняя слабый стон. Ее ладонь нашла снова отвердевший член и потянула требовательно к себе.

— Потом… — прошептал я, целуя ее груди.

Я хотел сделать ей так же приятно, как она мне. И когда она, вскрикнула и затрепетала, хватая меня, царапая, решительно требуя, тогда лег сверху и направил твердый как камень член в ее вход. Она вскрикнула снова, теперь уже от боли. Погрузившись в нее еще немного, я замер.

— Больно? — прошептал ей в ушко.

— Да. И очень приятно, — она гладила мою спину, обмякнув, дыша уже не так часто.

— Мы не будем это делать хотя бы дней пять. Нужно чтобы у тебя там все зажило, — я осторожно встал с нее.

— Откуда ты все знаешь? От своей служанки? — привстав, госпожа Синицына смотрела на кровавое пятно на постели.

— Знаю. Я прожил много жизней, у меня была тысяча девушек, — вполне серьезно сказал я.

— Какой же ты фантазер! — она рассмеялась, спрыгнув с постели и набросилась на меня с поцелуями. — Люблю тебя! Я хочу быть твоей тысяча первой!

— Знаешь, что меня заботит? — я накинул рубашку на плечи и наклонился за брюками. — Ковалевская может пустить в классе сплетни о тебе. Зря ты сказала такое при ней.

— Мне все равно, пусть сплетничает. Пусть хоть вся школа говорит об этом, — Айлин достала из шифоньера светло-голубой халат с серебряными змейками, покрутилась перед зеркалом, разглядывая себя и сообщила: — Перекрашу волосы сегодня или завтра. Выбрать голубой цвет или сохранить немного розового — вот что важно, а вовсе не сплетни княгини.

— А я поговорю с ней, попрошу, чтоб не болтала лишнего, — я застегнул брюки.

Мы расстались у порога ее дома. Она поцеловала меня, крепко прижавшись, и стояла на пороге, пока я не свернул за угол.

По пути к дому, вопреки очень приятным мыслям об Айлин, которые вертелись в голове, я старался сосредоточиться на размышлениях о графе Сухрове, банде долговязого и предыдущих нападениях на меня. Все это было как-то связано. Я чувствовал связь, но пока не имел ясного понимания причин этих событий. Хотя Сухров… Сухров мог быть в этих связях звеном случайным. Возможно, вовсе не он инициатор того, что случилось со мной в Шалашах. Может здесь как раз долговязый промежуточно-главная фигура. Именно он, нанятый кем-то пока мне неизвестным, попросил Еграма заманить меня в тот безлюдный проулок. Все это мог прояснить сам долговязый или мой сегодняшний поединщик. Если я пока не знаю, где искать долговязого, то с графом Сухровым всем много проще. Нужно лишь развязать ему язык. Учитывая наши отношения, сделать это нелегко, но возможно. У меня даже имелись кое-какие идеи на этот счет. Например, задействовать один из моих старых ментальных шаблонов «Гарад Тар Ом Хаур» — что в переводе с лемурийского означало «Заставляющий петь песню истины». Позже для простоты я переименовал этот шаблон в «Инквизитор». Теперь нужно лишь перестроить его под магические особенности данного мира. Но имелась сложность: чтобы задействовать этот шаблон, Сухрова придется как-то обездвижить. Связать его как-то что ли? Или заманить в какое-то помещение с запираемой дверью. Ладно, эти детали я обдумаю позже, к понедельнику — дню, на который у нас назначено очередное мордобитие. Бедный граф Сухров, он не представляет, что к тому времени я превращусь в намного более сильного противника. А он к началу следующей недели вряд ли полноценно подлечит ноги, если только не обратится к хорошим магам-целителям.

Имелся еще один вопрос, если охватывать ситуацию в общем. Под «в общем» я имею в виду всю проблему, начиная от изысканий отца, его убийства и попыток убрать меня. С одной стороны, причина как бы лежит на поверхности — это собранные отцом материалы о древних виманах: арийских и еще более древних машинах. Все они могли развивать огромную скорость и совершать полеты к ближайшим планетам, может даже к другим звездным системам. А наши виманы, которые собраны по чертежам, найденным в Сибири среди руин забытого города ариев, пока еще слишком несовершенны и тихоходны. Самые быстрые военные образцы едва развивают скорость в 700 километров в час, а при выходе за пределы атмосферы Земли теряют резонанс с эрминговым потоком — значит попросту лишаются энергии. Всем известно, что арии летали на Марс и Венеру, и что там есть жизнь. В конце прошлого века была популярна гипотеза профессора Ключевского, будто арии переселились на Венеру и намеренно оборвали все связи с Землей. Но ладно, это лишь гипотеза, и она не имеет никакого отношения к смерти моего отца и охоты на меня. Ясно, что за проблемами нашей семьи стоят вездесущие бритиши. Они уже много стен лет как раковая опухоль на планете, опутали коварной сетью практически все страны и империи, везде суют свой нос, вынюхивают, пытаются утянуть чужое, а если не могут, то стараются там нагадить. И наша Россия с огромными просторами: от германских земель до Японии, от острова Афродиты до Северного Ледовитого океана; империя с огромными богатствами и свободным, непокорным бритишам народом — она им как кость в горле. Сколько войн было с ними! Да, с тех пор не только мы приросли землями, но и они. Теперь под Британией вся Западная Европа, включая Германию и большую часть Испании; под ними значительная часть Северной Америки — только Ацтеки их смогли остановить, потеряв в кровавой тридцатилетней войне едва ли не четверть населения. Британия теперь для нас самый грозный и коварный враг. И зреет новая большая война: уже прозвучали первые выстрелы, ушли на дно первые корабли, к несчастью, наши, гражданские, следовавшие через Атлантику из Кубинской губернии. Британия пока еще тайком готовится к большому переделу мира, и им позарез нужен секрет быстроходных виман — только с ними бритиши могут рассчитывать на удачный для себя итог противостояния с Россией. Я знаю через графа Жоржа Голицына, что бритиши усердно роют землю, чтобы скорее завладеть секретом скоростных виман. А наш император, как и большинство чиновников неторопливы и расслаблены, живут в какой-то странной беспечности — впрочем, так всегда в России. Пока не станет слишком жарко от потрясений, никто и пальцем не пошевелит. Мой отец почти добрался до великого секрета ариев, который мог сделать наш воздушный флот непобедимым и самым великим на столетия вперед, а там наверху, во дворцах и ведомственных палатах нет никому до этого дела. Только князь Урочеев было рученьки протянул к плодам исследований моего отца, но лишь для того, чтобы поделиться ими со своими друзьями в Лондоне.

Я почти дошел до дома и, не заходя, решил покурить. Сел на лавочку возле газетного киоска. Глядя на огромный грузовой эмримобиль, сверкающий бронзовой эмблемой «Механодинамика Никитина», прикурил. Тяжкий гул большой машины ненадолго оборвал мои мысли. Выпустив облачко дыма, я снова вернулся к размышлениям. Все-таки при всем понимании причин охоты на меня, мол, у юного графа Елецкого важные бумаги и знания, переданные отцом. А значит он (то есть, я) может продолжить дело Петра Александровича… Кое-что в этих суждениях было не так. Да, моя мама приняла их, не слишком вдаваясь в подробности: над сыном нависла смертельная угроза, и дальше с ее стороны много переживаний и страхов, но мало логики. Вот что именно во всем этом не так, я пока не мог разобраться. Ну, например, почему никто до сих пор из людей Урочеева или его британских друзей не попробовал поговорить со мной? А вдруг я бы оказался такой гнидой, что отдал им документы и переехал в Лондон, или согласился работать на них здесь? Тупо убить неудобного человека — это явно не почерк бритишей. Они никогда не убирают тех, кто им мешает, пока не вытянут из жертвы максимум пользы. В моем-то случае, они даже не попытались прикоснуться к этой пользе. И здесь что-то было очень-очень не так. Пока я даже не мог представить никаких объяснений этому.

Докурив, я купил в киоске пару свежих газет и пошел домой.

Уже в гостиной встретился с Антоном Максимовичем, который, конечно же заметил на моем лице новую синеватую опухоль. Прежде, чем он поднимет панику и известит графиню, я приложил палец к губам.

— Понимаю, понимаю, ваше сиятельство, — закивал дворецкий и, понизив зачем-то голос, доверительно сообщил: — Вашей матушки все равно дома нет. Распорядилась, чтоб вы без нее отобедали. Она до вечера у барона Евстафьева, обговаривают субботний бал у его благородия. Говорят, будет знатное веселье, много гостей.

— Отлично, Максимович, но с обедом я чуть позже. Даша там? — я кивнул в сторону хозяйского крыла.

— А как же! Суетится, прибирается, — он не сводил глаз с моего синяка.

— Хорошо, — я хотел было подняться в свою комнату, но отчего-то именно сейчас захотелось заглянуть в наш родовой зал богов. Зачем? Может подойти к алтарю Артемиды и этак мысленно полюбопытствовать, не забыла ли она обо мне.

Хотя после нашего разговора с Охотницей прошло всего два с небольшим дня — срок ничтожный для Небесных — все же хотелось напомнить о себе. Общаться с богами можно совершенно в любом месте, но проблема в том, что далеко не всегда она слышат (или желают слышать). И не зря говорят, что человеческий голос, исходящий из мест намоленных, вечные слышат гораздо лучше. Отдав газеты дворецкому, я направился к залу богов. Открыл створку тяжеленной двери. Вошел и плотно затворил дверь за собой.

Здесь было душно от огней, во множестве горящих на треногах. Слуги с особым старанием следили, чтобы огонь в этом зале горел всегда — так требовала графиня. Душно еще и от того, что в этом довольно большом помещении не имелось ни одного окна: дым уходил в отверстия в слегка подкопченном потолке. Я сделал несколько шагов к алтарю Артемиды и вдруг увидел свечение, зачавшееся вокруг статуи Геры. Хотя на постаменте значилось ее славянское имя — Диола, я по-прежнему называл ее Герой.

Свечение стало ярче, из жемчужного оттенка перетекая в голубой. Я замер, наблюдая за происходящим. От мраморного изваяния отделилась полупрозрачная фигура, бесшумно сошла на пол, теряя прозрачность и обретая плоть. Вот вам и жена Перуна во всей женской красе, не юной, но чарующе-зрелой. И нужен ей, конечно же, Астерий.

Глава 9

Когда болит где-то там…

Гера никогда не была дружелюбна мне. Застыв, я смотрел на нее, прокручивая в памяти все связанной с ней от времен Троянской войны и путешествия с Одиссеем. Попытался предположить, что нужно Величайшей от меня. Хотя зачем гадать — сейчас сама все скажет.

— Радуйся, Астерий! — приветствовала она по древнему обычаю. Приветствовала не сразу, наверное, ожидая, что я упаду перед ней на колени.

— И тебе Божественной Радости, — ответил я, разглядывая богиню. В этом полуоткрытом наряде, в разрезы которого при каждом шаге так соблазнительно появлялись ее голые бедра до самого верха, она явно дразнила меня. Зачем? Салатовая с золотом ткань придавала ее глазам зеленоватый оттенок, хотя обычно они были карими: в отличие от других богинь, Гера не баловалась сменой цвета глаз.

— Дошли слухи, Астерий. Забавные слухи, — Небесная взмахнула рукой и над нами образовался слабо мерцающий купол.

Я догадался, что сейчас никто не может нас подслушать, никто даже среди вечных.

— Какие же такие слухи? Не смел и думать, будто не только Земля, но и Небо полнится слухами, — от ее оголившихся бедер мой взгляд скользнул к полной груди.

— О твоей сделке с Артемидой. Смешно, право, Астерий. Ты же не маленький мальчик, чтобы верить ей и пытаться чем-то угодить. Уверяю, тебе от этого не будет никакой выгоды, — она подошла на расстояние вытянутой руки.

— Хочешь предложить мне нечто лучшее? Может к трем поцелуям приложишь что-то поинтереснее? — я знал, что последние слова опасны, но я давно перестал испытывать излишний трепет перед богами, тем более олимпийскими.

— Три поцелуя, Астерий, это смешно. Только Артемида может представлять их как величайшую ценность. Может поэтому у нее нет мужа и никогда не будет. Я могу тебе дать эти три поцелуя сегодня, если мы договоримся. Первый, можешь получить прямо сейчас, чтобы ты понял: я не вожу за нос даже смертных, и уж тем более не стану так поступать с тобой, — она сделала еще шаг и стала так близко, что ее полная грудь касалась моей.

От нее пахло редкими цветами, названия которых я не помнил. И еще свежестью, небесной прохладой и свежестью.

— Да, Царица богов, очень хочу это понять. Понять, каков вкус твоих губ, — я коснулся ее руки и протянулся к ее губам, глядя в прекрасные глаза богини.

Гера не отстранилась. И когда наши губы соединились, я обвил рукой ее талию. Мигом огромное возбуждение нахлынуло на меня. Я поцеловал ее жадно, чувствуя, как по телу горячей волной разливается необычная сладость.

— Астерий! Тише, это уже слишком! Достаточно того, что ты понял, что я могу дать тебе. Я не Афина и тем более не Артемида — я не вожу за нос тех, кто близок мне. И я играю по-честному, — она отстранилась, сделав шаг назад.

— Когда мы продолжим нашу честную игру? — мой вопрос конечно выглядел глупо, но почему бы не поиграть в наивность.

— Тебе даже неважно, что я желаю взамен? — она чуть прищурилась.

— Разумеется, мне это так же важно, — я сказал это намеренно небрежно, не выдавая волнения. Ведь ясно, что боги, тем более Гера, не раздает поцелую просто так. Пожалуй, она даже от Перуна попыталась бы получить пользу за сладость своих губ.

— Все просто, божественно просто. Ты должен перестать интересоваться быстроходными виманами. Бумаги отца следует сжечь. И еще мне важно: откажись от боя с графом Сухровым. Я покровительствую его семье и не хочу, чтобы кто-то их них пострадал. Ты и так слишком переусердствовал сегодня, — на ее красивом лице мелькнуло раздражение. — При этом я даже позволю тебе дружить с Артемидой. Наш договор может быть тайным от нее.

— Это все? — я почувствовал, что сейчас отчасти приоткрылась завеса тайны над многими вопросами, которые вертелись в моей голове совсем недавно.

— Тебе мало моих условий или ты хочешь еще что-то у меня попросить? — Гера изогнула бровь, изящно и сурово. — Астерий, ты прекрасно понимаешь, что мои возможности гораздо больше, чем у Артемиды. Никто из богинь не сравниться со мной. Могу сделать так, что Римский оракул изменит пророчество и твоя жизнь будет в безопасности. Могу добиться, чтобы Посейдон простил тебя и море снова стало для тебя безопасным. Я очень много чего могу сделать для тебя.

— Постой, Величайшая, ведь Полифему проткнул глаз Одиссей, чего Посейдону до сих пор злиться на меня? — я-то знал ответ. По правде меня вопрос с яростью Посейдона меня интересовал мало, но им я хотел оттенить другой вопрос, гораздо более важный, за которым скрывалось объяснение попыток убить меня.

— Не валяй дурака! Все прекрасно знают, что эту идею подсказал Одиссею ты, как и многое другое, что было очень не по нраву богам, — голос Геры стал сердитым.

— Хорошо. Пусть считается так. Наверное, я очень грешен перед некоторыми богами, но, видишь ли, мы просто хотели жить. Наверное, у богов нет претензий, лишь тогда, когда человек теряет свою волю и превращается в жертвенную овечку. Но закроем эту тему. Лучше, скажи, о каком пророчестве Римского оракула ты сказала? А то их было столько, что я чуть подзапутался, — соврал я, ведь на самом деле я не знал ни одного.

— Астерий! Не играй со мной! Я тебе подарила свой поцелуй! — ее глаза сверкнули вовсе не по-человечески. — Сейчас ты обязан ответить, принимаешь мои условия полностью⁈

— Если речь о том, чтобы отказаться от дела Петра Александровича Елецкого, в данном случае моего отца, то, разумеется, нет. Гера, ты же бесконечно умна, как ты могла на такое рассчитывать⁈ Оставить в покое графа Сухрова я вполне могу, если только он сам не станет искать неприятностей, — я видел как пылают ее глаза, но продолжал: — В общем, мы можем прийти к взаимовыгодному согласию: я не трогаю семью Сухровых, ты отдаешь мне два оставшихся поцелуя, и после этого мы с тобой можем остаться в самых теплых отношениях. Обещаю, Перун ни о чем не узнает!

— Ты с ума сошел! Что ты о себе возомнил⁈ Жалкий червяк! Я уничтожу тебя! — искры летели из ее глаз, и лицо потемнело.

Увы, олимпийские боги не могут держать себя в руках. В сдержанности они хуже, чем люди. А я, конечно, зря разозлил ее так. Хотя ее условия были неприемлемы и конфликт неизбежен, можно было попытаться выйти из него как-то мягче.

Гневно глядя на меня, Гера пятилась к своей статуе.

— И тебе всего хорошего, Величайшая. Жаль, что мы за столько тысяч лет так и не смогли найти общий язык. Не скрою, ты мне очень нравишься. Нравишься, как женщина. Спасибо за поцелуй — он был божественный, — я миролюбиво улыбнулся.

— Нет, я не уничтожу тебя сразу, но твоя жизнь будет полна потерь и страданий! Может быть ты когда-то образумишься и приползешь к моему алтарю, чтобы просить прощения! — она рассмеялась как-то неестественно, наиграно.

— Разве еще не поздно найти компромисс? Всего-то два поцелуя с тебя, с меня милость к семье Сухровых, и после всего безоблачные отношения между нами. Подумай, величайшая. Ведь встретимся еще тысячи раз при моих бесконечных жизнях. Зачем гневаться из-за пустяка? — я видел, как в ее глазах мелькнуло сомнение. Не могу сказать, что меня не пугали ее угрозы. Лично мне, как Астерию, Небесная Царица ничего не могла сделать — это она сама вполне осознавала. А вот близкие, дорогие мне люди в этом мире вполне могли стать жертвами ее козней. Увы, олимпийские боги мстительны и зачастую мелочны.

— Ты меня очень расстроил, Астерий! Даже боги не смеют поступать со мной так! — произнесла она, пронзая меня взглядом.

— Еще раз, Величайшая, дело Петра Елецкого я не предам. Потому что я никогда не предаю, тех кто доверился мне, тем более родных мне людей. Даже если бы я это сделал, твое бы уважение ко мне пошатнулось. Поэтому, закроем эту тему. Об остальном можно говорить. Если что-то пожелаешь от меня еще, буду рад тебя видеть, — сказал я.

— Я подумаю, как тебя наказать. Ты об этом очень пожалеешь! — она превратилась в яркий свет и исчезла.

Я облизнул губы. Поцелуй богини… Сколько я жизней прожил, а он первый. И в самом деле дорогого стоит. И велика цена этого поцелуя — нажил себе врага, пожалуй, самую могущественную богиню в этом мире. Интересно, отчего она так расположена к Сухровым? Я слышал, будто в их семье есть какой-то древний артефакт. Возможно дело в нем. Ведь Сухровы еще сто лет назад числились в баронах, а вот взлетели до графов вроде без всяких заслуг перед Империей. Ладно, их успехи — не мое дело. Я подошел к алтарю Артемиды, возложил на него руки, глядя на статую Небесной Охотницы и мысленно произнес:

— Божественной Радости тебе, Разящая в Сердце. Верность тебе я сохранил, — я намеренно ясно вспомнил основные моменты разговора с Герой, чтобы Артемида могла прочувствовать их. — Теперь рассчитываю на твою помощь и защиту. С делами земными я уж разберусь сам, а то, что у вас на Небесах, тут мне самому никак. Очень хотел бы тебя видеть.

Ответа не было, но сейчас я точно знал, что Артемида меня слышит. Мысленно потянулся к ней, к ее губам и почувствовал в ответ легкий толчок и ее холодную улыбку.

«Увидимся, Астерий. Увидимся», — прозвучал ее серебристый голос в моей голове.

Как-то скупо с ее стороны. Мне даже стало немного обидно.

Я пошел на обед. Даша снова прислуживала мне. Я ел, молча, погруженный в свои мысли, выглядел со стороны угрюмым. И когда почувствовал, что своим видом порчу настроение Даше, то поймал ее руку и извинился:

— Даш, прости за невнимание. Много тут всякого навалилось. Даже ем, не чувствуя вкуса.

— Что вы, ваше сиятельство! — вспыхнула она. — Разве я смею ожидать от вас внимания. Вы очень печальный и мне стало не по себе. И этот большой синяк на щеке. Снова вам очень не везет?

— Нет, это сущая мелочь, — коснувшись припухлости, я улыбнулся. — Зубы на месте и ладно. Придешь ко мне вечером?

— Принести чай? — она чуть порозовела.

— Нет, бутылочку вина из нашего погреба. И два бокала тебе и мне, — я решил, что после божественных потрясений можно и расслабиться.

— Но, Александр Петрович, а ваша маменька. Вы, я понимаю, ее не боитесь, но я… — госпожа Новоселова испуганно смотрела на меня.

— Приходи ближе к полуночи, маменька в это время спит. И уж если заглянет, то есть старый проверенный способ: спрячу тебя в шифоньере, — я задрал ей юбку и оттянул трусики. — Да?

— Да!.. — выдохнула она, закрыв глаза.

Поле обеда около двух часов я занимался магическими практиками, прокачивая энергетические возможности, улучшая резонанс с эрминговыми потоками. Под конец уделил внимание шаблону ментального воздействия «Гарад Тар Ом Хаур» или для простоты «Инквизитор». Когда я работал над ним, еще свежи были впечатления от общения с Герой, и у меня возникла шальная мысль: а что, если ментальную магию применить к богине? «Инквизитор», разумеется, не подойдет — слишком грубое воздействие. Все равно, что бога атаковать с помощью физической силы. Пользы от такого мало, а беду потом складывать будет некуда. Но что-то тонкое попробовать вполне можно и нужно. Для начала самое подходящее, что-то типа магии ментального успокоения. К примеру, Гера вспылила из-за моего отказа, а я бы на нее наслал этакий нежный покой, расслабление. Там глядишь, расстались бы вполне по-дружески. Поскитавшись по закоулкам своей немалой памяти, я вспомнил о подходящей заготовке. Называлась она «Капли Дождя», для активации требовалось касание любого открытого участка тела. Увы, с Небесными это навсегда возможно, но во всем остальном «Капли Дождя» как нельзя лучше подходили для проекции приятного покоя и расслабления. Помню, когда я использовал эту магию на одном из фараонов, он, благостно улыбаясь, говорил мне: «Мернес, с тобой так спокойно и приятно. Душа радуется и хочется тебя обнять». Мернес — таким было мое имя в той жизни, а подобные речи фараона настораживали тем, что его настроение могло перерасти в неестественное влечение ко мне, что во все времена для меня являлось глубоко противным. Я поработал немного над шаблоном «Капли Дождя», перестраивая его под особенности магии этого мира, достроил блок эрминговой подпитки.

Затем до прихода мамы я занимался тренировками тела, не слишком усердно, но приятную усталость успел почувствовать. Когда по подсказке дворецкого графиня спустилась в подвал, я отрабатывал удары, пока что впустую терзая воздух. Использовал я древнюю как мир лемурийскую систему рукопашного боя. Разумеется первое, на что обратила внимание Елена Викторовна, это вовсе не прогресс ее сына, а новый смачный синяк.

— Саша! Да что это такое! Что с тобой случилось в этот раз⁈ — она снова казалась сердитой, а мне отчего-то стало смешно.

— Ну-ка, подержи это, мам, — я вложил ей в руку книгу. — Вот так держи, чуть выше головы.

— Зачем еще? — недоумевала графиня.

— Сейчас покажу. Это очень помогает от лишних синяков на лице, — заверил я.

И когда мама подняла книгу чуть выше головы, по моей подсказке выставив руку вперед, я выбил ее хлестким ударом в высоком прыжке.

— Саша! — вскрикнула она. — Что это такое⁈

— Это называется «Карет раддэ флум», что в переводе означает «Чужие красные брызги», — пояснил я, подняв с пола книгу и положив ее на диван. — Правда красивое название? Хотя перевод не совсем точный. Смысл в том, что если этот удар отработать получше и использовать его при встрече с противником, то с его головы полетит много красных брызг. Хороший удар вполне способен проломить череп. Чужой, разумеется.

Мама смотрела на меня испуганно, приоткрыв рот и я пояснил:

— Именно это очень хорошо помогает от лишних синяков на лице. Потому, что страдают чужие лица, а мое остается неприкосновенным. Понимаешь?

— Я не хочу это понимать! Вместо того чтобы воспользоваться услугами очень хороших телохранителей из «Цитадели», делаешь все, чтобы снова влезть в какую-нибудь скверную историю. Так, ну-ка идем на ужин, — она повернулась к двери.

Забавно, она снова пытается мной командовать. В моих жизнях было много поначалу «неисправимых» мам.

— Сейчас быстро ополоснусь и приду, — я надел тапки, схватил с дивана халат, чтобы накинуть взамен тренировочной формы и тоже направился наверх.

— Забыла главное сказать, — поднявшись, графиня остановилась: — Послезавтра к шести едем к барону Евстафьеву. Тебя все будут очень ждать. Особенно Талия Евклидовна. Она расспрашивала о тебе.

— Слава богам! Свершилось! — воскликнул я, сворачивая к ванной.

— Что, Саш, свершилось⁈ — графиня насторожилась.

— Мои синяки перестали для тебя быть главным. Теперь главное — Талия! — я расхохотался. И примирительно добавил: — Мам, не имею ничего против. Поедем.

После ужина, как прилежный ученик, я уделил время урокам. Особо долго занимался общей механикой с твердым намерением на ближайших занятия переписать контрольную с хорошим результатом. И когда полностью закончил с учебой, включил терминал коммуникатора, надел на голову обруч управления и сформировал запрос: «самые важные предсказания Римского оракула за последние 5 лет». И вот здесь меня ждало разочарование: эта информация была закрыта, для ее использования требовался высокий доступ граждан либо Рима, либо Британской империи. Как известно, Рим хоть и не входил в Британскую империю, но занимал он положение к Лондону практически вассальное. Для граждан других стран и империй доступ к этой информации был закрыт вообще, независимо от степени доступа. И это стало для меня большим разочарованием. Я вспомнил слова Геры: «Могу сделать так, что Римский оракул изменит пророчество и твоя жизнь будет в безопасности». То есть получалось, что все нападения на меня и, возможно, убийство отца связаны с каким-то важным пророчеством. Увы, я поторопился отказать Гере в ее предложении. Следовало немного поиграть с ней, выведать о содержании пророчества и уже потом отказывать. Черт! Я был уверен, что сам найду ответ во Всеимперской Информационной сети. Мне пришлось наведаться в покои мамы и задать ей примерно тот же вопрос: не знает ли она о каких-либо предсказаниях Римского оракула касательно нашей семьи. Графиня пожала плечами, сказала, мол, ничего не знает. Разумеется, я не стал вводить ее в курс дела, говорить, что это предсказание связано с попытками убить меня. Поковырялся еще в сети, пытаясь найти информацию окольными путями, но не нашел ничего. Тогда я составил сообщение графу Голицыну — он был большим другом отца и остался другом нашей семьи. К тому же Жорж Павлович занимал довольно высокий пост — являлся заместителем главы Директории Перспективных Исследований. Он вполне мог помочь, и я рассчитывал на это. Как-то быстро пролетело время: я даже не успел скинуть сообщение Айлин, а в двери уже тихонько стучала Даша.

Боги свидетели, я совсем не выспался. После «винопития» с госпожой Новоселовой у меня болел член — мой бедный, несгибаемый воин. Такое жуткое ощущение словно кто-то сдавил его железной рукой и не отпускает, желает выжать, все, что там осталось. Да и сама Новоселова пострадала. Она выходила от меня в пять утра, не совсем естественно переставляя ноги и страдальчески поджав губки. Да, кстати, подушка… Даша очень боялась, что ее вскрики услышит графиня. Я посоветовал ей зажать зубами подушку — вот ее беспощадная служанка прогрызла в трех местах. Перья валялись на кровати. Проводив Дашу, я поспал еще час с небольшим и снова будильник — увы, пора в школу.

Вскочил, натянул валявшиеся на полу трусы, сделав это очень вовремя — незапертая дверь распахнулась, в комнату вошла мама. Ее взгляд тут же зацепился за бокалы с недопитым вином и перья, валявшиеся на постели и на полу.

— Даша у тебя спала? — строго спросила графиня.

Глава 10

Варшавская башня

М-да, ситуация неприятная. Еще и дымом слегка припахивает — мы с Дашей курили перед ее уходом. И пачка «Никольских» на моем рабочем столе. Эх, Астерий, снова с тобой как с маленьким мальчиком, глядишь, еще по попе отшлепают.

— С чего ты так решила? — я-то знаю, что отвечать вопросом на вопрос иногда очень полезно. Особенно, когда ты не хочешь врать и при этом пока не знаешь о степени информированности собеседника.

— Она вышла из твоей комнаты рано утром! Я видела! — мама решительно переступила порог.

— Мам, но ты забыла одну важную вещь, — заметил я, набрасывая халат.

— Какую еще вещь? — она подошла к столу и схватила пачку сигарет.

— Забыла, что я взрослый. Забыла, о чем я несколько раз уже говорил с тобой. Давай, ты вспомнишь об этом прямо сейчас? — спокойно предложил я.

— То есть, по-твоему, я должна не заметить, что вы здесь пили вино, как очень-очень взрослые⁈ — возмутилась она, открыв пачку «Никольских» и втянув ноздрями табачный запах.

Я знал, мама иногда курила, редко, если расслаблялась в приятной для себя компании, а после смерти отца несколько чаще, но она старалась это не делать при мне.

— Отчего же, ты можешь заметить, но не придавать этим пустякам такого трагического значения. Скажу более, если родители что-то запрещают детям, то дети делают это тайком с еще большим энтузиазмом, — я открыл окно шире и отдернул занавес. — А уж взрослые дети, те вообще считают, что запретами их принижают в правах, из-за чего у взрослых детей в душе растет протест и желание делать что-то вопреки наставлениям родителей.

Мама стояла изумленная моей речью, потом сказала:

— То есть, ты меня сейчас воспитываешь?

— Мам, если я скажу, что «да», то тогда уже у тебя возникнет протест в душе, ведь ты тоже взрослый ребенок — ребенок своей мамы, — я улыбнулся. — Поэтому — нет, не воспитываю. Я лишь делюсь с тобой своими соображениями о правильном воспитании. Делюсь потому, что знаю: ты у меня мудрая и сделаешь из них правильные выводы. Также?

— Но я в ужасе от того, что здесь случилось! Я не хочу, чтобы ты пил вино, да еще со служанкой. Не хочу, чтобы она ночевала с тобой в одной постели! Ты мой сын и ты граф — не забывай об этом! Такого между вами я больше не допущу! — со стороны показалось, будто графиня желает сейчас топнуть ножкой, как она это обычно делала, выражая возмущение.

Однако мое спокойствие и улыбка в корне ломали всю серьезность ситуации, и я сказал:

— Мам, ты же понимаешь, что гораздо лучше если я пью вино дома со служанкой, чем где-то в кабаке, в дурной кампании с распутными дамами? Уверяю, я сам прекрасно понимаю, что хорошо и что плохо. Есть та грань, которую я не переступлю. Вот, к примеру, в субботу мы едем на бал к Евстафьеву, там все будут слегка баловаться игристым вином, насколько это плохо? Ты тоже выпьешь пару бокалов, правда? И за ужином во многих приличных домах выпить немного вина, считается хорошим тоном.

— Это совсем другое, Саш! — Елена Викторовна положила пачку «Никольских» в карман своего халата.

— Ах, другое… Тогда, ответь мне на важный вопрос. Только быстро, не думая, — я встал напротив нее пронзительно глядя в глаза: — В каком возрасте ты первый раз попробовала вино? Быстро и честно!

— В шестнадцать лет… — быстро произнесла Елена Викторовна, поддавшись на мою практически гипнотическую провокацию. И тут же спохватилась: — Саша, ты что меня еще допрашиваешь⁈

— Вот! — многозначительно подняв указательный палец, я рассмеялся. — В шестнадцать лет. Я даже про первых мальчиков спрашивать не буду. Ай-я-яй, мама. Ты в шестнадцать, а мне несколько больше — я уже школу заканчиваю. Ты и папу ругала за то, что он курил, хотя он был взрослым, состоявшимся человеком, на четыре года старше тебя. Дам тебе совет: не нужно другим людям, тем более близким, дорогим людям, постоянно навязывать лично твои правила. Давай договоримся так, — подошел и взял ее обе руки: — Ты будешь терпимо относится даже к тому, что тебе не нравится в моем поведении, и тогда мы не будем ссориться. Я был и буду для тебя хорошим сыном. Только ты сделай важную поправочку в своих взглядах: сыном твой уже взрослый. Мой голос и мои решения в семье, как мужчины, теперь значит так же много, как и твои. Да, кстати, — я сунул руку в карман ее халата и вытащил пачку «Никольских»: — Ты все равно такие не куришь. Ты же предпочитаешь «Госпожа Аллои»? Сегодня я куплю пачку твоих любимых и положу в твой халат. Заметь, я не ругаю тебя за то, что ты тоже иногда куришь. Это твоя маленькая слабость — она даже мила.

— Саша! — она все-таки топнула ножкой.

Я, сдерживая смех, поцеловал ее в щечку и сказал:

— Очень прошу, не надо увольнять Дашу. Здесь виновата не она, а моя мужская настойчивость и, кстати, возраст. Ты же понимаешь, что в моем возрасте хочется очень много чего. Обещай, что не уволишь Дашу и не будешь ее ругать.

— Я ее накажу, можешь в этом не сомневаться! — ответила строгая госпожа Елецкая.

К дому Синицыных пришлось добираться бегом. Из-за затянувшегося общения с мамой, я вышел намного позже и явно не успевал ко времени встречи с Айлин. Но бегом — это хорошо. Мне не хватало пробежек. Хотя бы так, в неудобной обуви и одежде, на недостаточно длинной дистанции. Айлин меня уже поджидала, и когда я подбегал, вытащила из кармана часы, держа их перед собой и поглядывая на циферблат, сказала, подражая школьному тренеру:

— Не укладываетесь, ваше сиятельство. Вам нужно меньше себя жалеть и уделять больше времени физподготовке!

Вместо ответа я поцеловал ее жарко в губы, и лишь потом спохватился: поцелуй вышел провокационный, прямо под окнами ее дома.

Мы едва не опоздали к первому уроку. Зашли, и почти сразу за нами Мавецкая — преподаватель по органической химии. Что я успел заметить: Сухрова в классе не было, Лужин сидел мрачноватый, отведя взгляд, но большинство одноклассников поглядывали на меня и Айлин с любопытством. По химии сегодня мы готовились к предстоящей полугодовой контрольной, и поскольку я решил окончить школу второго круга с хорошими оценками, пришлось все внимание уделить разъяснениям Мавецкой.

Когда прозвучал звонок на перемену, я сказал Айлин, что хочу переговорить с Ковалевской и попросил не ходить за мной. Мое предложение выйти покурить княгиня приняла с показной неохотой, но все-таки смиловалась, вышла к центральному входу под портик.

— Что тебе надобно, господин Елецкий? — она редко курила тем более в столь людном месте, но в этот раз достала из пачки длинную сигарету, похожую на соломинку для коктейля.

— А чего ты такая сегодня сердитая? Вчера ко мне была много милее, — я щелкнул зажигалкой, давая прикурить в первую очередь даме.

— А вот так. Мое настроение — мое дело. Выкладывай, что от меня хочешь, — огонек на конце ее сигареты вспыхнул ярче, она затянулась.

— Хочу тебя попросить, чтобы ты не распространялась насчет… Насчет того, что Айлин вчера сказала. Она ляпнула, не подумавши. Пожалуйста, не надо об этом никому, — я тоже прикурил.

— Как интересно. Хорошо, держу язык за зубами, а ты скажи, было у вас вчера то, о чем она так мечтала? — она подняла ко мне взгляд, небесный и насмешливый.

— Оль, не в моих правилах говорить о том, что у меня было с девушкой. Без обид. Вот если бы у тебя со мной такое было, и я с кем-то об этом начал болтать, тебе бы не понравилось, правда? — я стал так, чтобы заслонить княгиню от вышедших под портик преподавателей.

— У тебя со мной⁈ — она рассмеялась. — Какой ты наглый и самоуверенный! Елецкий, а ты хотел бы, да? Признай, очень хотел бы? — она прищурилась.

— Да, — вполне искренне сказал я, опустив взгляд от ее ярких губ к глубокому декольте.

— И что же ты так туда смотришь? Ну помечтай, помечтай, Сашенька. Ты сейчас такой забавный, — она выпустила струйку дыма в мою сторону.

— Ты тоже очень забавная. Мне даже иной раз кажется, что ты очень взрослая. Тогда скажи, а ты со мной хотела бы? — теперь я прищурился, но смех сдержал. — Ну так, говори, честно как я.

— Вот ты дурак! — она отвернулась и засмеялась, прикрыв ладонью рот.

— Как я понимаю, это означает «да, только сказать стеснюсь, я же княгиня!», — услышав возглас Лужина, я повернул голову и увидел Сухрова, заходящего в ворота на территорию школы.

— Все, подурачились и хватит. Про Айлин никому не скажу, — быстро перевела разговор на другую тему Ковалевская. Она тоже увидела графа Сухрова и сообщила: — Ой, твой враг идет. И хромает как, бедненький, — потом добавила: — Жестокий ты, Саша. И к парням, и к девушкам.

Вот последнее к чему она сказала? Я не ответил, вынужденно повернулся, потому что Еграм шел ко мне. Рядом с ним семенил Лужин, позади Адамов и Подамский, и даже баронесса Грушина — их неизменная подруга. За ними подтянулись учащиеся других классов, обступая полукругом.

— Тебе конец, Елочка! Жди понедельника и трепещи! — злобно проговорил Сухров, хотя эти слова с его разбитых губ звучали смешно.

— Пиши завещание! — влез Лужин.

Последнего я проигнорировал, а графу ответил:

— Еграшка, я могу тебе прямо сейчас повторно расквасить нос. Вспомни, как ты на четвереньках ползал передо мной и выплевывал осколки зубов. Ты для меня не соперник, а жалкая тряпичная кукла. Даю времени до понедельника, чтобы принести публичные извинения, иначе ты будешь снова унижен и опозорен.

Сухров побагровел, его лицо стало неотличимо цветом от разбитых губ. Он яростно сопел носом, не в силах подобрать слов. Воспользовавшись его замешательством, я провозгласил:

— Эй, ну-ка, в сторону! Дорогу княгине Ковалевской! — взял Ольгу под руку и повел через расступавшуюся толпу.

— Кто бы мог подумать, Елецкий, что ты такой непростой! Ты — красавчик! — со смехом сказала Ольга уже поднимаясь по лестнице и поцеловала меня в щеку.

Возможно, она одарила поцелуем вовсе не от наплыва эмоций: у нее яркая помада, и на моей щеке остался след. Такой след, что когда я зашел с княгиней в класс, то снова оказался в центре внимания.

— Ого! Даже так⁈ — произнесла Татьяна Булевская, глядя на меня задорной улыбкой.

— А как же Синицына? — раздался голос с дальнего ряда.

Я сел на свое обычное место, рядом с Айлин и уже она подсказала причину особого внимания класса к моей персоне:

— У тебя помада на щеке.

— Черт! — я обернулся к Ковалевской, она улыбнулась в ответ не без ехидства.

— Айлин, прости. Очень некрасиво вышло, — достав платок, я принялся тереть щеку.

— Мне все равно, — сказала госпожа Синицына, обняла меня и нарочито долго поцеловала в губы.

Может мне показалось, но после этого поцелуя Айлин вроде как повернулась на миг к Ковалевской. После звонка на урок в класс зашел граф Сухров и все, кто был с ним на перемене под портиком. Сухров шел по проходу со стороны Айлин. Я несколько напрягся, ожидая какой-нибудь подлости от него, но Егерам прошел молча, не глядя в нашу сторону.

После занятий я собирался съездить в банк и получить доходные проценты за первый квартал с «Томского Литья». Около двух лет назад, по подсказке графа Голицына я купил акции этого завода, специализирующегося на литье заготовок из цветных металлов. Вложил все подаренные отцом деньги, которые вместе с моими накоплениями сложились в довольно приличную сумму. Вложил и не прогадал — предприятие шло в быстрый рост. Тогда мама подшучивала надо мной: «Вы посмотрите на него! Фабрикант!». Но шутки, шутами, а за неполный 4346 год я получил в общей сложности около 2800 рублей — сумма вполне приличная, допустим для Даши это почти две годовых зарплаты. А в этом году доходные проценты обещали быть еще выше, судя по экономическому отчету за первый квартал.

Узнав, что я собираюсь ехать на Тверскую, Айлин, конечно, вызвалась меня сопровождать. Чему я, конечно, обрадовался — мне хотелось подольше побыть с ней за пределами школы. С помощью эйхоса госпожи Синицыной я вызвал эрмимобиль из службы транспортного найма «Гонцы Денисенко». Минут через пятнадцать мы уже катили к центру столицы, устроившись в пахнущем кожей мягком салоне. За рулем сидел пожилой извозчик в фуражке с бронзовой кокардой «гонцов», бубнил под нос какую-то старую песню и отчего-то пыхтел на поворотах, пыхтел еще громче, чем старый паровой мотор.

— Хочешь после банка зайдем в кафе? — предложил я госпоже Синицыной.

— Да, — она прижалась ко мне и прошептала. — Еще хочу сделать как вчера.

— Айлин, тебе пока нельзя так делать, — я обнял ее.

— Можно. Хочу, чтобы он снова брызнул, — она положила руку на отвердевший холмик под моими брюками. — Это так интересно и смешно. И еще приятно.

— Ты становишься развратной девочкой, — я попытался произнести это строго, но у меня не получилось.

— С тобой я хочу быть такой, — она расстегнула пуговицу моих брюк.

— Не надо здесь это делать, — взмолился я, придерживая ее ладошку и чувствуя дикое возбуждение. — Лучше скажи, тебя точно не обидело, что я пришел измазанный помадой княгини? — постарался я отвлечь ее от возмутительной провокации.

— Нет. Я же обещала не лезть в твои отношения с ней. Я тебя люблю и не буду ничего требовать. Просто будь чаще со мной, когда у тебя есть время, — ее пальцы все-таки остановились на второй пуговице.

— Спасибо, Айлин. Спасибо, что ты такая, — я поцеловал ее в губы, долго и горячо, почти повалив на широком заднем сидении эрмимобиля. Извозчик снова запыхтел, посматривает за нами в зеркало и поехал быстрее, обгоняя пузатые, сверкающие бронзой грузовики — широкая улица позволяла.

Он высадил нас под огромной, чугунной аркой, державшей пролет моста, который тянулся до Сухаревской причальной башне — ее было видно отсюда с пятью ярусами площадок. К ним подлетали маршрутные виманы, у самой верхней висело два дирижабля, блестевших на солнце серебром. Но нам требовалось пройти в противоположную сторону. Взяв Айлин за руку, я повернул налево от стоянки эрмиков. Скоро мы вышли по другую сторону мостовой арки, прямо к входу в Варшавскую башню. Подъемная площадка, подергиваясь и поскрипывая, быстро подняла нас на 57 этаж, где располагался один из клиентских отделов банка «Дело Золотое».

Мы с Айлин не спешили зайти, решив несколько минут полюбоваться на Тверской район. Посреди зеленого парка величественно и бело возвышался главный храм Перуна с золотыми куполами, расписанными синими зигзагами молний. От него до самой Лубянки тянулся Удел Громовых жрецов. Если глянуть налево, то отсюда во всем великолепии виделась Третья Имперская башня, почти самая высокая в Москве, тускло блестевшая сталью и полосами яркой бронзы. Я закурил, наслаждаясь видом столицы и думая, как же богата наша славная империя. Вот, к примеру железо или медь, да любой металл, у нас этого добра только на Северном Урале, пожалуй, больше, чем у саудитов песка. А залежи кристаллов туэрлина, реурта, марсима — все это в огромных количествах. Если бритиши вынуждены выращивать кристаллы искусственные, которые не так хорошо взаимодействуют с эрминговыми потоками, то в России на много сотен лет хватит своих природных. Мы — богатейшая страна, и может быть поэтому мы несколько беспечны и расслаблены, чем зачастую пользуются наши враги и завистники, которых, увы, много.

— Я хочу полететь на вимане, — сказала Айлин, чуть сморщив носик от табачного дыма. — Только, чтобы в кабине были мы вдвоем: ты и я, и можно было лететь далеко за город.

— Так и сделаем. Как закончим со школой и станет чуть больше свободного времени. Можно даже улететь на несколько дней, куда-нибудь к Уралу или на Кавказ, — я выбросил окурок в урну, и взяв госпожу Синицыну за руку направился к высокой двери «Дела Золотого».

В просторном зале, отделанном малахитом и яшмой, сверкающим бронзовыми барельефами, нас встретил вежливый клерк и проводил к окну обслуживания. Я предъявил документы, копии акций и минут через пять после сверки мне выдали восемьсот шестьдесят рублей — моя квартальная прибыль с «Томского Литья». Что ж, сумма для школьника вполне приятная.

— Какой ты богач! — рассмеялась Айлин, когда мы вышли.

— Давай я тебе что-нибудь куплю? — предложил я. — Здесь ниже хорошие магазины одежды — знаю, там мама себе покупает всякое. Или скажи, что ты хочешь.

— Пообещай, что купишь? — госпожа Синицына хитровато улыбнулась.

— Клянусь! — я улыбнулся тоже.

— Тогда купи себе эйхос. Ты постоянно пользуешься моими. Мне, конечно, не жалко, тем более для тебя. Но я е могу с тобой связаться, когда тебя нет рядом. Саш, ведь ты бываешь мне так нужен хотя бы на пару слов. Ну так купишь? — она поймала взглядом мой кивок и потянула за руку к площадке подъемника. — Идем, я знаю эти магазины.

Вообще Айлин была права. Я и сам задумывался о покупке нового эйхоса, взамен утонувшего в реке. Но признаться, отсутствие у меня этой полезной для связи штуки объяснялось вовсе не моей скупостью, а нежеланием таскать эйхос с собой. Он — штука громоздкая и тяжелая, особенно с точки зрения Астерия, познавшего всю прелесть смартфонов, правда в другом мире.

Мы опустились на пятый этаж в широкую часть Варшавской башни и направились к магазину бытовых устройств и тут… Я замедлил шаг и вовсе остановился. Прямо в не слишком многолюдном проходе стоял долговязый. Случайность — нет? Он глянул в мой сторону, отвернулся и пошел к двери с надписью «Карибский бриз».

— Жди здесь! — сказал я Айлин.

Долговязого нельзя было отпускать. Не слишком умный, но все же план родился мгновенно: поговорить с ним вызывающе, попытаться спровоцировать на поединок.

Глава 11

Я это заслужил

Разумеется, драться здесь, в столь людном месте я с ним не собирался. Сейчас требовалось лишь задеть его самолюбие. Так, чтобы он загорелся желанием выяснить со мной отношения, и назначить встречу в тех же Шалашах, где чаще можно встретить бродячих собак, чем людей. Но имелась проблема: люди из уличных банд далеко не всегда обременяют себя законами чести — он может прийти не один, даже скорее всего не один… Додумать я не успел — спина в кожаной куртке с металлическими клепками была передо мной.

— Эй, парнище, — окликнул я, хватая его за рукав.

Он развернулся резко, отбросив мою руку. И тут я понял, что обознался: это был не тот самый долговязый. Да, очень похож: та же фигура, даже походка та же; лицо с темными, полными презрения глазами; темные волосы, зачесанные назад; цепи на груди с медальонами, среди них так же знак Морены. Но передо мной стоял не тот долговязый.

— Извини, обознался, — произнес я, отступив на шаг. И пояснил: — Очень похож на одного знакомого, у него одежда такая же и медальон Морены.

— Такой одежды из наших на каждом втором. И Морену многие чтят, — он придирчиво оглядел меня и скривил губы.

— А «ваши» это кто? — как бы невзначай спросил я, внимательнее разглядывая его медальоны.

— Наши, это наши, — ответил он с раздражением. — Тебе оно не надо?

— Дело в том, что надо. Ищу одного, похожего, — я почувствовал сзади приближение Айлин.

Вот не нужно было ей появляться.

— С тобой, что ли? — незнакомец все с той же улыбкой оглядел Синицыну. — Хорошая.

— Так подскажешь, где ваших искать? — проявил я настойчивость.

— Клуб «Кровь и Сталь» на Махровской. С ней вечером приходи, — он кивнул на Айлин. — Если достаточно борзый.

Он повернулся и пошел по коридору в сторону мелких лавок, которые тянулись до самого выхода на террасу.

— «Кровь и Сталь»… — протянул я. Махровская начиналась сразу за Татарским мостом, разделявшим наш район и Резники — то есть рядом. И недалеко от Шалашей. А раз так, то очень похоже, что я вышел на верный след. Ох, не зря я остановил сурового поклонника Морены.

— Саш, он случайно не с той банды, что на тебя напали? — напугано спросила госпожа Синицына.

— Все может быть, — я пожал плечами и остановил взгляд на вывеске «Карибский бриз».

За романтичным названием скрывалась табачная лавка, хотя оформленная с некоторым шиком, явно с высокими ценами и широким ассортиментом.

— И ты всерьез собираешься пойти в эту «Кровь и Сталь»? Вечером⁈ Это плохое место! Туда Наташа раз ходила со своим парнем. После этого она до сих пор Махровскую обходит, — Айлин потрясла меня за руку, заподозрив, что я ее не слишком внимательно слушаю.

Мне вспомнилось, что лучшая подруга Айлин, та самая Наташа как раз живет в Резниках. Так что, еще одна удачная карта выпала из колоды. Нужно расспросить Наташу через Айлин, что из себя представляет этот клуб. Сегодня я туда не собирался, а вот в обозримом будущем, возможно, стоит наведаться.

— И что такое жуткое твоя подруга говорила, — спросил я, заходя в «Карибский бриз».

— Там собираются всякая гопота из ближайшей округи. Пьют, курят опиум, каждый день драки. Если приходит девочка незнакомая, могут изнасиловать. У них часто выступает «Елда», на их концерт Наташа и повелась, — объяснила Айлин, вместе со мной разглядывая витрину, уложенную яркими коробками сигарет и карибских сигар. — В общем, ее парня там избили, а ее изнасиловали. Ну, почти.

— Две пачки «Никольских» и одну «Госпожа Аллои», — попросил я девушку-продавца в темно-красной панаме.

— С вас пять шестьдесят, — проворно она протянула три картонных коробочки.

«Госпожу Аллои» я купил для мамы, исполняя утреннюю угрозу. Кстати, дорогие сигареты, вдвое дороже «Никольских».

— Ты совсем по-настоящему начал курить! — возмутилась Айлин.

— Нет, дорогая. Я курю в шутку. Успокойся, не будь как моя мама, — я поцеловал ее, и мы вышли из лавки. В коридоре я спросил Айлин: — Ты могла бы у своей Наташи узнать больше подробностей об этом клубе? Кто там собирается? В какую банду они входят? Сколько примерно человек собирается? И все возможные подробности.

— Хорошо. В воскресенье с ней увижусь, расспрошу, — госпожа Синицына настойчиво потянула меня к магазину бытовой техники.

На два три этажа ниже располагалось неплохое кафе — «Предел Механики», и мы решили отобедать там. Вернее немного перекусить, посидеть в приятной обстановке под романтичную музыку.

Несмотря на название, не обещающее комфорта для восприятия Астерия, здесь было вполне мило: в приятном полумраке, разбавленном золотистым светом, столики в почти отдельных, отгороженных пространствах. На стенах интересные композиции из бронзовых лепестков и шестеренок, кое-где светили большие электрические лампы накаливания — прошлый век, но здесь эти большие стеклянные пузыри с тускло светящимися нитями вольфрама придавали заведению особую атмосферу. И конечно, особой достопримечательностью этого кафе считались три робота-официанта — самых первых, собранных еще сорок лет назад в «Системы Савельева». Неуклюжие, похожие на большие медные самовары на колесах и даже наполовину электрические, они разъезжали по залу, принимая заказы. Основой их интеллектуальных блоков был мозг кроликов, при чем с не слишком удачно оптимизированной нейронной сетью. При всех недостатках, они неплохо обучились и прекрасно справлялись с несложными функциями официантов и уборщиков. Правда очень дорогих официантов, потому как поддержание жизнедеятельности их мозга требовало сложного обслуживания и надзора специалистов компании «Системы Савельева».

— Милая госпожа, вам так идет это розовое платье, — скрипучим голосом произнес официант, подкативший к нашему столику. — Какая вам завидую, юный господин, что с вами будет обедать такая девушка!

Айлин прыснула смехом — да, умеют кроличьи мозги поднять настроение.

— Чем изволите порадовать ее и себя? — продолжил говорящий самовар. — Перед вами на столике меню, можете посмотреть или я вам могу его зачитать.

— Мы сами, — я знал, что зачитывать меню он будет долго, допуская нудные рекламные ремарки, поэтому обнял Айлин и развернув перед ней меню.

Мы выбрали только сладкое: для госпожи Синицыной клубничное мороженое с сиропом, мне слоеный десерт «Пирамида Богов» и два кофе с миндальным молоком. Робот фальшиво восхитился нашим выбором и укатил дальше по проходу, а я спросил Синицыну:

— Первый раз здесь?

— Да, — Айлин прижалась ко мне и шепнула: — Я счастлива. Очень! Приятная музыка и ты очень хороший.

В самом деле, как мало нужно человеку для счастья. Который раз я постигаю одну и ту же истину, самую старую и простую. Порою достаточно быть наедине с любимым человеком и никуда не торопиться, чтобы это удовольствие успело превратиться в счастье. Меня тоже наполняло счастье, когда мы заходили в «Предел Механики» с отцом и садились за свободный столик. Кажется, это было совсем недавно, но только лишь кажется. И, разумеется, эта драгоценная память не принадлежит Астерию.

Пока мы ждали заказ, я открыл коробку с новым эйхосом — его госпожа Синицына старательно выбрала для меня, пересмотрев несколько разных моделей. Айлин на самом деле лучше разбиралась в этих штуках, потому что я поотстал от моды на устройства связи. Вытащив из коробки выпуклый диск с тремя поворотными лимбами, я нажал на центральную кнопку — кристалл марсима сразу засветился тускло-красным. Зарядки эйхосу не требовалась, так как он получал энергию сразу из эрминговых потоков и накапливал ее в кристаллической структуре марсима. Через пару минут засветился голубой огонек, сигнализируя, что второй кристалл — кристалл реурта, отвечающий за прием и обработку информации, запитан. А вот дальше… дальше требовалась тонкая настройка устройства под меня, и ее можно было сделать только через терминал персонального коммуникатора — это уже дома.

— Теперь ты всегда на связи. Только попробуй не ответить! — шутливо пригрозила мне Айлин, показав кулачок.

— Ты строга как моя мама, — рассмеялся я, убирай эйхос коробку.

Наш официант уже въехал в зал, держа на вытянутом манипуляторе поднос с заказом.

— Госпожа! Самое свежее, самое вкусное мороженое для вас! Розовое как ваше платье! Гармония, госпожа! С вами весь мир в гармонии! — пел робот ржавым голосом.

— Господин Кролик, а я здесь, по-вашему, пустое место? — в шутку возмутился я.

— Помилуйте, уважаемый господин. Ваш десерт немедленно будет подан! Везу, везу! Самый свежий, самый вкусный десерт! «Пирамида Богов»! Только для вас и Небесных! — изогнув второй манипулятор робот подал нам лакомства и укатил за кофе.

— Какой он забавный! — восхитилась Айлин. — Я хочу домой такого же.

— Таких уже не выпускают. Была небольшая партия для военных. Тех, которых забраковали, быстро раскупили. Вот это заведение успело приобрести, — пояснил я, кратко пересказывая историю, известную от отца.

— Я видела новые модели, бытовые, для уборки и готовки. Мне кажется, они не такие интересные и дорогие, — Айлин отправила в рот ложечку мороженого. — Но меня очень впечатлило. Попрошу отца, может, насобираем денег на недорогую модель. Это же лучше, чем свой эрмимобиль?

— Кому как, — я пожал плечами и принялся за десерт. — Между прочим, я специально привел тебя в это кафе. Знал, что тебя впечатлят роботы. Сейчас понимаешь почему? Хочу, чтобы ты всерьез рассмотрела поступление в УмМаш. У тебя отличные результаты по механо-биологии, и роботы — это точно твое.

— Мое — это ты, — она прижалась ко мне, ловя мои губы своими. И когда мы отдышались от поцелуя, сказала: — Да, я уже думаю об этом. С того момента, как ты мне первый раз сказал об институте в Редутах. И даже мама почти согласилась.

Назад мы вернулись на вимане. При чем не маршрутной, а арендованной четырехместной машине «Гелла-23». Она похожа на круглую площадку, ограниченную высокими бортиками со стойкой в самом центре, которая во время дождя распускается шестью медными лепестками, превращаясь в крышу. Эта модель хороша тем, что в ней с особой силой ощущаешь великолепное чувство полета: встречный ветер бьет в лицо, внизу проносятся крыши домов, справа и слева встают гигантские башни, и сердце поет от восторга. Если я сказал Айли, что роботы — это ее, то виманы — это точно мое. Любовь к ним перешла от отца. А отец… когда, шутки ради, с графом Голицыным они посетили оракула при нашем храме Сварога. Тот гадал сначала Голицыну, посулив славу и высокие имперские должности, а моему отцу гадать на будущее отказался, зато сказал:

«Твои предки были арии. Самые высокие арии при дворце. В арийских виманах твоя жизнь и, может быть, там твоя смерть».

Я слышал это, потому что стоял рядом. А отец попросил ничего не говорить матери.

Вимана доставила нас к посадочной площадке возле дома Синицыных, я расплатился, отсчитав семнадцать рублей. Проводил Айлин и нежно попрощался с ней на пороге ее дома, при этом, кажется ее отец стоял в гостиной. Потом пошел к себе, прокручивая в памяти события сегодняшнего дня: хотя они не были такими яркими, как недавний поединок с графом Ставровым, явление Геры или произошедшее с Айлин в постели, но их было очень много и все они для меня имели большое значение. Одно только появление мамы утром чего стоило! Я вспомнил о Даше, представив, насколько ей тяжело дался этот день — уж графиня Елецкая умела сделать так, что слуги хватались за сердце от ее нравоучений. И увы, я ничем не мог помочь госпоже Новоселовой, потому что не мог остаться с ней рядом. Думая о ней, я уже подходил к дому, когда вдруг увидел…

Увидел ее, сошедшей со ступеней нашего особняка. Мне оставалось еще пройти более двух сотен шагов, но уже развеялись последние сомнения — это была Даша. В левой руке она держала дорожную корзину, в правой чемодан. Неужели мама не вняла моим словам и решила ее выгнать⁈ В дальнем конце улицы показался эрмимобиль. Опасаясь, что она сразу уедет на нем, я ускорил шаг, потом побежал.

— Ваше сиятельство… — увидев меня Даша опустила на землю чемодан и покраснела.

— Даша! — я взял ее дрожащую ладонь. — Что случилось? Мама уволила?

— Нет… — она покосилась на дверь нашего дома. — Она отправляет меня в «Чайную Розу».

«Чайной Розой» называлось наше поместье на Кипре, и я облегченно вздохнул. Что ж, со стороны моей мамы это было соломоновым решением. В любой другой ситуации служанка могла бы счесть это удачным, очень желанным повышением.

— Слава богам! Так радуйся, Даш! Она тебя сильно ругала? — я достал пачку «Никольский», закурил и подал знак извозчику подъехавшего эрмика ждать.

— Ну… да, — она кивнула, отведя взгляд. — Сильно. Так стыдно. Я плакала, хотела просто все бросить и сбежать. Потом маменька смягчилась.

— «Чайная Роза» — хорошее место, там красивый сад и рядом море. Работы совсем немного, если не приезжает кто-то из важных гостей, — попытался я ее взбодрить.

— Я работы не боюсь. Мне очень больно. Потому… — она отвернулась.

— Почему? — я снова взял ее за руку, заметив, что за нами кто-то наблюдает в окно.

— Потому… — она украдкой глянула на меня и договорила: — Потому, что там не будет вас, Александр Петрович.

— А я приеду, — заверил я, выпустив облачко дыма. — Как у меня будет свободное время, так приеду. Может перед поступлением в Академию. Кстати, — я достал бумажник и отсчитал двести рублей. — Вот, возьми. Тебе там пригодятся.

— Александр Петрович! — она замера с открытым ртом, на глаза навернулись слезы. — Я не возьму! Я не такая, Александр Петрович!

— Я приказываю! — настоял я. — Не забыла, кто я?

— Да, ваше сиятельство. Пожалуйста, простите… — она осторожно прикоснулась к деньгам. — У меня билет на дирижабль. В двадцать десять отправляется. Как жаль… Вы себе не представляете, как мне не хочется улетать отсюда.

Вот теперь она заплакала всерьез, вздрагивая, громко шмыгая носом. Я обнял ее, помог погрузить чемодан и, уже сажая в машину, поцеловал.

Когда я зашел в дом, то сразу увидел маму. Первое, что она сказала:

— Я ее не уволила! Тебя приходится слушать.

— Спасибо, мам, — я чмокнул ее в щеку. — Ты поступила очень мудро. Только не нужно было Дашу так сильно ругать. Она не виновата.

— Ну да конечно! Она святая! Старше тебя на много лет, и она не виновата! Не виновата, что просыпается в одной постели с моим сыном! В постели графа, между прочим! — возмутилась Елена Викторовна. — А ты еще стоял сейчас, курил возле нее — я все видела.

— Ах, да. Тебе маленький подарок, — я открыл сумку и достал коробочку «Госпожа Аллои». — Прошу.

Мама явно хотела сейчас топнуть ножкой. Я же вложил сигареты ей в карман и пошел к лестнице. Предстоял насыщенный делами вечер: хотя бы пара часов плотной физической тренировки в подвале. Затем медитативные упражнения по укреплению тела. После ужина час школьных занятий. Магическая практика — тоже хотя бы час-полтора. И что важно: уже в ближайшие дни мне может потребоваться хорошая магическая защита. Я решил остановиться на заготовке «Лепестки Виолы». Шаблон проверенный, эффективный, но для верности лучше пересобрать его заново. Ах, да, еще имелся купленный сегодня эйхос. Его тоже нужно настроить, подключить к сети, иначе Айлин обидится.

Быстро переодевшись, я принялся исполнять свои обширные планы. Лишь на ужин позволил себе получасовой отдых. За столом нам прислуживала Надежда Дмитриевна. Конечно, она — не Даша. Она не такая быстрая и аккуратная. И может быть поэтому у мамы возникла мысль купить бытового робота. Вот так бывает: зацепился с кем-то за какую-то тему, а она потом возвращается в общении с другими людьми и с неожиданной стороны. Робот, может и хорошо, но пока они крайне несовершенны — это я рассуждаю, как Астерий, знающий роботов, внешне неотличимых от людей и значительно превосходящих их во многом. Хотя, когда это было… Много жизней назад, совсем в других мирах. Маме я сказал, что чем покупать безумно дорогого робота, лучше нанять в служанки красивую девушку. Не знаю, оценила она мой юмор или нет, но я сделал последний глоток чая и торопливо вышел из-за стола.

Уже перед сном я наконец занялся эйхосом, кое-как настроил, подключил к коммуникатору и сразу поймал три сообщения: два от Айлин, на которые тут же ответил, и одно от графа Голицына. Увы, Жорж Павлович меня разочаровал. Сказал, что в течение дня двое его сотрудников наиболее опытных в сетевых вопросах пытались получить доступ к предсказаниям Римского оракула, но безуспешно. Будут пытаться еще. Ну что ж, раз так, то это лишь говорит о важности темы.

Я лег в постель, релаксируя, сканируя свое тело. Затем запустил обычный шаблон магической оптимизации, который легко справлялся с мелкими сбоями в организме и излечивал практически любые болезни в зачаточном состоянии. Это одна из причин, почему курение табака для меня совершенно безвредно. Да, мое физическое тело, ни то, которым я обладаю сейчас, никакое другое прежде, не становилось абсолютно совершенным, как у бога, но достаточно близко приближалось к идеалу. При мысли о богах, вспомнилась Артемида. Вчера она отозвалась мне как-то сдержанно, скупо. Это слегка дразнило, как может дразнить нарочитое невнимание женщины, к которой влечет. Очень захотелось увидеть ее во сне. Держа перед внутренним взором образ Небесной Охотницы, я погрузился в сон.

А когда я открыл глаза, сон будто продолжился: она стояла возле кровати. Утреннее солнце падало на подоконник и золотило занавес. Золотая диадема сверкала в ее белых, играющих легкой голубизной волосах, длинных до пола. Богиня улыбалась. И это был не сон.

Сначала я приподнялся на локте, разглядывая ее. Затем встал, даже не подумав, что я лишь в одних трусах.

— Радости тебе, Астерий, — произнесла она серебристо и громко.

— Тебе Божественной Радости, прекраснейшая из прекрасных, — я почувствовал, как по телу пошли мурашки и захотелось рассмеяться. Видел ее тысячи лет назад, но никогда так близко. И тогда, тысячи лет назад она не была так хороша как в эту минуту.

— Не пытайся мне льстить. Ведь то же самое ты сказал бы Афине или Афродите. Я даже не уверена, что ты не говорил те же слова Гере, — она по-прежнему улыбалась, и в комнате было светло не от солнца, а от нее.

— Нет, ты всегда меня восхищала больше других. Клянусь тебе — Перун свидетель, — я сделал маленький шаг к ней.

— Я очень благодарна, что ты устоял против Геры. Не знаю, по силам ли это кому-либо из смертных кроме тебя. Ах, да, ты бессмертный, но все равно, — она подошла и положила руку мне на грудь.

— И ты даже согласишься сейчас на… — я не спешил это произнести, желая насладиться ее прикосновением и искорками, зачавшимися в небесных глазах богини.

Артемида договорила за меня:

— На один поцелуй. Я исполняю обещания, как бы то ни говорила Гера, — она потянулась ко мне губами, успев прошептать: — Тем более, кто, как не ты заслужил это…

Сначала касание наших губ было нежным, но в следующий миг меня пробрала такая сладость, что я прижал богиню к себе и впился в ее рот с жадностью.

— Астерий! Со мной так нельзя! — она отстранилась, ее глаза стали сердито серыми.

Я же чувствовал лишь сжигающее возбуждение. Голова кружилась, и хотелось почувствовать ее тело еще.

— Я пришла не для этого, безумный Астерий! — она отступила на шаг.

В этот миг дверь в комнату распахнулась, на пороге появилась моя мама.

— Саша! Ты снова водишь гулящих девушек! — вскрикнула она. И, конечно, топнула ногой.

Глава 12

Дела библиотечные

Взгляд Артемиды не выразил изумления, на лице застыла та самая снисходительная улыбка, которая украшает ее мраморные статуи.

— Мама, не говори так! Перед тобой сама Артемида! Та, которую ты почитаешь! — в эти мгновения я испытал тревогу. Даже страх, что Небесная Охотница, оскорбленная речью графини, может наказать ее. Олимпийские боги бывают вспыльчивы и иногда потом сами не в силах изменить сделанное в порыве эмоций.

Елена Владимировна побледнела, вытянулась в лице и захлопнула дверь.

— Прости ее, Небесная, — я повернулся к Артемиде. — Она не могла подумать, что здесь может появиться богиня в земном теле.

Дверь снова распахнулась, графиня осторожно шагнула в комнату, в молитвенном жесте сложив руки на груди:

— Величайшая из великих! Охотница Небесная! Пожалуйста, прости! Разве могла я такое представить, что в нашем доме появишься ты⁈ До сих пор глаза с трудом верят! Прости, Небесная! Нашло какое-то сумасшествие!

— Здесь нет твоей вины, Елена. Мне не на что сердиться, — ровным голосом ответила Артемида. — Сейчас оставь нас. Мне нужно поговорить с твоим сыном.

— Да, Небесная! Ухожу! Ухожу, Всемилостивая! — Елена Викторовна попятилась и тихо притворила за собой дверь.

— В твоем доме очень беспокойно, — Охотница улыбнулась, поглядывая на дверь, словно ожидая, что та откроется снова. — Хочу тебя предостеречь, Астерий. Ты должен понимать: если я позволяю поцелуй, то он, что-то значит, и в нем не какая-то мелкая поблажка, а знак моего отношения. Я — не Гера. Это она, пока Перун смотрит в другую сторону или занят с любовницами, готова раздавать поцелуи всем, кто ей может стать полезен.

— Ты — очень даже не Гера, — охотно признал я, втянув ноздрями аромат цветов акации — он исходил от богини. — Ты — Разящая в Сердце. Но скажи, я же для тебя не «все»? Пожалуйста, не разочаровывай меня сейчас. Мне вовсе не хочется стать одним из множества, к кому обращено твое особое внимание.

— Да, я тебя выделяю из всех. Мое особое внимание было отдано тебе, когда ты плыл с Одиссеем. И когда ты исчез из доступных мне миров, я продолжала вспоминать о тебе. Но это не значит, что… — она замялась (как же непривычно видеть богинь в нерешительности!), отведя взгляд к окну, Артемида, сказала: — Люди всегда так торопливы. Даже ты.

— Их можно понять: людская жизнь коротка, у них нет в запасе вечности, как у богов. И даже у меня, жизнь в этом теле не дольше человеческой. Хочется побольше успеть, прекрасная Охотница, — я смотрел на нее, борясь с невыносимым желанием просто прикоснуться, а может сорвать еще один поцелуй.

— Что же ты хочешь успеть? — Артемида изогнула бровь.

— В этом мире у меня много планов. Например, виманы. Уж если ты попросила занять меня это тело, то я намерен быть графом Елецким сполна, больше, чем то бы он смог сам. Хочу реализовать все его скрытые и тайные мечты, из тех, которые интересны мне самому, — я сделал маленький шаг вперед. — И очень хочу успеть познать твою любовь.

— Безумный Астерий! — она вспыхнула, еще больше порозовела в щеках. — Мне пора! — богиня отошла к окну и порывисто провернулась. — Из-за твоей дерзости чуть не забыла сказать, зачем приходила. Я помогу узнать содержание важного для тебя римского пророчества. Не нужно больше мучить этим вопросом Голицына. Этим он привлекает внимание Геры, что очень плохо для вас двоих. Жди, через некоторое время позову тебя в свой дом, и ты услышишь важные для тебя слова.

— Твой дом? Здесь? — я был в недоумении. Сразу сотня вопросов завертелось в голове, но Артемида превратилась во вспышку света и угасла.

Несколько минут я стоял потрясенный гораздо больше, чем после разговора с Герой. Мне захотелось своими руками сорвать цветы и щедро положить их на алтарь Охотницы. Я не дарил ей цветы со времен Троянской войны, а в этом мире никогда.

Мысли вернулись к ее последним словам: «позову тебя в свой дом» — вряд ли она имела дом небесный. Я знал, что в тех мирах, которые боги посещают в физических телах, многие из вечных имеют свои жилища. Их дома могут таиться в глуши, высоких горах или на каком-то острове, но могут оказаться прямо в городе, скрытые от людских глаз божественным чудом. Что ж, если так, то побывать в доме Артемиды станет для меня очень желанным приключением.

Время бежало, и нужно было поспешить к завтраку и собираться в школу. Сегодня суббота, и у нас всего три урока, один из которых физподготовка — день обещал быть легким и приятным. А вечер… — хотя я не горел желанием оказаться в гостях у Евстафьевых, эта поездка могла отвлечь меня от огромного количества дел, навалившихся за неделю, и снять напряжение.

К своему удивлению я обнаружил маму вовсе не в столовой, а в коридоре возле лестницы. Она стояла с волнением наблюдая за дверью в мою комнату.

— Богиня ушла? — дрогнувшим голосом спросила Елена Викторовна.

— Да, мам, успокойся. Нормально все, — я улыбнулся подходя.

— Как же она? В окно? — мама пока успокаиваться не собирались.

— Мам, ну как обычно уходят боги? Превратилась во вспышку света и перенеслась в тонкий мир. Иногда боги становятся прозрачными и растворяются в воздухе, — я говорил правду, в то же время понимая, что моя правда сейчас может породить кучу вопросов и недоверия.

— Откуда ты можешь знать? — графиня начала спускаться по лестнице следом за мной.

— Мам, оттуда. Ты не забывай, что я — маг. И фокус с огнем, который я тебе показал, лишь незначительная часть моих возможностей, кстати, возможностей, опирающийся на знания, — я почувствовал, что она остановилась. — Знания «оттуда», — я улыбнулся, умиленный ее растерянностью. — Мам! — поднявшись на две ступеньки выше и обнял ее. — Мам, все хорошо. Просто доверься мне. Ты же видишь, сама Артемида дружит с нами. Я под ее защитой. Поэтому, расслабься, выбрось из головы всякие переживания. Хочу, чтобы ты жила без страхов и тревожных ожиданий, жила, уверенная, что у нас все хорошо, и наслаждалась радостями этой жизни. А ты спешишь увидеть проблему там, где ее на самом деле нет.

— Да, Саш. Да, — она порывисто обняла меня и принялась целовать в лицо. — Ты стал очень взрослый! Очень! Будто ты даже старше меня. Мне такое трудно принять.

После завтрака я вспомнил, сказанное Охотницей насчет пророчества. Активировал эйхос и наговорил в него сообщение для Голицына, попросив графа прекратить попытки найти информацию о римских пророчествах. Пообещал, что позже объясню причины. Хотя вот какие-то причины? Правду ему никак не скажешь. Придется выкручиваться, выдумывать, увы, врать что-то логичное. А врать друзьями всегда очень тяжело.

В школе после геометрии и механо-биологии заключительным уроком была физподготовка. Нас ждал забег на 5 километров, и здесь уже возле финиша, я вспомнил Айлин, вчера ожидавшую меня возле дома и иронично глядевшую на часы. Теперь на хронометр смотрел господин Барков. Когда я поравнялся я ним, одолевая последний метр дистанции, то услышал первую похвалу за два года:

— Поражаете, ваше сиятельство! Молодец! Высшей степени молодец!

Ну, да, я в этом забеге оказался неплох: позади шагах в пятистах из последних сил тянулись Рыков, Лозовой, Лужин — прежде признанные лидеры в беге. Далеко за ними виднелись остальные из парней нашего класса. Девушки свою двухкилометровку уже закончили, и вторая похвала постигла меня от Айлин.

— Ты лучше всех! Обожаю тебя! — она бросилась мне на шею. Потом шепнула: — Жаль моя мама сегодня дома. Пошли бы ко мне. Очень хочу сделать, как прошлый раз.

— Мне сегодня ехать к Евстафьевым, увы, пообещал, — ответил я, почти восстановив дыхание. И тебе это пока нельзя делать. Нужно, чтобы все зажило.

Пока мы обнимались с Айлин, мой взгляд случайно встретился с глазами Ковалевской — она показала мне язык. Это было по-детски, совсем неожиданным от нее, старавшейся казаться самой взрослой, искушенной дамой нашего класса.

Бежавшие за мной одноклассники стали прибывать к финишу. Вот пришел Лужин, направился к дожидавшейся его баронессы Грушиной, не забыв бросить злобный взгляд в мою сторону. Чуть позже прибежали другие приятели и шестерки Сухрова. Самого Еграма на физподготовке не было. С его-то больными ногами! Он сегодня вообще не пришел в школу, но в понедельник он должен явиться. Меня не покидало ощущение, что в предстоящем поединке граф Сухров готовит какой-то неприятный сюрприз. То, что он ходит к дорогому магу-целителю из храма Асклепия — это я знал. И то, что он давно посещает школу боевых искусств «Царские Волки» — это знали все. До понедельника он мог подлечить ноги, не на 100 процентов, но близко к тому. Но мне казалось, что сюрприз, который готовит Сухров, заключался вовсе не в его физической форме. Уж слишком вызывающе сегодня с утра вели его ближайшие соратники: Подамский, Адамов, оба Брагина и, конечно, Лужин. Если на следующий день после поражения Сухрова все они сникли и старались не смотреть в мою сторону, то теперь будто поймали новую волну вдохновения и начали чувствовать за собой какую-то серьезную силу. Виконт Адамов на перемене спросил Айрин: «С кем же ты, бедная овечка, будешь теперь в школу ходить? Во вторник Елочки для тебя уже будет». Я в тот момент выходил из класса, чтобы поболтать с Рамилом Адашевым, и, к сожалению, вопроса не слышал — иначе бы Адамов подавился своим опасным намеком. Он очень напугал Айлин. Если после моей победы, той 19 апреля в четверг, все страхи мигом слетели с госпожи Синициной, то теперь она снова начала погружаться в нарастающие переживания.

Из всего этого напрашивался вывод: Сухров с дружками нечто затевает. Может он собирался привлечь банду долговязого? Косвенно такой поворот подтвердился бы, если б поединок он решил провести не на пустыре за школой, а в Шалашах. У меня возникла шальная мысль, что в поединок могла вмешаться сама Гера, благоволившая семье Суровых. Но посмотрим. Сейчас нет смысла гадать, что будет в понедельник. Нужно лишь спокойно готовиться к этому для кого-то роковому дню.

Проводив Айлин домой, успокоив ее чем смог, я пошел готовится. Перед обедом позанимался упражнениями из лемурийской боевой техники, сожалея, что до сих пор не обзавелся тряпичным манекеном для отработки ударов. Потом удалился в свою комнату и устроился на полу, в позе удобной для магической практики. Мне показалось, что здесь до сих пор пахнет акацией — тем волшебным ароматом, который принесла с собой Артемида. Я мысленно улыбнулся ей и еще раз поблагодарил за утренний визит.

Особняк Евстафьевых располагался по ту сторону Бобрового затона, в месте живописном, не слишком поменявшимся за последние триста лет со времени начала большого столичного строительства. Небо здесь не заслоняли уходящие ввысь башни, такие как в центре. Особнячки князей Шубиных и Трубецких, графа Орлова и Нагатина остались в том великолепном виде, каком они запечатлены на картинах Всеволода Раевского: с обширными лужайками, сходящими к водной глади, буйными садами и роскошными клумбами. Евстафьеву Евклиду Ивановичу сказочно повезло купить внушительный особняк, принадлежавший ранее роду Крушинских, который, увы, обнищал, и стремительно распродавал все.

Я с мамой добрался сюда к восемнадцати часам, как было назначено. На лужайке перед огромным особняком Евстафьева уже стояло четыре виманы, справа на площадке, примыкавшей к хозяйским постройкам, виднелись роскошные эрмимобили и даже запряженная лошадьми карета. В этих местах, окруженных старинными особняками, пользоваться лошадной каретой, считалось особым шиком. А возле клумб с благоухающими розами неожиданно восстановилась моя память относительно семейства Евстафьевых, которая с заселением в это тело Астерия, дала какой-то сбой. Вдыхая аромат роз, я вспомнил все: и забавные проделки Талии, и ее мачеху, часто улыбавшуюся мне, и самого барона, явно неровно дышащего к моей маме.

Я вошел через парадный вход следом за Еленой Викторовной, сегодня особо элегантной в новом наряде. Ее сразу взял под руку и увлек за собой сам барон Евстафьев. Мне он лишь подмигнул и приветливо улыбнулся, мол, извини малыш, но ты тут сам. Вот так вышло, что я остался в просторном вестибюле с неразговорчивым дворецким и какой-то незнакомой служанкой, которая тут же шмыгнула в приоткрытую дверь.

— А госпожа Талия Евклидовна не подскажите где? — полюбопытствовал я, оказавшись в несколько неловком положении.

— Талия пока занята, — раздался знакомый женский голос.

Я повернулся и увидел ее мачеху — Светлану Ионовну. Ей, как и барону Евстафьеву, было немногим меньше сорока — кажется тридцать семь, но выглядела она заметно моложе. Этакая приятная блондинка с полной грудью, великолепной для своего возраста фигурой и игривой насмешкой в глазах. Мою маму она по ясным причинам не жаловала, а вот со мной всегда общалась охотно.

— Талия принимает ванну, Саш. И это, как всегда, надолго. Она только приехала, еще не успела привести себя в порядок, — пояснила баронесса, подойдя ближе. — Почему не идешь ко всем?

— А куда идти? В тот зал? — я кивнул на приоткрытую дверь, откуда развались голоса и чей-то смех.

— Да, столы там накрыты. Много всего вкусного. Твоя мама, как я понимаю, пошла с моим мужем на веранду? — она намеренно выделила слова «с моим мужем».

Я кивнул.

— Хочешь… — она не договорила: дворецкий открыл входную дверь, впуская шумное семейство Аничевых.

Пару минут длились взаимные приветствия, шутки, потом Светлана Ионовна повернулась ко мне, договорила то, что не успела произнести в момент появления Аничевых:

— Хочешь помочь мне?

— Конечно, Светлана Ионовна. Даже с огромной радостью, — я согласился, понятия не имя, о чем она попросит, но ее общество было приятнее, чем шумные, подвыпившие гости в зале.

Мы поднялись на второй этаж в библиотеку, два простенка в которой занимали высокие книжные шкафы. Ближе к окну стоял длинный диван и стол со стопкой книг.

— Саш, вот эту лестницу нужно поставить сюда. И там наверху… — она подняла голову, поглядывая на ряды книг. — В общем, сначала нужно перенести лестницу. Не хочу трогать слуг, они все заняты.

— Я сам, Светлана Ионовна, — я аккуратно убрал ее руку, давая понять, что уж такая мелочь, как перенести стремянку, пусть и тяжелую, мне вполне по силам.

— Сюда, сюда, вот сюда, — определила место баронесса. — Но все равно придется лезть мне. Ты не найдешь. Держи только!

Она начала подниматься. Хотя стремянка стояла надежно, я усердно держал. Вышло даже так, что прижался щекой к ее голой ноге. Поглядывал вверх на ее розовые, великолепные бедра и тугие ягодицы, обтянутые белыми трусиками.

В Астерии сейчас будто проснулся неискушенный, сгорающий от любопытства мальчишка. Конечно, эти неприличные устремления диктовало мое юное тело, но я не собирался отвергать их — я хотел в эти мгновенья быть мальчишкой.

— Саш, — она глянула на меня сверху, — крепко держи. Я очень дорогая женщина. Меня нельзя ронять пошутила она.

— Не сомневайтесь, вы в самых надежных руках. По крайней мере, самых надежных в этой комнате, — заверил я, наслаждаясь ее великолепием снизу.

И возникла мысль: «Уж не намеренно ли она привлекла меня для этого как бы не совсем своевременного занятия».

Баронесса спустилась вниз с золотистой картонной коробкой, приоткрыла ее — там были старые фотографии и листки исписанной бумаги — и удовлетворенно заключила:

— Вроде то самое, — а потом вдруг спросила. — Саш, почему ты так смотришь на мою грудь?

Я несколько опешил. Ее грудь в самом деле увлекала: крупная, явно тугая, рельефно выступавшая под глубоким декольте — вот как на нее не смотреть? И что я должен был сейчас ответить. Ответил честно:

— Она мне очень нравится. Трудно отвести взгляд, Светлана Ионовна. Вас мое внимание раздражает?

— Ты очень молод, Саш. Ведь я ровесница твоей мамы, — она отложила несколько фото на столешницу и подняла ко мне глаза. — Но мне такое внимание приятно. Значит, еще могу производить впечатление на молодых людей. Наклонись, — она поманила меня пальчиком.

И когда я наклонился над столом, разделявшим нас, баронесса наклонилась тоже и поцеловала меня в губы. Поцелуй вышел коротким, сухим, как следствие некоторых сомнений, удерживавших жену барона Евстафьева. И конечно, она в моем восприятии — восприятии Астерия — была роскошной женщиной. В некоторые эпизоды прежних жизней я любил женщин именно такого возраста: чуть развращенных прожитыми годами, умеющих получать удовольствия и щедро, без стеснений делиться им. Тех самых дам, жадных до пикантных прелестей, жадных от осознания, что молодость вот-вот начнет убегать от них, а значит нужно взять от этой жизни побольше. В то же время я воспринимал баронессу не только умом, но и своим юным телом, которое не желало мириться с моим терпением. Это тело сейчас бунтовало и жаждало. Сейчас мне захотелось подойти к ней сзади, прижаться к ее ягодицам, так, чтобы Светлана Ионовна почувствовала всю силу юной впечатлительности, затем положить ладони на ее груди, крепко сжать их. Но вместо этого я сказал:

— Это очень приятный поцелуй. Жаль, что он такой короткий.

— Вот как? Саш, сегодня ты очень удивляешь. Найди меня, когда в главном зале начнутся танцы, — она с явным любопытством смотрела на меня.

— А можно сейчас еще раз для вдохновения? — я обошел стол и взял ее руку, проявляя вовсе не мальчишескую смелостью.

Она подалась ко мне, прижавшись грудью. Медленно, словно в танце, я обвил ее талию. От этих касаний член решительно дернулся.

— Ох, господин Елецкий!.. — она почувствовала его твердь и принялась с желанием лаская мои губы своими.

И в этот момент… Ну почему даже этот вечер стал продолжением утра? Снова не вовремя распахнутые двери. Снова сюрпризы. Снова все идет не совсем так, как хочется.

Глава 13

На «ржавый париж»!

Дверь распахнулась. В библиотеку ворвалась Талия. Ротик ее приоткрылся, но мигом справился с удивлением, и юная госпожа Евстафьева огласила:

— Саш, я тебя бегаю, ищу!

Она подошла так быстро, что обдало ветерком. Не обращая внимание на мачеху, взяла меня за руку и повела за собой. Уже выйдя за дверь, сказала:

— Зачем тебе эта старая бл*дь? Я тебя вообще-то ждала. Даже ванну нормально не успела принять после поездки в Подольск. Все, идем скорее. Уже предупредила папу, чтоб нас не искали. У меня есть план.

— Так, подожди, не так быстро. Мы что-то планировали на сегодня? — я остановил ее у лестницы, пытаясь напрячь память — память явно давала сбой.

— Ты что совсем? — она хлопнула длинными ресницами.

— Совсем чего? — я смог не рассмеяться, все-таки наш диалог становился не совсем здоровым.

— Конечно не планировали. Но план есть. Сам же говорил: лучший план — это отсутствие плана. Говорил, что план приходит в голову, когда ты ничего не планируешь. Я в восторге от этих мыслей. Даже записала их в дневник и показала Лису, — Талия наконец отпустила мою руку. — Кстати, ты еще говорил, что можешь водить виману. Наврал или нет?

— Могу, но не все. Понимаешь ли, родная, слишком много моделей с разным управлением, с некоторыми нужно разбираться некоторое время, — мне захотелось закурить и нащупал в кармане сигареты.

— Ой! Ты куришь⁈ — баронесса уставилась на коробочку «Никольских». — Какой ты молодец! Пойдем скорее в мою комнату, там покурим. Я быстро переоденусь и попутно все расскажу.

— В комнате будет вонять дымом. Тебя отец не поругает? — полюбопытствовал я, едва успевая за ее быстрым шагом.

Юная баронесса, конечно, толстушка, но очень шустрая толстушка. Не понимаю, как она со своей подвижностью, суетливостью имеет такую не по годам пышную задницу. На личико она — девушка милая: полные губы, серовато-зеленые глаза, в которых всегда тлеет задорный огонек.

— Он не узнает. Тем более ему сейчас точно не для нас. Ты же понимаешь, там твоя мама. В Москве всем известно, как она его очаровала. Может быть у них даже любовь! — Талия рассмеялась, распахивая двери и пропуская меня вперед. Затем закрыла их, щелкнув механизмом замка. — Вообще я не понимаю, зачем люди влюбляются? Это такая же глупость! Потом портят нервы себе и другим. Лично я никогда ни в кого не втюхаюсь — с этим уже все решено. Окончательно! — она подошла к окну и распахнула одну створку. — Давай к чертовой матери свои сигареты.

Я открыл коробочку, галантно предлагая даме. Для пущего комфорта, щелкнул зажигалкой, давая прикурить. И когда прикурил сам, спросил:

— Ну так в чем план, ваше благородие?

— В прогулке на вимане, ваше сиятельство. Возьмем машину виконта Веселова. Считай, что я договорилась, — она прищурилась, выпуская дым. — Слушай, а хорошие сигареты. Надо запомнить название. «Никольские»… Николашка… Запомнила. Дашь несколько штук? Спрячу в сумке. Покурим с девчонками в школе. Аид дери, зажигалку надо купить, все забываю.

Не дожидаясь ответа, она взяла штук шесть сигарет и спрятала их в кармане сумочки, бросив сверху несколько конфет.

— Итак, вечерняя прогулка на вимане над столицей. В этом план? — я не без удовольствия наблюдал за юной толстушкой, думая, что она вовсе не такая толстая. Небольшой животик не портил ее.

— Это часть айсберга нашего плана, — многозначительно произнесла она.

— Вершина айсберга, — поправил я.

— Ах, ну да. Во-первых, не вечерняя прогулка, а ночная. Я сказала папе, что мы с тобой отправимся в гости к Рине и это до утра. Разумеется, я соврала, но главное, он поверил, и нас не будут искать. Кстати, твоя мама тоже об этом знает, — она выпустила облачко дыма. — Выдел бы ты ее лицо! «До утра⁈ С моим Сашей! Вы же там ничего плохо не делаете!» — передразнила Талия графиню Елецкую. — Хотела я ее спросить, что в ее понимание плохое: пить, курить или дрыгаться? Вот она забавная, как ребенок.

— А во-вторых? — я стряхнул рыхлый столбик пепла в окно, наслаждаясь не только вкусом табачного дыма, но и диалогом с баронессой.

— А во-вторых, мы полетим в «Ржавый Париж», и там оттянемся от души. Деньги у меня есть — у папы забрала пятьдесят рублей! — Талия подмигнула мне.

— Как ты сказала? «Оттянемся»? — я прекрасно понимал, что баронесса имела в виду, но откуда в местном молодежном сленге слово из другого мира? Я его здесь точно не ронял.

— Да. Ты что не понимаешь? Оттянемся — значит развлечемся до полного обалдения. Так что будет что вспомнить, — пояснила она, сделав еще затяжку.

— Ах, вот ты о чем… То есть оттопыримся, круто гульнем, — меня начал пробирать смех.

— Да! — воскликнула она. — Сильно сказал: оттопыримся! Круто гульнем! Граф Елецкий, клянусь, иногда ты можешь быть интересным. В общем, все, я переодеваюсь. Можешь подглядывать, если хочешь, — баронесса выкинула окурок в окно и подошла к шифоньеру. Открыв дверку, повторила: — Оттопыримся! Круто оттопыримся! Только бы не забыть.

Она стянула с себя платье, оставшись в нижнем белье и сообщила:

— В том клубке часто выступает «Елда». Может сегодня будет, — достала кожаную куртку с клепками и спросила: — Если в этом поеду, нормально будет?

Талия Евклидовна стояла передо мной накинув куртку, но с практически голой задницей. И бюстгальтер был на ней лишь номинально, едва прикрывая весьма полные груди.

— Может, стоит твои милые ножки во что-то спрятать? Ночами холодно, — заметил я, одновременно думая: «Елда»… здесь снова «Елда» — музыкальная группа, играют в стиле тандерклапс. Это слово пришло к нам от чертовых бритишей. Тандерклапс в переводе означает громовые раскаты. И как бы я скверно не относился к бритишам, мне их музыка нравится — много в ней энергии. А «Елда» вроде как не слишком популярная в Москве, но отчего я снова натыкаюсь на это название?

— Тогда это… — она снова полезла в шифоньер. — Тем более так меня папа не выпустит.

Пока Талия Евклидовна одевалась у меня возникло предположение, этакое зыбкое, но все же имеющее основу: уж не связана ли баронесса с клубом «Кровь и Сталь», что на Махровской? Она — поклонница «Елды», пока не ясно, насколько ярая; она, если идет «оттянуться», то надевает одежду, вроде той, что была на моем вчерашнем собеседнике в Варшавской башне; на ней интересный медальон. Да, все это может быть лишь данью моде, но мало ли…

— Ваше благородие, а что у вас за медальон? Можно посмотреть? — я подошел вплотную и тронул медный кружок, свисавший с ее ошейника. На медальоне проступал крест с рогами, венчавшими верхушку и точкой вверху — не что иное, как знак Аида. Аид — брат Морены. Так принято в мифологии этого мира, хотя на самом деле родства между ними нет. Вот как бы проступают какие-то смутные связи… Позже нужно расспросить юную баронессу поподробнее о все этом.

— Ну чего смотришь? Вижу тебе, интересен не медальон, а моя грудь, — хохотнула баронесса. — Признавайся, грудь, да?

— Точно. Твоя сочная грудь, — шутливо ответил я. Хотя Светлана Ионовна не родная мать Талии, но общего много.

— Знаю, всем парням нравится. Потом дам потрогать. Идем, а то застрянем здесь надолго, — она потянула меня к двери.

Мы вышли, уже на лестнице Талия шепнула:

— Надо проскользнуть незаметно, чтобы не встретить папочку. Он может не пустить в такой одежде.

Незамеченными мы, конечно, не вышли. Повстречались по пути с кем-то из гостей, слугами и дворецким и даже со Светланой Ионовной.

Окинув меня лукавым взглядом, она пожелала:

— Приятной прогулки! Слишком не задерживайтесь!

— Тебя забыла спросить, карга старая! — сказала Талия, выбежав на улицу и хлопнув дверью.

Вот это она зря так: Ионовна — красивая женщина и свежа не по годам. Дарует тебе Афродита, чтоб к тридцати выглядеть не хуже.

— Сюда давай! — приветливо улыбнувшись охранникам, баронесса направилась к вимане стоявшей справа.

С первого взгляда я определил: «Стриж ВЛ-31», производства «Пермские Летающие Машины». Модель довольно свежая. Умею ли я управлять такой? Никогда не управлял, но теоретически что к чему и куда знаю. Разберемся.

— А ключи Веселов дал? — я остановился в десятке шагов от виманы, чтобы полюбоваться ей в лучах заходящего солнца, блестящего на бронзовых боках и стеклах иллюминаторов. «Стриж ВЛ-31» походил на приплюснутый плод инжира, даже вверху торчало нечто похожее на плодоножку, прикрытую решеткой — коллектор нерезонансных энергий. Через него отводились невостребованная часть эрминговых потоков, чтобы не перегревать центральный преобразователь. Кстати, сердцем этой машины являлся крупный кристалл гирвиса, он превращал эрминговые потоки в вихревое поле. Именно это поле экранировало гравитационной взаимодействие, от чего машина становилась невесомой.

— Ключей нет, — отозвалась Талия. — На какой они черт? Веселов двери никогда не запирает. У нас же охрана стоит. Я у него здесь часто в кабине сижу, курю, чтоб никто не видел. Кстати, у него там всегда есть настоящие сигары — ямайские. И выпивка очень хорошая. А еще я нашла за сидением женские трусики. Иван Сергеевич еще тот хитрец — тайком от жены здесь девушек дрыгает.

— Ключи нужны не только для вскрытия двери, но и для запуска самой виманы, — объяснил я, потянул за ручку дверь — она в самом деле оказалась открыта.

— Бл*дь, пиз*ец! Это плохо, — баронесса резко погрустнела. — Без ключей никак? Не могу там в таком виде сейчас появиться. Может взломаем? Могу принести молоток, пассатижи и отвертки.

— Мысль, конечно, интересная, — я представил погнутую ударами молотка, раскуроченную консоль управления. — Как ты думаешь, что скажет виконт Веселов, когда узнает, что мы его виману молотком да отвертками?

— Ну не знаю… Меня он никогда ни за что не ругал. И папе не предавал. Раз я курила у него в вимане, и он зашел неожиданно, так только головой покачал, папе ничего не сказал, — она заглянула в открытую дверь «Стрижа», потом повернулась ко мне: — Саш, ну придумай что-нибудь! Ты же граф! И папа у тебя был вроде как умным. Видишь, наш план рушится!

— Подожди-ка, — я залез в тамбур, повернул рычажок, включая освещение.

Прогулка на вимане меня привлекала самого. Мальчишество чистой воды, но почему бы не пуститься в маленькое приключение, ведь я решил сегодня, как говорит, баронесса «оттянуться» или даже оттопыриться. Насколько я помнил, в «Стриже» этой модели был не механический замок, а современный, устроенный на кодах, передаваемых через разную тональность эрминговых потоков. Ключом к нему служил эйхос владельца машины, который этот код хранил. И мне пришла мысль пойти от обратного: попробовать распознать код в замке и попытаться его продублировать. Маг я или нет? Не знаю, знакомы ли местные маги с этим фокусом, но нечто подобное я проделывал ни раз, например, при вскрытии заклятия в сокровищнице Хаттумов. Правда, это было совсем в другом мире, в другой жизни.

— Посиди тихо, не мешай, — попросил я баронессу, указав ей на кресло рядом с пилотским.

— Я пока наверх, возьму сигару, — она направилась к маленькой винтовой лесенке на верхнюю палубу. Хотя «на палубу» — громко сказано: в верхней части «Стижа ВЛ-31» располагалась лишь каюта примерно в 12 квадратных метров и небольшое техническое помещение.

Не теряя времени, я прикоснулся ладонью к выемке на консоли, под которой скрывался замок. Закрыл глаза и сосредоточился. Кристалл марсима, служивший основой замка, я чувствовал очень хорошо, даже входящий и исходящий из него эрминговый ток, а вот почувствовать в точности и всей полноте тональность не удавалось. Для моего восприятия это пока представлялось слишком тонким — все равно что с первого раза запомнить и воспроизвести на пианино часть мелодии, если ты не музыкант. Да, кстати, музыка… я задумался: музыкантом я не был ни в одной из прошлых жизней, но мне подумалось, что всю эту сложную для восприятия тональность можно разделить на несколько относительно простых частей, все равно как разобрать на ноты. Только вместо нот здесь будут вполне понятные мне магические символы.

— Ваше благородие! — позвал я Талию. — Поищите, нет ли здесь листка бумаги и ручки.

— Ваше сиятельство, бегу, бегу! — через минуту она появилась с блокнотом, вероятно принадлежавшем виконту Веселову и огрызком карандаша. — Вырвать лист?

— Нет, давай как есть и еще недолго посиди тихо, — она снова поднялась наверх, и я, положив ладонь на выемку на консоли, сосредоточился. Открыв глаза, сделал первую пометку в блокноте, снова сосредоточился, и процедура повторилась несколько раз. На последней странице блокнота появилось несколько пиктограмм на лемурийском, смысл которых в этом мире доступен только мне. Теперь оставалось сложить эти знаки в этакую мелодию и проиграть ее, модулируя направленный эрминговый поток. Да простит меня виконт Веселов: я направил руку на консоль и пустил поток. Вышло со второго раза: вимана вздрогнула, засветились стеклянные окошки приборов, шевельнулись стрелки. И тут же раздался радостный возглас Талии:

— Хвала Аиду! Ты — гений! — она плюхнулась на свободное кресло, держа открытую бутылку пива. — На, выпей глоточек — Иван Сергеевич угощает.

— Только он не знает об этом, да? — я взял бутылку из ее руки и отпил пару глотков.

— Смотри, не напивайтесь! Взлетаем, капитан Елецкий! — скомандовала баронесса.

— Как прикажете, — я потянул рычажок с красной риской на себя — под днищем раздался негромкий визг, нарастающий по частоте, переходящий в писк. Вихревое поле входило в рабочий режим.

Плавно вимана оторвалась от лужайки, разворачиваясь от особняка Евстафьевых в сторону затона. Довольно быстро я освоился с управлением. Оно мало чем отличалось от «Тульчанки», на которой меня учил летать отец. В принципе виманы более безопасны в полете, чем самолеты или вертолеты в недавно покинутом мной мире. Если что-то случается с основным кристаллом гирвиса (их бывает несколько в некоторых моделях), то вихревое поле затухает медленно — не менее трех-пяти минут — и машина успевает опуститься на землю достаточно плавно. Хотя бывают довольно жесткие посадки. Аварии в основном случаются из-за столкновений между самими виманами или с башнями.

— Курс на «Ржавый Париж», — распорядилась баронесса, сияя от восторга.

— Слушаюсь и повинуюсь, — мне отчего-то придумалось, что я джин и мы в огромной волшебной лампе, сверкающей бронзой в последних лучах солнца. Джин, потому что я совершил маленькое чудо, взломав кодовый замок голыми руками. Не уверен, что на этой планете найдется тот, кто сможет это повторить.

— Только вопрос, ваше благородие, где этот чертов «Ржавый Париж»? В каком районе, хоть? — я на самом деле не знал об этом заведении, хотя что-то такое слышал.

— Как⁈ Ты не знаешь, где «Ржавый Париж»⁈ — Талия дернулась от хохота и основательно облилась пивом. — Бл*дь! Подержи! — она передала мне бутылку, хотя в ней не осталось ничего кроме пены. — Это там в Басманном, лети туда, дальше я покажу. Над клубом как раз причальная башня — очень удобно. И работает до утра.

— Ты часто там оттопыриваешься? — я повернул рулевое колесо и толкнул ребристый рычаг.

Плавно набирая ход, машина пошла над садом, взяла курс к центру столицы. Мне хотелось подольше насладиться полетом, поэтому мы шли на небольшой скорости. Слева за широким обзорным стеклом в облаках отгорали красные блики заката, впереди вставали башни и высотки, над которыми виднелось множество точек других виман, продолговатые пятнышки дирижаблей.

— Оттопыриваюсь, — снимая облитую пивом куртку Талия рассмеялась. Ей явно нравилось слово. — Увы, нечасто. Когда удается что-то придумать для папы. Обычно говорю, что буду ночевать у подруги, и она подтверждает. А сама с Лисом в клуб или в бар. — Мне и сюда налилось! — она оттянула топик или, вернее сказать, бюстгалтер. — Тебе повезло, граф! Снимаю! Можешь глаза не закрывать, а то врежемся куда-нибудь.

В следующий миг баронесса Евстафьева осталась полностью голой по пояс.

— Ух ты, божественная сила! — восхитился я. — Теперь точно врежемся. Мне придется смотреть все время на твои дыньки!

— Дыньки? — Талия не сразу поняла, что так я назвал ее весьма аппетитные груди, но как только до нее дошло, так сразу она залилась смехом. Хорошо хоть в этот раз в ее руке не было бутылки с пивом.

— Слушай, дорогая, а ты знаешь клуб «Кровь и Сталь»? — спросил, решив перейти к более важным темам. И уточнил: — Это в Резниках. Там тоже выступает «Елда». В наших районах, говорят, клубок очень популярный.

— Конечно, знаю, — она сунула руку себе между ножек.

Я заподозрил, что там тоже все мокрое, и баронесса может за «верхом» так же непринужденно снять весь «низ».

— А знаешь парней, которые оттягиваются там? — я покосился на ее мокрую и тяжелую грудь — трудно было удержаться.

— Подожди, я должна тебе кое в чем признаться, — Талия привстала. — Сейчас схожу за сигарой. Или пойдем вместе наверх? Пойдем! Зависни пока над рекой — здесь вид красивый.

Немного снизившись, я остановил виману над лодочным причалом. За ним белели мраморные колонны храма Афины, окруженного с трех сторон садом. Место в самом деле было красивым, даже в наступающих сумерках.

— В чем хотела признаться? — вернулся я к прерванному разговору. Тут же мне на ум пришла догадка, что она имела в виду.

— Иди сюда, — настояла с верхней палубы Талия.

— Так говори в чем, Талия? — мне пришлось последовать за баронессой наверх по винтовой лестнице.

Глава 14

Нет сил терпеть

— Только не ругайся. Не будь как папочка, — она плюхнулась на диван, одетый бордовой кожей.

— Хочешь сказать, что мы угнали виману? — мой взгляд снова прилип к ее голой, мокрой груди.

— Да! Разве это не здорово⁈ Вы, расслабьтесь, ваше сиятельство! — она потянулась к рычажку в форме головы ястреба и повернула его: загудел механизм, открывая створки шкафа справа от дивана. На полках в голубой подсветке поблескивали бутылки с ликерами, вином, шампанским и полугаром. Выше виднелись разноцветные упаковки со сладостями. — Не стесняйтесь, граф, я угощаю! Что будем пить? — и тут же озаботилась: — Бл*дь, когда у меня появятся свои деньги, я куплю себе такую виману! Папа сказал, что подарит к двадцатилетию «Фиби», но она же совсем маленькая! Там даже нормального дивана нет. И до двадцати лет х*й сколько ждать!

— Не боишься, что после сегодняшнего барон вовсе откажет в таком подарке, — поглядывая без интереса на бутылки в баре, я стоял перед выбором: прямо сейчас вернуть виману на стоянку и принести извинения Веселову или… Или продолжить этот вечер воплощать «гениальный план» госпожи Евстафьевой.

— Ну ты что, испугался? Или обиделся? Саш… Пожалуйста, — она вскочила с дивана и прижалась ко мне. — не надо бояться! Что здесь такого? Подумаешь, взяли виману покататься. Ну хочешь, дам тебе полапать мои груди? Сашенька… Понимаешь, если бы мы не угнали ее, то пришлось бы добираться к «Ржавке» на эрмике, а это так долго и скучно.

— Ладно, госпожа Евстафьева, придется осуществлять ваш план дальше, — согласился я, скромно воспользовавшись предложением баронессы, поводил пальцем по ее тверденькому соску и повернулся к бару.

— Какой ты молодец! — она взвизгнула от восторга. — Мне бы еще помыться. Зря только ванну принимала. Все тело липнет. Даже между ног так, будто пять раз кончила. Слушай…

Она застыла, и я побоялся, что в этот редкий миг тишины в ее милой головке родится еще какой-нибудь гениальный план. Взяв початую бутылку с кубинским ромом, я налил немного в керамическую чашечку.

— И мне налей, — Талия подставила хрустальный бокал.

Ей я налил меньше, чем себе, опасаясь, что алкоголь может стать серьезным катализатором идей баронессы.

— Давай так, — она выпила, скривив личико, и потянулась к полке с конфетами, — ты опустишь машину пониже, и я искупаюсь прямо в реке? В самом деле, надо же мне смыть весь этот позор!

— Как ты думаешь, что будет, когда виконт Веселов выйдет к стоянке виманы, чтобы отвезти усталую супругу домой, и обнаружит, что «Стрижа» нет? — одним глотком я осушил чашечку с ромом. Мелькнула забавная мысль: «Хорошо, что мама не видит!» и мне стало смешно: «Эх, Астерий!».

— Саш, не будь как папа. Ну какая разница, что будет? Охранники скажут ему, что на его машине мы улетели. Мы же все-таки не чужие. Он успокоится, вызовет эмрик и уедет. Или вообще вызовет другую виману, — пояснила она. — Давай, опусти машину до воды. Я быстро искупаюсь.

— В общем, играем ва-банк, оттягиваемся по полной, да? — я налил себе еще несколько глотков, в животе растекалось приятное тепло — ром мне понравится.

— Да! — радостно поддержала она. — Круто оттопыриваемся!

— Посмотри, может здесь есть что-то для тебя из одежды, — сказал я указав на платяной шкаф и направился к лестнице. Ладно, подыграю ей, опущу «Стрижа» до уровня реки. Вода в апреле почти ледяная, но если баронесса «оттопыривается», то пусть «оттопыривается» по полной.

Устроившись за консолью, я отвел «Стрижа» дальше от лодочной станции — ни к чему всякие свидетели предстоящего заплыва баронессы. Включил прожектор со стороны входного люка и подумал о том, что утро для нас, скорее всего, будет очень недобрым. Несомненно, предстояли объяснения с Веселовым. Я извинюсь перед ним, предложу денежную компенсацию. Он вроде как слыл человеком добрым, поймет: наше дело — молодое, шальное. Но еще предстоят объяснения с броном Евстафьевым и моей мамой. И, вероятно, даже понимание Елены Викторовны, что я дружен с самой Артемидой, в данной ситуации может иметь не слишком большое значение. Разве что сказать, будто мы действовали по наитию богини. Ну и ладно, я же хотел развлечься — не стоит нажимать на тормоза.

— Ты плаваешь хорошо? — на всякий случай спросил я, когда Талия застыла у открытого люка.

— Да! Лучше всех! — она была лишь в одних трусиках, и меня возникло подозрения, что после заплыва Талия их снимет.

— Тогда вперед! Ва-банк! — произнес я.

Она взвизгнула и спрыгнула в воду. Когда ее головка показалась над поверхностью, я услышал много матов вперемешку с именами богов и пронзительным визгом. Вообще-то, я думал, что девушка в ее возрасте должна понимать, насколько холодны открытые водоемы у нас в Москве, когда на календаре лишь апрель. Держась за поручень, я протянул руку, поймал ее после нескольких попыток и с немалым усилием вернул на виману.

Талия звонко стучала зубами, тряслась так, что казалось разрушительные вибрации идут по всей вимане. Но при всем этом глаза ее светились восторгом.

— Скорее, бл*дь, рома! Рома мне полный бокал! Иначе обледенею! — оттолкнув меня, она взбежала наверх.

Когда я неторопливо поднялся следом, она пила из бокала, стуча зубками о хрустальный край. Мокрые трусики лежали у ее ног.

— Можно прокатиться в «Питерский привоз», купить какую-нибудь одежду, — предложил я. — Он, кажется, до двадцати трех, — глянул на часы. — Вообще еще рано, в центре почти все магазины открыты.

— Не надо, — подрагивая, сказала Талия. — Нам нужно в «Ржавку». У Веселова здесь халат есть. Даже два. И какие-то одежки его жены. Правда жуткие на вид. Ой, а включи обогрев! — спохватилась она.

В самом деле, как я не догадался: в «Стриже» имелась хорошая система кондиционирования.

— Сейчас запущу и летим дальше, — я направился к лестнице.

— Саш, а куда спешить? В клубок мы в любом случае не опоздаем. Давай еще по рюмочке рома, посидим, покурим? — остановила меня баронесса.

Я повернулся, явно она была уже весьма пьяненькой. Если ледяная вода госпожу Евстафьеву чуть отрезвила, то последнее возлияние снова вернули ее в крайне раскрепощенное состояние. Мой взгляд снова прилип к ее груди. Хороша ее грудь — это бесспорно, хотя я предпочитаю эти прелести чуть поменьше. Мои глаза опустились еще ниже, к ее чуть выпуклому животику и еще, еще ниже, туда, где уже не было трусиков.

— Госпожа Евстафьева… — я вздохнул, не так чтобы тяжко, но с полным осознанием куда она клонит.

— Талия Евклидовна… — как бы за меня продолжила она, сделав два шага разделявших нас. — Я тебе нравлюсь, правда же.

— Правда, — я приобнял ее холодное тело, уже не подрагивающее тело, и поцеловал в щечку, вернее в краешек губ. Она мне в самом деле нравилась, но у меня была Айлин; где-то там на небесах, по пути к Кипру летела Даша Новоселова; у меня имелись серьезные планы на княгиню Ковалевскую, и еще кое-что или кое-кто, но об этом лучше сейчас не думать. И получить в дополнение ко всему баронессу Евстафьеву стало бы перебором. Не люблю я, когда моих женщин слишком много — это просто принижает значимость отношений. Они становятся не такими вкусными. А я где-то там краешком — гурман. Развлечься сейчас с Талией один раз и забыть — это тоже очень неправильно. Я не хочу принижать ее так, хотя она сама этого желает. Увы, наивная девочка, она многого не понимает.

— Но Саш… — ее губы нашли мои. — Почему ты такой. Я же здесь… Да, я немного пьяная.

— Ваше благородие, у вас на редкость роскошная задница, — я положил ладони на ее ягодицы и сжал их. Черт! Какое сочное у нее тело. Мой член напрягся, пытаясь вырваться из брюк.

— О, Аид Превеликий, ты хочешь меня дрыгнуть! Да? — она еще теснее прижалась ко мне. — Говори, правду! Да? Хочешь меня отдрыгать? Я не обижусь.

— Да. Только давай обсудим это позже, в клубке, — я разжал руки и повернулся к лестнице.

— Вот скажи, ты дурак? — в недоумении воскликнула она. — Ладно, давай, вези скорее в «Ржавку»!

Устроившись в пилотском кресле, я поднял виману выше и лег на прежний курс. Вспомнил, что так ничего и не выяснил у баронессы о клубе «Сталь и Кровь», ведь она явно кого-то знала из завсегдатаев того недоброго места. Возможно, информация от Талии окажется более полезной, чем та, которую добудет Айлин от своей подруги за эти выходные.

Мы приближались к центру столицы, под нами проплывали огни Таганки, слева светила желтыми и голубыми огнями башня Воли Сварога. Дальше за ней в гирляндах огней виднелся Багряный Имперский дворец.

— Нам туда, — Талия указала правее площади Примирения и присела в кресле справа от меня. На баронессе был в темно-синий вельветовый халат с крупными перламутровыми пуговицами и вышитой на груди кошечкой. Халат явно не мужской.

Я поднял его полу, чтобы убедиться, что она в трусиках — была в них.

— Ты что вообще? Псих какой-то, — возмутилась она, я даже не понял в шутку или всерьез. — Теперь сюда, — она указала на посадочную платформу, примыкавшую к невысокой башне. — Это стоянка клубка. Садись, где удобно.

Я подвел «Стрижа» к вимане, похожей на стальную раковину и плавно опустился на свободное место рядом с ней.

— Все, идем, Сашенька, — баронесса снова стала милой со мной. — Там вход по клубным картам, но меня здесь все знают, просто скажу, что ты со мной.

— Ты что ли в халате пойдешь? — удивился я.

— Да вот не знаю. По-идиотски выгляжу. Куртку вроде оттерла полотенцем, джаны еще влажные. Будет выглядеть будто я обоссалась. Ладно, пойду проверю. Может, высохло, — она пошла к лестнице.

Джанами здесь называли облегающую брюки из ткани похожей на деним, как правило, с кожаными вставками. В прежнем мире я часто носил джинсы, они похожи на местные джаны. В гардеробе прежнего владельца этого тела подобной одежды не было, поскольку Елена Викторовна считала такую одежду неприличной, а у меня все не находилось времени заглянуть в магазин одежды и купить удобные вещи на свой вкус.

— Вроде подсохло, — баронесса остановилась передо мной. — Ну-ка потрогай.

Я с усмешкой смотрел на нее.

— Давай, не бойся! — настояла она.

И я потрогал: положил руку ей на лобок и принялся нагло массировать его, пуская средний палец в интимное путешествие по ее щелочке. Мне снова жутко захотелось ее… как здесь говорит молодежь, «дрыгнуть», хотя это слово мне не нравилось.

— Ну ты псих! — выдохнула она, прижавшись спиной к стене и шире раздвинув ножки. — Наверное, ты только дразнить способен. Вообще идиот, — произнесла она, когда я убрал ладонь.

— Идем в клубешник, — я открыл люк.

— Клубешник! — подхватила она. — Граф, откуда ты такие интересные слова знаешь?

— Оттуда! — я поднял указательный палец вверх.

У двери с массивной бронзовой аркой путь нам преградили два привратника, по всей видимости, исполняющие обязанности вышибал. Узнав баронессу, мигом стали вежливее, но плату за вход и за парковку виманы взяли немалую: 16 рублей.

Талия полезла в сумочку, но я ее опередил, достав две банкноты.

— Как вы добры, сударь! — рассмеялась Талия и повернувшись к старшему привратнику сообщила:

— Имейте в виду, это — граф Елецкий. Так что повежливее с ним.

Вот это она ляпнула зря. Я не люблю быть на виду, а светиться в таких местах подавно.

Мы вошли. В длинном зале, похожем на очень широкий коридор, играла негромкая, спокойная музыка. Но что-то мне подсказывало, что это умиротворение лишь временное. В дальнем конце в лучах яркого света на возвышении виднелась ударная установка, клавесин и гитары, прислоненные к конструкции с лампами из толстого стекла. Зал разделяли на несколько секций железные, ржавые решетки, к которым были приварены надписи «Париж», «Живи сейчас!», «Если ты не дерьмо — сбрось ярмо!» и прочее… прочее. С высокого свода свисали ажурные конструкции из железных прутков. Надо признать, что декорации из железа раздражения не вызвали. Создателям этого места удалось подать их так, что они лишь создавали специфическую атмосферу, этакое дразнящее ощущение силы, энергии металла.

— Нам сюда, — Талия потянула меня за руку к столику возле бронзовой тумбы.

И как только мы устроились на диване, подошел официант, выставляя на столик два запотевших бокала с коктейлем, тарелку с сырной нарезкой и вазочку со сладостями — надо полагать, все это входило в стоимость входа в «Ржавку».

— Ваше благородие, — я потянулся к бокалу с коктейлем. — Вернемся к прежнему разговору. Давай на чистоту, что из себя представляет «Сталь и Кровь»? И кого ты оттуда знаешь?

— Что представляет? — Талия тоже взялась за бокал. — Представляет жопу. Жалкую дыру представляет. Ничего там интересного нет. Я вообще туда больше не хожу. И не понимаю, почему «Елда» выступает там.

— А чем там так плохо? — через соломинку я потянул кисло-сладкую ледяную жидкость. Чувствовался аромат апельсинов и изрядное количество алкоголя.

— Там все больше собирается всякое быдло. Раньше так не было, а в этом году постоянно драки, разборки. Мне не нравится, — она поморщилась. — Хотя меня там никто не отважится тронуть. И зачем эта дыра, если есть «Ржавка»?

— А ты знаешь такого парня… — я чуть помедлил, и описал ей долговязого.

Баронесса залилась смехом:

— Елецкий, там таких очень много. Допустим, Лис примерно так выглядит. Многие волосы красят в черный цвет иногда с красными прядями — так можно. Клепаные кожанки и цепи носят все. И кто сейчас из нормальных Морену не почитает? Смерь — это наша жизнь! — воскликнула она, и мне показалось, что это какой-то глупый лозунг местной тусовки. — Имя его назови, тогда могу что-то сказать, — продолжила она, втянув в себя почти треть бокала коктейля. — И давай лучше так: в любой вечер заезжай за мной, и поедем в этот мерзкий клубок. С тобой папа меня точно отпустит. Можно зависнуть на всю ночь, если соврать, что будем у тебя ночевать.

Пока она говорила, на сцене появились музыканты, не «Елды», а какой-то неизвестной мне группы. Вскоре металлические жестко раздались первые аккорды «Быстрого рязанца». Талия взвизгнула от радости и вскочила из-за стола.

— Идем танцевать! — она потянула меня за руку.

— Нет, нет, дорогая, я это не люблю! — воспротивился я.

— Идем! — на ее лице появилось мольба и страдание.

— Следующий танец, если не будет слишком сумасшедшим, — сказал я, схватившись за бокал с коктейлем.

Народ толпой валил на площадку перед сценой. Баронесса сняла куртку, сердито швырнула ее на кресло и пошла без меня. Даже побежала, присоединившись к каким-то видимо знакомым ей девицам. Их яростно танцующие тела замелькали в разноцветных лучах света, аккорды тандерклапс стали еще громче, раскатистей, словно како-то идиот изо всех сил трепал лист жести. Нет, мне нравился тандерклапс, но не в таком жутком исполнении.

Я неторопливо потягивал коктейль и думал, если это место госпожа Евстафьева считает приличным, то что из себя представляет «Сталь и Кровь», которое она считает дырой? И все же мне попасть туда надо. Может действительно сходить в «дыру» на Махровской с ней? Я подозвал проходившего мимо официанта и, перекрикивая музыку, заказал крепкий черный кофе. На всякий случай две чашечки. А когда музыка стихла меня ждал неприятный сюрприз: баронесса запрыгнула за сцену, взяла микрофон и объявила:

— Эй, «Ржавка, всем привет! Эта песня специально для графа Елецкого! Бл*дь, все слушаем 'Невинную ночь»!

Я нечасто говорю матом, но вот сейчас вырвалось.

Талия подбежала ко мне и со словами:

— Хороший танец для двоих. Пойдем полапаем друг друга, — потянула за собой.

На площадке, где медленно покачивались пары танцующих, баронесса прижалась ко мне, потираясь так, что мигом вспомнилось ее обнаженное тело, крупные груди с торчащими сосками. Нет, наверное, она все-таки победила. Мой член дернулся, натягивая ткань брюк. Я опустил руки ниже, сдавил ее пышные ягодицы, притянув к себе. Не знаю, отчего она так возбудила меня сейчас. Вроде я не дрожал от страсти, даже тогда на вимане, обнимая ее голое податливое тело. Видно, накопилось нескромных впечатлений, связанных с этой возмутительной пышечкой. Просто сейчас она меня окончательно дожала.

— Ты меня дразнишь весь вечер, — произнес я ей на ухо. Даже не произнес, а прорычал, ущипнув губами за мочку уха.

— Я тебя давно дразню, а ты все не замечаешь, — она вильнула бедрами, потираясь о мой стояк.

— Ты — нехорошая девочка, — продолжил я.

— Да, — согласилась она, опустив руку и нахально сжав мой член.

— Пойдем в виману, я тебя трахну, — прорычал я ей на ушко.

— Трахну? — Талия не сразу поняла смысл слова, но до нее быстро дошло. — Да! Трахнешь! — хохотнула баронесса. — Да, ваше сиятельство! Сейчас возьму ключ у Славы, — она вывернулась и моих рук и быстрым шагом направилась к барной стойке.

Когда подошел к баронессе, в ее кулачке был ключ с жетоном.

— Три пятьдесят, — сказал бармен.

— Знаю, сейчас принесу, — отозвалась Талия и побежала за своей сумочкой.

Ключ открывал дверь в довольно приличные апартаменты с тучным диваном, двумя креслами и большой кроватью. Здесь же за дверью имелся душ и туалет. Все довольно чисто, уютно.

— Надо поспешить, — глянув на часы, Талия принялась расстегивать ремень на джанах. — И есть одна проблема…

Последние слова она сказала с такой странной интонацией, какой прежде сообщала мне о своем якобы гениальном плане. От чего я не на шутку забеспокоился. Было непонятно то ли испуг, то ли какое-то напряжение отразились дрожью в ее голосе. Или наоборот так выражалось ее вдохновение какой-то новой идеей.

— Какая проблема? — спросил я, ожидая ответа в затянувшейся паузе.

— Ты, наверное, рассердишься, — Талия снова посмотрела на часы и отвернулась к окну.

В чем дело? Отчего она снова поглядывает на часы. Я нахмурился и настоял:

— Давай, говори все как есть.

Глава 15

А лис придет

— В общем, как бы тебе это объяснить. Вот так… — она стянула с себя джаны, оттянула трусики, демонстрируя свою промежность и виноватым голосом сообщила: — Меня нельзя сюда. Папа не разрешает.

Вот тут я пока еще не знал, смеяться мне или ждать еще какого-то подвоха. Даже перестал раздеваться, изумленно глядя на нее.

— Очень интересно, — брючный ремень выскользнул из моих рук, брякнув о пол тяжелой пряжкой. — А можно чуть подробнее?

— Понимаешь, еще два года назад… — баронесса зачем-то начала издалека. — Так вышло из-за случайного стечения обстоятельств. Вернее, из-за папы. В общем, пришел он не вовремя после обеда и сразу в мою комнату. А там я с Леней. Леня — это одноклассник. Леня уже расстегнул мою блузку — я ему обещала после уроков грудь показать. Ну и здесь папа вламывается. Увидел все и начал ругаться. Леню прогнал, сказал, чтоб больше в наш благопристойный лом ни ногой. Потом за меня взялся, начал мучить всякими расспросами об отношениях с Леней и другими мальчиками. А потом заставил дать обещание, что я сохраню девственность до замужества. При чем пришлось поклясться на Книге Сварога. Вот теперь хожу с целкой как дура. Подруги смеются, — она сняла бюстгальтер, выкатывая великолепные спелые дыньки, и сообщила, — Саш, в общем туда, пожалуйста, не надо, сам понимаешь — клятва серьезная. Меня лучше в попу.

— А ты знаешь, — я старался не смеяться, — в попу может быть больно.

— Знаю, не дурочка, — Талия открыла свою сумочку и протянула мне тюбик. — На всякий случай ношу.

Я взял тюбик и прочитал: «Смазка для анальных утех Всеволода Гаврилова».

Черт! Эта госпожа умеет удивить гораздо больше, чем ее мачеха. А ведь ходят очень скверные слухи, что моя мама может стать второй женой барона Евстафьева. Мол, ее держит лишь то, что придется взять фамилию Евстафьевой и разменять дворянский титул на более низкий. Я-то останусь графом Елецким, но возможность такого родства меня начала настораживать. Вот что потом делать мне с этой «сестренкой»?

Я стал позади баронессы и приподнял ладонями ее тяжелые дыньки. Нечего сказать, хороши!

— Ах, — выдохнула Талия, почувствовав мой член между ягодиц. — Только медленно… — попросила она.

Я и не спешил, наслаждаясь игрой с ее грудями, потом опустил левую руку и подразнил ее между ножек. Тоже неторопливо, тянущими движениями потирая мокрую ложбинку, слегка ныряя в вагину, пока Талия не начала повизгивать и вилять бедрами от нетерпения.

— Давай сначала так, — повернул ее к себе, чуть нажав на затылок.

Баронесса медлила. Не знаю почему. Я был уверен, что минет она сделает сразу и с большой охотой.

— Ладно, — дрогнувшим голосом произнесла она и лизнула налитую нетерпением головку.

Затем осмелела, открыла ротик шире, втягивая головку в себя. Ее полные губки превратились в колечко, начали с нарастающей жадностью посасывать начало моего воина, потом поглотили добрую половину. Одновременно она запустила пальчики в свое лоно и принялась ласкать себя. Уже и без того разгоряченная, в считанные минуты дошла до пика, и закричала, выпустив изо рта член и трясясь на кровати. Я развернул ее к себе пухленькой попой, очень обильно намазал своего воина зельем от Гаврилова. Затем звонко шлепнул по ягодице, точно перед уколом, и направил член баронессе в анус. Она вскрикнула, сминая покрывало.

— Тише! Ой!.. Аид! Он у тебя больше, чем у Лиса! Ай!

Я был достаточно осторожен. Не знаю, чего госпожа Евстафьева так запричитала, если анальные радости стали для нее делом привычным. Медленно, осторожными толчками мой воин проникал в ее великолепный зад. Полные ягодицы толстушки подрагивали. Сама она, тихо, с нескрываемым удовольствием постанывая, снова принялась ласкать пальчиками свое невинное лоно. Скоро юная баронесса всецело вошла во вкус: развела бедра шире, дразняще покачивая ими, дыша глубоко и хрипло, прогнулась. Мои ладони добрались до ее грудей, в восторге смяли их, щипая пальцами соски. Я не страдаю страстью по толстушкам, но Талия Евклидовна оказалась исключительно великолепной. После моих размашистых проникновений, сопровождавшихся смачными шлепками об ее ягодицы, она протяжно застонала и принялась насаживаться на мой член с нарастающей страстью. Я почувствовал ее великолепный оргазм сначала членом: она ставила его до боли сфинктером, и сладостно задрожала на моей тверди. Следом взорвался и я, наполняя ее глубины обильными потоками семени. Потом вырвался из пленительной попы и побежал в душ.

— Саш… — она повернулась на бок, когда я вернулся из душевой. — Ты только не проболтайся. Лису не говори, что меня отдрыгалг. А про то, что я в рот брала — это вообще ни в коем случае!

— А кто такой «Лис»? — спросил я обтираясь.

— Как кто? Мой парень. Я же говорила… — она устало приподнялась, крепко прижав смятую простыню к попе.

— Твой парень? Ты просто несколько раз упомянула какого-то «Лиса», но не говорила, что у тебя есть парень, — я бросил на постель полотенце и полез в карман за сигаретами. — И я, дорогая, по таким вопросам перед другими не распространяюсь. Все это, разумеется, только между нами.

— Некоторые мальчики любят хвастать. Так со мной уже было, — она свесила ноги с кровати и протянула руку, прося сигарету. — Боюсь, вдруг вы с Лисом начнете говорить на эти темы, ты ему что-нибудь скажешь обо мне. Мол, я баронессе в рот дал.

— Ваше благородие, успокойтесь. Я знать не знаю никакого Лиса, и вряд ли его когда увижу, — протянув ей сигарету, я прикурил и поднес ей зажигалку.

— Он придет сюда скоро. Не дай Аид, припрется раньше, чем обещал! Слушай, а друг он уже пришел? — она вскочила с кровати и добавила. — Спросит меня в баре, а Слава скажет, что я взяла ключи и пошла с тобой сюда! — в ее глазах появился испуг.

— Талия, а зачем тогда ты меня сюда тянула, если знала, что здесь будет твой парень? — не в силах постигнуть хитросплетения ее ума, я затянулся табачным дымом. — Если хотела со мной, можно было в какое-то другое место полететь.

— Так он знает, что ты будешь здесь. Он сам попросил, чтобы я тебя привела, — огонек ее сигареты загорелся ярче, Талия выпустила струйку дыма и произнесла: — Как-то не очень хорошо все сложилось. Вот сейчас я думаю, зачем ты ему? Вы точно незнакомы?

— То есть этот Лис попросил, чтобы ты привела меня сюда в клуб? Именно в вашу «Ржавку»? — я присел на корточки перед ней. — Талия, посмотри на меня. Во-первых, я не знаю никакого Лиса. А во-вторых, почему ты мне об этом ничего не сказала раньше?

— Ну потому. Лис просил, чтоб я тебе ничего не говорила, — объяснила она, уронив пепел на постель. — Он хотел встретиться со мной сегодня пораньше — суббота все-таки. А я сказала, что раньше не могу: у нас дома вечеринка, будет много важных гостей, и ты приедешь. Когда он узнал, что будешь ты, тогда попросил, чтоб я уговорила тебя приехать в «Ржавку». Сказал, чтоб я задержала тебя здесь до его прихода. Я не спрашивала его зачем, тем более он на такие вопросы никогда не отвечает. Даже злится, когда начинаешь расспрашивать о его делах. Подумала, может вы с ним знакомы, и у вас может какое-то дело. Вот сейчас понимаю, что это как-то странно, раз ты его не знаешь.

Вот это поворот! А ведь охоту за головой графа Елецкого никто не отменял… И если кто-то незнакомый мне, просит привезти куда-то меня без моего ведома, то это навевает интересные мысли. Разве не так случилось в Шалашах? Очень похоже, что Сухрова тоже кто-то попросил доставить меня в то злополучное место.

— Талия, как выглядит твой Лис? — я встал и начал спешно одеваться.

— Да обычно, Лис как Лис. У него это… — она указала мне между ног, — меньше, чем у тебя в два раза, — баронесса рассмеялась и добавила, — только ему не говори. За такое он вообще озвереет.

— Вот размер его хера — сейчас не самая важная деталь его внешности. Как его настоящее имя? — я натянул трусы и схватил с кресла рубашку.

— Виконт Ковальский Густав Борисович, — произнесла она. — Он вроде из Варшавской губернии. Они в Москву недавно переехали.

— Ковальский… — фамилия вроде была знакомой, а может и нет, просто созвучная с фамилией княгини Ковалевской. — Цвет волос, цвет глаз, рост, примерный возраст, одежда, — начал пытать я ее, надевая брюки.

— Волосы чаще всего рыжие, красит их. Поэтому к нему прилипло «Лис», — она начала несколько нескладно описывать своего дружка, но ее прервал решительный стук в дверь.

— Это Лис! — громко взвизгнула она.

— Быстро одевайся! — я поднял с пола бюстгальтер и бросил ей.

Постучали второй раз, резче, требовательней.

Баронесса кое-как натянула джаны и взмолилась:

— Не открывай! Нас убьют!

Убедившись, что она почти одета: джаны на ногах, топик присутствует, хотя съехал на бок, я пошел к двери. Повернул рычажок замка. Створка распахнулась сразу.

Я успел остановить свою руку, едва не врезав в челюсть пареньку, стоявшему на пороге.

На меня он будто не обратил внимания, но испуганным голоском крикнул Талии:

— Славик прислал сказать, что Лис пришел! Ищут, ваше благородие!

— Ваня, миленький, что делать⁈ Выведи нас отсюда! — баронесса побледнела.

Услышав голоса, я оттолкнул парнишку от двери и выглянул в коридор. В дальнем конце появилось несколько парней. Долговязого я узнал сразу. И понял, что даже если мы удачно выкрутимся, то госпоже Евстафьевой обеспечены огромные проблемы на ближайшее будущее. И они без всяких сомнений добавятся к списку моих личных проблем.

Я обернулся: другой конец коридора заканчивался тупиком. Вернее окном, но от окна на огромной высоте немного пользы, если рассматривать его как путь к побегу. Несколько дверей в коридоре скорее всего вели в такие же съемные апартаменты, как наши. Осталось одно: пробиваться через долговязого и его дружков, бежать к вимане. Я-то прорвусь, а вот Талия…

Сколько их? Четверо. Как и прошлый раз. Кажется те же самые физиономии. Хотя нет, вот один, чуть пониже долговязого с темно-рыжей шевелюрой. Двое других еще ниже ростом, коренастые, морды наглые, толстые стальные цепи свисают до животов.

— Стоять! — крикнул я, одновременно активируя «Усы Тигра», чувствуя, как по телу разливается легкость.

— Эй, ты развлекался с моей девушкой? — парень, тот, что с рыжеватыми волосами, оскалился.

Вот теперь ясно, как выглядит Лис. Откуда-то пришло понимание, что он или ближайший помощник долговязого, или даже лицо более влиятельное в их банде — как-то слишком уверенно он держался, чуть оттеснив плечом долговязого. И я решил проявить наглость. Да, она разъярит его и всех этих недобрых ребят. Но их гнев может пойти на пользу, если его резко обломать.

— Остынь, Рыжик. Теперь это моя девушка, — бросил я. — С дороги, мудачье!

Долговязый блеснул черными глазами и выхватил нож, тот самый, который несколько дней назад уже побывал в моем животе, пытаясь добраться до сердца.

— Нож против меня не работает, — я усмехнулся, постаравшись, чтобы эта ухмылка вышла одновременно издевательской и зловещей.

И тут же левой рукой провел лемурийский «Каад Турун», выбрасывая растопыренную ладонь вперед. Хотя нас разделяло около семи метров, кинетический удар вышел точный и акцентированный. Долговязый словно получил под дых невидимой рукой, крякнул от неожиданности, резко сложился приседая. Зацепило и Лиса — его отбросило к простенку. Двое других устояли, но явно были ошарашены, не понимая, что произошло. Поначалу вспыхнувшая ярость в них утихла, словно сбитое ветром пламя. Страх мелькнул во взгляде ближнего. Я подскочил к ближнему и ударом ноги слева врезал ему по коленным связкам, одновременно выстреливая кулаком в подбородок второму, коренастому.

Все! У нас несколько мгновений, чтобы прорваться мимо них.

— Бегом отсюда! — крикнул я Талии, так что сам едва не испугался своего голоса.

Разумеется, баронесса подчинилась. Бросилась по коридору, прижимаясь со всех сил к простенку слева. Пропуская Евстафьеву, я успел еще раз выстрелить ногой, в этот раз в пах Лису. Пробежал несколько шагов за Талией, активируя «Огненный Лотос». Отпустил его, повернувшись на один миг. Как расцвел огненный цветок в коридоре, я не видел. Лишь почувствовал жар дохнувшего в спину пламени, и услышал крики дружков долговязого. Красные отблески замерцали на стенах. Да, этой штукой нельзя шалить в помещении — может разыграться пожар, но иногда пожар полезнее, чем общение с неприятными людьми.

Мы выбежали в зал.

По изумленным лицам ребят за столиком возле бара и по одежде, я догадался, что они из банды долговязого. Видимо они знали госпожу Евстафьеву и знали, зачем Лис идет к съемным апартаментам. Они явно предполагали другое развитие событий, а здесь вдруг мы являемся целые-невредимые, и в коридоре происходит какая-то суета с криками.

— К вимане! Люк открывай! — бросил я баронессе, замедляя шаг и прикидывая, что самой удобным местом, чтобы задержать их, будет входная дверь.

Однако с входной дверью не задалось: сидевшие за столиком у бара мигом сорвались с мест. Их было пятеро или шестеро. Один сразу метнулся к проходу к апартаментам, а парень постарше, на вид этак лет под тридцать крикнул мне:

— Эй, ты постой!

— Это ты мне сказал? — я резко развернулся, чувствуя, что он норовит поймать меня за сюртук.

Предвидя его бесхитростный хук правой, я отклонился в сторону и ребром ладони жестко приветствовал его сонную артерию. Кто-то засуетился за столиком справа. Я отбежал на несколько шагов, чтобы меня не обошли сзади, запрыгнул на стол и с разворота приложил ногой по чьей-то роже, снова пустил в ход кинетику: излюбленный прием растопыренной ладонью правой в набегавшего на меня худощавого паренька. Несколько неудачно: кинетический удар лишь задел его, основная сила ушла дальше, сбивая в баре с полок ряд бутылок, разбивая в крошку зеркало и снося светильник. Раздались крики, девичий визг, аккорды тандерклапс застыли на трагической ноте. Я перепрыгнул на другой, стол. Все, скорее, нужно к выходу!

В этот момент в зал вбежал долговязый и Лис. В его руке был остробой. При чем не гражданского образца — такие штуки без особой лицензии носить запрещено. Остробой для меня — большая проблема, ведь я не успел прокачать «Лепестки Виолы». Сейчас у меня нет приемлемой защиты. Есть только быстрая реакция и проворность ног. Вот на последнее я и сделал ставку. Сначала двумя руками что было сил пустил широкую кинетическую волну, сбивая преследователей с ног, переворачивая стулья, снося еду и питье со столиков, а потом бросился к выходу.

Слава богам, Талия не стала реализовывать никаких своих планов, а просто открыла люк. Со всех ног я бежал к «Стрижу», слыша за собой гневные крики и топот. Я влетел в тамбур, развернулся, чтобы захлопнуть люк, но чьи-то цепкие руки успели схватиться за него с той стороны. Пожалуй, я бы справился сам, но на помощь пришла баронесса. Не знаю, как ей удалось так ловко протиснуться между мной и металлической панелью, но ее острые зубки сомкнулись на чьих-то пальцах, после чего раздался вопль и люк благополучно захлопнулся.

Талия радостно взвизгнула:

— Елецкий, какой ты молодец! Знаешь магию, да? — она повисла у меня на шее.

— Есть немного. Давай так, ты сейчас сидишь тихо-тихо, ни о чем меня не спрашиваешь, ничего не делаешь, — сказал я и в этот момент раздался жесткий шлепок — на уровне моей головы в закрытом люке образовалось отверстие из которого торчало жало дротика, выпущенного из остробоя. Я не ошибся — раз их оружие пробивало толстый слой бронзы, то оно вовсе не гражданское.

Схватив баронессу за руку, я потянул ее за собой в рубку:

— Тихо здесь сиди. Нужно снова имитировать ключ — это не просто, — сказал я, плюхнувшись с размаху в пилотское кресло.

Хотя подсказки для кода были записаны на последней странице блокнота, и я делал это второй раз, все равно предстояло решить непростую задачу. Особо учитывая грохот по корпусу виманы — такое ощущение, что кто-то лупил по ней кувалдой.

Раскрыв блокнот, я освежил в памяти последовательность знаков и сосредоточился. Протянул руку к выемке на консоли, модулируя исходящий эрминговый поток. Еще раз глянул на последнюю страницу блокнота, сверяясь с пиктограммами. В этот момент что-то звонко ударило в боковое обзорное стекло. Баронесса вскрикнула, вскакивая с места. Я вынужденно повернулся: на толстом двухслойном стекле образовалось несколько белесых пятен, оно тут же пошло трещинами. Скорее всего стреляли из остробоя. Следующий выстрел оказался роковым? Стекло осыпалось. В образовавшейся дыре появилась физиономия Лиса, тут же осветившаяся зловещей улыбкой.

— Талия! Бегом наверх! Запри дверь! — скомандовал я баронессе.

Лис уже влез в дыру наполовину и покосился на люк, который ему требовалось открыть как можно скорее. Похоже мы оказались в ловушке. Если я сейчас займусь Лисом, то не смогу смоделировать ключ и оживить виману. Да, скорее всего, с Лисом я разберусь, но за ним в дыру тут же полезут другие и мне станет не до ключа. А если я займусь ключом, то Лис вмиг окажется в тамбуре и откроет люк раньше, чем я успею смоделировать код.

Черт! Нехорошие дела! Думай, Астерий, думай!

Глава 16

Магический эксперимент

Думать в необходимом направлении не позволила баронесса. Она неожиданно сбежала по лестнице. В одной руке Талия держала бутылку ликера, в другой — пива. Полагаю, ликер с пивом сочетаются как-то не очень даже для самых извращенных вкусов. Но ребус решился быстро: подбежав к Лису, Талия обрушила на рыжую голову емкость с пивом. Бутылка не разбилась, а Лис разразился матами и с ее большей яростью принялся рваться в виману на встречу к возлюбленной. И таки залез.

— Беги наверх! Запрись! — крикнул я ей, вскакивая с кресла.

В этот раз баронесса меня ослушалась. Пока ее бывший парень не успел встать на ноги, Талия снова обрушила на его голову бутылку, в этот раз с ликером. Сосуд со сладким пойлом разлетелся в дребезги. И ликер произвел на виконта куда большее впечатление — он осел на пол, прямо на стеклянное крошево.

— Бить еще⁈ — спросила меня разбушевавшаяся госпожа Евстафьева — она держала наготове уцелевшую бутылку с пивом.

— Не надо, — я снова упал в кресло. — Только от дыры отойди — у них остробой! И не мешай! — я снова попытался разблокировать замок. Бросил быстрый взгляд на страницу блокнота, приблизил правую руку консоли. Настал, пожалуй, самый сложный момент, требовалось удержать сто процентов внимания на модуляции эрмингового потока, не допустить ошибки. Удары в корпус машины стали злее, теперь лупили по люку, корежа его, пытаясь сломать не слишком прочные бронзовые крепления. Я сосредоточился, усилием воли отсекая все лишнее в моем восприятии. Сейчас для меня был только код, запечатленный в пиктограммах на странице блокнота. Правой рукой я пустил поток, придавая ему необходимые свойства. Через миг машина дрогнула, вспыхнули индикаторы на панели, качнулись стрелки под стеклами указателей. Под днищем виманы зачался нарастающий гул. Не дожидаясь, пока вихревое поле наберет силу, я потянул рычаг, отрывая «Стрижа» от площадки и услышал визг баронессы.

Обернулся. То ли она так обозначила радость моей победы над замком, то ли предупредила о том, что Лис приходит в чувства.

— Наверх и запрись! — сердито настоял я.

В этот момент Лис окончательно очухался, вскочил на ноги и, к счастью, бросился не к Талии, а к люку. Я поспешил перехватить гостя, но чуть не успел: виконт Ковальский уже распахнул бронзовую дверцу. Его бегство не входило в мои планы, ведь кто как не он мог поведать о многих причинах охоты на графа Елецкого. Возможно, рассказать не только о двух последних покушениях, но и событиях им предшествующим. Он мог объяснить, кто и почему добивается уничтожения мужчин-Елецких. И все это познать легко, сегодня же, без неприятного визита в «Сталь и Кровь»! Чтобы развязать Лису язык у меня уже имелась хорошая заготовка: «Гарад Тар Ом Хаур» — по-простому «Инквизитор», приготовленный для общения с Суровым.

Когда люк открылся, то в первый миг я побоялся, что рыжий виконт прыгнет вниз: вимана зависла на приличной высоте этак метров десять-пятнадцать и медленно смещалась на северо-запад. Разумеется, Лис не захотел ломать ноги, он обернулся ко мне, оскалился, наверное, собираясь духом, чтобы дать мне бой. Однако спрыгнуть ему помогли — дротик остробоя пронзил его ногу, и Густав Ковальский с диким воплем полетел вниз. Тут же раздался разностный возглас баронессы.

— Ну-ка, дай, — я взял из ее руки бутылку пива, глянул на этикетку. Золотистыми буквами крупно: «Тульский Самовар» на фоне герба. Вообще-то глупое название, какое-то чайное. Я вскрыл ее и с жадностью отпил сразу одну треть — очень хотелось промочить горло.

— Ты зря радуешься, — сказал я Талии, дергая люк, пытаясь его закрыть.

Дверцу серьезно покорежили и закрыть ее удалось с большим трудом. Я забеспокоился, что она будет открываться во время полета. Что ж полетим с ветерком. Интересно, что скажет Иван Сергеевич Веселов, когда увидит, с какими результатами мы покатались на его вимане? Да, наше дело молодое, но не до такой же степени. Я все пытался разглядеть, что там с виконтом Ковальским: его, лежащего почти у дверей в «Ржавку» окружили парни долговязого и еще какие-то люди. Странно, но самого долговязого там не наблюдалось. Лис лежал печально, без движений. Кажется, в падении он зацепился за рекламный щит. И если зацепился удачно, то это вполне могло смягчить падение. А если неудачно? То… Пока не хотелось думать о скверном исходе — смерти я ему не желал.

— Почему это зря? — нарушила молчание баронесса, забрав у меня недопитую бутылку «Тульского Самовара».

— Что? — не понял я, возвращаясь в рубку.

— Почему зря радуюсь? Я не хочу больше с ним встречаться. Сегодня я окончательно поняла, что он — последняя сволочь, — Талия припала к бутылке «Тульского Самовара». — Последняя сволочь не может быть моим парнем.

— Наверное да… А зря потому, что если он разбился насмерть, то у нас будут неприятности. Разбирательства в канцелярии Императорского Надзора Чести и Права, — пояснил я, достав коробочку «Никольских». — Какой бы он для тебя сволочью не был, но он — виконт. И его дружки могут наговорить очень много свидетельств не в нашу пользу. Хотя их свидетельства так… — я махнул рукой.

— Но если он останется жив, то тогда он убьет меня. Встретит после школы и… — баронесса провела ребром ладони по своей шейке. — Он уже обещал это сделать, и говорят, он так сделал с одной девочкой.

Историю с девочкой я так и не услышал: раздался звук выстрелов и на лобовом стекле появилось два белых пятна. Стреляли из огнестрельного оружия, скорее всего из пистолета. Быстро заняв место в пилотском кресле, я потянул рычаг управления тягой. И тут же увидел метрах в двухстах от нас зависла вимана модели «Орлан-12» — машина посерьезнее, чем «Стриж». Больше этак раза в два, и более быстроходная. На второй палубе она имела даже выход на небольшой балкончик. С него и стреляли. Там стояло трое, и один из тех парней скорее всего был тем самым долговязым.

Еще один выстрел — мимо. И еще — увы, в центр лобового стекла. Хвала заводу Пермских Летающих Машин — крепкое лобовое. Но не стоит испытывать удачу: если они разнесут стекло, то управлять виманой на большой скорости станет очень проблематично. Даже разбитое боковое на скорости этак километров 200 в сам создаст много неприятностей, а сейчас речь о лобовом. И все шло к тому, что «Орлан» со стрелками нас в покое не оставит, а значит предстоит гонка.

Я пустил «Стрижа» по Воронцовской, снизившись до метров двадцати. Да, так делать запрещено, тем более на высокой скорости. Это опасный полет и если мы попадем в поле зрение полиции, то патрульная вимана точно пойдет за нами. За такие шалости по новому имперскому закону на дворян накладывают еще большие штрафы, чем на простолюдинов. И штрафы крайне неприятные — моих личных денег расплатиться не хватит. На всякий случай я активировал магический шаблон «Усы Тигра» — уже успел убедиться, он заметно улучшал мою реакцию. При стремительном полете и поворотах она мне ой как пригодится. Я добавил тяги еще, потянув рычажок с бронзовой головой птицы на себя. Талия взвизгнула, выражая восторг. Наверное, эти стремительно набегавшие на нас огни уличной подсветки, поток эрмимобилей внизу и вспышки рекламных огней казались юной баронессе лишь ярким представлением, этаким захватывающим шоу.

— Я за пивом и сигару принесу! — сообщила она.

— Сядь в кресло! Это опасно! — одернул ее я.

Стрелка приближалась к отметке 200 — их вимана не отставала. Оно и понятно: если «Стриж» данной модели имеет предел разгона 250 километров в час, то «Орлан-12» легко набирает 320. Наша выгода была лишь в меньшем размере и большей маневренности. Я поднялся до отметки в 75 метров и начал петлять между башен. Гонка стала сумасшедшей. Когда-то так развлекался мой отец с графом Голицыным. Наверное, страсть к таким рискованным полетам перешла от Петра Александровича ко мне. Разница лишь в том, что отец играл в такие игры за пределами города, а я в центре столицы. Хотя я не играл. Нам требовалось без всяких шалостей и лишнего лихачества уйти от преследователей. Я прикинул, что пока мы в воздухе и на большой скорости, парни в «Орлане» не в состоянии создать нам проблем, но стоит приземлиться и вот тогда… Мелькнула мысль, лететь к особняку Евстафьевых, сесть на площадке для летающих машин и понадеяться на охранников, стоявших там. Но это было бы что-то вроде позорного бегства к мамочке. К тому же, от дружков долговязого можно ожидать любой пакости: например, начнут палить с пистолета или острбоя по людям внизу. Поэтому, нет — мы должны оторваться от них.

Как ни странно, после виражей между башен и высоток, «Орлан» не отстал от нас слишком. По крайней мере они не потеряли нас из вида. И когда я вышел на прямую и взял курс на юго-восток, расстояние между нашими машинами снова начало сокращаться. Уже ближе к Кузьминкам добавилась новая проблема: две патрульных полицейских виманы. Они, конечно, скоростные, даже более быстрые, чем тот же «Орлан». Их яркие красно-синие огни, вспыхивающие в звездном небе, быстро приближались.

Тут мне на ум пришла интересная мысль: что, если на кристалл гирвиса (как известно являющимся сердцем генератора вихревого поля) направить дополнительный эрминговый поток? Разумеется, не я один такой умный, и, если бы такая возможность имелась, инженеры виман давно бы ее задействовали, но кристалл здесь один и он в резонансе лишь с определенным потоком — все так, как бы природу не обманешь. Вот только так для инженеров, а я — маг. Я именно тот, который меняет природу плотного мира, воздействуя на нее силами тонкого. Пожалуй, я это смогу сделать.

— Ну, можно сходить за сигарой? — взмолилась баронесса, покинув сидение рядом со мной. — Курить хочу, не могу!

— Нет. Посиди спокойно еще немного, — наверное я превратился для нее в строгого папочку. — Видишь у нас на хвосте дружки твоего Лиса и полиция. Сейчас я попробую одну штуку и это может быть опасным. Лучше сядь в кресло.

— Ладно, пробуй. И он больше не мой Лис. Ты же сам сказал ему, теперь мой парень — ты, — напомнила баронесса.

Черт! Вот лучше бы она той неосторожной фразы не заметила. Я промолчал. Прикрыл глаза, готовясь к магическому эксперименту. Пока машина летела по прямой на максимальной скорости (стрелка колебалась около 235) мое участие не требовалось. А требовалось почувствовать эрминговые потоки и выбрать подходящий. Я сосредоточился, слушая поочередно каждый из доступных. Касаясь их одновременно тремя чакрами. Я слушал их гамму, точно бесконечный, застрявший в вечности звук. Сравнил с тем, с которым резонировал кристалл гирвиса нашей машины и, наконец, сделал выбор. Эта манипуляция… сложно подобрать верное сравнение. Скажем так, как на ветряную мельницу направить еще один поток воздуха, падающий на ее крылья не прямо, а чуть со стороны, но под достаточно эффективным углом.

Не знаю, почему так резко отреагировал «Стриж»: меня вдавило в кресло, а госпожу Евстафьеву вынесло из рубки. Вышел очень опасный кульбит, она долетела до разбитого иллюминатора бокового обзора и могла бы нырнуть в него, если бы не тугой поток воздуха, бившего в дыру.

— Держись за поручни! — крикнул я ей, — доберись до лестницы и поднимайся наверх!

Стрелка указателя скорости давно запала в крайнее правое положение с отметкой 300, но нас, несомненно несло намного быстрее: мигающие огни полицейский виман быстро превратились в тусклые точки где-то позади. Я кое-как выровнял курс — из-за разбитого иллюминатора, машину норовило развернуть. По редким огням внизу, я понял, что мы достигли окраин Москвы и летим куда-то на северо-восток за пределы столицы. Самым разумным было сейчас оборвать связь кристалла со вторым потоком, но любопытство, дурацкое мальчишество взяло верх над осторожностью Астерия, за что мы и поплатились. Внезапно свет в рубке начал тускнеть. Тихий писк вихревого поля переходил на низкую частоту, и «Стриж» быстро терял скорость, снижался. Выключился электрогенератор, системы виманы всасывали последние силы из очень слабенького аккумулятора.

— Быстро в кресло! — прикрикнул я баронессе. — Быстро! Мы падаем!

Как я говорил ранее, у виман есть огромное преимущество перед многими другими летательными аппаратами: если что-то стряслось генератором поля или самим кристаллом гирвиса, то машина не сорвется в смертельное пике, а будет опускаться достаточно плавно, как получивший небольшую пробоину дирижабль. Это свойство обусловлено тем, что вихревое поле е затухает мгновенно, и без всякой подпитки живет еще несколько минут. Если вимана находилась на не слишком большой высоте, то при опытном пилоте этого времени достаточно, чтобы совершить относительно мягкую посадку.

Однако у нас имелось две проблемы. Вернее три, если считать, что я — не такой уж опытный пилот. Да, отец понатаскал меня в разных аспектах пилотирования, но аварийные ситуации мы практически не рассматривали. Две других проблемы кратко звучали так: ночь и лес. Я знал, что под нами лес, курсовой прожектор еще давал кое-какой свет. Только этот свет, как и освещение рубки становились все более тусклыми. Следом за замедлением вихревого поля терял мощность электрогенератор, а часть систем в «Стриже» работала не на эрминговых эффектах, а на электричестве. И сейчас запитанных только слабым аварийным аккумулятором.

Я вглядывался вперед по ходу полета виманы, пытаясь разглядеть в темноте поляну или хоть какую-то прогалину в лесу, но кругом вставали лишь высокие деревья, почти касавшиеся днища машины.

— Сейчас тряхнет! — предупредил я Талию, завидев какой-то просвет между деревьями.

Резко толкнул рычаг с синей риской, перенаправляя тягу. Вимана словно натолкнулась на невидимое препятствие и, хрустя ветками, опустилась на землю.

— Я пока не спрашиваю, что случилось, — баронесса смотрела на меня чуть напугано, ее лицо в тусклом свете казалось желтым.

— Правильно делаешь. Об этом потом, — отозвался я. — А сейчас быстро за мной.

Я направился к люку. Насколько его сложно было закрыть, настолько же оказалось трудным открыть. Кое-как я сдвинул покореженную створку, выглянул наружу, оглядывая темные силуэты деревьев и кустов. Только у носа нашего почти мертвого судна еще светил тусклый прожектор.

— Ты не видела случайно фонарика где-нибудь там, у Веселова, — спросил я, спрыгнув на траву.

— Нет. Не обращала внимания, — отозвалась баронесса, слегка подрагивая — ночь выдалась холодной.

— В общем так, пока еще есть какой-то свет, нужно быстро собрать немного сучьев. Слишком большие не бери, мелкие ветки тоже, — распорядился я. — Давай, поспешим. Нужно хоть немного.

— Зачем? Костер хочешь развести? — баронесса не сдвинулась с места.

— Затем, чтобы было освещение на вимане. Здесь есть запасной электрогенератор, работает на угле или дровах. Давай, не стой — сейчас прожектор погаснет! — я поспешил в направлении ближайших деревьев, видневшиеся в конусе тусклого света. Что-то, а в этом мире понятия не имеют о нормальных аккумуляторах — говорю как Астерий. В «Стриже» батарея весьма приличных размеров — этак с три больших чемодана, а хватает ее на семь-десять минут немощного угасания. И вина здесь вовсе не завода Пермских Летающих Машин, а особенностей этого мира, пользующегося преобразованием магической энергии для бытовых нужд. Да, так легче, проще, но по этой причине многие важные научные и технические области не развиваются.

До момента пока было хоть что-то видно, я собрал три сухих палки и несколько мелких для розжига. Талия оказалась на удивление удачлива, пришла с небольшой, но полезной порцией валежника. Кое-как в потемках мы добрались до отсека рядом с туалетом. Подсвечивая зажигалкой, я открыл чугунную дверку, положил на решетку топки мелкие веточки, разжег. Добавил несколько переломленных покрупнее. С разгоревшимся огнем, замерцавшем красными отблесками на бронзовой плите, стало веселее и даже теплее. Оставалось молиться, чтобы в баке имелась вода, питающая крошечную паровую машину.

— Как там? — Талия прижалась ко мне сзади, обвила меня нежными руками.

— Пока не знаю, — я бросил в топку еще несколько веток. Вроде стрелка на манометре шевельнулась.

— Дай сигарету, — попросила баронесса, потираясь о меня своими роскошными грудями. — Замерзла я. Поднимусь наверх, принесу бутылочку чего-нибудь покрепче.

— Подожди, скоро будет свет, — остановил я ее, но сигарету ей дал. — В потемках там ничего не найдешь.

— Саш… — она повернула меня к себе, стала на носочки и поцеловала меня в губы. — У меня есть хороший план. Просто по-сумасшедшему хороший.

Вот сейчас только не хватало ее очередного плана. Я молчал, слушая зачавшееся пыхтение паровой машины. Потихоньку, пока очень тускло начал появляться свет.

— Дай прикурить и я скажу какой. Уверенна, тебе очень понравится, — она снова потерлась о меня, и надо признать, меня это снова возбудило.

Я щелкнул зажигалкой, давая ей прикурить и сказал:

— Стой здесь, грейся. Я соберу еще немного сучьев и приду.

— Ну, Саш! Выслушай план! — возмутилась она.

— Приду, расскажешь, — я направился к люку.

Спрыгнул на траву и вдруг рядом с кустарником между молодых елей увидел свечение. Свечение разрасталось, превращаясь в лучистый голубой эллипс. В нем проступила полупрозрачная фигура…

Да, порою именно так являются боги.

Глава 17

Вне сети

Очень бы хотелось, чтобы сейчас появилась Артемида или хотя бы Афина. Но нет, в следующую минуту стало понятно, меня снова решила навестить Гера. И, разумеется, снова вернуться к разговору, который испортит настроение ей самой.

— Радуйся, Астерий! — приветствовала жена Громовержца. Негромко, но по-божественному проникновенно, так что от ее голоса зашелестела трава.

— И тебе Небесной Радости, Величайшая, — я отвесил легкий поклон. — Чем обязан в этот раз?

— Беспокоюсь я за тебя, самый хитрый из смертных, — ее светящееся тело полностью обрело плоть, на божественно красивом лице появилась вполне благосклонная улыбка. — Знаю, выкрутился ты чудом. А ведь дела твои пойдут еще хуже. С каждым днем хуже. Мне бы не хотелось, чтобы ты вовсе пропал.

— Величайшая, позволь поправить: самым хитрым из смертных Небесные считали Одиссея, — возразил я. — Мне ли тягаться с его заслугами? И я вовсе не смертный, иначе отчего мы снова мило общаемся с тобой через тысячи лет?

— Ах, какая софистика! Разве не хитрость все то, что ты сейчас говоришь? Но я не затем, чтобы восхвалять Астерия, — величавой походкой богиня обогнула кусты, словно шла не по скрытым ночью кочкам, а по ковровой дорожке. — Я пришла поговорить о твоих делах. Знаю, они очень печальны. В Зеркале Судеб я вижу твои будущие страдания, и на сердце становится больно за тебя.

— Позволь, Величайшая, снова поправить. Насколько мне известно, твое Зеркало Судеб зачастую показывает то, что ты сама желаешь видеть, и сбывается это далеко не всегда, — заметил я к ее неудовольствию.

— Астерий, ты всего лишь человек. Как и всем людям тебе свойственно заблуждаться. Поверь, мне — самой властной богине, твое будущее выглядит скорбно. Одна твоя беда липнет к другой и скоро их для тебя станет так много, что ты проклянешь тот миг, когда согласился принять предложение Охотницы. Заметь, она ничем не помогла тебе и вряд ли поможет. Она может только брать, ничего не давая взамен. Если бы ты проявил мудрость и принял мое предложение, то жизнь твоя здесь стала бы легка и беззаботна. Слышала, тебя очень влечет княгиня Ковалевская? У тебя встреча с ней сегодня? Да, да, уже наступило то самое воскресенье. Но ты в лесной глуши, и нет возможности выбраться. Ты обманешь княгиню и на встречу не придешь, нанеся ее сиятельству большую обиду. Я назвала лишь одну мелкую неприятность из тех, которые тебя ждут. Подумай, Астерий.

— Ты предлагаешь, помочь мне с княгиней? — я не сдержал улыбку. Боги, они иногда как дети, им свойственно драматизировать. Да, если я не приду на встречу с Ковалевской, то выйдет некрасиво; Ольгу да при ее характере это очень заденет. Но это же не трагедия всей жизни, верно? — Царица Небес, если это так, то… давай заключим сделку, — предложил я. — Поскольку поцелуи между нами начали приобретать особую ценность, можем потупить так: ты мне поможешь с княгиней, взамен я со всей человеческой страстью поцелую тебя. Можно даже допустить этому какое-то приятное продолжение, пока не видит Перун.

Я ожидал, что она сейчас вспылит. Еще бы такая наглая подковырка с моей стороны. Но супруга Громовержца рассмеялась и сказала:

— Ты мне нравишься все больше. Своей дерзостью и игривым умом. Все что ты пожелал, может случиться. Но только, если ты примешь мое предложение. В этот раз оно еще проще прежнего. Можешь даже поступать с младшим Сухровым как заблагорассудится — я не стану вмешиваться. Но откажись следовать по пути своего отца: забудь о тайнах древних виман. Ты просто не понимаешь, куда лезешь своим неуместным интересом.

— Прекраснейшая и Величайшая… — я медлил с ответом, стараясь сказать так, чтобы не вызвать ее гнев и чувствуя, что за моей спиной стоит испуганная баронесса, — мне от этого не так легко отказаться. Ты же знаешь, Астерий не склонен к предательству. Тем более к предательству памяти дорого мне человека — моего отца. Мы это уже обсуждали, Величайшая. Давай больше не будем возвращаться к вопросам, в которых я не могу уступить.

— Астерий! Он тебе не отец! Не говори глупости! — вспыхнула она, в глазах Геры зачалось недоброе свечение.

— Я принял то, что этой жизни он мне отец. И я здесь никто иной, как граф Елецкий Александр Петрович. Не стоит с этим спорить, — по виду богини я понял, что смягчить мой отказ не получилось. Она гневно глянула на меня и исчезла, растаяв в черном ночном воздухе.

Постояв еще с минуту, я повернулся. Может и не стоит собирать пока сучья для точки — хватит того, что есть до утра. Талия, стоявшая в тамбуре, настороженно поглядывала на меня, потом спросила:

— А почему она называла тебя «Астерий»?

Черт! Интересный вопрос. И я ответил так:

— Ты же теперь знаешь, что я обладаю магией. У магов кроме имени, данного родителями, имеются другие имена. Вот у меня — Астерий. Только не надо так меня называть, тем более при посторонних. Чтобы не вышло какой-то путаницы, я — просто граф Елецкий Александр Петрович. Хорошо?

— Да. А можно, когда мы наедине, я буду называть тебя иногда Астерий? — она куталась во второй халат, длинный, наверное, принадлежавший Веселову.

— Только очень-очень «иногда», — нехотя согласился я и, вернувшись в виману, закрыл люк.

Направился к топке, чтобы подбросить оставшиеся сучья. Нет, наверное, позже, когда станет ярче прожектор, придется сходить еще раз на сбор валежника.

— А кто эта женщина, которая светилась и исчезла? Она тоже маг? — не унималась госпожа Евстафьева. — Почему она говорит, будто Петр Александрович — не твой отец?

— Да, в некотором смысле маг, — ответил я и поломал последний сук, не помещавшийся в узкое жерло топки. Хотя здесь я врал: боги не обладают магией в классическом ее понимании. Они управляют той непостижимой субстанцией, благодаря которой события складываются определенным образом, независимо от причин, следствий и всех известных нам сил. И мы называем это «чудом». А вот вопрос баронессы с отцом мне очень не нравился.

— Маги не считают связь детей и родителей основополагающий, — сказал я. Гораздо большее значение для некоторых из них имеет связь с тонким миром. На этом она пыталась настоять. Но я не приемлю ее позицию.

— Как она оказалась ночью в лесу? — не унималась, баронесса. — И почему вы говорили с ней о поцелуях?

— Дорогая, давай ты не будешь лезть слишком глубоко в мои магические дела? — я ковырнул горящие угли кочергой и повесил ее на крюк возле топки.

Бросил взгляд на манометр. Вроде паровая турбина входила в оптимальный режим, это чувствовалось и по освещению, ставшему обыденно-ярким.

— Ладно, раз ты такой сердитый. Идем, я покажу, что приготовила, — Талия потянула меня наверх.

Когда мы поднялись по винтовой лестнице, я увидел открытую коробку конфет, два хрустальных бокала и бутылку игристого вина рядом с подсвечником, в котором горели три свечи.

— Хочу отметить кое-что, — баронесса усадила меня на диван, и в ответ на мой непонимающий взгляд сказала: — Сразу две причины. Или три. Первая: мы спаслись от Лиса. Вторая: ты стал моим парнем. Третья: у меня есть отличный план, как отдать тебе мою девственность, так чтобы папа не ругался.

Я так и знал, что ее новый план — очередная очень скверная затея.

— Подожди, Талия, — я достал из кармана «Никольские», взял сигарету. — Я сказал, что стал твоим парнем специально для Лиса, чтобы он понял: ты под моей защитой и оставил тебя в покое. Разумеется, лишь из-за этих слов он не успокоится, и мне предстоят объяснения с ним. Но для начала хотя бы так, — по глазам баронессы я видел всю глубину разочарования моими словами и объяснил: — У меня уже есть девушка. Вернее, две девушки, — поправился я, имея в виду княгиню Ковалевскую. — Пойми, пожалуйста, продолжил я, щелкнув зажигалкой, — три — для меня слишком много. Нет просто времени для этого. Грядущие недели, месяцы я буду очень занят.

— Аид тебя дери! Я тебе поверила! Думала, мы будем вместе, — она отвернулась, закусив губу. — Что мне теперь делать? Просить прощения у Лиса? Он меня скорее убьет, чем простит.

— К Лису больше ни в коем случае. Обещаю, что приложу все силы, чтобы защитить тебя от него. С тобой мы можем просто дружить. Если хочешь, буду тебе как старший брат, — щелкнув зажигалкой, я прикурил.

Она встала, убрала бутылку игристого в бар, давая понять, что отмечать мы ничего не будем. Затем налила в чашечку немного ликера.

— Старшим братом он будет! Надо же, как это соблазнительно! — обижено иронизировала Талия. — Ты всего-то на восемь месяцев старше меня. Дернул меня один раз и все, да? Я больше не нужна?

— Ну иди сюда, — я поймал ее за руку. — Не сердись, а? Мы знаем друг друга с детских лет, Тали… — я обнял ее, прижав к себе. — Понимаешь, ты в самом деле для меня как сестра. Хоть последний год видемся не часто, я к тебе отношусь с большим теплом.

— Да, только у тебя на меня очень хорошо всегда стоит, — она сжала ладошкой мой член через брюки, проверяя свою довольно точную версию. — Вот, пожалуйста, братик. Прочувствовала все твои желания еще два года назад. И особенно сегодня. Саш… ну не надо со мной так, пожалуйста, — она подняла просящий, влажный взгляд. — Скажи, что мы будем вместе? Ты мне очень нравишься, и я тебя хочу. Вот даже сейчас, — она принялась расстегивать мои брюки.

— Хорошо, давай мы будем чуть больше, чем брат с сестрой… — наверное, мне не стоило это говорить, но у меня не всегда получается быть достаточно жестким с девушками. Тем более, когда они пускают слезы. — Если захочешь, мы будем иногда встречаться.

— Захочу, — сказала она, добравшись до моего члена. — Смотри, что я придумала… Ты меня сейчас дернешь, туда… куда нельзя. А я папе скажу, что меня Лис изнасиловал. А потом пришел ты, его избил и меня защитил. Как тебе мой план?

— Нет, Талия! — от ее безумной идеи я два не вскочил с дивана. — Не вздумай сделать ничего подобного! Лис — дворянин, за ним его семья и не только. У них хватит сил, доказать его невиновность. Есть множество техник ментальной магии, с помощью которой человека заставят говорить правду. Пустив такую серьезную ложь, ты окажешься в очень плохом положении и вдобавок подставишь своего отца.

— Ну, ладно… — сказала она, чуть подумав, и выпила остаток ликера в чашечке. — Только пообещай, что будешь мне больше, чем брат, — она наклонилась и поцеловала мой вздыбленный член.

Ну что за чертовка! Я вздохнул, откинув голову на спинку дивана. Я был вынужден снова сдаться «сестренке».

— Да, ты больше, чем сестренка, — произнес я, уронив пепел сигареты на диван.

В этот раз она довела все до финала и даже поперхнулась моим извержением. Боги, как с ней тяжело, но и… вынужден признать, приятно. Прижавшись друг к другу, мы посидели еще минут двадцать, говоря о всякой ерунде, старательно избегая острых тем. От этих пустых разговоров, милых детских воспоминаний баронесса расслабилась и уснула. Я сидел неподвижно, пытаясь разобраться в себе. Вернее, в наложении Астерия на графа Елецкого и его прошлое. Действительно, когда-то этак лет 7–10 назад дочь барона Евстафьева я воспринимал как сестру, может быть виной этому была моя мать, которая хотела, чтобы я Талию воспринимал именно так. Мы часто бывали у них в гостях. И они у нас часто. Вместе летали на Кипр, чтобы насладиться морем в наше поместье «Чайная Роза». А потом мы стали пересекаться реже, и Талия, и я выросли. Мне, пятнадцатилетнему мальчишке не давали покоя ее груди, выпуклые не по годам. Несколько раз я их касался будто нечаянно, на самом деле намеренно, и мой дружок вставал от ощущений ее близости. Конечно, в те ушедшие годы я мечтал ей вставить. Или, как здесь говорят, хотел ее дернуть. И Айлин я хотел, и, конечно, Ковалевскую. Боги, разве может этого не желать мальчишка в таком беспокойном возрасте! Ладно, было дело… Спи, сестренка. Уложил ее на диване, накрыв вторым халатом.

Теперь можно заняться делами более серьезными. В первую очередь, я открыл технический отсек, чтобы выяснить причину поломки виманы. Принципами устройства этих машин я интересовался с десяти лет — отец поселил во мне этот интерес и с годами он лишь укреплялся. Хотя вимана вимане большая рознь: даже в нашей империи их десятки моделей, основой всех их является генератор вихревого поля и довольно стандартные системы управления им. Вот с генератором что-то случилось — это было ясно даже без взгляда на потухшие индикаторы цепи первого контура. После недолгих манипуляций, я понял: стряслось то, чего я больше всего опасался — выгорел кристалл гирвиса. И, увы, ремонт невозможен. Здесь только замена кристалла. Стоит он недешево: для данной модели около 1200 рублей. И хорошо, если эта поломка единственная. Если участь искореженную дверь, разбитое стекло и измятый корпус, то ремонт может перевалить за 2000–2200 рублей. Увы, у меня таких денег не имелось. И очень не хотелось просить их у мамы. Разумеется, графиня не откажет. Елена Викторовна никогда не была жадной, тем более для меня. Но, я уже обозначил себя взрослым, а значит, должен решить свою проблему по-взрослому — сам. В запасе имелся вариант: продрать часть акций «Томского Литья» или… занять у кого-то. Хотя этот кто-то может быть только граф Голицын. Больше у меня таких знакомых нет. Закончив с разбирательством в техническом отсеке, я спустился в рубку. Теперь вставал не менее важный вопрос: связь. Я включил терминал коммуникатора и обнаружил: сети здесь нет. Это следовало ожидать. Откуда она в лесу? Имелась надежда, что где-то поблизости какая-нибудь деревня или поселок с распределителем потоков Всеимперской Информационной сети, но нет, не было такого — сигнал не просто низкий, он нулевой. Радиостанции на «Стриже» не предусмотрено. До недавнего времени радио было лишь игрушкой военных, и только недавно радиостанции начали ставить на гражданские модели виман. В общем, Гера оказалась отчасти права: положение наше не очень.

Здесь я вспомнил об эйхосе. Нет, если нем и глух коммуникатор на вимане, то эйхос тем более не годен для передачи сообщений, но на эйхосе хотя бы можно прослушать все поступившее на него до того, как «Стриж» унес нас далеко за пределы столицы. Я нажал центральную кнопку — тут же замигала тускло-красным линза над кристаллом марсима. Вскоре вспыхнул голубой огонек, и пошла информация о принятых сообщениях. Их набралось аж девять. Четыре от Айлин, по два от княгини Ковалевской и мамы, одно от графа Голицына. Почему я пропустил сигналы о доставке сообщений раньше? Наверное, не слышал в громыхавшей жуткими аккордами тандерклапс «Ржавке», а потом и вовсе было не до эйхоса.

Итак, с чего начать? Самое драматичное — послания от графини Елецкой — я решил пока отодвинуть. Ведь понятно какая истерика там будет. Начал с Айлин:

«Саш, я уже скучаю. Мы недавно расстались после школы, а мне тебя не хватает»

«Поговори со мной хоть немного. Знаю, ты у ваших Евстафьевых и там возле тебя Талия. Нет, я не ревную, но мне грустно. Будет время, скажи мне хоть что-то»

«Ты молчишь. Как жаль. У тебя же теперь есть эйхос, но почему ты молчишь?»

И мне тоже жаль… Все-таки я мерзавец. Есть маленькое оправдание: я не привык эйхосу и просто не думаю о сообщениях на нем, не жду их. Но я не должен так поступать с ней.

Поднеся эйхос ко рту и нажав пластину, я сказал: «Айрин, пожалуйста прости. Сначала я просто не слышал сигнала о сообщениях — играла очень громкая музыка. А сейчас я не в сети. Я не в Москве. Потом все объясню. Пожалуйста, не беспокойся».

Разумеется, сообщение она получит лишь тогда, когда я окажусь в зоне действия ближайшего распределителя информационных потоков.

Следующее от графа Голицына. Сообщение оказалось довольно длинным. Он несколько недоумевал, почему я отказался от поисков содержания римского пророчества, потом говорил о новых разработках по улучшению тяговой отдачи виман и еще много интересного, но не важного в данный момент. Отвечать ему я сейчас не стал.

Следующим я запустил послания от княгини:

«Елецкий, напоминаю, что у нас завтра встреча. Мне непонятно, почему ты даже не пытаешься узнать во сколько мы встречаемся и где? Ладно, раз так, беру инициативу в свои руки — пусть тебе будет стыдно. В 16 часов ровно у центрального входа в Третью Имперскую. Если бы ты побеспокоился, я бы заехала за тобой, а так — добирайся сам, графы Елецкий».

«Ты что вообще не следишь за эйхосом! Смотри не опоздай завтра! Я никогда никого не жду. И возьми с собой побольше денег — я не ношу дешевые платья».

И вот теперь придется послушать кое-что нервное. Прежде чем запустить сообщения от мамы, я решил еще раз проверить наличие сигнала Всеимперской Информационной сети.

Глава 18

«ласточка» на горизонте

Для верности я перезагрузил терминал. В мутновато-стеклянной глубине экрана появилась заставка: высокая, сверкающая бронзой и сталью башня с несколькими уровнями посадочных площадок и надпись «Пермские Летающие Машины». Ниже всплыло приветствие, адресованное Ивану Сергеевичу Веселову, место которого я сейчас нагло занимал. А еще ниже правом углу значилось: «В столице Российской империи 23 часов 12 минут. Сегодня суббота, 21 апреля, 4 347 года от П. Е.». Вот только уже наступило воскресенье, и на моих часах стрелки указывали на два часа ночи. Терминал коммуникатора показывал последнюю сохранившуюся в кристалле информацию. В левом углу шкала уровня сети лежала на нулевой отметке.

И теперь мама — я включил ее сообщения:

«Саша! Как вы могли! Вы улетели без разрешения на вимане Игоря Сергеевича! Вы вообще не считаетесь со своими родителями⁈ Немедленно возвращайтесь! Немедленно! Ты даже не представляешь, что теперь будет!»

Мне показалось, что графиня, говоря это, топает ножкой. Ну, да, мы без разрешения, мы так делать не могли, но сделали. Ах, какие же мы нехорошие! И что теперь будет? Конец света? Нет, этого я, конечно, не представляю. Но знаю, что отвечать перед Веселовым буду я как взрослый. Даже как Астерий. И отвечу с достоинством графа Елецкого, извинившись и заверив в выплате компенсации. Отпустив кнопку, я позволил второму сообщению нарушить тишину. В этот раз голос Елены Викторовны звучал еще громче, с нотками не возмущения, а истерики:

«Это конечно же все ты затеял! Талия — хорошая девочка! Она не могла до такого додуматься! Евклид Иванович очень рассержен! Ты понимаешь, что из-за тебя он накажет свою дочь! Как ты мог! Талия — маленькая, доверчивая девочка, а ты!.. Она тебе как сестра!.. Ты очень плохо поступаешь с ней и всеми нами!»

«Как сестра? Она теперь мне больше, чем сестра», — мысленно сказал я, прервав на минуту истерику из эйхоса, и добавил: «Я, конечно, это… тоже не мог, но сделал. Увы, такова жизнь. Она не всегда течет туда, куда ты ожидаешь». Затем отпустил кнопку, позволив графине возмущаться дальше:

«Все! Евклид Иванович вылетает на ваши поиски! Мне жаль только, что теперь Талию накажут! Барон очень сердит! Теперь ничего хорошего не ждите!».

«Да мы и не ждем», — мысленно ответил я: «Я бы подсказал Евклиду Ивановичу, где нас искать, если бы только мог». Вот только я бы предпочел, чтобы он нашел нас без моей мамы: вышло бы куда меньше громких и бессмысленных сотрясений воздуха. По правде, барон Евстафьев вполне рассудительный человек, который вряд ли будет устраивать скандал там, где его можно избежать. А его строгость к дочери продиктована лишь склонность Талии приводить в действие «гениальные планы», которые его ни раз неприятно удивляли.

Отвечать на мамины возмущения я не стал, а вот Евстафьеву следовало бы направить сообщение, известить, что с дочерью его все хорошо. Ну или почти все… Получил бы он его не раньше, чем мы добрались до зоны покрытия сети. Сейчас вставал самый главный вопрос: куда нас занесло? Насколько далеко от Москвы и где здесь ближайший населенный пункт. Жаль, что на «Стриже» не имелось навигатора. Эта модель предназначалась в основном для полета в черте города или между городами вдоль линий Всеимперской сети. Вселяло надежду лишь понимание, что мы летели над лесом не так долго, и столица достаточно плотно окружена деревнями и небольшими городами. По моим прикидкам нас унесло не дальше, чем за Щелково. Этак куда-то в район Медвежьих озер. Да, леса здесь обширные, но до вечера должны выбраться.

С этими мыслями я уснул прямо в пилотском кресле. Хотя следовало подняться наверх: там имелся второй диван и было заметно теплее — здесь неприятно дуло в дыру, зиявшую на месте иллюминатора бокового обзора.

Сон вышел рваный: то я просыпался, устраиваясь поудобнее, то снилась мне Артемида, отчего-то превращавшаяся в княгиню Ковалевскую, полную капризов и надменности. Я снова проваливался в сон, ежился от утреннего холода, снова просыпался на миг, приоткрыв глаза и поглядывая на консоль управления, индикаторы которой почти не светились. Видимо, выгорело все топливо, и электрическая цепь высасывала последние силы из немощной батареи. Окончательно я проснулся, когда понял, что утро вполне состоялось: через лобовое стекло, отмеченное тремя белесыми следами пуль, виделось, как солнце золотит верхушки елей. Ниже по зеленым перьям папоротников полз редкий туман.

Покинув кресло, я немного размял затекшие ноги и вышел в тамбур. Перекошенная дверь поддалась с трудом. Была мысль пойти пособирать еще немного валежника, чтобы запустить паровую машину. Однако, зачем теперь это? Теперь нам нужно просто выбираться отсюда и топать на запад с отклонением к югу этак градусов под 20 — Москва где-то там. Компаса у нас нет, но маг я или нет? Уж направление я смогу определить без всяких приборов, хотя бы по ментальному фону огромного города, который чувствуется на добрую сотню километров. И если поблизости окажется какая-то деревня или поселок, то я их так же определю этак километров за пять.

Мы вышли, когда на моих часах набежало семь тридцать утра. Вышли бы раньше, если бы не капризы госпожи Евстафьевой. Ей, видите ли, захотелось кофе. Наверное, с «сестренкой» я оказался груб, но в кофе ей отказал, хотя на «Стриже» имелся запас питьевой воды, две пачки молотого колумбийского, и плита, которую легко включить, если снова запустить паровой котел. Только этот каприз у нас отнял бы часа полтора: ведь сначала нужно насобирать валежник для топки и дать котлу набрать рабочее давление. В общем, не до дворянских капризов — я баронессе отказал. Она надулась так, что щечки стали еще пышнее и губки свернулись бантиком. Отчего тут же вспомнилось, что она делала ими незадолго перед сном. Но надулась ненадолго, уже минут через пять снова стала любезной и милой, терлась об меня, не забывая пускать в ход тяжкое очарование своих грудей. Мы позавтракали галетами и сыром, запили какой-то кавказской минералкой и пошли через лес. Да, кстати, поскольку рюкзака у нас не имелось, пришлось в сумочку баронессы положить все самое необходимое в дорогу: бутылку воды, нож, веревку, немного еды и всякое по мелочи. Оказывается, даже дамская сумка может приносить пользу, если ее наполняет мужчина. Вот правда она чуть разорвалась сверху от непривычного объема полезных вещей.

Всю дорогу до берега озерка, появившегося на втором часе ходьбы, Талия щебетала точно птичка. Говорила о том, как хорошо со мной, и она якобы согласилась жить с графом Елецким всю оставшуюся жизнь в избушке в лесной глуши, воображала сколько у нас родиться детей. Потом она отчего-то решила, что в лесу плохо, потому что рядом нет «Ржавого Парижа» и тут же заключила, что в «Ржавку» она больше не ногой. Я перестал слушать ее, лишь иногда кивал и отвечал односложно, в то время меня начали захватывать мысли о предстоящих объяснениях с ее отцом и виконтом Веселовым, которому мы нанесли серьезный ущерб. Этот ущерб случился большей частью по моей вине: все-таки следовало оборвать связь кристалла гирвиса со вторым потоком, как только мы оторвались от преследователей. А затем…

Затем я подумал о графе Голицыне, на помощь которого возлагал основные надежды, и мне на ум пришла очень интересная мысль. Идея такая, что… В общем она вполне способна поправить мое материальное положение. А для меня сейчас этот вопрос стал первоочередным и острым, в свете предстоящих объяснений с Веселовым.

— Так, Талия, помолчи немного, — попросил я, устроился на поваленном стволе старого дуба и закурил.

Скурив сигарету, я обдумал почти все, за исключением некоторых организационных вопросов и, включив эйхос, наговорил графу Голицыну следующее сообщение:

«Доброго дня, Жорж Павлович! Очень надеюсь, что это сообщение настигнет вас днем, а не вечером. А еще лучше, если этим утром. Я сейчас нахожусь где-то в лесах на северо-востоке от Москвы. Вимана наша поломалась, мы вне сети и нет возможности определить местоположение. Мы это я, как вы догадались, граф Елецкий, и баронесса Талия Евклидовна Евстафьева. Она также стала жертвой моего научного эксперимента. Подробности об этом позже, при личной встрече. Очень прошу вас при первой же возможности отправиться на наши поиски по сетевой метке моего эйхоса. У меня к вам срочное и очень важное дело. Замечу, дело взаимовыгодное и вы точно не будете разочарованы. Я в этом уверен настолько, что посмел вас отвлечь своим обращением в ваш выходной день. Пожалуйста, ответьте при первой же возможности!».

— Астерий, а какой эксперимент? А? Мы правда стали жертвами? — посыпались вопросы госпожи Евстафьевой. — И вообще, дай сигарету. Сам тут куришь, имей совесть!

При обращении «Астерий» меня точно иглой кольнула. Вот же чертовка!

— Дорогая, давай познакомимся еще раз: я — граф Алесандр Петрович Елецкий. С этим разобрались, да? — открыв коробочку «Никольских», я позволил ей угоститься.

— Да, но иногда ты — Астерий. Сам говорил. Вот я и решила, что сейчас то самое «иногда», — она поднесла фильтр к своим милым сочным губкам, прикурив от моей зажигалки, приблизила свое лицо к моему и доверительно сообщила: — Мне очень нравится имя «Астерий», — и поцеловала меня в губы.

Поцеловала коротко, но так, что в известной области моих брюк тут же вырос твердый холмик.

— Хочешь меня, да? — Талия безошибочно почувствовала мое состояние. — Ну так не будь таким стеснительным — возьми!

Я смял баронессу в охапку, сжимая ее тяжелые груди и снова наслаждаясь поцелуем. Сунул ей руку между ножек, помяв там ее чувственное тельце и сказал:

— Нет сестренка, мы идем дальше!

— Аид тебя дери! Ты сумасшедший⁈ — она возмущенно смотрела на меня влажными зелеными глазами и нервно курила. — Ну почему ты снова издеваешься надо мной!

Дальше мы шли молча. В ее обидах есть неоспоримый плюс — хоть не болтает постоянно, и в тишине есть возможность обдумать многие важные вопросы.

Примерно на третий час ходьбы я очередной раз остановился, закрыл глаза, стараясь почувствовать ментальное поле. Оно обычно тем шире, чем больше людей его создают. Поле одного человека можно прочувствовать за сотню другую метров, оно обычно четкое, соответствующее эмоциональному состоянию этого человека и его мыслям. Группа этак в десять-пятнадцать человек обычно чувствуется за километр-два. Города создают ментальное поле на десятки и даже сотни километров. Поле нашей планеты простирается далеко в космос.

Пока никаких признаков ментального поля я не чувствовал, и уже открывая глаза до меня донесся отдаленный всплеск. Такое бывает, если кто-то выразил сильную эмоцию.

— Нам туда, — определил я, указывая в обход зарослей брусники, и поймав баронессу за руку, привлек к себе: — Ну что, успокоилась?

— Да, — она положила голову мне на грудь. — Я же не виновата, что мне тебя хочется. Разве это плохо? — она подняла глаза ко мне.

— Нет, это вовсе неплохо. Даже очень хорошо. Но до тех пор, пока ты можешь контролировать свои желания, а не постоянно потакать им. Скоро мы выберемся, — я обнял ее. — Здесь где-то не далеко деревня или поселок. Сразу как мой эйхос появится в сети, твой отец и, наверное, Веселов, узнают направление, в котором нас искать. Думаю, через час другой, прилетят. Давай так договоримся, ты молчи, говорить буду я. Виману мы угнали потому, что я хотел просто показать, как управлять ей, а потом пришла в голову дурацкая идея с «Ржавым Парижем». Там твой парень Лис, драка… В общем, все это буду говорить я. Ты, если что-то будут спрашивать, говори примерно так, как оно было. Разумеется, без упоминаний, что мы делали в тех апартаментах. А то, что Лис хотел, чтобы ты меня привела на встречу с ним сказать стоит — все равно это всплывет.

— Только не надо говорить папе, что Лис — был моим парнем, — поправила меня Талия. — Папа запретил мне с ним встречаться.

— Хорошо, скажешь, что он настырный, тебя преследовал. И меня с ним ты решила познакомить только для того, чтобы тот отстал, — быстро переиграл я начальную версию.

Мы обсудили с ней еще некоторые подробности предстоящих объяснений с родителями и хозяином «Стрижа» и направились вдоль зарослей брусники.

Вскоре мой эйхос издал писк — он поймал сеть. А минут через пятнадцать свалилось сообщение от Голицына:

«Скоро вылетаю. Уточни место, где вы находитесь».

Пока мне было уточнять нечего: заросли брусники и еловый лес — не важные признаки для ориентира. А вот когда мы прошли еще километра два и впереди показался обширный луг, ферма, несколько деревенских домиков и вышка, я описал это место. Дойдя до дороги, добавил:

«Вольная», — согласно надписи на табличке, блестевшей у развилки дороги.

В стороне, вдоль кромки леса виднелся приближавшийся к ферме эрмимобиль — большой грузовоз, похожий на бронзового жука. Периодически, он выпускал клубы белого пара. Модель старая, не раньше середины прошлого века, но я залюбовался. Было в этих машинах, нечто привлекательное, наверное, их этакая монументальная основательность. В города такие раритеты встретишь нечасто, а вот здесь, пожалуйста — прижился.

— Сейчас сообщу твоему отцу, где мы. Пусть вылетает, чтобы нас отругать, — сказал я баронессе, отстегивая от пояса эйхос. — Кстати, он тебя по попе не шлепает?

— Дурак ты! — фыркнула Талия, но на губах проступила улыбка.

— А я бы отшлепал, — я медлил, прежде чем нажать кнопку: хотелось, чтобы Евстафьев, а тем более Веселов прибыли с некоторой задержкой, и у меня было время переговорить с Жоржем Павловичем.

— Ну, отшлепай. Чего же ты? Моя попа в твоем распоряжении, — сказала Талия, и добавила. — Очень жаль, что мы так быстро нашлись. Если бы ты не был таким, могли бы остаться в вимане на несколько дней. Нам же было хорошо! Могли бы пойти дальше в лес, в другую сторону от Москвы. А теперь завтра в школу. Еще отец будет орать и эта старая стерва, Светлана Ионовна, как всегда, влезет.

Мы направились в сторону Вольной, обходя небольшое стадо коров. Цели посетить деревню не было, но стоять же у края леса в ожидании виман тоже не хотелось. Тем более я ориентир дал и Евстафьеву, и Голицыну именно деревню. Не успели мы дойти до яблоневого сада, как в небе показалась «Ласточка» — скорее всего вимана графа Голицына. Ее-то я знал и даже неоднократно управлял ей.

Наверное, Жорж Павлович завидел нас: его машина шла в нашу сторону, быстро снижаясь.

— Я сейчас буду говорить с графом о некоторых важных и сложных вещах, ты, пожалуйста в разговор не вступай, даже если что-то очень захочется сказать, — предупредил я баронессу.

Мы направились к вимане, выпустившей четыре опоры и мягко севшей на траву метрах в двухстах от нас. Вскоре открылся люк, появился граф Голицын, в шляпе, улыбающийся, но при этом сохранивший серьезность в глазах. Сначала мы крепко пожали, друг другу руки, а потом он обнял меня и сказал:

— Ну, давай, рассказывай, Санек! Заинтриговал! Так, заинтриговал, что я даже чай не стал пить. Благо, у меня в «Ласточке» самовар всегда наготове.

— Вопрос самый интересный, этакое партнерское предложение, Жорж Павлович, я оставлю на десерт. А то, знаете, опять чаю пожелаете, чтобы запить это сладкое, а начну я с наших приключений, — я достал «Никольские» и закурил. — В них особо интересного мало, но надо ввести вас в курс дела

— Да ты куришь, чертяка! Совсем взрослый стал⁈ — он еще больше развеселился, дернув усиками, и достал из внутреннего кармана сюртука сигару. — Мамка об этом грехе знает?

— Как бы да. Я же совсем взрослый, — ответил я, щелкнув зажигалкой. И рассказал ему почти все о нашем рандеву в «Ржавый Париж», неприятностях с виконтом Ковальским и бандой долговязого, разумеется, убрав некоторые моменты этой истории, компрометирующие госпожу Евстафьеву. Она стояла рядом с явным желанием вставить свое звонкое слово в мой рассказ, но тут же осекалась, поймав на себе мой взгляд.

— Да, Санек, дела прямо хреновые. Очень хреновые! Надеюсь, этот ваш Лис выжил? Или если он выжил, то это для вас даже не лучший поворот? — на его лбу появились складки, которые обычно возникали в минуты раздумий. — Во-первых, мама твоя права сто раз: нужны тебе телохранители. И не надо этого стесняться. Я могу с завтрашнего дня прислать неплохих специалистов в этом вопросе: не мужиков-увальней, на с виду обычных людей, бывших военных, превосходных профессионалов в этом вопросе. Один, кстати, обладает боевой магией. Ты их и не заметишь — будут ходить будто они не с тобой.

— Жорж Павлович, уверяю: это мне точно не нужно. Вот Талии нужно обязательно, и буду благодарен, если посоветуете надежных людей ее отцу. Но к этому вопросу мы вернемся позже, сейчас спешу поведать другое, пока не прибыла толпа, желающих нас покрепче отругать, — я затянулся, выпустил облачко дыма и кратко пересказал ему историю нашего бегства от «Орлана» со стрелками и полицейских виман, и том, как нас занесло в лес. О способе воздействия на кристалл гирвиса я распространяться не стал, все равно бы Голицын не понял. Да и не к чему ему это: он великолепный инженер, тонкая механика, электрические приборы — его конек, но в магии он мало смыслит.

Слушая меня, граф Голицын, кажется, даже вспотел, его усики подергивались, в глазах появлялся и угасал блеск. Потом он схватил меня за руку, желая перебить и сказать свое важное слово, от которого сейчас действительно много зависело.

Глава 19

Слава герою

— Сань, но это же невозможно! Существует только один и только один эрминговый поток в доступном для взаимодействия объеме пространства, — Голицын помотал головой, словно желая вытряхнуть из нее все сказанное мной. — Извини, закон Максимова, — добавил он, как бы напоминая курс физики для школы второго круга.

— Верно, в доступном объеме. Но есть нюанс: специфическая магия может делать доступным и тонкий план, в нем тоже есть потоки. Они не проявлены, но до некоторых пор. Техническими средствами их определить пока не удается, а вот магическими — пожалуйста. Так что, вы извините, Жорж Павлович, но это невозможно лишь с точки зрения некоторых научных постулатов, а с точки зрения практической магии вполне возможно. И насколько это возможно, вы можете убедиться, посетив место там, в лесу, — я махнул рукой в сторону откуда мы с Талией шли почти полдня. — Кристалл гирвиса выгорел этак минут за десять или меньше — на часы было некогда смотреть. Это говорит о силе наложившихся эрминговых потоков.

Граф Голицын стоял потрясенный, забыв о потухшей сигаре, и я добил его окончательно еще некоторыми техническими подробностями, старательно избегая магическую сторону вопроса — рациональный ум Жоржа Павловича с ней всегда конфликтовал.

— Саша, но если все так, то здесь нужна магия, я даже не знаю какого характера. Нужно то, что будет постоянно поддерживать связь кристалла со вторым непроявленным потоком. Боле того, нужен стабильный резонанс с ним! — выпалил он, наконец сполна проникнувшись моей идеей.

— Именно! И я знаю, как это обеспечить. Потребуется относительно несложное устройство на базе двух кристаллов: классическая связка цодия и марсима, — уверено сказал я. — Жорж Павлович, есть неоспоримый факт: «Стриж» ушел от двух полицейский виман, точно не «Стриж» модели «ВЛ-31», а военный корвет с предельным ускорением. Госпожа Евстафьева — свидетель, — я покосился на Талию, с трудом хранившую молчание.

— Да! — воскликнула Талия. — Мы неслись быстрее пули! Я думала с ума сойду от страха и радости! Это великолепно, ваше сиятельство! В разбитое окно хлестал такой ветер, что я думала, с меня сдерет всю одежду!

— Хорошо… Даже отлично, — он вспомнил о потухшей сигаре, прикурил и начал беспокойно расхаживать передо мной. — Только с магией мне все очень непонятно. Непонятно вообще. Это помимо твоего устройства на каждую виману нужен какой-то особый маг, который будет поддерживать связь со вторым потоком? Ты вообще сам понимаешь, как это можно устроить? И как вы это сделали? Сам маг откуда у вас взялся?

— Ну, разумеется, понимаю. Если собрать оговоренное устройство, то маг потребуется только для его настройки на начальном этапе. Сам маг, это как бы я. Умею немного, — скромно отозвался Астерий во мне. — Если желаете, я — даже тот самый особый маг.

— Он очень сильный маг! К нему сегодня ночью женщина прямо из воздуха приходила, чего-то выпрашивала! Еще он чуть не сжег друзей Лиса и все там перевернул, — все-таки баронесса не вытерпела оставаться долго в молчании. — Саша, самый лучший маг! Вы еще не знаете какой он!

Я рассмеялся, переводя все это в шутку:

— Жорж Петрович, не принимайте близко к сердцу — это мнение девушки. Девушки порою очень преувеличивают в вопросах, касающихся парней. Но я кое-что умею, — я растопырил ладонь и активировал «Огненный Лотос» на траве в нескольких шагах от нас. Сделал его намеренно небольшим, — когда Голицын внял, застыв на месте и пытаясь справиться с очередной порцией удивления, я быстро затушил огонь. — Это маленькое баловство лично вам для понимания. Только об этом не распространяйтесь.

— Сань, но как⁈ — он так и не донес сигару до рта. — Ты же вроде прежде не того… Батя твой об этом ничего не говорил.

— Давайте об этом как-нибудь потом? — быстро закрыл я неуместную тему. — Опасаюсь, наши с баронессой родители уже на подлете, а я так и не успею сказать главное. Главное на данный момент для меня в том, что вимана Веселова в печальном состоянии. Мне потребуется выплатить Ивану Сергеевичу приличную сумму на ремонт и еще компенсацию за мои шалости. У мамы деньги просить не хочу. Это как бы принципиально. Я ей заявил, что уже взрослый и буду решать все свои проблемы сам.

— Сань, я дам. Сколько надо? — он снова прикурил капризную сигару.

— Жорж Павлович, мне только взаймы. Позже я все отдам. Потребуется для полной уверенности тысяч десять. Часть пойдет Веселову, другая часть в наш с вами совместный проект, — я повернулся за запад, заметив в небе две приближавшихся точки — виманы. Уже вполне понятно чьи. И торопливо продолжил: — Так, они летят. Поэтому рассказываю быстро. Смысл такой: я даю вам схему устройства, которые ваши инженеры собирают и, после моей настройки, устанавливают на виманы желающих клиентов. Эти устройства увеличивают скорость виман примерно на 50–70 процентов по сравнению с заложенной заводом. Можно и больше, но это уже риски. Еще уточнение: нужных инженеров находите вы: можно среди ваших в директории Перспективных Исследований. Именно тех толковых и надежных людей, которые соберут экспериментальные устройства по моей схеме, и при этом не будут слишком болтливы хотя бы на начальном этапе. Собранные устройства вы передаете мне, я вношу в них некоторые магические изменения, делаю настройку. На это потребуется пару дней. И все, — я выдержал паузу, убеждаясь, что Голицын все ясно понял в моей торопливой речи. — Потом устройства можно устанавливать на экспериментальные виманы, чтобы убедиться в надежности новой системы. Ну а потом ставить на машины клиентов, которые заинтересованы в существенном приросте скорости. Цена такого устройства по моим прикидкам рублей 300–400, а за виману с таким улучшением можно смело накручивать тысяч пять и больше. Сами понимаете, это может стать очень доходным делом.

— Сань, идея отличная, но мне ее нужно сначала прожевать. Если все действительно так, то нужно открыть предприятие на какое-нибудь доверенное лицо. Доверенное мое или твое, если пожелаешь. Мне светиться в таком деле не желательно. А десять тысяч я тебе в любом случае дам. С собой нет, но переведу сегодня же — только скинь номер счета. В общем, я буду усиленно думать над твоей идеей и организацией предприятия. Сам понимаешь, с этим нельзя так сразу, хотя руки чешутся скорее попробовать. Ты меня прямо подпалил своей идеей — горю. Вот хочу, чтоб моя «Ласточка» понеслась этак километров за пятьсот в час! — он с мечтательным удовольствием посмотрел на свою виману. — Если идея действительно будет работать, то, конечно, это золотое дно. Заплатить каких-то 10–15 процентов за такой огромный прирост скорости почти каждый согласится. К нам будет стоять бесконечная очередь. До тех пор, пока не найдутся конкуренты, — граф тоже повернулся на запад, наблюдая приближающиеся воздушные машины. — Хотя деньги для меня, сам знаешь, дело неважное. А вот такое изобретение, если заработает, то оно станет важным не только для меня, а в масштабах нашей огромной империи. В общем, я восхищен! Восхищен так, что все это пока не могу охватить умом! И очень хочу поскорее схему твоего устройства.

— Жорж Павлович, ваш ум велик. Уж не зря вы на таком важном месте в Директории. Что касается конкурентов — они вряд ли найдутся. Там есть такая магическая изюминка, которую без моей помощи вряд ли кто расшифрует. Говорю это не в качестве хвальбы. Просто оно так и есть. И поэтому я не опасаюсь даже князя Урочеева, — я не зря упомянул сейчас главу Ведомства Летающих Машин, надеясь, что Голицын хоть намеком прояснит, отстранили этого мерзавца от должности или нет. Однако Жорж Павлович молчал, то ли не желая говорить при баронессе, то ли не имея никакой свежей информации. И я лишь добавил: — Ни через Урочеева, ни через каких-либо британских шпионов секрет ускорения виман к нашим врагам не уйдет, потому как даже зная принцип, они не смогут они его воспроизвести на магическом уровне — есть там особые тонкости.

Я смотрел на медленно садившуюся «Эльзу» — виману Евстафьева. Что сейчас будет… Очень интересно. И еще интересно: первой выскочит из люка моя мама или все же отец Талии? Готов делать ставки, что Елена Викторовна в силе своего возмущения опередит барона.

Так оно и вышло: едва открылся люк, как на траву спрыгнула графиня и, вонзая каблучки в мягкую землю, часто спотыкаясь, поспешила к нам. А дальше мама меня очень удивила. Вместо того чтобы продолжить сердитую волну, поднятую ей в сообщениях через эйхос, графиня подбежала и обняла меня, затем метнулась к Талии, обняла ее и воскликнула:

— Артемида, слава тебе! Спасибо, Величайшая! Целы мои дети!

Краем глаза я видел, как из второй виманы вышел Иван Сергеевич Веселов с женой, за ними семья Талицких. Граф Голицын направился к ним, благодушно здороваясь. А потом вдруг призвал всех к вниманию и сказал:

— Господа! Есть значительные подозрения, что некоторые из вас прибыли сюда, чтобы отчитать этих отважных молодых людей за нехороший поступок. Якобы за нехороший поступок, — подчеркнул он и с улыбкой покосился на меня. — Но смею вас заверить, господа и уважаемые госпожи, — он мило улыбнулся виконтессе Веселовой, — помимо мальчишеской шалости, которую проявил граф Елецкий, он решал вопрос очень важный. Вопрос крайне полезный для нашей империи и, возможно, в будущем для всех нас. Александр Петрович участвовал в научном эксперименте, который теперь можно считать удавшимся. Осталось дело за малым — более детальном исследовании его результатов. И если все сложится так, как мы планировали, то я лично буду хлопотать перед имперской канцелярией о заслуженной награде для графа Елецкого. Так что не ругать его требуется, но хвалить! Хвалить, господа!

Честно говоря, у меня в душе возник протест. Ярый такой протест. Голицын — большой молодец, он умеет говорить, умеет быть неординарным. Содержанием своей неожиданной речи он мигом низвел всякое желание нападок на меня с Талией. Только мне-то его защита не нужна. Даже стыдно как-то, мужик я или мальчик, который прячется за влиятельного дядю? И какая к чертям награда⁈ Это он вообще о чем⁈ Я укоризненно глянул на Жоржа Павловича, а он продолжал свое. Я глянул на мать. Она, уже не замечая меня, приоткрыв рот, восторженно слушала графа Голицына. Он всегда был для нее серьезным авторитетом, невзирая на шалости с моим отцом — уж их они часто творили.

— Иван Сергеевич, увы, ваша вимана серьезно пострадала, — продолжал Голицын, подойдя к Веселову. — В следствии эксперимента, из-за повышенной нагрузки выгорел кристалл гирвиса и есть так еще кое-какие неприятности. Обещаю, ваш «Стриж» будет отремонтирован в ближайшее время, думаю за два-три дня. Отремонтирован полностью за наш счет. Сейчас же свяжусь с поисковиками и нашими техниками — займутся. А пока могу вам предоставить в пользование свою вторую виману… Если пожелаете, скажу — доставят прямо сюда или к вашему дому.

Дальше это я терпеть не мог. Заступничество Голицына переходило все границы. Я подошел к Веселову и сказал:

— Иван Сергеевич, прошу меня простить. Эксперимент экспериментом, но ваше имущество не должно было пострадать. Тем более быть нахально задействовано мной без вашего ведома. Каюсь, изначально это был банальный угон. Видно незадачливое ребячество никак меня не покинет, вот решил покататься, удивить своей отвагой госпожу Евстафьеву младшую. Знаете, как иногда хочется покрасоваться перед девушкой? Вот в этом целиком моя вина. Пожалуйста, простите. С моей стороны обещаю денежную компенсацию в любом, названном вами размере.

— Саш, да брось ты. Все хорошо, — он похлопал меня по плечу. — Признаюсь, был удивлен, когда узнал, что вы с Талией того… — виконт возвел взгляд к небу. — Охранник еще говорит, будто я вам разрешил. И я думаю, как же так я мог разрешить, если я сам о своем разрешении ничего не знаю. И перенервничали все. Мы-то знаем, что ты управлять машиной умеешь, но все равно возникли всякие опасения. В общем, нормально все! Но следующий раз спрашивай. Мне не жалко, но чтобы у всех нас нервы целее были, хоть мне шепни. Разве ради девушек я откажу, — он рассмеялся.

А дальше я почти перестал быть центром внимания: и Веселов с женой, и Талицкие, и барон Евстафьев с моей мамой, собрались полукругом возле графа Голицына. Разговор от «важного научного эксперимента», выяснений «что, да как», плавно перетек в шутки, всякие светские новости и сплетни. Я подошел к Талии, а она взяла меня за руку и потянула в сторону, завела за «Ласточку» и там впилась в губы с поцелуем.

— Даже обидно! Вообще не поругали! — сказала она, напирая на меня полной грудью. — А ты теперь герой, да? Вообще не поняла, как вы с Голицыным все так ловко повернули.

— Да это уже не важно. Теперь на первое место по важности выходит Лис. Очень бы хотелось, чтобы он выжил. Но выживет он или нет, в любом случае тебе теперь серьезная угроза от него или его дружков. Об этом мы с тобой еще подробно поговорим, — сказал я, подумав, что за мыслями о предприятии по переделке виман, как-то упустил проблему с Лисом и долговязым. Ведь пока шли через лес, была возможность узнать у баронессы побольше об их банде. Но ладно, вернемся к этому вопрос сразу, как решу вопрос с Сухровым.

Поболтав немного с Талией, я направился к ее отцу, отозвал его в сторону и без свидетелей рассказал подробности случившегося в «Ржавом Париже», разумеется, за исключением тех, что нельзя было говорить о его дочери. Сложнее всего оказалось объяснить связь Талии и виконта Ковальского, тем более я сам знал о ней не в полной мере. Повернул я все это так, что Ковальскому требовался я, а Талию он как бы обманул, будто у меня с ним есть какое-то дело. Барон Евстафьев, зная о покушениях на меня, весьма разволновался. Но это не столь важно, главное, я ввел его в курс дела, и Евклид Иванович, как человек рассудительный, теперь знает откуда ждать неприятностей и может принять соответствующие меры, позаботиться о безопасности дочери. Хотя она будет в безопасности лишь тогда, когда я разберусь с бандой долговязого, и их осиным гнездом на Махровской. Но это пока в планах не самых ближних.

Не выдержав оставаться в стороне, к нам подошла моя мама и я перевел разговор с Евстафьевым на тему окончания школы, сказал о своих планах по суворовке. Наконец, наговорившись вдоволь, народ начал расходиться по машинам.

На часах было 13:27, и я подумал, что Гера очень неправа. Ну что ее угрозы Астерию? Подойдя к графу Голицыну, я спросил:

— Жорж Павлович, вы не могли бы меня подбросить в Москву куда-нибудь поближе к центру? Вы же сейчас в столицу?

— Алесандр Петрович… — он рассмеялся. — Такому попутчику буду очень рад. Заодно и поболтаем все о том же… — он подмигнул мне. — А то у меня возникла еще куча вопросов по нашему делу.

Мама, конечно, возмутилась, что я снова покидаю ее, но возмутилась сдержанно. Я же, миг подумав, шепнул ей:

— Уж извини, у меня сегодня встреча с дамой. Хотя встреча ранняя, могу несколько задержаться.

— Саша! Какой еще «дамой»⁈ — конечно мама была недовольна. — Что за очередные тревожные новости⁈

— Эта дама — княгиня Ковалевская, — сказал я полушепотом, чтобы не плодить сплетен. — Я ей платье обязался купить. Взамен порванного.

— Ты порвал княгине платье? — наверное зря она сказала это так громко: на нас тут же оглянулись супруги Талицкие, жена Веселова и, конечно, Талия.

И мне пришлось так же громко ответить, чтобы избежать кривотолков:

— Она сама я его порвала, зацепившись о гвоздь в заборе, — и добавил тише: — А меня назначила виноватым. Но это скорее так — повод встретиться.

— Сколько тебе нужно денег? — графиня приоткрыла сумочку.

— Мам, нисколько. Не забывай: я — взрослый, — я поцеловал ее в щеку и было направился к Голицыну.

— Саш, имей в виду, с Ковалевскими мы никогда особо не дружили. Семья у них хорошая, но в некоторых вопросах очень непростая, — напомнила мне Елена Викторовна, сделав за мной несколько быстрых шагов. — Так что, если ты думаешь завязать отношения с Ольгой, то сначала сто раз подумай.

— Мам, я все знаю, — я улыбнулся ей, попрощался с остальными, на минутку задержался возле Талии и поспешил к вимане Жоржа Павловича — он уже устраивался в пилотском кресле.

— Сань, а что, если мы прокатимся до места вашей посадки? Здесь же недалеко? — спросил Голицын. — Мне очень интересно выгорел ли кристалл или там все же проблема с генератором. Ты не спешишь?

— Жорж Павлович, мне бы очень хотелось попасть к 16 часам к центральному входу в Третью. Имперскую башню — встреча с княгиней Ковалевской. Младшей, разумеется, — сообщил я. — И если вдруг вы сможете мне до этого времени занять хоть часть оговоренной суммы, то будет великолепно.

— Ух ты, на какую девушку ты глаз положил! Тогда однозначно к Третьей Имперской. Кстати, там отделение Вотум-банка, и я могу снять нужную сумму. Могу хоть переводом, хоть наличными, — он глянул на часы. — Но времени в запасе еще много. Давай сделаем так: сейчас пролетим к месту падения «Стрижа», даже садиться не будем. Я лишь сделаю метку, чтобы техникам искать не пришлось и потом я в твоем распоряжении.

Люблю графа Голицына — с ним легко, он всегда идет навстречу. Иной раз кажется нет в этом мире человека более надежного.

«Ласточка» взмыла в небо, и я указал направление. Ориентиром было озеро, уж его-то мы легко найдем, если подняться повыше. И когда мы поднялись на 800 метров, делая вираж над деревней, пискнул мой эйхос.

Я нажал кнопку и услышал сообщение от Ковалевской.

«Так, Елецкий, как я понимаю, ты даже не соизволил ответить мне. В понедельник я буду болеть за Сухрова». И дальше послышался ее смешок. Это шутка или нет?

Глава 20

В третьей имперской

— Простите, Жорж Павлович, но надо ответить, — я перевел эйхос в режим передачи сообщений.

— Ах, ну да, дела сердечные, — рассмеялся он, — Ковалевская младшая? Ее мать была еще той сердцеедкой. А Ольга может оказаться похлеще. Ты поднимись на верхнюю палубу, скажи все что нужно, чтобы без моих ушей, а я пока зависну над деревней.

— Знаете, такой закон природы: труднее всего достать плоды на верхушке дерева, но они самые спелые и сладкие. Возможно, мы лишь приписываем им такие свойства, но такова наша суть — тянуться к недоступному, карабкаться. Женщины, они ведь тоже в некотором смысле сладкие плоды, — ответил я и, не вставая с места, сказал в эйхос: — Оль, я раскаиваюсь, но не было возможности ответить. Находился далеко за Москвой без связи. К шестнадцати обязательно буду у входа Третью Имперскую. Обещаю, без платья не останешься. Хотя… моя мечта видеть тебя без него, — я отжал кнопку, переводя эйхос в пассивный режим. — Вот и все, Жорж Павлович, никаких секретов. И нам туда, — мой палец обозначил направление.

— Сань, ну ты дерзкий. Как ты с Ковалевской! Твой отец был потише. Я его всегда подталкивал к большей смелости в женском вопросе, — Голицын повернул рычаг управления, и вимана начала быстро набирать скорость.

Озеро мы нашли не сразу, пришлось несколько раз подниматься, оглядывать окрестности. Наконец я заметил пятнышко водной глади меж густых елей. А дальше было проще: я провел мысленную линию между озерком и деревней, проложил ее дальше, примерно в направлении нашего следования от «Стрижа». Голицын первый заметил блеск бронзы в прорехе между деревьев и повел «Ласточку» туда. Вскоре мы опустились рядом с примятым корпусом машины Веселова.

Хотя изначально приземляться не входило в наши планы, время позволяло, и Жорж Павлович загорелся желанием хотя бы поверхностно обследовать «Стриж». Минут пятнадцать Голицын ковырялся в техническом отсеке, подняв панель, порядком испачкавшись. Стоя на четвереньках и поругивая конструкторов «Пермских Летающих Машин», все-таки добрался до кристалла и отстегнул его откреплений. Когда граф вылез из ниши, лицо его сияло:

— А ты, Сань, прав — выгорел он! — на ладони Жорж Павлович держал тускло-серый кристалл гирвиса. — Это плохо, для бедного «Стрижа» и, наверное, для Веселова, но хорошо для нас и, вероятно, для всей империи. Теперь еще больше склоняюсь думать, что твои идеи верны. Все, не будем задерживаться! А-то Ковалевская тебя разлюбит, — он расхохотался и поспешил в рубку.

Мы опустились на служебной посадочной возле 32 уровня башни в 15:22. Время до встречи с княгиней в запасе имелось, но, учитывая какие задержки бывают в банках по воскресеньям и какие очереди на подъемниках, следовало поторопиться. Я лишь ненадолго задержал взгляд на каркасе новой башни, возводившейся рядом, глянул на огромный дирижабль, доставивший ажурную конструкцию из стали. Серо-голубой гигант закрывал слева полнеба, лишь за его крылатой кормой на западе виднелись кучевые облака, жемчужно-розовые от тонувшего в них солнца.

— Саня! Поспешим! — Голицын потянул меня к подъемнику.

Мы спустились на восьмой этаж в широкую часть башни. Поскольку сегодня воскресенье, в «Вотум-банке» работал лишь отдел выходного дня, производивший срочные операции по переводу и выдачи наличных. В фойе, богато отделанном красным деревом и малахитом, собралась небольшая очередь человек этак в семь, и я даже забеспокоился, что могу не успеть спуститься к центральному входу в срок. Но обошлось: в 15:42 я вышел из отделения банка с десятью тысячами имперских рублей в кармане. Хотя Голицыну выдали всю сумму крупными купюрами по пятисотке, все равно мой бумажник очень прилично распух и выпирал через ткань сюртука.

— Саш, все забываю сказать, тебе бы костюм почистить или лучше поменять, — заметил Голицын, когда мы оказались в коридоре. — А-то Ольга Борисовна может наговорить колкостей. Для нее, наверное, то, что человек прямиком к ней после непростых лесных приключений — не аргумент.

— Спасибо, что напомнили, — спохватился я. В самом деле, на моих брюках остались заметные следы глины, хотя я ее уже пытался очистить. Вдобавок, брюки были изрядно измяты, как и сюртук, оторваны две пуговицы на рукаве. Вообще, после ночных приключений, после небольшой, но все же попойки, после скверного ночлега с коротким, рваным сном граф Елецкий выглядел как бы несвежим. И времени обрести эту свежесть не оставалось.

Я распрощался с Жоржем Павловичем на пути к подъемникам, многократно поблагодарил его, он шлепнул меня по плечу, пожелал удачи и подчеркнул: «Особо с Ковалевской! С остальным, верю, у тебя наладится!». На этом и расстались. Пока я шел от банка к северному фасаду, я чувствовал неприятное внимание двух парней. Вернее сказать, не парней, а уже мужчин, возрастом этак лет под тридцать. По быстрым цепким глазкам рыжеусого я примерно представлял, в чем промысел этих молодых людей и каков их интерес ко мне. Моя версия подтвердилась, когда, не доходя до дверей кафетерия, я свернул к туалетным комнатам: молодые люди ускорили шаг, следуя за мной по пятам. Здесь, в коридоре, отделанном белым мрамором и медью, не было никого кроме нас троих и робота-уборщика, бубнящего какую-то незатейливую песню, натиравшего пол вращающейся щеткой. Незнакомцы нагоняли. Так и хотелось повернуться и сказать: «Эй, ребятки, а может не надо? Не до вас сейчас! Нет времени вправлять вам мозги!». В этот момент пискнул эйхос — сообщение.

Я нажал кнопку, слушая послание Айлин:

«Саш! Что же с тобой случилось! Как сможешь, расскажи, чтобы я не волновалась. Надеюсь, уже все в порядке?».

Из тех двоих, тот, что в кепке с кокардой, стал опережать меня, и я сразу догадался, что сейчас будет: он меня толкнет в дверь, ведущую к лестнице аварийного выхода. А потом… потом они совсем невежливо попросят, чтобы я отдал им бумажник. Только эта гопота еще не понимает, что сегодня не их день и бумажник точно останется у меня.

Когда я почти поравнялся с дверью, парень в кепке, будто споткнувшись резко подался влево, но я отклонился назад и правой рукой придал ему ускорения. Он открыл дверь лбом, по инерции слетел вниз почти до конца лестничного пролета.

— Прошу, — сказал я второму, благородным жестом руки, предлагая пройти именно туда, куда они хотели меня затянуть.

Второй, тот, что с рыжими усиками, опешил, понимая, что все идет не по плану. Но мозг его настолько заржавел, что он решил выполнять повальный план до конца. Схватил меня за руку, затянул к лестнице аварийного выхода и прошипел:

— Деньги давай! И не вздумай заорать! Зарежем как свинью!

— Тебе конец, сука, бл*дь! — злобно произнес другой, стоя на четвереньках и выискивая взглядом отлетевшую кепку.

— Ребята, я — маг, — сказал я спокойно. — Это во-первых. А во-вторых, у меня нет на вас времени.

— Ты не понял? Деньги, быстро достал! — рыжеусый явно волновался, и нож в его руке появился, лишь когда он справился с непослушной застежкой на ремне.

— Нет, это вы не поняли: я — маг. Маги не дают деньги грабителям. Вот смотри что сейчас будет, — я сделал шаг назад, и резко выбросил вперед ладонь правой руки: обычный кинетический удар, только с близкого расстояния и очень акцентированный.

Нож вылетел из руки рыжеусого и зазвенел, прыгая по ступенькам лестничного пролета ниже. Его хозяин заорал, приподняв руку, глядя на нее дико расширившимися зрачками. Я его вполне понимал — это очень неприятно. Ощущение примерно такое, будто по кулаку, недавно сжимавшему рукоять ножа, ударили со всей силы кувалдой. И вряд ли косточки там целы.

Другой уже спешил ко мне, сминая левой рукой кепку.

— Оставайся там, — сказал я, выбрасывая вперед ребро левой ладони.

Он не дошел до меня три шага. Его остановил бесконтактный удар в кадык, в меру осторожный, чтобы не было асфиксии — я же не убиваю без веских причин. Парень захрипел, хватаясь за горло, и в очередной раз покатился по ступеням.

— Все, извиняюсь, у меня больше нет времени на общение, — сказал я, и вернулся в коридор. Глянув на часы, быстрым шагом направился к туалету. Требовалось хотя бы умыться, протереть туфли, может очистить брюки. Ах, да, еще сообщение от Айлин. А него нужно обязательно ответить. Я уделаю ей слишком мало внимания, а ведь нет мне человека ближе милой госпожи Синицыной. Быстро достал эйхос, поднеся ко рту, нажал кнопку и проговорил:

«Айлин, девочка моя, прости еще раз. Выдалась безумная ночь и тяжелый день. Все потом расскажу при встрече. Я уже в Москве — благо граф Голицын подвез к Третьей Имперской. У меня здесь встреча с Ковалевской. Только, пожалуйста, не ревнуй. Целую тебя».

Наклонившись над бронзовой раковиной, я глянул в зеркало. Вскрылась еще одна неприятность: воротник рубашки был надорван. При чем очень заметно надорван. Даже не знаю, когда это могло произойти. Вчера в «Ржавом Париже»? Хотя со вчерашнего вечера я не заглядывал в зеркало, но все равно вряд ли — сказал бы Голицын или Талия. А сейчас вроде за ворот меня никто не трепал. Но ладно, не до этого — последние минуты убегают. Открутив массивный вентиль, похожий на бронзовый цветок, я умылся. Намочил бумажное полотенце и протер туфли. Брюки… с ними ничего уже не сделаешь — только в стирку. Эх, было бы больше времени, я бы успел перед встречей с княгиней купить джаны и к ним что-нибудь еще модное и удобное вместо сюртука, благо деньги есть. Все, надо бежать — часы показывали 15:55, и я поспешил к подъемникам.

Там, как назло, собралась очередь. Попал лишь на третью платформу и опоздал к месту встречи на две минуты.

Когда я подбежал к арке центрального вода Ольга уже стояла там, возле фонтана рядом с позолоченной скульптурой Афродиты. Что, кстати, странно. Разве дамы, тем более такие дамы, не опаздывают на свидания?

— Тысяча извинений, ваше сиятельство! — выпалил я, вырвавшись из толпы и подходя к ней.

— Елецкий! Я уже хотела уходить! Ты редкий нахал! — ее голубые глаза сверкали, и сверкали божественно.

— С чего такие выводы? — я подошел, приобнял ее легко и проворно, и поцеловал в щеку.

— Нет, ты точно нахал! Вот сейчас, что ты себе позволяешь? — она порозовела.

— Позволяю проявление нежности к тебе. Того самого чувства, которым ты меня наполняешь не первый год, — я взял ладошку и погладил подушечкой пальца шелковистую кожу.

— Прибереги свою нежность для Синицыной. И вообще почему ты в таком виде пришел? — она опустила взгляд от порванного воротника к измятому сюртуку, ниже, к желтоватым пятнам на правой брючине. — Боги! С кем я связалась! Ты не граф! Ты какой-то оборванец! Вообще, где ты был? Что ты там наговорил, будто не в Москве и без связи?

— Оль, история приключилась можно сказать забавная. Если кратко, вчера с мамой ездили на субботний ужин к Евстафьевым, Талия Евклидовна попросила покатать ее на вимане. И я покатал. Получилось так, что машина сломалась за городом, приземлились в лесу. Сети там нет. В общем, ночь, лес, костер, волки — романтика, — в шутку приврал я. — Вот только выбрался из диких мест. Еле успел к тебе на свидания. Переодеться, уж прости, не было возможности.

— Понятно, полетел девочку покатать и завез ее в кустики. Все успешно вышло там с баронессой? — она прищурила один глаз, проницательно глядя на меня.

— Оль, давай без намеков. Она же мне как сестра. Даже больше, чем сестра, — я рассмеялся — пусть понимает мою шутку, как пожелает. Этой язвительной княгине полезно немного двусмысленности.

— Вообще, Елецкий, мне стыдно идти с тобой рядом. Все идет к тому, что не тебе придется покупать платье, а мне вести тебя в мужскую одежду и во что-то приличное. Воротник… — она потянула за его краешек, — тебе волки оторвали, или баронесса в порыве сестринской страсти?

— Это отдельная история. Давай о ней позже. Идем? — я взял ее под руку — она вроде не сопротивлялась.

— Пойдем к верхним салонам, — решила Ковалевская, сворачивая к правому ряду дверей — они вели к подъемникам выше двадцатого этажа. — На какую сумму ты располагаешь? Или лучше спросить так: сколько ты выпросил у мамочки денег? Хотя бы рублей триста она тебе дала?

— Оль, я у мамы деньги давно не прошу. Имею свои доходы. А на твое платье готов выделить столько, сколько потребуется, — я искоса глянул на нее.

— Даже так⁈ — она неожиданно остановилась. — Поражаете, граф Елецкий. Вы такой забавный, будто уже взрослый, — она неожиданно поцеловала меня в щеку. — Ой, прости. Это от наплыва чувств. Позвольте, ваше сиятельство, вытру, — достав из сумочки платок, княгиня принялась стирать яркую помаду с моей щеки. — Тебе же опасно ходить с моей меткой, а то вдруг встретим твою Айлин.

— Мысли об Айлин тебе не дают покоя, да? — спросил я, направляясь к платформе подъемника следом за двумя пожилыми дамами.

— Нет. Вообще, о чем ты, Елецкий? Мне все равно, как ты там с ней развлекаешься, — Ольга проворно шагнула на платформу и отвернулась к стеклу, за которым открывался вид на Москву-реку и Волочаевский мост — нему тянулся длинный поток эрмимобилей.

С минуту мы молчали, потом, когда платформа, подрагивая, начала движение, княгиня сказала:

— Зачем ты сказал, что мечтаешь видеть меня без платья? Подобные желания тебе не кажутся слишком самоуверенными?

— А разве это не естественно, когда молодой мужчина, желает видеть раздетой такую красивую даму как ты? Я был просто честен в своих желаниях, — положив ей руки на талию, я прижался к ней сзади.

— Молодой мужчина? — она усмехнулась, не поворачиваясь, глядя в сторону моста, над которым мы поднимались.

Я прижался к ней сильнее и шепнул на ухо:

— Видеть, ту которая мне очень нравится уже много лет, — добавил я и поцеловал ее в шею.

— Все, хватит… — она часто дышала, неуверенно, слабо отталкивая меня. — Саш, все… Мы уже проехали. Давай на выход. Придется спускаться пешком два этажа.

В этой части башни и на несколько уровней ниже располагались дорогие салоны одежды, изысканной мебели и весьма недешевых вещей. Еще этажом ниже находился престижный магазин устройств для быта и домашних роботов. Все здесь: отделка стен, обрамление окон, диваны и кресла — дышало стариной, этакой эпохой Петра 12. Тех счастливый времен, когда в небе еще не летали виманы, а самым быстрым средством передвижения считались величественные дирижабли. Аристократия почитала ту эпоху, ушедшую почти три века назад. Любила за размеренность, ясную простоту, прекрасные произведения искусства и литературы, которые считаются непревзойденными до сих пор. И почти каждый гражданин империи любил вспоминать о том времени за победоносные войны, благодаря которым Россия приросла карибскими губерниями. И, конечно, за знатные оплеухи, нанесенные Британии. Величайший император Петр 12, как и его сын были так щедры на них.

— Нам сюда, — спустившись по ступеням, княгиня повернула направо.

Справа над резной аркой, украшенной янтарными рельефами, блестела надпись «Золотые Лилии». С другой стороны из-за портьеры доносилась музыка: кто-то играл на клавесине мелодию из оперы «Жаркие ночи Кубы».

Привратник, почтенно склонившись перед нами, тут же открыл створку тяжелой двери со словами:

— Ваше сиятельство, прошу! Очень рады вам!

А дальше… Дальше княгиню, которая явно заглядывала в «Золотые Лилии» не первый раз, обступили несколько женщин, после вежливого приветствия их речи быстро ушли в неведомые мне сферы: о качестве самарского атласа, фасонах госпожи Шиловой и свежих поставках из ташкентской мануфактуры. Я их не слушал, и для этих говорливых дам меня словно не существовало. Возможно, они приняли меня за слугу госпожи Ковалевской, что и к лучшему.

— Елецкий, смотри сюда, — вдруг вырвала меня из отвлеченных размышлений Ольга Борисовна: — Я хочу красное, но… — тут она замялась, переложив одно из ярко-пурпурных платьев, потом другое, потом вовсе потянувшись к голубому, — и это тоже неплохое. А если это с золотым шитьем? Хотя его только на бал или во дворец. Ну, что скажешь? Все не хочется мерить.

— Оль, я не знаю. Ты чаще всего носишь синие и голубые — прекрасно к твоим волшебным глазам, — высказался я. — А в красном я тебя еще не видел.

— Значит, сейчас увидишь. Так давайте это, это и это в примерочную, — Ковалевская отложила несколько нарядов и направилась к двери между двух высоких зеркал. — Да, еще вон то тоже принесите, — она обернулась, указав одно из платьев, оставшихся на длинном столе. Потом глянула на меня: — Ты жди здесь, — строго сказала княгиня. — Я позову.

Она позвала нескоро. Вернее, вышла сама в наряде темно-красного атласа с золотистым шитьем по краям:

— Смотри на меня. Нравиться? — Ковалевская казалась сосредоточенной, будто сейчас от выбора зависело что-то невыразимо серьезное, немного попозировала, подбоченившись.

— Великолепно, — сказал я, подходя ближе и попытавшись ее приобнять.

— Руки! — сердито шепнула она. — При них не надо, — добавила она, бросив взгляд на хозяйку салона и ее помощниц. — Сейчас другое померю.

Она исчезла минут на пять. Неужели так долго можно надевать платье? Появилась снова в красном, но в другом, более легком, достоинством которого было то, что сбоку открывались бедра до самого верха. Ну, очень соблазнительно! А руки пускать в ход княгиня пока запрещала.

— Нет, это мне не нравится, — решила Ковалевская, повертевшись перед зеркалом и бросила мне: — Жди!

Еще минут пять томительного ожидания, в обществе незнакомых дам, болтавших о чем-то не интересном. И вот наконец Ольга Борисовна в роскошном голубом с золотом наряде, которое очень идет ее глазам.

— Нравится, Елецкий? — она замерла передо мной, глядя на меня с прищуром и улыбкой.

— Очень! Какая роскошная девочка! — вполне искренне сказал я.

— И еще сейчас одно померю, — она повернулась к двери.

— Ваше сиятельство, зачем бегать туда-сюда? Может разумнее пусть меня в примерочную? — предложил я.

— Не слишком ли ты много хочешь? — негромко произнесла она. И еще тише добавила: — Ладно, зайди.

Мы зашли. Княгиня подошла к дивану, на котором были разбросаны одежды и сказала:

— Ну-ка отвернись. Жалею твое зрение.

Я отвернулся, сдерживая смех. Слушая как она шуршит тканями новых одеяний. Затем раздался ее серебристый голосок:

— Можешь смотреть!

— Вот это мне нравится больше всех, — сказал я разглядывая княгиню с мужской жадность. Платье по многом походило на предыдущее голубое, но в этом было меньше золотой помпезности, но намного больше сексуальности. А грудь… Здесь мне подумалось, что дыньки госпожи Ковалевской еще более аппетитны, чем у баронессы. Да, да, это точно! Я не выдержал так и сказал:

— Боги, какие у тебя дыньки! Они должны стать моими!

— Дыньки? — Ольга Борисовна нахмурилась.

— Дыньки, — я подошел вплотную и положил ей ладони на груди.

— Ну ты и нахал, — она приоткрыла ротик от неожиданности.

— Помнишь, о чем я просил эйхосе? Давай без платья… — я обвил ее за талию.

— У тебя есть для этого Айлин, — княгиня не вырывалась — и на том спасибо.

— Оль, ну, пожалуйста, — сказал я, вспомнив о ментальном шаблоне «Капли Дождя».

Активировал его, прикосновением руки передавая ей спокойствие и расслабление — то приятное состояние, когда исчезают негативные эмоции.

— Елецкий, ну почему ты такой? Почему мне иногда хочется идти тебе навстречу? — она отступила на пару шагов и расстегнула пуговицу сбоку. — Помоги… — Ольга повернулась спиной, позволяя снять платье.

— Доволен? — она глянула на себя в зеркало и снова вернулась ко мне, оставшись лишь трусиках и голубом бюстгальтере.

— Очень! — едва касаясь я провел от ее бедер вверх, повторяя формы прекрасного тела. — И еще нужно снять это… — мои пальцы зацепились за бюстгальтер. Ковалевская молчала, и я сам дал рукам волю, выпуская ее восхитительные груди.

Любовался ей с минуту — она смотрела на меня с улыбкой, все больше расплывающейся по ее лицу. В ней не было даже капли возмущения.

Чувствуя жгучее возбуждение, я обхватил Ковалевскую и впился в ее губы.

Глава 21

Мозг какаду

— Сбылась твоя мечта? — она тяжко дышала после поцелуя. Еще бы — он был долгим.

— Да. Только есть нюанс, — я не спешил ее отпускать.

— Какой еще нюанс? — Ковалевская смяла ткань моего сюртука в кулачке.

— Нюанс в том, что ты наяву прекраснее, чем в мечтах, — моя твердь пыталась разорвать брюки.

— Ах, вот как! Вы, граф, стали так щедры на комплименты и так смелы. Раньше я за вами такого не замечала. Все, отпусти, а то у тебя в брюках происходить что-то страшное. Еще не хватает, чтобы они стали мокрыми, — она вывернулась из моих рук, подошла к дивану, чтобы одеться. — И помоги выбрать, какое из платьев взять. Я в растерянности. Нравится и это… — она кивнула на последнее, которое мерила, — И то, с золотом — я бы его одела во дворец на прием. Кстати, нас император третьего мая приглашает. Или красное взять?

— Какой сложный ребус, — я рассмеялся. — Я могу его легко решить. Нужно взять все три.

— Елецкий… Ты это всерьез? Это дорогие платья. Мы в «Золотых Лилиях». Помоги, — она повернулась спиной, чтобы застегнул пуговицу.

— Ковалевская, я вполне серьезно. Бери все три. В красном тебя видеть непривычно, а оба голубых тебе очень идут, — сказал я, неторопливо справляясь с застежкой и не упуская случая погладить ее грудь.

— Ладно. Ты сам на это напросился. Возьму три! — она резко повернулась, глядя на меня с вызовом и усмешкой. — И сейчас пойдем в мужскую одежду, я куплю тебе тоже что-нибудь приличное.

— Идет. Хочу джаны. Костюмов у меня полный гардероб. Хочется простоты и практичности, — высказался я, глядя как она складывает выбранные платья.

— Только не опозорь меня, когда будем расплачиваться. Если сумма покажется слишком большой, не возражай, ничего не говори, я сама доплачу сколько потребуется, — княгиня направилась к двери.

И я, конечно, не опозорил. Когда девушки упаковали платья в коробки, а хозяйка салона назвала сумму: 1200 рублей, я неторопливо достал бумажник и протянул три пятисотки, мысленно поблагодарив Жоржа Павловича и богов: сегодняшний день для меня сложился очень удачно. Теперь угрозы Геры могли бы вызвать улыбку, но только Астерий знал, что боги в своих деяниях редко спешат.

— Елецкий, откуда у тебя столько денег? Мне просто интересно. Раньше я за тобой такой состоятельности не замечала, — выходя из салона, удивилась княгиня.

— Все просто: доход дают акции «Томского Литья». Когда-то я удачно вложился по совету Голицына. Кроме того, мы с Жоржем Павловичем работаем над очень перспективным предприятием по производству оборудования для виман. В общем, деньги есть и скоро их станет намного больше. Взрослеем, госпожа Ковалевская, — я переложил громоздкие коробки в другую руку — увы, путешествия с дамами по модным салонам имеет свои минусы.

— Мне нравится, как ты взрослеешь. При чем, такое ощущение, что ты начал это делать лишь в последние дни, но очень-очень быстро. Идем в «Господин Портнов»? — предложила она, сворачивая к лестнице. — Там обычно одевается мой папа. Джаны там тоже есть, хотя этот магазин для солидных мужчин.

Еще около получаса мы выбирали одежду — теперь мне. Я не привередливый и доверился вкусам княгини. Чтобы не таскаться с покупками, которых стало слишком много, мы отправили все коробки и пакеты курьером, развезти по нашим домам. Потом налегке поднялись в «Огни Москвы» — весьма приличный ресторан на 53 уровне башни. Заняли столик на террасе, откуда открывался волшебный вид на Хамовники изгиб Москвы-реки и догорающий закат. Княгиня не отказалась от бокала вина, я же предпочел хорошее астраханское пиво под жареные бараньи ребрышки — голод давал о себе знать все острее. Ведь почти целый день ничего не ел, если не считать перекуса галетами и сыром.

После ужина, мы вызвали виману транспортной компании «Серебряная стрела». Их дорогие машины последних моделей «Гермес» развозили клиентов в автоматическом режиме от места вызова до посадочных площадок, которых в черте города имелось множество. Одна из удобных площадок, располагалась в пятистах метрах от особняка Ковалевских. Выбрал «Гермес» я неслучайно. Во-первых, в этой машине не имелось пилота, а мне хотелось побыть с Ольгой наедине. Во-вторых, машина приятно удивляла внутренней отделкой, на верхней палубе имелась удобная комната отдыха с выходом на небольшую террасу. И, в-третьих, мне захотелось провести интересный магический эксперимент. А именно попробовать подчинить управление виманы себе. Почему бы и нет? Если я справился с замком в машине Веселова, то здесь задача не слишком сложнее: попробую отключить робота-пилота, и немного покатаемся уже по своему собственному маршруту. В лес завозить княгиню я не собирался, но… Там видно будет.

В свете синих и розовых фонарей заказанная вимана опустилась на парковке ресторана. Распорядитель вежливо поторапливал нас:

— Очень извиняюсь, уважаемые, еще две машины ждут места для посадки. Пожалуйста, сюда проходите! Сюда! Вот, двери открыты!

Подражая ему, я отпустил Ольге поклон, пропуская ее в открытый люк:

— Прошу, уважаемая госпожа! Пожалуйста, сюда!

Она рассмеялась:

— Ах, как вы галантны, граф, — и уже в тамбуре наградила меня поцелуем.

В данной модели «Гермеса» рубка была объединена с пассажирским салоном, так как виманой управлял автоматический пилот. О нем скажу несколько слов отдельно. Это интересно, и удивило меня еще лет семь назад, когда я с отцом познакомился с «Гермесами». Пилот здесь выполнен на базе мозга попугая-какаду. Мозг этих птиц идеален для управления летающими машинами и даже многократно избыточен для тихоходных виман. Судите сами: в мозге какаду всего лишь в 40 раз меньше нейронов, чем у человека, и роботы на базе содержимого черепушек этих птиц, весьма интеллектуальные создания. Уверяю, с ними есть о чем поговорить, у них развита индивидуальность, они легко просчитывают ситуацию намного шагов вперед, особенно если это касается пилотирования. Поэтому компания «Логическая Механика» закладывает новые фермы на Кубе по разведению какаду, ара и еще нескольких видов перспективных птиц. Но что меня потрясло особо в первое знакомство с «Гермесом», это сам мозг попугая, ставший центром управления этой машиной. Его намеренно оставили на виду: он находился на самом видном месте над консолью управления в сосуде из толстого, ударопрочного стекла, плавал в специальной вязкой жидкости, через которую текли струйками пузырьки кислорода. В мозг, когда-то принадлежавший птице, были вживлены тонкие трубки, электроды и, конечно, множество кристаллов реута. Они тускло мерцали — шел бесперебойный обмен информацией между мозгом и системами управления виманой.

— Приветствую, уважаемые клиенты, — пропел говоритель хрипловатым голосом, в самом деле похожим на голос попугая. — Я полностью в вашем распоряжении. Полет с машинами «Серебряной стрелы» всегда приятен и безопасен. Куда летим?

— Приветствую, друг. Для начала просто подними машину на пятьсот метров и отведи от башни — нам нужно освободить посадочное место, — сказал я, проходя мимо огромного дивана и опускаясь в пилотское кресло.

Хотя данная вимана управлялась роботом, место пилота, как и органы ручного управления здесь имелись, но возможность управления была заблокирована.

— У тебя есть желание куда-нибудь прокатиться? — я повернул голову к Ковалевской. — Можно попробовать за пределы столицы.

— Сожалею, важный господин, но за пределы города прогулка невозможна. Для этого вам придется вызвать другую виману. В «Серебряной стреле» есть… — начал было робот.

— Замолчи и не подслушивай, — оборвал я его и перевел взгляд на Ольгу.

— Что ты задумал? — насторожилась княгиня. — Мне от чего-то вспоминается твоя история с Евстафьевой. Вы правда угнали виману?

— Именно, — подтвердил я. — Только ты не знаешь некоторые детали той истории. Мы угнали ее у виконта Веселова, при чем без ключа — взломали замок. Да, вышло немного нервотрепки, но почему бы и нет, ради яркого букета впечатлений.

— То есть, придя на свидание без цветов, ты решил заменить их для мне букетом впечатлений? — княгиня наклонилась ко мне поближе. — Так, Елецкий?

— Да. Мы угоним эту виману. Ее поведет не птичий мозг, а мозг мага Александра Елецкого, — достав листок бумаги с ресторанным счетом, я покосился на колбу, где плавал серый комочек — останки несчастного попугая.

— О чем вы говорите, уважаемый господин⁈ Эту машину нельзя угнать. Ей могу управлять только я, — голос в говорителе стал резким и беспокойным. — Господин, скажите, что вы пошутили?

Я зловеще молчал. Княгиня, сидя со мной рядом, вцепилась в подлокотник кресла и прошептала:

— Елецкий, скажи, что ты не шутишь. Я хочу…

— Я тоже. Наши желания совпадают, а значит шутки в сторону, — произнес я, потянувшись к ней.

— И плевать на попугая, — прошептала она, за миг о того, как мои губы коснулись ее приоткрытого ротика.

— Мы угоним «Гермес», — продолжил я, наслаждаюсь ее поцелуем. — Уверяю тебя, это лучше, чем цветы. Только одна проблема, мне нужен карандаш или ручка, — спохватился я.

Бумага у меня имелась: обратная сторона ресторанного счета вполне пригодна для записей.

— Вот! — княгиня проворно открыла свою сумочку и протянула мне чернильную ручку.

— Уважаемый господин! Уважаемый господин! Это невозможно! «Гермес» нельзя угнать! Назовите точку посадки — я вас немедленно доставлю туда! — паниковал попугаичий мозг.

— Заткнись! — зловеще произнес я. — Иначе уважаемая госпожа разобьет колбу и жалкий серый комочек, которой и есть ты, шлепнется на пол. Душа твоя отлетит к Аиду.

— Но колбу нельзя разбить! Она из прочнейшего стекла! — пискнул голосок из говорителя.

— Хочешь проверить⁈ — подыграла мне Ковалевская, приподнявшись в кресле. — Знаешь, сколько разбитых в дребезги колб у меня на счету?

— Нет… — голос из говорителя стал совсем тихим.

Положив листок на консоль, я вытянул правую руку, сканируя электрические и эрминговые импульсы от стойки с мозгом робота до управляющих систем виманы. Прошел несколько раз, задерживаясь на узлах и все яснее понимая, что задача передо мной значительно сложнее, чем взлом замка в «Стриже». Так… Я замер, кажется сейчас я ощущал именно тот узел, где соединялся управляющий поток от мозга птицы, информационного интерпретатора и системы ручного управления, которая пока была заблокирована.

— Все в порядке? — спросила Ковалевская, видя напряжение на моем лице.

Я кивнул, закрыл глаза и начал считывать эрминговый код, приоткрыв глаза, быстро переносил его фрагменты на бумагу ясными мне лемурийскими пиктограммами. Мне ничто не мешало прямо сейчас перевести «Гермес» в ручной режим, но код требовался для того, чтобы после окончания прогулки, вернуть управление виманой роботу.

Черт, никогда прежде я не был хакером. Даже когда жил на планете, жизнь на которой всецело была завязана с межзвездными компьютерными сетями. Все-таки я — маг. У меня душа мага и в значительной степени воина. Но вот теперь я постигаю кое-что новое для себя. Конечно, это не хакерство в чистом виде, ведь я имею дело не с компьютерным кодом, а магическими модуляциями, но смыслы довольно близки. Не скрою: мне это начинает нравиться, появляется значительный интерес и азарт игрока: смогу или нет.

Да! Смогу! На панели вспыхнули до сих пор темные индикаторы — «Гермес» был под моим контролем. Несколько мгновений я боролся с соблазном завязать центральный кристалл гирвиса со вторым эрминговым потоком. С одной стороны мальчишество, а с другой… Почему бы и нет? Вполне полезный опыт, несколько ценных монеток в копилку моих знаний. Я переправил внимание к кристаллу, сосредотачиваясь на нем, одновременно сканируя потоки, выискивая тот, который ближе подходит к резонансным свойствам кристалла. Нашел и сделал все те же манипуляции как недавно на «Стриже» Веселова, с той лишь разницей, что ограничил мощность взаимодействия примерно в половину. Если я спалю еще кристалл на «Гермесе» — это будет слишком, да и в руководстве «Серебряной стрелы» вряд ли такие добрые дядечки, как Иван Сергеевич.

— Саш, все хорошо? Застыл как статуя, — негромко произнесла Ковалевская, хотя я просил ее молчать.

— Да, еще минутку, — отозвался я, не выпуская центральный кристалл гирвиса из поля магического внимания.

Когда убедился, что сделал все ровно так, как хотел, открыл глаза, положил левую руку на рычаг массивный рычаг управления генератором вихревого поля, правой потянул рукоять с красными рисками на себя. Вимана пошла вперед, все набирая скорость. Под нами потекли огни Хамовников, Третья Имперская башня осталась позади.

— А теперь еще быстрее! — я дожал рукоять управления тягой, переложил штурвал бросая машину вниз и вправо, чтобы чувство скорости стало ощутимее.

— А-а-х! Елецкий! Вот этот да! — вскрикнула Ольга, вцепившись в кресло, глядя, как уличные огни понеслись сумасшедшим потоком. — Только не убей нас! Боги!

— Ладно, — я бросил взгляд на стрелку измерителя скорости — она запала на красном участке шкалы за отметку 360. И после этого, поднял виману, провел ее между башен, постепенно сбрасывая скорость.

— Как ты такому научился, Елецкий⁈ Откуда в тебе магия и такие таланты⁈ — потрясенно вопрошала княгиня.

— Оттуда! — рассмеявшись, я поднял указательный палец вверх.

— Нет! Ты мне все скажешь! Немедленно признавайся! Иначе!.. — здесь она замялась, почему-то поглядывая на серый комочек, облепленный мерцающими кристаллами реута.

— Иначе? Надеюсь, ты не собираешь разбивать склянку с мозгом робота? — рассмеялся я.

Говритель испуганно пискнул, в этот раз не произнеся ни слова.

— Иначе я не скажу о своем очень важном решении. Если бы ты о нем узнал, оно бы тебе понравилось, — вкрадчиво произнесла она. — Давай, Елецкий, признавайся по-хорошему. Ты слишком изменился. Таких перемен просто не может быть без серьезных причин!

— Чуть позже об этом поговорим, — ответил я. — Выбирай, куда летим?

Ольга Борисовна думала недолго:

— А давай к Строгино? Хочу полюбоваться с высоты на залив и там, на острове, поместье Пичугиных. У них в саду прекрасные розы.

— Намек понял, — улыбнулся я, делая крутой вираж на запад. — К букету впечатлений решила добавить еще что-то ароматное и колючее. Вот только резать чем? Нож с собой не ношу.

— Я ношу, — княгиня открыла сумочку, недолго поковырявшись, извлекла небольшой многофункциональный инструмент, частью которого был складной нож.

— Дайте орешков… Пожалуйста, орешков. Хочу горстку фисташек… — тихо и печально произнес хрипловатый голос из говорителя.

— Чего? — я изумленно глянул на стеклянную колбу.

Мне показалось, что мерцание кристаллов, вживленных в серый комочек, стало ярче.

— Уж не свихнулся ли ты, наш друг, — меня это в самом деле начало беспокоить. Ведь после прогулки, придется вернуть ему управление. И что, если после моего вмешательства следующие клиенты этой виманы, окажутся во власти свихнувшегося робота?

— Дайте! Хоть немного семечек! Жрать хочу! — хриплый голос из говорителя стал громче и нахальнее.

Поднявшись еще выше и сбавив скорость, я поделился опасениями с Ковалевской.

— Нет, — она качнула головой. — Сейчас нейронные структуры, отвечающие за управление виманой, бездействуют и активен только блок общения с клиентами. Здесь, как бы тебе объяснить… эффект такой, как бывает у человека, который пребывает в вынужденном покое, из-за его становится слишком восприимчив. Начинает обращать внимание на малейшие раздражители: то его беспокоят малейшие звуки, то ощущения, то навязчивые мысли. Вот и мозг какаду сейчас пребывает в раздражении от непривычного покоя и начинает фантазировать: дайте мне то, подайте это.

— Семечки, добрая госпожа! Подайте семечки! Век буду признателен… — хрипло и печально произнес робот.

— Удивляешь, Ольга Борисовна. Откуда такие познания в логике механо-биологических систем? — я в самом деле не ожидал такого от Ковалевской.

— А у меня разве когда-то была оценка по механо-биологии ниже девяти? — в свою очередь, удивилась княгиня. — Елецкий, ты какой-то недостаточно внимательный к моим успехам. Вот твои я сразу заметила. — Давай туда, — она указала на водную гладь, в которой отражались звезды и взошедшая луна. — Опустись пониже. Хочу выйти на балкон, покурить.

Робот продолжал что-то болтать, теперь уже тихо. Я повел «Гермеса» над верхушками деревьев, и когда мы оказались над заводью, опустил машину еще ниже и остановил.

Мы поднялись на верхнюю, через просторную комнату отдыха вышли на балкон. Над головой сверкали бесконечные россыпи звезд. Золотыми искорками звезды мерцали под нами, и казалось, что мы не на Земле, а парим где-то в далеком космосе.

— Какая красота, — тихо сказала Ковалевская. — Вышел прямо волшебный вечер.

Она достала из сумочки свою тонкую и длинную сигарету, прикурила. Я обнял ее, прижимаясь сзади. И мы долго стояли в молчании, великолепной тишине, изредка прерываемой всплеском рыбин или писком летучих мышей.

Когда княгиня докурила, то повернулась ко мне и сказала:

— Давай, Елецкий, признавайся. Я хочу знать, почему ты так изменился за последние дни. Я же вижу, ты стал другим человеком.

— Ты права, — согласился я, открыв двери в каюту и потянув ее за собой. — Я — другой человек.

— Я хочу, чтобы ты мне сказал правду, — произнесла она.

— Хорошо, скажу, — я подхватил ее на руки и положил на диван.

— Немедленно, говори мне! — она уклонилась от первого моего поцелуя, но от второго не смогла.

— Какой же ты наглый! — вспыхнула княгиня. — Что ты хочешь в этот раз?

— Хочу еще раз полюбоваться твоим телом! — я расстегнул пуговку на ее платье.

Ковалевская, приподнялась, позволяя раздеть себя, а потом притянула меня за воротник и сказала:

— Давай, говори! И я тебе тоже скажу кое-что взамен. Уверенна тебе это понравится.

— Мне уже нравится, — рассмеялся я, целуя ее. — Боги какое у тебя роскошное тело! У меня мороз по коже, когда я представляю, что можно с ним сделать!

В ее глазах сверкали голубые молнии. И я подумал, что мне придется сказать ей то, что она желает знать. Наверное, прямо сейчас.

Глава 22

Снова шалаши?

Сколько раз я вселялся в чужие тела? Достаточно много, чтобы сбиться со счета. И так же много раз мне приходилось давать ответ на сложный вопрос: «Почему ты так изменился? Что случилось? Ты будто другой человек». Да, я совсем другой человек, и даже во многом не человек. Я — Астерий. Вот и сейчас мне предстояло ответить госпоже Ковалевской. Ответить, так чтобы не вызвать волну тяжелых, даже опасных мыслей; в то же время ответить так, чтобы остаться с Ольгой по возможности честным. Ведь я никогда не обманываю друзей без острой необходимости, если иду на обман, то он точно не будет во вред человеку, доверившемуся мне. Это важный принцип — принцип Астерия. Иначе я перестану быть собой.

— Ты же не знаешь, что случилось в Шалашах? — спросил я, допуская, что школьные сплетни распространяются быстро.

Она пожала плечами — явно что-то знала. Но вряд ли то, что я собирался сказать. И я продолжил:

— Почти неделю назад, когда мы пошли туда с Сухровым выяснять отношения, случилось нечто. Нечто очень важное, что в корне поменяло мою жизнь. И, может быть, поменяет не только мою. В пустом проулке, куда завел меня Сухров с Лужиным, неожиданно появились другие люди: четверо парней из банды соседнего района. Вроде они собираются вечерами на Махровской. Может слышала, это в Резниках, там есть клуб «Сталь и Кровь», — я посмотрел на княгиню, она снова пожала оголенными плечами, при этом внимательно, даже напряженно меня слушая. — Но ладно, это не важно. Сухров и Лужин сразу сбежали. Хотя, сама знаешь, они не трусы, и было ощущение, что они завели меня в Шалаши вовсе не на поединок, а чтобы подставить тем парням. Как я сказал, парней было четверо, крепкие ребята, года на три-четыре старше меня. Сила, разумеется, на их стороне. Они меня били, потом один из них пустил в ход нож, — я расстегнул рубашку, оголяя живот и показывая два малозаметных шрама.

— Тебя ранили ножом? Сюда? — Ольга коснулась бледных отметин пальцем и погладила мой живот. — Да, я помню, тебя не было в школе день или два. Но я не думала, что все так серьезно!

— Да, я очень быстро выздоровел и раны затянулись за день, чуть позже поймешь почему, — от прикосновений ее руки у меня по телу пошли мурашки, но я вынужден был прервать наслаждение, продолжая рассказ: — Ранения оказались очень опасными. Один из ударов едва не достиг сердца. Теперь я не сомневаюсь, цель тех ребят была убить меня. И когда я лежал на земле, истекая кровью, они подумали, что со мной покончено. Они бросили меня и ушли. Кстати, бросили они еще и потому, что в этот момент прибежала Айлин и закричала. Вот тогда случилось нечто. Вмешалась богиня Артемида. Я совершенно ясно слышал ее голос и точно знаю: это была именно она, а не галлюцинации человека на грани смерти. Здесь, Оль, хочешь — верь, хочешь — нет, но вмешательство богини было. Так же точно знаю, что я зачем-то нужен ей. Она просила за меня Асклепия, которые занялся исцелением моих ран. Когда я пришел домой и врач, вызванный мамой, осмотрел мое тело, то с удивлением обнаружил, что раны затянулись. Врач не мог поверить, будто моим ранам всего несколько часов: они выглядели так, будто им много дней. После случившегося в мое, чудом выжившее тело, вошла магическая сила и кое-какие навыки, которые я еще полностью не освоил. Тот случай значительно изменил меня, и ты права: я стал другим человеком.

— Я потрясена! — произнесла княгиня. — Слушай, но это так необычно… Все что ты рассказал… — она нервно дернула плечиками. — Даже не знала, что Сухров заманил тебя Шалаши. Не знала, что он так тебя подставил. Саш, нет слов! Завтра обязательно пойду с тобой. Буду молиться за тебя и всеми силами желать победы. Насчет богини, не знаю, что думать. Часто необъяснимые явления мы принимаем за вмешательство богов, но может быть так, что мы пока просто не нашли этому иных объяснений. С другой стороны, я знаю на своем опыте, что боги помогают, тем более если у тебя есть какая-то связь с Небесными.

Я обнял ее. Голая грудь княгини прижалась к моей, ее губы нашли мои.

«Гермес» плавно опустился на площадке недалеко от поместья Ковалевских. Я уже передал управление роботу и вроде он всецело принял его: голос через говоритель снова стал ровный, уверенный, словно за этот вечер никакие потрясения не касались попугаичьего мозга.

— Прошу, ваше сиятельство, — я подал руку княгине, помогая сойти на землю. Все-таки ей было тяжело с таким огромным букетом роз, нагло украденных в саду графа Пичугина. Кстати, мы едва успели убежать от его сторожевых псов. Да, я мог использовать магию и отбросить их, но это бы лишило бы нас всей прелести приключения. Тогда бы наши сердца не стучали так громко, едва мы вбежали в виману, а поцелуи не были бы так горячи.

— И ты мне так и не сказала, госпожа Ковалевская, то, что обещала. Какое-такое таинственное решение ты приняла? Что в нем должно понравиться мне? — я остановился в десяти шагах от «Гермеса». — Говори! Ведь я ответил на все твои вопросы. Я обнажил душу. Давай — твоя очередь!

— Да. И при этом ты успел обнажить мое тело. Елецкий, ответь еще на один вопрос… Боги, какие они колючие! На, неси пока ты, — она вернула мне охапку роз.

— Ну, говори, в чем вопрос? — я направился к лавочке между двух рябин, посеребренных луной.

— Почему… — ее голос будто слегка дрогнул. — Почему между нами ничего не было?

— Что? — я повернулся к Ольге, сначала не совсем поняв ее вопрос и отгоняя взмахом руки комаров.

— Почему ты меня не дернул, когда я лежала почти голая, такая доступная перед тобой? Так яснее? — теперь ее голос стал раздраженным от моего непонимания.

— Оль, дорогая, ты же сказала «нет», когда я полез туда, — напомнил я.

— А разве я должна была сказать да, если у нас с тобой такое первый раз⁈ Я думала, что мужчина должен быть чуть настойчивее, — она открыла сумочку, доставая свою необычно длинную сигарету. — Скажи честно, это из-за Айлин? Меня это очень беспокоит.

— Нет, клянусь тебе. Айлин здесь не причем. Скажу более, я говорил с ней о тебе, и Синицына сказала, что никак не будет мешать отношениям с тобой. Айлин очень добрая, понятливая девочка. Ты же знаешь, с первого класса я хожу с ней за руку. И очень надеюсь, что ты тоже не будешь воспринимать негативно то, что я встречаюсь с ней, — сказал я, положив цветы на лавку. — А ты хотела, чтобы между нами это произошло на вимане?

— Елецкий, у тебя очень большие странности. Если девушка позволяет себя полностью раздеть, даже сама раздевается, то это ничего для тебя не значит? — крошечное пламя зажигалки на миг осветило ее лицо.

— Оль, ну прости. Как-то не так с этим вышло. Сам не знаю почему. Я тебя очень хотел и хочу сейчас, — я обнял ее, и она наверняка почувствовался всю правду моих слов. — Хочешь прямо сейчас… можно вызвать еще одну виману.

— Нет! Ты упустил свой шанс! — она отвернулась, выпуская струйку серебристого, очень ароматного дыма.

— Ваше сиятельство, и как мне с этим теперь жить? — в моем вопросе было не так много сарказма. Я действительно сожалел. Сам не знаю, отчего допустил такую глупость: на слабый протест княгини тогда на диване, убрал руку из трусиков. А ведь там… как мокро там было! Нет, не юной госпоже Ковалевской рассказывать Астерию, как должен вести себя мужчина. Но с нами всякое бывает. Бывает такое, что потом мы не можем себе объяснить собственные поступки. — Дай меня второй шанс, — попросил я.

— Сначала ты должен помучиться своим глупым поступком, раскаяться и может быть потом… — она не договорила, я обхватил ее, прижимая к себе.

— Я уже мучаюсь. Уже горько раскаиваюсь. Прости, я поступил возмутительно! Мой поступок очень скверный! — я видел, как улыбка играет на ее губах. — Теперь говори о том, что обещала. Что там за таинственное решение.

— Все просто: знаю, что ты будешь поступать в Суворовскую Академию в Редутах. От твоей Айлин слышала. Я тоже поеду в Редуты. Решила поступить в институт Умных Машин. Кстати, он рядом с суворовкой, — сказала она, наблюдая за моим лицом и добавила: — Ты же понимаешь, что механо-биология и умные комбинированные системы — это мое?

— Да, — ответил я сдержанно, хотя по лицу расплылась улыбка и мне хотелось смеяться. В самом деле сегодня выдался на редкость волшебный день. — Очень это понимаю. И мне это невероятно радостно слышать! Эта новость прекрасна! Теперь мы не расстаемся даже в плане обучения! И сегодня, после произошедшего с укрощения мозга попугая, я ясно понял: механо-биологи, логические системы, роботы — это все твое. Но еще более важный вопрос: а я — это твое?

— Посмотрим, — ответила княгиня и поцеловала меня в губы.

Домой я пошел пешком, хотя от поместья Ковалевских добираться неблизко. Хотелось побыть наедине со своими мыслями. Это при всем том, что время сегодняшнего дня неумолимо убегало. Требовалось лучше подготовиться к завтрашнему поединку с Сухровым. Да, теперь я был значительно сильнее Еграма. В честном поединке он не представлял для меня опасности, но я понимал, что граф Сухров и его приятели что-то замышляют. Мне требовалась хорошая защитная магия. За выходные, пролетевшие так быстро и насыщенно, я не успел прокачать «Лепестки Виолы», на которые делал основную ставку. Придется попрактиковать их перед сном. Уж сколько смогу, сколько успею, ведь выспаться тоже нужно. Думая об этом, я вспомнил о магической технике «Туам латс флум», что означает «Повисшая в воздухе капля». Это величайшая магия, познанная мной в одним из лемурийских храмов и потом многократно переосмысленная. Она очень сложна для воплощения, и я не уверен, что в этом мире «Туам латс флум» будет работать хоть как-то. Сила этой техники в приостановке времени. Хотя приостановка времени в практике «Туам латс флум» является самой высшей точкой мастерства и вряд ли достижима, хороший маг, практикующий эту технику, способен значительно замедлять время. В магических мирах и при определенных условиях мне удавалось замедлять время раз примерно в пятьдесят. Был такой случай в Глензи, когда чернокнижники подослали наемного убийцу, чтобы свести со мной счеты. Я сидел, ужинал в таверне и знал, что убийца придет. Когда он подошел к моему столику и ловким, быстрым движением выхватил отравленный стилет, я успел активировать «Повисшую в воздухе каплю», допить несколько глотков вина, оставшихся в бокале, затем встать, вырвать из его руки стилет и вонзить его наемнику в грудь. Никто в зале таверны толком не понял, что произошло: неудачливый убийца лежал мертвым возле моего столика, а я сидел на прежнем месте, вертя в руке уже пустой бокал вина, подумывая заказать еще немного выпивки. Такова сила «Туам латс флум». Но повторюсь, не факт, что в этом мире — мире эрминговых потоков и очень необычной магии, я смогу запустить тот старый шаблон трансцендентального воздействия. Позже я подумаю над этим, а пока меня ждали более насущные дела и время неумолимо утекало.

Я не знаю почему, но что-то мне подсказывало, будто сегодняшний день подведет черту под одним их важных этапов моей жизни, связанных со школой второго круга. Нет, ходить еще некоторое время в школу я, скорее всего, буду: осталось еще около двух с половиной недель, за ними контрольные работы, экзамены. Но именно сегодня случится то, после чего в этой школе больше не будет прежнего Елецкого. А дальше… Дальше меня ждут еще более значимые перемены. При чем далеко не все позитивные. Интуиция мага подсказывала, что в близкое время меня ждет беда. Я не знал какая именно, но уже чувствовал: очень значительная, которая оставит глубочайший след на моем сердце. И если бы я сосредоточился на этих предчувствиях, то… Но я счел нужным погружаться в эти «если бы», ведь живем мы реальностью, а не страхами и тревожными предположениями.

Айлин, как всегда, ждала меня у дверей своего дома. Страной она была сегодня: в ее голубых, украшенных серебряным блеском глазах смешалось сразу радость встречи и тревога предстоящего мне после уроков испытания. И еще тысяча вопросов: о том, почему я так долго не отвечал на ее сообщения; как оказался за пределами Москвы; как провел вечер с Ковалевской и много-много разных вопросов. Она набросилась с ними сразу, как только ее нежные губы насытились поцелуями. Всю дорогу до школы я отвечал на ее любопытство без утайки, даже признал, что с княгиней мои отношения стали намного теплее. Да, Айлин от этого разволновалась, но я успокоил ее, заверив, что она для меня всегда будет тем дорогим человеком, которым есть сейчас, и ничто между нами не изменится. В моем сердце вполне поместится две девушки, и меня хватит на них двоих. Если этот благодатный мир и сами боги позволяют мужчинам больше разнообразия, то я должен его вкусить.

Уже поднимаясь по ступеням к входу в главный учебный корпус, я задержал госпожу Синицыну за руку и поцеловал ее, зная, что очень многие из класса смотрят на нас. Сделал это намеренно, чтобы Айлин чувствовала, что я с ней не только на словах. Под портиком стоял Сухров, Лужин, их бессменная подруга Грушина, виконт Адамов и другие. Десятка три пар глаз уставились на меня, а Лужин не упустил случая подыграть Еграму:

— Елочка, учись сегодня прилежно. Ведь потом такой возможности не будет.

Один из Брагиных многозначительно провел по горлу ребром ладони. Дурак! Куда он лезет? Ведь раньше держался скромнее. Граф Сухров молчал, лишь смерил меня тяжелым, недобрым взглядом.

А через несколько шагов я почувствовал на себе другой взгляд: на меня смотрела Ковалевская. Она стояла у самого края портика там, где уже золотились лучи утреннего солнца. Стояла с прищуром глядя на меня и покуривая длинную сигарету.

— Айлин, извини, я подойду к Ольге. Иди пока в класс, — сказал я, отпуская ее руку.

Когда я подходил к княгине, она сделала несколько шагов навстречу и произнесла:

— Надеюсь, ты это сделал не специально для меня?

Конечно, я сразу понял, о чем она и ответил:

— Оль, я тебя не видел, поверь. Сделал это специально, но для Айлин. Чтобы она чувствовала себя увереннее. Она знает о нашем вчерашнем вечере, и я очень не хочу, чтобы она чувствовала себя покинутой мной. Пойми правильно, она моя большая подруга. И я не брошу ее.

— Я знаю. И мне нравится эта черта в тебе. Но с другой стороны… — она сделала еще несколько шагов дальше от девушек, с которыми недавно стояла.

— Что с другой? — я взял ее руку.

— Ничего, — она затянулся — огонек на конце сигареты вспыхнул ярко.

— Скажи. Между нами же нет секретов, — настоял я.

— А ты сам не понимаешь? Не понимаешь, что мне это не нравится? — теперь она вспыхнула как тот огонек. — Елецкий, запомни, я не терплю быть на вторых ролях.

— Ты не на вторых, — ответил я, поздоровавшись с Рамилом Адашевым.

Заподозрив, что у меня с княгиней разговор слишком личный, Адашев подходить не стал, лишь подмигнул мне.

— Да? Тогда прямо сейчас скажи мне, что я для тебя значу больше, Айлин! — она снова беспокойно затянулась сигаретой.

— Оль, вот это разделение кто больше, кто важнее, кто первый, а кто второй — очень дурная и вредная штука для всех нас. Поверь мне: оно ведет только к скандалам и вражде, — произнес я, и сейчас во мне скорее говорил Астерий. — Давай договоримся так: нет никаких первых и вторых. Есть только ты со своими огромными достоинствами и Айлин с достоинствами своими. Я вас люблю двоих и одинаково дорожу вами. Если хочешь те же самые слова я могу произнести при Синицыной.

— Нет, не хочу. Ты меня расстроил, — она отвернулась, на какой-то момент повисла тишина. Ковалевская выбросила окурок и сказала: — Больше не хочу об этом говорить. Идем в класс.

Когда мы поднимались по лестнице, она добавила:

— Не вздумай идти с Суховым без меня. Я буду присутствовать обязательно. И знаешь…

— Ну? — я остановился перед дверью в класс.

— Меня мама вчера поругала, — сообщила княгиня. — Считает тебя не самой подходящей компанией. Только я уже взрослая девочка, и все решаю сама.

Последние два урока тянулись необычно медленно. Некоторые приписывают такое свойство времени, на самом деле это свойство наших ментальных особенностей: когда ты чего-то ждешь, то начинаешь торопить минуты. Только его величеству времени безразличны человеческие желания, оно может подчиниться лишь стальной воле и силе, которая скрыта в безупречном намеренье. Я чувствовал, как все больше нервничает Айлин, поглядывая на часы, спиной ощущал беспокойство княгини Ковалевской, и даже нарастающая тревожность графа Сухрова от меня не скрылась.

Когда закончился последний урок и я собирал в сумку учебники, ко мне подошел Лужин и тихо сказал:

— На пустыре поединок не может состояться. Туда теперь постоянно заглядывают полицейские. Мы решили провести его в Шалашах. Там есть одно удобное место во дворе заброшенного дома. Это сразу за ржавой мачтой.

Вот интересно: «они решили»… Я улыбнулся его наглой самоуверенности. Он всерьез думает, что они могут решать за меня, и я как глупый теленок буду следовать их решениям?

— Там место немного и лучше туда лишних людей не вести, — продолжил он еще тише. — К тому же это место не нужно показывать остальным. Сделаем так: пойдем только мы с Еграмом, Адамов и Брагины, ты можешь взять свою Айлин. Остальных обманем — направим на пустырь, пусть ждут там, чтоб не мешались. Выходить будем через черный ход возле столовой.

— Лужа, с каких пор здесь решения принимаете только вы? — я застегнул сумку. — Ты не боишься, что за твою наглую самоуверенность, я прямо сейчас разворочу тебе морду. И тогда ты точно никуда не пойдешь. Слушай теперь меня, — я посмотрел ему в глаза так, что он замер с тупым выражением на лице, открыв рот. — Со мной пойдет Айлин, княгиня Ковалевская и барон Адашев. И мне плевать на ваши решения. Если на то пошло, то я могу набить морду Сухрову не выходя из этого класса. Теперь пшел вон, донеси мою весть своему хозяину.

Он было двинулся прочь от меня, но я его окликнул, чтобы внести ясность по месту проведения поединка:

— Эй, шестуха…

Глава 23

Нечестный поединок

Лужа обернулся, гневно зыркнув на меня, и тут же уронил взгляд в пол.

Снова Шалаши… Мне не нравилась их затея. Ясно, что причина, по которой Сухров решил перенести поединок с пустыря в Шалаши, вовсе не визиты полиции. И вряд ли полиция часто наведывалась часто в то место — прямо совсем делать нечего полицейским, как вертеться возле пустыря в страстном ожидании, что кто-то из школьников набьет там кому-то физиономию. Явно Сухрову снова требовалось отвести меня в Шалаши, а значит он или кто-то из его друзей нечто задумал. Может, они договорились о поддержке долговязого? Поэтому Лужа пытался убедить меня, явиться на поединок лишь я Айлин. Им не нужны свидетели. Вероятно, их замысел таков, что свидетельство одной Айлин как бы не имеет большого значения — против него будет гораздо больше свидетельств от приятелей Сухова. Тем более Айлин не дворянка, и ее слово гораздо меньше весит. А вот если с мой стороны будет еще княгиня Ковалевская и барон Адашев, то это в корне меняет дело — это в том печальном случае, если дело окажется столь серьезным, что перетечет в расследование имперской канцелярией.

— Во сколько там вы хотите собраться? — спросил я, решив место поединка не менять — пусть будут Шалаши.

— Вот сразу сейчас идем, — отозвался Лужин, переглянувшись с Ефимом Брагиным — тот слушал в пол уха наш разговор, хотя сам Лужин говорил старательно тихо.

— Хорошо, я задержусь минут на десять. Пусть нас кто-то встретит у ржавой мачты, чтобы показать двор. И еще… — я снова дернул его, собиравшегося отойти, — слышал, вы там принимаете ставки на этот бой?

— Не только мы, еще Бабаян из четвертого класса, — хохотнул Брагин. — У нас ставки уже один к десяти против тебя. У Бабаяна пока один к четырем. Великодушный совет: ставь на Сухрова, уйдешь битый, но хоть заработаешь пару рублей.

Разговор с Лужиным перестал быть условно конфиденциальным: нас начали обступать другие из нашего класса, Дибров тоже полез в карман за деньгами и Грушина подошла, нагло оттеснив Айлин.

— У нас банк около семиста, — гордо добавил Лужин и повернувшись громко огласил: — Все, желающие, ждите на пустыре. Прямо сейчас выходим! Кто еще хочет сделать ставки, подходите.

— Отличный способ заработать на людской глупости, — я достал бумажник и вытянул из него купюру в сто рублей. — На. Это ставка от имени госпожи Синицыной. Разумеется, она ставит на победу графа Елецкого. Пусть моя любимая девочка заработает. И…

— Елецкий! — меня прервал голос княгини. — Я вижу ты такой заботливый, — произнесла она с явным сарказмом. — А с памятью у тебя все хорошо?

— Да, Оль, именно поэтому я вытащил вторую купюру. Вот видишь, — я помахал еще одной сторублевкой и протянул ее Лужину. — А эта ставка от другой моей любимой девушки — княгини Ковалевской. Она также уверенна в моей победе.

— Да ты, я виду, стал очень богатым, — искреннее изумился Лужин, принимая две новенькие сторублевки с имперским орлом.

— И стал еще глупее, — рассмеялся второй Брагин, тоже подошедший к нам.

— Ты недавно говорил, будто для тебя нет первых и вторых, — проговорила княгиня, подойдя ко мне вплотную, так что я мог насладиться ароматом ее духов. — Сейчас что это было? Иногда мне кажется, что ты надо мной издеваешься. Вообще-то я сама могла бы сделать ставку, — она, пренебрежительно поморщилась, глядя как Лужин делает денежные записи в потрепанной тетради.

И я успел посмотреть, что ставок там было довольно много — наверное более двадцати. При чем почти все, кроме наших последних двух и еще трех на Сухрова — его фамилию Лужин не поленился писать большими буквами. Вот странно, откуда у ребят такая тупая уверенность в моем проигрыше?

— Подождите меня с Айлин внизу возле лестницы, — попросил я княгиню. — Нужно на пять минут отлучиться.

— Ладно. Идемте, госпожа Синицына, — Ольга Борисовна несколько наигранно улыбнулась ей. — Заодно поболтаем о всяком. Например, об институте Умных Машин в Редутах. Слышала ты собираешься туда поступать.

Выйдя из класса, я спустился на второй этаж, к лаборатории электромеханики и нашел там Адашева. Кратко пересказал ему разговор с Лужиным.

— Ты в своем уме⁈ Не ходи в Шалаши! Ясно же, они готовят какую-то западню! — вспыхнул Рамил. — Скажи им: или пустырь, или Сухров будет считаться трусом. Хочешь я сейчас подойду вместе с Боней и переиграем все?

— Не горячись так. У меня есть свои причины туда сходить. Во-первых, хочу понять их замысел. Право, очень любопытно. А во-вторых, они не совсем понимают, с кем связались. Рамил, просто верь мне — у меня в порядке с головой и я осознаю все риски. Я вот что хочу попросить, — пропуская выходивших их класса ребят я замолчал на минуту, потом продолжил. — Ты говорил, будто несколько человек с вашего класса собирались посмотреть поединок и болеют за меня?

Он кивнул:

— Как минимум шестеро. Не считая девушек. Ведь я не зря кричал, что ты — гора школы. Сухрова многие наши ненавидят. Сам понимаешь, есть за что. Скажу более: даже наш Звонарев за тебя и желает победы. А ты слышал, Карен Бабаян ставки на ваш бой принимает?

— Слышал, у нас Лужин тоже принимает. Это сейчас неважно, — отмахнулся я. — Можешь сделать так, чтобы из ваших, кто пожелает посмотреть бой, пришли в Шалаши с небольшой задержкой, допустим минут на двадцать? Это будет во дворе возле ржавой мачты, — я не знал точно, о каком дворе речь, но уже догадывался: вспомнилось, как я видел там Лужина. — Скорее всего это сразу за двухэтажным домом из красного кирпича. Там вывеска с филином, прикрученная проводом. Еще ориентир — сухой тополь.

— Хорошо. Постараюсь. Если смогу удержать ребят, — сказал Адашев, и глянув на коробочку «Никольских», выпиравшую из кармана, попросил: — Сигаретку не дашь? Очень нравятся твои. Жаль в нашей лавке таких нет.

— Без проблем, — я достал сигареты. — Можешь сделать так: сейчас пока никто не знает, что поединок перенесли в Шалаши, все направятся к пустырю. Ты им пока ничего не говори, пойди с ними, а на полпути разверни к Шалашам.

— Все бы так, но я бы хотел сам присутствовать с самого начала, — Рамил убрал сигарету во внутренний карман. — А в чем задумка с задержкой?

— Кое-что хочу проверить. Есть подозрение, что Сухров нечестно со мной играет — ну ты это уже сам понял. Так вот, может быть так, что в то место в Шалашах подойдут еще ребята с Резников. Есть там одна нагловатая банда, с которой Еграм как-то связан. И если у него со мной все пойдет не так, то пришлые с Резников могут повлиять на исход боя. Думаю, именно поэтому Сухров так не хочет свидетелей с моей стороны. А если свидетели будут, то это уже другой поворот, — пояснил я.

— Ничего себе! — темные глаза Рамила расширились. — Если действительно у него такие гнилые мысли, то это совсем уже хреново.

— Насколько хреново посмотрим. Может страхи, как всегда, преувеличены. Ладно, пойду — ждут меня, — я направился к лестнице, понадеявшись, что барон Адашев не подведет. И, может быть, скоро я услышу снова его задорные выкрики: «Елецкий — гора школы!», хотя мне эти надуманные титулы совсем безразличны и даже где-то неприятны.

По пути к Шалашам и Синицына, и Ковалевская дружно пытались убедить меня, что Сухров с дружками задумали что-то скверное и поединок надо отменить или перенести в другое место. Я вполне понимал их опасения, ведь об этом я уже думал много раз, но отменять бой я не собирался. И радовало меня то, что сейчас и Ольга, и Айлин были заодно. Как же приятно, когда между ними никаких разногласий!

Возле ржавой мачты — старой железной конструкции, на которой когда-то стоял измеритель напряжения эрминговых потоков — нас ждал Ефим Брагин. И я не ошибся: двор, избранный командой графа Сухрова, оказался именно там: за двухэтажкой из красного кирпича с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Когда мы прошли в приоткрытую створку ворот, у меня возникла догадка, почему они выбрали это место. Площадка для поединка здесь крошечная в сравнении с пустырем. Если от забора до кирпичных руин, то не более десяти-пятнадцати шагов ровного пространства, которое не заросло травой и пригодно для боя. Эту площадку с двух сторон ограничивали стены полуразрушенных домов, с третьей заросли запущенного сада, ну и сами ворота, в которые мы зашли. Вот теперь замысел Сухрова открылся во всей ясности и простоте: если раньше на пустыре я имел много места для маневра и легко уклонялся от его атак, пятился и ходил кругом по большой ровной площадке, то здесь особо не попятишься. Еграм считал, что я превосхожу его лишь в ловкости, но никак не смогу противостоять его силе и напору. А раз так, то тогда он быстро загонит меня в угол, туда, где красная двухэтажка смыкалась с сараем, или заставит отступить к обломкам рухнувшей стены — там точно не попрыгаешь. Что ж, расчет противника довольно здравый. Может я зря столь скверно думал о нем, и в этот раз не у него никаких намерений привлечь долговязого и его гопоту? Ладно, посмотрим на что он рассчитывает на самом деле.

Мы выбрали место под старой березой. Я перенес туда поломанный ящик и несколько досок, чтобы оборудовать подобие лавочки для моей группы поддержки, пока состоявшей из Ольги и Айлин. Барон Адашев по договоренности должен был появиться минут через 20. И, скорее всего, не один, к неудовольствию или даже возмущению банды Сухрова. Но предъявить мне они ничего не смогут. Ведь в разговоре с Лужиным я не обещал, что с моей стороны будет только трое. Я сказал, что со мной пойдет Айлин, княгиня Ковалевская и барон Адашев. А будет ли еще кто-то или нет, такого я не говорил.

Теперь требовалось немного потянуть время. Разминка минут на десять — как раз то, что сейчас нужно.

— Адашев точно придет? — тихо спросила Айлин, все время поглядывая на Сухрова и четверых его приятелей. — Совсем не понимаю, зачем нужно было идти в это дурацкое место. Пустырь в три раза ближе и там намного удобнее.

— Рамил должен прийти, — я снял сюртук, повесив его на сухой сучок березы. — И ты кое в чем права: именно в удобстве дело. Вернее, неудобстве этой площадки. Сухров думает, что площадка здесь маленькая, неровная, и ему будет проще меня приловить атакой. Он надеется, что я не смогу отступать и буду вынужден сразу ввязаться в жесткий бой.

— Да? — госпожа Синицына испуганно глянула на меня.

— Я бы их просто послала, Саш. Боги, зачем ты вообще на такое согласился, если сам понимаешь его замысел⁈ — возмутилась княгиня, вскочив с лавочки. — Ты сейчас сам озвучил, что он Сухров получит явное преимущество! Объясни, зачем ты сам для себя создаешь проблемы⁈

— Саш, объясни нам? — Айлин не на шутку разволновалось после слов Ольги.

— Я не хочу, чтобы тебе разбили лицо и потом все смеялись над тобой, да и над нами! — Ковалевская беспокойно закурила, с сердито поглядывая в сторону Сухрова и Лужина — тот беспокойно расхаживал возле обломков кирпичной стены. — Разозлил ты меня, черт! Весь день сегодня расстраиваешь!

— Мне приятно, что ты за меня так переживаешь, — я улыбнулся княгине. — Но не надо переживать слишком. Оль… и ты, Айлин, поверьте, мои девочки, у меня есть чем ответить. Я знаю, что делаю, и все будет не так, как желает того Сухров.

— Знает он! Дурак еще! — фыркнула княгиня и отвернулась к воротам, оттуда вроде донесся какой-то звук.

Раздевшись до пояса, я начал разминку. Сначала плавные тянущие движения на растяжение мышц, потом неспешный разогрев суставов. В этот раз разминался даже Сухров. Видно, после прошлого поединка спесь основательно слетела с него. И делал разминку он серьезно, старательно понимая предстоящую сложность противостояния со мной. Судя по движениям Еграма, ноги его зажили. По крайней мере не виделось и намека на хромоту или какую-то скованность — хорошие маги-целители творят чудеса, не слишком уступая самому Асклепию.

— Долго ты еще? — бросил мне Еграм, закончив разминку и отбросив ногой мелкий камешек в мою сторону.

— Спешишь потерять еще несколько зубов? — рассмеялся я. — Ладно, не буду учить ожиданием. Я готов.

Лужин, все время круживший рядом, подошел к нам и огласил:

— По договору никто не использует магию. Тебя, Елочка, касается. Прошлый раз ты явно магию использовал и скажи спасибо, что мы в наказание не влепили тебе из остробоя. Если сейчас мы что-то заподозрим, то пеняй на себя.

— Лужа, а ты такой дерзкий, что мне здесь ставишь условия? Смотри, после того как Ерашка ляжет в этой пыли, следующий будешь ты, — резко ответил я.

— Навязывать свои правила у вас не получится, — услышал я за спиной резкий голос Ковалевской. — Прошлый раз Елецкий победил заслуженно и честно. Я — свидетель. И в этот раз я желаю ему победы.

Я видел, как лицо Егрма исказилось от гнева, но что он прошипел в ответ, не расслышал.

— Всей душой тебе желаю победы! Я и Айлин — мы с тобой, — княгиня обняла меня и поцеловала по-настоящему, пылко.

Это было неожиданно и очень сильно. Такого от Ковалевской явно не ожидал никто из приятелей графа Сухрова, да и я сам. Айлин тоже обняла меня, но не сказала ничего. Она выглядела подавленной, я видел слезы в ее глазах. Моя девочка явно переживала так, что сейчас ей трудно было подобрать слова.

— Эй, все, отходите отсюда, — Еграм хрустнул кулаками.

В этот раз я не собирался активировать «Усы Тигра», будучи уверен, что в противоборстве с Сухровым мне вполне хватит того, чего я добился тренировками в последние дни. Для обычного человека даже несколько месяцев занятий боевыми дисциплинами — слишком мало, чтобы сражаться на равных с таким, как Еграм. Но я — Астерий, и необходимые навыки соединялись с этим телом несравнимо быстрее. Да, не в полной мере — еще очень многое предстоит сделать, но я уже достаточно силен.

Когда Лужин в напряжении замер у края площадки, мне показалось, что в кирпичной двухэтажке кто-то есть. Да, да, я заметил какое-то шевеление в окне… И подозрение, что граф Сухров решил играть со мной нечестную игру вернулось с новой силой.

За несколько мгновений до того, как Еграм зарычал и бросился ко мне, я успел активировать «Усы Тигра» — пусть будут. Первая его атака снова была быстрой и полной чрезмерной энергии. Я уклонился, не отступая, а сделав неожиданное движение вправо. Мне даже не потребовалось ставить блок — кулаки Еграма угодили в пустоту. Это похоже очень не понравилось Сухрову: в первые мгновения повторялось все то же самое, что было прошлый раз. Только теперь ему не помогала даже тесная площадка.

Новая атака бывшей «горы школы» — эффектно, но снова безрезультатно. Меня лишь обдавало ветерком от его энергичных выпадов. Делая шаги то вправо, то влево, и вовремя работая корпусом я уходил от атак. Не могу сказать, что это давалось легко — нет. Приходилось каждый миг быть на пределе концентрации. Я чувствовал направление его ударов и успевал отклониться от линии атаки на миг раньше, чем он ее проводил. Иногда он работал ногами, но, видно по всему, они у него не такие ловкие как руки.

Адамов и Лужин при каждом порыве Еграма взрывались радостными возгласами, словно он уже отправил меня в тяжкий нокаут. И, кажется, эти возгласы лишь злили неудачливого графа.

— Дерись, Елочка! Чего ты бегаешь как ссыкливая девка! — вконец разозлился Сухров.

— Забавно наблюдать за твоей беспомощностью, — рассмеялся я, и услышав приближающиеся голоса, сделал несколько шагов вправо.

В приоткрытую створку ворот просунулся барон Адашев, что-то крикнул своим. За ним появились еще трое ребят и две девушки. И еще кто-то: не было возможности разглядеть — Сухров взорвался новой яростной атакой.

В этот раз, я встретил ее блоком, чуть отступив, чтобы смягчить удары. И тут же ответил сам, резко кулаком в живот, основанием ладони левой руки снизу вверх, в его многострадальный нос Сухрова.

— Еграшка, а ты думал, что на маленькой площадке все для тебя сложится удачно? — я отступил еще на несколько шагов, давая ему опомниться и глядя на брызги крови на его лице. — Для меня площадка не имеет значения. Могу раскатать тебя даже в тесной туалетной комнате.

За спиной раздался радостный выкрик Ковалевской, соединившийся с ругательствами Адамова и Брагиных.

— Граф Елецкий — гора школы! — провозгласил Рамил и его поддержало несколько голосов.

Кулак Сухрова едва не нашел мою челюсть — я успел отработать корпусом назад и вправо, тут же сам выстрелил ему дважды в живот. У Сухрова крепкий пресс — такие удары он держал достойно. Поскольку теперь мы схлестнулись на ближней дистанции, пошел обмен частыми и не слишком сильными ударами. Я пропустил три в грудь и живот. Да, неприятно, он немного сбил мне дыхание, но не более того. И все это было для меня скорее продолжением разминки. Быстро разорвав дистанцию, я решил показать что-нибудь из моей любимой лемурийской школы. Вот, например, «Наро уимли бо». В изящном прыжке, четко, но не слишком сильно впечатал пятку ему в грудь.

Еграм едва устоял на ногах и замер потрясенный. Конечно, он такого раньше не видел. Не только он, но и никто вообще из собравшихся. На лице Сухрова застыло изумление. Стоял он недолго: приседая я отработал левой ногой с разворота, сбивая его с ног точно кеглю.

В воздухе повис изумленный возглас.

— Саша! Саша! — выкрикивали ребята, приведенные Адашевым.

— Это магия! — заорал Лужин. — Елецкий, это бой не по правилам!

— Нет здесь магии! — крикнул я, позволяя Сухрову встать. И когда он выпрямился, снова нанес неожиданный быстрый удар ногой, теперь уже в правый бок, отправляя его наземь.

За радостными криками группы моей поддержки, я не слышал щелчка остробоя.

Первый болт просвистел возле моего уха. Стреляли откуда-то из краснокирпичного здания. И я, увы, пока не мог понять откуда именно.

Глава 24

Кровь откровений

Вот значит как! Уверенность этих ребят держалась на том, что если Еграм будет проигрывать, то Лужа начнет орать, будто я использую магию и вот тогда… Тогда некто, спрятавшись в старом здании бывшего колбасного цеха, начнет стрелять в меня из остробоя. По их расчету достаточно пары попаданий, чтобы свести мою победу к нулю. Хотя дротики с затупленным наконечником, не наносят тяжелых или смертельных ранений, но способны мигом останавливают порыв самого отчаянного противника. Именно поэтому банде Сухрова так не хотелось, чтобы со мной пошел кто-то кроме Айлин: чтобы потом орать, будто не они, а я нарушил надуманные правила. Кто же этот таинственный некто, засевший на втором этаже? Здесь вариантов не так много: Подамский или Романович — они близкие приятели графа Сухрова, если исключить Лужина и Адамова, которые находились с самого начала навиду. Брагиных я вообще не считал. Кому-то другому, чужому Еграм бы вряд ли доверил такое деликатное дело. И уж точно здесь никак не замешана банда долговязого — те не стали бы прятаться.

То, что приятели Сухрова могут пустить в ход остробой, конечно же, я предполагал. Держал эту мысль с самого начала — со дня предыдущего поединка, когда они мне показали оружие, и Лужин вполне ясно намекнул, для чего им эта штука. Именно по этой причине мне требовались «Лепестки Виолы». К сожалению, я не успел довести эффективность магического щита до желаемой величины — такой, чтобы щит не слишком тратил магический ресурс и в то же время был совершенно надёжен. Но уже сейчас его силы должно хватить, чтобы прикрыть меня, ведь стелялка-то у них не убойная, а гражданского образца. В ней нет той сокрушительной мощи, которая пробивала люк в вимане Веселова и разбивала вдребезги ударопрочное стекло.

Очень быстро я сделал пасс двумя ладонями, растопыривая пальцы, разворачивая перед собой «Лепестки Виолы». Широко мне не требовалось: чуть больше метра в диаметре. Чем шире магический щит, тем ниже его плотность — это закон. Едва заметное бледное свечение повисло передо мной, и сразу я получил очень болезненный тычок в грудь — дротик все-таки пробил щит.

Я почти не слышал возгласов позади, где стояла группа моей поддержки, не слышал испуганного выкрика Адамова — наверное тот хотел предупредить, что теперь я в самом деле использую магию. И боли от удара дротиком, пробившим мне кожу, до крови порвавшим верхний слой мышцы, я почти не чувствовал. Все это сейчас стало неважным. Я спешно переложил управление щитом в левую руку, правую приготовил для кинетического удара. Оставалось найти стрелка. Наверное, он не подозревает, что графу Елецкому есть чем ответить. Как только он попадет в поле моего зрения, то горько пожалеет, что ввязался в подлую игру.

Однако, раньше, чем я нашел его взглядом, еще два выстрела пробили магический щит. Первый дротик снова ударил в грудь. Весьма больно! Обильно потекла кровь — видно прорвался какой-то сосудик. Второй угодил в живот, не так чувствительно, но тоже разорвал кожу. Честно говоря, я рассчитывал, что «Лепестки Виолы» окажутся более эффективны. Но и на том спасибо: как минимум треть убойной силы магический щит забрал.

Наконец мой взгляд уловил движение в третьем окне верхнего этажа.

— Сука, Елочка, я убью тебя! — прорычал Сухров, очень не вовремя поднимаясь на ноги. Мои последние удары не добавили ему ума. Неужели он все еще лелеял надежду справиться со мной? Глупый упрямец!

— Пшел вон! — не желая сбивать кулаки, я опрокинул его дистанционной атакой, целя в живот, в чакру-манипуру — магическое воздействие туда очень болезненно. Нет, я не садист, но нужно на время его вывести из игры. Вышло излишне сильно: Еграма снесло, он отлетел к обломкам кирпичной стены.

Мои глаза вернулись к окнам второго этажа — теперь я знал, откуда ждать выстрелов. Едва в проеме окна появилась чья-то фигура, я тут же нанес кинетический удар. Со всей силы, не церемонясь с подлецом. Оконная рама разлетелась в щепки, зазвенели остатки грязного стекла. Сверху донесся испуганный вскрик. И не один! Мне послышалось, что там звякнул женский голосок.

Я на миг повернулся к Сухрову, вставшему на четвереньки и еще раз опрокинул его наземь.

— Чего, Еграшка, тебе не лежится⁈ Может, хватит? Признаешь поражение⁈ — с раздражением вопросил я.

Граф Сухров рычал, пытаясь подняться. Все-таки он очень упрямый и смелый мерзавец. Надо отдать должное: дух у Сухрова всегда был силен — он истинный воин. И проблема Еграма в том, что он слишком зазнался и при этом не слишком умен.

— Ты использовал магию! Это не по правилам! — выкрикнул Лужин, мечась у края площадки, испуганный и полный отчаяния.

— Не раньше, чем ваша трусливая и подлая шайка начала стрелять с остробоя! Ты, Лужа, за это особенно в ответе! Я предупреждал⁈ — не дожидаясь его возражений, я выбросил ладонь правой руки вперед — Лужина так и впечатало в стену жесткой кинетикой.

Пока не убирая щита, с разворота ударил широкой волной сбивая с ног сразу Адамова и двоих Брагиных. Страйк! Пусть они тоже почувствуют себя кеглями, раз пошла игра в открытую.

— Кто еще смеет утверждать, что граф Елецкий дрался не по правилам⁈ — я бросил гневный взгляд на Лужина. Тот, жадно хватал ртом воздух, смотрел на меня точно на чудовище и мотал головой.

— Барон Адашев, очень попрошу вашей помощи. Там, — я кивнул на выбитое окно на втором этаже старого колбасного цеха. — Стрелок с остробоем. Возможно, уже без чувств. Приволочите его сюда. Хочу посмотреть на его морду. Я пока утрясу все вопросы с определением победителя. Считаю, этот великолепный поединок уже оконченным.

— Это мы с радостью! — выкрикнул Рамил и добавил: — А чего определять⁈ Ясно каждому тысячу раз! Граф Елецкий — гора школы!

Его тут же поддержали голоса ребят, стоявших возле Айлин и Ковалевской. Несколько глоток радостно выкрикивали мое имя. Честное слово, почувствовал себя гладиатором в момент триумфа в Колизее перед славящей меня толпой.

Айлин бросилась ко мне, стирая с щек слезы.

— Я сама приволоку эту дрянь! — вспыхнула княгиня, опережая Адашева, направилась к двери в здание старого колбасного цеха.

— Оля, не надо! Это может быть опасным! — попытался я остановить ее, но увидев, что за княгиней пошли еще двое из класса Адашева, успокоился.

— Саш, они могут опять стрелять! У тебя кровь течет! — Айлин испуганно коснулась моей руки.

— Все хорошо, — я наклонился, поцеловал ее в мокрую щеку. — Уже все закончилось. Прошу, пока постой в сторонке, мне нужно разобраться с оставшимися вопросами, — я повернулся к дружкам Сухрова: — Эй, сюда идите! — я махнул рукой Адамову и Брагиным. — Ты тоже! — я указал пальцем на Лужина.

Когда они с опаской приблизились, я распорядился:

— Ну-ка поставьте Еграшу на ноги. Помогите ему встать, видите же, парню совсем плохо. И можете расслабиться — без причины бить не буду.

Лужа не пошевелился, но Адамов с Сергеем Брагиным оказались вполне услужливыми: подскочили к Еграму, приподнявшемуся на локте, и попытались его поднять. Тот не сопротивлялся.

— А ты, Лужа, тупой, да? — полюбопытствовал я. Подошел к нему и резко врезал кулаком под дых. — Я сказал, бить не буду без причины. А вот сейчас она есть. До тебя, сволочь, еще не дошло, что графа Елецкого надо уважать? — взяв его за волосы, я поднял ему голову, чтобы заглянуть в глаза.

— Оставь его, — проворчал граф Сухров, но теперь с его стороны это выглядело как просьба, при чем достаточно кроткая.

— Как же, твоя главная шестерка! Ее нельзя обижать, да? — усмехнулся я. — Ладно, не буду об него пачкаться. Но в любой момент могу вернуться к его воспитанию. Давай, Еграша, решай, бой окончен? Признаешь всецело мою победу?

Он хмыкнул, отведя взгляд, но было видно, что глаза его потускнели и нет в них прежнего огня коварного хищника.

В этот момент из входа в двухэтажку появилась Ковалевская, торжественно неся остробой. За ней барон Адашев и двое его приятелей, ведущих под руки Подамского — вот теперь ясно, кто был стрелком. Самой последней, опустив голову и поджав губки, шла баронесса Дарья Грушина.

— Не знаю, чем ты его так, но еле ноги переставляет! — радостно сообщил Рамил, мотнув головой в сторону Никиты Подамского.

Вид того был жалок: бледный с желтизной — такое бывает от испуга или сильного потрясения. Лицо несчастного барона украшало множество кровящих царапин, его ноги заплетались. Княгиня, шедшая первой, торжественно обогнула кучку кирпичных обломков и вдруг направила оружие на Лужина.

— Бах! — громко сказала Ольга и рассмеялась. Затем повернулась ко мне: — Граф Елецкий, предлагаю их всех расстрелять. Зачем нам пленные? Тем более такие мерзавцы. На Грушину лучше не тратить дротики, могу ей просто выцарапать глаза.

— Ваше сиятельство, будьте милосердны, — ответил я, любуясь ее улыбкой и холодной голубизной глаз — ну точно валькирия. И перевел взгляд на Сухрова: — Граф, внятно повторяю вопрос: вы признаете свое полное и безоговорочное поражение? Третий раз спрашивать не буду: я просто превращу тебя в мешок с переломанными костями и не пощажу твоих шестерок!

— Признаю… — процедил сквозь выбитые зубы Еграм и сплюнул кровью.

— Принеси извинения! — Ковалевская шагнула к нему и уперла в его грудь короткий ствол остробоя, при этом нажимая на место, отмеренное лиловым синяком. — Полагаю теперь, когда твои люди пошли на такую подлость, как стрельба тайком по нашему бойцу, мы имеем право не церемониться с вами. Теперь любое наказание вам будет в рамках дворянской чести.

Вообще-то, я такого не ожидал от Ольги. Княгиня открыла себя с неожиданной стороны. Да, она и раньше была дамой боевитой, но не с таким градусом воинственности. Тем более раньше она никогда не занимала ничью сторону, кроме своей собственной, а теперь вот она во всей красе всецело в моей команде. Или, княгиня полагает, что я в ее команде? Хотя сейчас это неважные детали. Одно лишь мне не нравилось, что своей инициативой Ковалевская слишком отодвинула в сторону Айлин.

— Извини, граф Елецкий. Я был не прав, — сказал Еграм, поморщившись не от собственных слов, а от боли. — Признаю, мы слишком перегнули. Перегнули не сегодня, а уже давно. И последнее… с остробоем, конечно, подлость. Мне стыдно за это. С остробоем — это позор. Так нельзя было делать!

Вот еще одна неожиданность: я чувствовал, что Сухров говорит искреннее. И сейчас я был почти уверен, что идея с остробоем принадлежит вовсе не ему, а Лужину или Подамскому. Потому как, говоря последние слова, он гневно смотрел в их сторону, как бы крича взглядом: «Видите, к чему привела ваша гнилая затея⁈».

— Приятно слышать, что ты это сам понимаешь, — сказал я. — Тогда на этом замнем. Но есть еще кое-какие вопросы… Айлин, — я приобнял ее, стоявшую рядом, — пожалуйста принеси мои сигареты и платок — он где-то в сюртуке, — когда она проворно отбежала, продолжил: — Я не сторонник решать споры в драке, но хочу предупредить: если кому-либо захочется испытать мою силу или мое терпение, то я не буду ограничивать себя никакими средствами. Могу просто дать в морду, а если пожелаю, ударю магией так, что голову снесет как ту оконную раму, — я кивнул на второй этаж старого колбасного цеха. — Это я говорю не для того, чтобы донести до вас, какой могучий парень этот граф Елецкий. А для того, чтобы ни у кого не имелось прежних соблазнов. Особо подчеркну, мое покровительство всецело распространяется на всех моих друзей: барона Адашева, княгиню Ковалевскую и, разумеется, Айлин. Даже не пытайтесь их чем-то задеть. Эй, Груша, тебе ясно, — с легкой насмешкой, я глянул на Грушину.

Она прошипела что-то неразборчивое и отвернулась.

— Мой великий заступник! — Ковалевская рассмеялась, положив руку мне на плечо. — Да разве меня кто-то посмел бы? Но спасибо, очень приятно.

— Подожди, Саш, — Айлин сунув мне сигареты, отодвинула мою руку и принялась осторожно, краешком своего платка стирать потеки подсыхающей крови. — Так не больно?

— Да кто теперь посмеет⁈ Сань, это все можно было не говорить! На тебя рискнут попереть только полные идиоты! — высказался Рамил Адашев.

— Так в том-то и дело, что в нашем классе половина полных идиотов. Глянь, например, на этого или на этого, — я с презрением глянул на Подамского потом на Лужу. — Еще в тот первый день, когда я пришел в школу после ранения. Я всем продемонстрировал свои магические возможности: не все устояли на ногах и потом собирали на полу тетради с учебниками. Продемонстрировал это не ради хвальбы, а чтобы дошло даже до тупых, что не надо трогать меня и тем более Айлин. Но мое предупреждение мало кто взял это в расчет. Ладно, теперь о приятном. Лужа ну-ка выдай выигрыш моим девочкам. И сколько ты там брал себе процентов, двадцать? Так вот отдашь им все до копеечки без всяких удержаний. Давай, неси свою денежную тетрадь, огласи сумму.

Лужин, неторопливо, согнувшись от не отпускающей боли, пошел к ящикам, где лежали школьные сумки. Вернулся мрачный, листая по пути тетрадь. Не поднимая головы произнес:

— Айлин выигрыш триста сорок два рубля. У княгини такой же.

— Триста сорок! — восхитился кто-то из одноклассников Адашева. — Мать моя! Это за какие ставки⁈

Народ обступил Лужина — денежная игра интересовала почти всех и заговорили о ней, постепенно забывая о самом поединке.

— Теперь о важном лично для меня… — я повернулся к Сухрову. — Идти можешь?

— Да, — отозвался он, чуть согнувшись от боли.

— Нужно с тобой поговорить наедине, — сказал я. — Давай отойдем.

— Мы проводим, — вызвался Адамов.

— Оставь, я сам! — Еграм раздраженно оттолкнул его руку.

Можно было отойти в сторонку к краю двора — с такого расстояния нас бы не слышали. Но я направился к входу здание старого «колбасника». Возможно, там мне придется применить магию «Инквизитор» на Сухрова, а этого не хотелось делать при посторонних взглядах.

— Зачем туда? — забеспокоился граф Сухров, когда понял, куда я направляюсь.

— Скоро поймешь. Не бойся, здесь угрозы для тебя нет, — я остановился, пропуская его.

Мы повернули направо и зашли в помещение, где был старый прожженный диван, стол и пара табуреток.

— Присаживайся, если тяжело стоять, — сказал я и достал сигарету. — Возможно, разговор длинный.

Еграм после некоторой заминки опустился на табурет.

— В общем есть два варианта: либо ты сейчас поклянешься, что ответишь на мои вопросы честно, либо я применю особую магию. Тогда ты в любом случае будешь говорить правду. Магия весьма неприятная. Выбирай, — я прикурил.

— Где ты всему такому научился, Елочка? — он кисло усмехнулся. — Черт, ты же не был таким. Тебя что, подменили?

— Не важно. Если тебе так удобней, считай, что Елочку подменили, — я затянулся, вдыхая ароматный дым «Никольских».

— Я не так часто вру. Спрашивай, скажу без твоей магии. Я ее не боюсь, просто нахрена надо, — он поморщился, видно сильная боль его не отпускала.

— Тогда так: расскажи обо всем, что тебя связывает с ребятами из банды с Резников. С той четверкой, которая пыталась меня убить в Шалашах, когда ты сбежал, — я тоже присел на табурет напротив него.

— Я не сбежал! — он сверкнул глазами, выражая возмущение.

— А как это называется? Быстро ушел? И знай, что ложь я сразу почувствую, тогда не останется ничего иного, как применить магию. Она называется «Инквизитор». Ты испытаешь очень неприятные ощущения и будешь вынужден говорить правду. Ну так, начнем? — я пристально смотрел на него.

— Давай. Скажу все как есть. Не надо меня запугивать, — он втянул окровавленными ноздрями табачный дым. — Ушел я потому, что мы так с Варгой договорились.

— С Варгой? Кто это? — где-то я слышал это прозвище, но вспомнить не мог.

— Вацлав Новаковский, из «Стальных волков», — небрежно бросил он.

У меня тут же возникло подозрение, что речь о долговязом. Я описал его, пока не говоря, что видел Еграма вполне мирно болтавшего с ним на площади возле храма Гермеса.

— Да, он, — подтвердил Сухров — Черт… — у него снова пошла из носа кровь, он размазал ее пальцами по щекам.

Я протянул свой платок, — чистый, потому что Айлин меня вытирала своим — и спросил:

— Кто такие «Стальные волки»?

Он изумленно глянул на меня, то ли удивляясь сердоболию с платком, то ли тому, что я не знаком со «Стальными волками»:

— Ребята из клуба «Сталь и кровь» в Резниках. Или этого тоже не знаешь? Там обитают суровые парни, которые держат свои порядки в районе и не только там. Они и в центр заглядывают: в Тверской и на Басманный и дальше. Иногда бьются с «Черепами» и «Механиками». Из-за них так клубок назвали. Сначала это место называлось «Веселая ночь» — там было обычное кафе и подвалы со всяким хламом, теперь поинтереснее — известный клуб «Сталь и Кровь», что в общем по делу.

— Он, этот твой Новаковский — поляк, да? Давно он в Москве? — я подумал, раз долговязый поляк, то вполне вероятно, что он как-то связан с Лисом — Густавом Ковалевским. Ведь тот тоже поляк. Но вопрос о Лисе я решил пока придержать.

— Поляк. Не люблю я их, — снова с показной небрежностью отозвался он.

— А теперь очень честно скажи главное: ты знал, что Вацлав собирается меня убить? — я проницательно глянул на него. И поставил вопрос шире: — Вообще, чья это была идея, заманить меня в Шалаши: твоя или его?

Сухров заерзал на табурете. И я подумал, что возможно мне придется применить «Инквизитор».

Глава 25

Плохая девочка

— Можешь не верить, но я не знал, что Варга собирается тебя убить! Клянусь перед Герой, даже не мог такое заподозрить! Когда я встретил его… — он замялся, — Встретил случайно сразу, после того как это случилось, Варга сказал, что отправил тебя к Морене. Тогда я подумал, что это дурная шутка. Изначально был договор, что я приведу тебя, а он тут же появится, чтобы набить тебе морду. Не знаю за что. Он сказал, будто у него есть счеты к тебе, и я не стал уточнять какие счеты — зачем лезть в ваши дела. В общем, клянусь чем хочешь, если б я знал, что они нападут вчетвером и Варха пустит в ход нож, то ни за что не потянул бы тебя в Шалаши. Да, мы с тобой и враги, но все же ты наш, с нашей школы и нашего Елисеевского. Я бы вступился за тебя, Саша! — он вскочил, опираясь на стол. — Дай, я за сигаретами схожу.

В том, что для Сухрова много значит «свой» или «чужой», я убеждался ни раз. К примеру, он всегда заступался за своего Лужина и других. Даже сегодня, едва стоя на ногах передо мной, пытался заступиться за Лужу. И в общих чертах его слова заслуживали доверия. Тем более после упоминания Геры.

— На, кури, — я протянул ему коробочку «Никольских».

— Что Варга тебя в самом деле посадил на нож и хотел убить, я узнал от ребят лишь на следующий день, — горячо продолжил он. — Но к тому времени я уже слышал от Айлин, что ты ранен, но в общем с тобой все хорошо. Айлин сказала, что ты пошел домой своими ногами, поэтому как-то для меня все успокоилось. Только оставалось непонимание, что там у вас случилось на самом деле, — он прикурил, поглядывая на меня и явно ожидая, что я что-то проясню.

— Хреново там случилось. Я выжил только потому, что обладаю магией. Но это сейчас не важно. Как ты с ними связан, с этим Варгой, его дружками? — теперь я утвердился, что Сухров говорит правду. Вот и хорошо: «Инквизитор» — скверная штука, не нужно его пускать в ход без особой необходимости.

— Просто знакомые. Часто встречались в клубке. Я ходил туда, и сейчас заглядываю. Несколько раз участвовал в боях на их арене. Деньги меня не интересовали — только ради азарта, интереса. Ну и для уважения — это главное. В «Сталь и Кровь» уважение я давно имею. Я бил любого из «Волков» кроме Лешего и Рума, — он подкатил глаза, будто вспоминая какой-то эпизод из прошлого, и аккуратно взял сигарету разбитыми губами. — Хотя Лешего не бил не потому, что он мне не по зубам. Тут, видишь ли, причины другие.

— Значит, не знаешь, почему они хотели меня убить? — спросил я, хотя ответ и так был ясен.

— Если надо, постараюсь узнать. Сам Варга вряд ли скажет, но вокруг него есть такие, которых можно разговорить, если как-то осторожно повернуть разговор или предложить деньги, — он выпустил дым и снова опустился на табуретку.

— Узнай, пожалуйста, — попросил я, подумав, что Сухров, когда с него слетает спесь, то становится не таким уж плохим человеком. Дело даже не в его неожиданной готовности помочь, а в том, что у него не так плохо с честью и совестью. Это при всем том, что история с острбоем очень грязная. — Если потребуются деньги, дам сколько надо, — заверил я. — А кто у них там в «Волках» главный? Этот самый Вацлав? Как его… Новаковский?

— Нет. Он второй человек. Или скорее третий. Главным считается Леший. По-настоящему его звать Алексей Иванович Турчин. Виконт, кстати. Он постарше нас, ему лет за тридцать или около того. И есть еще один: Джеймс Лаберт. Он появляется в клубке не часто, но такое ощущение, что Лаберт для «волков» много весит. Говорят, сама идея «Стальных Волков» его, — он выдохнул густое облако дыма. — Возможно, весь клуб под ним.

— А в чем идея-то? — я нахмурился.

— Она разная, — Сухров пожал плечами. — Это сложно объяснить. Послушай «Елду», там много от идей Лаберта. Например, то, что глупо поклоняться слабым богам. Сильные боги те, которые управляют Смертью. И настоящие мужчины должны почитать только Морену, а девушки Аида. Еще, если не можешь постоять за себя, то ты — тряпка, и твоя рабская душа подлежит порабощению.

— Ты с этим согласен? — я сбил пепел с сигареты.

— Нет, я не поклоняюсь их богам. И не предам веру своего рода. Наша богиня — Гера. И нет на небесах никого сильнее ее, — он достал из кармана брюк медальон, который снимал перед боем. С достоинством показал мне его и спросил: — Как ты относишься к Гере?

— С большим почтением, — не задумываясь ответил я. — И я сейчас не о богах. Я об их идее, например той, что если кто-то не может постоять за себя, то он тряпка и его можно поработить.

— Там разговор о душе. Думаю, в этой идее много рационального. Если человек слаб, какой-то хлюпик, и не желает расти, хотя бы пытаться стать сильнее, то справедливо, если он будет внизу, — пояснил граф Сухров. — Суди сам, не ходить же мне под Брагиными или Адамовым? Это они пусть будут подо мной и знают свое место.

— Здесь разговор не о душе, а скорее о ее отсутствии у тех, кто такие идеи выдвигает. Вот сегодня повернулось так, что я тебя победил, но это же не значит, что ты тряпка. Или представь, что у тебя есть младший брат, а его избивают, унижают лишь потому, что он слабее кого-то в классе и не может дать сдачи. По-твоему, справедливо, если он будет внизу, и душа его порабощена? Хотел бы для него такой «справедливости»? — я видел, как взгляд Еграма заметался. Еще бы, когда речь о своем близком-родном, то многие смотрят на беды этого мира иначе. А «идеи» принятые «Стальными Волками» — это идеи подонков, и их нельзя назвать волками, потому как волки нападают ради пищи, но не для того, чтобы кого-либо унизить.

— Это не одно и то же! — наконец выплеснул возмущение Еграм. — И я бы никому не позволил унизить моего брата!

— Вот видишь, тебя задело. Ты бы не позволил… А как быть тем, у кого нет заступников? Любые идеи, основанные на унижении других людей — это идеи подлецов с грязной душой. Да, иногда для порядка нужна сила, нужен сильный лидер. Но он лишь тогда имеет право называться лидером, когда поддерживает справедливость для всех, а не для горстки избранных, — я затушил окурок и на минуту наступила тишина.

— Как бы да… Подумаю над этим, — отозвался Еграм и вдруг сказал слова, от которых мне стало немного смешно: — Я не против, чтобы горой школы был ты.

Однако я даже не проявил улыбку.

— Мне это не нужно. Да и какой смысл, если нам осталось учиться всего ничего. Ты можешь сделать так, чтобы я встретился с Варгой, ну, допустим, здесь, в Шалашах? — спросил я.

— Силу почувствовал? — граф Сухров усмехнулся. Опухшими губами вышло это как-то совсем не весело. — Если я ему скажу прямо, что об этом просил ты, то он придет не один. Сам понимаешь, будет ждать подвоха. Думать, что за тобой кто-то стоит. Поэтому может прийти даже со всеми «волками». А если его заманить сюда обманом, то у меня будут проблемы, и тогда в «Сталь и Кровь» дорога мне закрыта.

— А если через тебя его вызвать на честный поединок? — я пока лишь прощупывал такую возможность, задавая эти вопросы Еграму. Разумеется, у меня не было цели свести счеты с долговязым за то неприятное ощущение ножа в животе, но я хотел прижать его, и таким образом сделать несколько шагов к истине. Понять, кто охотится на меня и почему? Только ли дело в исследованиях отца или есть еще что-то.

— Можно попробовать. Но я здесь тебе ничего не обещаю. Тем более не ручаюсь за честность этого поединка, — он отбросил окурок.

— И последний вопрос: ты знаешь Лиса? — спросил я, вставая с табуретки: — Иначе говоря, виконта Ковальского.

— Кто его не знает. Он — друг Варги, — Еграм поднялся, держась за бок. — Говорят, он сейчас лежит в доме Асклепия — сильно пострадал в заварухе возле «Ржавки». Какой-то полоумный маг там такое устроил! Послушай!.. — тут его будто осенило, и он схватил меня за руку. — Елецкий… Не ты ли тот маг⁈

— Как говорится, без комментариев, — мне ничего не стоило сказать ему «да, я». Тем более, все равно это быстро всплывет. Но сейчас не хотелось задерживаться на этой теме. И я спросил: — Так кто держит главенство в «волках»: Варха или Лис?

— Лис он так себе боец. Варха, конечно, посильнее. Но они большие друзья. Кроме того, у Лиса есть деньги и титул, есть кое-какие важные связи, а этого всего нет у Вархи. В общем, это тот случай, когда сложно сказать кто из них главный, — пояснил он, следуя к двери.

Когда мы вышли, некоторые уже разошлись. Ушел даже барон Адашев, передав мне через княгиню извинения — он, как всегда, спешил на работу к отцу.

— В общем так, Елецкий, посмотри сюда, — сказала Ольга Борисовна, когда я одевался. — Сюда, сюда, — она указала на свою правую ногу, соблазнительно выглядывающую из-под юбки.

— Посмотрел. Мне нравится. Прекрасные ноги, — резюмировал я, застегивая рубашку и переглянувшись в непонимании с Айлин

— Нет, ты не понял. Пострадала моя туфелька, каблук теперь шатается, — пояснила княгиня. — И это снова из-за тебя! Из-за тебя же я полезла наверх по поломанной лестнице, чтобы привести Подамского. Так что теперь с тебя новые туфли. Если что, три сотни, которые я выиграла на ставках должно хватить. Но раз ты виноват, то твое присутствие необходимо.

— Как прикажете, ваше сиятельство, — с готовностью согласился я.

Да уж, у госпожи Ковалевской очень своеобразный способ назначать свидание.

— В общем там же, у Третьей Имперской, — сказала она. — Только до воскресенья долго ждать. Я подумаю, когда лучше и извещу тебя в эйхосе. На этом прощаюсь, меня уже ждет эрмик. Хотите, подвезу? Айлин, — она с улыбкой посмотрела на Синицыну: — Не стесняйся, мы же вроде как чуть сдружились.

— Нет! — почти одновременно сказали мы с Айлин. — В смысле подвозить не надо!

— Тогда… — княгиня подошла и поцеловала меня в губы. — Спасибо за волшебное представление! Правда у меня прямо вулкан эмоций! — она повернулась и пошла к воротам быстрым шагом. И каблук ее туфельки при этом вел себя вполне исправно.

— Саш, тебе раны надо помазать. У меня есть хорошие средства. Не хочешь пойти ко мне? — спросила Айлин, когда мы вышли на улицу. — Родителей не будет до вечера.

Я обнял ее, наклонился и прошептал:

— Конечно, хочу. Очень тебя хочу. Когда ты вытирала кровь мне на животе, это было так приятно. Мороз по коже.

— Ну правда? — она подняла голубые глаза, длинные ресницы дрогнули.

— Разве я могу тебе соврать? — я на миг прервал созерцание ее милого лица — со двора «колбасника» вышел Сухров и его приятели.

— Пойдем тогда скорее ко мне, — Айлин слегка коснулась меня грудью. — Очень хочу как прошлый раз, но тебе сейчас нельзя — у тебя раны.

— Это не раны, а мелкие царапины. Ты же знаешь, я — маг, и пока мы дойдем, от них мало что останется, — я положил руки на ее маленькие крепкие ягодицы и сжал их.

— Ай! — она рассмеялась. — Ты великий маг!

По пути к Елисеевскому я на самом деле решил поиграть немного магией. Слушая щебет госпожи Синицыной в пол уха, я направлял внимание на ранки, оставшиеся от выстрелов остробоя, и запускал процесс исцеления. Конечно, намного эффективнее этот процесс пошел, если бы я сидел или лежал в совершенном покое хотя бы час, но даже на ходу мой шаблон исцеления работал неплохо. Ближе к дому Айлин я почувствовал нарастающий зуд в ранках — процесс заживления шел быстро.

— Саш, ты не слушаешь что ли? — возмутилась Айлин, когда мы свернули на ее улицу.

— Прости, отвлекся. Что ты сказала? — я замедлил шаг.

— Я сказала, что, пожалуйста, не надо говорить Ковалевской, что она для тебя не первая, — сказала Синицына. — Пусть она себя считает первой, если ей так важно. Я и так счастлива быть с тобой. И очень не хочу, чтобы она злилась, и вы с ней ругались. Меня это очень мучает.

— Милая ты девочка. Айлин, таких как ты просто больше нет! — не знаю от чего меня так тронули ее слова, но я подхватил ее на руки, легко, как ребенка. Чуть покружил и бережно опустил на тротуар.

Дверь нам открыла Нурмис, темнокожая, грациозная как богиня-Бастет. Айлин она отвесила легкий поклон, а мне улыбнулась крупными губами, за которыми на миг сверкнули белые зубы.

— Обед потом, мы сейчас будем заняты, — ответила Айлин на предложение служанки и тут же спохватилась: — Может ты хочешь есть? Саш, прости, я даже не спросила.

Я мотнул головой и, когда мы прошли дальше, то прижал Айлин к стене и сказал сурово:

— Моим обедом будешь ты!

Она пискнула от восторга, впилась в мои губы. Потом вывернулась из объятий и сказала:

— На минуту в ванную. Поиграй пока с Гришей, — открыла двери в свои покои, пропуская меня.

С Гришей я играть не стал. Я безразличен к котам: могу почесать за ухом, погладить или подержать на руках, но без всяких нежностей.

После Айлин в ванную нырнул я, и когда вернулся в покои госпожи Синицыной, она стояла напротив зеркала в расстегнутом халатике на голое тело. Повернулась ко мне и начала торопливо расстегивать мою рубашку.

— И правда у тебя очень быстро заживает, — сказала она, водя пальчиком вокруг бледно-красной отметины от первого выстрела остробоя. — Не больно? — одновременно ее другая рука расстегивала мои брюки.

Я молчал.

— Не больно? — переспросила она, повысив голос.

Брюки упали, и меня пробрал смех.

— Ну ты издеваешься? — Айлин сделала обиженные глаза — это у нее получалось особо хорошо.

— Да, — я скинул с нее халат и позволил опустить мои трусы.

Теперь мы стояли голые друг перед другом. Она чуть подалась вперед, кольнув меня острыми, возбужденными сосочками.

— Я хочу как тот раз. Хочу… чтобы у тебя брызнуло из-за моего языка, — прошептала она, чувствуя, как мой окаменевший член упирается ей между ножек.

Я снова промолчал, лаская ее волосы и плечи невесомыми прикосновениями.

— Это было так здорово. Вспоминаю каждый день, — она развела в стороны ножки, и мой воин скользнул по ее влажной ложбинке, даря нам двоим неповторимые ощущения.

Айлин вздрогнула и тихонечко пискнула, а я понял, что больше не могу терпеть. Оторвал ее от коврика и повалил на кровать.

— Саш! — она вскрикнула он ощущения упругой головки, вмиг вошедшей в нее.

— Да, дорогая, — мои губы с жадностью ласкали ее сочный ротик. — Так не больно?

Теперь молчала госпожа Синицына, часто дыша и чуть подаваясь мне навстречу. Она застонала, шире разводя ножки и вонзая ноготки мне в ягодицы. Плавными толчками, я входил все глубже, наполняя юное лоно. Восторг от ощущения ее трепетного тела захватывал меня так стремительно и сильно, что я побоялся взорваться намного раньше ее. Но нет, она вскрикнула первая и задрожала, затряслась всем тоненьким телом. Я кончил через несколько мгновений от ее вскриков и сладких укусов в мое плечо.

Госпожа Синицына крепко обхватила меня руками, и когда я шевельнулся, чтобы лечь на бок, сказала:

— Пожалуйста, не выходи. Хочу лежать так вечно.

— Ты можешь залететь, — прошептал я, сам не знаю, это было утверждение или вопрос. Если вопрос, то… За тысячи лет я должен понять, что такие вещи нельзя спрашивать у девушки, которую любишь. Ведь это не что иное, как выражение скрытой мужской трусости; демонстрация опасений, которые унизительны для наших отношений.

— Залететь? — Айлин, наверное, не поняла меня и сказала: — Да, я сейчас летала. И, кажется, до сих пор лечу. Я в облаках! Боги, ну почему мы это не делали раньше⁈

— Может потому, что не были достаточно взрослыми, — я шевельнулся в ней, и она издала долгий звук «М-м-м», полный небесного блаженства.

А потом, чуть ослабив объятия произнесла каким-то особым волшебным шепотом:

— Хочу ребенка от тебя. Я знаю, ты не женишься — я этого совсем не прошу. Но еще я знаю, ты от меня никогда не отвернешься. Ты не из тех людей, которые могут бросить.

— Может быть об этом… О ребенке рано думать. Айлин, это слишком серьезно. Я не хочу, чтобы ты осложнила себе жизнь, которая только начинается. У тебя впереди институт, — напомнил я, поворачиваясь на бок. — И ты права, я от тебя никогда не отвернусь, чтобы ни случилось.

— Я хочу как тот раз… — она села на кровать, взяла ладошкой моего воина, снова воспрявшего. — Ну, можно? Тебе же это нравится.

— Ты плохая девочка, — рассмеялся я.

— Да! — мои слова ее лишь раздразнили.

И в этот раз ее губы оказались куда смелее, но я смог продержаться дольше.

Как всегда, я не слышал писка эйдоса. Лишь на полпути к дому обнаружил, что там три сообщения. Первое, от графа Голицына и второе, от баронессы Евстафьевой — их я решил прослушать позже, придя домой. А вот услышать княгиню захотелось сейчас. От нее было аж два сообщения. Я не удержался, нажал боковую пластину:

«Елецкий, я понимаю силу твоего огорчения, но, увы, у меня ближайшие вечера заняты. Так что за туфлями только в четверг. Мне интересно, ты сейчас у Айлин? Почти уверена, что ты пошел к ней домой. Я же знаю, что ее родителей не будет до вечера».

И следующее:

«Не отвечаешь⁈ Все теперь ясно. Только потом не говори, будто ты был где-то в лесу и там нет сети!»

Мне захотелось ее спросить прямо сейчас: «Олечка, ты на самом деле меня так ревнуешь?», но я не стал кусать огромное самолюбие княгини. Позже решу, что ей ответить. Тем более я уже подходил к дому и там меня ждал сюрприз.

Едва я снял туфли и сунул ноги в тапочки, как увидел Талию Евклидовну. Она явно ждала, когда я ее замечу. И как только наши глаза встретились, баронесса издала радостный визг, вскочила с дивана и бросилась ко мне.

Ее горячие губки тут же впились в мои. Этому не помешала даже стоявшая рядом графиня Елецкая.

— Саша, а ну-ка иди сюда на минутку! — строго сказала моя мама.

* * *

👉Текст ниже текст не для читателей Автор.Тудей!

⭐Полная версия этой книги с иллюстрациями (их около 80), дополнениями и последней правкой находится только по этой ссылке: https://author.today/reader/285894/2593900 — рекомендую читать именно здесь.

⭐ И Для читателей Автор.Тудей: в ближайшие два дня дам ссылку на картинки не вошедших в данную книгу. Сразу говорю, будет довольно много эротики (без листиков), но в рамках приличия. Ссылка будет здесь, в конце первой книги.

⭐ Обещанная папка с иллюстрациями здесь: https://disk.yandex.ru/d/UnyxZhAZHTZc1g — Яндекс.Диск

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/285894

Content

Ваше Сиятельство — 1 (+иллюстрации)

Несколько важных слов от автора

Пролог. Кем стать после смерти?

Глава 1 Айлин делает больно

Глава 2 Молись артемиде

Глава 3 Магические потоки

Глава 4 Графский десерт

Глава 5 Розовая госпожа

Глава 6 Усы тигра

Глава 7 Как вылетают зубы

Глава 8 Гостья из камня

Глава 9 Когда болит где-то там…

Глава 10 Варшавская башня

Глава 11 Я это заслужил

Глава 12 Дела библиотечные

Глава 13 На «ржавый париж»!

Глава 14 Нет сил терпеть

Глава 15 А лис придет

Глава 16 Магический эксперимент

Глава 17 Вне сети

Глава 18 «ласточка» на горизонте

Глава 19 Слава герою

Глава 20 В третьей имперской

Глава 21 Мозг какаду

Глава 22 Снова шалаши?

Глава 23 Нечестный поединок

Глава 24 Кровь откровений

Глава 25 Плохая девочка