Уве Витшток

Февраль 1933. Зима немецкой литературы

Uwe Wittstock

Februar 33. Der Winter der Literatur

© Verlag C.H.Beck oHG, München, 2021

© С. П. Ташкенов, предисловие, 2024

© А. В. Рахманько, перевод, 2023

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

В память о Герте Витшток

(1930–2020).

В феврале 1933-го ей было три года.

«Безумие, безумие творишь!»

Предисловие научного редактора

В память о Герте Витшток (1930–2020). В феврале 1933-го ей было три года.

Спойлеры – дело скверное. Но без них, к несчастью, не обойтись. Поэтому если читатель не хочет портить себе удовольствие от чтения, то лучше ему воспринять предисловие как послесловие и обратиться к нему в конце. Или же, задумавшись о природе и сути спойлера как такового, понять, что, прочитав одно только название книги, он уже угодил в ловушку главного спойлера: сотни талантливых/гениальных/великих жизней оказались разрушены/сломлены/обречены, когда зимой 1933 года к власти в Германии пришел диктатор.

«Календарный» жанр, в котором написана книга, снискал популярность в последние 10 лет – и неспроста: хроника повседневности иначе высвечивает факты Истории, прожектор частности выхватывает из темноты всеобщее. Автор и литературный критик Уве Витшток сделал методом многих своих текстов не реконструкцию «исторического полотна», но воссоздание ощущения исторического слома через сплетение нитей отдельных жизней. «Февраль 1933» хочется назвать романом, пусть и документальным, пусть автор и заявляет, что в нем «нет героев и подвигов», пусть все персонажи и равны друг перед другом и зачастую повторяют одну и ту же судьбу. Возникает желание назвать книгу также трагедией: не только вольных или невольных жертв тоталитарной системы нового нацистского режима, но и великой культуры в целом, растоптанной за какие-то несколько недель и вынужденной бежать в эмиграцию – одно из немногих слов тогдашнего нацистского жаргона, которые, к счастью, не сохранили «трупный запах Третьей империи»[1].

Скорость, с которой Германия полетела в пропасть «взбесившегося антигуманизма» (Томас Манн), – отдельная драма. Оказавшись у власти после не самой честной политической игры, нацисты в первую же неделю стремились закрутить самые важные гайки: ограничить гражданские права, устранить семиотическое присутствие «иных» в публичной сфере, уничтожить свободу слова. Они прекрасно осознавали власть, которой обладают культура и слово, поэтому первыми, наравне с евреями и коммунистами, пострадали журналисты, писатели и интеллектуалы: уже в начале марта на площадях немецких городов будут гореть первые книги на фоне расползающейся агрессии, резни и демонстративной безнаказанности приверженцев нового режима – гражданской войны в микроформатах. Этой стремительностью перекраивания культурных координат Витшток, среди прочего, объясняет, почему многие медлили до последнего, не решаясь уехать: опасность, в которой очутились люди, оказалась в буквальном смысле «невообразимой». Чем еще, как не отказом психики верить, что «ад восторжествовал» надолго, объяснить отчаянный оптимизм попытки Клауса Манна «отложить пьесу на год»? Или бесконечное ожидание постановки Эльзы Ласкер-Шюлер? Или Георга Кайзера, сперва не воспринявшего ситуацию всерьез? Никто тогда не мог предположить, сколько будет навсегда разлученных – еще не войной, но уже диктатурой. Эрика Манн несколько лет спустя будет также отмечать ту «скорость, с которой в 1933 году были перевернуты все значения и смыслы, когда стало возможным называть черным все, что еще неделю назад было белым»[2].

Осмысляя истоки и природу фашизма, философ Георг Лукач отмечал, что его идеология была обращена к тем сторонам жизни, которые сдерживались и подавлялись культурой: «Фашизм заинтересован в том, чтобы отчаяние масс застыло в своей тупости, мраке, безысходности… Фашистская “философия” холит и лелеет это отчаяние»[3]. То, что мы привыкли называть понятием высокой культуры, обнаружило здесь свою великую уязвимость, поскольку «так называемая оппозиция одиночек с исторической точки зрения несущественна»[4]. На смену Литературе насаждался ширпотреб с вереницей фёлькиш-авторов[5], запоминать фамилии которых даже не стали утруждать себя ни читатель, ни художественная история. Тем не менее нацистский проект по подмене культуры оказался успешен. Во-первых, социальное ядро нацизма формировали вокруг низов среднего класса, нажимая на еще не затянувшуюся рану национального унижения после Версальского мира. Во-вторых, благодатную историческую почву предоставляла и начавшаяся «эра толпы» (Гюстав Лебон): «…толпа руководствуется звериными эмоциями. […] Толпе претит демократия, она тяготеет к авторитаризму; ей нужен вождь»[6]. Такой «голодный империализм» толпы низов оказался идеальным плацдармом, на котором Гитлер в кратчайшие сроки реализовал «идею нигилистического цинизма, открыто порвавшего со всеми традициями гуманности»[7]. Искоренять прогресс, демократию и идею о равенстве всех людей помогала расовая теория, которую Гитлер выстраивал по принципу фетиша, стремящегося превратить мир в pax germanica. Лукач описывает этот процесс, с одной стороны, как активную фетишизацию нации, стиравшую «различия между оправданными национальными жизненными интересами народа и агрессивными тенденциями империалистического шовинизма», с другой – как агрессивную фетишизацию культуры, под маской которой скрывался «протест отмирающих элементов против исполненных будущего»[8].

Историк и специалист по культуре Германии периода нацизма Джордж Моссе, проанализировав внушительное количество источников и документов с 1933 по 1939 год, констатировал в них «удивительное единство стиля», частью которого была определенная «динамика»: «настрой на необходимость борьбы со злом»[9]. Но здесь же выделяется и множество четких векторов, по которым нацисты – правда, в рамках одной и той же плоской риторики – перекраивали культуру. Один из них можно обозначить словами Моссе как «фабрикацию героев и мифов»[10], а говоря проще – как регресс и героизацию прошлого. Витшток подробно цитирует одну из речей Гитлера, обнажающих риторику умаления отдельного человека перед лицом прошлого и проистекающей из него великой исторической миссии: так, в ходе февральской избирательной кампании он кричал о своей задаче – «восстановить чистоту нашего народа», кричал о своей цели – «пробудить благоговение перед великими традициями нашего народа, вернуть глубокое уважение к достижениям прошлого, смиренное восхищение перед великими деятелями немецкой истории». Гитлеровская риторика вычерчивает четкий треугольник прагматики, расставляющий по своим местам индивида, историю и фюрера: «благоговение/уважение/смирение/восхищение» – «великие традиции / достижения прошлого / великие деятели истории» – «восстановить/пробудить/вернуть». Уже совсем скоро фетиш национального величия будет так же кричать с заглавий псевдофилософских трактатов и псевдонаучных обоснований нацистской культуры: «Арийцы – созидательная сила в истории человечества» (Якоб Граф), «Расовое воплощение, расселение и мировое господство» (Людвиг Фердинанд Клаус), «Адольф Гитлер, спаситель Германии» (Вернер Май) и прочие, и прочие.

Виктор Клемперер, великий исследователь Lingua Tertii Imperii (LTI) – «языка Третьей империи» – называл основным свойством нацистского языка скудость: «LTI беден и убог… Нищета его – принципиальная, словно он дал обет бедности», при этом он «въедался в плоть и кровь масс […] через отдельные словечки, обороты речи, конструкции предложений, вдалбливаемые в толпу миллионными повторениями и поглощаемые ею механически и бессознательно»[11]. Хор голосов, неугодных новой власти и несогласных с ней, удивительно един в своей чувствительности к новым ядовитым стилистическим и риторическим регистрам: «Журналы по филологии […] настолько пропитаны жаргоном Третьего рейха, что буквально каждая страница вызывает приступ тошноты»[12]; «газеты, журналы, учебники, вся официальная литература стали напыщенными и наполненными грубыми солдафонскими вульгарными выражениями, которые столь типичны для самого фюрера»[13]. При этом, как и любое искусственное насаждение культуры, идеологизация (мифологизация вкупе с милитаризацией) не стеснялась искажать не только язык, но и историю. Среди наиболее известных примеров такой героизации – король Пруссии Фридрих Великий, дружбу которого с Вольтером нацисты предпочитали замалчивать или недоговаривать, потому что рационализм Просвещения представлялся делом крайне опасным для выстроенного фантазма фашистских идей. Или немецкие поэты прошлого, намеренно превращаемые «в создателей сырья для нацизма»[14]: так, нацистская культура – с легкой подачи Геббельса – оказывалась буквально реинкарнацией культуры эпохи Гёте и Шиллера, визитной карточки Германии. Подобные искажения – капля в море. Но, капля за каплей, мифология стала системной.

Когда Германия, делая «шаг над пропастью», лепила новых фёлькиш-фетиш-героев, фюрер был не один. Чисткой культурной сферы и созданием новояза занималось министерство Йозефа Геббельса, делая расчет на вкусы обывателей и транслируя государственный, низменного стиля язык агрессии, находивший отклик у целевого «электората». Геббельс не только ввел цензуру на издаваемые книги, неустанно пополняя списки запрещенных текстов, но и, что немаловажно, запретил критику литературы и искусства в целом: допуская в репортажах об искусстве лишь описание явлений и событий, он перекрыл кислород публичной интеллектуальной деятельности. В выступлении на ежегодном конгрессе палаты культуры в 1937 году после печально известной выставки «дегенеративного искусства» Геббельс, пожалуй, полнее всего продемонстрировал лицемерие своей риторики и пропагандистское мастерство подмены понятий, называя «извращенное», «безобразное и шокирующее» творчество модернистов «бесплодным продуктом снобистского декадентства», «большим скотством» и «звероподобным состоянием», а официальную «отмену» конкретных художников («этот акт был непосредственно связан с чисткой и координацией нашей культурной жизни») – «окончанием кошмара, довлевшего над нашими душами». Критика искусства, создававшая «тенденции» и «измы», оказывалась в трактовке Геббельса виновной в дегенерации искусства, поскольку она «не оценивала развитие искусства в соответствии со здоровым инстинктом, свойственным народу, а исходила из пустой интеллектуальной абстракции». О качестве искусства теперь следует судить по посещаемости культурных мероприятий новым критиком – простым народом, ведь «люди обладают здоровым чувством восприятия истинных свершений, понимая пустоту разговоров о мнимых достижениях. Вкус этот определяется имеющимся у них предрасположением, однако его необходимо систематически, но корректно направлять. […] Театр и кино, писатели и поэты, художники и архитекторы ощущают на себе плодотворность такого воздействия, о чем ранее не приходилось и мечтать. […] Так что фюрер действовал в национальных интересах, наведя порядок в этом хаосе. Такое искусство следовало закономерно убрать с обозрения, так как хотя и примитивный, но здоровый народный вкус должен соблюдать соответствующую духовную диету. […] Нынешний немецкий художник чувствует себя более свободным, чем прежде, не ощущая никаких препон. Он с радостью служит своему народу и государству, которые относятся к нему с теплотой и пониманием. Национал-социализм нашел у творческой интеллигенции полную поддержку»[15].

Однако, похоже, что более пристальное внимание министерство пропаганды уделяло печатному слову. Издательское дело в Германии традиционно носило личностный характер и соблюдало традиции, заложенные их основателями и носящие их имя: «Ульштайн» (продано в 1934-м и стало центральным органом печати НСДАП[16]), «С. Фишер» (чудом – а во многом благодаря начинающему великому издателю Петеру Зуркампу – избежал закрытия и «ариизации», хотя 123 наименования пришлось удалить из программы), «Ровольт» (половина книг конфискована, сожжена или запрещена; издательство передано в управление подконтрольному государству издательскому дому, закрыто в 1943-м, открыто вновь в 1945-м), «Кипенхойер» (две трети книг запрещены, было вынуждено открыться заново в 1946-м) и многие другие – как и упомянутые на страницах книги, так и оставшиеся за скобками. Но не все издатели и писатели отстаивали свои идеалы. К примеру, актуальный курс государственной идеологии и новые требования к печатному художественному слову транслирует небольшой пропагандистский текст-концентрат издателя и культурполитика Адольфа Шпемана «Об ответственности издателей перед нацией». Стандартная нацистская риторика подмены понятий заставляет понять неизбежность волны писательско-издательской эмиграции: «Великий мастер воспитания людей Адольф Гитлер буквально за несколько лет изменил наши души и внес в книгоиздательскую деятельность чувство огромной ответственности. […] Из безучастного зеркала культурной жизни издатель превратился в носителя культурно-политических целей. Находившийся ранее в услужении у писателей, он теперь стал представителем государства, идейным борцом, сражающимся на переднем крае идеологического фронта. Ныне издателю недостаточно быть мастером своего дела и высококультурной личностью, он должен быть пропагандистом государственных идей и лидерства Адольфа Гитлера […]. Эпоха дегенерации осталась в прошлом, и одним из доказательств этого является понимание того, что книги могут разрушать душу. Теперь уже невозможно, чтобы какой-нибудь литератор стирал свое грязное белье на людях, да еще получал за это деньги». Шпемана не смущает, «что при этом будут разрушены некоторые ценности, […] ведь широко известно, что во время большой уборки дома что-то из посуды может и разбиться». Наконец, в полном соответствии с установками Геббельса он формулирует задачи новой литературы, которая должна научить людей «различать фальшивые ноты, отличать прекрасную народную речь от стилизованного языка, внутренне ощущать настоящую поэзию, не признавая дешевого сочинительства, понимать диалектику и ценные научные достижения, не блуждая в тумане философствования»[17]. Его издательство «Энгельхорн» переживет только 10 послевоенных лет и в итоге растворится в истории.

Важно понимать, что приведенные цитаты и документы «дремучей необразованности и сознательной фальсификации»[18] в стиле «базарного агитатора-крикуна»[19] – не единичные случаи: одни и те же репрессивные процессы «обновления» обрушились лавиной и на всю систему воспитания и образования от детсада до университета, и на институт брака, и на все стороны социальной жизни, целиком и полностью подчиненной воле фюрера. Или, говоря словами Эрики Манн: «Все это носится в воздухе, которым с таким трудом дышит каждый житель Германии»[20]. В то же время она, уже находясь в эмиграции, не уставала возлагать надежду на отдельного человека перед лицом истории (которому в ней потом будет отказывать Лукач): «Те, кто могут оставаться в рейхе в безопасности, должны там остаться. Особенно если они не сливаются с окружающей унылой безмозглостью. Очень важно, чтобы хоть немного интеллектуалов и разумных людей осталось в стране»[21]. За рамками книги Витштока по большей части остались люди, которые не смогли или не захотели уехать и которым пришлось дышать этим трудным, тяжелым воздухом. О таком опыте внутренней эмиграции и «крушения личности в безличностном обществе»[22] после прихода нацистов к власти будет в конце 1950-х годов вспоминать писатель и драматург Эрих Эбермайер: «И вот ты становишься все более одиноким. Повсюду твои бывшие друзья клянутся в верности Адольфу Гитлеру. А вокруг тех, кто этого не сделал, образуется как бы безвоздушное пространство. Лучшие друзья юности становятся верными приверженцами национал-социализма. […] Они просто уверовали в национал-социализм и говорить с ними на эту тему бесполезно»[23]. Однако читатель, находящийся на временной дистанции к персонажам книги Витштока и знающий факты истории, может прочитать в ней и неоспоримый факт оптимизма: всякое Зло конечно.

Сергей Ташкенов

Шаг над пропастью

Месяц, который все решил

Эта книга не о героях и подвигах. Эта книга – о людях, оказавшихся в великой опасности. Многие из них ее не признавали, недооценивали, реагировали слишком медленно – иными словами, ошибались. Конечно, листая сегодня учебники истории, так легко заявить, что эти люди были полными дураками, раз не понимали, что означал для них приход Гитлера к власти в 1933 году. Но тем самым мы проигнорируем историческое мышление. Если тезис, что преступления Гитлера невообразимы, имеет хоть какой-то смысл, то в первую очередь – для его современников. Они не представляли себе – разве что догадывались, – на что способны фюрер и его окружение. По всей вероятности, такая «невообразимость» – характерная черта цивилизационного разлома.

Все разворачивается безумно быстро. Между приходом Гитлера к власти и Чрезвычайным указом о защите народа и государства, отменившим все основные гражданские права, проходит ровно четыре недели и два дня. Одного-единственного месяца хватило, чтобы бесцеремонно превратить правовое государство в тиранию. Бесчисленные убийства начнутся позже. Но уже в феврале 1933-го было решено, кого это коснется: кому придется опасаться за свою жизнь и спасаться бегством, а кто бросится делать карьеру под протекцией преступников. Никогда еще столько писателей и художников не покидало свою страну за столь короткий промежуток времени. Речь пойдет и об этой первой волне беженцев, продлившейся до середины марта.

Исходную политическую ситуацию, позволившую Гитлеру прийти к власти, с разных ракурсов анализировали историки разных мастей. Везде упоминается несколько одних и тех же факторов: поляризовавшее страну растущее влияние экстремистских партий; раздутая пропаганда, которая вбивала клин все глубже и блокировала любые компромиссы; ко всему прочему – нерешительность и слабость политического центра; напоминающий гражданскую войну террор справа и слева; набирающий обороты антисемитизм, бедствия и нищета Великой депрессии, установление националистических режимов в других странах.

Сегодня, к счастью, все по-другому. Но со многими факторами можно провести параллели: растущий раскол общества; непрекращающееся возмущение в Интернете, которое тоже вбивает клин все глубже; беспомощность среднего класса в попытке подавить интерес к экстремизму; растущее число террористических актов как со стороны правых, так иногда и левых; рост антисемитизма; спад мировой экономики в результате пандемии и финансового кризиса; установление националистических режимов в других странах. Так что, возможно, самое время задуматься, что может произойти с демократией в случае фатального ошибочного политического решения.

В феврале 1933 года в опасности оказались не только писатели и художники: для других ситуация была, возможно, еще более угрожающей. Первой жертвой нацистов в ночь после присяги Гитлера на пост рейхсканцлера стал старший сержант прусской полиции Йозеф Зауриц – по мнению газеты «Воссише Цайтунг», верный республиканец и профсоюзный деятель. Речь пойдет и о его убийстве. Но о писателях и художниках в феврале 1933 года сохранилось несравнимо больше личной информации, чем о любой другой группе населения. Их дневники и письма собирались, записи архивировались, мемуары печатались и изучались биографами с амбициями детективов.

Их истории показывают, что происходило с теми, кто пытался отстаивать правовое государство и демократию. И как трудно осознать, что обычная жизнь превращается в борьбу за выживание, а исторический момент требует экзистенциальных личных решений.

Всему, о чем здесь пойдет речь, есть доказательства. Этот рассказ строится на фактах, хотя и допускает некоторые вольности в интерпретации, без которых не описать исторический или биографический контекст. Естественно, в этой мозаике изображено далеко не все, что происходило с писателями и художниками в тот период. Томас Манн, Эльза Ласкер-Шюлер, Бертольт Брехт, Альфред Дёблин, Рикарда Хух, Джордж Грос, Генрих Манн, Маша Калеко, Габриэла Тергит, Готфрид Бенн, Клаус и Эрика Манн, граф Гарри Кесслер, Карл фон Осецкий, Карл Цукмайер и Берлинская академия искусств – это лишь примеры. Общая же картина не уместится ни в одной книге.

Многие, кто поначалу не оставлял надежды, так и не оправились после этого месяца. Слишком многие писатели замолкли и исчезли почти бесследно. Этот переворот предрешил судьбы всех.

Прощальный танец Республики

Суббота, 28 января

Уже несколько недель Берлин мерзнет. Почти сразу после Нового года ударили морозы, и даже самые крупные озера – Ванзе и Мюггельзе – скрылись под пластами льда, а теперь еще и выпал снег. Карл Цукмайер стоит перед зеркалом у себя в мансарде рядом с городским парком в Шёнеберге. Надев фрак, он завязывает белоснежную бабочку под воротником рубашки. Перспектива выйти из дома в вечернем наряде сегодня не особо вдохновляет.

Цукмайера не манят большие вечеринки: как правило, на них ему скучно, и, как только подворачивается удобный момент, он без лишнего шума исчезает с друзьями в очередном кабаке для кучеров. Но Бал прессы – самое важное светское мероприятие зимнего сезона в Берлине, подиум для богатых, влиятельных и красивых. Было бы ошибкой на нем не засветиться – бал пойдет на пользу его репутации востребованной восходящей звезды литературной сцены.

Цукмайер слишком отчетливо помнит невзгоды первых лет своей писательской карьеры, чтобы упускать такие возможности. Остававшись без гроша, он подрабатывал зазывалой и вылавливал на улицах авантюрных гостей Берлина после закрытия заведений, чтобы заманить их в нелегальные злачные места в подворотнях. В некоторых из них ждали полуобнаженные девушки, готовые не брезговать желаниями гостей. Однажды он даже – с парой пакетиков кокаина в кармане – попробовал себя в роли дилера на ночной улице Тауэнцин, но быстро передумал: хотя он и крепкий парень и обычно ничего не боялся, это занятие показалось ему слишком рискованным.

Но после выхода в свет «Веселого виноградника» все это в прошлом. Оставив за плечами четыре крайне патетические, совершенно неудачные и абсолютно провальные драмы, он впервые решился на комедийный сюжет – немецкую версию бурлеска о дочери виноградаря из провинции Рейн-Гессен, родины Цукмайера. Среду виноградарей и виноторговцев он знает вплоть до мелочей. Под его пером все это превратилось в своего рода народную пьесу: каждая нотка вышла верной, каждая шутка – удачной. Поначалу берлинские сцены задирали нос перед такой сельской комедией. Но когда Театр на Шиффбауэрдамм рискнул и устроил премьеру в канун Рождества 1925 года, с виду низкосортная постановка неожиданно обнажила когти: бо́льшая часть аудитории заходилась хохотом, а оставшаяся – гневом на кусачую сатиру, с которой Цукмайер высмеивал националистические бредни упрямых ветеранов войны и кадетов. Их ярость лишь подстегнула известность и успех «Веселого виноградника»: он стал настоящим театральным хитом, возможно, самой популярной постановкой 1920-х годов, и ко всему прочему был экранизирован.

Теперь, семь лет спустя, в репертуаре берлинских театров сразу три пьесы Цукмайера: во «Фрайе Фольксбюне» идет «Шиндерханнес», в Театре Розе[24] во Фридрихсхайне показывают сенсационного «Капитана из Кёпеника», а в Театре Шиллера – «Катарину Кни». Для кинокомпании «Тобис» он работает над сказкой, а газета «Берлинер Иллюстрирте» собирается приступить к публикации отрывков из повести «История любви», которая должна почти сразу выйти и в виде книги. Дела у него идут в гору. Далеко не каждый писатель к 40 годам добивается такого успеха, как он.

С террасы виднеются огни Берлина – от радиобашни до купола кафедрального собора. Эта квартира – второй дом Цукмайера, помимо виллы под Зальцбургом, которую он приобрел на гонорары от «Веселого виноградника». Квартира совсем не большая – кабинет, две крохотные спаленки, детская, кухня и ванная, – но он ее любит, особенно за вид на крыши города. Цукмайер купил ее у Отто Фирле, архитектора и художника, создавшего, в частности, летящего журавля – логотип компании «Люфтганза». Тем временем Фирле пользуется большой популярностью у зажиточной буржуазии и интеллигенции Берлина и больше не облагораживает мансарды, а проектирует виллы одну за другой. Через два года Фирле – о чем Цукмайер в этот вечер, конечно же, не догадывается, – построит в Дарсе на Балтийском море загородный дом для министра, получившего доступ к деньгам и власти, по имени Герман Геринг.

По многолетней берлинской традиции Бал прессы проходит в последнюю субботу января. Издательство Цукмайера «Ульштайн» прислало ему почетные приглашения, и жена Алиса без промедления отправилась на поиски нового вечернего платья. В этом году к нему из Майнца на неделю приехала погостить мать, и сегодня она тоже в новом платье: серебристо-сером, с кружевными вставками – подарок сына на Рождество. Это ее первый большой берлинский бал, и ей не скрыть своего волнения от сына.

Но для начала они хотят поужинать в хорошем ресторане. Вечер обещает быть долгим, начинать такую бальную ночь слишком рано не стоит, тем более – на голодный желудок.

* * *

Что касается планов на вечер, Клаус Манн явно поставил не на ту лошадку: маскарад у некой фрау Рубен в Вест-Энде. Заурядно и дурно. Он недоумевает, как там оказался.

Он приехал в Берлин три дня назад и, как обычно, остановился в пансионате «Фазаний уголок». В кабаре[25] Вернера Финка «Катакомба» он встретил свою сестру Мони, которая и пригласила его к фрау Рубен. Программа Финка показалась ему слабой, без задора, но он хотя бы снова увидел на сцене Кадидю, самую застенчивую из сестер Ведекинд, – она ему нравится и чем-то напоминает бывшую невестку.

С недавних пор Клаус Манн стал все чаще заглядывать в кабаре, хотя бы из профессионального интереса: он и сам сейчас задействован в одном из них – в мюнхенской «Перечной мельнице», основанной его сестрой Эрикой вместе с Терезой Гизе и Магнусом Хеннингом. Вдвоем с сестрой они пишут куплеты и репризы, с которыми Эрика, Тереза и два других актера выступают на сцене под музыку в исполнении Магнуса. Клаусу не помешало бы вдохновение для новых текстов, но «Катакомбе» оказалось нечего ему предложить. Стоило актерам Финка начать отпускать в его адрес со сцены колкие шуточки, как все это наскучило ему своей пошлостью, и он ушел, не дожидаясь конца программы.

Так же быстро он расправляется с маскарадом у фрау Рубен. Отказываясь и дальше умирать со скуки, он уходит очень рано, хотя и знает, что это грубо. Тухлый вечер. Уж лучше вернуться в пансионат, где в качестве вечернего развлечения он угощается порцией морфия. И немаленькой.

* * *

Сегодня в Эрфурте в Рейхсхаллен-театре премьера дидактической пьесы Брехта «Высшая мера» с музыкой Ханса Эйслера. Но полиция прерывает выступление Боевого коллектива рабочих певцов с объяснением, что пьеса является «коммунистически-революционным изображением классовой борьбы с целью совершения мировой революции».

* * *

Когда Карл Цукмайер приезжает с Алисой и матерью к залам Зоопарка[26], где проходит бал, на первый взгляд кажется, что с прошлых лет ничего не изменилось. Ожидается более 5000 посетителей, 1500 из которых – с почетными приглашениями, как и он. Остальные – падкая на зрелища публика, готовая выложить чудовищную сумму за вход, чтобы хоть один вечер провести среди знаменитостей страны.

В фойе гостям сначала предстоит пробраться через толпу, собравшуюся у двух великолепных автомобилей, кабриолета «Адлер-Триумф» и DKW серии «Майстерклассе»: оба отполированы до блеска – главные призы лотереи в пользу кассы благотворительного фонда Берлинской ассоциации прессы. Сразу после входа поток людей рассредоточивается, из залов и коридоров доносится музыка – танго, вальс, буги-вуги. Цукмайер направляет обеих дам в залу, где вальсируют. Здесь можно найти угощения буквально на любой вкус: есть и бары с клубной атмосферой, и уютные кафе, и пивные стойки, и камерные залы, где выступают сольные музыканты.

Самая роскошь – в большом двухэтажном мраморном зале: повсюду расставлены живые цветы, с балюстрад свисают великолепные старинные персидские ковры. Пары кружатся на площадке перед сценой с оркестром. Сверху, с галереи, можно наблюдать, как прогуливающиеся гости пытаются протиснуться между боковыми ложами зала и длинными рядами столов.

В этом году самые элегантные дамы носят светлые цвета, что сразу бросается в глаза. А последним криком моды, очевидно, принято считать длинное вечернее платье с небольшим декольте, но глубоким вырезом на спине – до талии или даже ниже.

Цукмайер выделяется из людского потока, как только они приближаются к ложе издательства «Ульштайн». Здесь просторнее, меньше народу, и официанты сразу же предоставляют ему со спутницами столик, бокалы и напитки. «Пейте, пейте, – приветствует их один из директоров издательства, – кто знает, когда вам еще доведется пить шампанское в ложе “Ульштайна”». Он облекает в слова то, что все более или менее понимают, но никто не хочет признать.

Около полудня правительство Курта фон Шлейхера, в начале декабря назначенного рейхсканцлером, подало в отставку. Смехотворно короткий срок пребывания у власти, менее двух месяцев, которые буквально не принесли стране ничего, кроме новых интриг. Пустая трата времени в период одного из самых тяжелых экономических кризисов. Вечером сообщили, что Пауль фон Гинденбург, рейхспрезидент, поручил предшественнику Шлейхера Францу фон Папену сформировать новое правительство. Политики недоумевают. Папен – член партии Центра[27], но не имеет какого-либо ощутимого влияния в парламенте. Как и Шлейхер, он оказался у власти только благодаря Гинденбургу и чрезвычайному указу после того, как партии не смогли набрать большинство против экстремистов из КПГ[28] и НСДАП. Но от напыщенного, ничего не смыслящего в политике Папена скорее можно ожидать путча, нежели возврата Республики хоть к каким-то стабильным демократическим условиям.

Прошлым летом, также прикрывшись чрезвычайным указом, он отправил в отставку правительство Пруссии. С тех пор крупнейшая территория Империи управляется временными правительствами, подчиненными имперским властям. Одно это уже было своего рода государственным переворотом, прозванным «прусским»[29], который подорвал федеративные основы рейха, – в результате теперь, после ухода с поста Шлейхера, Пруссия лишена руководства.

Правительственная ложа в Мраморном зале находится рядом с ложей «Ульштайна». Со своего места Цукмайеру хорошо видно: там почти безлюдно. Официанты вольно прогуливаются между пустыми бархатными креслами, нераспечатанные бутылки шампанского торчат из ведер со льдом. В прошлые годы здесь собирались министры и государственные секретари, чтобы, словно невзначай, втянуть в беседу издателей и редакторов и объяснить им свое видение мира. Но теперь, похоже, никто не чувствует на себе ответственности даже за такие простейшие государственные дела.

Остается лишь одно удовольствие – выискивать в толпе знаменитостей. Высокую, аскетичную фигуру Вильгельма Фуртвенглера, дирижера Берлинского филармонического оркестра, легко заметить, как и строгого, всегда немного меланхоличного Арнольда Шёнберга, который кажется каким-то неуместным среди праздничной сутолоки. Густаф Грюндгенс[30] и Вернер Краусс, очевидно, пришли сразу после выступления в Шаушпильхаусе на Жандарменмаркт, где они сейчас играют Мефистофеля и Фауста. Мелькает и лысина Макса фон Шиллингса, композитора, о котором давно не было ничего слышно, кроме того, что он с недавних пор занимает пост президента Прусской академии искусств.

Цукмайера отвлекает фотограф просьбой выйти из ложи для групповой фотографии со странным разношерстным составом: две молодые актрисы, оперная дива Мафальда Сальватини и профессор Бонн, экономист и правительственный советник, который, будучи ректором Высшей торговой школы, носит довольно нелепую золотую цепь с медальоном на груди.

Джозеф фон Штернберг, режиссер фильма «Голубой ангел», ненадолго выныривает из толпы, окруженный, как и подобает его статусу, молоденькими блондинками-актрисами. Марлен Дитрих осталась в Голливуде без него. Работая в свое время над сценарием «Голубого ангела», Цукмайер познакомился с Генрихом Манном, автором романа «Учитель Гнус», по которому был снят фильм. Ему симпатична накрахмаленность этого славного малого, он в восторге от книги. Однако в его глазах Манн выставил себя на посмешище, пытаясь навязать свою тогдашнюю любовницу Труде Хестерберг на главную роль вместо Марлен Дитрих. Своим сверхправильным почерком он писал продюсерам короткие записки, которые больше выдавали его увлечение Хестерберг, нежели доказывали ее актерские таланты.

Вернувшись в ложу «Ульштайна», Цукмайер сталкивается с коренастым, юрким мужчиной – Эрнстом Удетом – и его спутницей Эми Бессель. Удет и Цукмайер в восторге: они знакомы еще со времен войны. Цукмайера часто направляли в качестве наблюдателя на передовую, а еще он ремонтировал под огнем порванные телефонные линии. Нервы у него крепкие. Но сравнивать себя с Удетом он бы ни за что не стал. Удет – летчик-истребитель с манерами матадора, элегантный, энергичный, беззаботный: смесь любителя пошутить и любителя пострелять. К моменту их знакомства 22-летний Удет уже был назначен командиром эскадрильи летчиков и увешан орденами, как жертвенное животное – цветами. Противников он сбивал в воздушных боях один на один. Современный рыцарь, скачущий на турнир в поисках адреналина. К концу войны он сбил 62 самолета. Лишь один немецкий летчик переплюнул его успех в этом смертельно опасном деле – его командир Манфред фон Рихтгофен по прозвищу Красный Барон. Но последний попал под обстрел с земли и погиб за несколько месяцев до окончания войны, и ему на замену пришел командующий Герман Геринг. Он не был таким талантливым пилотом, зато ловко умел настроить нужные политические связи.

Больше всех Удетом очарована мать Цукмайера. А вот Алиса встречается с ним не впервые и знает, каким лихим обаянием он обладает. Как подлинный актерский талант, Удет не зависит от своей мрачной славы военного времени. Он выступает на авиашоу по всей Европе и Америке: демонстрирует взлеты, спирали и петли с остановленным пропеллером или пролетает так близко к земле, что подбирает крылом носовые платки с газонов. Он не растерял ни грамма веселого азарта. Однажды о нем прознала киностудия УФА и задействовала вместе с Лени Рифеншталь в нескольких приключенческих картинах: вот он приземляется на ледники высоко в горах, вот пролетает через ангар, от чего люди в ужасе бросаются на землю. Берлинская бульварная пресса обожает Удета: его романы с актрисами (например, с Эми Бессель), его известный на весь город американский спортивный автомобиль «Додж», его бурно обсуждаемую в обществе дружбу с такими кинозвездами, как Рифеншталь, Лилиан Харви или Хайнц Рюман.

С Удетом не соскучишься, но Цукмайер никогда не говорит с ним о войне – вместо этого они при встрече выпивают. Вот и сейчас они переходят с шампанского на коньяк. Удет с удивлением замечает, что многие гости бала – в медалях и нашивках: «Только посмотри на этих болванов». В предыдущие годы Бал прессы имел более гражданский вид, а теперь, очевидно, военное прошлое снова в почете. Даже Удет надел самый важный из своих орденов: Pour le Mérite – «За заслуги». Но поскольку он не любит делать то, что делают все, то прячет его в кармане. «Знаешь что, – предлагает он Цукмайеру, – давай спустим брюки и свесим голые задницы с балюстрады ложи».

Алиса и Эми тут же настораживаются. Они не сомневаются, что мужчины способны на многое, особенно когда они пьяны и подбивают друг друга на дело. И в самом деле, приятели без промедления снимают подтяжки. Но Алиса отлично знает свою роль в таких ситуациях: она умоляет обоих не устраивать скандал, и мужчины, не успев потерять лица, перестают раздеваться.

Уже за полночь начинают бродить догадки, будто рейхсканцлером будет назначен Гитлер. Арифметика здесь простая: если Гинденбург наконец захочет вернуть правительство хоть на сколько-то стабильную парламентскую основу, но при этом ни при каких обстоятельствах не задействовать в этом СДПГ, то, по сути, единственным партнером для него и Папена остается НСДАП. Гитлер, однако, как он ясно дал понять, не собирается довольствоваться министерским постом, будучи лидером крупнейшей фракции рейхстага. Либо он претендует на пост канцлера, либо остается в оппозиции. Все или ничего.

От этих мыслей на балу не становится веселее: гости хоть и танцуют, и пьют, как прежде, но в воздухе витает неприятное чувство, будто грядет нечто непредвиденное, что коснется их всех. Царит странное наигранное веселье. Между тем уже давно воскресенье, и Удет приглашает Цукмайера и двух его спутниц к себе домой на продолжение. Его броский, словно с рекламного щита, «Додж» припаркован перед залами Зоопарка. На морозе Удет кажется трезвым, но все понимают, что это не так. Цукмайер с женой предпочитают взять такси. Только Эми и матери Цукмайера хватает смелости сесть в машину, а потом они будут наперебой рассказывать, что на самом деле не ехали, а летели по улицам.

Квартира Удета заставлена трофеями из стран, где он побывал на съемках. В прихожей – чучело носорога, голова леопарда и несколько оленьих рогов. Есть даже тир, и некоторые газеты уже писали, будто Удет выбивает пулей сигарету изо рта друзей, слепо ему доверяющих. Но это для джентльменских вечеров; сегодня же Удет ведет гостей в небольшой бар, который он оборудовал для себя, так называемый «пропеллерный бар», и развлекает дам анекдотами из пилотской жизни и кинобизнеса. Время от времени Цукмайер снимает со стены гитару Удета и исполняет несколько своих застольных песен – совсем как когда он бродил по берлинским пивным, пытаясь заработать на еду в амплуа бродячего певца.

Веселые, но далеко не безмятежные утренние часы – как-никак, на деле они прощальные. Цукмайер и Удет встретятся вновь лишь однажды. В 1936 году Цукмайеру уже потребуется немалое мужество и доля безрассудства, чтобы отправиться из своего дома под Зальцбургом в Берлин. Нацисты не забыли, как эффектно он высмеивал военных в «Веселом винограднике» и «Капитане из Кёпеника», и уже давно внесли его пьесы и книги в списки запрещенных. Но Цукмайера не переубедить, и он все равно едет на встречу с друзьями-актерами – Вернером Краусом, Кете Дорш и Эрнстом Удетом. Последний не устает называть себя аполитичным, но через три месяца после Бала прессы он вступил в НСДАП и сделал карьеру в министерстве авиации под предводительством старого командира эскадрильи Геринга.

Эта печальная встреча в маленьком, неприметном ресторанчике станет последней. Они еще раз предаются воспоминаниям, после чего Удет призывает друга как можно скорее покинуть страну: «Уезжай куда глаза глядят и не возвращайся». На вопрос Цукмайера, почему же сам он остался, Удет отвечает, что полеты – это его все, и рассказывает об огромных возможностях в качестве пилота, которые ему предоставляет работа на нацистов: «Мне отсюда уже не выбраться. Но однажды за нами всеми придут слуги Сатаны».

В ноябре 1941 года Удет застрелится в собственной квартире в Берлине. Геринг обвинил его в неудачах люфтваффе в битве за Британию: кто-то ведь должен стать козлом отпущения. Прежде чем покончить с собой, Удет пишет красным мелом над кроватью обвинение Герингу: «Железный[31], ты бросил меня!»

Нацисты выдают его смерть за несчастный случай; Цукмайер узнает об этом, уже будучи в изгнании на своей ферме в Вермонте. Известие, как он позже вспоминает, не выходит у него из головы, пока он наконец не садится за письменный стол и за каких-то три недели не пишет первый акт пьесы «Генерал дьявола» – истории харизматичного генерала люфтваффе, который презирает Гитлера, но служит ему из необъяснимой любви к Германии и полетам. Война закончена – пьеса готова. Один из самых громких успехов Цукмайера.

* * *

Кадиде Ведекинд здесь не по себе. Поток гостей несет ее через бальные залы, Кадидя горда собой: в свои 21 она уже среди приглашенных гостей, литературных знаменитостей. Но ей не нравится толкучка в проходах. Ей комфортнее оставаться на заднем плане. Кадидя предпочитает наблюдать со стороны, чем пробиваться через толпы людей.

Подобная застенчивость не свойственна кому-либо в ее семье. Родители, Тилли и Франк Ведекинд[32], принадлежат к числу самых выдающихся личностей немецкого театрального мира и никогда не прочь устроить спектакль. Отец, умерший в 1918 году, был неутомимым провокатором, театральным берсерком, любимой мишенью которого становилась чопорная благопристойность добропорядочных бюргеров. Для него не существовало ни одной запретной темы, которую бы он не вывел на подмостки: проституция, аборты, онанизм, садизм, гомосексуальность. Он обладал неизменным талантом устроить скандал на пустом месте. Даже друзья не знали спасения от его вспышек гнева. Тилли была очень востребованной актрисой на протяжении многих лет: главным образом она появлялась в пьесах мужа, блистая в роли Лулу Ведекинд, раскованной импульсивной девушки, которая ради своего удовольствия издевается над мужчинами так же, как позволяет мужчинам издеваться над собой. Вместе Тилли и Франк могли бы наслаждаться жизнью театральной пары, вызывающей одновременно восхищение и страх. Но приступами яростной ревности Ведекинд превратил жизнь своей жены – а значит, и свою собственную – в ад. Дважды он доводил Тилли до попытки самоубийства. В итоге она овдовела 15 лет назад.

Сестра Кадиди, Памела, на пять лет старше нее и унаследовала некоторые особенности темперамента и таланта родителей. С юных лет ей комфортно на сцене, она обладает хорошим голосом и любит исполнять песни отца – как и он, под лютню. У нее есть все, чего не хватает Кадиде: смелость, предприимчивость, напористость. «Памела, – однажды запишет Кадидя в дневнике, – очень сильная и невероятно талантливая личность; мне же приходится скромно стоять в сторонке».

После смерти отца в 1918 году Памела и Кадидя познакомились в Мюнхене со старшими детьми семейства Манн – Эрикой и Клаусом. Они жили почти по соседству, от одного дома до другого – не больше получаса пешком. Сестра и брат Манны были очарованы способностями Памелы и сразу же в нее влюбились. Кадидя была еще слишком юна и не могла равняться с остальными. Втроем они образовали развитое не по возрасту трио, немного пугающее взрослых, и замахивались на все более смелые щегольские жесты. Клаус, пользовавшийся макияжем и не скрывавший своей сексуальной ориентации, обручился с Памелой в 1924 году и за две недели написал камерную пьесу «Аня и Эстер», полную аллюзий на лесбийскую интрижку между Памелой и Эрикой. Особой ценности в пьесе не было – всего лишь набросок, а не хорошо продуманное произведение: пара воспитанниц интерната погрязает в меланхоличных поисках любви и смысла жизни. Но Густаф Грюндгенс, один из величайших театральных талантов страны, был в восторге и прислал страстную телеграмму, убеждая всех троих поставить молодежную пьесу вместе с ним и проехать с ней по всей Германии.

Пьесу беспощадно разгромили: критики не простили сыну великого Томаса Манна ни одного его юношеского греха. Но театральная сенсация ему только на руку, все билеты распроданы. Стремительные события в жизни детей поэта, а также их труднопостижимые эротические связи подогревали любопытство публики, тем более что Эрика вышла замуж за Грюндгенса, хотя его, как известно, больше привлекали мужчины. В течение нескольких недель все четверо мелькали на страницах всех журналов и бульварных газет: они дергали за ниточки, а издания танцевали, как марионетки. Кто или что могло бы воплотить дикие, ненасытные и безудержные 1920-е лучше, чем этот ménage-à-quatre?[33]

Кадидя не в состоянии и не хочет гнаться за темпом жизни своей сестры. Даже их мать, которую все реже приглашают на большие сцены и важные роли, вязнет в любовных интрижках. Какое-то время фаворитом Тилли был Удет – летчик, которого Кадидя заметила в ложе издательства «Ульштайн». Цукмайер, сидевший рядом с Удетом, тоже время от времени навещал ее мать. Кадиде тогда было 12 лет, и Цукмайер играл с ней в ковбоев и индейцев. Она нападала на него, как только он появлялся в полутемном коридоре, прыгала с бельевого шкафа ему на шею с длинным кухонным ножом в руке, чтобы снять с него скальп. Однако вот уже несколько лет ее мать состоит в постоянных отношениях с врачом, по совместительству писателем, по имени Готфрид Бенн. Тилли от него без ума, но Бенн держит ее на расстоянии. Когда же у него наконец находится для нее время и он приглашает ее на свидание, Тилли взволнована, словно девочка. Она даже получила водительские права, купила маленький кабриолет «Опель» и ездила летом с Бенном на природу. Однажды к ним присоединилась дочь Бенна Неле, и Кадидя быстро нашла с ней общий язык.

Но Кадиде совсем не нравится этот угрюмый Бенн. Однажды ей довелось побывать в его берлинской квартире на углу Белль-Альянс-штрассе и Йоркштрассе, где он также принимает пациентов. Безусловно, он интересный человек, но все равно вызывает у нее отвращение. В целом она ничего не понимает в отношениях между Бенном и ее матерью. Однажды, когда она без предупреждения вернулась домой глубокой ночью, во всех комнатах горел свет, но никого не было видно, пока из спальни матери не вышел Ханс Альберс[34].

Подобные интрижки ей неинтересны. Кадидя мыслит иначе, она хочет быть хорошим человеком, хочет облегчать жизнь другим. Однако зачастую ей не хватает на это энергии; она не понимает, откуда у других берутся силы каждый день ходить на работу. Это было для нее проблемой уже в школе, а еще больше – когда она поступила в художественную академию в Дрездене в 1928 году. Учителя твердили, что она сможет стать выдающимся художником, если будет больше работать. Но ей это дается ох как тяжело: самодисциплина и трудолюбие – не самые ее сильные стороны, и она это отлично знает.

Наиболее счастливой она чувствовала себя во время каникул в Аммерланде на Штанбергском озере. У подруги ее матери, актрисы Лилли Акерманн, там есть дом, и несколько лет назад Кадидя регулярно проводила там время, предаваясь мечтам или играя с Георгом, сыном Лилли. На тот момент ему было всего 10, но Кадидю это не смущало. Вместе с ним по своей прихоти она основала империю под названием Калумина: здесь, в этом царстве грез, все наконец-то будет так, как ей кажется верным. Ее воля – закон, поэтому Георг со своими друзьями короновали ее как императрицу Каролу I. Вместе они придумали флаг и конституцию, а Георга назначили начальником генерального штаба – ему предстояло создать армию. Так пролетело три недели. Снова встретившись на следующих каникулах, они продолжили трудиться над своим придуманным миром.

Об этом она вспомнит, когда будет готовиться продолжить учебу в Берлинской академии. Ее рекомендовали Эмилю Орлику, у которого когда-то учился Джордж Грос[35]. Но даже попытка собрать портфолио из своих дрезденских работ вызывает у нее полнейший ужас. Ее воротит от каждого листа. С гораздо бо́льшим рвением она начинает записывать историю своей империи, Калумины. Похоже, из этого может получиться роман. В конце концов, в нем затрагиваются извечные, классические темы: прощание с молодостью, тяготы взросления, первая влюбленность. Отец всегда хотел написать роман, но так и не смог. Тем выше ее амбиции, она даже впервые добивается самодисциплины и развивает силу воли. Кадидя чувствует, что старые темы, будто сами по себе, обретают в рукописи новое, невесомое очарование.

К своему собственному удивлению, Кадидя обнаружила в себе талант, о котором даже не подозревала, – она умеет писать. Она поэтична, если дать ей достаточно времени. Издательство «Шерль» тоже верит в ее способности и включает ее книгу в свою программу: «Калумина. Роман одного лета». Аванс в 1000 марок! Девятьсот она отдает матери: той все меньше удается зарабатывать на актерской деятельности, и приходится тайком закладывать драгоценности, чтобы платить за квартиру.

Гораздо важнее денег для Кадиди ее только что пробившийся талант и надежда, что он попадет в благоприятные для роста условия. Все знакомые, с которыми она сталкивается в бальной суете между ложами и столами, подбадривают ее. Сначала она и слушать их не хочет, смущается, как обычно, и стыдится. Но постепенно ей начинает это льстить. Перед таким количеством комплиментов невозможно устоять. На мгновение Кадидя начинает верить, что, возможно, и она на самом деле представляет собой что-то особенное. Она испытывает прилив смелости, даже высокомерия, и думает: «Я – императрица Бала прессы».

* * *

Эрих Мария Ремарк тоже не устоял перед приглашением. Тем более что он недавно закончил черновой вариант нового романа «Три товарища». После напряженной работы можно позволить себе отдохнуть. И хотя он уже несколько месяцев не живет в Германии, в Берлине до сих пор много дел. Вот он и приехал повидаться с друзьями, разобраться с обязанностями и под конец потолкаться сквозь толпу бала.

Он замечает Цукмайера в ложе «Ульштайна», но, похоже, в этот вечер тот целиком поглощен Эрнстом Удетом. Ремарк и Цукмайер знакомы почти четыре года: практически закончив в 1928-м военный роман «На Западном фронте без перемен», Ремарк сначала отправил рукопись в самое известное немецкое издательство – «С. Фишер», – но получил отказ. А вот редакторы издательства «Ульштайн» встретили книгу с большим энтузиазмом и подняли на ноги всю компанию, чтобы обеспечить ей достойный старт. Сначала роман выходил частями в принадлежащей Ульштайну газете «Воссише Цайтунг». Когда же роман добрался до книжных магазинов, журнал «Берлинер Иллюстрирте», также относившийся к корпорации Ульштайна, перенес свою привычную дату выхода на несколько дней, точнее с воскресенья на четверг, чтобы успеть выпустить статью одного из своих авторов – Цукмайера – о книге Ремарка к первому дню продаж.

Это не была традиционная рецензия; не походила она и на обычную лесть коллег по перу. Статья Цукмайера звучала барабанной дробью, фанфарами, предвестием и пророчеством: «Появилась история, написанная человеком по имени Эрих Мария Ремарк, которую пришлось прожить миллионам людей, и ее прочитают и будут читать миллионы… Этой книге место в школьных классах, читальных залах, университетах, во всех газетах, на всех радиостанциях – и даже этого недостаточно».

«На Западном фронте без перемен» рассказывает историю солдата Первой мировой войны начиная с досрочного экзамена в школе в 1914 году и до его смерти в 1918-м. Лаконичными, лишенными поэтичности, но исполненными чувства фразами Ремарк описал панику и смерть в окопах, ужас ночей под шквалом разрывающихся снарядов, безумие атак под пулеметным огнем противника и резню на поле боя в штыковом сражении.

Многое Цукмайер пережил лично, но так и не сумел нащупать подходящий язык – вот почему «На Западном фронте без перемен» не могла не привести его в восторг: «Впервые совершенно четко и ясно Ремарк описывает то, что творилось в этих людях, что происходило внутри…» Роман придал художественную форму спутанным, страшным и душераздирающим переживаниям целого поколения, сделав их наконец доступными для восприятия. Для Цукмайера – и он подозревал, что не только для него, – это было чем-то вроде освобождения от кошмара. «Все мы не раз сталкивались с тем, что о войне невозможно говорить. Нет ничего более жалкого, чем когда кто-нибудь делится пережитым на войне. Поэтому мы молчим и ждем… Но здесь, у Ремарка, сама судьба впервые обрела форму. Вся целиком. Что скрывалось за нею, что горело под ней, что осталось. И написана она, создана, прожита так, что превращается в нечто больше реальности: в правду, чистую, достоверную истину».

На самом деле сотни тысяч людей испытывали те же чувства, что и Цукмайер, – не только бывшие фронтовики, но и тот, кто никогда не был солдатом, но пытался понять, с чем приходится жить этим ветеранам. Уже через несколько недель тираж романа достиг полумиллиона экземпляров; в том же году его перевели на 26 языков. Мировой успех.

И провокация для всех тех, кто пытался оправдать войну и смерть солдат, прежде всего для немецких националов и национал-социалистов. Они боролись с романом и автором, упорным повторением вбивая в сознание людей популистскую ложь: дескать, книга оскорбляет павших в бою, глумится над их жертвой во имя Отечества, втаптывает в грязь все благородное, что есть в солдатской службе. А сам Ремарк – не больше, чем самозванец, который и в войне-то по-настоящему не участвовал и вообще ее не знает, поскольку провел на фронте всего семь недель и после тяжелого ранения оказался в госпитале. Поскольку изначально его имя писалось как Remark, то его объявили и предателем народа, который заимствовал свой псевдоним Remarque из языка Франции – заклятого врага. Такой человек не имеет права писать о героизме людей, отдавших свои молодые жизни во имя Германии.

Пропагандистская борьба обострилась, когда в 1930 году на экраны немецких кинотеатров выходит американская экранизация романа. На следующий день после премьеры Геббельс послал своих головорезов из штурмовых отрядов в кинотеатры Берлина и других городов: они бросали зловонные бомбы, выпускали белых мышей, запугивали и избивали зрителей до тех пор, пока показ не прервали. Но вместо того чтобы защитить фильм и зрителей, власти сдались и уже на пятый день запретили дальнейшие показы «из-за угрозы репутации Германии». Геббельс с триумфом праздновал первый крупный успех нацистской кампании: «Это была схватка за власть между марксистской демократией с асфальта[36] и немецкой сознательной государственной моралью. И впервые в Берлине асфальтовая демократия была поставлена на колени».

Несколько месяцев спустя фильм пустят на экраны, но в значительно сокращенном варианте. Это уже не сможет унять разочарование Ремарка в своей стране. И что бы он ни делал, ни говорил, ни писал, он так и будет любимым врагом правых. К счастью, «На западном фронте без перемен» сделала его состоятельным человеком. Он покупает виллу на озере Маджоре в Швейцарии, в нескольких километрах от Асконы, и покидает Германию, которая все больше кажется ему чужой.

Поэтому после Бала прессы Ремарк остается в отеле лишь на одну ночь. По сути, его уже не волнует, кто станет новым канцлером после Шлейхера, как и вопрос о том, был ли этот бал последним танцем Республики. В воскресенье утром сразу после завтрака он садится в свою машину «Лянча Дилямбда» – он любит быстрые автомобили и высокие скорости – и направляется к швейцарской границе. Это долгий, холодный путь с севера на юг по зимним дорогам Германии. Свою родину он увидит снова лишь спустя почти 20 лет.

Всего через несколько недель эмигранты уже обмениваются между собой его адресом на озере Маджоре как секретной информацией. Ремарк славится своим великодушием: он предоставляет бегущим из Германии кров, дает деньги, достает билеты в Италию или Францию. К нему приезжает Эрнст Толлер. Среди гостей есть и журналист еврейского происхождения Феликс Мануэль Мендельсон. Он гостит у писателя несколько дней, а в середине апреля в канаве рядом с домом Ремарка найдут его тело с проломленным черепом. Упал ли он сам или его убили? Швейцарские газеты сообщают о несчастном случае. Томас Манн, прочитав новости, уверен: то была неудачная попытка нападения нацистов – молодого Мендельсона убийцы в темноте «вероятно, приняли за Ремарка».

Ад восторжествовал

Понедельник, 30 января

Йозеф Рот больше не хочет дожидаться новостей, которые может принести новый день. Утром он отправляется на вокзал и садится в поезд до Парижа. Он с легкостью прощается с Берлином. Много лет он работал репортером во «Франкфуртер Цайтунг», и постоянные разъезды для него – привычное дело. Он уже давно скитается по отелям и пансионатам. «Думаю, – заявит он однажды не без тщеславия, – я не смог бы писать, будь у меня постоянное место жительства».

Четыре месяца назад, в конце сентября 1932 года, вышел его «Марш Радецкого» – блестящий роман, который, как и «Будденброки» Томаса Манна, повествует о разрушении семьи на протяжении нескольких поколений: о семействе Тротта, которое высоко поднимается при Франце Иосифе I, правителе Австро-Венгрии, и гибнет вместе с ним в Первой мировой войне. Это одна из самых важных книг Рота, он вложил в нее много сил, и поэтому у него есть все основания сдерживаться в политических заявлениях, дабы никого не настроить против себя и не поставить под угрозу продажи романа в Германии.

Однако тактическая осторожность – не самая его сильная сторона. В вопросах морали он склонен к жестким решениям. Возможно, все дело в скрытой тяге к саморазрушению, но Рот не собирается следить за выражениями, когда речь заходит о нацистах, – напротив, он готов безоговорочно вступить в бой против них, даже осознавая их безграничное могущество: «Нужно перестать на что-либо надеяться раз и навсегда, спокойно, сильно, как и подобает». В одном из парижских писем он обращается к Стефану Цвейгу: «Теперь Вам должно быть ясно, что мы стремительно катимся к великим катастрофам. Не считая личных – ведь наше литературное и материальное существование уничтожено, – все это ведет к новой войне. Наша жизнь теперь и ломаного гроша не стоит. Мы умудрились дать варварству прийти к власти. Не стоит питать иллюзий. Ад восторжествовал». Он не ставит себе цели выжить. Он идет в бой, вооружившись пером, бумагой – и твердой верой в свою погибель.

* * *

У репортеров смена караула. Йозеф Рот уезжает из города, приезжает Эгон Эрвин Киш. Он в очередной раз оправдывает прозвище, которое сам себе дал: Неистовый Репортер. В прошлом году он находился в раздираемом гражданской войной Китае, повидал там места страшнее не придумать, посетил дом престарелых для бывших императорских евнухов, повстречал беззащитных попрошаек на улицах, которых даже не принимают в Гильдию нищих, и зашел в туберкулезный хоспис для молодых работниц, еще практически детей, которым осталось лишь дожидаться смерти. После он отправился в Москву, в лихорадочной спешке записал свои впечатления в книге «Разоблаченный Китай» и снова немедленно уехал, чтобы не пропустить момент прихода Гитлера к власти в Германии.

Киш – мировая знаменитость. Узнавали его даже в Китае, хотя книги не переводились ни на один из китайских языков. Киш – еврей из Праги, представитель немецкоязычного меньшинства города, как Рильке и Кафка. Ему нравится помещать себя в центр своих историй, создавая у читателей впечатление, будто они плечом к плечу лицезреют, как творится мировая история. Он обладает мастерством презентовать себя воплощением репортера – искателя приключений и человека крутого нрава: всегда он направляется к самому очагу напряжения или прямо на поле боя, всегда курит одну за другой, всегда нападает на след очередной тайны, используя не совсем законные методы.

В Первую мировую войну он был сперва фронтовиком, а затем, после тяжелого ранения, офицером службы пропаганды. Многонациональная бойня обострила его чувство политической ответственности. Он записался в нелегальный Совет солдатских депутатов[37], организовал ряд забастовок и митингов в защиту мира, вступил в Коммунистическую партию.

Это также изменило его как писателя. Вначале он опирался на идеал независимого журналиста: «Репортер не имеет предвзятости, не ищет оправданий, у него нет точки зрения. Он должен быть беспристрастным свидетелем и давать беспристрастные показания». Но, вступив в партию, он все больше и больше превращался в активиста, который своими статьями хочет служить политически правильным целям. Его наглядные репортажи по-прежнему захватывают дух, но пропагандистский тон уже ничем не заглушить.

Киш сходит с поезда на Анхальтском вокзале. До сих пор ему почти не приходилось иметь дело с нацистами. Убежденный коммунист, он знает, в каком направлении движется мировая история: к пролетарской революции. Фашизм и национал-социализм – лишь промежуточные этапы. Но теперь он хочет взглянуть на них поближе и присоединиться к борьбе КПГ – в конечном итоге победоносной – за власть.

Он отправляется в свое новое жилье на Мотцштрассе рядом с Ноллендорфплац. Всего лишь комнатка в субаренде – а он-то привык жить в условиях получше. Киш родом из состоятельной еврейской семьи и добился писательского успеха, этого он не отрицает. Но, посвятив себя делу пролетариев, как пролетарий он не живет. Да и зачем? Здесь, в Берлине, он хранит свою библиотеку, 40 ящиков с 4000 томов, – уже целое состояние. Он подумывает на всякий случай перевезти их к матери в Прагу: будет жаль, если они пропадут в суматохе грядущих политических баталий. Возможно, это станет второй по важности задачей его пребывания в Берлине.

* * *

Анхальтский вокзал большой – легко затеряться в толпе. В то же утро, когда приезжает Киш, генерал-лейтенант Вернер фон Бломберг сходит с ночного поезда из Женевы, где он принимал участие в качестве немецкого делегата в международной конференции по разоружению. Германия абсурдно пытается увеличить численность рейхсвера[38], ограниченного Версальским договором в 100 тысяч человек. Но вчера в Женеве он неожиданно получил телеграмму от Гинденбурга с просьбой немедленно прибыть в Берлин.

Тем временем за кулисами власти царит едва сдерживаемая суматоха. Возможным кажется буквально все. Курт фон Хаммерштейн, главнокомандующий сухопутными войсками, хочет любой ценой предотвратить назначение Гитлера канцлером: на прошлой неделе Гинденбург заверил его, что у «австрийского ефрейтора» нет никаких шансов быть назначенным на этот пост. Однако всего два дня спустя Хаммерштейн осознает, что Папену удалось переубедить рейхспрезидента, и Гитлер уже в двух шагах от власти. В качестве последнего средства он предлагает ушедшему в отставку Шлейхеру, который лишь временно исполняет обязанности канцлера и министра рейхсвера, устроить госпереворот. Нужно привести в боевую готовность гарнизон в Потсдаме, арестовать Гитлера, объявить чрезвычайное положение и сместить уже по всем признакам невменяемого Гинденбурга. Поскольку Шлейхер отвергает его план, Хаммерштейн пытается спасти то, что еще можно: он встречается с Гитлером и настаивает, чтобы Шлейхер остался министром рейхсвера в новом правительстве и таким образом сохранил военную власть страны в своих руках. Гитлер заверяет его в этом – вероятно, чтобы угомонить на ближайшие часы, хотя они уже давно договорились с Гинденбургом заменить Шлейхера на Бломберга.

Поэтому, когда утром Бломберг прибывает из Женевы, на перроне его встречают сразу два господина: адъютант Хаммерштейна, который должен перехватить его и направить в Министерство рейхсвера, и Оскар фон Гинденбург, сын рейхспрезидента, которому приказано как можно быстрее доставить его к отцу. Озадаченный приказами как своего военного начальника, так и главы государства, Бломберг решает следовать указаниям Гинденбурга. Вскоре, около девяти часов утра, рейхспрезидент принимает у него присягу на должность министра рейхсвера еще даже не существующего правительства. При этом он пренебрегает конституцией Республики: кандидатуру министра должен выдвигать канцлер. Гитлер, еще не являясь канцлером, уже одобрил назначение Бломберга на пост министра рейхсвера. Правда, сейчас такие юридические тонкости никого не волнуют.

Чтобы назначение Бломберга выглядело более правдоподобным и не слишком нарушало ранговую структуру вермахта, Гинденбург заодно присваивает ему звание генерала от инфантерии. Однако после церемонии Оскар фон Гинденбург настоятельно рекомендует ему пока не показываться в Министерстве рейхсвера на Бендлерштрассе, которое он теперь возглавляет: там его дожидается Хаммерштейн – и наверняка немедленно арестует.

* * *

Клаус Манн просыпается около 10 утра, и Ганс Фейст тут же отвозит его на Анхальтский вокзал. Фейст старше Клауса Манна почти на 20 лет и не самый близкий любовник, но он состоятелен, часто очень щедр и, помимо основной работы переводчика, еще и врач, что значительно облегчает доступ к морфию.

Вчера Манн вместе с Фейстом и непродуктивным другом-поэтом Вольфгангом Хелльмертом, более значимым для него, чем Фейст, угостились еще одной дозой. Неудивительно, что сегодня утром ему не очень хорошо. Собрать чемодан удалось лишь с большими усилиями. Необъяснимое плохое предчувствие гонит его прочь; он в плохом настроении и не желает здесь больше оставаться. Он хочет к Эриху Эбермайеру – писателю, с которым он дружит и работает в данный момент над театральной адаптацией романа Сент-Экзюпери «Ночной полет». Скорее всего, проект не принесет ему литературных лавров, но, возможно, поправит финансовое положение: француз Сент-Экзюпери сейчас популярен среди немецкой молодежи.

Привычные прощальные причитания Фейста, который продолжает добиваться его, уже успели надоесть. Клаус Манн испытывает облегчение, когда – наконец-то в одиночестве – усаживается на свое место в купе, и поезд трогается. Но потом, как назло, ему становится дурно.

* * *

Прошлой ночью до Гитлера дошли слухи, будто рейхсвер готовит заговор против Гинденбурга, а за всем этим стоят Хаммерштейн и Шлейхер. В качестве контрмеры он немедленно приводит в боевую готовность берлинские части СА и СС[39] и в гневе требует от верного ему офицера полиции подготовить захват правительственного квартала несколькими полицейскими батальонами. Конечно, у Гитлера нет права отдавать приказы этим военным отрядам, но сейчас это вряд ли имеет значение, поскольку не совсем ясно, какие именно батальоны разъяренный Гитлер имеет в виду и существуют ли они вообще. До пяти утра в квартире Геббельса на Рейхсканцлерплац он обсуждает со своим окружением, как реагировать на возможные попытки противников помешать его назначению на пост. Затем, чтобы немного поспать, он отправляется в свой номер люкс в отеле «Кайзерхоф».

Утром члены новой правительственной коалиции НСДАП и НННП[40] постепенно собираются у Папена, кандидата в вице-канцлеры. Папен по-прежнему проживает во флигеле рейхсканцелярии. Хотя два месяца назад ему пришлось уйти с поста канцлера, он до сих пор не освободил квартиру для своего преемника Шлейхера: он презирает правила Республики и пытается удержать свои притязания на власть любой ценой, даже если придется выставить себя на посмешище.

Последние несколько дней подготовка к присяге правительства шла не совсем по плану. Франц Зельдте, глава «Стального шлема», боевой организации немецких националов, должен возглавить Министерство труда. Но дату назначения не сообщили. Когда государственный секретарь Гинденбурга Отто Мейснер звонит ему узнать, где он пропадает, тот до сих пор в постели – очевидно, он вряд ли успеет на церемонию присяги. Поэтому место займет его заместитель Теодор Дюстерберг. Это, в свою очередь, непросто: всего несколько месяцев назад, когда Дюстерберг выдвинул свою кандидатуру на пост рейхспрезидента, нацистские газеты несколько недель засыпали его самыми жестокими оскорблениями, заклеймив «расово неполноценным» из-за еврейского деда. Дюстерберг тут же уточняет, насколько необходимо созывать правительство в условиях дефицита времени и не может ли это подождать. Тогда Папен, опасаясь за с таким трудом созданную коалицию и свой пост вице-канцлера, использует распространившиеся слухи о перевороте и заявляет об угрозе наступления военной диктатуры во главе со Шлейхером и Хаммерштейном: «Если правительство не сформировать к 11 часам, то рейхсвер нападет».

Тем временем Гитлер и его будущие министры Геринг и Вильгельм Фрик усаживаются в «Мерседес» с откидным верхом, чтобы проехать 100 метров от «Кайзерхофа» до флигеля рейхсканцелярии. На улице холодно, и на них – толстые темные пальто, шляпы низко надвинуты на лицо: их можно принять за гангстеров, отправляющихся вымогать деньги за свое покровительство. Когда они приезжают к Папену, Гитлер снова превращается в находчивого актера. Он тут же подходит к Дюстербергу, берет его за руку и дрожащим голосом со слезами уверяет его: «Я сожалею о личных оскорблениях, нанесенных вам моими изданиями. Заверяю Вас самым честным словом, что не имею к этому никакого отношения».

Отсюда недалеко до канцлерской квартиры Папена. Примерно в 10:45 вся компания отправляется в путь. Так как перед зданием на холоде выжидают фотокорреспонденты, Папен проводит их в рейхсканцелярию через черный ход и зимние министерские сады. Сюда временно переехали кабинеты Гинденбурга, поскольку президентский дворец с лета находится на ремонте. Можно сказать, что короткая прогулка проходит под пристальным взглядом Прусской академии искусств, расположенной всего в 100 метрах севернее Паризерплац. Из окон заднего фасада члены Академии при желании могли наблюдать пробирающихся через сугробы политиков в торжественно-темных одеждах.

Однако один важный момент Папен забыл уточнить во время коалиционных переговоров. Гитлер настаивает на том, чтобы сразу по вступлении в должность попросить Гинденбурга распустить парламент и назначить новые выборы. Дескать, народ должен утвердить новый кабинет министров демократическим путем. Он не произносит этого вслух, но рассчитывает на сокрушительную победу НСДАП, так как, пользуясь позицией главы правительства, планирует платить за пропаганду своей избирательной кампании из государственной казны. Председатель немецких националов Альфред Гугенберг, однако, хочет избежать именно этого сценария, поскольку его партии стоило больших усилий набрать дополнительные два с половиной процента на последних выборах, и он боится снова потерять их в борьбе с влиятельным конкурентом в лице канцлера Гитлера с его в четыре раза более многочисленной НСДАП.

Только в кабинете государственного секретаря Гинденбурга Мейснера Гитлер и Папен раскрывают свои карты. Гугенберг возмущен: ему кажется, что его взяли за горло, и он начинает сопротивляться еще сильнее. Он не видит надобности в новых выборах и не готов принимать это условие. Папен и Гитлер отводят Гугенберга в сторону к окну и горячо спорят. Чтобы развеять его сомнения, Гитлер придает своему голосу напускной пафос и торжественно клянется, что не изменит правительственную коалицию или состав кабинета после выборов независимо от соотношения сил в парламенте. Папен считает это отличным аргументом: «Ведь нельзя сомневаться в торжественной клятве немца». Но Гугенберг непреклонен: он предпочитает развалить с таким трудом созданную коалицию буквально в последний момент. В комнату входит государственный секретарь Мейснер с карманными часами в руке: нельзя заставлять ждать рейхспрезидента, уже 11:15.

Именно эти слова сломили Гугенберга. Ему невыносима мысль показаться неуважительным по отношению к такому авторитетному лицу, как Гинденбург. Для него, как и для всех немецких националов, президент – герой мировой войны, и он ни за что не нарушил бы его график. Вопреки собственным интересам и любому политическому здравомыслию он соглашается на условие Гитлера. Наконец собравшиеся могут приступать к церемонии принятия присяги.

В последний момент объявляется Франц Зельдте, предполагавшийся на должность министра труда. Поэтому из рук Дюстерберга выхватывают приказ о назначении с его именем и рвут. Группа поднимается по лестнице в приемную; сюда же входит Гинденбург и зачитывает присяги каждому члену кабинета, заставляя их повторять за собой. Первым это делает Гитлер: «Я буду посвящать свои силы благу немецкого народа, соблюдать конституцию и законы рейха, добросовестно выполнять возложенные на меня обязанности и вести дела беспристрастно и справедливо по отношению к каждому человеку». Затем Гитлер произносит короткую незапланированную речь: он подчеркивает, что хочет вернуться к нормальной парламентской демократии после череды чрезвычайных указов. Он назначает первое заседание кабинета министров на вторую половину дня. В полдень все заканчивается.

С националистической точки зрения кабинет выглядит вполне умеренным: Франц фон Папен занимает должность вице-канцлера и главы Пруссии, за которую правительство рейха также несет ответственность после прусского переворота. Именно он пользуется доверием Гинденбурга. Без присутствия Папена Гитлеру запрещено обсуждать с Гинденбургом государственные дела, чтобы исключить какие-либо интриги. Кроме того, Гинденбург на правах рейхспрезидента может в любой момент отправить нового канцлера в отставку – в конце концов, Гитлер возглавляет лишь правительство меньшинства. Такие важные ведомства, как Министерства иностранных дел, финансов и юстиции, достаются беспартийным экспертам; Гугенберг получает суперминистерство экономики, сельского хозяйства и продовольствия; Зельдте назначается министром труда. Национал-социалистам достаются лишь Министерство внутренних дел для Вильгельма Фрика и министерский пост без портфеля для Геринга, а также Министерство внутренних дел Пруссии. Похоже, план Папена окружить Гитлера проверенными правыми силами и тем самым политически его усмирить удался. Критику, упрекнувшему Папена в передаче страны в руки диктатора, тот ответит: «Чего вы хотите? За два месяца мы загнали Гитлера в угол так, что он запищал».

В «Кайзерхофе», колеблясь между предвкушением и последними сомнениями, дожидаются остальные представители НСДАП. Они собрали кое-какие народные массы на улицах между гостиницей и рейхсканцелярией. Гитлер снял для себя и своих людей целый этаж по стоимости, которую партия давно не может себе позволить: многочисленные избирательные кампании последнего времени резко опустошили кассу партии и накопили опасные долги. Если захват власти не удастся, то партии угрожает банкротство. Однако «Кайзерхоф» – не только самый роскошный отель в городе, но и, благодаря расположению в центре правительственного квартала, уже буквально полуофициальная штаб-квартира. Вот уже несколько лет, приезжая в Берлин, Гитлер останавливается здесь, не в последнюю очередь потому, что владельцы отеля – правые, которые поднимают над зданием черно-бело-красный флаг Кайзеррейха вместо черно-красно-золотого флага Республики. Если бы Гитлер выбрал другое, более дешевое жилье из-за финансовых сложностей, это бы восприняли как признание слабости его партии.

Эрнст Рём, начальник штаба штурмовых отрядов СА, наблюдает в бинокль из окна гостиницы за входом в рейхсканцелярию. Сначала из здания выходит Геринг и сообщает новости собравшимся на улице. Затем вместе с Фриком и Гитлером он садится в «Мерседес», и они не спеша отправляются в сторону «Кайзерхофа» через тесно прильнувшую к машине толпу: люди встречают новоназначенного канцлера вскинутой вверх правой рукой и ликующими криками. Несмотря на небольшое расстояние, автомобилю требуется некоторое время. Как только Гитлер выходит из машины, его тут же окружает свита и сопровождает в отель. Геббельс, Хесс и Рём с волнением пожимают ему руку; у многих на глазах блестят слезы. Главная цель наконец достигнута: их вождь назначен канцлером. Через окна «Кайзерхофа» пробивается шум ликующей на улице толпы. Но окружение Гитлера теряет дар речи от переполняющих их эмоций.

* * *

Георг Кайзер договорился пообедать со своим редактором и издателем Фрицем Ландсхоффом в кафе «Кранцлер» на Курфюрстендамм. В свои 50 с небольшим Кайзер уже признан классиком экспрессионизма. Он с маниакальным темпом пишет пьесы, в которых на сцене появляются не персонажи, а тезисы, замаскированные под персонажей. Его постановки напоминают эксперименты художественной лаборатории: это не игра актеров, а игра мыслей. Но они приходятся по вкусу публике и приносят Кайзеру поразительный успех. Каждый, кто идет на одну из его драм, знает, что его ждет: плотная последовательность сцен, резкий, пылкий, проповеднический язык и картины одиночества в современном мире, где господствуют машины.

Дела у Кайзера идут хорошо: через несколько дней одновременно в трех муниципальных театрах – в Лейпциге, Магдебурге и Эрфурте – состоится премьера его зимней сказки «Серебряное озеро», музыку к которой написал Курт Вайль. Ландсхоффа, напротив, беспокоят серьезные финансовые проблемы. Вместе со своим партнером Густавом Кипенхойером, в честь которого названо издательство, он вынужден готовиться к критическому собранию кредиторов. Накопились долги перед типографиями, переплетчиками и поставщиками бумаги; общее настроение плохое – банкротства, вероятно, не избежать. Хотя Кайзер обладает феноменальным талантом отгораживаться от любых жизненных неприятностей, чтобы полностью погрузиться в свои идеальные художественные миры, но он все же переживает за издательство и за молодого Ландсхоффа. Он предпочел бы запретить ему идти на собрание кредиторов. Это слишком напоминает суд, которому он подвергся в 1921 году: тогда, чтобы иметь возможность беспрепятственно работать над пьесами, Кайзер снял роскошно обставленный дом, из которого один за другим продавал предметы мебели и жил на вырученные деньги. Он считал национальной трагедией, что его, поэта, обвиняют в такой мелочи. Он требовал приспустить по этому поводу по всей стране флаги, а в качестве ходатаев рассматривать своих коллег Генриха фон Клейста и Георга Бюхнера, ушедших из жизни слишком рано. Судья проявил удивительную снисходительность и приговорил поэта к одному году тюремного заключения за растрату чужого имущества.

Но когда Ландсхофф приходит в кафе «Кранцлер», финансовые проблемы его издательства отходят на второй план. Мальчишка – разносчик газет размахивает номером «Б. Ц. ам Миттаг», на первой полосе которого привычным крупным шрифтом написано: «Адольф Гитлер, рейхсканцлер». Новость ошеломляет Ландсхоффа. В ужасе он покупает газету. Издательство «Кипенхойер» никогда не заставляло сомневаться в своей антигитлеровской позиции. Если нацисты придут к власти, о каких вообще шансах на выживание их бедственной компании может идти речь? Ландсхофф вложил в издательство большую сумму из собственных сбережений – неужели совсем скоро, в свои 30 с небольшим, он не только останется без работы, но и разорится?

Он спешит к столику Кайзера и взволнованно протягивает ему газету. Но у Кайзера нет ни малейшего желания вникать в сегодняшние политические дрязги: в последние месяцы канцлеры меняются слишком часто и слишком быстро. Кайзер больше не воспринимает это всерьез: политический балаган превращается в обременительную реальность, которую он пытается игнорировать. «В боулинг-клубе меняется руководство», – говорит он Ландсхоффу, пожимая плечами, берет из его рук газету и бросает ее на один из пустующих стульев. Ему не хочется обсуждать сейчас подобные вещи.

Герман Кестен, второй редактор издательства «Кипенхойер», ни на секунду не сомневается: с этим заголовком их жизнь изменилась навсегда. У него назначена встреча с Ландсхоффом, он обещал заехать за ним после обеда с Кайзером. Кестен входит в «Кранцлер» как раз в тот момент, когда официант подает им кофе. Он подсаживается к ним за столик и заказывает чашку, но не может ее спокойно выпить. Он вскакивает и несется домой.

Вся его семья – мать, сестра Джина и жена Тони – слегли с гриппом. Он и сам только недавно выздоровел. Спустя всего 15 лет после того, как в 1918–1920 годах испанский грипп унес миллионы жизней по всему миру, никто больше не относится легкомысленно к этой болезни. Газеты ежедневно сообщают о новых случаях заражения: только в Берлине их сегодня 373. Во Франкфурте-на-Майне уже более 2000 заболевших, но школы закрывают только в чрезвычайных ситуациях, так как многие ученики живут в таких стесненных условиях, что в противном случае несмотря на холод им пришлось бы скитаться днем на улице.

Кестен знает, что пока у него нет возможности покинуть Германию. Тем не менее он берет паспорта – свой и жены – и спешит во французское консульство оформить визы, после чего он снимает в банке столько денег на дорогу, сколько по закону о валюте ему разрешено взять с собой за границу. Вернувшись домой, он сталкивается с лечащим его семью врачом: тот предупреждает, что жена его не в состоянии путешествовать по меньшей мере еще следующие восемь дней. Побег придется отложить.

* * *

Около полудня Эрих Эбермайер получает из Лейпцига телеграмму от Клауса Манна: «Прибываю сегодня в 14:14. С приветом, Клаус». Около двух часов дня Эбермайер отправляется на вокзал. Серый, пасмурный зимний день. Стоит Эбермайеру войти в просторный вестибюль, как до него доносятся голоса разносчиков газет: «Адольф Гитлер, рейхсканцлер». Он покупает номер «Б. Ц. ам Миттаг» и, бледный, встречает своего гостя на перроне.

Клаус Манн сначала улыбается, но вздрагивает в ужасе, разобрав заголовок газеты, которую Эбермайер протягивает ему. Он никогда бы не подумал, что такое может случиться. Он пристально смотрит на газету, но дальше не читает: «Какой кошмар…» Сначала он идет не спеша, потом ускоряет шаг, но даже ему непонятно, куда он идет. Следующую мысль он адресует отцу: «Это и для Волшебника[41] будет кошмаром…»

Вместе с Эбермайером он отправляется в ресторан, пытаясь успокоиться, и, хотя бы потому, что им на ум не приходит ничего лучшего, после они хотят поработать над адаптацией «Ночного полета» дома у Эбермайера. Они думали в самых грубых чертах набросать сегодня третий акт, но мысль без конца теряется, дело не двигается с места. Работа внезапно утратила смысл. Понятно, что в новой политической ситуации ни один театр в стране не заинтересуется театральной постановкой французского романа от противника нацистов и гомосексуала Клауса Манна и его не менее гомосексуального друга Эбермайера. Зачем тратить на это время? «Просто не будем указывать мое имя…» – предлагает Манн. «Глупости! Мы отложим пьесу на год», – успокаивает его Эбермайер.

Они прекращают работу и отправляются в театр на «Похвалу земле», комедию австрийца Рихарда Биллингера, который в последнее время пользуется большим успехом: в прошлом году вместе с Эльзой Ласкер-Шюлер он удостоился премии Клейста. Клаусу Манну интересно, но он быстро понимает, что пьеса ему не по вкусу: слишком много природного мистицизма для такого городского жителя, как он. Ко всему прочему, актеры не справляются с австрийским диалектом.

Ближе к полуночи Эбермайер провожает его до вокзала: они прощаются у спального вагона и договариваются, что через две недели Эбермайер навестит Клауса в Мюнхене, чтобы продолжить работу над «Ночным полетом». Так договариваются, всерьез не веря в то, что встреча состоится. Клаус Манн, рухнув на свое место в купе, машет рукой другу на платформе – и поезд исчезает в ночи. Им больше не суждено увидеться.

* * *

Во второй половине дня Гитлер фотографируется, стоя за столом канцлера. Официальный снимок вступления в должность. Взгляд в сторону, мимо объектива камеры, вникуда; руки спрятаны в карманах двубортного пиджака – на редкость вызывающий жест. Конечно, ему следует демонстрировать решимость, но впечатление такое, будто он что-то прячет в руках. Свободного пространства практически нет: перед ним почти пустой стол канцлера, слева – обитое бархатом кресло канцлера, за спиной – небольшой шкаф для хранения документов, справа – тумбочка. Чтобы придать этой скованной официозностью сцене хоть что-то светлое и доброе, фотограф поставил корзину с ландышами на шкаф позади Гитлера.

Позже, во время первого заседания кабинета министров, между Гитлером и Гугенбергом вновь разгорается спор о новых выборах. Но сопротивление Гугенберга уже бессмысленно, и ему не остается ничего иного, как оставить решение за Гинденбургом: на правах рейхспрезидента он может либо подписать приказ о роспуске парламента, либо отклонить его.

Вечером на Паризерплац и на Вильгельмштрассе начинает собираться народ: новое правительство заявляет массовое факельное шествие. Уличные торговцы повсюду продают горячие сосиски и выпивку. С половины восьмого вечера подразделения СА и СС, а также «Стального шлема» немецких националов маршируют длинными колоннами с запада через Тиргартен к Бранденбургским воротам. Предположительно, всего около 25 тысяч человек. На Шарлоттенбургер-шоссе, ведущем прямо через ночной парк, горящие над облаченными в форму людьми факелы по обеим сторонам от процессии кажутся узкими светящимися лентами. Барабаны грохочут, воздух пропитан запахом керосина. Между колоннами маршируют знаменосцы и оркестры, исполняя песню Германии или Пруссии. Но как только Бранденбургские ворота остаются у них за спиной и они вступают на Паризерплац, где расположено посольство Франции, некоторые оркестры на мгновение замолкают, дают барабанную дробь и заводят мелодию старой солдатской песни с главной строкой: «Нанесем по Франции удар победоносный».

На Паризерплац, прямо рядом с Бранденбургскими воротами, находится вилла Макса Либермана. Сейчас ему 85 лет, как и Гинденбургу, которого он несколько лет назад рисовал в роли рейхспрезидента. В то время это было почти делом государственной важности. Некоторые правые националистические газеты вопрошали: почему именно еврею Либерману было поручено нарисовать главу немецкого государства? Тогда Либерман отнесся к этому спокойно: в конце концов, он был не только одним из самых уважаемых – и состоятельных – художников Германии, всемирно известным импрессионистом, но и имел очень хорошие связи в интеллектуальных и ценящих искусство кругах и, что не менее важно, возглавлял Прусскую академию искусств. Он бы не позволил никакому сборищу правых шавок себя расстроить – они бы все равно никак не умалили его славу. Он не практикующий еврей: после смерти родителей он ни разу не появлялся в синагоге. Он самым естественным образом ощущает себя немцем и берлинцем, он убежден в успехе еврейской ассимиляции.

Но отношение к евреям быстро изменилось. Либерман – консерватор, глубоко буржуазный человек, твердо верящий, что может рассчитывать на старую добрую прусскую толерантность и либеральность Республики. Но в последние годы ему пришлось наблюдать, как даже так называемые лучшие, культурные слои общества охватывает все более агрессивный антисемитизм.

Прошлым летом после 12 лет работы он покидает пост президента Академии. В благодарность за заслуги Академический сенат назначает его почетным президентом, но преемником избирают Макса фон Шиллингса, композитора, который больше не сочиняет и который открыто признается в своей вражде к государству и евреям, пренебрежительно называя Веймарскую республику «Семитанией». С победой Гитлера Либерман, наблюдая вместе с женой за тянущимися военными колоннами, осознает, что его мечте об ассимиляции приходит конец: «Мне не съесть столько, сколько я хочу выблевать».

На Паризерплац марширующие колонны сворачивают направо на Вильгельмштрассе. Факелы бросают тревожный свет на здания и людей вдоль дороги. За освещенным окном старой рейхсканцелярии Гинденбург приветствует парад, опираясь на трость, которой он время от времени стучит о землю под марш. Одним зданием дальше Гитлер стоит в открытом окне своей новой официальной штаб-квартиры. В свете прожекторов он в компании Рудольфа Гесса и министров Геринга и Фрика неоднократно приветствует толпу, вскидывая правую руку. В какой-то момент некоторые из участников парада отделяются от колонны, образуют живую лестницу и передают Гитлеру в окно розу. Вскоре, замерзнув, он надевает коричневую куртку СА. Но он в восторге от многочасового шествия и от его организатора – Геббельса: «Где он только раздобыл столько факелов за такое короткое время?»

Геббельс берет все на себя. Он добился трансляции факельного шествия по радио, подключены все станции рейха, некоторые – против воли их руководства, и только Баварской радиостанции удалось отказаться. Они с Герингом произносят пышные речи, которые также должны быть переданы в эфир. Только около полуночи он прощается с самыми стойкими из собравшихся, которые несмотря на мороз выкрикивают «Хайль Гитлер!» и «Хайль Гинденбург!».

Монументальная пропагандистская инсценировка. Но Геббельсу она кажется недостаточно большой и успешной. Прежде всего, он разочарован немногочисленностью отснятых кадров, с низким контрастом и зачастую размытых: они не создают должной визуальной мощи для показа хроник в кинотеатрах. Он хочет представить зрителям настоящее триумфальное шествие, будто способное сокрушить все на своем пути. Поэтому летом он решает снова инсценировать факельное шествие для кинохроник, на этот раз более впечатляющее: больше людей, больше факелов, плотнее колонны, удачнее позиции камер. Теперь участники маршируют широченными рядами, а факелы несут не только люди по краям, но почти все: процессия льется через Бранденбургские ворота, как огненная река. Внимательно присмотревшись к кадрам, можно увидеть, что во время этой повторной съемки на обочинах совсем нет больших толп. Но Геббельса это мало волнует: при умелом монтаже это совсем не заметно.

* * *

Карл фон Осецкий, главный редактор газеты «Вельтбюне», как всегда неутомим. В редакцию приходит известие о том, что Гитлер принимает присягу в качестве рейхсканцлера. Вечером редактор отправляется на собрание Союза защиты немецких писателей в кабак рядом с Халлешес Тор. Союз защиты – это что-то вроде профсоюза писателей. Эрих Мюзам, как всегда вспыльчивый, выступает с яростной речью и требует упорного сопротивления нацистам. Большинство авторов смеются над его негодованием, мол, вся эта шумиха вокруг Гитлера скоро утихнет сама собой. Затем поднимается Осецкий, все умолкают, и он говорит низким голосом: «Все это займет гораздо больше времени, чем вы думаете. Возможно, годы. Здесь мы бессильны. Но каждый из нас может принять решение никогда не подавать даже мизинца тем, кто сейчас стоит у власти».

После встречи Осецкий отправляется на метро на собрание «Лиги защиты прав человека» на Монбижуплац. Он выходит на станции метро «Кайзерхоф», желая воочию лицезреть нацистский балаган. Поднявшись из метро, он видит перед собой неисчислимые ряды марширующих людей СА, мерцающий свет факелов на их лицах. Осецкий какое-то время наблюдает за этим зрелищем, плотно сжав губы, затем отворачивается и сбегает обратно по лестнице. Он садится на ближайший поезд, чтобы успеть на собрание. К следующей пятнице «Лига» хочет подготовить в Бетховенском зале митинг, на котором Осецкий должен выступить с речью.

* * *

Граф Гарри Кесслер отправляется вечером в отель «Кайзерхоф», но не для того, чтобы отпраздновать вступление в должность нового канцлера, а на давно запланированный ужин, за которым последует лекция. Выступающий – Рихард Николаус фон Куденхове-Калерги, австрийский писатель с японскими корнями, который, где бы ни появлялся, повсюду пропагандирует идею экономически и политически единой федеративной Европы.

Кесслеру знакомы эти панъевропейские идеи, и, хотя он симпатизирует им, в конечном итоге они кажутся ему неубедительными. Куденхове-Калерги описывает преимущества объединенной Европы с впечатляющим многословием, но чересчур легкомысленно обходит стороной нескончаемые конфликты и политические конфронтации, раздирающие континент. Об этой разобщенности Кесслер знает не понаслышке. После окончания мировой войны он тоже посвятил политике несколько лет своей жизни. Он продвигал свою идею о другой Лиге Наций, в которой должны быть представлены не государства, а наднациональные учреждения – например, торговые ассоциации, религиозные общины, профсоюзы рабочих или академии. Цель заключалась в борьбе с эгоизмом наций и, прежде всего, в предоставлении большей власти транснациональным силам. Но оказанное этому плану сопротивление было настолько велико, что он так и остался утопией, и Кесслер в итоге поставил на нем крест.

Настойчивость не является его сильной стороной. Правда, Кесслеру она и ни к чему. Его семья сказочно богата; отец – немец, мать – англичанка, сам он вырос во Франции, учился в Аскоте и Гамбурге. Такое происхождение – одновременно и проклятие, и благословение. Он не довел до конца ни юридическое образование, ни дипломатическое, не воплотил свои политические амбиции – бо́льшую часть времени он посвятил коллекционированию, меценатству и путешествиям по свету. Он лично знаком почти со всеми значимыми европейскими художниками и писателями; по слухам, его записная книжка хранит 10 тысяч имен и адресов.

Многие, кто с ним плохо знаком, принимают его за идеальный пример денди, ничем не связанного, высокоинтеллектуального и одаренного образцовым чувством стиля. Но такая свобода обременяет его. Ему не хватает основы, смысла, которые указали бы его жизни четкое направление, а поскольку он боязливо скрывает свою гомосексуальность, то так и не может найти себе пару. Ему не хватает непринужденности, присущей идеальному образу денди.

Когда Кесслер выходит из «Кайзерхофа» после лекции Куденхове-Калерги, ему кажется, будто он попал на какое-то военное карнавальное шествие. Еще в коридорах отеля он замечает патрули СА и СС. В вестибюле и перед главным входом они выстраиваются стеной. Выйдя на улицу, он видит колонны СА, проходящие мимо гостиницы со стороны Вильгельмплац. На балконе над входом в «Кайзерхоф» стоит Рём вместе с главнокомандующим берлинского отделения СА графом фон Хелльдорфом и еще несколькими менее влиятельными представителями НСДАП. Они не могут устоять перед соблазном последовать примеру своего великого вождя: они так же часами напролет наблюдают за марширующими колонами, бодро вскидывая правую руку в знак приветствия толпы.

Тротуары и Вильгельмплац переполнены зеваками. Кесслеру с друзьями хочется выпить пива в «Фюрстенберге» на Потсдамерплац, и они с большим трудом пытаются пробиться сквозь толпу. Даже на Потсдамерплац командиры отрядов заставляют подчиненных маршировать в строю. Но никто не знает, куда, поэтому все только топчутся взад и вперед. Кесслер не хочет на это смотреть и укрывается со спутниками в пивной «Фюрстенберг». Здесь тоже царит атмосфера карнавала. Но здесь она хотя бы уместна.

* * *

Около десяти утра Эрих Кестнер и Герман Кестен встречаются в винном погребе «Шваннеке» неподалеку от улицы Тауэнциенштрассе. Здесь, на западе Берлина, спокойно, на улицах изредка встречаются возвращающиеся с факельного шествия. Винный погреб на самом деле называется «Стефания», но большинство гостей называют его по имени владельца, актера Виктора Шваннеке. Не очень большое место, всего 20 столиков, некоторые из них расположены в оконных нишах. Шваннеке вхож в круги театралов и писателей, поэтому его винный погреб быстро стал одним из самых важных мест встречи творческих людей в городе. Такие драматурги, как Брехт, Цукмайер или Эдён фон Хорват, критики, как Альфред Керр, издатели, как Эрнст Ровольт, актёры, как Фриц Кортнер, Вернер Краус, Элизабет Бергнер и Кете Дорш, собираются здесь вместе – правда, не за одним столом, чему мешают их идеологические или личные неприязни – но, по крайней мере, в одном помещении.

«Нужно уезжать из Германии, – заявляет Кестен своему другу Кестнеру. – Мы больше не сможем здесь писать, не сможем ничего печатать. Гитлер установит диктатуру, покатятся головы, начнется война».

«Нет, – говорит Кестнер, – уехать должен ты, а я останусь». Кестен – еврей, Кестнер – нет. Он объясняет, что хочет написать роман о Третьем рейхе. Кому-то нужно стать свидетелем происходящего и рассказать истории грядущей эпохи. Именно этим он и планирует заняться.

* * *

«Штурм 33» СА из района Шарлоттенбурга имеет самую плохую репутацию, какую только можно представить. Уже всему Берлину известно: там, где отряды «Штурма 33», там литься крови. Обоим руководителям отряда – Фрицу Хану и Гансу Майковски – всего по 20 с небольшим, но они уже давно успели стать экспертами уличного террора. Одно из любимых развлечений «Штурма 33» – в воскресенье вместе с другими отрядами СА досаждать прохожим на Курфюрстендамм. Часть отряда в униформе располагается посередине улицы, выкрикивая лозунги и размахивая нацистскими флагами. Их сопровождают особенно сильные товарищи в гражданском: они оскорбляют или избивают любого, кого примут за еврея или кто не проявит должного энтузиазма по отношению к их маршу и флагам.

Впрочем, одних драк Хану и Майковски мало: оба уже успели застрелить в уличных боях несколько коммунистов – с тех пор их группу прозвали «Отрядом убийц». После этих убийств Хан и Майковски на несколько месяцев залегли на дно за границей, но позже практически беспрепятственно вернулись в Берлин. Полиция не слишком усердно расследует нападения, совершаемые СА. В прошлом году, когда Майковски на допросе сознался в убийстве коммуниста, его хоть и арестовали, но через несколько недель освободили по объявленной Гинденбургом рождественской амнистии. Будто убийство – пустяковое дело.

Естественно, «Штурм 33» присутствует на факельном шествии в честь Гитлера. Бойцы ни в коем случае не могут пропустить такое событие. Пройдя мимо Гинденбурга и других нацистских знаменитостей, Майковски и его люди не желают уходить. Им хочется больше беспорядков, и они отправляются в «красный квартал» в Шарлоттенбурге, прослывший оплотом коммунистов. Здесь они принимаются выкрикивать лозунги, приставать к прохожим, разбивать окна и наконец встречают бойцов «Отрядов защиты домов», созданных для самообороны от подобных нападений СА. Майковски и Хана, которого за цвет волос прозвали Красным Петухом[42], здесь хорошо знают и ненавидят: в их адрес сыплются оскорбления, ситуация накаляется.

Вдруг на Вальштрассе раздаются выстрелы. Майковски падает. Рядом с ним лежит полицейский, обер-вахмистр Йозеф Зауриц. Он наблюдал за «Штурмом 33» и собирался вызвать подкрепление, так как подозревал, что ситуация обострится. Оба мужчины лежат перед домом на Вальштрассе, 24. Вызывают «скорую», но помощь приходит слишком поздно – оба вскоре умирают в больнице.

Наконец, прибывают несколько полицейских подразделений и обыскивают близлежащие дома. Они обнаруживают трех жителей с огнестрельными ранениями и в общей сложности арестовывают 15 подозреваемых. По адресу Вальштрассе, 24 прямо рядом с местом преступления живет Руди Кариус, специалист по точной механике. Он еще молод, ему 26 лет, он работник КПГ, и его тоже записывают в качестве подозреваемого. Правда, арестовать юношу не удалось: он скрылся сразу после стрельбы, и местонахождение его неизвестно.

Новые правители стоят у полиции над душой, требуя результатов, но Кариус словно сквозь землю провалился. Его девушка, рыжеволосая, пышная красавица, развлекает гостей в ночном клубе «Баядера» или в баре «Какаду» на Курфюрстендамм. Ее настоящее имя – Эмми Вестфаль, но она называет себя Нелли Крёгер, и в свои 35 лет далеко не самая молодая в этой профессии. Она любит хорошенько выпить, но еще не успела распухнуть от алкоголя – она по-прежнему очень привлекательна. В июне 1929 года Нелли встретила в «Баядере» солидного мужчину 60 лет. С седеющими усами и жидкой бородкой он напоминает испанского гранда. Это писатель Генрих Манн, который как раз пытается бросить Труду Хестерберг (или она – его). Ему немного одиноко, и он, как и одноименный герой собственного романа «Учитель Гнус», любит скоротать вечер в ночном клубе. Нелли, дочь рыбака и служанки, в отличие от патрицианской семьи Генриха Манна, родом из совершенно другого мира. Она мало смыслит в искусстве и литературе. Но для него это не важно; Манну даже нравится, когда она непринужденно болтает, некоторые сказали бы – лепечет. Оба они родом из Любека, что наводит между ними первые мосты. У Манна есть истории, которые кажутся Нелли вырезками из светской хроники журнала, – не только о нахалке Труде Хестерберг, но и о киностудии УФА в Нойбабельсберге, где готовятся съемки «Голубого ангела». Да еще и Томас, брат Генриха, осенью 1929 года получает Нобелевскую премию по литературе, и газеты пестреют фотографиями его и его семьи.

Неудивительно, что Нелли кажется, будто она сорвала большой куш. Она, девица из бара, и Генрих Манн, один из самых знаменитых писателей страны. Весной он приглашает ее на несколько недель в Ниццу, они останавливаются в «Отеле де Нис» – старейшем гранд-отеле в самом центре города.

Но Нелли не рассталась с молодым Кариусом. Генрих и Руди знают друг о друге и на удивление хорошо ладят. Время от времени они встречаются в маленькой квартире Нелли на Кантштрассе и обсуждают политику – Манн с радостью пользуется возможностью прочувствовать среду коммунистов из пролетарской партии, к которой у него нет иного доступа. Генрих Манн щедр, даже если и догадывается, что часть денег, которые он дает Нелли, достаются Руди Кариусу. Это позволяет юноше избежать больших денежных сложностей, когда теперь, после смерти Ганса Майковски, ему приходится надолго исчезнуть из поля зрения полиции.

* * *

После окончания факельного шествия Геббельс обсуждает с Гитлером запланированные новые выборы, которые, если Гинденбург согласится, состоятся 5 марта. Затем Геббельс отправляется в Потсдам к принцу Августу Вильгельму Прусскому, чтобы вместе с ним отпраздновать захват власти. Домой он возвращается только около трех ночи. Там его поджидает Фриц Хан из «Отряда убийц» с сообщением: Майковски мертв. Полицейский по имени Йозеф Зауриц также застрелен. Геббельс слишком измотан, чтобы долго разговаривать, он прощается с Ханом – хорошо, что на него можно положиться. Затем он идет спать.

Топором в дверь

Вторник, 31 января

Томас Манн переживает. Не столько из-за вчерашнего политического решения, сколько по литературным причинам. Сын Клаус только что вернулся из поездок в Берлин и Лейпциг и хочет поговорить о Гитлере. Но голова писателя сейчас занята совершенно другим.

В последние недели ему снова пришлось отложить в сторону работу над романом об Иосифе, чтобы подготовить речь к 50-й годовщине смерти Рихарда Вагнера, с которой он выступит в Мюнхенском университете 10 февраля. Он много пишет о музыкальном театре Вагнера: это одно из величайших художественных вдохновений его жизни. Сначала он думал быстро справиться с этой работой, но речь все больше напоминает эссе, даже небольшую книгу. Мысли и идеи выплескиваются на бумагу с такой силой, что им трудно придать форму.

Но дело не только в этом. После того как он согласился выступить с речью в Мюнхене, Вагнеровское общество в Нидерландах обратилось с просьбой повторить лекцию в концертном зале «Концертгебау» в Амстердаме. За этим последовало еще два приглашения выступить на французском языке: от бельгийского ПЕН-клуба в Брюсселе и в театре «Амбассадор» в Париже, где нужно будет даже выступить повторно на немецком. Небольшое почетное европейское турне. Однако оно добавляет Томасу Манну дополнительных забот. Еще работая над черновиком, ему пришлось обратиться за переводом к своему французскому другу и германисту Феликсу Берто. Он закончил эссе всего несколько дней назад. Теперь нужно быстро сократить его до приемлемого для презентации объема, то есть стойко отрезать от собственной плоти, и, как только перевод будет готов, репетировать французский вариант текста, пока он не достигнет необходимой беглости речи.

На политику почти не остается времени. Кроме того, в прошлом году в различных статьях и выступлениях он недвусмысленно изложил свое мнение о национал-социализме – этом народном обмане, который пытается разыграть из себя революцию. Не может же он повторяться. Тем не менее он взял на себя обязанность написать подробное «Признание в социализме» для бывшего министра образования Пруссии Адольфа Гримме, который хочет заманить писателя на предвыборный митинг СДПГ в Берлине завтра или послезавтра, где Гримме зачитает текст. Что еще ему остается?

За столом разговоров о политике не избежать. Эрика и Клаус заметно напряжены: Клаус, очевидно, прочитавший все газеты, даже «Фёлькишер Беобахтер», высмеивает тон боли, который пропитывает всю левую прессу перед лицом смены власти. После ужина брат с сестрой отправляются на генеральную репетицию в «Перечной мельнице» Эрики. Премьера февральской программы запланирована на завтра. Для кабаре приход Гитлера к власти – безусловно, лакомый кусочек.

* * *

Сперва Геббельс позволяет себе выспаться, затем приступает к планированию предстоящей избирательной кампании со своими сотрудниками. Первым центральным пропагандистским событием должна стать церемония прощания с Майковски и Заурицем. Как он объясняет, они оба стали мучениками национального движения и были предательски застрелены красными убийцами в ночь триумфа. Он хочет устроить для них масштабное мероприятие в Берлинском кафедральном соборе, со всей помпезностью и впечатляющими выступлениями. Хотя собор протестантский, а Зауриц был католиком, Геббельса это не волнует. Как не волнует и сам Майковски и подлинная история его смерти. Последние недели многие представители СА выражали опасения, что НСДАП отправляет их на грязную работу – затянувшуюся на несколько лет уличную борьбу с коммунистами. Но теперь, когда до политических целей уже рукой подать, лидеры партии начали избавляться от СА, чтобы приписать себе все победы. После Рождества более 60 руководителей СА Шарлоттенбурга встретились обсудить, что в первую очередь от него, Геббельса, стоит ожидать таких подлых происков. Тогда Майковски, как сообщили информаторы Геббельса, не колеблясь, громко заявил, что, если то окажется правдой, он собственноручно застрелит Геббельса.

Поэтому для Геббельса было простым актом политической смекалки принять ответные меры. Как гауляйтер Берлина он постоянно окружен людьми из СА, и ему нужно им доверять. Хвастовство Майковски о пуле в его голове не могло остаться без последствий – Геббельс должен был дать понять каждому бойцу СА, что даже мысли о покушении на него не останутся безнаказанными. К счастью, Фриц Хан хорошо знал своих людей из «Штурма 33»: среди них был Альфред Буске, который за хорошую плату мог гарантированно устранить Майковски. Вчера Буске сделал это в нужный момент и заодно избавился от единственного полицейского свидетеля – Заурица. А если кто-то еще из отряда видел произошедшее, то Геббельсу это только на руку. Предостережение разойдется слухами. Он не допустит угроз в свою сторону.

Кроме того, ему нравится идея использовать Майковски в своих целях даже сейчас, после его ликвидации. Объявить его мучеником – детская забава. Он хочет, чтобы Майковски похоронили как короля, и он лично выступит с речью у его гроба. В соборе будут присутствовать Гитлер и Геринг – возложение венков, торжественная тишина, органная музыка, трогательные речи, а затем похоронная процессия по городу. Большой государственный театр.

* * *

Вечером отряд СА врывается в дом на Траутенауштрассе, 12 в спокойном районе Вильмерсдорф. Отыскав нужную квартиру, бойцы выбивают дверь, врываются внутрь – и оказываются в пустых комнатах. Ни жильцов, ни мебели, ни картин – ничего. Только голые стены. Мужчины на мгновение мешкают: нужно справиться с удивлением. Они снова выбегают на улицу, поворачивают направо и добегают до Нассауишештрассе. Там, выломав дверь топором, они врываются в один из домов, но снова оказываются в пустом ателье. Никого нет, пусто. Они опоздали.

Отряд СА разыскивает художника, графика и карикатуриста Джорджа Гроса. Нацисты ненавидят его так сильно, как ненавидят мало кого из художников. Своими картинами он не только нападает на все, во что они верят и что считают священным: на их фюрера, на их мужские союзы и военный энтузиазм, – но и высмеивает их, изображает как самодовольных марионеток, пьяниц, тупых головорезов, потаскунов, бандитов. Ни один человек, который хочет, чтобы его воспринимали всерьез в политической борьбе, не может недооценивать такого противника. Сатира может быть смертельным оружием. Не помогают даже судебные иски за оскорбление рейхсвера или за посягательство на общественную мораль. Четыре года, с 1928-го по 1931-й, тянулся судебный процесс по обвинению Гроса и его издателя Виланда Херцфельде в богохульстве, вызванный протестами против его рисунка «Заткнись и продолжай служить», на котором был изображен распятый Христос в противогазе и солдатских сапогах.

Судебные процессы заканчивались оправдательными приговорами или небольшими штрафами и приносили Гросу – что приводило в бешенство нацистов, – все бо́льшую славу. Но постоянные судебные преследования его измотали. Атмосфера ненависти и постоянные мелкие войны не пошли Гросу на пользу. Он стал все больше сомневаться, что разум когда-нибудь восторжествует, а параллельно росли и сомнения во внутренней движущей силе его искусства. Не придается ли эффекту сатиры, как бы хорошо она ни была сделана, в конечном итоге слишком большое значение? Можно ли надеяться однажды открыть глаза разгневанной народной массе с помощью разгневанного искусства?

Вдруг пришло письмо из Нью-Йорка: лига студентов-художников предлагает ему место преподавателя на лето 1932 года. Грос в восторге: Америка привлекала его с детства. Он немедленно согласился – для него это означало вырваться из безнадежной ситуации. Вернувшись пять месяцев спустя на одном из огромных трансатлантических пароходов в Германию, он встретил на трапе жену Еву новостью, что приехал лишь для того, чтобы вместе с ней и детьми навсегда эмигрировать в Америку. Сразу после Рождества.

Он многое ставит на кон: в Германии он – признанный художник с отличными связями, в Америке – почти никто. Это будет суровое время: ему придется снова преподавать в школе искусств за 150 долларов в месяц. Сделает ли он себе снова имя художника – неизвестно. Но от задуманного его ничто не удержит. Даже собственные сомнения. Он хочет скорее уехать из этой страны.

Они с Евой съезжают с квартиры, взяв с собой лишь кое-что из вещей. Грос раздает мебель, освобождает ателье, а картины и книги оставляет на хранение у тещи. Его несет прочь, словно щепку – неизвестным подземным течением. 12 января 1933 года «Штутгарт» отплывает из Бремерхафена с Гросом и Евой на борту. Все, что у них теперь есть, умещается в трех коробках и трех чемоданах. Дети остались в Германии у сестры Гроса до лета. Путешествие не просто неспокойное: у Ньюфаундленда их настигает в шторм в 12 баллов. Но когда 23 января они высаживаются на берег, в Нью-Йорке стоит теплая весенняя погода. Через неделю Гитлер станет рейхсканцлером, а через восемь дней СА объявится с топорами перед их бывшей квартирой и ателье.

* * *

В тот же день группа из 10 или 12 национал-социалистов преследует Юлиуса Лебера, социал-демократического депутата рейхстага, который едет ночью домой с двумя телохранителями. В итоге преследователи нападают на его машину. Телохранитель Лебера смертельно ранит одного из нацистов. Лебер тоже ранен в схватке. После нападения полиция арестовывает его якобы в целях его собственной безопасности.

В Бреслау лейтенант полиции стреляет в протестующих коммунистов и убивает одного из участников.

В уличной стычке между коммунистами и национал-социалистами в районе Хамборн города Дуйсбург убиты национал-социалист и земельный егермейстер. Еще трое офицеров получают огнестрельные ранения.

В Фельберте под Эссеном до смерти избивают коммуниста при попытке сорвать флаг со свастикой. Вечером коммунисты нападают на общежитие СА, двое национал-социалистов получают ранения.

В депо железной дороги в районе Харбург под Гамбургом железнодорожный чиновник убивает коллегу в ходе политического спора. Преступник застреливается.

В Циттау находят тело местного сотрудника национал-социалистической газеты «Оберлаузитцер Фрюпост».

Число случаев заболевания гриппом стремительно растет. Только в Берлине сегодня зарегистрировано 572 новых случая заражения.

Халтура чуждой крови

Четверг, 2 февраля

У Брехта неприятности в Дармштадте. НСДАП протестует против запланированной премьеры «Святой Иоанны скотобоен» в театре земли Гессен «Ландестеатр». На решающем заседании городского совета на сторону депутатов от национал-социалистов становятся Немецкая народная партия и католическая Партия Центра. Вместе они требуют полицейского запрета на постановку. Запрещается и закрытый показ для Ассоциации друзей театра. СДПГ – единственные, кто отстаивает право художественного руководителя Густава Хартунга на свободу репертуара.

Хартунг считается одним из самых значимых режиссеров и театральных новаторов страны. Брехт знаком с ним и его работами: Хартунг на протяжении трех лет возглавлял театр «Ренессанс» в Берлине, прежде чем переехать в Дармштадт в 1931 году. «Святая Иоанна скотобоен» – полупародийное, полудоктринальное размышление Брехта о церкви и капитализме, написанное тремя годами ранее, но до сих пор транслировавшееся только по радио и только в сокращенной версии голосами таких талантливых актеров и актрис, как Карола Неер, Хелена Вайгель, Фриц Кортнер и Петер Лорре.

Как и ранее в Берлине, Густав Хартунг не включил в репертуар в Дармштадте ни одного фёлькиш-писателя, зато взял пьесы Эльзы Ласкер-Шюлер, Эриха Кестнера, Франца Верфеля и Карла Цукмайера. Брехтовская «Святая Иоанна скотобоен» должна была продолжить этот ряд особенно запоминающейся премьерой. Для нацистов этого достаточно, чтобы начать травлю в газете «Хессише Ландесцайтунг». Они обвиняют Хартунга в том, что он ставит на своей сцене «халтуру чуждой крови и устарелое анальное искусство» и предпочитает нанимать в свой театр евреев.

Вместо того чтобы не противостоять посягательствам на гарантированную конституцией свободу творчества, обер-бургомистр Рудольф Мюллер из либеральной Государственной партии Германии идет на компромисс с разгневанными депутатами городского совета: он осуждает марксистские и антиклерикальные наклонности пьесы Брехта, но защищает работу Густава Хартунга на посту художественного руководителя. Особенно абсурдны ему антисемитские обвинения нацистов: среди 361 сотрудника «Ландес-театра» всего 13 евреев. А это никак нельзя назвать «евреизацией».

* * *

Грипп продолжает стремительно распространяться. В Берлине сегодня зарегистрировано около 800 новых случаев заражения, в городе закрывают более 200 школьных классов. В Великобритании уже умерло более 1000 человек. В газете «Берлинер Моргенпост» писатель Ганс Михаэлис сообщает из Японии о новом средстве защиты от инфекции: «Маска от бацилл. Черный кусок ткани овальной формы надевается поверх рта и носа и выполняет сложную задачу – не допустить проникновения бацилл». Однако, к удивлению Михаэлиса, маску для носа и рта носят только на улице; в поездах и офисах японцы ее снимают. Они убеждены, что возбудители гриппа распространяются в основном снаружи, а не в помещениях.

* * *

Полиция временно освобождает раненого депутата рейхстага от СДПГ Юлиуса Лебера. Вооруженные люди поджидают его у здания полицейского управления и обстреливают машину, которая должна была доставить его в больницу. Через некоторое время Лебера снова арестовывают. В знак протеста рабочие Любека объявляют 24-часовую забастовку.

В Альтоне доходит до перестрелки между коммунистами и национал-социалистами. Прохожий, гулявший с женой, получает пулю в легкое и умирает в больнице. Еще 10 человек ранены, некоторые – тяжело.

В районе Берлина Шарлоттенбург в драке с национал-социалистами зарезан коммунист; еще один ранен.

Зашитый язык

Пятница, 3 февраля

Эльза Ласкер-Шюлер тоже живет на Мотцштрассе, где Киш снимает у кого-то комнату. У нее крошечный номер в отеле «Зексишер Хоф». Отсюда недалеко до «Романского кафе» рядом с Мемориальной церковью, ресторана «Шлихтер» или винного погреба «Шваннеке». Эльза Ласкер-Шюлер любит ходить в места, где собираются писатели, художники, издатели, галеристы, актеры. Для нее это – убежище от груза реальности. Несколько лет она была бесспорной королевой берлинской богемы: мальчишеский рост, нарочито короткие смоляные волосы, свободная одежда и бархатные пиджаки, стеклянные ожерелья, звенящие браслеты, кольца на каждом пальце. Она напоминала восточную танцовщицу, но взяла себе мужское сказочное имя и благородный титул в придачу – принц Юсуф Фиванский, потому что для нее не существует границ – ни вымышленных, ни классовых, ни гендерных.

Сейчас ей 63, на следующей неделе исполнится 64, и она через многое прошла. Пять лет назад ее сын Поль умер от туберкулеза; даже Фердинанду Зауэрбруху, главному врачу Шарите, не удалось его спасти. Это выбило почву у нее из-под ног. Долгое время она почти ничего не зарабатывала – и жила, по ее словам, на 15 пфеннигов в день и задолжала за номер в гостинице.

Но между тем дела снова идут в гору. Она, можно сказать, возвращается. В прошлом году в издательстве «Ровольт» вышли две ее новые книги – сборник стихотворений и рассказ. Кроме того, она закончила работу над новой пьесой «Артур Аронимус и его отцы» и вместе с Рихардом Биллингером получила премию Клейста. Сначала она обиделась: ей досталась только половина премии, а значит, и половина денежного приза – 750 рейхсмарок. Но позже она переступила через гордость, спокойно приняла премию и расплатилась с долгами в отеле.

Один из ее бывших любовников, Готфрид Бенн, прислал ей телеграмму с поздравлениями: «Премия Клейста так часто опозоренная теми кто присуждает и получает вновь облагорожена тем что была присуждена вам». Их роман случился 20 лет назад. Тогда, в 1913 году, они были очень неравной парой: ему 26 и он в самом начале своей карьеры; ей 44 и она уже прославилась как центральная фигура немецкого авангарда. Он – неверующий сын пастора с амбициями погасить последнюю искру религиозной надежды в своей литературе, она – внучка раввина, и ее поэзия, как само собой разумеющееся, пропитана верой и глубокой убежденностью в счастливом будущем. Тем не менее (а может, благодаря этому)их на несколько месяцев связала безумная любовь – «животная страсть», о которой они писали в стихах. «Зубами хватают то, чего жаждут», – писал Бенн, а Ласкер-Шюлер: «Я повсюду ношу тебя с собой / Между зубами». Свое расставание они тоже увековечили стихами: «Я твоя обочина», – настаивала она, а он так же твердо отвечал: «Никому не быть моей обочиной».

Давнее дело. Сегодня Эльза Ласкер-Шюлер пишет своему «министру финансов», Клаусу Гебхарду, в Вупперталь. Гебхард – ее близкий друг, производитель шелка и коллекционер искусства. Он помогает ей заключать контракты с издателями: она в этом совсем не разбирается. Иногда Гебхард также отправляет предупреждения издателям, задерживающим выплату гонораров. Вот почему она окрестила его «личным министром финансов». Она любит давать новые имена важным для нее людям, тем самым превращая их в существа своего поэтического мира. Например, Бенн для нее – «Гисельхер-варвар» или «Гисельхер-тигр».

Это будет живое письмо, динамичное и бойкое. Это она умеет, так она пишет почти всем. Ее пригласили на чтения в Эльберфельд, ее родину, и она просит Гебхарда договориться о гонораре размером в 200 рейхсмарок. Она также восхищается «колоссальными усилиями», которые прилагает Театр Шиллера к репетициям премьеры «Артура Аронимуса»: «Великое дело».

Но ни с Гебхардом, ни с кем-либо еще она не делится тем, как обстоят дела на самом деле. Успехи прошлого года имели не только приятные последствия. Она почти полностью исчезла из поля зрения общественности, но премия Клейста вновь привлекла к ней внимание нацистов. Она еврейка, напоминает мечтательный образ с Востока, пишет современные выразительные стихи – все это непростительно в глазах нацистов. Газета «Фёлькишер Беобахтер» негодует: «Дочь какого-то шейха бедуинов получает премию Клейста!» Быстро находятся несколько человек, которые то и дело подстерегают ее у отеля, чтобы оскорблять и толкать, пока она не упадет и не распластается по земле. Однажды в результате одного из таких падений она так сильно прикусила язык, что пришлось накладывать швы. Поэтесса с зашитым языком.

Не все так просто и с «Артуром Аронимусом». Когда прошлой весной пьеса наконец была готова, на нее набросились великие режиссеры и театральные руководители. Быстрее всех среагировал Густав Хартунг, написав из Дармштадта, как он восхищен и попросит предоставить ему права на премьеру. Она согласилась. Затем объявились и Макс Рейнхардт с желанием поставить пьесу в Немецком театре в Берлине, и Леопольд Йеснер с его «Шаушпильхаусом» на Жандарменмаркт – и оба предложения на лучших сценах страны. Обоим приходится дожидаться показа у Хартунга, а такие звезды, как Рейнхардт и Йеснер, не любят ждать.

Но позавчера Хартунг с тяжелым сердцем написал ей письмо: к сожалению, он вынужден отложить премьеру. В настоящее время он ведет нелегкую борьбу с НСДАП в Дармштадте из-за того, что включил в программу «Святую Иоанну…» Брехта, и потому, что в театре якобы работает слишком много евреев. Если в этой ситуации он поставит «Артура Аронимуса», пьесу еврейки, помимо всего прочего затрагивающую конфликты между христианами и евреями, то это будет похоже на открытую провокацию, а в данный момент он не может себе этого позволить. Он просит проявить терпение.

Поэтому она делает ставку на Театр Шиллера, где Йеснер сейчас репетирует пьесу. Премьеру назначают то на 12 февраля, то на 19-е – окончательно еще не решили. В любом случае ее восхищает энергия, с которой Йеснер бросается в работу над спектаклем. Именно сейчас, после прихода Гитлера к власти, пьеса может обрести огромное значение. Повествование переносит читателя на 100 лет назад в вестфальскую деревню, где назревает угроза антисемитской резни. Погром удается предотвратить благодаря совместным усилиям еврейского землевладельца, его юного харизматичного сына Артура Аронимуса и епископа Падерборна. В финальной сцене мудрый епископ демонстративно присутствует на седере Песаха[43] в доме землевладельца и благословляет народ Израиля. В то время как в Германии нацисты все более безудержно ненавидят евреев, Эльза Ласкер-Шюлер прославляет примирение между религиями. Неудивительно, что Йеснер, сам еврей и политически подкованный театральный деятель, обещает ей приложить «колоссальные усилия» к этой постановке.

* * *

Вечером Карлу фон Осецкому предстоит произнести речь для «Лиги защиты прав человека». Курт Гроссманн, директор «Лиги», гордится тем, что для этого мероприятия ему предоставили огромный Бетховенский зал – целую часть Берлинской филармонии. Обычно здесь, в окружении роскошных фресок, хрустальных люстр и колонн с лепниной, проходят концерты. Но когда Гроссманн прибывает со своими людьми за полтора часа до начала, двери в зал заперты. Нервничая, он отыскивает администратора в его кабинете, и тот вручает ему письмо от начальника полиции: мероприятие запрещено. Нелепое объяснение: в связи с накаленной политической обстановкой речь Осецкого может раздосадовать «иначе настроенных» участников. В предвыборные недели подобным аргументом можно запретить любую речь в любом месте.

Однако отменять мероприятие уже слишком поздно. Не раздумывая, Гроссманн направляет прибывающих посетителей в кафе «Фридигер» на Потсдамерплац, всего в нескольких шагах отсюда. Еще несколько лет назад это кафе называлось «Йости» и, до сих пор остается одним из самых популярных в городе. Туда же направляется и Осецкий, но, как объясняет ему вежливый капитан полиции, ему ни при каких обстоятельствах не разрешается выступать с речью. Поэтому Осецкий импровизирует: он усаживается за один из столиков и заводит чрезвычайно громкий разговор с друзьями о едином фронте СДПГ и КПГ, который с интересом слушают гости за соседними столиками. Капитан полиции не находит, чем возразить.

Для многих демократов и пацифистов Осецкий за последние годы стал важной фигурой политической ориентации, своего рода героем Республики. В апреле 1929 года в «Вельтбюне» появилась статья, разоблачавшая секретные планы немецких военных по созданию военно-воздушных сил, несмотря на строгий запрет Версальского договора. В результате под суд попали не офицеры рейхсвера, а автор статьи и Осецкий как ответственный редактор: их обвинили в государственной измене и приговорили к 18 месяцам лишения свободы. Судебный процесс вызвал возмущение у международной общественности, так как Германия подтвердила, что целенаправленно нарушила условия мирного договора.

Многие друзья и политические соратники предостерегали Осецкого, что ему грозит срок, и уговаривали покинуть страну. Но он решил иначе. Не из уважения к суду, а в качестве, как он пишет, «наглядной демонстрации» против несправедливости правосудия в мае 1932 года он начал отбывать тюремный срок. Он использовал личную свободу в целях политической борьбы. В тюрьму Тегель его провожали ряд коллег, писателей и знаменитостей, в том числе Альберт Эйнштейн, Эрих Мюзам, Леонгард Франк, Лион Фейхтвангер, Эрнст Толлер и сатирик Александр Рода-Рода. Первый день заключения они превратили в акцию протеста против скандального приговора.

Осецкого досрочно освободили из тюрьмы всего шесть недель назад, по обычной рождественской амнистии Гинденбурга. Сегодняшняя речь будет его первым публичным выступлением после освобождения. Собравшиеся хотят услышать его мнение о новом правительстве Гитлера.

* * *

В Аннаберге в Рудных горах перед зданием Фольксхауса национал-социалисты застреливают представителя демократического «Рейхсбаннера»[44].

Во время драки в районе Дуйсбурга Хамборне национал-социалисты наносят коммунисту тяжелые ранения, в результате которых тот умирает в полицейском участке.

В берлинском районе Моабит национал-социалисты расстреливают 18-летнего юношу, а в Нойкёльне – 21-летнего коммуниста.

Без понятия, что делать

Суббота, 4 февраля

Утром в офисе «Лиги защиты прав человека» на Монбижуплац Курт Гроссманн обнаруживает у себя на столе письменное распоряжение о запрете на проведение вчерашнего митинга в Бетховенском зале. На мгновение у него возникает соблазн пожаловаться начальнику полиции, но он понимает, что это ни к чему не приведет. Около одиннадцати утра раздается звонок от Вилли Мюнценберга, который сообщает о двух французских репортерах, якобы желающих взять интервью у Гроссманна. Гроссманн удивлен, но соглашается и договаривается о встрече с Мюнценбергом во второй половине дня в кафе на Курфюрстендамм.

Мюнценберг – коммунист и член Центрального комитета КПГ, но прежде всего он гениальный издатель и незаурядный ум. Во время Первой мировой войны он жил в Швейцарии, познакомился там с Лениным и успел на него поработать: для многих коммунистов он до конца жизни оставался своего рода неприкосновенным святым. Между тем, Мюнценберг собственными силами и почти без поддержки своей партии построил один из крупнейших медиаконцернов в Германии. Ему принадлежат несколько газет, книжных издательств и кинокомпаний. Его газеты политически однобоки, но качественно сделаны: они динамичны, занимательны и соответствуют журналистским принципам, а не слепо придерживаются партийной линии. В Мюнценберге нет практически ничего от пролетарских манер и узколобости большинства преданных Москве функционеров КПГ. Он – яркая личность, коренаст и широкоплеч, любит хорошо пожить; его возит на тяжелом американском лимузине водитель, служащий ему и телохранителем.

Когда Гроссманн встречается с ним в условленном месте, никто не обсуждает французских журналистов – они были лишь предлогом. Вместо этого Мюнценберг заводит речь о комитете «Свободное слово», который Гроссманн основал некоторое время назад вместе с многочисленными авторами. Мюнценберг предлагает созвать съезд комитета взамен запрещенного вчера мероприятия «Лиги». Газеты Мюнценберга поддержат его во всех отношениях, даже финансово. Гроссманн соглашается без раздумий – он не хочет бездействовать в разгар предвыборной кампании. Чтобы влияние коммунистов не было слишком очевидным, он договаривается с Мюнценбергом в качестве организаторов назвать известных личностей, не имеющих никакого отношения к КПГ: Альберта Эйнштейна, Генриха Манна, графа Гарри Кесслера и одного из самых выдающихся берлинских журналистов – Рудольфа Ольдена из газеты «Берлинер Тагеблатт», а для вступительной речи пригласить Томаса Манна.

Мюнценберг кивает, записывает имена – вернувшись в издательство, он сразу передает список редакторам своих изданий. На следующий день его печатают в воскресных газетах Мюнценберга, причем никто из списка не подтверждал своего участия.

* * *

Берлинская культурная общественность бьет тревогу. Газета «Воссише Цайтунг» сообщает, что Бернгард Руст, заядлый нацист и бывший учитель, возглавит Министерство культуры Пруссии. Кроме того, писатель Ганс Йост, поклонник Гитлера и близкий друг главы СС Генриха Гиммлера, станет директором Государственного драматического театра. Клаус Манн тоже приходит в ужас, когда новость доходит до него в Мюнхене. Как драматург он осознает, какая власть находится в руках художественного руководителя самой важной театральной площадки Берлина.

Клаус Манн с детства со стороны наблюдал за карьерой Йоста. Это имя то и дело всплывало в семейном кругу. Клаус был не по годам умным 12-летним мальчишкой, когда отец познакомился с Йостом в Мюнхене в 1918 году. Всего за несколько дней до этого к власти в городе пришли Советы рабочих и солдатских депутатов. Томас Манн против собственной воли оказался втянут в политическую смуту зарождающейся Ноябрьской революции[45]. Среди прочего сложился Совет работников интеллектуального труда, где горячо обсуждались различные манифесты за или против отрекшегося императора, за или против грядущей Республики. Томас Манн отправился на трамвае в центр города, чтобы принять участие в дебатах. Сам он в это время все еще придерживался сугубо эстетических взглядов. Его мировоззрение формировали искусство и литература, а не анализ экономических или социальных интересов. Во время дискуссий в Совете он познакомился с крепким саксонцем Гансом Йостом – курчавые темные волосы, мощный нос, под 30 лет – и с легкостью нашел с ним общий язык. Оба разделяли убеждение, что демократия и западная цивилизация глубоко противоречат всему, что они привыкли понимать под немецким духом и культурой.

Йост жил на берегу Штарнбергского озера. Он женился на состоятельной женщине и поэтому мог полностью посвятить себя литературе. Его самое значительное произведение на тот момент, пьеса «Одинокий», сделала его небольшой знаменитостью. В ней изображены страдания гения, который намного опережает свое время и терпит неудачу, не найдя понимания у современников. Однако в пьесе уже слышны и нотки германского национализма, шовинизма и антисемитизма. Поначалу это ничуть не беспокоит Томаса Манна: «Я очень люблю Вас и радуюсь Вашему существованию», – пишет он Йосту.

Бертольт Брехт оказался более проницателен. Ему было всего 18, когда он впервые увидел «Одинокого» на сцене Мюнхенского камерного театра, но воспевание Йостом гения-одиночки, раздутого и лишенного всякой критики, показалось ему далеким от реальности и настолько неактуальным, что в качестве альтернативы он написал свою первую пьесу «Ваал», в которой среди прочего высмеял и восторженное поклонение Йоста художникам.

Захватывающий расклад: три писателя, чьи пути пересекаются в Мюнхене после Первой мировой войны и чьи судьбы не могли сложиться более непохожими друг на друга. Клаус Манн слишком хорошо знает, как складывалась их карьера, когда в руках у него оказывается газетная заметка о возможном назначении Йоста на пост руководителя театра. Брехт уже стал одним из самых значительных марксистских авторов того времени. Томас Манн, порвавший со своим прежним эстетизмом, считается автором мирового значения, самым выдающимся буржуазным защитником Веймарской республики. А Ганс Йост, к этому времени член НСДАП, объявляет себя сторонником Адольфа Гитлера так решительно, как немногие другие писатели.

Словно странствующий проповедник, Йост путешествует по всей стране с лекциями, в которых пропагандирует идеи партии с трепетным пафосом и особым сладостным тоном: личность – ничто, народная общность – все. По его мнению, история учит нас, что между нациями и расами идет беспощадная, смертельная борьба за власть и выживание. Именно поэтому такой вышестоящий народ, как немцы, должен решительно защищать свою этническую чистоту и культурную самобытность от любых влияний извне, которые только ослабляют его. Любые проявления толерантности, плюрализма, готовности к компромиссу, противоречащие самобытному единству страны, по мнению Йоста, – не что иное, как симптомы упадка. Его представление об идеальной организации общества по простоте своей структуры напоминает иерархию пчелиного улья: великий, одинокий лидер нации, не подвергаясь никакой критике, управляет судьбой своего народа со сверхчеловеческой, буквально божественной проницательностью. Каждый отдельный человек должен следовать за вождем и служить ему, а не справившись со своим служением, – неминуемо умереть.

Томас Манн и Ганс Йост вынесли свою идеологическую конфронтацию на публику. После того как Манн в речи 1922 года «О немецкой республике» демонстративно объявил себя сторонником демократии и нового немецкого государства, Йост в открытом письме обвинил его в предательстве немецкой самобытности, которая включает в себя не веру в разум, закон и человечность, но безоговорочную преданность немецкому народу и таким мифо-мистическим идеям, как судьба, кровь или провидение. В свою очередь, Томас Манн в «Волшебной горе» придал некоторые черты Йоста образу фанатика Нафты, в путанном энтузиазме грезившего о жажде послушания и отрицании своего «я». Более того, Нафта – еврей, что особенно задело антисемита Йоста.

Клаус Манн сразу понимает, что со своими пьесами, политическими взглядами и происхождением у него нет ни малейшего шанса при таком художественном руководителе, как Йост. А еще Клаусу Манну ясно, что Йост – лишь первый симптом. После прихода Гитлера к власти расклад в культурной сфере меняется. По всей стране политически бесцеремонные нацисты изготовились урвать себе должности, и эти люди ему – определенно не друзья. В свои 26 он много и продуктивно работает: опубликовано уже восемь книг и пять пьес. Но он еще далек от того, чтобы стать признанным писателем, способным противостоять политически предвзятому литературному бизнесу. Для успеха своих книг он по-прежнему нуждается в поддержке или хотя бы в дружеском расположении, но рассчитывать на это больше не приходится. В ближайшие годы ему придется нелегко. На следующий вечер, взяв в руки дневник, он запишет: «Без понятия, что делать».

* * *

К концу первой недели правления Гитлер проверяет готовность Гинденбурга кардинально изменить страну и отменить основные гражданские права. Он представляет ему на подпись чрезвычайный указ, который правительство Франца фон Папена уже разработало, но не успело реализовать: Указ рейхспрезидента о защите немецкого народа. Гинденбург подписывает его без колебаний. Указ отдает свободу собраний и свободу прессы на усмотрение Министерства внутренних дел, которое с понедельника возглавит нацист Вильгельм Фрик. За четыре недели до новых выборов, назначенных на 5 марта, все политические митинги и газеты могут быть запрещены из-за несоответствия неточно сформулированным критериям. Достаточно одной-единственной статьи, которая якобы призывает к неповиновению законам, прославляет акты насилия или призывает к забастовкам, чтобы запретить газету. Этот указ – не просто угроза. Он настолько интенсивно применяется на практике, что во время избирательной кампании КПГ и СДПГ почти не имеют возможности проводить какие-либо мероприятия, а их газетам нельзя выходить неделями.

* * *

Берлин регистрирует 1055 новых случаев заражения гриппом в течение одного дня. Больницы города настолько переполнены, что в газетах появляются объявления о поиске ассистентов врачей и фельдшеров, готовых немедленно приступить к работе.

У ворот своего сада застрелен социал-демократ Герман Кастен, мэр Штасфурта под Магдебургом. В качестве подозреваемого полиция задерживает 17-летнего ученика гимназии, заявившего о своей приверженности национал-социалистам. Ученик отрицает свою вину, через некоторое время его отпускают. Дальнейшее расследование не проводится.

В Бохум-Герте коммунисты выпускают из пистолета пять пуль в лидера СА; в Берлине национал-социалисты застреливают двух коммунистов во время столкновения.

Похороны под дождем

Воскресенье, 5 февраля

Траурная церемония по Майковски и Заурицу назначена на час дня в Берлинском кафедральном соборе. План Геббельса устроить большой пропагандистский театр удается. Церковный совет собора отказывается публично выставлять тела для прощания до начала церемонии, объяснив, что собор нельзя использовать для партийно-политических мероприятий. Кроме того, родственники католика Заурица не хотят, чтобы его отпевание проходило в протестантском соборе. Но Геббельс игнорирует это. Церковь украшают флагами со свастикой, повсюду люди в форме СА, Гитлер подъезжает в открытом «Мерседесе». В соборе его приветствуют сторонники с поднятой правой рукой, он возлагает к гробам два венка, то же проделывает бывший наследный принц Гогенцоллернов Вильгельм Прусский.

После службы тело Заурица перевозят в его родной город в Верхней Силезии, а гроб Майковски везут в черном катафалке от собора на кладбище Инвалиденфридхоф. Конные отряды полиции сопровождают его под проливным дождем. Шестьсот тысяч берлинцев собираются на улицах, среди них много киногрупп, снимающих похоронную процессию для хроники. У могилы Геббельс, Геринг и командующий берлинскими отрядами СА граф фон Гельдорф произносят речи.

Почти незаметно примерно в то же время в Шарлоттенбурге начинается небольшая похоронная служба. Члены коммунистических организаций возлагают два венка перед домом на Валльштрассе, 24, где были совершены убийства. Венки украшены красными лентами с надписью: «От революционных рабочих Шарлоттенбурга своему другу, полицейскому Йозефу Заурицу, убитому НСДАП». Вскоре после этого венки конфискует полиция.

* * *

Кристиане Граутофф всего 15, но она уже сформировавшаяся красавица – стройная, светловолосая, бойкая и очень талантливая. Ее называют театральным вундеркиндом Берлина. Макс Рейнхард вывел ее на сцену, когда ей было 12, а в 14 она снялась в своем первом фильме вместе с Хенни Портен и Густафом Грюндгенсом. Но Эрнст Толлер, драматург, поэт и революционер, впечатлил ее больше, чем эти звезды. Несмотря на свою славу, он все еще кажется ей настолько уязвимым, как будто ему нужна помощь.

Ее педагог актерского мастерства Лилли Акерманн, подруга Тилли и Кадиди Ведекинд, познакомила ее с Толлером год назад. Писателю почти 40, он на целых 23 года старше Кристианы, но она все равно влюбилась, что быстро обернулось для всех большой проблемой. Эта любовь не уставала ввергать в водовороты эмоциональных потрясений не только Кристиану, но и самого Толлера. Она часто приходила к нему, он зачитывал вслух очередной незаконченный сценарий, спрашивая ее мнения как актрисы. Естественно, они старались сохранять отношения в тайне. Но через несколько месяцев Кристиана призналась одной из своих сестер, что встретила человека, за которого хотела бы выйти замуж. Родителей она заверяла, что дружба с Толлером носит исключительно платонический характер. Но они, степенные, консервативные люди, ей не верят. Отец, Отто Граутофф, – искусствовед, президент Немецко-французского общества и друг Томаса Манна со школьной скамьи. Мать Эрна – писательница, переводит поэзию с французского и английского. Обоих, само собой разумеется, беспокоит дружба Кристианы с мужчиной гораздо старше нее. Родители пытаются вернуть ее под свое крыло, чтобы уберечь от опрометчивых решений, но это навсегда гонит девушку из дома.

Толлер всегда был человеком крайностей. В 1914 году он незамедлительно записался добровольцем на военную службу и ушел на фронт. Ему, еврею, хотелось наконец-то стать частью общества и перестать быть чужаком. Его отправили под Верден, в бои, унесшие жизни сотен тысяч людей, и он сражался до полного физического и психического истощения. Из госпиталя он вышел радикальным противником войны, в 1919 году защищал Баварскую советскую республику от националистического фрайкора[46] вместе с такими писателями, как Эрих Мюзам и Оскар Мария Графф, за что его приговорили к пяти годам заключения.

Никогда он не был так плодовит и оригинален в литературном плане, как в тюремной камере. Там он написал пьесы, взбудоражившие потерянную послевоенную Германию и сделавшие его самым известным заключенным страны. Баварское правительство предложило ему досрочную амнистию, но он отказался, не желая, чтобы к нему относились лучше, чем к бывшим соратникам-революционерам.

После выхода из тюрьмы он сочинил еще пять пьес, помимо бесчисленных радиоспектаклей, путевых заметок, речей и газетных статей. Вряд ли найдется такая политически острая тема, на которую он не пишет. Но он больше не соответствует тону времени: пылкий человеческий пафос его тюремных работ вышел из моды. Хотя он больше не принадлежит ни к одной из партий, его объявляют социалистическим моралистом. Левые считают его политически ненадежным, правые видят в нем бунтаря и дебошира.

Когда в 1931 году его друг и редактор Ландсхофф разошелся с женой, Толлер переехал к нему в район Вильмерсдорф. Однако оба они понимают, что нужно быть осторожными: табличка на двери квартиры гласит «Шварцкопф», и они оставляют все как есть. В нынешние времена лучше, чтобы тебя нельзя было легко выследить.

В январе Кристиана подала заявку в качестве актрисы к Густаву Хартунгу в Дармштадте – оставаться дома с родителями уже просто невыносимо. И Хартунг действительно прислал ей контракт на участие в своей труппе – не упускать же берлинского вундеркинда. Стало быть, принимает решение Кристиана, она будет жить в Дармштадте, но пользоваться любой возможностью приехать в Берлин, чтобы увидеться с Толлером.

Через некоторое время Толлер отправился в турне по Швейцарии с лекциями… Ненадолго, всего две недели, но даже короткая разлука тяжело дается влюбленной Кристиане. Толлер планировал вернуться в Берлин 31 января, но теперь, после назначения Гитлера канцлером, он не рискует появляться в Германии.

Уже пять дней Кристиана не получает от него известий. Ее терзают недоумение и беспокойство. Она отправляется на дневной показ «Разбойников» Шиллера в театре на Шиффбауэрдамм. После ей ужасно одиноко, возвращаться домой не хочется: там ее не ждет ничего, кроме ссор с родителями. Дождь до сих пор идет, Берлин окутан мрачными тонами. В ближайшей телефонной будке она набирает номер Толлера и Ландсхоффа, но никто не отвечает. Удрученная, она продолжает держать трубку, в которой раздаются бесконечные гудки, – что ей еще остается делать? Ей некуда идти. Вдруг линия трещит. Треск повторяется, и неожиданно резкий голос кричит: «Кто это? Сейчас же скажите, кто вы! Откуда вы звоните?! Алло? Алло! Кто это?»

Кристиану охватывает дрожь: голос не принадлежит ни Толлеру, ни Ландсхоффу. Задыхаясь, она бросает трубку, в ужасе вылетает из телефонной будки и бежит куда глаза глядят. Страх Толлера и родителей перед нацистами всегда казался ей преувеличенным и немного смешным. Теперь же она не может выбросить из головы их предостережения. Ее охватывает паника. Она без остановки бежит под дождем, задыхаясь, все дальше и дальше, через всю улицу Шиффбауэрдамм, так быстро, как только может. Только куда же ей бежать?

* * *

По завершении митингов связанного с СДПГ «Железного фронта» в Бреслау и Хемнице национал-социалисты наносят смертельные ножевые ранения двум участникам.

В национал-социалистическом кафе в Гамбурге со двора через открытое окно расстреливают ученика слесаря, когда тот заходит в туалет.

В Дормагене человек из КПГ стреляет в национал-социалиста во время ссоры. Преступника убивает полиция при попытке скрыться.

В районе Берлина Шёнеберг во время нападения отрядов СА на кафе, где постоянно собираются коммунисты, убивают хозяйку заведения.

Рутина заседания

Понедельник, 6 февраля

Генрих Манн теперь живет по адресу Фазаненштрассе, 61 в величественном многоквартирном доме высшего класса на западе Берлина. Он переехал сюда в декабре с Нелли – они впервые живут вместе. По большей части им пришлось обставлять комнаты с нуля, и многое все еще кажется слишком новым и немного чужим. Они хотят остаться здесь надолго, новый адрес должен открыть новую главу в их жизни.

У Генриха за плечами неспокойное время – разрыв с женой Мими дается ему тяжело. Газеты с жадностью набрасывались на любые подробности его связи с Трудой Хестерберг, что, естественно, все только усложняло. Когда до Мими дошли первые слухи, она в ярости поехала из Мюнхена в Берлин и набросилась на соперницу в отеле. После этого она несколько недель изводила Генриха телефонными звонками и письмами, наполненными то гневом, то отчаянием. Но в конце концов избежать развода ей не удалось: их брак держался в лучшем случае на взаимоуважении, к тому же и у нее были свои любовники. Среди них – всеми обожаемый Эрнст Удет, колесивший по всей Германии со своим авиашоу: время от времени он посылал Мими сообщения частного характера о том, в каком городе и отеле остановился.

После нескольких лет в пансионатах и гостиницах Генрих Манн хочет вернуть своей жизни более солидную форму. Не из соображений так называемого лучшего общества, которое он – épater le bourgeois[47] – и без того всегда любил ошеломить. Ему уже за 60, возраст начинает брать свое. Мировой успех «Голубого ангела» освежил его славу, уже было начавшую блекнуть на широкой публике. Правда, в литературном мире его репутация остается непоколебимой. Но он также честно признается себе, что успех его книг последние годы основывался на одном лишь интересе к его имени. Два великих, триумфально прославивших его романа – «Учитель Гнус» и «Верноподданный» – уже в далеком прошлом. Он не хочет мириться с таким положением дел и решает наконец перебросить все свои силы на литературную работу.

Кроме того, коллеги-писатели в Прусской академии искусств два года назад избрали его председателем отдела литературы. При такой идеологически заряженной ситуации в стране это уже почти политическая должность, требующая жить в определенном ритме. Его не пугает напряженная атмосфера борьбы – напротив, он не может не участвовать в дебатах дня, это часть его писательского темперамента. Он слишком настрадался от обывательщины и узколобого милитаризма Империи, чтобы теперь скрывать свой энтузиазм по отношению к Республике и демократии. Даже больше своего брата он писал газетные статьи или ставил подпись под публичными воззваниями и манифестами с призывом к тому, чтобы Германия наконец стала больше ориентироваться на западные модели. И на идеи социализма. Он любит Францию, прекрасно владеет французским, даже пишет для французских изданий и, как и Куденхове-Калерги, предлагал свою концепцию европейской конфедерации. Неудивительно, что он уже много лет является красной тряпкой для представителей правых взглядов и приверженных националистов. Но, возможно, существует еще одна причина той особой ярости, с которой национал-социалисты гоняются за ним.

В 1931 году Генрих Манн и его друг, писатель Вильгельм Херцог, просили о конфиденциальном приеме в Министерстве внутренних дел Пруссии. Их принял государственный секретарь Вильгельм Абегг – известная личность, либерал и защитник всеми нелюбимой Веймарской республики, воплощение образцового государственного служащего с пенсне и аккуратно подстриженными усиками. Предусмотрительно и динамично он превратил прусскую полицию едва ли не в профессиональную армию. И именно с человеком, возглавляющим полицию, писатели и хотели поговорить. Их встревожила речь Гитлера, в которой он бесцеремонно заявил, что, хотя и придет к власти законным путем, но все равно создаст государственный суд, который сведет счеты с его противниками, – «покатятся головы».

Манн и Херцог заклинали Абегга не мириться безропотно с подобными угрозами, которые глумятся над принципами демократии. Они настаивали: Республика должна реагировать жестко и всеми законными средствами, доступными правовому государству. Они изложили подробные предложения о том, как вооруженная прусская полиция должна действовать против нацистских головорезов и остановить уличный террор.

Абегг, терпеливо выслушав посетителей, попросил продиктовать предложения секретарше – выцветающей немке Гретхен с уложенной венком светлой косой, как вспоминал потом Вильгельм Херцог. Правда, ни Абегг, ни оба писателя на тот момент не подозревали, что белокурая Гретхен состояла тогда в отношениях с Рудольфом Дильсом – молодым, симпатичным, целеустремленным чиновником, возглавлявшим отдел по борьбе с коммунистическим подпольем – и тайно поддерживавшим тесные связи с Герингом. Дильс понимал, что для профессионального роста ему нужны покровители, поэтому он охотно снабжал Геринга информацией обо всем, что происходит в министерстве, особенно о том, что обсуждается и планируется против нацистов в кабинете начальника полиции Абегга. В благодарность неделю назад, сразу после принятия Герингом присяги в качестве министра, он назначил Дильса главой прусской политической полиции при Министерстве внутренних дел.

Ненависть, с которой нацисты преследуют Генриха Манна, в последнее время стала все больше выходить из берегов. Совсем недавно, когда брат Томас проезжал через Берлин, они признались друг другу, что страдают от политических нападок больше, чем хотелось бы верить. По счастливой случайности у Генриха Манна есть заступник, который немного его ограждает, принимая на себя значительную часть угроз. Ангела-хранителя тоже зовут Генрих Манн, он отставной страховой агент и поет в церковном хоре. Поскольку его адрес и номер есть в берлинской телефонной книге, то ему приходится терпеть бесчисленные оскорбительные звонки и письма, которые на самом деле адресованы писателю Генриху Манну. Естественно, тезка шокирован неумеренной враждебностью, которая сыпется на него, но мужественно продолжает исполнять роль громоотвода.

Сегодня ближе к вечеру Генрих Манн отправляется в Академию, где у него, председателя отдела литературы, запланированы сразу два заседания. Темы для обсуждения, однако, кажутся невероятно безобидными и далекими от реальности, в которой Гитлер берет в свои руки бразды правления рейхсканцелярии. Но это обычная рутина, и Генрих Манн не может с ней ничего поделать. Даже на должности председателя он не может поступать с отделом литературы так, как ему заблагорассудится, и выступать со спонтанными декларациями протеста. Нужно следовать решениям большинства – именно в этом, по его мнению, заключаются демократические принципы. Но это чрезвычайно замедляет работу Академии.

В принципе, так было всегда. Этому почтенному, прославленному учреждению, которое больше живет своей историей, чем настоящим, уже более 200 лет. Отдел литературы был основан лишь в 1926 году, то есть всего шесть лет назад. Это детище Веймарской республики, и, по мнению Генриха Манна, оно должно отстаивать интересы этой республики. Но даже по такому базовому вопросу с большим трудом удается достичь консенсуса между членами Академии.

Хочет ли новый отдел стать чем-то вроде интеллектуального голоса нации? Общественности зачастую кажется именно так, поэтому на него смотрят с недоверием, критикуют и даже борются против него. Но и внутри царят вечные разногласия. Все начинается с одного скандала. Поэт и драматург Арно Хольц, сложный, невыносимый человек, сначала был польщен избранием в небольшую группу учредителей отдела, в которую входит всего пять человек. Но, прочитав устав, он по пунктам разнес его в щепки в своей докладной записке. В уставе Академии действительно много недоработок: он недостаточно решительно разрывает со старыми феодальными структурами Пруссии. От нового республиканского государства ожидают большего – члены Академии не могут независимо принимать решения. Хотя Академия и имеет право самостоятельно назначать президента, а отделы – председателей, тем не менее все выборы, как и любые другие решения, должны получить одобрение министра культуры Пруссии, который как руководитель несет за них политическую ответственность.

В составе нового отдела литературы тоже есть противоречия. Хотя Академия называет себя Прусской, в нее входят писатели, которые в Пруссии не живут, – как, например, Томас Манн: родом из Любека, но обитает в Мюнхене. На самом деле страна нуждается в Немецкой академии, и именно этим должна и хочет стать новая организация. Увы, но по юридическим причинам Пруссия не имеет права создавать учреждение для всей Германии. Если довести этот абсурд до крайности, то по многим важнейшим вопросам право голоса имеют только те члены, которые живут в Берлине и пригородах, а значит, могут легко приехать на собрание. Все остальные имеют право голоса только на пленарных заседаниях. Другими словами, в соответствии со своим названием это Прусская академия, которая хотела бы считаться Немецкой академией, но, по сути, управляется как Берлинская академия.

Конечно, такие банальные мелочи можно урегулировать без особых усилий – лишь бы только члены Академии доверяли друг другу и оставались честными между собой. Именно это президент Академии Макс Либерман пытался донести до шумного Арно Хольца, когда заверял его, что с уставом обращаются чрезвычайно либерально и, за исключением самого Хольца, ни один член Академии его не читал, не говоря уже о том, чтобы действовать в соответствии с ним. Но то, что работает в отделах искусства и музыки, не работает для писателей. Среди них с самого начала формируются два блока, разногласия между которыми со временем не ослабевают, а только углубляются и усугубляются идеологической враждой.

Ссоры все время крутятся вокруг меняющихся понятий, но в конечном счете всегда сводятся к одним и тем же вопросам: следует ли отделу литературы бороться с новыми, современными течениями в литературе или, наоборот, помогать им пробиться; поддерживает ли отдел поэзию, отражающую исключительно немецкие вневременны́е ценности, или современную космополитическую литературу, в которой традиции страны переосмысливаются с европейской точки зрения. В то время как один лагерь борется с засильем низкосортных развлечений на книжном рынке и в театральных репертуарах из-за рубежа, другой предостерегает от отхода в интеллектуальный провинциализм. Одни критикуют литературную жизнь больших городов – прежде всего, берлинской метрополии – как «бизнес ради бизнеса», в то время как другие выступают против самодостаточности и ограниченности «совершенно пошлой страны». Одни видят в поэте что-то вроде провидца или священника, своими произведениями дающего народу внутреннюю сплоченность и идентичность, другие – интеллектуала, который больше не справляется с объединяющей функцией во все более механизированном и расслоенном обществе, а скорее, играет роль духовно независимого критика, ответственного только за самого себя.

Конечно, даже слепой не может не заметить, что за этими спорами о художественном самоопределении стоят и политические разногласия. Правые против левых, антидемократы против республиканцев, националисты против интернационалистов, почитатели мифологии против сторонников просвещения. Одни изливают желчь на «культурный большевизм», другие – на «культурную реакцию». И, возможно, неуступчивость, с которой ведутся споры об идеологических противоположностях, – лучшее, что есть в отдел литературы. Возможно, именно этот бесконечно тлеющий конфликт превращает его в своего рода отражение страны: раскол, разделяющий население, поляризует и писателей.

Два года назад страсти накалились. Национал-консерваторы неожиданно протолкнули новый регламент, который их оппоненты тут же аннулировали с помощью несколько сомнительной юридической экспертизы. В знак протеста приверженные националисты, члены Академии Эрвин Гвидо Кольбенхейер, Эмиль Штраус и Вильгельм Шефер подали в отставку, что газеты назвали триумфом левых авторов. Сотрудничество внутри Академии стало более гармоничным, но отдел литературы – еще более уязвимым для атак своих правых, националистических оппонентов.

Около шести Манн прибывает на Паризерплац. Пасмурный, дождливый зимний вечер – зато, по крайней мере, утих безжалостный мороз последних дней. Академия ютится между выдающимся вперед отелем «Адлон» и великолепным фасадом дворца Врангеля. Но и неприметной ее не назовешь. Она расположилась на одной из самых заметных площадей города; когда-то здание принадлежало семье камергера фон Арнима. В этих стенах вырос его сын, поэт Ахим фон Арним. С тех пор дом полностью перестроили, но он сохранил свое чинное, аристократическое притяжение. Манн заходит через боковой вход с торжественно широкими ступенями, пересекает фойе, поднимается по главной лестнице в верхний вестибюль и к залам заседаний.

Из 34 членов отдела литературы приходят пятеро. Плюс Александр Амерсдорфер, который, будучи первым секретарем Академии, всегда в какой-то степени выполняет роль наблюдателя. Нельзя сказать, что Генрих Манн разочарован: у него не было никаких ожиданий. Лишь за редким исключением заседания собираются более многочисленным составом. Но в свете политического потрясения предыдущей недели незаинтересованность членов отдела встретиться и, возможно, скоординироваться с коллегами на заседании Академии немного удивляет.

Заняв места в слишком просторном зале заседаний, немногочисленные явившиеся быстро проходятся по темам. Альфред Дёблин сформулировал короткую ноту протеста. Он зачитывает ее, но не советует публиковать. Речь идет о важном, возможно, даже центральном вопросе, с которым отдел в конечном итоге так и не смог разобраться: недавно критик Пауль Фехтер опубликовал очерк по истории литературы под названием «Поэзия немцев». Массивный том выходит большим тиражом в книжном объединении. Но работа носит настолько безудержно антисемитский и националистически предвзятый характер, что Академия считает себя обязанной предостеречь от нее читателя. Некоторые из самых важных и наиболее читаемых еврейских авторов, такие как Лион Фейхтвангер, Стефан Цвейг и Курт Тухольский, в ней даже не упомянуты; другие, такие как Эрнст Толлер, Карл Штернхейм или Якоб Вассерман – лишь краткими, общими фразами. Но в первых черновиках ноты протеста уделялось столько внимания книге Фехтера, что казалось, будто Академия не критикует ее, а скорее радуется ее публикации. Тогда Готфрид Бенн написал другую версию, которая заходила издалека и была направлена не против одного Фехтера, а против реакционных культурных тенденций в целом. Теперь текст звучал местами настолько запутанно и высокопарно, что Альфреда Дёблина попросили переработать его еще раз.

Деликатная просьба, потому что Бенн – сверхчувствительный человек с элитарной самоуверенностью, который не особо понимает, почему написанный им текст нуждается в пересмотре. Поэтому на сегодняшнюю встречу он даже не явился. Дёблин должным образом объяснил непонятные места в наброске Бенна – правда, политический климат успел претерпеть большие изменения, и то, что несколько дней назад было культурно-политическим заявлением, теперь неизбежно будет воспринято как прямые нападки на нового канцлера рейха. Поэтому Дёблину не остается ничего другого, кроме как предостеречь от написанной им самим ноты протеста, чем он заслуживает всеобщее одобрение своих коллег. Отдел литературы вынужден признаться, что в последние недели до прихода Гитлера к власти тратил свое время на обсуждение отзыва о низкосортной книге, который он теперь даже не решается опубликовать, когда тот готов.

Позже, когда Генрих Манн садится писать брату в Мюнхен, чтобы сообщить о решениях отдела, ему за все это настолько стыдно, что он всего в одном предложении упоминает о своем без всякого шума погребенном отзыве. Вместо этого он сообщает о втором заседании вечера, где обсуждались переговоры с Министерством культуры Пруссии о новой литературной премии. Особенно горячие споры велись вокруг состава жюри.

Но больше всего в письме его волнуют не дела Академии, а конгресс «Свободное слово», организаторы которого без спроса записали Манна в соорганизаторы. «Все это – наглое издевательство», – пишет он брату, предупреждая, что и его втягивают в это: «Согласно программе, ты “предположительно” читаешь вступительную речь». Он настоятельно просит брата не принимать участие в мероприятии, которое изначально обречено на провал: «Самое лучшее, что еще может случиться, – это запрет конгресса. Но, возможно, его разрешат, чтобы доказать, насколько бессильно наше сегодняшнее несогласие».

* * *

Гинденбург издает Чрезвычайный указ об установлении упорядоченных правительственных отношений в Пруссии и распускает прусский парламент. Новые выборы назначены на 5 марта, в один день с выборами в рейхстаг. Чрезвычайный указ дает Герингу власть как временному министру внутренних дел Пруссии и право распоряжаться прусской полицией и администрацией.

В Дуйсбурге обстреливают похоронную процессию эсэсовца, убитого 1 февраля. Полиция и участники похорон открывают ответный огонь. В перекрестном огне погибает непричастный человек. В Гарбург-Вильгельмсбурге трое национал-социалистов убивают 27-летнего рабочего, когда тот выходит из социал-демократического клуба.

Гадкие, мелкие, приверженные насилию натуры

Пятница, 10 февраля

В восемь часов Гитлер в ходе избирательной кампании выступает с первой большой речью перед публикой из примерно 10 тысяч человек в Берлинском дворце спорта на Потсдамерштрассе. На нем форма СА, поэтому он выступает не как рейхсканцлер, а как глава НСДАП, призывающий голосовать за его партию. Тем не менее Геббельсу удается обязать все немецкие радиостанции транслировать это мероприятие на всю страну.

Речь Гитлера соответствует программе, но почти не раскрывает ничего конкретного о ее содержании. Выступление наполнено высокопарными метафорами и многообещающими словами – сигнальными словами, которые он ритмично повторяет, даже если предложения теряют от этого смысл. Он торжественно клянется «построить эту нацию на немецком крестьянине как краеугольном камне жизни любого народа. Бороться за немецкое будущее – значит, бороться за немецкую землю и за немецкого крестьянина. Он обновляет нас, дает нам людей в городах, на протяжении тысячелетий он остается нескончаемым источником, и его необходимо сохранить. Перейдем ко второй основе нашей нации – немецкому рабочему, тому немецкому рабочему, который в будущем уже не должен быть чужаком в немецком рейхе и которого мы хотим вернуть в общество нашего народа, для которого мы откроем ворота, чтобы он мог войти в немецкое общество как носитель немецкой нации».

Между строк несвязно блуждает общая, но ощутимая политическая угроза: Гитлер планирует бороться «против симптомов нашего парламентско-демократического строя».

И он снова возвращается к покачивающемуся ритму высокопарных слов. Его цель, вбивает он собравшимся, – «восстановление чистоты нашего народа. Чистоты во всех сферах нашей жизни, чистоты нашего руководства, чистоты общественной жизни, а также чистоты нашей культуры». Он заявляет, что вновь «осчастливит народ с помощью истинно немецкой культуры, немецкого искусства, немецкой архитектуры, немецкой музыки, отражающей наш дух». Он хочет «пробудить благоговение перед великими традициями нашего народа, вернуть глубокое уважение к достижениям прошлого, смиренное восхищение перед великими деятелями немецкой истории».

Невозможно подобрать более возвышенных фёлькиш-понятий: благоговение, чистота, народ, народность, народное единство и повсюду – немецкий, немецкий, немецкий. Ни слова о том, что однородного народа, разделяющего мнения по основным вопросам, не существует, а население страны уже давно разделилось на классы, слои, социальные среды с противоположными интересами и мнениями, между которыми приходится находить компромиссы. Гитлер-популист рисует перед слушателями идеальные образы об органическом «народном единстве», в котором все различия и индивидуальности растворяются под такими монолитными коллективами, как «немецкий крестьянин» и «немецкий рабочий», или в таких абстрактных идеях, как «истинная» немецкая культура и «великие» деятели немецкой истории.

* * *

Параллельно с восьми часов вечера Томас Манн выступает с речью о Рихарде Вагнере в лекционном зале «Аудиториум Максимум» Мюнхенского университета. Его сопровождает жена Катя. Присутствуют и сын Клаус, и младшая дочь Элизабет. Позже биографы будут утверждать, что помещение было заполнено до отказа. Более непредвзятым взглядом Клаус Манн оглядывает зал, где выступает отец, и замечает: «Не забит, но публика достойная».

Томас Манн работал над эссе «Страдания и величие Рихарда Вагнера» с середины декабря, а потом сокращал до едва терпимого объема лекции. У него нет никаких сомнений в своем восхищении и любви к Вагнеру: «Никогда не забуду я того, что дало мне наслаждение этим творчеством и изучение его, не забуду часов глубокого, одинокого счастья среди театральной толпы, часов, когда ум и нервы полны были трепета и восторга, того проникновения в волнующие и великие значимости, какое это творчество одно лишь способно даровать»[48]. Чтобы обозначить значение Вагнера как художника, он ставит его в один ряд с великими писателями: Толстой, Золя, Ибсен, Достоевский, Шопенгауэр, Ницше. Он воздает ему должное как первооткрывателю мифа для оперы, как архиромантику, талантливому психологу и страстному театральному деятелю.

Но он не ограничивается перечислением прославленных имен и важных заслуг. Ему важен разносторонний портрет и крайне индивидуальный взгляд на Вагнера как творческую личность. Томас Манн называет его предтечей поэтов декаданса, воспевавших на рубеже веков опьянение и упадок, болезненность и причудливость. В одном перечислении персонажей, которыми Вагнер наполняет сцену в «Парсифале», он видит тому яркое подтверждение: «Какое нагромождение предельной, предосудительной необычайности! Волшебник, оскопленный собственной рукой; необузданнейшее, двойственное существо, помесь искусительницы и кающейся Магдалины, в каталептическом состоянии переходящее из одной формы своего бытия в другую; томящийся в любви верховный жрец, чающий, что девственный отрок принесет ему искупление». Иными словами, Манн не ограничивается тривиальным прославлением Вагнера, а исследует потайные духовные движущие силы его оперного искусства, не имеющего ничего общего с доморощенными представлениями о целомудрии и сексуальной морали. И уж тем более ничего общего с требованием «чистоты» немецкой культуры, с которым Гитлер выступает в это же время в Берлине.

Это провокация, и даже больше – святотатство. Для приверженцев народного творчества работы Вагнера – святыня. Увлечение показными немецкими культурными традициями и скандинавской мифологией делают из него непререкаемый образец для подражания. Вряд ли что-то может показаться им более оскорбительным, чем изображение Вагнера в роли художника-модерниста, движимого экзотическими желаниями и прославляющего в своих операх экстремальные психические состояния.

Но прежде всего Томас Манн защищает Вагнера и его приверженцев, вагнерианцев, от националистов. Не называя имен, он, конечно же, целится в самого Гитлера. В целом он приправляет лекцию целым набором ключевых слов из текущих политических баталий. Он называет Вагнера «социалистом и утопистом в области культуры», говорит о «космополитическом» духе его музыки, превозносит не немецкое, а «европейское мастерство» и даже утверждает, что сейчас Вагнера «наверняка назвали бы культурбольшевиком». Как будто этого недостаточно, Томас Манн нападает на якобы творящих историю «великих деятелей», которых Гитлер параллельно чествует в Берлинском дворце спорта: писатель называет их (прибегая к проницательной вагнеровской фразе, предвосхищающей многое из психологического анализа нарциссических лидеров), «гадкими, мелкими, приверженными насилию натурами, ненасытными, ибо они лишены всякого внутреннего содержания, а потому вынуждены беспрерывно искать пищу вовне».

Шквал аплодисментов. Томас Манн доволен. С лестными словами к нему подходит Карл Фосслер, самый известный в университете романист: это была лучшая лекция, на которой ему когда-либо доводилось присутствовать в этом зале. Томас Манн так рад, что приглашает Фосслера вместе с семьей в бар гостиницы «Четыре сезона», ведь нужно отпраздновать не только успех выступления, но после полуночи – и 28-ю годовщину их с Катей свадьбы, а также небольшое европейское турне: завтра в четыре часа дня он с женой и рукописью Вагнера в багаже отправится в Амстердам, после чего проведет несколько недель отпуска в Швейцарии. В общем, отличное завершение почти шести недель напряженной работы. Четырнадцатилетняя Элизабет в баре впервые: с испугом, но не без интереса она оглядывается вокруг. Клауса забавляет ее смущенное любопытство к ночной жизни взрослых.

Однако два месяца спустя веселый вечер оборачивается серьезными последствиями. Долгое время против лекции Томаса Манна публично не раздается ни слова. Но как только в апреле эссе выходит в свет в полном объеме, автора ждет неприятный сюрприз. Сначала до него доходят лишь слухи о нападках против него в радиопередаче. Затем, через два дня, в пасхальном выпуске газеты «Мюнхнер Нойесте Нахрихтен» он читает о протестном заявлении против его лекции о Вагнере. С некоторыми из подписавшихся он хорошо знаком, например с Олафом Гульбранссоном, карикатуристом сатирического журнала «Симплициссимус», или с такими композиторами, как Рихард Штраус и Ханс Пфицнер.

Его противники пишут, что дожидались, пока «национальное восстание в Германии окрепнет», чтобы наконец обвинить Томаса Манна в том, что своей речью он очернил «память о великом немецком мастере Рихарде Вагнере». Таким образом, прежде чем выступить с открытым письмом против Томаса Манна, они хотели убедиться, что власть нового нацистского государства на их стороне. Его изображение Вагнера как декадента и космополита невыносимо для их национальной гордости. То, что Манн слышит в музыке Вагнера не только немецкое, но и «мировую принадлежность, мировое наслаждение», – уже это они считают унижением «нашего великого немецкого музыкального гения».

Особенность этого литературного скандала заключается в том, что лет 15–20 назад Томас Манн, вероятно, сам подписался бы под некоторыми частями этого протестного заявления. Вплоть до конца Империи он тоже принадлежал к числу художников и интеллектуалов, любивших противопоставлять немецкую культуру мировой, особенно западной, цивилизации. В то время их пугала мысль о том, что задающая стандарты элитарная культура может быть вытеснена массовыми развлечениями, что уже происходило в Америке, Великобритании и Франции.

В то время Томас Манн считал себя представителем определенного направления немецкого искусства, «миссия» которого заключалась не в последнюю очередь в том, чтобы удержать аристократическое, свойственное высшему классу понимание культуры в условиях нарастающей демократизации во всех сферах общественных отношений. Он осознавал себя исключительно художником, который подчиняется только законам эстетики и не ввязывается в политику. Более того, немцы казались ему аполитичным народом, которому в целом были чужды демократические принципы и который нашел подходящую для себя форму управления в «пресловутом патерналистском государстве»[49].

Такая позиция, однако, имела свои политические последствия. С началом Первой мировой войны Томас Манн поддался безумию национализма. Его 600-страничное эссе «Размышления аполитичного» местами поражало фёлькиш-нотами: Манн не только отстаивал особые традиции и колорит немецкой культуры, но и на фоне веймарского классицизма, немецкого идеализма и эстетики немецкого романтизма поднимался до чувства превосходства над другими национальными культурами. Поэтому любое заимствование какого-либо влияния из-за рубежа он рассматривал как ослабление и унижение немецкого идеала. Художники-космополиты, которые, как и его брат Генрих, рассматривали культуру как безграничное сплетение влияний и традиций, превращались для него в ожесточенных врагов.

Еще 10 лет назад, в 1922 году, в речи «О немецкой республике» он признавал себя приверженцем демократических ценностей и интернационалистской культуры. Для подобного поворота существовали скорее политические, чем эстетические причины. Томас Манн был в ужасе от националистического насилия первых послевоенных лет, которое выражалось в убийствах и попытках переворота. На фоне потока кровавых злодеяний он открывает для себя суть демократической республиканской идеи, а именно мирное урегулирование конфликтов путем компромисса. Он подчеркивает, что именно в этом и заключается «немецкость», поскольку она является «либеральной в понятии человечности, толерантной к культурам и миролюбивой», а не агрессивной, изолирующей и разрушительной.

Однако из протеста против его лекции о Вагнере ему становится ясно что его используют в качестве мишени для изолирующей агрессии национализма. Он считает себя представителем Германии и немецкой культуры, поэтому ему очень тяжело. Хотя жестокость и ненависть нацистов к евреям всегда наводили на него ужас, теперь, когда он вынужден эмигрировать, в минуты слабости он тайно спрашивает себя, возможно ли как-то договориться с гитлеровцами и на каких условиях. В дневнике он записывает эти депрессивные рассуждения, и они нагоняют страх: «Восстание против еврейства до некоторой степени я еще мог бы понять, – отмечает он, – если бы потеря контроля над немцами со стороны еврейского духа не была столь тревожной для последнего и если бы немецкий народ не был столь глуп, чтобы подстричь меня под одну и ту же гребенку и изгнать вместе с ним».

Эта пугающая, эгоистическая антисемитская мысль звучит так, будто Томас Манн действительно был готов смириться с изгнанием евреев из Германии, если бы его не подсаживали к ним в лодку и позволили бы ему беспрепятственно остаться в стране. Его причудливая формулировка о «контроле над немцами со стороны еврейского духа» уже показывает, насколько в стороне от политики он оставался, несмотря на свою приверженность Республике. Еще менее постижимой кажется его запись в дневнике в момент отчаяния, если учесть, что жена Томаса Манна и ее родители – евреи по происхождению.

* * *

Эпидемия гриппа идет на спад. Число новых случаев заражения в Берлине снижается до менее 1000 в день.

В Веддинге (район Берлина) четверо мужчин нападают на 46-летнего коммуниста, металлиста по профессии, и убивают его.

Охранные отряды для писателей

Воскресенье, 12 февраля

Бернгард Руст, новый глава прусского Министерства культуры, принял решение: он назначает Франца Ульбриха, доселе художественного руководителя в Веймаре и опытного театрального режиссера, директором «Шаушпильхауса» на Жандарменмаркт. В качестве главного драматурга к нему приставляют Ганса Йоста, который, если верить слухам, как руководитель присутствовал при принятии этого решения: ему предстоит следить за тем, чтобы афиша соответствовала национальным интересам. В прошлом году в Веймаре Ульбрих поставил посвященную Наполеону драму «Сто дней» Бенито Муссолини и Джоваккино Форцано, на премьере присутствовал Адольф Гитлер. Первой крупной постановкой, запланированной новым дуэтом руководителей, станет пьеса Йоста «Шлагетер» – премьера приурочена ко дню рождения Гитлера 20 апреля.

* * *

Бернард фон Брентано не может смириться со своим мучительным бездействием: начиная с 30 января он хочет что-то предпринять, только не знает, что. Ему 31 год, он сухощав, немного неуверен в себе и еще не успел стать известным писателем. Но у него отличные связи. Отец занимал должность министра юстиции и внутренних дел в Гессене и собственным примером дал сыну понять, как важно заводить нужные контакты. Первым наставником Брентано был Йозеф Рот: в 1925 году он устроил его на работу в берлинскую редакцию «Франкфуртер Цайтунг». Позже Брентано познакомился с Брехтом, увлекся марксизмом и подумывал вступить в КПГ, которую Йозеф Рот отвергал так же радикально, как и нацистов. Рот, как обычно, отреагировал безжалостно, разорвав дружбу с Брентано и объявив его заклятым врагом: «Он один из тех трех-четырех людей, которых я мог бы убить с тем же безразличием, с которым тушат сигарету».

Благодаря дружбе с Брехтом – они планировали вместе основать журнал – перед Брентано открылось множество дверей в мир левых писателей и журналистов. Он быстро завязал тесные отношения с Анной Зегерс, Леонгардом Франком, Альфредом Дёблином и Иоганнесом Р. Бехером, недавно вошедшими в состав Центрального комитета КПГ, а также с Хеленой Вайгель, Генрихом Манном, Германом Кестеном и Рудольфом Ольденом из газеты «Берлинер Тагеблатт».

Он пригласил всех к себе домой на частную писательскую встречу на Будапестерштрассе между Курфюрстендамм и Тиргартеном, и все пришли. Квартира расположена в задней части дома. Высокие потолки, широкие светлые окна выходят в заросший травой двор.

Гитлер уже две недели как у власти, и нет никаких сомнений, что он будет ей злоупотреблять. Как им, писателям, на это реагировать? В этом и хочет разобраться Брентано. Стоит ему открыть любую газету, как он тут же обнаруживает чертовски веские причины для страха. В прошлом году он опубликовал книгу-репортаж «Начало варварства в Германии» – единственную на тот момент полемику против нацистов. Конечно, он осознает, что возглавляет список авторов, с которыми Гитлер хочет свести счеты. Что им, писателям, делать? Какие возможны стратегии? Как им себя вести?

Воинственнее всех реагирует Брехт. Он уже достаточно ощутил на себе смену власти. Не только постановку «Высшей меры» останавливает полиция в Эрфурте, но и премьеру «Святой Иоанны…» запрещают в Дармштадте. Несколько дней назад арестовали его жену Хелену Вайгель, исполнившую на коммунистическом мероприятии «Колыбельные матери-пролетарки» Брехта. Об этом его немедленно известили, и, к счастью, ему удалось быстро ее освободить. Но ситуация сложилась достаточно опасная.

На встрече у Брентано Брехт заявляет, что всегда наготове. Он пишет все, что необходимо сейчас до выборов: прокламации, воззвания, речи, пьесы. Это он умеет, за тем он и нужен. Но ему требуется защита: ему уже начали приходить письма с угрозами, предупреждающие о визите пяти человек из отрядов СА. Он не собирается ждать, пока они действительно появятся у него на пороге, поэтому интересуется, нет ли возможности «ввести охранные отряды для писателей, находящихся в опасности»? Он представляет себе несколько крепких телохранителей, человек пять, опытных в драках и, по возможности, вооруженных.

Предложение идеально вписывается в мир его «Трехгрошовой оперы»: Брехт в роли народного оратора, которого во время выступлений прикрывают телохранители, как гангстерского босса Мэкки-Ножа прикрывает его шайка.

Но Рудольф Ольден возвращает его к реальности вопросом, как он представляет себе это на практике? Например, в своей квартире: «Не устраивать же у себя караульное помещение». Генрих Манн в ответ на предложение не находит ничего, кроме иронической усмешки, дескать, что будут делать охранные отряды Брехта – караулить писателей или подкарауливать, защищать или заключать под стражу, прикрывать или предавать?

Генрих Манн не пренебрегает возможностью напомнить, что насилие не может быть разумной стратегией писателей, поскольку в конечном счете оно всегда обернется против них. Насилие – средство борьбы нацистов, они могут мобилизовать десятки тысяч бойцов СА. Такой силе охранные отряды для писателей и художников не смогут противостоять. Единственная разумная перспектива – не уличные бои в духе гражданской войны, а возвращение к цивилизованным политическим мерам.

Леонгард Франк предлагает созвать большую демонстрацию, собрание самых именитых писателей, выступающих против Гитлера как рейхсканцлера. Даже небольшое высказывание такого писателя, как Герхарт Гауптман, прогремит на весь мир! Однако это должен быть максимально масштабный и идеологически нейтральный митинг, то есть не ограничивающийся левыми или либерально-буржуазными авторами, а преследующий идеалы, с которыми все могут согласиться: «Как по мне, так ради свободы мысли и тому подобной чепухи».

Не самое оригинальное предложение, остальные лишь пожимают плечами. На 19 февраля под руководством Ольдена уже назначили протестное мероприятие наиболее значимых писателей с известными именами: конгресс «Свободное слово». Даже нашли площадку: большой зал в «Кролль-опере» напротив Рейхстага. Однако Генрих Манн уже отказался участвовать, поскольку не хочет, чтобы его записали в организаторы без его согласия. Также не будет и вступительной речи от Томаса Манна: он в зарубежном турне с лекцией о Вагнере.

Франку и так нелегко в этом кругу. Многие писатели, сторонники КПГ, относятся к нему с подозрением и даже смеются над ним. Он – истинный пролетарий, сын подмастерья столяра, с большим трудом получивший высшее образование. Но последние несколько лет успех и признание откровенно балуют его: восторженные рецензии и соответствующие продажи, к тому же в свои ряды его принимает Прусская академия. Прежде всего, Франк делает целое состояние на успехе повести «Карл и Анна» – истории любви вернувшегося с войны солдата, взявшего фамилию товарища, чтобы завоевать расположение его жены. Он любит выставлять напоказ свое недавно нажитое богатство: одевается по английской моде – в сшитые на заказ костюмы и туфли ручной работы, – любит хорошую еду и дорогие отели.

Окружающие не могут до конца с этим смириться. Все они – Брехт, Анна Зегерс, Иоганнес Р. Бехер, Хелена Вайгель, Альфред Дёблин – выросли в семьях среднего класса, учились в хороших школах и университетах, но сейчас стараются блюсти небуржуазную репутацию. Брехт сделал своей визитной карточкой пролетарскую кожаную куртку, любит ходить небритым, в большой кепке набекрень и очках с проволочной оправой; ему подражают многие молодые писатели левого толка. Но суть не только во внешней стороне дела. По сути, Франка обвиняют в ренегатстве – в том, что он жертвует своими убеждениями ради успеха. Когда Леонгард Франк замечает, как нерешительны и удручены собравшиеся у Брентано, он удивленно говорит Брехту: «Я думал, здесь хотят устроить революцию». Брехт едко отвечает: «Вы будете приятно разочарованы».

В конечном счете Брентано слишком мало внимания уделил запланированной встрече. Нет ни проектов, ни планов, по которым они могли бы договориться, поэтому всех быстро охватывает чувство беспомощности, которое не улучшает настроение, а лишь еще больше его портит. Всего четыре недели назад, еще до того как Гитлер пришел к власти, Брехт, Фейхтвангер, Бехер и Франк на аналогичном собрании говорили о возможной эмиграции как о чем-то само собой разумеющемся. Тогда Брехт умолял остальных ни в коем случае не терять связь друг с другом: «Самое страшное, что грозит нам в эмиграции, – это разлука. Мы должны постараться держаться вместе». Но теперь, когда опасность стала реальной, никто, видимо, не хочет поднимать тему изгнания и заниматься конкретными приготовлениями. Даже Герман Кестен, хотя он уже две недели как держит в кармане наготове визу во Францию.

Только Йоханнес Р. Бехер делает последнюю попытку подбодрить гостей. По его словам, все не так уж и плохо: самое худшее, что может с ними случиться, – это то, что нацисты посадят их всех в поезд и отправят в Москву. И Бехер не видит в этом ничего плохого.

Для него как одного из руководителей КПГ это, наверное, и не страшно. А вот всем остальным такая картина будущего внушает на удивление мало оптимизма, хотя они и считают себя коммунистами. Удрученные, они прощаются и расходятся.

* * *

В этот день Эгон Эрвин Киш получает письменное распоряжение от начальника берлинской полиции. Он родился в Праге и поэтому имеет паспорт Чехословакии, что дает властям право его депортировать. В постановлении указано покинуть страну в течение двух недель, поскольку он занимался «антигосударственной деятельностью против Германского рейха». Киш действительно принимал участие в некоторых мероприятиях, которые были не совсем проправительственными. Если он не покинет страну добровольно, ему грозит депортация, а если вернется в Германию без разрешения – шесть недель тюрьмы. Кишу нравится такое положение дел. Конечно, он никуда не уедет: он предпочтет быть насильно депортированным, что даст ему материал для следующего репортажа, который автоматически станет обвинением против нацистского режима.

* * *

На столбе для афиш висит «Срочный призыв!» Международного социалистического союза борьбы, направленный против неспособности СДПГ и КПГ совместно противостоять НСДАП вне рамок идеологических разногласий. Плакат гласит:

Уничтожение всякой личной и политической свободы в Германии неминуемо, если нам не удастся в последний момент, независимо от конфронтации, объединить все силы, единые в неприятии фашизма. Ближайшая для этого возможность – 5 марта… Мы обращаемся ко всем, кто разделяет это убеждение, с настоятельным призывом помочь добиться совместных действий СДПГ и КПГ в избирательной кампании. Давайте же позаботимся о том, чтобы из-за природной лености и сердечной трусости мы не погрязли в варварстве!

Под призывом стоят 16 подписей, в том числе художницы Кете Кольвиц и писателя Генриха Манна.

* * *

В Айслебене к западу от Галле организуют пропагандистский марш, в котором принимают участие около 600 бойцов СА и СС. Во время марша они нападают с пистолетами и штыковыми лопатами на два здания, в которых проживают коммунисты. Трое застрелены, 24 получают ранения. Кроме того, погибает один эсэсовец. А в Бенсгейме в земле Гессен во время уличного столкновения между коммунистами и национал-социалистами выстрелом в грудь убивают непричастного прохожего.

Люди в черном

Понедельник, 13 февраля

С декабря Вильгельм Херцог снова в Германии. «Лига защиты прав человека» приглашает его с лекциями в Берлин. Вот уже три года он живет в рыбацкой деревушке Санари-сюр-Мер к востоку от Марселя. Ему стали невыносимы антисемитские выступления и вспышки ненависти нацистов. Он не сомневался, что рано или поздно они захватят власть. Поэтому он снял небольшой дешевый домик в Санари и с тех пор наслаждается красотами Лазурного берега, радуясь, что его не касаются ежедневные сообщения о терроре в Германии. Но старые связи, особенно со своим другом Генрихом Манном, он не разорвал.

Сегодня вечером в программе значится его последняя лекция, которую он называет «Генералы республики». В контексте Шлейхера это кажется очень актуальным с точки зрения политики. Но речь идет о генералах Французской республики времен «дела Дрейфуса». Впрочем, параллели между интриганскими и антисемитскими французскими военными того времени и немецкими генералами Веймарской республики настолько очевидны, что Херцогу нет нужды подчеркивать их для своей аудитории.

Место проведения мероприятия – зал заседаний Министерства экономики. Первым на трибуну выходит Генрих Манн и в нескольких фразах представляет Херцога собравшимся. Затем он спускается, чтобы уступить своему другу место за кафедрой, шепотом просит его обратить внимание на двух людей в черном в первом ряду, которых он считает информаторами. Херцог и правда замечает, что эти двое, как только он начинает говорить, бросаются что-то записывать.

Херцог растерян и встревожен. Он делает паузу и обращается к ним обоим: «Я уже много раз встречал внимательных слушателей. Но таких внимательных, как вы, – еще ни разу». Несколько человек из аудитории поднимаются с мест внимательнее разглядеть этих двух мужчин, но они не реагируют и продолжают вести свои записи, стоит Херцогу продолжить выступление.

После лекции депутат рейхстага, социалист Оскар Кон, отводит Херцога в сторону и советует ему как можно скорее покинуть Германию. Желательно сегодня же ночью. Около полуночи отходит последний поезд в Марсель.

Херцог, считая это преувеличением, отказывается: он планировал провести ночь в Берлине и уехать завтра около полудня. Но когда Кон еще раз настоятельно советует не медлить, Херцог осознает, что эти два информатора могут представлять вполне реальную угрозу. Он принимает решение отправиться во Францию ночным поездом, пусть даже это будет похоже на стремительное бегство. В панике он предлагает Генриху Манну ехать вместе, ведь не исключено, что эти двое могут следить и за ним.

Манн отрицательно качает головой:

– Нет, к сожалению, я не могу. Третьего апреля у меня в Академии речь по случаю 60-летия Якоба Вассермана.

– Вам не придется с ней выступать, – заверяет Херцог.

– Почему?

– Вам больше не придется с ней выступать, – повторяет Херцог.

– Ах, вы видите все в черном цвете, – возражает Манн.

– Не знаю, вижу ли я черное, но точно вижу коричневое. Итак, я буду ждать вас в Санари. Можете остановиться у меня. Телеграфируйте о своем прибытии.

* * *

Временный министр культуры Пруссии Бернхард Руст выступает в Берлинском университете с лекцией «Культурная воля национал-социалистов». Он объявляет, что в будущем все формы образования, воспитания и культуры будут строго ориентироваться на народные принципы: «Позвольте привести пример и показать, что именно я планирую сделать. Существует, например, академия писателей. У нее есть руководитель? В последние дни на столбах для афиш можно видеть имя этого человека под призывами социал-демократов и коммунистов к созданию “единого оборонительного фронта”. Мне кажется, стоит возлагать вину не только на руководителя, но и на всех тех, кто выбрал этого человека, Генриха Манна, руководителем своей академии. Не волнуйтесь! Я положу конец этому скандалу в Академии!»

* * *

Во время столкновений по политическим мотивам в Дортмунде, Бохуме, Брауншвейге и Хеклингене под Дессау убивают четверых мужчин, две женщины тяжело ранены.

Лихорадочный побег

Вторник, 14 февраля

Альфред Керр болеет. Жуткий грипп. 29 января он еще был в театре на комедии «Осторожно, окрашено!» француза Рене Фошуа. Керр – без всяких сомнений, самый влиятельный, зачастую самый беспощадный и нередко самый надменный театральный критик Германии, но ему по вкусу такие легкие, короткие пьесы: «Очаровательно сделанная комедия. Блестящий актерский состав. Много смеха, большой успех», – пишет он в рецензии для «Берлинер Тагеблатт».

Так же легкомысленно Керр старается отнестись и к болезни. В небольшом стихотворении, написанном на больничной койке, он рассказывает читателям «Тагеблатт» о течении и лечении гриппа. Для него в этом нет ничего особенного: он считает себя достаточно важным автором, чтобы публике были интересны его болячки. Ему 65, он пишет не только для «Берлинер Тагеблатт», но и для «Франкфуртер Цайтунг» – двух самых востребованных газет в стране. За материалы платят так хорошо, что он может позволить себе довольно внушительную виллу в Грюневальде на Дугласштрассе, 10.

Керр – еврей, и ни у кого не вызывало сомнений, что он думает о Гитлере и НСДАП. В газетах, а также по радио он предупреждает о них, полемизирует с ними, высмеивает их. В одном из стихотворений он год назад писал:

Наша нация прекрасна,

И кулак – наш верный друг.

Выбор будет ненапрасным,

Фаворит наш – Гинденбург.

Бунта станет выше крыши,

Пусть развалится страна, —

На земле всего превыше

Лишь Германия одна.

В прошлом году его избрали президентом немецкого ПЕН-клуба, наряду с больным поэтом и прозаиком Теодором Дойблером – быть может, эта должность заставит либеральных читателей серьезнее отнестись к его предостережениям касательно нацистов.

Во второй половине дня раздается звонок. Грипп все еще крепко держит Керра в своих тисках. Полицейский требует позвать Керра. Тот с трудом добирается до аппарата. Очевидно, что офицер не нацист и хочет помочь. Он предупреждает, что завтра власти лишат его паспорта, и он больше не сможет покинуть Германию. По всей видимости, новое руководство Министерства внутренних дел боится упустить Керра и хочет быть уверено, что сможет арестовать его, когда посчитает нужным.

Керр не мешкает. Несмотря на 39-градусную температуру, он поднимается, за несколько минут собирает рюкзак с самым необходимым, берет еще действующий паспорт и отправляется на Анхальтский вокзал. Там он садится на ближайший поезд до Праги и уже через три с половиной часа после звонка дальновидного служащего оказывается в Чехословакии. Без денег, без работы, без жены и двоих детей. Теперь он увидит Германию лишь через 14 лет.

* * *

Около восьми часов вечера у кинотеатра «Капитоль» на Будапестерштрассе, недалеко от дома, где живет Бернард фон Брентано, собирается толпа знаменитостей. Льет как из ведра; такси и неповоротливые лимузины протискиваются по улице как можно ближе ко входу в кинотеатр, чтобы пассажиры могли проскочить внутрь. Сегодня премьера голливудской картины «Гранд-отель»[50], собравшей все самое хорошее и дорогое: в главных ролях – Грета Гарбо, Джоан Кроуфорд и Джон Бэрримор; картину удостоили премии «Оскар» в номинации «Лучший фильм года».

За приглашения отвечает Театральный кооператив, организовавший этот вечер, чтобы собрать деньги для своих безработных членов. Никто из тех, кто хочет хоть что-то значить в кинобизнесе, не может позволить себе пропустить эту премьеру. Джентльмены одеты во фраки, дамы – в эффектные вечерние платья; зал великолепно украшен. Перед показом фильма выступает Мафальда Сальватини – итальянское сопрано, позировавшая фотографам с Карлом Цукмайером на Балу прессы две недели назад. На сцене танцует балетная труппа Линден-оперы[51]; дирижирует капельмейстер Рихард Лерт, в шутку получивший от «Б. Ц. ам Миттаг» не совсем уместное прозвище Герр Вики Баум.

Вики Баум, жена Ричарда Лерта, – настоящая звезда вечера. До недавнего времени она работала редактором у Ульштайна и готовила рецензии и репортажи для различных журналов издательства. Кроме того, из года в год она без остановки сыпала рассказами и романами, которые также выходили в «Ульштайне» и завоевывали преданных читателей. Эта маленькая женщина с большими глазами – одна из самых востребованных литературных звезд страны. У нее феноменальное чутье на характерные фигуры того времени, на мужчин, лишившихся на войне душевного равновесия и скрывающихся за фасадом черствости, или на молодых женщин, которые борются за новую, независимую жизнь, но лишь горько разочаровываются. В книгах она всегда идет в ногу с последними тенденциями. Она улавливает дух времени, не воротит от него нос и всегда добивается значительного успеха – правда, любой из ее триумфов окажется пустяком по сравнению с тем, что ожидает ее в 1929 году после публикации романа «Люди в отеле».

Карьеру она начинала как музыкант, а не писательница. Она была очень одаренной, востребованной арфисткой, играла в оркестрах Густава Малера и Бруно Вальтера в Вене. Литературный талант она открыла случайно, работая над статьями для первого мужа, журналиста с писательскими замашками, которые он затем публиковал под своим именем. Когда у нее родились дети от Рихарда Лерта, ее второго мужа, она бросила профессию арфистки и сосредоточилась на писательской карьере.

Вики Баум называет себя первоклассным автором второго сорта. Она пишет потрясающе быстро: роман за три месяца или даже за несколько недель. Предложения и идеи сыплются на нее как из рога изобилия. Но сюжет «Людей в отеле» она вынашивала долго.

Роман обходится без главного героя. Вики Баум размещает персонажей из самых разных социальных слоев и сред в роскошном отеле, с большой искусностью ненадолго связывая их судьбы, прежде чем их пути вновь разойдутся. Известная в прошлом прима-балерина переживает закат карьеры; секретарша крутит роман с боссом компании, который борется с банкротством своего бизнеса; смертельно больной бухгалтер хочет провести свои последние дни в роскоши благородного дома; следящий за своим стилем молодой барон, потеряв состояние во время службы на войне, хочет обокрасть стареющую прима-балерину, но вместо этого влюбляется в нее.

Роман балансирует на грани колпортажа. Вики Баум на большой скорости ведет читателей через лихую смесь социального, криминального и романтического романа, не стесняясь и откровенного мелодраматизма. При этом книга совсем не тривиальна. Баум пишет холодно и трезво, отлично разгадывая людей, которым кажется, что надо пробивать себе дорогу в обществе без морали и ориентиров.

Как и в случае с романом Ремарка «На Западном фронте без перемен», издательство «Ульштайн» знает, как эффективным маркетингом отправить роман в успешное плавание. И снова книгу печатают по главам в «Берлинер Иллюстрирте», и снова все газеты Ульштайна привлекаются к активной рекламной кампании. Вики Баум рассказывает журналистам, что для романа несколько недель проработала горничной в роскошном отеле «Бристоль», и позирует для великолепных фотографий: Вики Баум в шубе, Вики Баум в платье-чарльстон, Вики Баум за письменным столом с нелепым длинным павлиньим пером в качестве письменной принадлежности или даже на тренировке в боксерском зале.

Ошеломляющий успех. Проданы сотни тысяч экземпляров, иностранные издательства бьются за права на перевод, а театральная постановка под руководством Густафа Грюндгенса становится национальным событием. На Бродвее в Нью-Йорке готовят новую постановку, а Голливуд покупает права на экранизацию. Триумфальное шествие романа.

Наконец, «Даблдэй», американский издатель Вики Баум, приглашает ее в турне с презентацией книги по США. Планировалось несколько недель, но она остается на семь месяцев. Ей нравится жизнь в Соединенных Штатах. «Парамаунт пикчерз» предлагает ей высокооплачиваемый контракт в качестве сценариста для разработки нового фильма с режиссером Эрнстом Любичем, действие которого на этот раз происходит не в отеле, а в универмаге. Правда, в итоге сценарий не примут и резко разорвут контракт. Но даже неудачи не могут ослабить ее восторг от Америки, тем более что теперь в немецких газетах пишут, что нацисты считают ее типичной еврейской писакой с асфальта, которую нужно как можно скорее отстранить от дела: своими банальными сенсационными романами она-де разрушает немецкую культуру.

Как и Джордж Грос, Вики Баум возвращается в Германию в 1932 году лишь для того, чтобы организовать переезд своей семьи в Америку. В Санта-Монике, штат Калифорния, она снимает дом и планирует неподалеку построить виллу на средства, которые ей приносят «Люди в отеле».

Сейчас Вики Баум работает над своей первой американской книгой для издательства «Даблдэй». Вместе с Ричардом Лертом и детьми она покинула Германию без особой печали: сентиментальность не в ее стиле. Для нее отъезд должен стать окончательным – только муж сейчас приехал в Берлин дирижировать в Линден-опере на премьере фильма. Впрочем, ходят упорные слухи, будто Вики Баум тоже в городе. Некоторые даже твердят, будто видели ее в ложе издательства «Ульштайн» на Балу прессы две недели назад, рядом с Цукмайером, Удетом и Ремарком.

Но сейчас, когда после гала-премьеры «Гранд-отеля» в кинотеатре «Капитоль» снова загорается свет и раздаются последние аплодисменты, британский режиссер Эдмунд Гулдинг выходит под овации зрителей на сцену без нее. Так осталась ли Вики Баум в Америке? Отправила ли она мужа одного на премьеру своего фильма? Или теперь – уже две недели, как бразды правления в руках НСДАП, – она не рискует показываться на публике?

* * *

Позавчера двое коммунистов, тяжело раненных во время штурма коммунистического книжного магазина отрядами СА в Айслебене, умирают в больнице. Перед народным домом в городе Зигбург застрелен эсэсовец.

Хлопнув дверью

Среда, 15 февраля

Макса фон Шиллингса вызывает в министерство Бернхард Руст, временный министр культуры Пруссии. Шиллингсу это не впервой. В середине 1920-х годов, когда он занимал должность художественного руководителя Берлинской государственной оперы на Унтер-ден-Линден, он вел ожесточенные споры с тогдашним министром культуры Карлом Генрихом Беккером, беспартийным либералом. Речь шла о деньгах. «Театр без задолженностей, – утверждал Шиллингс, – откровенная утопия в наше время». В конце концов бюджет Линден-оперы оказался настолько велик, что Беккер тут же уволил руководителя. Но даже это не испугало Шиллингса. Он подал иск против своего увольнения и добился компромисса.

Но теперь дело обстоит иначе. Макс фон Шиллингс чувствует себя усталым и больным: как композитор он так и не достиг того, на что надеялся, идя по стопам своего великого примера для подражания Рихарда Вагнера. За последние несколько лет у него не вышло ничего нового, и порой его мучают подозрения о настоящих причинах фиаско: музыкальный мир, в котором доминируют евреи, не дает ему, арийцу и представителю истинно немецкой музыки, шанса развить свой талант. «Неудивительно, – пишет он после того, как новая версия его оперы “День музыканта” в 1931 году не получила должного внимания, – что господа критики, для которых любая музыка, исходящая из движения сердца и ума, кажется мерзостью, опускают это произведение. Непременно нужно растоптать творение, исповедующее немецкую душу, немецкую родину и даже “художественную серьезность”, знакомую нам по работам Вагнера».

Три месяца назад Шиллингс сменил Макса Либермана на посту президента Академии. Он считается умелым переговорщиком, но ему не хватает опыта для исполнения новых обязанностей, и когда Руст теперь набрасывается на него в министерстве с обвинениями в адрес Академии, тот почти не сопротивляется. Руст возмущен подписями Кете Кольвиц и Генриха Манна под «Срочным призывом» к единому фронту СДПГ и КПГ против фашизма и варварства. Руст воспринимает это как непосредственное нападение на него, национал-социалиста. Он обвиняет членов Академии в том, что они обзывают его варваром, хотя, будучи куратором, он приходится им начальником.

Несоответствия в уставе Академии, унаследованном от Империи, которые Максу Либерману до сих пор удавалось беспечно обыгрывать, раскрывают теперь всю свою взрывную силу. Академия несвободна в своих решениях: ее устав оставляет слишком много полномочий действующему министру. Руст требует отставки или исключения Кольвиц и Манна, причем немедленно, иначе он распустит Академию целиком – или, по крайней мере, отдел литературы.

Шиллингсу не стоило бы позволять сбить себя с толку этим ультиматумом. В конце концов, Кольвиц и Манн подписали «Срочный призыв» не как члены Академии, а как граждане с гарантированным конституцией правом на свободу слова. Они – всемирно известные художники, а не сотрудники Академии, чтобы требовать от них соблюдения политического нейтралитета.

Конечно, неизвестно, стал бы нацистский министр Руст вдаваться в такие тонкости или нет. Но и для него многое поставлено на кон. Если после 10 дней пребывания у руля министерства он попытался бы закрыть Прусскую академию искусств – настолько прославленную носительницу традиции – только из-за того, что два ее члена подписались под политическим призывом во время предвыборной кампании, это было бы сопряжено для него с едва измеримым риском. Неизбежно последовала бы шумиха, которая могла бы скинуть его с поста.

Но в итоге Шиллингс даже не думает защищать двух членов своей Академии. Как и многие другие, кто полагает, что в прошлом их обделили, или кто потерпел неудачу из-за еврейских конкурентов, он симпатизирует новым антисемитским правителям. Кроме того, ему тоже кажется, что любое публичное проявление симпатии народному фронту СДПГ и КПГ является политической провокацией. Шиллингс всего лишь пытается защитить Академию как учреждение. Он предупреждает о немедленном уходе с должности, если Руст действительно начнет добиваться ее роспуска. Такой уход поднимет значительную шумиху, и его потребуется согласовывать с прусским государственным министром, то есть Руст привлечет к делу главу правительства – Франца фон Папена. В остальном Шиллингс согласен с обвинениями в адрес Кольвиц и Манна, обещает заняться их исключением, а сам торопится вернуться в Академию.

* * *

По дороге из министерства в здание Академии на Паризерплац Шиллингс мог, если бы нашел время, купить в газетном киоске экземпляр журнала «На страже немецкой культуры», в котором опубликовали короткую статью Ганса Йоста. Журнал является печатным органом Союза борьбы за культуру, который возглавляет главный идеолог НСДАП Альфред Розенберг. Союз борьбы – это организация правоэкстремистски настроенных интеллектуалов и художников, которые любят разжигать ненависть к евреям или возмущаются якобы «внерасовыми литераторами» и «ублюдизацией и негроизацией бытия». За последние несколько дней Йост неоднократно вел переговоры с министром культуры Рустом о своем назначении на должность главного драматурга Прусского государственного театра. В своей статье он быстро подхватывает угрозы, которые Руст выразил два дня назад в университете в адрес писателей Прусской академии, и усиливает их: «Томас Манн, Генрих Манн, Верфель, Келлерман, Фульда, Дёблин, Унру и прочие – это либерально-реакционные писатели, которым в своей официальной позиции нет никакого дела до немецкого понятия поэзии. Мы предлагаем распустить эту полностью устаревшую группу и созвать новую – на национальной, истинно поэтической основе».

* * *

Вернувшись в свой кабинет в Академии, Макс фон Шиллингс первым делом вызывает к себе Кете Кольвиц. В 1919 году она стала первой женщиной, принятой в Прусскую академию за более чем 100 лет. Ее талант художницы и скульптора был настолько очевиден, а репутация в Европе и Америке – настолько велика, что упертое общество джентльменов Академии уже не могло и дальше игнорировать ее. Но, в отличие от Макса Либермана, который любит напустить на себя вид князя живописи с берлинским диалектом и проживает в двух виллах – одна на Паризерплац, другая в Ванзе, – Кете Кольвиц живет в скромных условиях в одном из самых бедных рабочих районов Берлина, Пренцлауэр Берге. Общественная деятельность остается для нее важнее финансовой независимости. Хотя она не принадлежит ни к какой партии, она никогда не скрывает своей симпатии к левым идеям и организациям.

Ей уже 65, она всемирно признанная художница, но в прямом смысле не может позволить себе конфликт с Шиллингсом. Он рассказывает ей об угрозах министра и ясно дает понять, что если ее исключат из Академии, то она тут же потеряет доступ в свою мастерскую, где она не только преподает, но и работает уже долгие годы: в настоящее время – над большой композицией из глины, которой очень дорожит. Это станет для нее настоящей катастрофой, так как у нее нет другого места, где она могла бы закончить скульптуру. Шиллингс предлагает ей остаться на преподавательской должности с полной зарплатой до 1 октября и продолжать пользоваться студией при условии, что она добровольно покинет Академию. Она быстро принимает решение. Кете Кольвиц никогда не придавала значения ни вопросам статуса, ни званию профессора, ни членству в Академии, поэтому она сдается и заявляет о своем уходе.

* * *

Всем – за одним исключением – доступным членам Академии Шиллингс телеграммой разослал приглашение на экстренное заседание. Поскольку в Берлине прекрасно развита сеть пневматической почты, почти всех жителей города можно оповестить максимально быстро. Заседание назначено на восемь часов вечера того же дня; драматическая срочность свидетельствует о серьезности вопросов, которые предстоит обсудить. И вот 50 мужчин и одна женщина, Ина Зайдель, сотрудница литературы поэзии, спешат дождливым зимним вечером на Паризерплац, заходят через украшенный колоннами боковой вход Академии и собираются в большом зале заседаний.

Президент Шиллингс кажется измученным, когда входит в зал. Он сообщает собравшимся о своем разговоре с министром Рустом и его угрозах в адрес Академии. Шиллингс хотел бы уладить дело как можно тише, поэтому конфиденциальность встречи имеет для него особое значение. Ничто из обсуждаемого не должно стать достоянием общественности, включая его роль во всем этом. Поэтому после краткого вступления он просит всех присутствующих с помощью голосования дать обет молчания. После чего объясняет, что подписи Генриха Манна и Кете Кольвиц под «Срочным призывом» несовместимы с их членством в Академии, и добавляет, что Кете Кольвиц уже самостоятельно осознала это прошлым вечером и заявила о своем уходе. Остается только принять решение по поводу Генриха Манна.

То, что следует за этим кратким прологом, напоминает причудливую трагедию в пяти действиях. В первом акте президент пытается обороняться и ищет оправдания. Готфрид Бенн тем временем оглядывает зал заседаний – Генриха Манна нигде не видно, – и задает два очевидных вопроса: информирован ли Манн о теме этого заседания и почему министр Руст из-за предосудительных подписей угрожает расформировать только отдел литературы, а не отдел изобразительного искусства, к которому принадлежит Кете Кольвиц? Шиллингс уклоняется от ответа, сначала отвечая на второй вопрос, но не очень убедительно: Генрих Манн как президент литературного отдела играет в Академии особую роль.

Но драматург Людвиг Фульда приходит Бенну на подмогу: он переспрашивает, сообщили ли Генриху Манну о встрече, и Шиллингс вынужден признать, что Манн – единственный член Берлинской академии, который не был приглашен.

Это вызывает возмущение в зале. Шиллингс хочет, чтобы решение об исключении Генриха Манна приняли без предоставления ему возможности высказаться. Жалкая, недопустимая уловка, которая при нормальных обстоятельствах лишила бы Шиллингса любого доверия со стороны Академии. В свою защиту, а также чтобы подчеркнуть серьезность ситуации, он немедленно предлагает собравшимся альтернативные варианты, равносильные ультиматуму: либо Генрих Манн покидает Академию, либо он, Шиллингс, подает в отставку.

Тем не менее Шиллингс уже не может предотвратить то, чего он так хотел бы избежать: встречу прерывают, и Оскар Лёрке, секретарь литературного отдела, берет на себя задачу срочно вызвать Генриха Манна.

Таким образом, второй акт трагедии – неожиданная пауза: ожидание обвиняемого. Волнение в зале понятным образом не утихает. Небольшая группа из шести присутствующих писателей собирается вместе, чтобы обсудить нападки на своего председателя. Особенно сильно взволнован Людвиг Фульда. Он-де всю жизнь борется против любой формы цензуры. Он не хочет иметь ничего общего с Академией, которая исключает своих членов за выражение политических взглядов, и собирается из нее выйти. Леонгард Франк и Дёблин также задумываются о выходе из Академии. Ина Зайдель заметно напряжена и колеблется в своем решении. Бенн и Лёрке, напротив, молчат. В случае с Лёрке, позиционирующим себя абсолютно аполитичным писателем, на это есть и материальные причины: он работает секретарем отдела и, уйдя с поста, потеряет часть дохода.

Но время поджимает. Фульда, Франк и Дёблин договариваются: Франк перехватит Генриха Манна, как только тот появится в здании Академии, и попробует убедить его не уходить в отставку добровольно. В этом случае Шиллингс должен будет добиваться его исключения путем голосования заседания. Но результат такого голосования непредсказуем, и если пленум действительно примет решение против Манна, это даст остальным повод в знак протеста заявить о своем уходе, публично придав этой истории тот политический резонанс и значение, которого она заслуживает.

Третий акт – самый странный и короткий. Под всеобщее молчание в зал заседаний входит Генрих Манн. Леонгард Франк, как и было условлено, переговорил с ним внизу у входа в Академию, заранее его проинформировав. Но Шиллингс сразу же подходит к Манну и просит его, прежде чем начнутся дебаты, вместе с секретарем департамента Лёрке зайти в его президентский кабинет для небольшой беседы.

Примерно через 10 минут Шиллингс возвращается в зал заседаний, но без Генриха Манна. Побледневший президент объявляет нечто, что окончательно превращает заседание в фарс и лишает его смысла: Манн отказывается от должности председателя отдела литературы и заявляет о своем уходе, чтобы не ставить под угрозу существование Академии.

Альфред Дёблин ошарашен. Генрих Манн, которого он считает абсолютно твердым в своих убеждениях, политически ярым защитником Республики, отказывается бороться за свои основные республиканские права. Дёблин чувствует себя брошенным на произвол судьбы. В его голове проносится строчка из Гёте: «Ты, Генрих, страшен мне»[52].

Вскочив, он просит слова и открывает дискуссию о действиях Шиллингса – четвертый акт. Он протестует сразу против нескольких пунктов. Против отсутствия дебатов с Генрихом Манном перед заседанием. Против уловки Шиллингса обсудить отставку за закрытыми дверями. Против поразительного факта, что среди 50 членов Академии нет ни одного решительного возражения против процедуры Шиллингса. Он требует, чтобы отдел литературы принял решение об отставке Манна на собственном заседании.

Но Шиллингс, добившийся добровольным уходом того, чего хотел, лишь пожимает плечами: он утверждает, что помог Генриху Манну избежать неловкого допроса перед собранием, к тому же Манн все еще в президентском кабинете и наверняка готов к разговору. В ответ Дёблин требует, чтобы Манна, несмотря на отставку, допросили на пленуме, но собрание отклоняет предложение в резкой форме.

Очевидным образом, большинство не желает продолжать дискуссию, а хочет быстро и тихо забыть об этом деле. Однако в этот момент впервые слово просит не писатель, а архитектор – член совета по городскому планированию Мартин Вагнер. Он заявляет с решимостью, которую еще никто не выразил в зале: с Кете Кольвиц и Генрихом Манном поступают несправедливо. В подписанном ими обращении нет ничего криминального, они всего-навсего воспользовались своим правом на свободу слова. Это право гарантировано им конституцией, на которой присягал министр Руст. Шиллингс не должен был предлагать Русту взять на себя отставку этих двух членов. Максимум, что он мог ответить Русту, – пленум Академии проголосует и примет решение. В заключение Вагнер признается, что до конца заседания решит, хочет ли он и дальше иметь дело с Академией, которая терпит подобные вещи.

Вагнеру еще нет 50, но он уже давно занимает видное положение в городе. Он принадлежит к рядам СДПГ, в свое время работал в профсоюзах, вместе с Бруно Таутом спроектировал знаменитый поселок Хуфайзен[53] в берлинском Бритце, а затем, будучи членом городского строительного совета, работал с такими знаменитыми коллегами, как Мис ван дер Роэ и Вальтер Гропиус. Однако в последние годы Веймарской республики городское планирование, как и почти все сферы жизни, стало крайне политизированным. Проекты Вагнера, особенно крупные жилые комплексы для рабочего класса, обвиняют в модернизме и социализме. Поэтому никого не удивляет, когда после него сразу же берет слово один из его идейных противников – архитектор Альберт Гесснер, который в прошлом году вступил в НСДАП. Гесснер, однако, не затрагивает аргументы Вагнера, а нападает на него лично, насмешливо замечая, что его не избирали членом Академии: он был назначен министром культуры СДПГ Гриммом, предшественником Руста. Это звучит так, будто Вагнер – член Академии низшего ранга, не имеющий права голоса при обсуждении вопросов избранными членами.

Конечно, как президент Шиллингс не должен позволять дискуссии скатиться к таким личным препирательствам. Поэтому он пытается лишний раз подчеркнуть суть дела: для него речь идет исключительно о том, может ли он пожертвовать всей Академией ради двух членов. Каждый член Академии, по его убеждению, должен осознавать, что публичные выступления могут иметь определенные последствия для членства в ней.

Не совсем понятно, что Шиллингс подразумевает под этими наводящими на размышления формулировками, но, очевидно, для него совершенно естественно, что, вступив в Академию, необходимо отказаться от решительных политических заявлений, таких как «Срочный призыв». Чтобы подкрепить этот далеко не весомый аргумент, Шиллингс уходит от политики к вопросам стиля: он настаивает, что своими подписями Кольвиц и Манн проявили недопустимую бестактность: в конце концов, в подписанном ими призыве министра Руста публично обзывают варваром.

Тем самым он не спасает дискуссию, а окончательно сводит ее на нет. Уместно ли опускаться до вопросов поведения, когда обсуждается масштабная политическая атака, ставящая под вопрос существование и независимость Академии? Мартин Вагнер больше не может держать себя в руках. Сначала он вступает в риторическую перепалку с Гесснером и Шиллингсом, а затем обращается с заявлением, которое следует воспринимать как лобовую атаку на президента: а не Шиллингс ли нарушил всякую тактичность, предложив Кольвиц и Манну подать в отставку, вместо того чтобы защищать их?

Это открытый вотум недоверия против Шиллингса. Президент, который не заступается за членов Академии, когда на них нападает политик с сомнительными аргументами, а вместо этого призывает их уйти, который не приглашает Генриха Манна на заседание, где планируется разбирать его дело, и который ради собственного оправдания ссылается на сомнительные вопросы тактичности – разве такой президент достоин руководить Академией?

В щекотливый момент, когда ситуацию еще можно перевернуть, на помощь Шиллингсу приходит один из писателей. Готфрид Бенн просит слово и утверждает, что Вагнер своим заявлением уводит проблему в другую сторону. Вопрос заключается лишь в том, правильно ли поступил Шиллингс, чтобы спасти Академию, и он поступил правильно.

Бенн, по сути, не говорит ничего нового, а лишь повторяет угождающую властям аргументацию Шиллингса. Но и этого оказывается достаточно, чтобы терпение Мартина Вагнера лопнуло. У него больше нет понимания для учреждения, члены которого не знакомы с понятием гражданского мужества. Он встает, заявляет о своем выходе из Академии и уходит, хлопнув дверью.

Но никто не идет следом. Демонстративный выход Вагнера из Академии не находит единомышленников. Никто не встает и не уходит. Людвиг Фульда, Альфред Дёблин, Леонгард Франк потрясены, но откладывают свой протест до назначенного на ближайшие дни заседания отдела литературы. Они хотят посоветоваться с коллегами, которых сегодня нет, а до тех пор оставаться начеку.

Заключительное слово заседания вновь переходит к архитектору – вице-президенту Академии Гансу Пёльцигу. Вагнер и Пёльциг близки в профессиональных вопросах. Пёльциг – один из самых важных представителей «новой вещественности»[54] в градостроительстве, он возвел несколько потрясающе красивых зданий во Франкфурте, Бреслау и Берлине, а в начале года взял на себя руководство берлинскими школами искусств. Он определенно не живет в башне из слоновой кости – он точно знает, насколько политизированы вопросы искусства, особенно в последние годы. Тем не менее Пёльциг выражает благодарность президенту Шиллингсу за то, что тот уберег заседание от голосования по вопросу о членстве Манна, потому что, как утверждает Пёльциг, Академия занимается исключительно искусством, а не политикой, так что голосование было бы совершенно излишним. Видимо, и Пёльцигу существование Академии кажется более важным, чем фундаментальные права ее членов.

Для пятого – и последнего – акта остается лишь унылая развязка в президентском кабинете рядом с залом заседаний. Естественно, члены литературного отдела хотят узнать у своего отрекшегося председателя, почему тот отказывается бороться, даже не попытавшись. Особенно Дёблин, Франк и Фульда, которые прямо просили его стоять на своем, чувствуют себя обманутыми. Генрих Манн встает и пожимает каждому руку, пытаясь то ли успокоить, то ли извиниться. Но его объяснение оказывается на удивление слабым. По словам Манна, в уставе нет ничего, что позволило бы законно исключить его из Академии. Тем не менее он – и здесь риторика совсем как у Шиллингса, читающего лекцию о такте, – не хочет позволить другой стороне навязывать ему борьбу за пост в Академии. Это не в его стиле поведения. Он не зависит от этой и любой другой должности. Однако для других (например, для Лёрке) роспуск Академии имел бы серьезные экономические последствия. С этим тоже нужно считаться.

Добился ли Шиллингс, хоть и изрядно опозорившись, безоговорочной победы? По крайней мере, в одном пункте президент просчитался. Генрих Манн не присутствовал при голосовании по вопросу о конфиденциальности собрания – точнее, он даже не участвовал в собрании, а был немедленно уведен Шиллингсом в президентский кабинет. Поэтому он не связан общим обетом молчания и вправе сообщить прессе о своем уходе из Академии. Хотя заседание заканчивается только в 11 вечера, уже на следующее утро газеты подробно рассказывают обо всех событиях. Либеральные газеты сожалеют, националистические – ликуют по поводу отставки Генриха Манна. Но все статьи ясно демонстрируют, как бесцеремонно национал-социалистические политики стали обращаться с фундаментальными правами спустя 16 дней после прихода Гитлера к власти.

Естественным образом статьи вызывают немедленную тревогу у членов отдела литературы, не присутствовавших на заседании. Последующая встреча, о которой объявляет Дёблин, должна состояться в понедельник, 20 февраля. Тем временем потребность в информации велика, и особенно Лёрке, секретаря отдела, заваливают вопросами. Правда, сейчас он в наихудшем состоянии, какое только можно представить. Поляризация политики в последние годы нагоняет на него страх. Этот человек вечно ищет гармонии, предпочитает зарываться в вопросы искусства, не позволяя навязывать ему повседневные проблемы любого рода, особенно политические.

Двадцать лет назад, в 1913 году, он пережил свой крупнейший литературный триумф – премию Клейста. Другие писатели и художники ценят его, особенно за стихи и проницательные эссе. Но он не пользуется успехом у читателей, гонорары невелики, и на них невозможно сводить концы с концами. Поэтому он ухватился за шанс, когда издательство «С. Фишер» предложило ему работу редактора, а Академия – должность секретаря отдела. И то и другое вместе обеспечивает ему хороший доход и значимую позицию в литературном мире. Всего три года назад вместе со своей спутницей жизни и общим другом он построил дом во Фронау, на севере Берлина, в очаровательном месте, обзавелся просторным садом, небольшой коллекцией произведений искусства и домработницей. Все это не только льстит его стремлению получить признание, но и мучает: из-за работы, которая приносит заработок, у него остается все меньше и меньше времени на собственные писательские проекты.

Конфликт в Академии ввергает его в панику. Он боится потерять пост секретаря и чувствует себя – ему даже сложно подобрать достаточно резкие слова – зажатым между правыми и левыми террористами. Он презирает национал-социалистов, таких как Альберт Гесснер, но и такие люди, как Дёблин или Леонгард Франк, тоже действуют ему на нервы: они кажутся ему задиристыми, несговорчивыми и помешанными на общественном мнении. Именно этих двоих, Дёблина и Франка, более успешных в литературе, он подозревает в разглашении информации после заседания Академии, хотя в некоторых статьях Генрих Манн прямо указывается в качестве источника.

Для Лёрке все это слишком. Он чувствует, что его втягивают в конфликты, которые ему не по плечу. Он пишет сбивчивое письмо Томасу Манну, который выходит на связь из лекционного турне, посвященного юбилею Вагнера, чтобы больше узнать об отставке своего брата из Академии. По мнению Лёрке, не министр Руст подрывает свободу слова, а «Срочный призыв», который обвиняет всех, кто ему не следует, в трусости и варварстве. Он считает это террором. И буквально называет это так.

В остальном Лёрке получает скептические письма от других членов отдела. В чем смысл предстоящей встречи писателей, которую созывает Дёблин? Планируется ли протест против Руста? Не попадет ли отдел и сама Академия под угрозу роспуска из-за подобного протеста? Было бы глупо. В конце концов, Генрих Манн выходит из Академии исключительно для того, чтобы предотвратить угрозу роспуска.

Только два члена, не присутствовавших на заседании, готовы к серьезным последствиям: Альфонс Паке и Рикарда Хух. Паке – коллега Йозефа Рота, пишет в основном для «Франкфуртер Цайтунг», делает репортажи в качестве корреспондента из Стокгольма, а в 1918 году докладывает о русской революции из Москвы. Наибольшим успехом он обязан своим пьесам и материалам о путешествиях. Будучи убежденным пацифистом, он, как граф Гарри Кесслер и Генрих Манн, после войны начал пропагандировать образ примирившейся и мирной Европы. Его аргументация в нынешнем споре довольно проста: важнейшей целью писательской Академии является защита свободы литературы и ее авторов, в том числе и в политическом плане. Если все авторы вместе будут протестовать против принудительной отставки Генриха Манна, то он присоединится к ним; если протеста не будет, он выйдет из Академии один.

Рикарда Хух придерживается сходной позиции, возможно, даже более фундаментальной. Она убеждена, что творчество автора требует радикальной независимости, которая несовместима с членством в государственных институтах. Только Томасу Манну удалось в свое время многими добрыми словами убедить ее вступить в Академию. Она, бесспорно, великая гранд-дама немецкой литературы и в то же время одна из наиболее значимых литературоведов и историков страны. Несмотря на то что в свои почти 70 лет она выглядит чинной и буржуазной, она остается напористой и воинствующей женщиной. В 18 лет она влюбилась в мужа своей сестры, а он – в нее. Она посвятила себя литературе и науке не в последнюю очередь для того, чтобы отдалиться от семьи. Ее роман с зятем длился более 25 лет, и когда распался ее брак с другим мужчиной, они наконец смогли пожениться – чтобы в итоге разойтись три года спустя.

Рикарду Хух никогда не заботили условности в литературных вопросах. Она написала ряд чувственных повестей и романов, большие исследования по истории Германии, увлекательную книгу о жизни и творчестве романтиков, а также криминальный роман и биографии русского анархиста Михаила Бакунина и итальянского борца за свободу Гарибальди. Она определенно не салонная писательница.

Ее скорее восхищают люди, отстаивающие свои убеждения, бунтари, не дающие себя запугать. И она не собирается менять свое мнение даже сейчас, когда у власти находится НСДАП. Она пишет Лёрке, что не согласна с добровольным уходом Генриха Манна. Нужно было подождать и посмотреть, хватит ли у министра Руста мужества распустить отдел литературы. Она объявляет, что уйдет из Академии, как только узнает, как именно заставили отказаться от членства Кете Кольвиц и Генриха Манна. И не потому, что она считает «Срочный призыв» правильным, а потому, что для нее как для писательницы право на свободу слова является неотъемлемым.

* * *

28 января отменили премьеру спектакля «Высшая мера» Брехта в Рейхсхаллен-театре в Эрфурте, а сегодня в Верховном суде возбуждают уголовное дело против причастных к постановке лиц. Их обвиняют в подстрекательстве к государственной измене, повторно используя формулировку, что пьеса является «коммунистически-революционным изображением классовой борьбы с целью свершения мировой революции».

Вечером в городском театре Хильдесхайма прерывают показ «Трехгрошовой оперы» Брехта. Группа зрителей забрасывает сцену тухлыми яйцами и яблоками: молодой человек забирается на балюстраду оркестровой ямы и пытается, воспользовавшись переполохом, произнести речь. Вызванная на подмогу полиция арестовывает 20 человек и выводит их из театра. В газете «Хильдесхаймер Беобахтер» городское представительство НСДАП требует отменить спектакль.

* * *

Гитлер произносит речь в штутгартской ратуше, которую транслирует Южно-Германское радио. В 21:17 трансляция прерывается, ее не удается возобновить: четверо мужчин перерубают топором кабель передачи во дворе. Полиция немедленно арестовывает большое количество людей, но преступников среди них нет.

С должности снимают заместителя рейхскомиссара по радиовещанию Вальтера Конрада. Если верить слухам, радио должно перейти под контроль Йозефа Геббельса, руководителя отдела пропаганды НСДАП.

В Пруссии в рамках большой перестановки кадров смещают с должностей начальников полиции Штеттина, Бреслау, Дортмунда, Франкфурта-на-Майне, Ганновера, Галле, Вайсенфельса, Харбурга-Вильгельмсбурга, Кобленца, Оберхаузена и Бохума, принадлежащих к СДПГ или Партии Центра, и заменяют чиновниками, близкими к новым правящим партиям. В Берлине полицию возглавляет Магнус фон Леветцов, член рейхстага от НСДАП. Кроме того, заменяют нескольких председателей правительств и районных советников.

Герман Геринг опровергает сообщение британского «Таймс» о том, что Министерство внутренних дел Пруссии планирует вооружить правые политические объединения – СА, СС и «Стальной шлем», – чтобы использовать их в качестве вспомогательной полиции.

В Дортмунде коммуниста убивают ударом ножа в спину, человек из СА тяжело ранен пятью выстрелами.

В Бохуме и Лейтманнсдорфе в Силезии в ходе политических столкновений убиты четыре национал-социалиста, трое ранены.

Маленькая учительница

Четверг, 16 февраля

На Анхальтском вокзале, как всегда, оживленно и шумно. Маргарет Штеффин садится на поезд до Швейцарии. У нее немало причин спасаться бегством от нацистов: ей всего 24, но она уже давно выступает в декламационном хоре спортивного клуба рабочих «Пихте», берет уроки техники речи у Хелены Вайгель в марксистской рабочей школе, играет на сцене в различных агитпроповских спектаклях. Уже около года состоит в отношениях с Брехтом. Они познакомились во время репетиций мировой премьеры его пьесы «Мать». Хелена Вайгель, жена Брехта, играла главную героиню, а Маргарет досталась роль служанки. Совсем крошечная роль.

Но она садится в поезд до Швейцарии не потому, что коммунистка или любовница левого преследуемого нацистами драматурга, а потому, что больна туберкулезом. Она – из семьи рабочих, истинный пролетарий, и на ее заболевании сказались темные берлинские задворки и скудное питание. Совсем недавно ее прооперировал звездный хирург Шарите Фердинанд Зауэрбрух, лечивший также и сына Эльзы Ласкер-Шюлер – Пауля. Чтобы добраться до легкого, Зауэрбруху пришлось удалить фрагмент ребра. Пораженная ткань частично успела срастись с брюшиной, что сделало операцию особенно рискованной.

Брехт и не думает о супружеской верности. У него бесконечно случаются любовные связи – как правило, короткие постельные. Но роман с Маргарет Штеффин – совсем другое дело: он серьезно влюбился. Хелена Вайгель не может не замечать этого и уже несколько месяцев подумывает о разрыве. Не только потому, что этот затянувшийся роман причиняет ей боль, но и из-за страха заболеть. Брехт проводит много времени с Грете, как он любит называть Маргарет; иногда она останавливается у него в квартире на Харденбергштрассе, 1а, прямо напротив вокзальной станции «Зоологический сад». Хотя Брехт и утверждает, что она пока не заразна, стопроцентной уверенности в этом нет. А Хелена Вайгель не понаслышке знает, что с туберкулезом шутки плохи: ее сестра Стелла борется с этой болезнью уже долгие годы.

Грете давно для Брехта больше, чем просто любовница. Несмотря на то что ей пришлось бросить школу в 14 лет, чтобы зарабатывать на жизнь неквалифицированным трудом, она очень много читает, пишет школьную пьесу и стихи, знает русский язык. Она набирает на печатной машинке рукописи Брехта и все чаще выполняет для него секретарскую работу. Но прежде всего для него, никогда не имевшего тесного контакта с теми, кого марксисты называют пролетариатом, она является проводником в жизнь рабочего класса, в его язык и мышление. Эту хрупкую молодую женщину он называет своей маленькой учительницей.

Однако со временем туберкулез Грете действительно становится заразным, делая совместное с ней проживание опасным, о чем Брехта предупреждают врачи. Им обоим нужно перестроить свою жизнь. В принципе, можно было обойтись и без предупреждения врачей. Брехт не собирается дожидаться, пока СА действительно окажутся у его дверей, как ему угрожают в письмах, поэтому он съезжает со своей квартиры. Ему нелегко свыкнуться с мыслью о необходимости бегства и эмиграции. Он до сих пор колеблется, но все равно упаковывает рукописи и материалы в коробки и пишет знакомому книготорговцу в Вене с просьбой сделать ему приглашение на чтение, чтобы предъявить на границе официальную причину для поездки в Австрию.

Для восстановления после операции Зауэрбрух рекомендует Маргарет Штеффин отправиться в «Немецкий дом» – санаторий в швейцарском кантоне Тичино на озере Лугано. Это довольно роскошная лечебница, расположенная высоко на склоне горы, откуда открывается великолепный вид на озеро. Поскольку Грете в жизни бы не смогла позволить себе остановиться там, Брехт и Ханс Эйслер покрывают все расходы. Когда их удивленно спрашивают об этом, они отвечают, что это не дружеская забота, а инвестиция: они видят в Маргарет большой актерский талант. Как на скачках ставят на лошадей, так они ставят на Маргарет, желая сделать из нее звезду. Для этого, однако, ей сначала нужно выздороветь.

У Брехта тоже появляются жалобы на здоровье; к счастью, они гораздо безобиднее, чем у Маргарет. Врачи диагностируют грыжу: нужно оперировать, но это обычная процедура. Брехт долгое время ее откладывает, но сейчас, кажется, самый подходящий момент. У себя дома на Харденбергштрассе, куда в любую минуту может ворваться отряд СА, он больше не чувствует себя в безопасности. В доме Хелены в Вильмерсдорфе ему сейчас не особо рады. А в гостиницах и пансионах при заезде от постояльцев требуют документы, удостоверяющие личность, так что и там полиция и СА легко его вычислят. Больницы же, напротив, не требуют от пациентов обязательной регистрации и уже только поэтому служат отличным укрытием с приятным всесторонним уходом. Брехт записывается на операцию по удалению грыжи в частную клинику доктора Майера на Аугсбургерштрассе – здесь властям будет трудно его отыскать, зато друзьям – легко добраться до палаты в центре города. Маргарет Штеффин уже сидит в поезде, направляющемся на юг.

* * *

Плохие новости для Эльзы Ласкер-Шюлер. Еще прошлым летом видные художественные руководители страны – Макс Рейнхардт, Леопольд Йеснер, Густав Хартунг – практически стояли перед ней на коленях, чтобы добиться разрешения на премьеру ее «Артура Аронимуса». Но две недели назад Хартунг написал из Дармштадта, что вынужден отложить постановку. Вдобавок Леопольд Йеснер, который хотел поставить пьесу в Театре Шиллера, также отложил премьеру на месяц, чтобы дождаться выборов в рейхстаг – должно быть, в надежде, что к этому времени атмосфера гражданской войны утихнет и, возможно, гитлеровское правительство даже отстранят от власти.

Вместо этого, как узнает Эльза Ласкер-Шюлер, Йеснер хочет поставить другую пьесу в «Шаушпильхаусе» на Жандарменмаркт, пока Ганс Йост и Франц Ульбрих не успели его возглавить. Как нарочно, – именно пьесу Рихарда Биллингера, с которым ей уже пришлось делить Клейстовскую премию и который плывет на волне успеха со своими пьесами о трудностях жизни в деревне. Такой фольклор сейчас пользуется успехом. Ей остается только ждать, выполнят ли Хартунг и Йеснер свои обещания после выборов.

* * *

Личности преступников, совершивших вчера в Штутгарте «покушение на кабель», прервавшее трансляцию речи Гитлера по Южно-Германскому радио, до сих пор не установлены. Три сотрудника Министерства связи, отвечающих за техническое обеспечение вещания, отстранены от работы.

Ранним утром в берлинском Нойкёльне политические противники окружают двух национал-социалистов. Один из них достает пистолет и стреляет нападавшему в голову.

Депутата рейхстага от СДПГ Юлиуса Лебера из Любека, 1 февраля подвергшегося нападению национал-социалистов и затем арестованного полицией, освобождают во второй половине дня. Ему необходимо в больницу: из-за травм, полученных во время нападения нацистов, он все еще нуждается в лечении.

Я ухожу. Я остаюсь

Пятница, 17 февраля

Вчера пришла телеграмма, и обоим она сначала показалась спасением. Все 19 дней, что Гитлер находится у власти, их страх перед отрядами СА неуклонно растет. Здесь, в Мюнхене, отряды головорезов бесчинствуют не так сильно, как в Берлине, но постепенно все больше и больше давних друзей из СДПГ и КПГ куда-то пропадают. Никто точно не знает, кто их увозит и что с ними делают, но ходят ужасные слухи.

Оскар Мария Граф и Мирьям Закс – не из робких. Они уже много лет живут в Швабинге, их знают в местах, где собираются художники, в театрах и кофейнях. Но теперь они редко осмеливаются выходить на улицу. Иногда они просыпаются рано утром, приняв решение собрать вещи и уехать куда-нибудь за границу, но подсчитывают деньги – а с ними, как всегда, туго – и осознают, что далеко не уедут. И вдруг вчера около полудня до них с лестницы доносятся тяжелые шаги – поднимаются на третий этаж. И как назло, звонят именно к ним. Пара замирает у двери, прислушиваясь и не издавая ни единого звука. Дверь могут выбить в любую секунду. Снова звонят, снаружи кто-то вполголоса ворчит, затем стучит в дверь и кричит: «Герр Граф, герр Граф, вам телеграмма!»

Отправитель – Венский образовательный центр. Они приглашают Графа в давно анонсированное путешествие с книгой по Австрии: «Турне расписано с 20 февраля до середины марта». Организаторы просят Графа выезжать как можно скорее, чтобы заранее обговорить в Вене все детали тура: «Выезд для рабочей встречи, если возможно, запланируйте на 18 февраля».

«Ну и ну, ты едешь со мной!» – обращается Граф к Мирьям Закс. Он вздыхает с облегчением: это их шанс. Им обоим угрожает опасность. Мирьям Закс – еврейка, а Граф известен в городе не только как писатель, но и как анархист, радикальный пацифист и, не в последнюю очередь, как баварский чудак. Даже сейчас, в свои 36, на чтениях он предпочитает одеваться как деревенский парень: в короткие ледерхозены и традиционные сюртуки.

Граф – прирожденный позер. Если бы он не стал писателем, то ему следовало бы работать актером. Когда он был солдатом на войне, то так убедительно разыграл из себя сумасшедшего, что его поместили в психушку и в конце концов демобилизовали как непригодного к службе. Когда его хотели арестовать за напечатанный меморандум против войны, он успешно заставил полицейских поверить в то, что он понятия не имеет, о чем в тексте идет речь.

В период существования Мюнхенской советской республики его привлекли к работе для революционных цензурных органов, из-за чего впоследствии он провел несколько недель в тюрьме. Но затем к нему пришла первая литературная слава после безрассудно дерзких баварских «Календарных историй» и книги «Мы – пленники» о мучительно тяжелом детстве на Штарнбергском озере. Автобиография, которой даже Томас Манн пел дифирамбы во «Франкфуртер Цайтунг».

Граф вполне может стать народным писателем. Для этого ему даже не надо ходить в народ, как завещал один великий[55]. Он вырос на языке и менталитете простых людей. Но в его рассказах это выливается в атмосферу анархического филантропизма и радости жизни. Герои его рассказов – обычные люди, грубые, необразованные, с узким кругозором, но в большинстве своем не бессердечные. Они ушлые и самонадеянные, никому не позволяют посадить себя на цепь. Именно это делает литературу Графа столь опасной для национал-социалистов. Они считают себя ответственными за все, что связано с фёлькиш, а для них это в первую очередь означает стоять в положении «смирно», щелкать каблуками и ненавидеть все иностранное и неадекватное.

Граф – прямая провокация для их политической репутации. Ему срочно нужно залечь на дно, пока СА не успели избавиться от него. И приглашение в Австрию дает им обоим, Мирьям и ему, то, в чем они так отчаянно нуждаются, – официальный повод покинуть страну и необходимые для этого деньги.

Но теперь, когда появляется возможность бежать, у Мирьям вдруг меняются планы. Она не хочет уезжать с ним, а хочет остаться до 5 марта, до выборов в рейхстаг, чтобы проголосовать против Гитлера. Если еще есть хоть какой-то шанс отстранить его от власти, то на счету каждый голос.

«Ты с ума сошла? – приходит в ужас Граф. – Ты собираешься голосовать? Ты что, веришь?.. Давай, пусть над тобой посмеются! Говорю же, собирай вещи, поехали со мной, и все тут!» – ругается он.

Но Мирьям непоколебима и в своей деликатной манере настолько же упряма, как и Граф. Она твердо стоит на своем: она проголосует против Гитлера на выборах. Чтобы избежать ссоры, они отправляются на последнюю совместную прогулку по городу. Мюнхен и Бавария для Графа не просто дом. Они – важнейшая тема для его творчества, необходимый материал, за счет которого он живет. О чем он будет писать за границей? Как долго он сможет писать о Баварии, которую будет знать только по воспоминаниям, прежде чем его рассказы поблекнут? Писательство – единственная профессия, которую освоил Граф. На что же еще жить, если не на писательство?

Но в итоге у него нет выбора: он должен уехать – в надежде, что гитлеровские безобразия скоро закончатся. Ведь даже если он останется и СА его не убьют, он все равно не сможет больше писать: при нацистах его рассказы никогда не разрешат печатать и продавать.

Вдруг, словно из-под земли, перед ними появляются два друга-коммуниста. У них страшно затравленный, измученный вид. Они уже несколько дней не решаются вернуться домой в страхе, что там их поджидают СА. Им срочно нужно где-то укрыться и несколько часов передохнуть. Граф дает им деньги и ключ от своего дома, но предупреждает: его имя тоже в списке нацистов, так что квартира небезопасна. Оба кивают, понимая это. Но выбора у них нет.

Но и эта встреча не помогает переубедить Мирьям: она останется, даже если эти два коммуниста принесут в ее дом дополнительную опасность. На следующее утро Граф предпринимает последнюю попытку переубедить ее. Безуспешно. «Знаешь, – говорит она, – нельзя всякий раз, в любой опасной и неприятной ситуации уворачиваться и убегать. Если то, что мы отстаиваем, действительно чего-то стоит и если мы в это твердо верим, нужно это доказать. И не пытайся меня переубедить!»

И вот Оскар Мария Граф сидит один в раннем поезде на Вену. Мирьям обещает писать ему каждый день и при необходимости – телеграфировать. Но она также просит его не волноваться, если вдруг он не будет получать сообщений. Графу нелегко с этим смириться: он – мужчина, который хочет защитить свою жену. А Мирьям – женщина, которая сама принимает решения. Поезд трогается и покидает Баварию, литературную родину Графа. До выборов остается 17 долгих дней и еще более долгих ночей. Днем Мирьям чувствует себя в опасности, ночью ее сковывает неистовый страх. И только пережив это время, она приезжает к Графу в Вену.

* * *

Стрельба поощряется. Герман Геринг в качестве временного министра внутренних дел Пруссии в течение дня раздает распоряжения всем подразделениям прусской полиции. Он призывает полицейских «ни в коем случае не демонстрировать враждебного отношения или даже намерения преследовать национальные объединения (СА, СС и «Стальной шлем») и национальные партии». Напротив, полицейские власти должны оказывать этим объединениям посильную поддержку. Геринг поясняет: против всех других враждебных государству организаций полиция должна принимать самые жестокие меры. При этом он не оставляет места для интерпретации того, что он имеет в виду: «Полицейские, которым при исполнении служебного долга придется использовать огнестрельное оружие, будут под моим покровительством вне зависимости от последствий стрельбы; те же, кто не делает этого по ложному соображению, понесут ответственность в соответствии с законом».

Более четкой команда открывать огонь и быть не может. Согласно указу, любой человек, не принадлежащий ни к какой национальной организации, практически оказывается вне закона. Полиции рекомендуется лучше лишний раз выстрелить, чем не выстрелить вообще. Геринг берет это под собственную ответственность. Таким образом Геринг выводит полицию из-под закона, превращая ее в военные силы гражданской войны.

* * *

Во второй половине дня группа из 15 молодых людей подходит к Государственной школе искусств на Грюневальдштрассе в берлинском Шёнеберге. На ком-то форма СА, на ком-то – партийные значки НСДАП. Неясно, знают ли они о приказе Геринга об открытии огня. В этой школе готовят будущих преподавателей искусства для прусских гимназий. В то же время она считается трамплином для особо талантливых студентов, которых преподаватели рекомендуют в городские художественные академии. В этот день в школе особенно тихо: идут госэкзамены.

Примерно в половине пятого дня отряд СА врывается в здание, поднимает тревогу, скандирует лозунги, блокирует железными крюками все выходы и телефонные будки. Никому не разрешается покидать помещение школы или входить в него. Несколько бойцов СА вламываются в экзаменационный зал и под дулом пистолета выводят четырех преподавателей, в том числе директора Генриха Кампса и трех наиболее выдающихся в творческом плане преподавателей: Филиппа Франка, Курта Ласа и Георга Тапперта. И Кампс, и Франк – члены Прусской академии искусств. Два дня назад они принимали участие в заседании, на котором обсуждалось исключение Генриха Манна. Но своего мнения они не высказывали. Георг Тапперт подвергается серьезным угрозам со стороны непрошеных гостей, за него заступается директор Кампс.

В конце концов всех четырех профессоров выводят из здания, чтобы, как им сообщается, «выставить их на улицу». В это время люди из СА заколачивают гвоздями двери их ателье, нарисовав на них серп и молот. Другие члены отряда водружают на крыше школы флаг со свастикой. Студенты мужского пола, которые, по мнению бойцов СА, имеют еврейскую внешность, должны быть осмотрены в туалетах на предмет признаков обрезания. Любого, кто оказывает сопротивление или пытается помочь четырем изгнанным профессорам, избивают резиновыми дубинками. Кому-то удается сообщить полиции о происходящем, но прежде чем прибывает дежурный полицейский отряд, оккупанты успевают скрыться.

Организатором и зачинщиком нападения оказывается ассистент школы искусств Отто Андреас Шрайбер. Еще 11 февраля он написал письмо новому министру культуры Бернхарду Русту, в котором обвинил некоторых преподавателей в культурбольшевизме. В результате на собрании школы обсуждалось его увольнение, но решение так и не было принято.

Четверо подвергшихся нападению преподавателей обращаются к Русту с требованием наказать виновных по всей строгости. Руст объявляет, что сначала необходимо расследовать ситуацию в школе, которая могла привести к подобным действиям бойцов СА. Министр внутренних дел Геринг принимает лидера Национал-социалистического союза студентов Германии, который докладывает о «безобразном поведении некоторых преподавателей школы искусств» и объявляет, что проведет собственное расследование. Против преподавателей, а не против СА.

В дело втягивают и Ганса Пёльцига: всего два дня назад он благодарил президента Академии Макса фон Шиллингса за строгое разделение искусства и политики в деле против Генриха Манна. Будучи директором всех государственных образовательных учреждений гуманитарных и прикладных искусств в Берлине, Пёльциг отвечает и за школу на Грюневальдштрассе. Вот почему к нему обращается зачинщик нападения Отто Андреас Шрайбер и требует в будущем беспрепятственный вход для отрядов СА во все государственные школы искусств.

* * *

Вечером Ганс Заль отправляется на собрание Союза защиты немецких писателей в одно из заведений недалеко от станции Халлешес Тор. Залю всего 30, но он уже приобрел славу известного журналиста и критика. Он пишет для большого количества редакций, чаще всего – для леволиберальной «Берлинер Бёрзен-Курир» и таких еженедельников, как «Вельтбюне». На сегодня заявлено выступление Карла фон Осецкого, которое Заль не может пропустить: он высоко ценит Осецкого.

Приходит много известных авторов, среди которых Людвиг Маркузе, а также Рудольф Ольден и Людвиг Ренн. Неожиданно в зал врывается Эрих Мюзам, подходит к столу, за которым сидят докладчики, и протягивает им вечернюю газету, только что купленную на улице. В газете опубликованы выдержки из приказа об открытии огня, в котором Геринг обещает прикрыть любого полицейского, застрелившего предполагаемых врагов государства: лучше одной пулей больше, чем одной меньше.

Тут всем все становится ясно. Перед местом встречи собираются полицейские – они, как обычно, вооружены. Но будут ли они сегодня вести себя как обычно? Существует ли еще закон, который защитит писателей от полицейского, если последний воспринял приказ Геринга слишком буквально? В одночасье все видится в ином свете. Не слишком ли ярко освещен зал, не слишком ли много горит ламп, не сидят ли они здесь как на блюдечке? Атмосфера почти как на похоронах. Как будто хоронят Республику.

Выступают Людвиг Ренн, Людвиг Маркузе и Рудольф Ольден. Но в памяти Ганса Заля остается только речь Карла фон Осецкого. На самом деле Осецкий – не очень хороший оратор: он держится за стол, говорит негромко, опускает голову и не смотрит на слушателей. Но у него хватает мужества на торжественное обращение: «Нам, вероятно, больше не доведется встретиться, – говорит он, – но в этот час, когда мы собрались в последний раз, давайте поклянемся друг другу в одном: оставаться верными себе и отстаивать своей личностью и своей жизнью то, во что мы верим и за что боремся».

Заль пристально смотрит на дверь зала заседаний. Она – из стекла, и за ней стоят двое полицейских. Заль пытается расшифровать зеркальное отражение надписи на двери: ДОХВ. В его голове проносится мысль, что здесь они еще все свои, но скоро встреча закончится. Только стекло отделяет их от полицейских, которые могут открыть по ним стрельбу, когда им это заблагорассудится. Только стеклянная дверь отделяет от чего-то настолько непонятного, как зеркальное отражение слова, написанного на ней.

Подкрадывается холодная ночь. Идет сильный снег. После встречи Заль отправляется с Осецким к станции метро «Халлешес Тор». Осецкий поднимает воротник пальто, кашляет – ему нехорошо. Заль украдкой смотрит на него со стороны. Угловатое лицо с волевым подбородком всегда напоминало ему щелкунчика.

«Вам нужно уезжать отсюда, – говорит Заль. – Почему вы до сих пор здесь? Вас загребут одним из первых. Нам нужны вы, а не мученик».

К этому времени они доходят до «Халлешес Тор». Осецкий останавливается, чтобы попрощаться. «Я остаюсь, – отвечает он Залю, которому кажется, что он слышит треск ореха. – Пусть приходят за мной. Я уже давно все решил. Я остаюсь».

* * *

На предвыборном мероприятии Немецкой государственной партии в Оберндорфе-ам-Неккар оратору вечера, министру экономики Вюртемберга Райнхольду Майеру, приходится защищаться от нападения национал-социалистов. Он отделывается легкими травмами.

Около 40 коммунистов нападают на двух национал-социалистов на улице Валльштрассе в берлинском Шарлоттенбурге, где 30 января были застрелены Ганс Майковски и Йозеф Зауриц. Во время преследования по Вильмерсдорферштрассе до Шиллерштрассе со стороны коммунистов раздается три выстрела. Один из национал-социалистов смертельно ранен в шею.

Никаких сокровищ Серебряного озера[56]

Суббота, 18 февраля

Граф Гарри Кесслер приглашен после обеда на чай к Хелене фон Ностиц. Казалось бы, у нее все как обычно. Жена дипломата и родственница Пауля фон Гинденбурга, она организовывает традиционный салон, где любят бывать политики, художники и богатые аристократы. Сегодня за чаем выступает русский хор, который очень нравится Кесслеру. Хелена фон Ностиц, как и Кесслер, пожила в разных уголках Европы, говорит на нескольких языках, дружит с Рильке, Роденом и Гофмансталем и несколько лет пишет трогательную, немного ностальгическую книгу о жизни так называемого «славного общества» в Европе до начала Первой мировой войны.

После Кесслер отправляется на вечерний прием к Готфриду Берманну Фишеру, зятю издателя Самуэля Фишера. Поскольку Кесслер в настоящее время ведет с ним переговоры о публикации мемуаров в издательстве «С. Фишер», то не в последнюю очередь хочет своим визитом подчеркнуть заинтересованность в заключении договора. Дом Берманна Фишера переполнен, в воздухе ощущается сильное напряжение. Среди гостей много авторов издательства, и почти все они говорят о планах уехать в ближайшее время. Кесслер впервые встречает Альфреда Дёблина и бывшего театрального режиссера Теодора Таггера, который теперь пишет пьесы под именем Фердинанд Брукнер. Они долго беседуют о политической ситуации, напряжение передается и им. Брукнер даже сравнивает его с атмосферой Консьержери, имея в виду одноименную тюрьму в Париже, где во время Французской революции сотни заключенных ожидали гильотины.

* * *

Карл Цукмайер тоже чувствует, как растет опасность. Все больше друзей, знакомых, театральных деятелей покидают страну, зачастую не прощаясь и не оставляя адреса. Просто уезжают. Алиса, его жена, уже не может спать по ночам: она боится, что в дверь могут внезапно постучать полицейские и забрать его.

Поэтому Цукмайер решает в этом году раньше запланированного переехать из берлинской квартиры к себе в загородный дом под Зальцбургом. Он не рассматривает это как побег, и уж тем более как начало изгнания: возможно, он вернется в Германию уже в начале марта, сразу после выборов. Но пока ему будет спокойнее, если его и Гитлера будет разделять государственная граница Австрии.

Перед отъездом он отправляет Генриху Георге связку ключей, которые тот оставил у него. Они познакомились много лет назад, еще после войны, когда оба были практически неизвестны в театральном бизнесе. В 1920 году во Франкфурте он попал на вечер к Георгу и, войдя в квартиру, увидел, как пьяный хозяин, стоя на столе в чем мать родила, играет на скрипке. Он кричал, во всю глотку осуждая так называемое буржуазное искусство и прославляя экстаз как единственно честное, истинное, обнаженное проявление актерского мастерства. Георге – сценический берсерк с телом быка, способный в одно мгновение переключаться со взрывной ярости на самые нежные эмоции. Звезду из него сделали в основном режиссеры экспрессионистского театра. Но в настоящее время в немецком кино и театральном бизнесе вряд ли найдется человек, способный устоять перед неотразимостью Георге.

Конечно, Цукмайер тоже восхищается его мастерством. Но безудержность и эгоцентризм Георге пугают. И хотя иногда они вместе проводят вечер в сильном алкогольном опьянении, Цукмайер всегда держит дистанцию. В прошлом Георге часто сотрудничал с явно левыми режиссерами, играл в пьесах Брехта и Эрнста Толлера, поэтому в леворадикальной актерской среде чувствует себя как дома. Однако прошлым летом, ко всеобщему удивлению, он согласился на главную роль в националистическом пропагандистском спектакле в городе Кольберге на Балтийском море в Померании, а вскоре принял приглашение быть диктором для радиоспектакля по драме времен Первой мировой войны, написанной поэтом СА Эберхардом Вольфгангом Меллером. Это, мягко говоря, сбивает с толку. Может ли быть так, что страсть Георге к диким, экстатическим вспышкам и небуржуазному искусству нашла свое место среди нацистов?

* * *

Премьера новой пьесы Георга Кайзера «Серебряное озеро» проходит одновременно в трех городах: Лейпциге, Эрфурте и Магдебурге. Театры буквально сражаются за честь поставить ее первыми. Макс Рейнхардт планирует воплотить ее на берлинской сцене в ближайшее время. Если приглядеться, то нельзя не увидеть, что текст Кайзера – не пьеса, а либретто. Музыку к нему написал Курт Вайль, который со времен мирового успеха «Трехгрошовой оперы» Брехта считается одним из лучших немецких сценических композиторов.

Критика не в восторге, но благосклонна. Конечно, Кайзер в очередной раз остается верен себе и придумывает несколько абстрактную басню, на основе которой обсуждает философские вопросы добра и зла, мести и прощения. Она практически никак не затрагивает политику.

Лейпцигская премьера, в частности, может похвастаться громкими именами: Густав Брехер, один из знаменитых дирижеров страны, берет на себя музыкальную часть, художественный руководитель Детлеф Сирк – режиссуру, а сценография принадлежит Каспару Нееру, одному из давних друзей и ближайших соратников Брехта.

Все три премьеры проходят более-менее спокойно, но национал-социалисты уже планируют акции протеста. Курт Вайль – еврей, а Кайзер считается левым автором хотя бы потому, что его книги публикует леволиберальное издательство «Кипенхойер». В Эрфурте хватает нескольких проявлений недовольства со стороны националистических группировок, чтобы пьеса исчезла со сцены сразу после второго представления.

В Магдебурге спектаклем возмущены не только различные организации НСДАП, но и «Стальной шлем», Ландбунд, местное отделение немецких националов, Национальный союз немецких офицеров и монархический Женский союз имени королевы Луизы. Все вместе они обвиняют художественного руководителя Гельмута Гетце в том, что спектакль делает из театра «инструмент совершенно нетворческих попыток большевизации» и что в нем содержатся «бесчисленные прямые и скрытые призывы к классовой борьбе и насилию». Местная газета заявляет, что не будет больше публиковать театральные рецензии, пока спектакль не исключат из программы. Через шесть дней после премьеры спектакль отменяют.

В Лейпциге «Серебряному озеру» удается продержаться еще неделю. Хотя Кайзер не еврей, местная ежедневная газета называет его «литературным иудеем», а «Старый театр» – «местом для разгула еврейских литераторов» и возмущается тем, что Курт Вайль, «будучи евреем, позволяет себе использовать немецкую оперную сцену для своих гнусных целей». Наконец, 4 марта люди из СА срывают спектакль криками и беспределом, пока Густав Брехер, который как еврей подвергается особенно жестоким нападкам, не покидает дирижерский пюпитр. Ничего не остается, кроме как остановить спектакль.

В последующие недели увольняют художественных руководителей всех трех театров. На этом литературная карьера Георга Кайзера резко завершается. Вплоть до его смерти в 1945 году на немецких сценах больше не поставят ни одной его пьесы. Курт Вайль вынужден бежать в Париж. Детлеф Сирк вместе с женой-еврейкой уезжает в США, где в Голливуде приобретает славу режиссера мелодрам под именем Дуглас Сирк. Густав Брехер обходными путями эмигрирует в Нидерланды. В мае 1940-го из-за страха нападения немецких войск они вместе с женой совершат самоубийство.

* * *

Волна гриппа утихает. В Берлине ежедневно регистрируется всего 300–400 новых случаев заболевания.

В Доберане, недалеко от Ростока, члены СА нападают на мероприятие лояльного Республике союза «Рейхсбаннер». Один член «Рейхсбаннера» убит, девять человек из этой организации и два национал-социалиста тяжело ранены.

В Дуйсбурге-Хамборне на членов КПГ нападают в лодочном гараже. Один из них убит двумя выстрелами в голову и одним в грудь. Трое других получают тяжелые огнестрельные ранения.

Во время столкновения в Хемнице-Эрфеншлаге между национал-социалистами и членами «Рейхсбаннера» ранен один человек. Он умирает по пути в больницу от серьезных ножевых ранений.

Какой смысл продолжать писать?

Воскресенье, 19 февраля

Проснувшись утром в доме родителей, Клаус Манн испытывает единственное желание: умереть. Дом почти пуст, не считая прислуги. Родители в Париже, братья и сестры разбросаны по всей стране. В Мюнхене остается только Эрика; иногда они вместе ходят на прогулку. Но у Эрики голова занята другим – по большей части работой в кабаре и, конечно, Терезой Гизе, ее новой возлюбленной. Для брата почти не остается места.

Он пытается как можно более трезво оценить, что именно потеряет, если поддастся желанию умереть прямо сейчас, в этот момент. Ему всего 26, но он подозревает, что шансы на по-настоящему счастливые отношения для него невелики. Он слишком непостоянен, слишком падок, ему слишком быстро надоедают люди, чтобы постоянные отношения доставляли ему радость. Единственный человек, которого он понимает с полуслова и с которым может представить совместную жизнь, – это его сестра Эрика. Если, несмотря на повседневную суету, ему удается встретиться с ней для небольшого разговора, даже всего лишь на несколько слов, то вечером он отмечает в дневнике, что день удался.

О шансах на литературную славу теперь не может быть и речи. Пока Гитлер у власти, на немецком книжном рынке для Клауса Манна нет места, и он не питает иллюзий на этот счет. Уже несколько дней подряд ему не удается сосредоточиться на работе: он слишком нервничает из-за личной и политической ситуации. И это все только усложняет. Каждое утро он, как и отец, садится за письменный стол. Работа приносит ему хоть какое-то внутреннее равновесие, дает какую-то стабильность. Но какой смысл продолжать писать?

Был бы у него яд, он бы долго не раздумывал, если бы не Эрика и мать. Он не хочет причинять им боль: они – единственное, что еще держит его в этой жизни. Но он все больше понимает, что не переживет смерти Эрики. Ее смерть немедленно повлечет за собой его собственную. Даже работа не сможет его удержать. Он не боится умереть. Смерть – не что иное, как освобождение.

* * *

Адольф Гримме, бывший министр культуры Пруссии, совместно с Социалистическим культурным союзом СДПГ организовывает митинг в берлинском «Фольксбюне». Согласно предписаниям, мероприятие зарегистрировано и одобрено еще несколько дней назад. Однако, отправившись в театр за час до начала, Гримме обнаруживает, что все подъездные пути и входы полностью перекрыты. Ему сообщают, что в 12 часов на площади у здания «Фольксбюне» запланирован концерт СА, поэтому все улицы в этом районе закрыты для транспорта «в целях безопасности». Новый глава берлинской полиции Магнус фон Леветцов, назначенный Герингом на эту должность четыре дня назад, берет на себя лично контроль над соблюдением этих мер.

Митинг Культурного союза приходится отменить просто потому, что зрители не могут добраться до театра. Гримме, конечно, возмущен. Культурный союз планирует потребовать от прусского правительства возмещения убытков. Кроме всего прочего, Гримме крайне неловко, ведь Томас Манн доверяет ему зачитать на мероприятии подробное письмо – «Признание в социализме». Было бы непростительно не предать гласности такое признание нобелевского лауреата сейчас, незадолго до выборов. Это даже не обсуждается. Нужно что-то придумать.

* * *

Когда утром граф Гарри Кесслер прибывает в Кролль-оперу на конгресс «Свободное слово», его ждет неожиданная новость: накануне вечером организационный комитет конгресса без предупреждения избрал его в президиум мероприятия. Кесслер ошеломлен, но смиряется с этим известием. Он понимает, что нужно как можно быстрее подготовиться. Всего две недели назад в кафе на Курфюрстендамм у Курта Гроссманна и Вилли Мюнценберга возникла идея организовать замаскированное предвыборное мероприятие – и сегодня в зале уже сидят тысячи людей, среди которых сотни журналистов.

Мюнценберг заранее финансирует бо́льшую часть расходов из своей коммунистической издательской кассы и заботится о том, чтобы ни его имя, ни партия нигде не фигурировали. До этого момента КПГ не проявляла совершенно никакого желания объединяться с социал-демократами в один народный фронт. Тот факт, что Мюнценберг тайно поддерживает мероприятие на классическую либеральную тему свободы мнений, показывает, как далеко он готов зайти, лишь бы оказать сопротивление Гитлеру, и насколько бессильны левые. Коммунистические демонстрации, митинги и собрания постоянно срываются, подвергаются нападениям и жестоко разгоняются нацистами или заранее запрещаются полицией.

Гроссманн организует конгресс вместе с Рудольфом Ольденом. С самого начала, составляя программу, он пытался блеснуть громкими именами участников, хотел придать мероприятию особый шик и привлечь внимание общественности. Но неожиданно пришли отказы от Альберта Эйнштейна, Рикарды Хух и Генриха Манна. Не будет в заявленной программе и вступительной речи Томаса Манна. Вместо них с благонамеренными лекциями выступит группа маститых, но не слишком воодушевляющих профессоров. Единственный заметный гость – Кете Кольвиц. Своими анонсами Гроссманн вызвал большие ожидания – теперь же нет сомнений, что гости будут разочарованы.

Поздно утром его вызывают к телефону из зала. На связи Адольф Гримме с сообщением, что полиции с отрядами СА удалось сорвать митинг Социалистического культурного союза в «Фольксбюне», и спрашивает разрешения зачитать на конгрессе приветственное послание Томаса Манна, в котором он выражает свою приверженность социализму. Гроссманн приходит в восторг.

С первой минуты мероприятия за ним наблюдают обер-лейтенант полиции и комиссар уголовной полиции, которые угрожают немедленно прервать его, если будет произнесена хоть одна фраза, которую в соответствии с чрезвычайными указами от 4 февраля можно будет расценить как антигосударственную. Гроссманн предлагает им место за столом на сцене, чтобы всем, в том числе зрителям в зале, была понятна цель их присутствия. Однако они предпочитают остаться незамеченными.

Конечно, Гроссманн и Ольден ожидали слежки. Поэтому в качестве меры предосторожности они принимают резолюцию Конгресса с требованием неограниченного восстановления свободы слова в самом начале мероприятия, еще до того, как могут возникнуть основания его прервать. Только после этого следуют речи – интеллектуальные, но ужасно скучные и пространные. Немногим из собравшихся удается успевать за ходом мысли выступающих. Не удается это и двум полицейским, а Гроссманну докладывают вполголоса, что комиссару приходится покинуть зал, чтобы связаться с президиумом и попросить подкрепления. Как он может запретить то, чего сам не понимает?

Как только в зале появляется Адольф Гримме, Ольден и Гроссманн прерывают программу и просят его подняться на трибуну. Атмосфера мгновенно меняется: Гримме – человек известный, и в ответ на его сообщение о жалкой уловке нацистов, воспрепятствовавших мероприятию в «Фольксбюне», все громче становятся возгласы возмущения. И вот наконец звучит речь Томаса Манна, которую зачитывает Гримме. Несколько формулировок в ней раззадоривают слушателей. По сути, Манн повторяет то, что уже не раз говорил: национализм – это идея прошлого, XIX века; будущее – за сотрудничеством наций. «Каждый чувствующий и разумный человек, даже каждый хороший политик, знает, что народы Европы больше не могут жить и процветать по отдельности и в изоляции – они зависят друг от друга и составляют общность судеб. Противопоставить такой жизненной необходимости какой-либо этнический романтизм о природе – не что иное, как жалкие происки».

Едва Гримме покидает трибуну, как очередная профессорская лекция вновь погружает аудиторию в сон. Первые слушатели поднимаются, чтобы отправиться домой. Но Гроссманн и Ольден все предусмотрели: последним выступает Вольфганг Гейне, член СДПГ и искусный полемист. Он обрушивается на новое правительство с такой озлобленностью и таким сарказмом, что зал с облегчением разражается смехом – тут же вскакивает новый чиновник, присланный на подмогу из полицейского управления, и громко объявляет мероприятие распущенным. Зал принимается скандировать: «Продолжайте говорить! Продолжайте говорить!», «Свобода!» и «Рот Фронт!»[57]. Наконец, покидая зал, бо́льшая часть зрителей поет «Интернационал» и «Смело, товарищи, в ногу!». Это придает толпе, покидающей оперный театр, сильный, воодушевляющий ореол пафоса. Гроссманн и Ольден могут быть довольны планированием программы.

По дороге домой граф Гарри Кесслер начинает понимать, что это была последняя на долгое время возможность публично отстаивать свободу слова и убеждений в Берлине. Ко времени, когда он возвращается домой, весть об отмене конгресса уже успевает разлететься. Из окна он видит, как консьержка, муж которой служит в СА, грозит в его сторону со двора поднятым кулаком и истерично кричит: «Так им и надо. С преступной сворой там, наверху, нужно обращаться совсем по-другому».

Накаленная атмосфера в городе будоражит любопытство Кесслера. Он снова выходит из дома и во второй половине дня участвует в митинге «Рейхсбаннера» в Люстгартене перед Берлинским кафедральным собором. Парк переполнен. По оценкам Кесслера, собралось от 30 до 40 тысяч человек, большинство из них несут черно-красно-золотой флаг. Планирование митинга показывает, насколько опасной стала любая попытка отстоять Веймарскую республику. Демонстранты заранее собираются группами в разных частях города и отправляются вместе, чтобы защищать друг друга по пути к Люстгартену. По дороге одну из марширующих колонн обстреливают нацисты, в результате чего два человека ранены. Обоих на скорую руку перевязывают, но они не покидают митинг, ведь даже если бы они захотели, то не смогли бы самостоятельно добраться до дома – слишком рискованно. После обычных речей демонстранты все еще идут вместе по Францёзише-штрассе к Жандарменмаркт. Только собравшись перед лестницей «Шаушпильхауса», они расходятся по своим районам.

* * *

Вечером Георг Бернхард, бывший главный редактор газеты «Воссише Цайтунг», устраивает на своей вилле большой прием с домашним концертом. Среди гостей – граф Гарри Кесслер и Генрих Манн. Как Кесслер и Манн, Бернхард – один из убежденных сторонников примирения с Францией. Уже только поэтому – и потому, что он еврей, – с ним борются немецкие националисты. Он сделал «Воссише Цайтунг» одной из самых влиятельных и важных газет страны. Но в 1930 году он поссорился с издателями, братьями Ульштайн, и был вынужден уйти из редакции. С тех пор он работает лоббистом в экономическом союзе, но по-прежнему обладает отличными политическими связями. Вечерний прием у него дома – это всегда еще и возможность обменяться новостями.

На подобные вечера Генрих Манн ходит один, без Нелли Крёгер. Бернхард приглашает иностранных дипломатов и некоторых либеральных политиков, отправленных нацистами в отставку. Настроение ужасно подавленное. Всего три недели назад многие из гостей были на Балу прессы в залах Зоопарка, вместе выпивали и болтали. Конечно, в тот момент их волновала отставка Шлейхера. Подобная смена власти могла иметь последствия для их работы, но таковы правила игры в демократию: то ты в правительстве, то в оппозиции. Но в конечном счете это мало что меняет. Они чувствовали себя уверенно и считали себя компетентными: в конце концов, они были в числе тех, кто принимал решения в государстве.

Но теперь с этим покончено. Земля уходит из-под ног. Для некоторых из присутствующих прием у Бернхарда станет последним в Берлине. Они уже собрали чемоданы и купили билеты, но верят, что за границей им придется пробыть совсем чуть-чуть, ведь Гитлеру осталось недолго. Просто в данный момент ситуация слишком запутанная, и лучше уехать.

Главная тема для обсуждения – скорость, с которой национал-социалисты подчиняют себе администрацию и полицию и заменяют руководящие кадры. От последних решений многие теряют дар речи. Они пытаются успокоить себя, что приказ Геринга об открытии огня, вероятно, направлен в первую очередь против коммунистов, а не против гражданских группировок. Но для такого распоряжения нет никакой правовой основы, и он, несомненно, незаконен, что, однако, ужасающим образом не имеет никаких последствий.

Среди гостей присутствует Вильгельм Абегг, некогда занимавший пост государственного секретаря в прусском Министерстве внутренних дел. Почти два года назад Генрих Манн и Вильгельм Херцог у него в кабинете просили решительнее действовать против Гитлера и уличного террора. С тех пор Абегга успели снять с должности, и полиция, великолепно подготовленная и оснащенная, плод его трудов, теперь подчиняется Герингу. У Абегга, конечно, остаются доверенные лица в министерстве, которые тайно снабжают его информацией. И эти сведения поразительны, даже невероятны. Национал-социалисты планируют кровавую резню, сообщает он графу Гарри Кесслеру и Генриху Манну. Уже составлены и распространены «черные списки», по которым будут проводиться аресты и систематические убийства. Вероятно, нацисты, как сообщают Абеггу, начнут действовать незадолго до выборов 5 марта или сразу после них. Абегг очень серьезно относится к этим сведениям. Он каждую ночь меняет адреса, чтобы избежать ареста, и планирует в ближайшее время уехать в Швейцарию. По его словам, нет смысла погибать здесь, в Берлине. Графу Кесслеру стоит быть осторожнее. Он также настоятельно предостерегает Генриха Манна.

Некоторые из гостей расспрашивают Генриха Манна о трагической встрече в Академии в прошлую среду. Газеты активно комментировали отставку Манна, об этом событии знает весь город.

Но Генрих Манн не может рассказать им ничего нового: он даже не присутствовал на встрече. Слушает и французский посол Андре Франсуа-Понсе. Его официальная резиденция находится на Паризерплац, прямо напротив здания Академии. И хотя Манн пытается отмахнуться от своего ухода из Академии как от незначительного события, Франсуа-Понсе реагирует очень серьезно: «Если вы окажетесь на Паризерплац, – говорит он Манну, – мой дом открыт для вас». Намек понятен: Франсуа-Понсе считает, что Генрих Манн в такой опасности, что предлагает ему убежище у себя в посольстве в случае непредвиденных обстоятельств.

* * *

В Эрфурте около полуночи двое бойцов СА вступают в спор с двумя коммунистами и открывают стрельбу. Один из коммунистов погибает на месте, другого с тяжелыми ранениями доставляют в больницу.

В Остхофене близ Вормса около 250 национал-социалистов нападают на группу из 12–15 членов «Рейхсбаннера». Пять человек тяжело ранены, один ребенок застрелен.

Пройдите к кассе!

Понедельник, 20 февраля

Издатель Виланд Херцфельде срочно просит графа Гарри Кесслера о личной встрече. Они знакомы еще со времен войны, Херцфельде был тогда совсем юным солдатом. Никто никогда не сомневался, что он коммунист, и графа это никогда особенно не беспокоило. С того дня, как Гитлера назначили рейхсканцлером, Херцфельде больше не ночует дома. Он один из немногих, кто сразу осознал, на что способны нацисты, стоит только власти оказаться у них в руках. Налет отряда СА на квартиру и ателье Джорджа Гроса, одного из самых важных художников издательства Херцфельде, сразу после захвата власти Гитлером подтвердили его опасения.

Херцфельде располагает информацией, которая как нельзя точно вписывается в то, что граф Кесслер узнал вчера от бывшего госсекретаря Абегга. Информатор из СА сообщил, что нацисты планируют разыграть фиктивное покушение на Гитлера. Покушение – которое Гитлер, разумеется, переживет без потерь – станет сигналом и оправданием кровавой резни, которую нацисты намерены устроить своим противникам. Эту информацию подтверждает и якобы подслушанный разговор между шефом СА Рёмом и Гитлером. Херцфельде считает, что план нужно как можно скорее предать огласке, в том числе и в иностранной прессе. По его мнению, это лучший способ помешать запланированному. Помочь в этом должен граф Кесслер с его международными связями. Как только всем станет известно, что замышляют нацисты, им уже не будет смысла реализовывать этот план.

* * *

У Оскара Лёрке сдают нервы, он на пределе. Весь вчерашний день он нервничал и пытался отвлечь себя работой. На сегодня в Академии назначены писательские прения по поводу ухода Генриха Манна (а если называть вещи своими именами – по поводу его исключения). Лёрке ненавидит подобные политические конфликты: они делают его беспомощным, у него и без того нет сил заниматься подобными вещами. Но одно ему ясно: разобщенный писательский отдел по-прежнему в опасности. У такого нацистского министра, как Руст, не хватит на него терпения. Если дискуссия закончится декларацией лояльности Генриху Манну или даже открытой критикой действий Руста, тот закроет отдел или, по крайней мере, радикально реорганизует – и Лёрке мгновенно лишится поста секретаря Академии.

Еще до начала заседания распространяется такое предгрозовое настроение, с каким Лёрке еще не сталкивался. Леонгард Франк угрожающе расхаживает взад и вперед. Дёблин до странности сдержан. Ожидания от встречи огромны, но, несмотря на то, что на дискуссию приглашены все члены отдела, ранним вечером, около шести часов, собирается лишь жалкая кучка из семи авторов. Томас Манн, завершив вагнеровское турне, остался в Париже. Рикарда Хух, заместитель председателя отдела, не смогла приехать из Гейдельберга. Ина Зайдель, присутствовавшая в среду при отставке Генриха Манна, заболела. Остальные иногородние прислали письма с извинениями, только Рудольф Биндинг приехал из Гессена. Его считают одним из самых консервативных, даже, как утверждают некоторые, самым реакционным автором Академии. Он пишет трогательные, умело выстроенные рассказы, которые пользуются популярностью у читателей. Но его военные дневники представляют собой нечто вроде идеологической противоположности роману «На Западном фронте без перемен» Ремарка. В них воспевается солдатский бой как важнейшее испытание в жизни мужчины, в огне сражений закаляющее характер до необходимой твердости. Биндинг – такой тип джентльмена-наездника, который любит говорить о высоких идеалах, но в действительности культивирует элитарное высокомерие.

Если предыдущее заседание напоминало драму в пяти действиях, то сегодняшнее – своеобразную дуэль с секундантами, поединок двух писателей, имеющих много общего и в то же время радикально разных: Готфрида Бенна и Альфреда Дёблина. Оба – дипломированные врачи, оба одержимы литературой, страстные авангардисты. До Первой мировой войны они были частью берлинской богемы, собравшейся вокруг Эльзы Ласкер-Шюлер, на которую с восхищением смотрели туристы в кафе «Вестен» на Курфюрстендамм. Оба опубликовали свои первые тексты в журнале экспрессионистов «Штурм», который редактировал Герварт Вальден, в то время муж Ласкер-Шюлер.

Но Дёблин – рассказчик и чистейшей воды эпический автор, плодовитый писатель, чьи мощные потоки речи, кажется, никогда не иссякают; он стремительно публикует одну книгу за другой. Три года назад он добился огромного успеха благодаря роману «Берлин, Александерплац» – истории простого человека Франца Биберкопфа, отчаянно пытающегося удержаться на плаву в водовороте столичной жизни. Это шедевр, монументальный социально-психологический роман, какие редко встретишь, написанный в смелой монтажной технике, но при этом такой захватывающий, трогательный и живой – в восторге были как рецензенты, так и читатели. А когда Генрих Георге, мировая звезда немецкого кино, примерил на себя образ Биберкопфа в киноадаптации, персонаж превратился в современный берлинский миф. Все это сделало Дёблина пусть не богатым, но состоятельным человеком, что позволило ему перенести свой врачебный кабинет из бедного восточного района на Кайзердамм в Шарлоттенбурге.

Бенн – напротив, лирик: он борется за каждое слово, каждый слог, каждый звук. Его немногочисленные книги зачастую ничтожно тоненькие и охватывают лишь крохотную читательскую аудиторию. Но некоторые критики считают его стихи, написанные именно в эти годы, одними из лучших и наиболее значимых. Он – автор для литературных гурманов; они поют ему дифирамбы, укрепляют в нем веру в принадлежность к интеллектуальной аристократии страны. Поэзия для Бенна – сфера самых высоких притязаний; и если она хочет привлечь внимание, то должна выходить далеко за пределы моды и превратностей современности. В отличие от Дёблина, который видит себя политическим мыслителем, социально ангажированным писателем, внимательно следящим за событиями, Бенн считает себя поэтом, который хочет позабыть все связанное с политикой и эпохой, чтобы достичь своей поэзией прочной, вечной значимости. Ему нравится одна мысль Ницше: истинные гении стоят каждый в своей эпохе особняком и подобны гигантам, которые окликают друг друга через пустынные промежутки времени, и их не тревожит резвая суета шумного поколения карликов, которые копошатся у их ног.

Однако жизнь Бенна резко отличается от его высокомерного представления о себе. Его частный врачебный кабинет кожных и венерических заболеваний располагается на первом этаже безлюдного углового здания в Кройцберге и приносит так мало дохода, что ему приходится жить в этом же помещении. Он небрежно обставляет его подержанными вещами. Во всем проглядывается унылое убожество, что не очень-то способствует привлечению состоятельных пациентов. Бенн лечит в основном промышляющих на улице проституток. Когда предоставляется возможность, он с радостью лечит и коллег-писателей – например, известного драматурга Карла Штернхейма: у него сифилис, но как пациент он совсем безволен и на него трудно хоть как-то повлиять. Или Оскара Лёрке, которому он помогал вызвать доктора на дом, когда тот много лет назад лежал в постели с ангиной и высокой температурой.

Несмотря на то что Бенн – невысокий полноватый мужчина с лысиной, он пользуется невероятным успехом у женщин. Большинство из них – писательницы, художницы и актрисы. Однако он вовсе не романтик, а ухажер с довольно холодным сердцем. Он искусно пишет любовные послания, но почти всегда держит своих подруг на расстоянии, а иногда поддерживает несколько связей одновременно. Не каждая согласится на такое. Дочь Карла Штернхейма, Мопсе, почти на 20 лет моложе Бенна, она влюбляется в него в свои несчастные 21 и пытается покончить с собой. Три года спустя актриса Лили Бреда звонит Бенну, чтобы попрощаться. Положив трубку, она бросается из окна своей квартиры на пятом этаже. В настоящее время Бенн в отношениях с двумя актрисами – Тилли Ведекинд, вдовой Франка Ведекинда, и Элинор Бюллер. Они периодически пересекаются в берлинской театральной среде, и Бенн очень старается остаться незамеченным: нельзя, чтобы одна узнала о его связи с другой.

Контраст между претензией на литературное величие и скудным материальным существованием мучает Бенна. Он гордый, легко ранимый человек. Самые благородные журналы и издательства печатают его стихи и эссе, но платят мало. Это настолько возмущает его, что однажды он подсчитал, и оказалось, что в среднем он зарабатывает на литературном труде всего четыре с половиной марки в месяц. Поскольку его, как он ее называет, микроскопическая, безвкусная частная практика приносит мало, то и сейчас, в свои почти 50 лет, он не видит шансов когда-либо начать жить обеспеченной жизнью. Когда однажды после театра он впервые приглашает Тилли Ведекинд к себе и проводит ее через четыре убогие комнаты, она – в вечернем платье – оказывается посреди операционной с гинекологическим креслом и блестящими стальными инструментами в стеклянном шкафу. Бенн даже надевает белый докторский халат, потому что в нем ему наиболее комфортно. У Тилли проскакивает мысль, что он собирается ее убить. От его отстраненного взгляда по коже бегут мурашки. Но он отводит ее в гостиную, стены которой буквально уставлены книжными полками, приносит выпечку, фрукты, шампанское – и ситуация разряжается.

Несколько лет назад у него не хватило денег вовремя заплатить налоги, и налоговая инспекция пригрозила ему конфискацией имущества. От такого унижения он вышел из себя от злости: «В клочья надо разнести, – бушевал он, – это пропащее поношенное государство».

Тем более важна для него Академия. Год назад Оскар Лёрке неожиданно позвонил ему вечером и сообщил, что отныне Бенн является членом отдела литературы. «Не надо издеваться над старым человеком», – ответил он. Но это событие сделало его невероятно счастливым: наконец-то он получит официальное признание, которого ему так не хватало, наконец-то займет место в рядах литературной элиты страны! Он больше не бедный врач для проституток, получающий за свои стихи лишь пару хороших рецензий, – теперь он за одним столом с самыми известными немецкоязычными писателями того времени.

Внутри Академии его назначение восприняли по-разному. Томас и Генрих Манны ратовали за принятие Бенна в свои ряды, так как видели в нем первоклассного творца слова, а также интеллектуала, рассматривающего историю и культуру с жестокой и хладнокровной, квазиестественно-научной точки зрения. Это вполне соответствовало «новой вещественности», которая уже несколько лет формировала вкус времени. За Бенна вступился и его друг Оскар Лёрке. А вот Рикарда Хух, как-никак заместитель председателя отдела, считала категорически нигилистический тон Бенна дешевым позерством, а не результатом до мозга костей трезвого отношения к жизни: «Я не выношу Готфрида Бенна. В жизни есть много отвратительного, но поэтами становятся не для того, чтобы бесконечно нанизывать отвратительное; верно и то, что наш язык истрепался, но для того чтобы справиться с этим, недостаточно сплошь необычных, диковинных и броских слов».

О важности Академии для Бенна можно судить и по тому, что он не пропускает почти ни одного заседания. Сегодня президент Шиллингс явился в литературный отдел с тем, чтобы, как он незамедлительно дает понять, предотвратить любой публичный протест по делу Генриха Манна. Ситуация, по его словам, остается сложной, и в интересах будущего Академии он призывает писателей прийти к мировому соглашению.

Тут же вмешивается Дёблин и ставит президента в неловкое положение простым вопросом, которого Шиллингс вполне мог ожидать: почему он считает, что ситуация остается сложной?

Шиллингс, как это часто бывает, дает расплывчатый ответ. Он предпочитает не высказывать открыто свою точку зрения. По его мнению, сложности можно проследить в многочисленных комментариях в газетах.

Это кажется странным, из пальца высосанным аргументом, так как, естественно, каждый из присутствующих отлично знает, что не газеты решают дальнейшую судьбу Академии, а новое правительство. Однако, как Шиллингс признается, от правительства больше ничего не было слышно с тех пор, как Кете Кольвиц и Генрих Манн в прошлую среду вышли из состава Академии. Давя на отдел просьбой не создавать новых рисков и не заявлять протест, Шиллингс, пусть и косвенно, пытается донести одну вещь: любая публичная критика правительства, на которую независимая Академия, конечно же, имеет право, в настоящее время может привести к ее закрытию.

Есть ли вообще у министра право распустить Академию? Существует ли для этого законодательная основа? Если и существует, то какая? Неожиданно в центре дискуссии оказывается юридическая сторона вопроса. Но никто не задумывается, стоит ли вообще бороться за существование Академии, если на нее наденут намордник.

Однако Бенна не очень интересуют формально-юридические детали, он отодвигает их на второй план, предпочитая выяснить у Дёблина, какова, собственно, цель сегодняшней встречи. В среду Дёблин объявил о протесте отдела литературы. Теперь Бенн хочет узнать, против кого будет направлен протест, ведь Кольвиц и Манн ушли добровольно. Вряд ли отдел может протестовать против этого.

Так начинаются прения между Дёблином и Бенном. Некоторые участники заседания изредка присоединяются к ним, но в основном им нечего добавить. Дёблину в первую очередь хочется доказать, что Руст не имел права давить на Академию и Генриха Манна своим ультиматумом, поскольку Академия, как это записано в уставе, независима и не должна терпеть никаких политических указаний или вмешательств. Хотя Шиллингс, как резюмирует Дёблин сложившуюся ситуацию, обеспечивает продолжение существования Академии, пойдя на поводу у министра, но лишает ее достоинства и независимости.

Бенн считает эти аргументы совершенно неверными. В его понимании, согласно уставу Академии, Генрих Манн занимал должность председателя литературного отдела, за которую получал ежегодное пособие, а следовательно, работал на министра в качестве своего рода эксперта по литературным вопросам. Именно этого министра Манн на предвыборном плакате обвинил в варварстве и призвал бороться с его партией, присоединившись к КПГ и СДПГ. Таким образом, Генрих Манн начал борьбу против правительства, сформированного согласно законодательству и Конституции. Только после этого, как резко подчеркивает Бенн, правительство принялось защищаться: не Академия подверглась нападению, а Генрих Манн первым напал на правительство.

И Бенн заключает: ни о каком протесте не может быть и речи. Он все больше горячится, начинает ругаться, утверждая, что некоторые члены Академии постоянно отодвигают интересы самой Академии на второй план. Им важнее все остальное: Веймарская конституция, слияние рабочих партий, безудержная политическая агитация… Бенн настаивает: Академия с ее многолетними традициями – блестящее учреждение, единственное, которое способно найти видных с точки зрения искусства писателей и выделить их среди всех остальных.

Здесь невозможно не разглядеть корень конфликта между Дёблином и Бенном. Публично осуждая, как нацисты обходятся с Академией, Дёблин в конечном счете пытается защищать конституцию и гражданские права. А вот Бенн, который никогда не был приверженцем Республики, отодвигает конституцию на второй план. Ему важно сохранить Академию – не в последнюю очередь потому, что она имеет большое значение лично для него.

Позиции непримиримы. Более того, для Дёблина предсказуемо, что при голосовании он и его единомышленники Франк и Фульда окажутся в меньшинстве. Поэтому у них есть только два варианта: заявить о своем протесте демонстративной отставкой, тем самым лишившись любого влияния на Академию и дав Бенну и его окружению возможность представить себя победителями в конфликте; или же, несмотря ни на что, пытаться завуалировать в заявлении размытую формулировку своей критики и надеяться, что общественность воспримет ее как акт сопротивления.

Очень долго, почти два часа, они бьются над этим небольшим заявлением. У Шиллингса мало времени – у него назначена другая встреча. Прощаясь, он напоминает присутствующим, что любое заявление Академии до публикации нуждается в подписи президента. Не остается никаких сомнений, что он пытается сохранить контроль над этим делом. Более того, столь критическое заявление отдела, вероятно, должно быть одобрено отсутствующими сегодня членами, что значительно усложняет задачу. Быстрая, решительная реакция, на которую рассчитывал Дёблин в прошлую среду, когда Мартин Вагнер в знак солидарности подал в отставку, скорее всего, вообще невозможна.

В конце концов они соглашаются на банальную благодарственную фразу Генриху Манну и на два пространных предложения, которые, по идее, должны продемонстрировать чувство собственного достоинства, но скорее напоминают малодушный компромисс: «Отдел литературы глубоко сожалеет об уходе из ее рядов великого писателя Генриха Манна и благодарит его за то, что в течение многих лет он вкладывал свое имя и свои силы в работу отдела в качестве его председателя. Отдел полон решимости даже в это неспокойное время ни на шаг не отступать от своего долга – защищать свободу художественного творчества. Мы вынуждены сделать это заявление, поскольку четко осознаем, что богатство немецкого искусства во все времена строится на разнообразии мировоззрений».

* * *

Одновременно с заседанием членов отдела литературы около шести вечера, всего в двух-трех сотнях метров начинается другая встреча, значимая для будущего всей страны. Во Дворце рейхспрезидента – официальной резиденции Германа Геринга с 1932 года – собираются 26 влиятельных бизнесменов. Среди них – председатель Имперского союза германской промышленности Густав Крупп фон Болен унд Гальбах, член правления «И. Г. Фарбен» Георг фон Шницлер и такие предприниматели, как Фриц Шпрингорум, Фридрих Флик и Гюнтер Квандт. Гитлер выступает перед собравшимися с полуторачасовой речью, в которой восторженно рассказывает о преимуществах диктатуры перед демократией, гарантирует неприкосновенность частной собственности и превозносит НСДАП как единственного спасителя от коммунистической опасности в стране. Затем он покидает заседание – и слово берет Геринг. Ему особо нечего сказать. Он лишь кратко отмечает, что касса предвыборной кампании партии, а также отрядов СА и СС полностью исчерпана и что назначенные на 5 марта выборы имеют решающее значение для судьбы страны. Затем и он покидает зал. После этого президент Рейхсбанка Ялмар Шахт, организовавший встречу, поднимается со словами: «А теперь, господа, пройдите к кассе!» и требует от собравшихся лидеров промышленности обещанных пожертвований в размере трех миллионов рейхсмарок. Уже на следующий день Геринг докладывает руководителю предвыборной кампании Геббельсу радостную весть о том, что для НСДАП и немецких националов собраны три миллиона марок. Геббельс в восторге и немедленно созывает отдел пропаганды: «Сейчас мы заведем нашу избирательную кампанию».

* * *

Нацисты продолжают смену руководящих кадров в органах власти. В берлинском Главном управлении полиции в принудительный отпуск отправляют правительственную советницу и четверых офицеров, один из которых – из отдела политической полиции – отвечал за контроль над деятельностью праворадикалов.

В Кайзерслаутерне бывший рейхсканцлер Генрих Брюнинг выступает на совместном предвыборном митинге Партии Центра и Баварской народной партии. После окончания встречи Брюнинга приходится вывозить из города под охраной полиции из-за серьезных столкновений с национал-социалистами на улицах. Раздаются выстрелы, 13 человек получают ранения.

После столкновения коммунистов и национал-социалистов во Франкфурте-Бокенхайме один из коммунистов умирает в больнице от пулевого ранения в живот. Второй получает смертельно опасное ранение.

Неплохое прикрытие

Вторник, 21 февраля

«Если вы окажетесь на Паризерплац, мой дом открыт для вас». Фраза французского посла на приеме в минувшее воскресенье не выходит у Генриха Манна из головы. Вот уже и политически компетентные лица предлагают ему убежище в Берлине, как будто скоро ему придется спасаться бегством в собственном городе. На самом деле, как он обнаруживает, за их с Нелли квартирой на Фазаненштрассе с недавних пор ведется наблюдение. К тому же до него доходят слухи, что в ближайшие дни аннулируют его паспорт, чтобы лишить возможности бежать за границу. Этого нельзя допустить.

Поэтому накануне он провел много времени за разговором с Нелли, объясняя свой план. Он хочет бежать, а она должна остаться. По крайней мере, на некоторое время. Она нужна ему в Берлине, чтобы распродать вещи и мебель, расторгнуть договор аренды квартиры, аннулировать страховку жизни, снять деньги со счетов и привезти их ему во Францию. В конце концов, Руди Кариусу, которого полиция до сих пор разыскивает в связи с гибелью людей на Вальштрассе, она тоже нужна в Берлине. Таков план Генриха Манна. Потом он показал Нелли самые важные бумаги и объяснил, что именно нужно сделать в ближайшие дни. Наконец, они собрали для него ручной чемодан, небольшой и не очень тяжелый – только самое необходимое.

Утром сразу после завтрака они по отдельности выходят из квартиры. Нелли – первой: она берет чемодан и спешит на вокзал. Несколько минут спустя за ней следует Генрих. Он избегает спешки и любой видимости бегства. С собой у него только зонтик; он не садится в такси, а идет пешком до ближайшей трамвайной остановки. На вокзале он покупает билет до Франкфурта-на-Майне – неподозрительного пункта назначения, так как он далеко от границы. Тем временем Нелли заносит чемодан в поезд, который уже готов к отправлению. Она кладет его в багажную сетку свободного купе и выходит. Когда приезжает Генрих, они оба прогуливаются по перрону, чтобы создать видимость спокойствия в последние минуты ожидания. Нелли встревожена и растрогана, она немного всхлипывает, Генрих ее успокаивает. Наконец он садится, открывает окно купе, обменивается с ней несколькими словами, после чего поезд отправляется. А Нелли совершенно спокойно возвращается на Фазаненштрассе.

Какая слежка могла заподозрить, что Генрих Манн находится в бегах на пути в эмиграцию? Все похоже на поездку на день, не больше. Как будто он отправился уладить какие-то дела, пока подруга дожидается его возвращения. А если кто-то в кассе поинтересуется конечным пунктом назначения его билета, то услышит, что это Франкфурт. Неплохое прикрытие?

* * *

Национал-социалистическая организация «Боевой союз за немецкую культуру» препятствует проведению в Кёнигсберге чтения сатирика и артиста кабаре Александра Рода-Рода. Артиста приглашает городское Общество Гёте, но «Боевой союз…» протестует против его выступления, поскольку Рода-Рода – еврей и, по их мнению, вносит вклад «в упадок немецкой культуры». Он один из самых успешных юмористических авторов последних лет. Как бывший австрийский офицер, он любит в коротких текстах высмеивать узколобость военных. Общество Гёте пытается защитить Рода-Рода от нападок, аргументируя, что он крещеный католик и в конечном счете – аполитичный автор. Но когда полицейское управление Кёнигсберга настоятельно советует Обществу Гёте снять мероприятие по собственной инициативе, так как оно повлечет за собой беспорядки, выступление отменяют. Угроза беспорядков как повод все чаще оказывается для нацистов прекрасным средством устранения политических противников из поля зрения общественности.

* * *

Теперь, когда родителей нет дома, Эрика и Клаус пользуются случаем – вечер-маскарад в «Перечной мельнице» примерно на 40 человек. После представления, около полуночи, на Пошингерштрассе приходят первые гости – разумеется, в костюмах. Среди них несколько авторов, но в основном актеры. Ситуация быстро выходит из-под контроля. Еще в самом начале Эрика сильно напивается, падает, больше не может пить, и Клаусу приходится вытаскивать ее из детской ванны и укладывать спать. У одной из актрис случается истерика – непонятно, по какой причине. Пропадает пиджак – непонятно, куда и когда. Два парня ссорятся – непонятно, из-за чего. Клаус изображает из себя хозяина дома и пытается их примирить. Тереза Гизе одета в костюм солдата и загримирована под шута, что производит жуткий эффект злого клоуна. Ближе к утру настроение становится фривольным, и мужчины заигрывают друг с другом. У Клауса это вызывает отвращение, все кажется невыносимым. Он кладет голову на колени Марите, жене Магнуса Хеннинга. В семь почти все гости расходятся; остается Герберт Франц, выступающий в февральской программе «Перечной мельницы». Клаус и Герберт поднимаются наверх, где уже завтракают Элизабет и Михаэль, младшие Манны. В изнеможении они падают на кровать и предаются утренней грусти и нежности.

* * *

Национал-социалисты срывают митинг СДПГ в Ганновере. В ходе завязавшейся драки четыре человека получают тяжелые ранения, а выступавший на митинге депутат рейхстага Рихард Парцш – травму головы. На втором собрании СДПГ в Ганновере происходит перестрелка между бойцами «Рейхсбаннера» и отрядами СА: один погибший, семь тяжелораненых.

В Крефельде, Мюнстере и Трире предвыборные митинги Партии Центра подвергаются нападению отрядов СА. Несколько раненых. В Крефельде нападают на выступающего, бывшего министра труда Адама Штегервальда, и наносят ему ранения. В ответ на жалобу Партии Центра, направленную в Министерство внутренних дел Пруссии, министр Геринг заявляет, что нападение на Штегервальда совершено провокаторами в форме СА.

На улице Шанценштрассе в Гамбурге 20 коммунистов штурмуют заведение, где собираются национал-социалисты. В ходе перестрелки погибают одна прохожая и хозяин кафе; одна женщина и боец СА ранены. В Штендале национал-социалисты во время столкновения с бойцами «Рейхсбаннера» застреливают одного из своих противников.

«Вельтбюне» подводит итоги и публикует «список потерь» за прошедшую неделю: «По распоряжению временного министра внутренних дел Пруссии освобождены от занимаемых должностей или отправлены в отпуск следующие высшие чиновники: 9 начальников окружного управления, 13 президентов полиции, 4 министериальдиректора, 1 министериальдиригент, 3 полковника полиции, 2 подполковника полиции, 1 технический директор охранной полиции, 1 ландъегер-майор, 1 майор полиции, 1 вице-президент полиции, 1 начальник окружного управления. Некоторые из них не состоят ни в какой партии, некоторые – члены Государственной партии, Партии Центра или СДПГ. На их должности назначают приверженцев национал-социализма и немецких националов или же лиц, близких к одной из этих двух партий».

Пережить несколько недель

Среда, 22 февраля

Вчера поздно вечером Генрих Манн прибыл во Франкфурт. Он поселился в гостинице, но ночь будет недолгой. Сегодня рано утром он уже снова в поезде до Карлсруэ, где пересаживается до тихого приграничного городка Кель-ам-Рейне: там, кажется, мало кто знает о последних событиях и его конфликте с новым правительством. Прибыв на станцию Кель, он отправляется пешком с чемоданом и зонтиком к мосту, ведущему через Рейн в Страсбург. Издалека виднеется широкий каменный вход с башенками по сторонам, чем-то напоминающий старинные городские ворота; за ними – массивная металлическая конструкция, ведущая прямо в свободную Францию. Из невысокой деревянной сторожки справа от дороги выходят пограничники. К счастью, виза, которую Манн получил перед последней поездкой во Францию, действительна до сентября. Он предъявляет паспорт, пограничники внимательно изучают его и пропускают. То же повторяется на французской стороне. На левом берегу Рейна можно с облегчением вздохнуть: он в безопасности. До самой смерти он больше никогда не ступит на немецкую землю.

В Страсбурге он снова отправляется на вокзал. Во время остановки в Карлсруэ он успел разменять небольшую сумму. Купив билет до Тулона, он отправляет телеграмму своему другу Вильгельму Херцогу в Санари-сюр-Мер с просьбой ждать его вечером на вокзале в Тулоне.

В конечном счете эта телеграмма – безмолвное признание в том, что он неправильно оценивал свое положение. Неделю назад в Берлине, сразу после лекции «Генералы республики», Херцог убеждал его сесть с ним на ночной поезд до Франции, чтобы навсегда забыть о наблюдателях в черном, записывавших каждое слово. Манн счел опасения Херцога преувеличением и отмахнулся от них. Семь дней назад, всего семь дней. Сегодня он вынужден тайком покидать страну. Он, один из самых значительных писателей Германии, радуется, что никто его не узнает. Он отправляется в путь пешком, с маленьким чемоданчиком в руке и зонтиком – и больше ничем.

* * *

Вильгельм Абегг завтракает с графом Гарри Кесслером. Ему по-прежнему кажется, что он прекрасно осведомлен о происходящем на политической сцене Берлина, и не боится вводить Кесслера в курс дела.

И он, естественно, все так же убежден, что нацисты устроят кровавую резню незадолго до или после выборов – Варфоломеевскую ночь, как в XVI веке, когда французские католики за одну ночь убили тысячи гугенотов. Абегг убежден, что даже Гитлеру уже не отменить этот план, иначе ему будет нечего предложить своим сторонникам. Гитлер, словно дрессировщик в одной клетке с десятком голодных львов: если он не предложит им чужую кровь, то будет растерзан сам. Как утверждает Абегг, Гитлер ни шагу не ступает без 12 крепких парней из личной охраны. Геринг и фон Леветцов, новый начальник берлинской полиции, принадлежат к экстремистскому крылу партии и не поддержат Гитлера в случае дворцового переворота. Леветцов, как стало известно Абеггу, даже хочет арестовать рейхспрезидента Гинденбурга, если тот выступит против него. Папен и Гугенберг очень боятся этого экстремистского крыла. Они добиваются от Баварской народной партии приглашения для Гинденбурга, чтобы уехать в Баварию на дни выборов, поскольку в Берлине он уже не чувствует себя в безопасности. И да, Абегг может подтвердить, что нацисты планируют инсценировать покушение на Гитлера. Пауль Лёбе, бывший председатель рейхстага и член СДПГ, намеревается в скором времени разоблачить этот заговор в своей речи. Однако и это, скорее всего, ни к чему не приведет. К счастью, беспорядок не может длиться вечно: нацистам неизбежно придется сцепиться со своими союзниками по коалиции Папеном и Гугенбергом. По подсчетам Абегга, через шесть недель – самое позднее в июле – правительство развалится, и с этими людьми сведут счеты.

В итоге Абегг еще раз решительно предупреждает графа, как и в воскресенье во время приема у Георга Бернхарда: Кесслеру необходимо до выборов успеть укрыться в безопасном месте. Сейчас главное – пережить следующие несколько недель.

После ухода Абегга Фридрих, слуга Кесслера, косвенно и непреднамеренно подтверждает это предупреждение. Фридрих, еще совсем юноша, вчера ездил в Панков в гости к отцу, отставному чиновнику и убежденному нацисту. Отец категорично приказал ему бросить работу в доме графа, заявив, что в ближайшее время там ожидаются «неприятные вещи» и отец не хочет, чтобы его сын был в них замешан. Сообщая об этом Кесслеру, Фридрих бел как полотно. Кесслер освобождает его от обязанностей, не желая никого подвергать опасности. Кесслер признается, что, возможно, Фридрих еще пожалеет, что оставил его в критический момент.

* * *

В поезде до Тулона перед Генрихом Манном проносятся пейзажи южной Франции. У него нет желания делать из своего побега трагедию и разыгрывать из себя жертву. Как-никак он писатель мирового уровня и всегда комфортно чувствует себя во Франции. Прусская академия, в конце концов, не так уж важна, а власти Гитлера – он в этом не сомневается – скоро придет конец. Поэтому в Тулон он прибывает вечером в демонстративно веселом настроении. Верный друг Херцог действительно приезжает за ним на вокзал. Уже поздно, и они отправляются в небольшой отель, садятся на террасе, наслаждаются мягкой для середины февраля погодой, и Манн для начала делится событиями последних дней. Он острит, пародируя обвинения фон Шиллингса, которые должны заставить его уйти из Академии, рассказывает о Готфриде Бенне, помешавшем ноте протеста против министра Руста. Манн постоянно прерывает самого себя: ему приходится смеяться над эгоистичным рвением и узколобыми интригами этих людей.

Херцога несколько удивляют эти приступы смеха Генриха. Но он смеется вместе с ним и предлагает другу в будущем пожить у него в Санари, в арендованном им небольшом домике. Но Генрих Манн не считает себя эмигрантом, нуждающимся в поддержке, и хочет продолжать жить своей жизнью, как прежде. Он уже телеграфировал из Страсбурга Феликсу Берто, германисту, общему с его братом другу. Берто управляет его счетом во французском банке, и Манн просит перевести деньги. Он не хочет жить в такой рыбацкой деревушке, как Санари, его привлекают яркие огни большого города, поэтому он отправится в Ниццу, где, как обычно, остановится в «Отеле де Нис». Нелли, как только разберется с квартирой и счетами, присоединится к нему, так что ему не придется сильно менять свой образ жизни. Он, один из самых уважаемых писателей Германии, в порыве смеси неповиновения и гордости не желает позволять нацистскому сброду менять привычное течение его жизни.

В тот день не ему, а Нелли приходится ощутить на себе, насколько на самом деле всесильны нацисты. В квартире на Фазаненштрассе СА проводят обыски. Нелли доставляют в полицейский участок. Генриху Манну удалось вовремя сбежать.

* * *

Смена кадров в прусском Министерстве внутренних дел продолжается. Как сообщает «Франкфуртер Цайтунг», только за сегодня более десятка высших государственных служащих, начальников окружного управления и ландратов были отправлены Германом Герингом во временную отставку и заменены подобранными им преемниками.

Указом Геринга 40 тысяч бойцов СА и СС и 10 тысяч – от «Стального шлема» назначаются сотрудниками вспомогательной полиции. Еще 15 февраля он отрицал это намерение; теперь же эти люди вооружены и на время службы обладают теми же полномочиями, что и полицейские или ландъегери. Еще в апреле 1932 года Гинденбург чрезвычайным указом хотел распустить СА и СС. Эти две частные армии НСДАП, насчитывающие более полумиллиона человек, считались серьезными противниками рейхсвера в случае внутреннего конфликта. Хотя их вражеский настрой по отношению к Республике ни у кого не вызывал сомнений, тем не менее два месяца спустя указ о роспуске отозвали. За первый месяц после этого только в Пруссии в результате уличного террора погибли 99 человек и около 1000 были ранены.

В Гросберене под Тельтовом национал-социалисты врываются в бывшую городскую богадельню, чтобы напасть на живущего там сторонника «Рейхсбаннера». Дверь квартиры мужчины взрывается ручными гранатами, он получает тяжелые ранения. Дом, в котором проживало девять семей, полностью сгорает.

В берлинском Панкове столкновение между распространителями бюллетеней приводит к перестрелке. Смертельно ранен мужчина, наблюдавший за происходящим из окна.

Министр в гостях

Пятница, 24 февраля

Клаус Манн пишет Эриху Эбермайеру короткое письмо. Он хочет поскорее закончить работу над постановкой «Ночного полета» Сент-Экзюпери. Кто знает, как долго он еще пробудет в Германии. Он считает, что лучше всего встретиться как можно скорее и вместе все закончить. Но где им встретиться? Лейпциг, где живет Эбермайер, не прельщает Клауса. «Конечно, – пишет он, – мы могли бы запереться в какой-нибудь каморке в Берлине, но там меня могут убить, хотя, с другой стороны, идея меня привлекает». Конечно, это еще один пример заигрываний Клауса Манна. Но комментарий не выдуман на пустом месте, и Эбермайер тоже все понимает. Возможно, это напоминает Эбермайеру, как мало времени у них осталось. К тому же за иронией скрывается крик о помощи.

* * *

Вечером по Берлинскому радио передают радиоспектакль по пьесе Ганса Йоста «Шлагетер». Чтобы подчеркнуть значимость автора и пьесы, до представления в программу включена лекция о литературном творчестве Йоста, написанная Хансом Хинкелем, одним из ведущих политиков НСДАП в области культуры.

Главный персонаж, именем которого названа драма, Альберт Лео Шлагетер – кумир и мученик для националистов. За последние 10 лет его возвели в культ. В первые дни Первой мировой войны он, 19-летний, ушел добровольцем на фронт, долгие годы, как и Эрнст Толлер, участвовал в изматывающих сражениях под Верденом и на Сомме, был несколько раз ранен. После окончания войны он остался без образования и не мог вернуться к гражданской жизни. Демобилизовавшись из армии, он вступал в различные фрайкоры, воевал с советскими войсками в Латвии, с польскими повстанцами в Верхней Силезии, поддерживал Капповский путч 1920 года, который должен был ликвидировать Веймарскую республику. Он также вел активную политическую деятельность: участвовал в учредительном собрании Великогерманской рабочей партии – замаскированной организации временно запрещенной НСДАП. Когда в 1923 году Германия задержала выплату репараций державам – победительницам в Первой мировой войне, войска Франции и Бельгии в качестве карательной акции заняли Рур. После этого Шлагетер совершил там несколько диверсий, был арестован, предан французскому военному суду и казнен.

Ганс Йост превозносит Шлагетера в своей пьесе как «первого солдата Третьего рейха». Шлагетер предстает не ожесточенным наемником, которому в мирное время не хватает четкого военного порядка, а образованным, чутким в этических вопросах патриотом, который не может смириться Версальским договором и унижением Германии. Пропагандистские намерения очевидны: Йост изображает Шлагетера безупречным рыцарем, всю его жизнь – жертвой во имя нации, а «заклятого врага» Францию – экзистенциальной угрозой для Германии. В символической последней сцене Шлагетера ведут на казнь и привязывают к столбу спиной к зрителям. Расстрельная команда целится в него из глубины сцены – а значит, и в зрителей в зале.

Над своими агитационными «страстями» Йост работал около трех лет и посвятил их «Адольфу Гитлеру с любовным почтением и непоколебимой преданностью». Трансляция радиоверсии пьесы – лишь первая пробная попытка. Политическая ситуация складывается как нельзя лучше для начала постановки пьесы в театре. Как второй художественный руководитель театра «Шаушпильхаус» на Жандарменмаркт, Йост включает ее в программу. Не только его театр, но и почти все театры страны в настоящее время полностью перекраивают свой репертуар. После прихода к власти нацистов невозможно предугадать последствия постановки пьес левых или еврейских авторов. Поэтому их убирают из репертуара и заменяют пьесами, угодными новым властителям, – например, историей Шлагетера.

Берлинская премьера, назначенная на 20 апреля – день рождения Гитлера – становится настоящим триумфом для Йоста. Это торжественная месса национализма, вечер посвящения в фёлькиш: новый режим чествует самого себя. Одна особенно воинственная фраза из пьесы вызывает фурор и вскоре становится неотъемлемой частью нацистской сокровищницы цитат: «Когда я слышу слово “культура”… я снимаю с предохранителя свой браунинг!» В зале много знаменитостей: самого Гитлера нет, зато присутствуют вице-канцлер Франц фон Папен, министр рейхсвера Вернер фон Бломберг, Йозеф Геббельс, начальник берлинской полиции Магнус фон Леветцов, а также принц Август Вильгельм Прусский, дирижер Вильгельм Фуртвенглер, президент Академии Макс фон Шиллингс и многие другие. Стоит занавесу опуститься, как публика поднимается – но не для того, чтобы покинуть зал, чтобы исполнить «Песнь немцев» с поднятой правой рукой и «Песню Хорста Весселя».

Таким образом, пьеса получает высшее государственно-политическое благословение. Другие театры страны спешат показать ее у себя.

Только в ближайшие месяцы ее поставят более чем в 100 театрах. Таким образом, Йост утверждается в качестве писателя нового времени, и ничто не мешает его предстоящему восхождению к самым высоким должностям. В частности, он становится главой Имперской палаты литературы, президентом немецкого ПЕН-клуба и руководителем группы СС, чему особенно способствует его друг Генрих Гиммлер.

* * *

Тереза Гизе – звезда кабаре Эрики Манн «Перечная мельница». Она играет, поет, режиссирует. Скетчи с ее участием вызывают наибольший смех и особую похвалу критиков в газетах. Однако помимо прочего она задействована и в мюнхенском «Каммершпиле». Там в свои 30 с небольшим она получает признание, и режиссеры доверяют ей самые важные роли. Но она не хочет и не может этим довольствоваться: неутомимая, целеустремленная, она всегда жаждет чего-то нового. «Перечная мельница» дает ей возможность совершенствовать комедийный талант, наконец-то режиссировать собственные пьесы и поднимать на сцене политические темы. Кроме того, ее привлекает работа с Эрикой и Клаусом Манн. На первый взгляд, они с Эрикой кажутся своенравной парой: Эрика – стройная, спортивная, очень андрогинная; Тереза – пышная, приземистая, массивная. С Клаусом ее объединяют постоянная неугомонность и внутреннее напряжение.

В январе, когда «Перечная мельница» представляла свою первую программу, Терезе Гизе пришлось совмещать две работы. Зачастую она выступала два раза в день: днем – здесь, а вечером – там. Бывало, она выходила на сцену «Каммершпиле» в постановке «Крысы» Герхарта Гауптмана, в антракте выбегала из театра и неслась по Максимилианштрассе, затем – налево на Нейтурмштрассе, 5, на маленькую сцену кабаре «Бонбоньерка»; там она переодевалась, пела, играла в скетче, затем снова мчалась в гримерку, меняла костюм и бежала обратно в «Каммершпиле» – закончить драму Гауптмана. Крайне рискованно, но на ее почти таинственную способность к перевоплощению можно положиться.

С 1 февраля в «Перечной мельнице» новая программа – и снова аншлаг. В «Бонбоньерке» уже слишком тесно для успеха новой труппы, и Эрика Манн подыскивает другой, более крупный театр, где они планируют выступать с апреля. Сегодня в очередной раз все столики заняты, но небольшая труппа нервничает больше обычного: всего в трех домах отсюда, в пивной «Хофбройхаус», Гитлер выступает с речью перед 2000 давних соратников по партии. Ровно 13 лет назад, 24 февраля 1920 года, он основал в «Хофбройхаусе» НСДАП и объявил программу партии. Теперь он возвращается в качестве рейхсканцлера, чтобы собрать плоды успеха и приступить к выполнению программы – пункт за пунктом. Навряд ли можно найти более жуткое мероприятие по соседству.

Или может быть и хуже? Выступая между номерами в роли ведущей, Эрика узнает в полутьме зала неожиданного гостя: за одним из столиков сидит Вильгельм Фрик – рейхсминистр внутренних дел, убежденный нацист и верховный начальник полиции всей страны. Он явно пропускает речь своего фюрера в «Хофбройхаусе» и предпочитает лично наблюдать за вечером в «Перечной мельнице». Более того, как замечает Эрика Манн, он даже делает записи – вероятно, чтобы не пропустить ни одной остроты, дерзости и аллюзии со стороны труппы. Или это уже «черный список», который составляет Фрик?

* * *

Сразу после собственной присяги на пост министра Геринг назначает обер-регирунгсрата Рудольфа Дильса начальником политической полиции Пруссии. А теперь Дильс еще и занимает должность начальника политической полиции Берлина – это дает ему чрезвычайно широкие полномочия.

В Лейпциге происходят два серьезных столкновения между национал-социалистами и бойцами «Рейхсбаннера». В драке на западе города 30-летнему водителю наносят смертельную ножевую рану. В перестрелке на Цайтцерштрассе производится более 20 выстрелов, множество людей получают ранения.

Многочисленные перестрелки в Берлине: три человека ранены у заведения КПГ в Панкове, еще трое – в Кройцберге. На Скалитцерштрассе мужчина из СА получает ранение в грудь, на Бергманнштрассе мужчина из КПГ – в ногу. В Сименсштадте в четыре часа утра национал-социалистов, возвращающихся домой, обстреливают коммунисты; один пострадавший. После вчерашней перестрелки в Гезундбруннене полиция сообщает о четырех раненых, находящихся в больницах.

В Бреслау совершается нападение на редакцию социал-демократической газеты «Фольксблатт» с применением взрывчатки. Взрыв большой силы повреждает здания на противоположной стороне улицы. О пострадавших не сообщается.

Суд гражданской войны и полицейская защита

Суббота, 25 февраля

Габриэла Тергит – невысокая, энергичная женщина лет 30. Она любит собирать темные волосы в высокую прическу и носит очки с нарочито круглыми линзами. Габриэла работает судебным репортером для лучших берлинских газет: «Берлинер Тагеблатт», «Берлинер Бёрзен-Курир» и «Вельтбюне». Почти каждый день она отправляется в берлинский уголовный суд в районе Моабит – «мужское место», как она сама его называет. Место не для брезгливых: там рассматривают ненависть, страдания и трагедии покалеченного времени, и все эти судебные слушания в совокупности рисуют для Тергит более точную картину общества, чем любое социологическое исследование.

Ее остроумные и язвительные статьи пользуются популярностью у читателей. Кроме того, она уже написала роман «Кезебир покоряет Курфюрстендамм» – стремительный портрет Берлина, путешествие галопом по различным социальным слоям города и, прежде всего, признание в любви к работникам газет.

С тех пор как побоища между нацистами и их противниками на улицах Берлина превратились в повседневное явление, она все чаще посвящает свои статьи политическим процессам. При этом уголовный суд она начинает называть «военным трибуналом», «судом гражданской войны», в котором слишком много националистически настроенных судей. За это она подвергается публичному оскорблению со стороны Геббельса, назвавшего ее «гнилой еврейкой».

Габриэла идет вдоль Кантштрассе. По пути ей протягивает жестянку коммунист, собирающий деньги для безработных, а следом нацист трясет своей – для гитлерюгенда. Тротуар усыпан маленькими бумажными свастиками – конфетти гражданской войны. Уличный торговец продает фиалки, но ни у кого сейчас нет денег на цветы.

Небольшая редакция «Вельтбюне» располагается в доме под номером 152. Тергит приходи сдать статью для очередного номера. Начальник, Карл фон Осецкий, сразу же читает ее, и пока текст набирается, а Тергит ждет корректуры, они разговаривают о коллегах, журналистах и авторах, которые уже перебрались через границу в безопасное место. Осецкий считает, что нужно оставаться.

– Я в любом случае останусь, – говорит Габриэла Тергит. – Нужно воочию видеть, как творится история, не так ли?

– Вот и мне бы этого хотелось, – отвечает Осецкий с гримасой, выражающей сомнение в том, можно ли вообще наблюдать за тем, как творится история.

Как только приносят корректуру, Габриэла Тергит встает и говорит на прощание: «До встречи».

Но встретиться им больше никогда не доведется.

* * *

У художественного руководителя Густава Хартунга проблем в Дармштадте не убавляется. После того как городской совет запретил премьеру спектакля «Святая Иоанна скотобоен» Брехта, нападки со стороны нацистов – на самого него, на репертуар его театра и в особенности на еврейский персонал – не прекращаются. Городской театральный комитет получает официальный мандат на проверку кадровой политики Хартунга. НСДАП и национал-либеральная Немецкая народная партия требуют, чтобы он уволил из коллектива всех евреев. Но Хартунг упрямится и отказывается.

Более того, он ставит в программу на вечер премьеру новой пьесы Фердинанда Брукнера – переложение новеллы Клейста «Маркиза д’О…». Пьеса – не безобидная обработка старого материала: в некоторых моментах она его переиначивает и совершенно точно не вписывается в мировоззрение нацистов. Но самое главное – Брукнер тоже еврейского происхождения. Он родился в Софии, звали его Теодором Таггером; его отец был зажиточным банковским клерком, мать – француженкой. Он рос в Вене, Париже и Берлине, работал журналистом, с ранних лет писал стихи и пьесы, а в 1922 году основал в Берлине театр «Ренессанс» при частной финансовой поддержке. Одним словом, он высокообразованный, утонченный интеллектуал и предприниматель в области культуры – а значит, олицетворяет собой многое из того, что национал-социалистам глубоко ненавистно. Тем больше мужества требуется от Хартунга, чтобы держаться намеченной премьеры. Он многое ставит на карту.

Однако Брукнера с ним связывает особое прошлое. В 1926 году театр «Ренессанс», которым Брукнер еще руководил под своим настоящим именем – Теодор Таггер, – оказался на грани банкротства. Хотя театр был частным и, следовательно, финансировался за счет доходов, Таггер не ставил оперетт и бульварных пьес – он превратил его в экспериментальную сцену для молодых драматургов, критически настроенных по отношению к современности, и показы нередко проходили в полупустых залах. Вскоре ему стало нечем платить за аренду, и он сбежал от судебных приставов.

Затем театр возглавил Хартунг, но и ему поначалу не хватало денег – пока на глаза не попалась пьеса «Болезни молодости» почти неизвестного автора Фердинанда Брукнера. Хартунг уцепился за нее, постановка имела сенсационный успех и шла несколько месяцев подряд. Общественности не терпелось познакомиться с новым автором, но тот был явно застенчив: нигде не показывался, а о себе раскрыл только, что работает врачом в Реймсе, где ухаживает за одним богатым пациентом. Хартунг тоже понятия не имел, кто скрывается под этим псевдонимом. Однако три года спустя на судебном споре о правах на последующие произведения Брукнера жена Таггера проговорилась в суде, и ему пришлось признать свое авторство. Это привело к печальным последствиям: в результате банкротства театра «Ренессанс» у него оставались значительные долги, которые теперь придется выплачивать из гонораров, получаемых под именем Фердинанда Брукнера.

Его успешная пьеса «Болезни молодости» имеет некоторое сходство со скандальной пьесой Клауса Манна «Аня и Эстер», которой еще в середине 1920-х Клаус и Эрика вместе с Памелой Ведекинд и Густафом Грюндгенсом вызвали у публики эротические фантазии, а у критиков – приступы гнева. Пережив войну, падение монархии и инфляцию, герои Брукнера тоже лишены твердых ориентиров как в морально-политическом, так и в эротическом плане. Любовник молодой студентки-медика Мари уходит к ее лучшей подруге. Главная героиня ищет утешение в лесбийской связи, но вопреки всему не может избавиться от мыслей о бывшем. Узнав об этом, ее новая возлюбленная принимает смертельную дозу снотворного. В результате Мари начинает издеваться над самовлюбленным циничным сокурсником, пока тот не убивает ее.

Столь же скандально и переложение Брукнером «Маркизы д’О…». В произведении Клейста русский дворянин, воспользовавшись обморочным состоянием маркизы, насилует ее, но затем влюбляется и женится. Брукнер же превращает русского в прусского кавалерийского офицера, а маркизу – в эмансипированную девушку, которая, несмотря на беременность, не готова ни за какие деньги выйти замуж за человека, надругавшегося над ней, пока она находилась в бессознательном состоянии.

Накануне в газете «Хессише Ландесцайтунг» публикуют новую атаку на театр, а также на премьеру «Маркизы д’О…», хотя никто еще не видел готового представления. Через несколько часов Брукнер поездом прибывает в Дармштадт из Берлина, чтобы вместе с Хартунгом присутствовать на генеральной репетиции. Брукнер не доволен ни своей пьесой, ни обработкой Хартунга. До половины второго ночи они сидят вместе с актерами и сокращают текст, чтобы усилить и улучшить отдельные сцены.

Хартунг понимает, что на премьере следует ожидать беспорядков. Поэтому в качестве меры предосторожности сегодня вечером он отдает театр под охрану полиции. Брукнера это не сильно беспокоит. Днем он осматривает город, заходит к театральному фотографу, фотографируется сам и, главное, покупает билет в Вену, где через четыре дня состоится австрийская премьера «Маркизы д’О…». К сожалению, железнодорожное сообщение плохое: придется добираться чрезмерно неудобным путем через Франкфурт, Вюрцбург и Пассау – получится долгий ночной переезд. Но он определенно хочет завтра же уехать из враждебно настроенного Дармштадта.

К счастью, вечерние беспорядки оказываются незначительными. Несколько отрядов СА подтягиваются к театру и занимают позицию. Но полиция под командованием министра внутренних дел Гессенской СДПГ Вильгельма Лёйшнера не пускает их ни в фойе, ни в зрительный зал. Вместо этого они остаются на улице перед зданием театра и бесконечно скандируют свое «Сдохни, Иуда!».

После спектакля Брукнер и Хартунг остаются с актерами до пяти утра – но это не веселое празднование премьеры, а скорее бесконечное гадание о будущем Германии. В утренних газетах появляются первые рецензии – сдержанные, но более благоприятные, чем ожидал Брукнер. Около полудня он садится в поезд, идущий в Вену. Он путешествует налегке: не планирует задерживаться в Австрии надолго – разве что только посмотреть премьеру, а затем обратно в Берлин. Но на возвращение в Германию ему потребуется 20 лет.

* * *

В Вуппертале демонстрация НСДАП обстреливается с двух разных точек. Двое бойцов СА получают пулевые ранения. После разгона шествия полиция обыскивает дома, из которых, как утверждается, производились выстрелы. Когда члены КПГ оказывают сопротивление, полицейские, применив оружие, застреливают двоих мужчин и еще двоих ранят.

В Харрислефельде под Фленсбургом происходят драки между членами «Рейхсбаннера» и национал-социалистами. Один рейхсбаннеровец застрелен. В городе Нейсе в Верхней Силезии ночью стреляют в троих членов «Рейхсбаннера». Один из них умирает.

В Линденфельсе в местности Оденвальд происходит драка между жителями рабочего поселка и бойцами СА. Один человек из СА получает ножевое ранение, другой тяжело ранен.

После митинга СДПГ в Дрездене члены «Рейхсбаннера» вступают в перепалку с полицейскими, которые хотят арестовать одного из участников митинга. Один из полицейских выхватывает пистолет и убивает мужчину из СДПГ.

Двое полицейских, охранявших закрытый полицией дом Карла Либкнехта из КПГ неподалеку от с «Фольксбюне», застреливают человека, который якобы на них напал.

В путешествие

Понедельник, 27 февраля

Около полудня Вальтер Меринг приходит в редакцию журнала «Вельтбюне» на Кантштрассе. Он уже на протяжении многих лет пишет небольшие заметки для журнала. Но на этот раз он является не как сотрудник, а как гонец с дурными вестями для Осецкого. В воскресенье мать Меринга навестила его друга, сотрудника МИДа, и тот посоветовал ее сыну срочно отправляться в путешествие: «Ваш сын чувствует себя в Париже как дома. Ему нужно вернуться в Париж». Мать сразу все поняла и поинтересовалась, сколько времени займет поездка. Собеседник недолго колебался: «Я бы сказал, лет пятнадцать». Заботливого человека волнует судьба не только самого Меринга, но и других авторов. В ближайшие дни, по его прогнозам, планируется много арестов.

Осецкий улыбается и слушает внимательно, не произнося ни слова. Новость его не удивляет. Меринг призывает его как можно скорее покинуть страну. Осецкий колеблется, не дает ни согласия, ни отказа, но не возражает, когда кто-то из редакции заказывает для него по телефону билет в ближайшую наиболее подходящую страну. В этот момент в комнату входит Гельмут фон Герлах, 67-летний председатель Лиги прав человека, на протяжении десятилетий один из ведущих деятелей леволиберального движения за мир в Германии. Осецкий очень почитает его; он даже доверил ему управление журналом «Вельтбюне», когда в прошлом году находился в тюрьме.

– Меринг говорит, – обращается к нему Осецкий, – нам всем нужно уехать.

Герлах возится с зонтиком и вскипает:

– Не надо здесь разводить панику! Я, например, остаюсь.

– Тогда и я останусь!.. – отвечает Осецкий.

Прощаясь с Мерингом, Герлах желает ему счастливого пути.

* * *

Операция на паху у Брехта проходит без осложнений: он спокойно ее переносит, но пока остается в частной клинике доктора Майера, где за ним хорошо ухаживают. Более комфортное место в Берлине ему сейчас навряд ли удастся найти.

Что делать дальше, пока не ясно. Конечно, Брехт иногда обсуждает с другими писателями эмиграцию и особенно идею совместного пребывания в изгнании. Но у этого плана есть существенный недостаток: у его маленькой дочери Барбары пока нет паспорта, и ей уже два года. Поэтому они с Хеленой не могут легально выехать с ней из страны. Они часто обсуждают возможность переждать несколько недель в сельской глуши – возможно, в Баварии, – пока Гитлеру не придется уйти. Кажется, что Генрих Хельд, глава Баварской народной партии, уверенно держится в седле в качестве министра-президента, и нацисты у него в определенной мере под уздой.

Однако затем Брехту приходит долгожданное приглашение на чтения в Вене, где должна быть представлена его пьеса «Мать», которую он очень хотел бы увидеть. Итак, пока он поедет в Австрию. Но когда? И как долго он там пробудет?

Ясно одно: он должен уехать из Берлина. Коробки с рукописями и другими материалами он вывез из квартиры и оставил у друзей. С детьми сложнее. Брехт попросил отца приютить на время Барбару в Аугсбурге. Но как перевезти ее через границу? Штефана, которому уже девять, они с Хеленой на первое время оставили у Элизабет Гауптман, одной из многочисленных бывших любовниц Брехта, а теперь одной из его самых важных сотрудниц. После того как Вайгель и Брехт поженились в 1929 году, она пыталась покончить с собой, но ее спасли. К счастью, Брехту удалось несколько успокоить бушевавшие эмоции и снова сделать Элизабет неотъемлемой частью своей театральной семьи. Она нужна ему не только для работы, но и для организации собственной жизни.

В обед в палате Брехта раздается телефонный звонок. Это Ханс Эйслер из Вены – с хорошими новостями. Он присутствовал на генеральной репетиции «Матери» в Концертхаусе и даже видел ее премьеру. Две тысячи зрителей, бесконечные аплодисменты, огромный успех! Эйслер счастлив, но пока не может сказать, когда вернется в Германию. Никаких четких планов. Он еще колеблется.

Затем приходят две плохие новости, очень плохие. Первая – по почте. Брехт получает письмо от Фрица Вреде, владельца театрального издательства «Феликс Блох Эрбен». В 1929-м Брехт на ближайшие годы заключил с Вреде генеральный контракт, содержащий множество исключающих оговорок, но в итоге сводящийся к тому, что театральному издательству переходит исключительное право на представительство новых пьес Брехта для вечерней программы, и оно, в свою очередь, обязуется выплачивать Брехту в качестве аванса 1000 золотых марок в месяц без учета инфляции – регулярный доход, на который Брехт сильно рассчитывал. В своем письме Вреде теперь жалуется на то, что Брехт слишком поздно ставит «Святую Иоанну скотобоен» и не соблюдает некоторые договоренности при адаптации шекспировской пьесы «Мера за меру». Некоторые формулировки в письме носят неприятный юридический оттенок – кажется, будто Вреде ищет повод для судебного разбирательства. В итоге издатель сообщает, что в связи с новой политической ситуацией ни одна из пьес не может быть поставлена. Поэтому Вреде считает невозможным продолжать ежемесячные выплаты.

Таким образом, помимо опасных политических проблем у Брехта появились серьезные финансовые сложности. Вторая неприятная новость приходит от Вальтера Меринга. Информация, которую сейчас лучше не обсуждать по телефону, а передать лично. Меринг и Брехт знакомы много лет. Они оба принадлежали к «Группе 1925» – свободному объединению левых авторов, которые встречались несколько раз до конца 1920-х годов.

Как и Брехт, Меринг – субтильный человек невысокого роста с большой головой и бледным лицом. Он обладает холодным, язвительным остроумием; песенная лирика и сатира делают его одним из самых востребованных авторов кабаре в городе. Однажды, когда Брехт был еще совсем молодым и неизвестным, Меринг познакомил его с Трудой Хестерберг. Брехт мечтал выступать в ее кабаре со своими стихами и балладами. Он спел пару песен и понравился ей своим зловещим, почти демоническим пением. Но выступление Брехта обернулось фиаско: он плохо знал собственные тексты, часто запинался, беспомощно стоял посреди сцены и искал свои шпаргалки. Кроме того, публика совсем не прониклась тонким, скрипучим голосом Брехта.

Теперь Меринг делится с ним тем же предупреждением, которое сделал Осецкому, а также сообщает о том, что Осецкий ни за что не хочет покидать страну. Брехт не понимает, к чему так демонстративно изображать из себя мученика. Известие Меринга тревожит его. Видимо, пора заканчивать столь приятное пребывание в больничной палате.

* * *

Три дня назад Катя и Томас Манн отправились из Парижа – последней остановки в Вагнер-турне – в швейцарскую Арозу, один из их любимых курортов. Катя Манн уже дважды приезжала сюда на лечение: врачи диагностировали у нее катар верхних дыхательных путей, что, по их мнению, могло быть признаком туберкулеза. Томасу и Кате так нравятся пейзаж и гостиница «Нойес Вальдхотель», что они с удовольствием возвращаются сюда даже без медицинских предписаний. На этот раз Томас Манн хочет провести здесь несколько дней – восстановить силы после напряженной работы над эссе о Вагнере. После этого он планирует вернуться в Мюнхен, за свой рабочий стол, где его ждет рукопись «Иосифа в Египте». Таков план.

Из окон семиэтажного отеля, похожего на замок, открывается впечатляющий вид на Гризонские Альпы. Возможно, этот вид не столь живописный, как из «Немецкого дома» в Тичино, где Маргарет Штеффин пытается вылечить свой туберкулез, но он, безусловно, впечатляет. Во время пребывания здесь в 1912 году у Томаса Манна возникли первые задумки для «Волшебной горы» – впоследствии он использовал в романе много деталей этого места и гостиницы. Особенно ему запомнился вытянутый зал столовой, перед окнами которой расстилается все великолепие горной панорамы. Столовая в стиле «новой вещественности» выдержана в светлых тонах; стены до половины обшиты деревянными панелями, над ними – обои с яркими полосками, а на потолке – люстры из блестящей латуни.

Манн распорядился пересылать сюда свою почту из Мюнхена, и вместе с ней до него дошли распри вокруг литературного отдела Академии в Берлине. В длинном письме Альфред Дёблин описал ему два последних заседания: то, на котором его брата Генриха заставили уйти, и то, на котором Дёблин безуспешно пытался утвердить ноту протеста. Заключение письма кажется безутешным: Дёблин ожидает, что в ближайшее время отдел распустят – скорее всего, сразу после выборов. Возможно, лучше опередить этот момент и уйти из Академии по собственному желанию – и лучше всем вместе. Но Дёблин отмечает, что Леонгард Франк не собирается уходить добровольно: он хочет продолжать бороться. Но что, собственно, им отстаивать в Академии? В любом случае Дёблин чувствует себя ужасно, потому что теперь это выглядит так, будто все они почти безропотно и без сопротивления приняли указ об исключении Генриха Манна.

Написал и Рене Шикеле, родившийся в Эльзасе и уже несколько десятилетий стремящийся в эссе и романах примирить Францию и Германию. Не следует ли им, предлагает он в письме, основать частную Академию писателей, если нацисты распустят их отдел?

Вчера Томас Манн подробно ответил Дёблину, прибегнув к воинственным фразам. По его словам, им ни в коем случае не стоит оказывать новым властителям одолжение, добровольно расформировав свой отдел. Конечно, узнав об уходе брата, он тоже захотел уйти. Но пока, по его мнению, лучше подождать, и пускай новые оккупационные власти – как он называет нацистов, – ликвидируют отдел насильственным путем. Это, как ему кажется, привлечет внимание общественности, и национал-социалистам придется отвечать за это публично. Кроме того, дальнейшая судьба Германии пока неизвестна. В нем еще тлеет слабая надежда на выборы в ближайшее воскресенье.

Сегодня он пишет Шикеле примерно в том же духе. По его мнению, лучшая стратегия на данный момент – ничего не предпринимать. Если нацисты уничтожат Академию, они еще раз выставят на всеобщее обозрение свою нетерпимость и беззаконие. С другой стороны, если они оставят либеральных авторов в отделе литературы, то публично признают, что есть небольшая группа честных людей, которая им противостоит. И то и другое будет им политически неприятно, не так ли?

* * *

Готфрид Бенн сегодня тоже занят корреспонденцией: он пишет письмо старому другу Эгмонту Зейерлену. Они знакомы уже около 20 лет. До Первой мировой войны, будучи еще молодыми авторами, они пытались заявить о себе на берлинской литературной сцене. В некотором смысле Зейерлену удался лучший старт: в 1913 году благородное издательство «С. Фишер» издало его дебют «Болезненный стыд» – роман взросления о школьниках и подростках, вполне соответствующий духу того времени. Первый цикл стихов Бенна «Морг», напротив, вышел в 1912 году в виде своеобразной лирической брошюры без твердой обложки у одного небольшого издателя в Вильмерсдорфе. Такую брошюру за 50 пфеннигов, содержащую всего девять стихотворений, легко не заметить. Но все случилось с точностью до наоборот: дебют Бенна перерос в литературный скандал значительного масштаба. Его стихи с беспощадно-холодным взглядом на болезнь, смерть и разложение вызвали возмущение и даже ужас у брезгливых читателей, привыкших к деликатному тону югендстиля. Для них Бенн был чудовищем, варваром от языка, который их шокировал – и тем самым открыл новую дверь в современную литературу.

Зейерлен вскоре оставил литературную деятельность и некоторое время работал то продавцом, то управляющим, то консультантом. Он вот-вот станет востребованным экономистом. Они с Бенном, еще живя в непосредственной близости друг от друга в Баварском квартале Берлина, поддерживали довольно близкие отношения и обменивались мнениями – не в последнюю очередь по любовным и сексуальным вопросам. Сейчас Зейерлен живет в Баварии и обратился к Бенну с письмом, спрашивая совета по медицинским вопросам.

Ответ Бенна краток: жалобы Зейерлена говорят не о чем другом, как о неврозе, не более того. Он рекомендует в течение недели тщательно обследоваться в санатории, а в остальном – дружеским, шутливым тоном – предлагает ему самовоспитание и свободный поток эротики.

Гораздо подробнее Бенн рассказывает о нынешних волнениях на берлинской литературной сцене. Он пишет, что царит страх и ужас: издатели переправляют политически неугодные книги на склады в Австрии, чтобы нацисты не могли их конфисковать. Многие писатели бегут в Прагу или Вену, где планируют переждать, пока гитлеровское правительство не изживет себя.

Бенн может только посмеяться над такими надеждами: «До чего же дети! До чего глухие! Свершается революция, и история говорит об этом. Только полный дурак может ничего не замечать. Уже не вернуть индивидуализм в его прежней форме, не вернуть и прежний честный социализм. Наступила новая эпоха исторического развития. Бессмысленно рассуждать о ее достоинствах и недостатках: она наступила. И когда эта эпоха закончится через два десятилетия, она оставит после себя другое человечество, другой народ. Я не устаю повторять, но левые не хотят в это верить. Повторюсь: сплошь дети да глухие».

В последние годы Бенн, помимо стихов, начал все чаще писать эссе и тексты для радио. Радиостанции платят неплохие гонорары, а с деньгами у Бенна всегда туго. Но это для него не просто работа на пропитание. Как поэт он заведомо не желает иметь ничего общего с происходящими событиями, но невольно оказывается втянут в литературно-политические дебаты.

Все началось безобидно, как в одном из обычных фельетонных споров. С его отличной самооценкой поэта, принимающего в качестве руководящего принципа исключительно вневременную автономию искусства, Бенн идеально подходит на роль антипода эстетике социальной активности, рассматривающей литературу как оружие в политической борьбе. Поэтому критик и поэт Макс Герман-Найсе в 1929 году прославлял Бенна как смелого авангардиста, не позволяющего никому идеологически себя оприходовать, и противопоставлял его основоположникам популярного, но часто упрощенного агитпроп-искусства. Такие авторы, как Иоганнес Р. Бехер и Эгон Эрвин Киш, увидели в словах Германа-Найсе критику в свой адрес и, со своей стороны, изображали Бенна ярким примером бегущего от мира, сумасшедшего, в конечном счете антисоциального поэта-сноба. В ответ на это Бенн, слишком жаждавший признания, чтобы проигнорировать подобные обвинения, бросился в журналистскую битву мнений.

Но у этой борьбы есть своя динамика. Бенн спорит, полемизирует, обостряет и занимает крайние позиции. Когда левые писатели принимают рациональность и просвещенность за высшие стандарты литературы, он только покачивает головой. Разве миф, дурман и иррациональность – не гораздо более могущественные силы в искусстве с незапамятных времен? По его мнению, борьба за прогресс и социальную справедливость низводит литературу до пошлой пропаганды; более того – сама борьба в конечном счете свидетельствует о наивности. Как почитатель трудов Ницше, Бенн твердо убежден, что история в своей основе не знает ни прогресса, ни морали, ни надежды. Она без чувства малейшей жалости проходит мимо судеб миллионов людей. Единственный закон, которому история следует, – это закон жизни и выживания. Именно поэтому для Бенна, медика и естествоиспытателя, все большее значение приобретают такие понятия, как «селекция», «раса» или «народ». В его понимании годы Веймарской республики и демократии – это период социального разложения, декаданса, упадка. Народ должен избавиться от этой формы государственного правления, должен вновь установить более жесткий порядок под властью национал-социалистов, чтобы культивировать правящую расу – это является для Бенна вполне понятной, исторически необходимой реакцией. Для него становится все более неопровержимым, что буржуазные ценности республики – либерализм, плюрализм, верховенство закона – изжили себя, и с ними покончено. Иногда он искренне поражается собственным взглядам. Однажды, стоя с Тилли Ведекинд у окна своего кабинета и наблюдая за марширующими колоннами молодых нацистов, направляющихся по улице Белль-Альянс в сторону Темпельхофер Фельд, он вдруг признается ей: «Мне даже начала нравиться коричневая форма».

Все это прочитывается в его письме к Зейерлену. Для Бенна с приходом к власти Гитлера четыре недели назад начался новый период в истории. Эра, в которой архаичные ценности, которые он и без того всегда считал более влиятельными, так или иначе восстанавливаются в своих правах. На смену индивидуализму приходит готовность к самопожертвованию и самоотверженность во имя общего целого; на смену демократии с ее трудоемкими компромиссами приходит органично сформированное национальное единство; на смену социалистическим коллективам приходят мифические коллективы и общности судьбы, олицетворяемые нациями.

Никаких вопросов о правильности или неправильности не возникает. Исторические потрясения такого масштаба, которые предвидит Бенн, всегда происходят насильственным путем. Это, конечно, прискорбно, но в конечном счете не имеет решающего значения. Решающим является только тот новый порядок, который будет установлен и приведет к появлению другого человечества, другого народа. Любая революция требует жертв, они неизбежны – и в определенном смысле Бенн тоже причисляет себя к этим жертвам, ведь в свои 46 он уже не молодой человек. «Подрастает новое поколение, – пишет он Зейерлену, – очень чуждое нам, пусть оно породит и сформирует более счастливую историю, более счастливое время, более достойный народ, чем были у нас… Я решительно прощаюсь с собой и со всем тем, что определило нас, что казалось нам прекрасным и ради чего стоило жить».

Бенн считает себя не только поэтом, но и мыслителем. Это – часть его представления об интеллектуальной элите, к которой он себя причисляет. А такая элита смотрит и судит об исторических процессах с головокружительной высоты. Бенн мало что понимает в повседневных мелочах политики. Он не задается вопросом, не путает ли он, как и многие писатели до и после него, очень просторное видение мира и истории в своей литературе с политическими реалиями. С размаху заявляя о всеобщей революции, не нуждающейся в моральном оправдании, он открывает дверь произволу, не обращая внимания на мутные фигуры, возглавляющие эту мнимую революцию. Бенн так уверенно заявляет о смене эпох не в последнюю очередь потому, что даже не вспоминает о социальных, экономических и технических предпосылках современного индустриального общества. Он видит только свои историко-философские идеи, и если реальность не соответствует им, то это тем более прискорбно для действительности.

* * *

Попрощавшись в больнице с Брехтом, Вальтер Меринг пробирается по усиливающемуся морозу в кафе, где на вторую половину дня запланировано заседание Союза защиты немецких писателей. Меринга там ждут: он должен прочитать кое-что из своих текстов и, конечно, поделиться предостережением, которое доходит до него через друга из Министерства иностранных дел. Но еще у входа в кафе на улице к нему подходит красавица с темными растрепанными кудрями – Маша Калеко. Ей 25, она проницательна и остроумна, а благодаря своим трезво-ироничным стихам уже считается одним из новых поэтов страны. Ее стихи печатаются во многих газетах, а издательство «Ровольт» несколько недель назад выпустило ее первый небольшой сборник с красивым названием в духе «новой вещественности» – «Лирический стенографический блокнот». Но сейчас Маше Калеко не до литературы. «Меринг, – шепчет она ему, – вам нужно немедленно уехать! Внутри дожидается вспомогательная полиция со свастикой и ордером на ваш арест!»

Меринг тут же разворачивается. Он не хочет привлекать к себе внимание, поэтому идет медленно и радуется каждому метру, отдаляющему его от кафе. Шаг за шагом он добирается до безопасного места. Тогда он решает прямо сейчас последовать совету, который ему передал друг через мать. Он идет на вокзал и садится на ближайший поезд, идущий в сторону границы.

* * *

Брехт пока не собирается уезжать. Он находит для себя и Хелены Вайгель убежище, где они могут переночевать в безопасности. С Петером Зуркампом он знаком давно: они познакомились в 1920 году в доме Ганса Йоста на Штарнбергском озере. Тогда они оба пришли к нему в гости, чтобы обсудить его пьесу «Король», которая произвела на Томаса Манна такое впечатление, что он в письме заверял Йоста в своей дружеской любви. В то время Зуркамп еще работал преподавателем, но уже заводил связи, чтобы закрепиться в качестве литературного критика, редактора или издателя. С тех пор Брехт, ловкий коллекционер контактов, поддерживает с ним связь. Некоторое время Зуркамп работал у Густава Хартунга в Дармштадтском театре в качестве драматурга, затем – редактором берлинского ежемесячного журнала «Уху», в котором то и дело печатал стихи Брехта. Между тем в «С. Фишер» он издает журнал «Нойе Рундшау» – образовательный консервативный литературный журнал, который никто никогда не заподозрит в левых или даже марксистских амбициях. Короче говоря, Зуркамп точно не числится в полицейских списках на арест и готов принять Брехта и Хелену Вайгель у себя дома. Завтра они вместе посмотрят, как действовать дальше.

* * *

Вечером во Дворце спорта СДПГ организовывает большой митинг в честь Карла Маркса. Хотя 50-летие со дня смерти Маркса будет отмечаться только 14 марта, партия, естественно, надеется, что заранее проведенное мероприятие будет иметь пропагандистский эффект для ее избирательной кампании. После нескольких первых выступлений полиция разгоняет собравшихся из-за якобы антиправительственных высказываний. Зал нужно освободить.

И так уже несколько недель. Практически не остается ни одного мероприятия СПГ, которое не срывают или не приостанавливают отряды СА. Когда посетители выходят на улицу перед Дворцом спорта, их встречает светящееся огненно-красное пятно в ночном небе – зарево пожара. По толпе с бешеной скоростью проносится новость: Рейхстаг горит!

* * *

О пожаре в здании рейхстага сообщают уже после девяти вечера. На место выезжают 15 пожарных машин, и первый очаг возгорания в парламентском ресторане удается локализовать. Но пожарные бессильны против более чем 20 других очагов, вспыхнувших по всему зданию. В зале заседаний под куполом огонь разгорается, как в дымоходе, и быстро достигает температуры почти в 1000 градусов. Вскоре за пожарной командой прибывает начальник политической полиции Рудольф Дильс. Из горящего здания вытаскивают полуголого, явно психически ненормального голландца, который бормочет: «Протест! Протест!»

В тот день Гитлер ужинает с супругами Геббельс на Рейхсканцлерплац. Сначала Геббельс игнорирует первый звонок с сообщением о пожаре, принимая его за шутку. Только когда сообщение подтверждается вторым звонком, он сообщает об этом Гитлеру. Их машина мчится по прямой улице Шарлоттенбургер-шоссе через Тиргартен к правительственному кварталу.

Герман Геринг добирается до места пожара раньше них. Он пробирается через повсюду разбросанные пожарные шланги. Вода для тушения замерзает в огромных лужах. Когда прибывают Гитлер и Геббельс, а чуть позже – и Франц фон Папен, Геринг кричит и обвиняет коммунистов в том, что они устроили пожар как сигнал к общенациональной попытке переворота. Он отдает приказ привести всю полицию в состояние повышенной боевой готовности. Гитлер, увидев горящее здание, впадает в приступ бешенства; Дильс слышит, как он безудержно кричит: «Пощады не будет! Кто встанет у нас на пути, того уничтожат! Каждого коммуниста расстрелять прямо там, где найдут! Депутатов-коммунистов повесить этой же ночью! Арестовать всех, кто в союзе с коммунистами! Социал-демократам и “Рейхсбаннеру” тоже пощады не будет!»

Около половины первого ночи удается локализовать бо́льшую часть пожара. Дильс и его офицеры, а также отряды СА и СС начинают арестовывать коммунистических функционеров и других противников нацистов по спискам, составленным несколькими неделями ранее. Той же ночью начальник полиции докладывает Геббельсу, что аресты проходят по плану. Гитлер вместе с вице-канцлером Папеном принимает первые указы: запретить печатные органы СДПГ и КПГ. Чуть позже Гитлер собирает своих самых приближенных людей в отеле «Кайзерхоф». Настроение отличное, все сияют от радости. Арестованный в здании голландец назвал себя коммунистом. «Как раз этого нам и не хватало, – ликует Геббельс. – Теперь-то мы им покажем».

* * *

Эрнст Ровольт и Рудольф Дитцен сидят со своими женами в ресторане «Шлихтер» и могут быть полностью довольны собой. Прежде всего, Ровольт. Как издатель он не прогадал с Дитценом. Он рано распознал удивительный талант этого психологически нестабильного писателя и не позволил ничему поколебать свою веру в него. Несмотря на то что два первых романа Дитцена оказались провальными, а сам он дважды попадал в тюрьму за растрату и мошенничество, Ровольт упорно продолжает сотрудничать с ним. После тюремного заключения Ровольт даже устроил его на полставки к себе в издательство, чтобы тот хоть какое-то время был обеспечен материально и продолжал писать свой третий роман ради минимального дохода.

В начале лета прошлого года наступил долгожданный момент. Дитцен, пользующийся писательским псевдонимом Ганс Фаллада, заканчивает еще одну рукопись – свой четвертый роман. Газета «Воссише Цайтунг» печатает его заранее. Книготорговцы, читатели и критики приходят в восторг, а название «Маленький человек, что же дальше?» сразу становится крылатой фразой, шифром для обозначения беспомощности эпохи. Это история обычного служащего: вместе с женой и ребенком он пробирается сквозь хаос мирового экономического кризиса, теряет работу, дом и всякую уверенность в завтрашнем дне, но находит последнее спасение в любви к своей маленькой семье. Немного сентиментальный роман о современности, который получился как нельзя более актуальным и трогательным. Книга стала настоящим бестселлером: издательства других стран выстраиваются в очередь к Ровольту, чтобы купить лицензии на перевод; кинопродюсеры тоже сразу набрасываются на материал – уже через несколько месяцев после выхода книги начинаются съемки.

Это одна из причин, по которой Эрнст Ровольт пригласил сегодня Фалладу с супругой в «Шлихтер» – престижный ресторан, популярный среди многих писателей и художников. Рудольф Шлихтер – брат хозяина ресторана, и стены всегда украшены его новыми картинами или рисунками, словно на постоянной выставке-продаже. Его друзья Джордж Грос и Виланд Херцфельде – завсегдатаи; здесь познакомились Брехт и Курт Вайль, а в 1928 году Брехт предложил здесь молодому режиссеру театра «Шиффбауэрдамм» еще незаконченную «Трехгрошовую оперу», которая затем станет самым большим успехом в их жизни.

Ровольт во что бы то ни стало хочет держать Фалладу в добром расположении духа. Они вкусно едят, пьют много штайнского вина и время от времени пропускают по рюмке малиновки. Ровольт балует своего нового звездного автора, ведь работа над фильмом также раздражает и возмущает Фалладу. Ему приходится проводить целые дни в студиях, постоянно опасаясь, что режиссер и сценаристы сократят его роман до сюжета пошлого колпортажа.

Как издатель Ровольт вполне обоснованно опасается, что Фаллада может поставить под угрозу весь кинопроект, хотя это лучшая реклама для книги, которую только можно себе представить. Но до этого автора порой невозможно достучаться разумными доводами. Фаллада с юности отличается крайней психической неустойчивостью и до сих пор остается труднопредсказуемым. В школьном возрасте они с одноклассником пытались покончить с собой. Подростки увлекались нигилистическим отвращением к миру и сделали попытку инсценировать свое самоубийство на дуэли. Фаллада действительно убил друга, но сам остал жив, получив тяжелое ранение двумя выстрелами в грудь. После этого суд признал его невменяемым и отправил на время в сумасшедший дом.

Не успел он выйти на свободу, как оказался втянут в несчастливую любовную историю: он познакомился с очень образованной женщиной на восемь лет старше него – ей оказалась Анна Мария Зейерлен, жена друга Готфрида Бенна. Но отношения между неравной парой не сложились, и Фаллада опасно пристрастился к наркотикам и алкоголю. Только после нескольких пребываний в реабилитационных центрах и нескольких тюремных сроков он преодолел морфиновую зависимость, но по-прежнему любит выпить. Он старается держать употребление спиртного под контролем, но иногда перестает владеть собой.

Уже хотя бы поэтому Ровольту не следует так щедро заказывать вино и шнапс за ужином. Но Ровольт не беспокоится о подобном. Он – человек безграничной энергии, предприимчивый, громкий силач и любитель привлечь к себе внимание и, кажется, боится только одного в этой жизни – скуки. Он любит, когда о нем складывают анекдоты, и всегда готов дать для этого повод: на вечерах и торжествах он любит откусывать от фужера, к изумлению гостей разгрызать стекло и проглатывать его. Или он сворачивает в трубочку рукопись, присланную автором к нему в издательство, стучит ею себе по затылку и утверждает, что по звуку хлопка может судить о качестве текста.

Вечера, устраиваемые его издательством, пользуются соответствующей популярностью и дурной славой. Ровольт не придерживается определенных политических убеждений: он приглашает не только левых и либеральных, но также правых или крайне правых писателей и получает удовольствие от взрывоопасной атмосферы, возникающей при конфронтации двух лагерей. Некоторые из его лучших авторов и приближенных сотрудников – евреи, но это не мешает Ровольту привлекать к сотрудничеству и такого человека, как Эрнст фон Заломон, который после войны воевал во фрайкоре и в 1922-м был приговорен к пяти годам каторжных работ за участие в антисемитском покушении на Вальтера Ратенау.

Сегодня вечером все сравнительно спокойно. Ровольт хочет успокоить Фалладу, развеять его опасения по поводу фильма. Все четверо уже сидят за чашечкой мокко, который здесь, в «Шлихтере», готовят в маленьких кофемашинах прямо на столе. Ровольт и Фаллада слегка пьяны, но спокойны, их жены не обращают внимания на предмет обсуждения мужчин, болтают друг с другом. Вдруг в ресторан врывается официант с криками: «Рейхстаг горит! Рейхстаг горит! Коммунисты подожгли Рейхстаг!»

Фаллада и Ровольт вскакивают, смотрят друг на друга, будто их ударило током. Они громко требуют подать счет и вызвать такси: «Мы хотим к Рейхстагу! Мы хотим помочь Герингу играть с огнем».

Обе дамы бледнеют. Это чистое безумие. Кричать во весь голос, обвиняя нацистов в такой взрывоопасной ситуации, – чистое безумие. Они пытаются утихомирить пьяных мужей и выводят их из ресторана в надежде, что снег и морозный воздух охладят их пыл. Они усаживаются в такси – но не для того, чтобы отправиться к Рейхстагу, а чтобы довезти Ровольта с женой до дома. Затем Фаллада и его жена Анне, которую он любит называть Сюзе, едут к себе. Их путь пролегает мимо Рейхстага. Фаллада видит пламя, вырывающееся из купола здания. Ослепительно зловещее предзнаменование на черном зимнем небе.

* * *

Сатирик Александр Рода-Рода приглашен на один из популярных вечеров, устраиваемых Георгом Бернхардом, бывшим главным редактором газеты «Воссише Цайтунг». Гости садятся за стол с опозданием. Во время трапезы одного из них, голландского посла вызывают к телефону. Вскоре остальные начинают удивляться, где так долго задерживается дипломат. Оказывается, сразу после звонка он покинул дом, не попрощавшись. Только на следующий день выясняется, почему: некий голландец Маринус ван дер Люббе утверждает, якобы это он поджег здание немецкого парламента. В одночасье создается дипломатическая катастрофа.

* * *

Вилли Мюнценберг – не только успешный издатель-коммунист, но и депутат рейхстага от КПГ. Его избирательный округ находится недалеко от Франкфурта-на-Майне, где он сейчас, за шесть дней до выборов, ведет предвыборную кампанию. Сегодня он выступает с речью в Лангензельбольде, к востоку от Франкфурта. Он в отличной форме, публика воодушевлена, даже чиновник, который должен наблюдать за происходящим и прерывать его в случае сомнений, с восторгом пожимает ему руку. Через 10 минут после того, как Мюнценберг вместе со своим водителем покидают собрание, прибывает отряд СА, чтобы арестовать его. Мюнценберг не знает об этом и поручает водителю своего лимузина отвезти его на квартиру своего друга во Франкфурте, где планирует переночевать.

* * *

Когда появляются первые известия о пожаре, в редакции и наборном цехе мгновенно воцаряется сущий ад. Теодор Вольф достаточно давно работает главным редактором, чтобы понимать, что его сейчас ждет: поток новостей, догадок, наводок, слухов, звонки от корреспондентов, первые сведения от полиции и пожарных, первые фотографии, первые реакции политиков. Бесконечный поток информации, по большей части неважной, но всегда преподносимой как сенсация. Что из этого стоит печатать? Что из этого истерия и вымысел? Его с командой задача сейчас – отличить достоверность от преувеличения и пропаганды, новости – от выдумок и ко всему прочему подобрать в газете правильный тон, соответствующий исторической серьезности этого дня.

В коридорах – беготня, ругань, крики. Вольфу 64 года, из них 27 он проработал главным редактором газеты «Берлинер Тагеблатт»; это крепкий мужчина с пенсне и усами, которого редко удастся увидеть без сигареты во рту. В 19 лет он устроился к своему двоюродному брату Рудольфу Моссе, легендарному главе одноименного издательства, и освоил журналистское ремесло с нуля. Под его руководством «Тагеблатт» превратился в одну из ведущих либеральных газет страны. Он привел в редакцию Рудольфа Ольдена, одного из самых ярких комментаторов внутренней политики Германии. Он же предоставил Альфреду Керру, театральному светилу, всю свободу действий в художественном разделе, привязав этого непростого, гордого человека к редакциии. Именно он открыл множество молодых талантов, таких как Габриэла Тергит, которая с 1924 года пишет для него свои необычные литературные судебные репортажи.

Или, например, молодой Вольфганг Бретхольц, неугомонный австриец, которого он, когда тому еще не было и 30, назначил начальником отдела внутренней политики и который теперь в панике врывается в его комнату, отрывая от работы. Бретхольц рассказывает, что видел у коллег один из списков тех, кого нацисты собираются арестовать. Теодор Вольф возглавляет этот список! Полиция или СА могут быть здесь в любой момент. Они знают, где его искать. Ему необходимо немедленно покинуть редакцию, покинуть это здание, покинуть Берлин.

Вольф колеблется. Он добропорядочный гражданин, почему он должен бояться полиции? Конечно, как главный редактор он не может в такой ситуации… Бретхольц подхватывает пальто и шляпу Вольфа, не обращая внимания на возражения начальника, силой выталкивает его из-за стола, из комнаты и выводит на улицу к машине. До Анхальтского вокзала недалеко – есть надежда, что перроны еще не патрулируют. Пока они едут, Вольф смиряется со своей участью. Может, Бретхольц на самом деле прав? Может, будет лучше, если он на несколько дней покинет Берлин? На вокзале он осматривается, не видно ли где тайных агентов, но как их распознать? Он садится на ночной поезд до Мюнхена.

* * *

Клаус Манн наслаждается вереницей праздных дней. Обычно он забирает Герберта Франца из «Бонбоньерки» после выступления в «Перечной мельнице» и отправляется с ним – а иногда и с Эрикой – на бал или частный прием. Сегодня ночью они гуляют вдвоем. Клаус влюблен в Герберта как никогда сильно с момента их знакомства. Ближе к утру он провожает его на вокзал, и они вместе проводят чудесные мгновения в трамвае. На обратном пути в трамвае заканчивается топливо, и он полчаса стоит на Принцрегентенштрассе. В половине седьмого он наконец-то добирается до дома.

* * *

Во время обстрела национал-социалистического питейного заведения в Гамбурге убивают 18-летнего школьника.

В Вуппертале в результате перестрелки от тяжелых огнестрельных ранений умирает член КПГ.

Во Франкфурте-Хёхсте около четырех часов утра нападают на руководителя СС, который получает смертельное огнестрельное ранение.

Коммунисты открывают огонь по демонстрации национал-социалистов в берлинском Фридрихсхайне. Четыре человека тяжело ранены, один из них скончался.

В берлинском Кройцберге, примерно в 500 метрах от частной приемной Готфрида Бенна, происходит серьезная перестрелка, в результате которой 24-летний студент, национал-социалист, получает смертельные ранения.

Диктатура наступила

Вторник, 28 февраля

Вчера вечером Карл фон Осецкий из редакции «Вельтбюне» отправился с друзьями к своей подруге Густи Хехт – молодой, немного бесшабашной и очень талантливой коллеге. На самом деле она изучала архитектуру и получила диплом инженера в Вене. Несколько лет назад один из ее проектов выиграл конкурс на строительство новой синагоги в берлинском Тиргартене, но так до сих пор и не был реализован. Разочаровавшись, она вскоре устроилась на должность фоторедактора «Вельт-Шпигель», воскресного приложения к газете «Берлинер Тагеблатт», а всего через три месяца Теодор Вольф повысил ее до начальника отдела, доверив ей все приложение.

Она не из трусливых. Позавчера, в последнее воскресенье перед выборами, она поместила на первой полосе «Вельт-Шпигель» фотографию массовой демонстрации СДПГ против Гитлера и целый разворот журнала заполнила фотографиями других демонстраций под заголовком «Марш немецкого народа против фашизма».

Мод, жена Осецкого, ничего о ней не знает. Вчера где-то после девяти часов, когда по радио объявили, что горит Рейхстаг, друзья – в том числе Густи Хехт – вновь стали хором призывать редактора немедленно покинуть страну. Но Осецкий непоколебим. Он находит все новые причины, чтобы остаться. Он хочет дождаться выборов в следующее воскресенье. Он не знает, на какие средства будет жить за границей. У него долги: обустройство новой квартиры обошлось дорого. Нет, он твердо решил остаться. К тому же – успокаивает он друзей – на двери новой квартиры нет таблички с его именем, так что найти его будет сложно.

Когда он возвращается домой, Мод тоже просит его уехать. Но и у нее ничего не получается. Осецкий хочет остаться. Около половины четвертого ночи раздается звонок в дверь, и двое сотрудников уголовной полиции арестовывают его. Они дают ему умыться и одеться, после чего уводят. «Не унывай, – говорит он на прощание Мод, – я скоро вернусь».

* * *

Эрих Мюзам осознает, что ему угрожает большая опасность. Как один из бывших руководителей Баварской советской республики, он, как и Толлер, возглавляет список людей, с которыми нацисты хотят расправиться. Но у Мюзама есть и другая проблема: отсутствие денег. Уже несколько дней он пытается найти хоть какие-то средства, чтобы сбежать за границу. Вчера ему наконец удается насобирать на билет до Праги и на первые несколько дней пребывания там. Он планирует уехать сегодня утром, чемодан уже собран; жена присоединится к нему позже. Они еще спят, когда в пять утра раздается звонок в дверь. Два сотрудника уголовной полиции арестовывают его. У него есть опыт арестов – он уже дважды сидел в тюрьме после войны. «На этот раз будет хуже», – говорит он жене. Затем, как всегда, спокойно прощается с ней, собакой Ники и кошкой Морли.

* * *

Эгона Эрвина Киша арестовывают в его квартире на Мотцштрассе. В пять часов утра, как и в случае с Эрихом Мюзамом, в дверь раздается звонок, а сразу после этого – шаги хозяйки, идущей открывать. Затем она стучит к нему в комнату: «Герр Киш, откройте, пожалуйста». Когда он отпирает, два удивительно вежливых полицейских арестовывают его, дают умыться и одеться, спрашивают, есть ли у него оружие и не собирался ли он бежать. Поскольку он отрицает и то и другое, они обходятся без наручников.

Втроем они отправляются в полицейское управление на Александерплац не на патрульной машине, а на метро. Киш протискивается между другими пассажирами. Жаворонки по привычке рано отправляются на работу, а вот куда лежит его путь, он не знает. В полицейском участке офицеры передают его коллегам из управления под расписку. Коридор, ведущий в отдел политической полиции, переполнен. Серая масса бледных людей, оторванных от утреннего сна. Первым Киш узнает адвоката Альфреда Апфеля, штатного юриста газеты «Вельтбюне», защищавшего многих левых активистов. У Киша мелькает мысль, что он наверняка сможет его отсюда вытащить, и кричит:

– Здравствуйте, доктор Апфель! Меня арестовали.

– Меня тоже, – только и отвечает тот.

Затем Киш узнает остальных: Карл фон Осецкий и еще несколько писателей, ученых, врачей, а также депутаты рейхстага от КПГ, которые на самом деле должны пользоваться неприкосновенностью. Сплошные знаменитости. Молодые, нервные младшие полицейские со свастикой охраняют группу до тех пор, пока ее по частям не спустят в подвал полицейской тюрьмы. Пока арестованные выворачивают карманы, чтобы сдать ключи, спички, карандаши и шнурки, новый начальник полиции Магнус фон Леветцов пробивается сквозь толпу, бросая по сторонам грубости. Он называет их «шайкой», отправляет в темный карцер кого-то, кто не встает перед ним навытяжку в мгновение ока, – и снова исчезает. Оставшихся загоняют в общую камеру – 47 человек в одной комнате. Вдоль стен – нары, посередине – ведро. Одно на всех. Больше ничего не происходит. Начинается ожидание.

* * *

Рано утром Брехт и Хелена Вайгель покидают квартиру Петера Зуркампа. Старый школьный приятель Брехта, ныне работающий врачом в Берлине, отвозит их на машине на Анхальтский вокзал. На перроне их никто не узнает, они садятся на следующий поезд до Праги и испытывают облегчение, когда вагон наконец трогается и набирает скорость. Но во время поездки они вдруг понимают, что совершили ошибку: они оставили в квартире Брехта три ценных кольца Хелены Вайгель. Учитывая их стесненное финансовое положение, это огромное упущение. На границе трудностей не возникает: паспорта в порядке, в качестве причины поездки Брехт предъявляет приглашение на чтения в Вену.

Сразу после приезда в Прагу они звонят в Берлин молодому пианисту Георгу Кнеплеру. Он недавно сопровождал Хелену Вайгель на ее исполнении «Колыбельных матери-пролетарки», во время которого она была временно арестована. Они рассказывают Кнеплеру, в каком ящике лежат кольца, и просят забрать их. Опасное задание: Кнеплер – коммунист и еврей, и встреча с людьми из СА, ведущими слежку или обыскивающими квартиру Брехта на станции «Зоологический сад», может стать для него роковой. Но Кнеплеру везет: он находит забытые кольца, немедленно покидает квартиру, которая пока выглядит нетронутой, и отправляет драгоценности их владельцам.

* * *

Утром созывается кабинет министров. Гитлер готовит своих приближенных министров прежде всего к двум чрезвычайным указам, которые должен подписать Гинденбург. Гитлер считает, что наступает психологически правильный момент для окончательной расплаты с КПГ, и не хочет ставить это в зависимость от юридических соображений, о чем открыто говорит. Никто из министров не высказывает возражений.

В конце встречи он вручает Гинденбургу Указ рейсхпрезидента о защите народа и государства и Указ против предательства немецкого народа и происков изменников родины. Гинденбург без колебаний подписывает их. Второй указ в основном вводит смертную казнь за некоторые политические преступления. Первое постановление гораздо более всеобъемлюще: оно отменяет самые основные гражданские права. Теперь ничто не препятствует посягательствам со стороны государства. Отменяются свобода слова, печати, объединений и собраний, почтовая и телефонная тайна, неприкосновенность жилища и собственности. Кроме того, отменяются личные свободы: отныне полиция по своему усмотрению может арестовать любого человека, продлить срок содержания под стражей на неопределенное время и лишить задержанного возможности связаться с семьей или адвокатом. Иными словами, любой человек, находящийся на территории Германии, отдан под произвол правительства. Дверь для террора открывается нараспашку.

Формально отмена основных прав действует только «до дальнейшего распоряжения», но оба указа не будут отменены до самого последнего дня нацистского режима. Верховенство закона отменяется. Параграф 2 Указа о защите народа и государства также предоставляет рейхсправительству право взять на себя полномочия над всеми землями рейха. Таким образом, федерализм также упраздняется.

За каких-то 30 дней после назначения рейхканцлером Гитлер создал важнейшую правовую основу для своей неограниченной власти. Ему остается только принять через несколько недель Закон о чрезвычайных полномочиях, чтобы окончательно избавиться от парламента. В интервью английской газете «Дейли Экспресс» на вопрос, насколько правдивы слухи о том, что СА и СС планируют расправу над своими политическими противниками, Гитлер весело отвечает: «Мне не нужна Варфоломеевская ночь. С помощью Чрезвычайного указа о защите народа и государства мы создали трибуналы, которые предадут суду всех врагов государства, и с ними поступят таким образом, чтобы покончить с заговорами раз и навсегда». Диктатура наступила.

* * *

Из заголовков утренних газет Вилли Мюнценбергу во Франкфурте становится ясно, в какую ситуацию он попал. Рейхстаг в огне! Коммунисты – поджигатели! Ордер на арест всех функционеров КПГ! Подруга Бабетта Гросс звонит в его берлинскую квартиру. Секретарь Мюнценберга сообщает ей, что полиция уже приходила ночью с ордером на арест и очень давнишней фотографией Мюнценберга.

Вместе с водителем они втроем прикидывают, какие варианты у них есть. В дневных выпусках печатаются объявления о розыске видных коммунистов, и Мюнценберг среди них. Ему лучше не показываться на улицах. На всех пограничных пунктах наверняка висят плакаты о его розыске. Так что побег за границу слишком рискован.

Неожиданно Бабетта Гросс вспоминает, что в небольшом городке под Дармштадтом живет свекор ее сестры Маргариты – еврейский религиозный философ Мартин Бубер. Она с ним мало знакома, но надеется, что он может посоветовать, как бежать Мюнценбергу. Их водитель паркуется возле дома Бубера, и Бабетта оставляет мужчин в машине. Бубер удивлен ее приходу, но на самом деле у него есть одна идея: Саар – к возмущению немецких политиков и особенно нацистов – после Первой мировой войны все еще находится под международным управлением Лиги Наций. Поскольку, по немецким представлениям, граница с Сааром ведет не за границу, а из Германии в Германию, контроль там с немецкой стороны откровенно слабый. Друг Бубера живет в Саарбрюккене, где преподает в университете. Бубер дает Бабетте Гросс рекомендательное письмо, в котором просит друга приютить Мюнценберга на несколько дней.

Теперь не хватает только годного удостоверения личности Мюнценберга на вымышленное имя. Вернувшись во Франкфурт, в суете гессенского карнавала Бабетта Гросс выходит на молодого товарища по КПГ, который без лишних вопросов отдает ей свой паспорт. Мюнценберг даже отдаленно не похож на человека с фотографии, но ничего другого ему не остается. К счастью, когда они на машине добираются до границы с Сааром, уже темно. Таможенник лишь бегло осматривает машину и почти не обращает внимания на паспорта. Их пропускают, Мюнценберг спасен.

В Германию он больше никогда не вернется. В последующие годы, находясь в Париже, он пытается организовать сопротивление левых эмигрантов гитлеровской Германии. За то, что он при этом следует собственным идеям, а не предписанной Сталиным линии КПГ, в 1938 году его исключат из партии. В 1940 году он попытается бежать в Швейцарию от наступающих немецких войск. Через несколько недель его найдут мертвым в лесу к западу от Гренобля. С веревкой на шее. До сих пор не ясно, покончил ли он жизнь самоубийством или был убит верными Сталину коммунистами.

* * *

Альфред Дёблин включает радио около девяти часов и только сейчас узнает о пожаре в Рейхстаге. Диктор сообщает, что это нападение коммунистов. Дёблин немедленно выключает радио. Он ни на секунду не верит, что поджигателями являются коммунисты. Единственный вопрос в его взгляде: Cui bono? – кому выгоден пожар? Ответ для него очевиден.

И тут беспрерывно начинает звонить телефон. Каждый новый звонок – призыв уехать в безопасное место. Ему это кажется полнейшим преувеличением, до смешного. Во второй половине дня приходят гости, они тоже уговаривают его бежать. Он все еще отбивается от них, но в конце концов сдается и собирается уехать на три-четыре месяца, пока страна не избавится от нацистов.

Около восьми часов вечера он выходит из своей квартиры на Кайзердамме с небольшим чемоданом. У парадной стоит человек, у которого поверх формы СА из-за холода накинуто гражданское пальто. Он пристально осматривает Дёблина и следует за ним к станции метро. На перроне он ждет, когда Дёблин сядет в поезд, а затем заходит в тот же вагон. Он продолжает следовать за Дёблином, когда тот выходит на станции Глейсдрейек. К этому времени Дёблин понимает, насколько все критично: его могут арестовать в любой момент. Внезапно возникает давка: толпа людей высыпает из подъехавшего поезда. Дёблин несется по лестнице и на близлежащей платформе запрыгивает в отходящий поезд.

Ему удалось оторваться от преследователя. Он тут же снова пересаживается на другой поезд – на этот раз до Потсдамской площади, а оттуда – до Анхальтского вокзала. Около десяти отходит поезд на Штутгарт; ему везет, и он достает билет в спальный вагон. После отправления поезда он стоит у окна в проходе и смотрит, как мимо него проносятся огни города. Они ему очень дороги. Сколько раз он приезжал сюда, на Анхальтский вокзал, видел эти огни и вздыхал с облегчением, что наконец-то снова дома. Берлин – город всей его жизни. Но теперь он покидает его и не знает, вернется ли когда-нибудь снова.

* * *

Вчера граф Гарри Кесслер и его друг и коллега Макс Гёрц ужинали в ресторане «Лауэр» на Курфюрстендамм. Их там хорошо знают, они там почти что завсегдатаи. Около десяти часов к их столику подошел хозяин ресторана и сообщил о пожаре в Рейхстаге. Закончив ужин, Кесслер вернулся домой и записал в дневнике, что запланированное нацистами покушение действительно состоялось, но не на Гитлера, а на здание рейхстага.

Сегодня он кратко подытоживает, что об этом заговоре известно газетам: арестован голландский коммунист по имени Маринус ван дер Люббе, который «сразу же дал показания о том, что его подстрекали к совершению этого акта депутаты-коммунисты; он также состоит в связи с СДПГ. Этот головорез, которому около 20 лет, как утверждается, распространил воспламеняющееся вещество и поджег более 30 мест в Рейхстаге, причем его присутствие, его действия и пронос столь большого количества такого горючего вещества остались незамеченными. Он снял с себя всю одежду, кроме брюк, и бросил ее в Рейхстаге, чтобы при его опознании не ошиблись, и в конце концов попал прямо в руки вспомогательной полиции. Говорят, он даже успел поразмахивать факелом из окна».

* * *

Клаусу Манну нужно срочно приехать в Берлин. Его театральное издательство телеграфирует ему: великий Виктор Барновски, актер, успешный постановщик и владелец как минимум трех сцен в Берлине, крайне заинтересован «Афинами», его последней пьесой.

Клаус Манн написал ее осенью прошлого года и опубликовал под псевдонимом Винценц Хофер. Никто не знает, что «Афины» написаны им, так что, возможно, у пьесы действительно есть шанс на постановку. Она идеально вписывается в политическую ситуацию: греческого полководца Алкивиада он превратил в диктатора, готовящегося к войне, афинян – в народ, которому надоела демократия, а Сократа – в интеллектуала из большого города, чьи призывы к разуму никто и слышать не желает. Клаус Манн взволнован. Стоит ли ему немедленно отправляться в Берлин? Или это все-таки слишком опасно? Сначала он садится за письменный стол и пишет Барновски.

Около полудня приходит Тереза Гизе, чтобы пообедать с ним и Эрикой. Разумеется, они только и говорят что о пожаре в Рейхстаге, который приходится нацистам как нельзя кстати. Вдруг по радио сообщают, что в Берлине арестованы Осецкий, Мюзам и Киш. И это туда Клаус собирается ехать? Постановка «Афин» Барновски могла бы иметь огромный успех и, возможно, даже стать для него прорывом. Но при нынешнем положении дел, – трезво осознает Клаус, – этому не суждено случиться.

Как будто и без того проблем мало: после обеда к ним заглядывает Ганс Фейст. Они отправляются на прогулку и пьют горячий шоколад у Китайской башни. Между тем Клаус звонит своему возлюбленному – Герберту Францу. Фейст, успевший изрядно потрепать ему нервы в Берлине своей назойливой навязчивостью, в разговоре подслушивает, что послезавтра они с Эрикой уезжают на горнолыжный курорт в Ленцерхайде в Швейцарии. Завязывается долгий, бессмысленный и мучительный разговор о том, почему Клаус не хочет брать Фейста с собой в это небольшое путешествие. Вернувшись на Пошингерштрассе, Клаус позволяет себе дозу морфия, чтобы немного расслабиться. После выступления «Перечной мельницы» к нему присоединяются Эрика и Тереза, Эрика тоже угощается небольшой дозой. В половине четвертого Клаус наконец-то ложится спать.

* * *

Согласно первым газетным сообщениям, в ночь после поджога Рейхстага полиция и СА берут под так называемый «арест в целях пресечения преступлений» 130 коммунистов. Однако вскоре выясняется, что в действительности эту и последующие ночи были арестованы более 1000 человек. Вскоре все тюрьмы оказываются полностью переполненными. СА не передают арестованных полиции, а содержат их в собственных подвалах, тюремных помещениях или импровизированных концлагерях.

Из Гамбурга, Вормса и Дуйсбург-Мейдериха поступают сообщения о пяти погибших и, как и каждый день, бесчисленных раненых по всей стране в результате политических столкновений.

Утраченная связь с миром

Среда, 1 марта

В три часа ночи дверь тюремной камеры Киша распахивается, загорается свет. Киш вскакивает, жмурится, к нему подходит офицер и протягивает бумагу. Ордер на арест. Он датирован 28 февраля.

Накануне поздно вечером всех мужчин по одному вызывали из общей камеры и разводили по отдельным. Теперь Киш сидит на своих нарах и читает, что ему вменяется в вину: «Вы подозреваетесь в совершении преступления, предусмотренного статьями 81–86 Уголовного кодекса».

В статьях 81–86 Уголовного кодекса числится такое преступление, как государственная измена. Именно по этим статьям, согласно новым чрезвычайным постановлениям, со вчерашнего дня может применяться смертная казнь. Ордер на арест – копия бланка, куда в пустую графу от руки вписывают имя Киша. Угроза смерти под копирку. Дверь камеры захлопывается. Гаснет свет. Киш остается один с бумажкой в руках.

* * *

Альфред Дёблин проводит в Штутгарте всего несколько часов. Поездка из Берлина в спальном вагоне прошла спокойно. Штутгарт кажется приветливым и мирным; сгоревшие руины Рейхстага остаются далеко позади. Дёблин вдруг чувствует себя глупо: не слишком ли это чрезмерно – бежать? От чего, собственно? Будет ли ему потом стыдно за собственный страх? Он продолжает путешествие до местечка Юберлинген на Боденском озере. Там он садится в привокзальном буфете и пишет коллеге-врачу, профессору Людвигу Бинсвангеру из Кройцлингена.

Кройцлинген совсем рядом – небольшой городок на южном берегу Боденского озера, на швейцарской стороне. Дёблин предпочитает туда не звонить: возможно, международные линии прослушиваются. А в письме к Бинсвангеру он воздерживается от упоминания о своем побеге из Берлина. Вместо этого он делает красноречивые намеки: пишет, что не может продолжать работу в Берлине из-за недавних сильных волнений, и интересуется, не может ли он провести 8–10 дней в санатории Бинсвангера.

Бинсвангер – врач-психиатр, очень популярный среди немецких писателей. Он всесторонне образованный человек и хороший, но не слепо преданный друг Зигмунда Фрейда. Сочетая психоанализ, феноменологию и экзистенциальную философию, он разработал новые терапевтические подходы, которые называет «экзистенциальным анализом». Его санаторий «Бельвю» окружен просторным парком и хорошо спрятан от внешнего взгляда. Это не одно здание, а комплекс из более чем десятка вилл, в которых состоятельные пациенты получают не только медицинский, но и гастрономический уход: здесь отличная кухня, теннисный корт, бильярдная, боулинг и несколько бассейнов. Многие знаменитости и деятели искусства гостили или лечились в «Бельвю»: например, Вильгельм Фуртвенглер, Мартин Бубер, Аби Варбург, Густаф Грюндгенс. Леонгард Франк, который, будучи пацифистом, во время Первой мировой войны долго боролся за выезд из страны в Швейцарию, провел здесь больше трех месяцев. А три года назад Бинсвангер лечил от психических срывов Карла Штернхайма, страдавшего сифилисом.

Дёблин уже навещал своего коллегу вместе с женой в прошлом году – из туристических соображений, а также из научного любопытства. И конечно, сейчас Бинсвангер охотно примет этого беглеца. Дёблин отправляется на машине с водителем. На границе все проходит гладко. Он в безопасности.

* * *

В то же самое время Фриц Ландсхофф выдвигается в противоположном направлении. Несколько дней назад он взял отпуск в издательстве «Кипенхойер», чтобы навестить бывшую жену и дочерей, катающихся на лыжах в маленькой деревушке Зуоз в кантоне Граубюнден. Эту возможность не захотел упускать и Эрнст Толлер, с которым Ландсхофф живет в одной квартире в Берлине, и тоже приехал в Зуоз. Прошло уже два месяца с тех пор, как он ездил по Швейцарии со своим книжным туром, но после захвата власти Гитлером он принял меры предосторожности и не вернулся в Германию. Это было, конечно, мудрое решение, но за проведенное в Швейцарии время он как будто утратил связь с миром и оказался отрезан от всего, что для него важно: от литературной жизни в Берлине, от политического сопротивления нацистам и, конечно, от Кристианы Граутофф, его запретной любви. Другими словами, его мучает опыт первой эмиграции – обыкновенное отчаяние внезапно оказавшегося в изоляции эмигранта. Его все больше искушает желание признать свое решение блефом и вернуться в Германию. В долгих беседах Ландсхофф прибегает к своей силе убеждения, чтобы объяснить Толлеру, насколько велика опасность, и удержать его от необдуманных решений.

Сейчас Ландсхофф возвращается из Швейцарии. Накануне днем он ненадолго прервал поездку и сошел во Франкфурте, чтобы увидеться со своим другом Генрихом Зимоном, управляющим и главным редактором «Франкфуртер Цайтунг». Естественно, весь вечер они сидели как на иголках после новостей о пожаре в Рейхстаге и обсуждали возможные последствия. Зимон был твердо убежден, что у нацистов нет никаких шансов закрепиться на юге Германии – в Вюртемберге, Бадене и Баварии. «Майнская линия»[58] выстоит, в этом он уверен.

Позже Ландсхофф сел на ночной поезд из Франкфурта в Берлин. Утром он прибывает на Анхальтский вокзал и сразу же отправляется домой на квартиру Толлера на Зексише-штрассе, чтобы освежиться и переодеться после неудобной ночи. Не успевает он зайти в ванную, как в дверь квартиры стучат. Накинув халат, он открывает, и перед ним предстает пожилая женщина – соседка, живущая этажом ниже. «Хочу вас предупредить, – говорит она полушепотом, – вчера вечером здесь были несколько человек из СА, которые, не найдя вас дома, расспрашивали меня о герре Толлере и о вас. Я настоятельно советую вам немедленно покинуть квартиру и больше не возвращаться».

К счастью, чемодан Ландсхоффа еще не разобран. Он сбрасывает халат, наспех одевается и менее чем через 10 минут выходит из дома. Он еврей, социалист, издает в качестве редактора книги, которые попадают во всевозможные нацистские списки запрещенной литературы, – вполне возможно, что короткий отпуск в Швейцарии вчера вечером спас ему жизнь. Впредь он будет ночевать каждый раз по новому адресу.

* * *

В своем номере в «Зексишер Хоф» недалеко от квартиры Ландсхоффа и Толлера в Вильмерсдорфе Эльза Ласкер-Шюлер получает неутешительные новости. Густав Хартунг пишет из Дармштадта, что вынужден отказаться от надежды в обозримом будущем поставить «Артура Аронимуса». Пьеса ему очень нравится, но атмосфера в городе настолько накалена, что уже нельзя спокойно репетировать – тем более с детьми, без которых поставить невозможно. Он пишет, что никогда не получит «разрешения от родителей на участие детей», потому что театр сейчас постоянно подвергается публичным оскорблениям, не исключены нападки со стороны СА: «Мы должны дождаться времени, когда снова будем зависеть от поэтического качества, а не от политического фанатизма».

* * *

Вечером Киша увозят из полицейской тюрьмы на Александерплац. Из отдельных камер тюремщики выводят еще около 20 заключенных, которых доставили вместе с Кишем.

– Куда нас теперь поведут? – спрашивает один из них.

– Скоро увидите, – огрызается офицер.

Их выстраивают в колонны по двое: среди них снова Карл фон Осецкий, адвокат доктор Апфель и другие, кого Киш видел вчера. Колонну ведут по коридорам и лестницам мимо шеренги офицеров вспомогательной полиции СА, которые сегодня не только оскорбляют их, но и пинают: «Сейчас вы увидите, что с вами будет, красная сволочь! Сейчас вы все получите по морде…» – не самые приятные слова для людей, которым вручают ордер на арест с угрозой смертной казни.

Во дворе стоит небольшой фургон для перевозки заключенных, в который втискивают всю группу. Один за другим люди забираются внутрь, сжимаясь в сплошной клубок тел. Невозможно пошевелиться, трудно дышать. Дверь фургона захлопывается за последним из них. Наступает полная темнота. Только через час с лишним машина снова останавливается. Дверь открывают. Они вглядываются в другой тюремный двор. Все стены из красного кирпича, высота – пять и более метров; над ними – сторожевые вышки тоже из кирпича. Офицеры в форме окружают их, пока заключенные с трудом выбираются из фургона. Их привезли в тюрьму-крепость Шпандау.

* * *

Брехт и Вайгель остаются в Праге совсем недолго – они планируют ехать дальше в Вену. Но до их сведения доходит информация, что Виланд Херцфельде, бежавший из Германии несколькими днями ранее, организовывает здесь, в Праге, издательство «Малик». Супруги навещают его: издатели в Германии для Брехта больше недоступны, так что новые контакты в эмиграции не помешают. После встречи они забирают из аэропорта своего сына Штефана, которого Элизабет Гауптман посадила на самолет в Берлине. Но пока никак не удается забрать их маленькую Барбару. Все очень сложно.

* * *

Официальное число арестованных в Берлине сейчас – 150 человек. На самом деле оно значительно выше. Для сравнения: по официальным данным, в Рейнской области со вчерашнего дня арестовано 1200 человек, в Вестфалии – 850. По оценкам, только в Пруссии до середины марта в тюрьмах и лагерях исчезнут 10 тысяч человек. Полиция также заявляет, что арестованные не имеют разрешения на свидания: ни адвокаты, ни родственники не допускаются к ним ни для разговоров, ни для защиты их интересов. Задержанные находятся в полном распоряжении полиции. Поскольку подробных нормативных актов, регламентирующих исполнение Чрезвычайного указа о защите народа и государства, не существует, то аресты обжалованию не подлежат, а содержание под стражей является бессрочным.

В Берлине, Гамбурге и Бохуме в ходе уличных боев на политической почве погибают в общей сложности пять человек. В других многочисленных столкновениях по всей стране несколько человек получают тяжелые или даже смертельные ранения.

Лжемать

Пятница, 3 марта

Хелена Вайгель родилась в Вене, там живет ее семья. Неудивительно, что она уговаривает Брехта сначала поехать туда, хотя он и не любит австрийских интеллектуалов. Они для него слишком пассивны, а их мышление слишком бессодержательно.

Сначала они останавливаются в квартире родителей Хелены на Берггассе, 30, в двух минутах ходьбы от Берггассе, 19, где Зигмунд Фрейд принимает пациентов у себя в клинике. Вечером того же дня Австрийский союз друзей Советского Союза устраивает концерт, где исполняют «Мать» Брехта и Эйслера.

Но сейчас самое важное – дальнейшая судьба маленькой Барбары. Ситуация заходит в тупик. Когда Хелена Вайгель звонит отцу Брехта в Аугсбург, тот кажется очень растерянным и настолько странно пренебрежительным, что Хелена предполагает, что сотрудники СА проводят обыск в его доме. На самом деле сотрудники СА звонили отцу, чтобы узнать, не гостит ли у него кто-нибудь из детей Брехта. Поэтому он опасается, что телефон прослушивается, и отвечает так уклончиво. Вайгель и Брехт в полной растерянности. Что будет с девочкой, если она попадет в руки нацистов? Используют ли они ребенка как разменную монету, чтобы заставить родителей вернуться в Германию?

Сразу же после звонка отцу Брехта няня вместе с Барбарой уходят из дома, чтобы на время скрыться у собственных родителей. Теперь Вайгель использует все возможные контакты в своем родном городе, чтобы найти способ привезти дочь в Австрию. Через друзей она знакомится с английской семьей квакеров – Дональдом и Айрин Грант, которые живут в Вене с тремя детьми. В паспорт Айрин вписан ее четырехлетний сын, и она соглашается попытаться вывезти Барбару из Германии. Однако денег у Брехта и Вайгель так мало, что Айрин приходится добираться до Аугсбурга поездом третьего класса. Там она забирает ребенка у няни – и они сразу же отправляются в обратный путь в Австрию. Путешествие недолгое, но непростое, ведь Барбара – не мальчик, ей всего два с половиной года, и она впервые видит Айрин. Ни в коем случае нельзя, чтобы в присутствии пограничников она проявляла заметные странности по отношению к своей лжематери или вела себя как девочка. К счастью, Айрин очень опытна в общении с детьми и без проблем находит общий язык с Барбарой. В конце концов Вайгель и Брехт заключают в объятия свою дочь в Вене.

* * *

В Берлине арестовывают председателя КПГ Эрнста Тельмана. 27 февраля он еще председательствует на заседании Политбюро своей партии и сразу же скрывается, как только до него доходит весть о пожаре в Рейхстаге и начале массовых арестов. После этого он не покидает своего убежища, однако в результате доноса полиции удается его разыскать.

Министр внутренних дел Пруссии Герман Геринг на предвыборном митинге сообщает о том, как он будет распоряжаться возможностями, предоставленными ему новыми чрезвычайными указами: «Мои меры не будут подчиняться никаким юридическим соображениям. Мои меры не будут запятнаны никакой бюрократией. Я не собираюсь здесь вершить правосудие, здесь я должен только уничтожать и истреблять – и ничего больше!»

Первый официальный концентрационный лагерь организовывают на территории бывшего аэропорта Нора под Веймаром. Там располагаются два здания, соединенные между собой низкой пристройкой. Один из этажей с тремя комнатами используется в качестве концентрационного лагеря, в котором содержатся до 220 заключенных. Вместо кроватей в камерах солома и одеяла.

Сообщения о гибели людей в столкновениях на политической почве поступают из Гамбурга, Хёхст-им-Оденвальда и Бернбург-ан-дер-Заале. В Ольденбурге депутата земельного парламента от КПГ выманивают из дома, сбивают с ног и, пока он лежит на земле, тяжело ранят пятью выстрелами из револьвера. В одном лишь Берлине за политические преступления арестованы 140 человек.

Не открывайте!

Суббота, 4 марта

В пять утра дверь квартиры Габриэлы Тергит и ее мужа Генриха Рейфенберга сотрясается от ударов и пинков. В дверь без конца пронзительно звонят. Горничная бросается к двери, чтобы открыть ее. Но Рейфенберг кричит: «Не открывайте!», и Габриэла Тергит бежит к телефону.

Рейфенберг – архитектор и предусмотрительный человек. Коллеги его жены – например, Рудольф Ольден – уже давно язвительно шутят о том, что они, как и многие другие либеральные и левые журналисты, рано или поздно окажутся в нацистских концлагерях. Но Рейфенберг не довольствуется одними шутками, а укрепляет дверь квартиры железной арматурой, замком и стальной цепью безопасности, так что теперь она может противостоять нападению.

Он подходит к двери и осторожно приоткрывает ее, держа на предохранительной цепочке. В щель тут же просовывается нога человека из СА:

– Ордер на арест вашей жены.

– От кого?

– Непосредственно от рейхсминистра Геринга.

Рейфенберг что есть силы давит на укрепленное дверное полотно, пока солдат СА не убирает ногу, дверь снова захлопывается. Тем временем Габриэла Тергит связывается по телефону с коллегой, работающим в берлинской нацистской газете «Ангрифф». Он в шоке, потому что ничего не слышал о том, что Тергит в списке для ареста, и умоляет ее: «Немедленно звоните Миттельбаху. Он все может. Его назначили главой полицейского управления».

Тергит знает Ганса Миттельбаха по визитам в суд. Он прокурор и работает с Рудольфом Дильсом, начальником политической полиции. Она дозванивается до него. Он тоже нацист, но как юрист не согласен с тем, чтобы СА своевольно врывались в частные дома: «Вызывайте полицию!»

Через несколько минут приезжает наряд полиции. Удары в дверь и звонки прекращаются. Снова звонит прокурор Миттельбах и просит Тергит соединить его с руководителем наряда полиции. Миттельбах дает следующие указания: только руководитель отряда СА имеет право войти в квартиру и провести обыск под наблюдением полиции.

В квартиру входит человек из СА с ярко-рыжими волосами. Он хорошо известный во всем городе. Это Фриц Хан, Красный Петух, руководитель «Штурма 33». Внезапно становится ясно, что за отряд СА стоит под дверью квартиры, не справившись с железной арматурой. Своей жизнью Тергит обязана предусмотрительности мужа.

Обыск в доме превращается в фарс. Полицейский осматривает коллекцию кактусов, птиц в клетке, архитектурное бюро Рейфенберга и делает вывод: «Это не коммунисты». Когда полицейские заходят в детскую, четырехлетний сын отдает команду из своей кровати: «Вон отсюда!» – и полицейские покидают комнату.

Когда отряд СА, обманутый в своих ожиданиях, уже собирается уходить, Тергит перестает себя сдерживать. «Думаете, – обращается она к Хану, – я оставлю тот факт, что вы пытались меня загрести просто так? Я заявлю на вас за незаконное проникновение в жилище, попытку принуждения и угрозы». Хан одет в потрепанную, рваную коричневую форму. Он уже много лет живет за счет уличного террора: избивая людей до больницы, возможно, убив не одного из них и организовав для Геббельса убийство своего товарища Майковски. Он некоторое время молчит и косо смотрит поверх своего оловянного пенсне прямо ей в лицо. После чего уходит.

Когда уезжает и полицейский наряд, Тергит говорит мужу: «Я не останусь».

«Снег еще лежит, – соглашается с ней Рейфенберг, – поезжай в Шпиндлермюле». Зимний спортивный курорт в Крконоше находится всего в 300 километрах от Берлина, но формально уже в Чехословакии, поэтому может считаться безопасным местом. Габриэла Тергит одобряет идею и в этот же день вместе с сыном покидает страну. Это день ее рождения – ей исполнилось 39 лет.

* * *

В результате ожесточенных перестрелок между различными политическими организациями в Дюссельдорфе, Кёльне, Эссене, Дуйсбурге, Хамборне и Бремене погибают семь человек, несколько получают тяжелые ранения.

Рейхскабинет принимает решение о принятии мер против корреспондентов иностранных газет, обвиняемых в злонамеренном подстрекательстве против германского правительства. Первым высылают корреспондента газеты «Пети Паризьен» Камиля Лутра за то, что он описал причину пожара в Рейхстаге вразрез с официальной версией.

Голосование

Воскресенье, 5 марта

Макс Гёрц, сослуживец графа Гарри Кесслера, слушал вчера по радио речь Гитлера в Кёнигсберге, завершающую избирательную кампанию. Сегодня утром он вместе с женой завтракает у Кесслера и до сих пор возмущен. Речь была бестактным политическим мошенничеством. Дрожащим голосом Гитлер выдвигал тезисы, диаметрально противоположные его прежним убеждениям – вероятно, для того, чтобы обмануть доверчивых избирателей: СДПГ нужна, пацифизм необходим, Германия хочет жить в мире со всеми народами, нет милитаризму. Насколько же Гитлеру пришлось умерить свой пыл, чтобы произнести такие заявления?

Перед избирательным участком толпится народ. Кесслеру приходится простоять в очереди четверть часа, прежде чем он отдает свой голос. В воздухе витает весна: много голубого неба, мало облаков, умеренная температура. Перед входом – только плакаты НСДАП и немецких националов, объединившихся в один список со «Стальным шлемом» и Францем фон Папеном. От СДПГ, КПГ или Государственной партии, верной Республике, нет ни одного флажка или хоть какого-нибудь плаката. Ваххорст де Венте, депутат от Государственной партии, в честь дня выборов вывесил из окна своей квартиры черно-красно-золотой флаг демократической Германии. Однако, как становится известно Кесслеру, вспомогательная полиция СА немедленно его сняла.

В остальном город производит на него спокойное впечатление – кажется, он выжидает. До вокзала недалеко. Там Кесслер покупает «Фёлькишер Беобахтер», чтобы прочитать кёнигсбергскую речь Гитлера. Но нацистская газета не приводит ни одной выдержки из нее для своих читателей – только привычные фразы. Видимо, Гитлер опасается, что его уличат в жалкой лжи, если он ее напечатает. Поэтому все остается в неопределенности устной речи. Макс Герц с женой прощаются с Кесслером на перроне. В три часа дня он садится на скорый поезд до Франкфурта-на-Майне. Путь займет шесть часов. Когда он приедет, будущий облик Германии будет уже предрешен.

* * *

Погода в Ленцерхайде до сих пор не радует. Дождь переходит в мокрый снег. Клаус и Эрика, несмотря на дождь, спускаются из своего шале в деревню, чтобы посмотреть небольшую лыжную гонку.

Дни в горах проходят размеренно. В четверг они выехали из Мюнхена, доехали на поезде до Кура, а затем на машине добрались до домика в горах – того же, что и в прошлом году. Клаус пока еще не успел нормально покататься на лыжах – в основном он сидел у себя в комнате за печатной машинкой: слишком отвратительной была погода. Несколько раз они с Эрикой обсуждали запланированную на апрель программу для «Перечной мельницы» и, конечно, звонили родителям: те сейчас в Арозе, соседней долине, отделенной одним только горным хребтом.

Никто из находящихся на зимних каникулах здесь, в Швейцарии, не может принять участие в голосовании. Тем не менее волнение велико. После ужина Клаус отправляется в город. В курзале устраивается небольшой праздник: сперва показывают какой-то дурацкий танец, а затем вручают призы победителям лыжных гонок. В промежутках Клаус то и дело подходит к радио, чтобы узнать результаты выборов. Они достаточно катастрофичны. Но могло быть и хуже, как отмечает он ночью в своем дневнике. В Баварии все тоже плохо, грядут серьезные перемены.

* * *

Мирьям сдержала слово: каждый день от нее приходило по письму. Семнадцать долгих дней – вплоть до сегодняшних выборов. Время сплошного страха, которое тянулось так, словно не хотело кончаться. Наконец Оскар Мария Граф стоит на венском вокзале Вестбанхоф, потому что сегодня Мирьям, как и собиралась, проголосовала в Мюнхене против Гитлера и села на поезд до Австрии.

Когда за две недели до этого Граф, обрадованный приглашением из образовательного центра, отправился в Вену, в поезде он встретил свою знакомую, которая не могла больше находиться в Германии. Она прильнула к нему и безудержно заливалась слезами отчаяния от того, что нацисты творят с ее страной. В Вене друг, который достал ему приглашение в Австрию, сразу же спросил о Мирьям, ведь она еврейка, а значит, хотя бы поэтому в опасности. Граф рассказал, как упорно он пытался переубедить Мирьям, но ничто не смогло отговорить ее остаться в Мюнхене до выборов. «Мое почтение твоей жене, – сказал друг. – Смелость – это такая редкость… Будем надеяться на лучшее».

Все прошло хорошо. Мирьям не арестовали, не донимали, ей удалось поставить крестик против Гитлера в избирательном бюллетене, а затем поспешить на вокзал, чтобы покинуть страну. И вот поезд прибывает на Вестбанхоф, но Мирьям не выходит. Она не может, у нее не получается. Мирьям так сильно напугана и измучена, что Граф вынужден зайти в вагон, чтобы вывести ее. Семнадцать дней и долгие семнадцать ночей в Мюнхене не прошли бесследно. Она обессилела. Страх овладел ею и больше не отпускает.

* * *

Граф Гарри Кесслер прибывает во Франкфурт-на-Майне вскоре после десяти часов вечера. Он сразу же ищет забегаловку – любую, лишь бы узнать результаты выборов. Ему сообщают, что нацисты вместе с немецкими националами набрали около 51 %. Большинство.

* * *

Официальный результат: 43,9 % – у НСДАП и 8 % – у Боевого фронта черно-бело-красных, т. е. явная победа правящих партий. Они получают 340 мест в рейхстаге, хотя для большинства было бы достаточно 324. Несмотря на все препятствия, чинимые в ходе избирательной кампании, СДПГ получает 18,3 %, а КПГ – 12,3 %. За ними следуют более либеральные силы, такие как Партия Центра, Баварская народная партия и Немецкая государственная партия, которые вместе не набирают и 100 мест.

Прусский ландтаг распускается по ходатайству рейхспрезидента Гинденбурга. Законный премьер-министр Пруссии Отто Браун, фактически лишенный власти после прусского переворота в июле 1932 года, бежит в Швейцарию.

В день выборов в результате политических столкновений в Оффенбахе, Трире, Оберхаузене, Ольденбурге, Пейне под Ганновером, Визенау под Франкфуртом-на-Одере, Бреслау и в Банкау в Верхней Силезии погибают в общей сложности девять человек.

Эмигрантское одиночество

Понедельник, 6 марта

«Как Вы думаете, – пишет Генрих Манн Пьеру Берто, сыну своего друга Феликса, – возможно ли создание франко-германского органа для подготовки будущей работы двух демократических государств?» Это предложение вызывает недоумение на следующий день после выборов, на которых побеждает враг демократии Гитлер. Но Манн все равно оставляет этот вопрос в своем письме.

Как он сообщил Вильгельму Херцогу вечером после побега, он отправился в Ниццу, где остановился в «Отеле де Нис». Это не рядовой фешенебельный дворец на береговой линии, а достойный старинный дом в центре города, посреди изящного парка. Бывая в Ницце, Манн всегда предпочитал останавливаться здесь, и он не видит причин что-либо менять – уж тем более не из-за нацистов. Безусловно, жизнь в рыбацкой деревушке вроде Санари-сюр-Мер была бы дешевле, но в Берлине у него есть сбережения и страхование жизни, деньги просто нужно перевезти во Францию. Кроме того – и он твердо в этом убежден, – Гитлер скоро исчезнет с политической арены. Если на выступлении в берлинском Обществе Георга Бернхарда он еще прогнозировал, что нацисты продержатся у власти максимум полгода, то теперь он дает им два года.

Поэтому, в конце концов, не так уж и удивительно, что он говорит в письме о демократии в Германии и Франции. Генрих Манн хочет смотреть не в прошлое, а в будущее. И настаивает на скорейшем принятии решений. Если из проекта франко-германского журнала что-то может получиться, то нужно действовать без промедлений, потому что в издательском деле можно рассчитывать на успех только в долгосрочной перспективе. Как считает Генрих Манн, после Гитлера, который вскоре потерпит поражение, власть попробуют захватить коммунисты. Поэтому те, кто хочет помочь разуму и демократии восторжествовать, должны действовать прямо сейчас – и транснациональная газета представляется ему подходящим пропагандистским инструментом.

Тем не менее письмо может вызвать некоторое недоумение у Пьера Берто, ведь ему всего 25 лет и у него мало журналистского опыта. Но Генрих Манн близко познакомился с Пьером, когда тот учился в Берлине в 1927–1928 годах: это очень одаренный молодой человек с четкими политическими взглядами и незаурядным организаторским талантом. Своим обаянием и блестящим умом он в два счета может завоевать расположение любого человека. Даже трудный племянник Генриха Голо сумел с ним подружиться. Пьер – как раз тот человек, который сможет привлечь сторонников к идее нового журнала, объединяющего народы. Это может стать для него проектом всей жизни.

Однако если Генрих Манн честен с самим собой, то не может не признать, что идея родилась немного и от одиночества. Такие мысли типичны для эмигранта, который уже не очень хорошо представляет себе политические реалии своей страны и переоценивает собственные идеи. Генриху Манну не нравится жить одному. Нелли по-прежнему в Германии: съезд с квартиры на Фазаненштрассе оказался более сложным, чем предполагалось. Генриху так одиноко, что он даже пишет Вильгельму Херцогу в Санари, предлагая присоединиться к нему в Ницце на несколько недель. Херцог не против, но приедет только в середине месяца.

С Нелли они условились, что она будет выдавать себя за его секретаршу в Берлине, которой необходимо привести в порядок дела начальника после его внезапного отъезда. Задача не из легких, и вскоре становится ясно, что Нелли она не под силу. Ей не хватает опыта в решении деловых и юридических вопросов, в общении с грубыми прусскими органами власти. «Я в центре всей этой неразберихи, – пишет она во Францию. – За все приходится платить, за все отвечать… Меня притесняют, а вы там и знать об этом ничего не знаете».

Словом, по прибытии в Ниццу все складывается совсем не так, как ожидал Генрих Манн. И хотя он начал свое пребывание во Франции уверенно и в приподнятом настроении, рассматривая его как некий непредвиденный отпуск, но уже через несколько недель познаёт тяготы эмиграции.

Журнальный проект с Пьером Берто проваливается, а статьи для французских газет приносят гораздо меньше дохода, чем он рассчитывал. Вскоре становится ясно, что его накопления в Германии недоступны. Вдобавок ко всему Манн опасается, что нацисты возьмут под арест его дочь Леони, пытаясь вернуть его в Германию, и ему ничего не остается, кроме как уговорить бывшую жену Мими вместе с дочерью покинуть страну. Поскольку у Мими нет дохода, это становится для него дорогостоящим мероприятием.

Хотя Нелли не задерживается в Берлине, но на то, чтобы добраться к нему на юг Франции, потребуются месяцы. Управляющие домом на Фазаненштрассе подают на нее заявление о краже, взломе и присвоении чужого имущества, поскольку она по договоренности с Генрихом продавала мебель, чтобы платить за квартиру. Полиция задерживает ее на три дня, пока Нелли не обращается за помощью к своему сводному брату Вальтеру. Он – шарфюрер конной полиции СС, но без колебаний поручается за сестру, хотя она всегда симпатизировала коммунистам. Сразу после выхода из тюрьмы она отправляется к родителям в Ниндорф на берегу Балтийского моря.

Сначала она пытается спасти часть имущества Генриха Манна и перевести ему деньги во Францию. Но почти все попытки заканчиваются неудачей. Наконец она решает последовать за Манном во Францию, но в ее паспорте нет необходимой визы, чтобы выехать за границу. К счастью, ее старший сводный брат Август Герман – рыбак, у него есть своя лодка, и он без особых проблем вывозит ее из страны. Нелли оказывается в Дании, куда Генрих Манн переводит ей 900 франков по телеграфу. Она отправляется к нему из Копенгагена и прибывает летом.

После гибели Ганса Майковски и Йозефа Заурица 30 января она поддерживает связь с Руди Кариусом, членом КПГ, которому приходится скрываться. Берлинская полиция тем временем арестовывает несколько десятков подозреваемых в двойном убийстве; почти все они – коммунисты, на которых возлагают ответственность за оба преступления. Кариуса они ищут сначала только в качестве свидетеля, но затем и соучастника. В итоге 52 человека предстают перед судом и приговариваются к длительным срокам заключения. Однако Кариусу удается скрыться от преследователей и перебраться к Нелли и Генриху Манну в Ниццу. После короткой драмы побега для всех троих начинается затяжная трагедия эмиграции. Нелли и Генрих Манн больше никогда не увидят Германию.

* * *

На основании Чрезвычайного указа о защите народа и государства рейхсминистр внутренних дел Фрик берет на себя полицейские полномочия в Гессене и Бремене и передает их депутату НСДАП от Гессена Генриху Мюллеру и члену НСДАП от Бремена Рихарду Маркерту соответственно. Вооруженные бойцы СА занимают позиции перед домом главы социал-демократического правительства Гессена Бернхарда Аделунга и министра внутренних дел Гессена Вильгельма Леушнера.

Депутат парламента от КПГ в Ольденбурге Йоханнес Гердес, которого 3 марта отряд СА выманивает из дома и открывает по нему огонь, умирает от полученных ранений.

Восемь человек погибают в ходе политических столкновений в Альтоне, гамбургском Бильштедте, Квикборне, Шенебеке-на-Эльбе, Дюссельдорфе, Вуппертале, берлинском Фридрихсхайне и Зельбе в Верхней Франконии.

Смелость, страх и огонь

Вторник, 7 марта

В Дармштадтский народный театр к Густаву Хартунгу наведывается делегация НСДАП, состоящая из двух депутатов ландтага и двух работников театра. Они делают руководителю театра предложение, едва отличимое от ультиматума. Они предлагают Хартунгу остаться на своем посту, если он уволит из труппы семь еврейских или политически неугодных артистов и передаст партии право на формирование репертуара. В противном случае они предоставляют ему возможность добровольно уйти в отставку. Хартунг выслушивает их и отвечает на предложение простым «нет»: у него контракт художественного руководителя, и он не собирается позволять кому-либо вмешиваться в его работу. Прежде чем уйти, так ничего и не добившись, делегация угрожает: у них есть «другие средства», чтобы заставить его уйти в отставку.

На вечер запланирована премьера комедии Джорджа Бернарда Шоу «Горько, но правда». Во время последней генеральной репетиции, которую Хартунг проводит днем, во двор театра маршируют несколько отрядов СА и дают понять, что собираются помешать проведению спектакля вечером. После окончания репетиции Хартунг поднимается на сцену и произносит короткую речь: «Мы не сможем снова поставить эту пьесу. Это трагедия не только для пьесы, но для всех нас и для Германии. Я твердо убежден, что так не может долго продолжаться, и мы покажем пьесу в условиях свободы и демократии».

* * *

Опасения Оскара Лёрке по поводу его поста секретаря Академии продолжают расти. В отделе литературы происходит один конфликт за другим. Бессодержательную ноту протеста по поводу вынужденного ухода Генриха Манна, текст которой члены отдела смогли согласовать только после долгих споров, в итоге не допустили к публикации. В печать ее не пропустил президент Шиллингс. Он заранее предупредил всех участников заседания о необходимости неразглашения информации, поскольку объявления Академии можно публиковать только с его разрешения. Тем не менее уже на следующее после заседания утро газеты «Воссише Цайтунг» и «Берлинер Тагеблатт» оказались в курсе всех деталей итогового заявления. Шиллингс устроил грандиозный внутренний скандал, обзвонив всех участников, а затем жестко заявил, что предателями были Альфред Дёблин и Леонгард Франк.

Оба, разумеется, это отрицают. Однако, как и Генрих Манн, они к тому моменту уже исчезли из Берлина. Дёблин прислал из Швейцарии письмо, в котором сообщил, что на некоторое время покидает Берлин из-за плохой погоды, и торжественно заявил, что информация в газетах исходит не от него.

Но это уже прошлогодний снег. Лёрке нужно подготовить очередное заседание, на котором будет избран новый председатель отдела. Время поджимает. Учитывая шаткость своего положения на должности секретаря, Лёрке не хочет рисковать и согласовывает каждый свой шаг с Шиллингсом. Как назло, именно сейчас президент заболел, к тому же у него запланирована поездка.

Тогда Лёрке пишет ему письмо. Сначала он напоминает ему о Рикарде Хух, с которой Шиллингс еще не знаком. Она заместитель председателя отдела литературы, и теперь, после ухода Генриха Манна, ей придется временно исполнять его обязанности. Лёрке высоко ее ценит: она – кандидат по вкусу Шиллингса, уравновешенная, независимая личность в национальном смысле. Но в прошлом году она покинула Берлин и сейчас, в возрасте почти 70 лет, живет у подруги детства в Гейдельберге. Не имея берлинской прописки, она, согласно уставу, не может занимать руководящую должность в Прусской академии, и Лёрке подозревает, что, скорее всего, она откажется от этого поста по собственному желанию.

Поэтому, вероятно, на следующем заседании придется искать не только нового председателя, но и его заместителя. Чтобы принять такие ответственные решения как можно более гладко, важную роль, намекает Лёрке, может сыграть организационный вопрос. По опыту, многие иногородние члены приедут на заседание только в том случае, если получат компенсацию дорожных расходов. И, как он считает, это те члены, которые, скорее всего, будут больше мешать, чем помогать на предстоящих выборах, в то время как члены клуба, которые, как ожидается, будут особенно полезны для Шиллингса на встрече, готовы ехать даже за свой счет.

В конце письма Лёрке также сообщает президенту, что вопрос о возмещении командировочных расходов будет решаться в министерстве не раньше начала следующей недели. Таким образом, Шиллингс может извлечь для себя выгоду из этой ситуации. Лёрке доволен своим тщательно сформулированным письмом: все решающие моменты обозначены намеками, и вместе с тем письмо дает президенту довольно понятную инструкцию к действиям, чтобы обеспечить себе большинство на предстоящих голосованиях в отделе литературы. И конечно, как надеется Лёрке, письмо попутно докажет Шиллингсу, насколько полезным он может быть для него, если за ним сохранится пост секретаря Академии.

* * *

По дрезденскому району Иннере-Нойштадт марширует отряд бойцов СА. Справа и слева от плавно изгибающейся дуги, которую описывает Гроссемайснерштрассе, возвышаются четырех– и пятиэтажные дома с красиво оформленными фасадами и множеством небольших магазинов на первом этаже. Перед социал-демократическим книжным магазином люди из СА резко сворачивают, врываются в него, сбрасывают книги с полок и выносят их по узкому тротуару на улицу. Там они бросают награбленное в кучу и все поджигают. Книготорговца предупредили незадолго до нападения, и он успел спасти часть запасов, вынеся их из магазина в мешках с углем. Но большинство книг превращаются в грязно-серую кучу пепла прямо перед его магазином. Это первое публичное сожжение книг национал-социалистами.

И это только начало. На следующий день, 8 марта, около четырех часов дня люди СА захватывают принадлежащую СДПГ «Дрезднер Фольксцайтунг» на Веттинерплац, водружают флаг со свастикой, выносят из здания и из книжного магазина на улицу газеты, книги и другие документы и сжигают их. То же самое происходит в этот же день в Цвиккау с книжным магазином газеты «Зексишес Фольксблатт», 9 марта – с государственным книжным магазином в Пирне и 12 марта – с книжной лавкой социал-демократической газеты в Бохуме. Но не всегда дело ограничивается только книгами: примерно в десятке городов штурмуют дома профсоюзов или офисы СДПГ, выносят из зданий и поджигают папки и архивные материалы.

Через два месяца, 10 мая, Немецкий студенческий союз организует крупное сожжение книг в Берлине и еще в 21 университетском городе Германии. Студенты проводят акцию не по приказу НСДАП, а по собственной инициативе. В большинстве немецких университетов уже несколько лет витают явно националистические фёлькиш-настроения – нацистами становятся далеко не только безработные и необразованные. С лета 1931 года в студенческой среде Германии доминирует Национал-социалистический союз студентов Германии, являющийся подразделением НСДАП.

В ходе подготовки к сожжению начиная с 26 апреля книги опальных авторов изымаются из частных собраний по небрежно составленным спискам, а затем и из университетских и других публичных библиотек, книжных магазинов и частных библиотек и доставляются в пункты сбора. Вечером 10 мая после подстрекающих митингов в залах университетов проводят факельные шествия к книжным кострам. В представлении участвуют так называемые глашатаи, которые бросают в пламя книги гонимых и презираемых авторов под определенные «огненные речевки»: «Против литературного предательства солдат мировой войны, за воспитание народа в духе воинственности! Предаю пламени труды Эриха Марии Ремарка. Против высокомерного обезображивания немецкого языка, за воспитание самого ценного достояния нашего народа! Предаю пламени труды Альфреда Керра. Против наглости и самонадеянности, за уважение и почтение к бессмертному немецкому национальному духу! Пожирай, пламя, также труды Тухольского и Осецкого!»

* * *

Как и ранее в Гамбурге, Гессене и Бремене, рейхсминистр внутренних дел Фрик теперь берет на себя полицейские функции в Бадене, Вюртемберге и Саксонии и отдает соответствующие поручения комиссарам – сторонникам НСДАП.

В результате столкновений на политической почве в Дюссельдорфе, Вуппертале, Дуйсбурге-Хамборне, Бланкенрате и Хофе погибают семь мужчин и одна женщина.

Остается только попрощаться

Среда, 8 марта

Франкфурт кишит сотрудниками вспомогательной полиции СА и СС. В извилистых переулках старого города вокруг Рёмербергплац граф Гарри Кесслер замечает множество флагов со свастикой, развешанных на окнах верхних этажей, где живут в основном неимущие, простые люди.

На Кайзерштрассе он встречает уличного торговца, который с большим успехом продает значки со свастикой, особенно молодым парням, которые тут же прикалывают их к своей одежде.

Во Франкфурте Кесслер останавливается не в последнюю очередь для того, чтобы навестить Генриха Зимона, главного редактора и совладельца газеты «Франкфуртер Цайтунг». В отличие от беседы с Фрицем Ландсхоффом на прошлой неделе, сегодня, спустя три дня после выборов, оценки Зимона весьма пессимистичны. И не только потому, что «майнская линия» не выдержала. Он видит в победе Гитлера на выборах основу для необозримо долгого нацистского правления и говорит о 20–30 годах.

Во второй половине дня Кесслер садится в поезд, идущий в Саарбрюкен. Его пункт назначения – Париж, но он едет так же спокойно, как и обычно; мысли о побеге его не посещают. На следующее утро он уже встречается с друзьями в Париже.

* * *

В Вуппертале Женская городская ассоциация вынуждена отменить давно запланированное чтение Эльзы Ласкер-Шюлер. Организатор пишет ей письмо с просьбой перенести выступление на осень. Атмосфера в городе слишком враждебна, чтобы она могла рискнуть принять приглашение: «Я надеюсь, дорогая фрау Ласкер-Шюлер, что в недалеком будущем мы сможем встретиться при лучших обстоятельствах».

Тем временем становится ясно, что Леопольду Йеснеру, как и Густаву Хартунгу неделю назад, придется отменить обещанную мировую премьеру «Артура Аронимуса» в театре Шиллера. Постановка пьесы Рихарда Биллингера на Жандарменмаркт становится его прощальным спектаклем в этом городе, для которого он так много сделал в театральной среде. Он наспех собирает гастрольную труппу, с которой планирует покинуть Германию и проехать по Голландии, Бельгии и Англии. Сейчас не до Эльзы Ласкер-Шюлер. Еще совсем недавно, осенью, ей казалось, что после долгих лет траура по сыну ее ждет бурное возвращение. Но спустя несколько месяцев отказы идут один за другим. Нужно признаться: она осталась ни с чем.

* * *

На выборах в рейхстаг КПГ получает 81 место. Сегодня мандаты аннулированы в связи с Чрезвычайным указом о защите народа и государства. Рейхсминистр внутренних дел Фрик на митинге во Франкфурте-на-Майне насмехается над тем, что депутаты все равно не могут присутствовать на открытии рейхстага, так как находятся в концлагерях.

В Бреслау пропагандистский марш с участием около 250 бойцов СА обстреливают из здания профсоюза. Двадцатилетний боец СА погибает, еще пять человек получают ранения.

Неожиданные приступы

Пятница, 10 марта

В Ленцерхайде – самый прекрасный день за всю неделю: голубое небо и хороший снег, – а Эрике и Клаусу Манн именно сегодня возвращаться в Мюнхен. Не желая упускать великолепную погоду, они с утра снова поднимаются на лыжах по склону и немного нежатся на солнце, прежде чем отправиться в путь. Когда они возвращаются в шале, время уже поджимает – нужно срочно собираться. Они спешат на машине в Кур. Отличная поездка, местность проявляет себя с лучшей стороны, они впритык успевают на поезд. Они были настолько увлечены катанием на лыжах и сборами в путь, что все утро не читали новостей, и трагическая новость доходит до них только на границе, где они покупают газеты.

Гитлеровское правительство уже назначает рейхскомиссаров Саксонии и Баварии, которые, согласно Чрезвычайному указу о защите народа и государства, возьмут на себя полицейские полномочия, а значит, де-факто станут новыми главами земель. Баварию возглавит Франц Риттер фон Эпп, генерал с менталитетом мясника, участвовавший в самых грязных и смертоносных операциях немецкой армии – от колониальной войны против гереро в Африке до боев под Верденом и сражений фрайкора против Баварской советской республики. На этом приходит конец хоть какой-то попытке баварского правительства под руководством Генриха Хельда защититься от гитлеровского произвола. Открыв газеты, Эрика и Клаус понимают, что поезд увозит их из безопасной Швейцарии в нацистский ужас.

Семейный водитель Ганс Хольцнер, встречающий их на главном вокзале Мюнхена, выглядит встревоженным. Он заметно нервничает: у него трясутся руки, когда он поднимает их багаж в машину. «Если позволите дать господам совет, – произносит он с бледным лицом, – в ближайшие несколько дней не высовывайтесь». Спустя несколько недель выясняется, что Хольцнер уже много лет работает информатором, докладывая нацистам в Мюнхене о происходящем в доме Томаса Манна. Таким образом, он не понаслышке знает, насколько опасна ситуация для семьи. Подобно двойному агенту, он разрывается между верностью своей партии и своему работодателю.

Город кажется тихим, на улицах малолюдно, но во время поездки Клаус и Эрика замечают флаги со свастикой на всех общественных зданиях и объявления с прокламациями генерала фон Эппа на рекламных столбах. Даже у бабушки и дедушки Прингсхайм, которых они ненадолго навещают по дороге домой, они не узнают ничего, что могло бы их успокоить относительно новых условий жизни в городе.

Прибыв домой на Пошингерштрассе, они долго не раздумывают: сразу же просят связать с заграницей – с гостиницей «Нойес Вальдхотель» в Арозе, чтобы предупредить родителей.

Это будет непросто. Эрика и Клаус опасаются, что линия прослушивается, и не хотят напрямую говорить об опасностях, подстерегающих отца в Мюнхене. Но им в голову не приходит никакой умный перифраз, чтобы их сразу поняли. Они начинают с придуманного прогноза погоды: мол, в последнее время в Мюнхене и окрестностях стоит совершенно ужасная погода, что совсем не полезно для здоровья родителей, им лучше остаться в Швейцарии. Кроме того, весь дом перевернут вверх дном, везде весенняя уборка, беспорядки. Но Томас Манн не понимает. Он не допустит, чтобы его удерживали такие пустяки: он хочет домой, к рабочему столу, к рукописи романа об Иосифе. Сколько бы они его ни уговаривали, отец остается непоколебимым, пока дети наконец не отбрасывают в сторону любую осторожность: «Это невозможно, тебе нельзя приезжать. Оставайтесь в Швейцарии! Здесь ты не в безопасности».

* * *

«Сейчас вы пройдете с нами в канцелярию», – говорит один из двух офицеров, отворивших дверь его камеры.

Эгон Эрвин Киш находится в тюрьме Шпандау уже больше недели. У него одиночка и полчаса времени во дворе каждый день. Утром дают кофе, в полдень – суп, вечером – чай; два раза в неделю – селедку или картофель в мундире. Он молча следит за офицерами, догадываясь, что его ждет.

В канцелярии другой офицер объявляет спокойным тоном:

– Вас отправляют обратно в управление полиции.

– Почему? – интересуется Киш.

– Вы иностранец?

– Да.

– Ну тогда вас, вероятно, депортируют из Германии. Забирайте свои вещи и следуйте за этими людьми.

Два сотрудника политической полиции встречают его не очень приветливо. Они сразу же пытаются его запугать, предупреждая, что застрелят, если он попытается бежать. Затем сажают его в полицейскую машину и уезжают.

Киш знает, что они не шутят: по слухам, многих заключенных убивают при попытке бегства. Он не даст им ни малейшего повода.

В Шпандау ему лично не причиняли физического вреда, но во дворе во время прогулки были отчетливо слышны крики избиваемых людей из камер заключения. Он слышал эти голоса, но ничего не мог сделать.

В управлении полиции тюремщики приводят его в общую камеру, где уже находятся 50–60 человек. Здесь он впервые видит людей, прошедших через такие вакханалии избиений, которые ему приходилось лишь слышать. Они изранены, изуродованы, перебинтованы, с кровавыми подтеками, показывают свои раны и бесконечно рассказывают. В воскресенье или на следующий день после выборов их забирали из домов, арестовывали, увозили в казармы СА или нелегальные концлагеря. Некоторых заставляли во дворе бросаться в грязь и по команде вскакивать, снова бросаться и снова вскакивать, пока те не теряли сознание. Других заставляли пить касторовое масло, а затем нагибаться над столами с голым задом. Их избивали палками до тех пор, пока у них не лопалась кожа и содержимое кишечника из-за слабительного не выливалось на сырую плоть.

Одного из заключенных посадили напротив его сына, обоим дали палки и заставили бить друг друга под дулом револьверов. Снова и снова раздавались серьезные угрозы расстрела, а ночью охранники иногда стреляли вслепую в темноту камер, чтобы просто поразвлечься. После этого все часами лежали без сна. Хуже всего среди заключенных приходилось евреям: их избивали наиболее жестоко, ставили к стене для расстрела, где в них целились и выстреливали прямо над головой.

До глубокой ночи заключенные рассказывают Кишу едва выносимые истории. Свет не гасят, потому что в камеру постоянно приводят новых заключенных. Но о сне все равно не может быть и речи.

* * *

В первую неделю после приезда в Арозу Томас Манн оставался спокойным и уверенным в себе, наслаждаясь отдыхом после напряженной работы последних месяцев. Но после выборов и триумфа Гитлера все изменилось. Он чувствует растущую неопределенность. Это какая-то обостренная страхом грусть, в легкой форме знакомая ему по другим утратам и расставаниям. Но теперь она гораздо сильнее, доходит до паники. В одну из ночей она переросла в кризис, с которым он не смог справиться сам – Кате с трудом удалось его успокоить.

Как писатель он пытается разобраться в новой ситуации с помощью письма: он заводит политический дневник, в котором записывает свои мысли, впечатления и прежде всего – негодование. Он представляет, что, возможно, однажды из этих записей получится какая-нибудь «Книга недовольства» или книга, в которой он подробно изложит, как «страдал Германией»[59].

Становится все более очевидным: закончилась целая эпоха жизни. Нужно перестроить свое существование на новую основу. Возможно, в будущем было бы неплохо освободить свою жизнь от всех обязательств и должностей, в которые он позволил себя втянуть, не в последнюю очередь из социальной добродетели, и сосредоточиться исключительно на творчестве. Если он с головой уйдет в литературу, то причин для политических нападок на него практически не может появиться.

Стоит прекрасная погода, но ему нездоровится. Он плохо ест и спит. Мысль о том, что его бытие будет полностью перечеркнуто, что ему придется отправиться в изгнание, приводит его в состояние непрерывного волнения и потрясения.

Сегодня приходит несколько странное письмо от Готфрида Берманна-Фишера из Берлина. Берманн-Фишер когда-то был врачом, но после женитьбы на Бригитте, дочери Самуэля Фишера, занял пост управляющего издательством «С. Фишер» и в какой-то момент станет преемником его престарелого основателя. Но письмо Берманна-Фишера похоже не на деловую корреспонденцию издательства, а на непрошеную медицинскую консультацию: «До моего сведения дошло, – пишет Берманн-Фишер, – что Вы хотите резко прервать лечение. С медицинской точки зрения я считаю это совершенно неправильным и считаю лечение законченным только тогда, когда Ваше состояние это позволит. Все остальное я не считаю безопасным, поскольку такая чувствительная натура, как Ваша, может подвергнуться неожиданным приступам даже в настоящий период лечения. Такой угрозы для Вашего здоровья следует избегать, если есть такая возможность».

Формулировку сложно спутать с чем-нибудь еще. Томас Манн сразу понимает, что имеется в виду, ведь о лечении в Арозе речи не было – только о коротком отпуске. По сути, письмо тревожно вдвойне: во-первых, из-за предупреждения о «неожиданных приступах», а во-вторых, потому что Берманн-Фишер считает необходимым подать свое предупреждение в медицинском камуфляже. Видимо, он предполагает, что его письмо будет вскрыто в пути и кем-то прочитано.

Затем – неожиданный звонок от Клауса и Эрики. Сначала странные шуточки, которые, вероятно, тоже служили маскировкой, затем довольно резкий призыв: не приезжайте в Мюнхен, там слишком опасно, оставайтесь в Швейцарии.

Такое вообще возможно? Неужели ему действительно нельзя вернуться в собственный дом в Мюнхене? Принимая решения подобного масштаба, он не хочет полагаться ни на своих детей, ни на Берманна-Фишера. Он предпочитает написать в Мюнхен двум доверенным лицам с высоким уровнем компетенции – обер-бургомистру Карлу Шарнаглю и адвокату Карлу Лёвенштейну, которые могут достоверно оценить ситуацию. Но судя по тому, как день ото дня развиваются события, он не может не полагать, что ему угрожает физическая опасность. И не может в это поверить.

* * *

Улица Мазуреналле вокруг берлинского Дома радио заполнена отрядами СА и СС. Гитлер должен выступать здесь с речью после восьми вечера; бойцы его боевых подразделений за несколько часов до этого оцепляют здание. Но с семи до половины восьмого запланировано чтение Германом Кестеном отрывка из его нового, еще не законченного романа «Справедливый»; выступление было назначено еще несколько недель назад, и впоследствии, несмотря на все политические потрясения, никто не подумал его отменить. Ничего не подозревая, Кестен вместе с женой Тони направляется к Дому радио, как вдруг осознает, в какой ситуации они оказались. Каждые несколько метров стоят люди в коричневой или черной униформе, с которыми они предпочли бы не встречаться. Но если они вдруг развернутся здесь, на улице, и уйдут, это будет выглядеть еще подозрительнее.

Уже больше месяца в их паспортах стоят визы во Францию, но каждый раз что-то мешало им вырваться из Берлина. Сначала семье Кестена пришлось лечить грипп, потом у его сестры Джины намечалась помолвка, которой им тоже пришлось дожидаться. И вот две недели назад раздался звонок в дверь. Открыв дверь, Кестен увидел перед собой растерянную соседку. Она трясется и шепотом сообщает, что полиция и СА проводят обыск в ее квартире, что ее муж – редактор, что его арестовали и увозят. Поскольку она знает, что Кестен – писатель, то хочет предупредить его; вдруг он тоже в их списке. Затем она бросилась вниз обратно к мужу. Они с Тони выскользнули из дома по черной лестнице, но, к счастью, тревога была ложной – и никто не пришел обыскивать их квартиру.

И вот они уже буквально идут вдоль стены из бойцов СА и СС, и каждые 10 шагов один из них считает себя вправе проверить их документы. Каждому, кто спрашивает, Кестен показывает свое удостоверение и бумагу от радиостанции, подтверждающую, что его сегодня здесь ждут в одной из студий. Фасад здания до входа кажется длинным, очень длинным, путь видится Кестену с женой бесконечным. Это красновато-коричневое, несколько мрачноватое здание, еще совсем новое, было построено по проекту Ганса Пёльцига, которого нацисты теперь называют «строителем-большевиком».

Внутри тоже досматривают, и Кестен рад, когда наконец усаживается перед микрофоном. Он читает первую главу своего романа о сельском священнике, который, примкнув к коммунистам, начал публично проповедовать против диктатуры. Из-за этого двое сыновей похищают его и привязывают к иве в лесу, чтобы уморить голодом. Пока Кестен читает, в течение всего бесконечного получаса он ожидает, что в любой момент дверь в студию распахнется – и один из многочисленных людей в форме уведет его. Но ничего не происходит. Когда истекает отведенное ему у микрофона время, он вместе с Тони тут же направляется в кассу, чтобы получить гонорар. Покидая здание, они несколько раз показывают свои документы. Но никто их не задерживает.

Через несколько дней они собирают чемоданы. На Курфюрстендамм им встречается Эрих Кестнер прямо у входа в кафе «Леон», где обычно работает, и пара показывает ему свои билеты в Париж. Кестнер пытается их переубедить: «Не нужно ли нам остаться? Ведь мы не можем все убежать!» Но они не позволяют сбить себя с толку. Только 16 лет спустя Кестен вернется в Германию с визитом.

* * *

В ночь на 11 марта на Фридрихштрассе в Мюнхене взламывают редакцию сатирического журнала «Симплициссимус». Наутро все столы, полки и шкафы перерыты и опустошены, а фирменный знак журнала – красный гипсовый бульдог Симпл – разбит. Нетронутыми остаются только рукописи и работы карикатуристов Олафа Гульбранссона и Эдуарда Тёни. Впоследствии, в период существования Третьего рейха, они оба будут пользоваться большим уважением нацистов и удостоятся различных премий.

* * *

Вчера и сегодня во многих городах страны арестовывают лидеров партии СДПГ, захватывают и закрывают здания и редакции социал-демократических газет. Так, например, в районе Кёльна Рат в своем доме подвергается нападению бывший рейхсминистр внутренних дел Вильгельм Зольманн. Ему удается отбиться от нападавших и столкнуть их с лестницы. Позже к дому подъезжают три машины с эсэсовцами и бойцами СА, выбивают входную дверь, сбивают Зольманна с ног и похищают его. Несколько бойцов СА обыскивают квартиру и оставляют после себя разруху. В партийной штаб-квартире НСДАП в Кёльне Зольманна несколько часов избивают, тяжело ранят и только вечером доставляют в полицейскую больницу. Позже в качестве меры пресечения его берут под арест. Он эмигрирует сначала в Саарскую область, затем через Люксембург и Великобританию – в США.

Последние дни

Суббота, 11 марта

Около полудня Киш слышит, как выкрикивают его имя. Он пытается привлечь к себе внимание в толпе переполненной камеры. Один из тюремщиков открывает перед ним решетчатую дверь и ведет по коридорам полицейского управления в администрацию. Там чиновник объявляет ему, что он как чешский гражданин официально высылается из Германского рейха и должен сегодня же покинуть страну. Адвокат Киша обратился в МИД Чехословакии с просьбой вступиться за него перед немецкими властями. Очевидно, они хотят избежать публичной шумихи вокруг ареста всемирно известного репортера.

Кишу разрешают ненадолго вернуться за своим пальто в камеру, где он провел ночь. Позже, когда он будет работать в Праге над очередным сенсационным репортажем о своих днях в гитлеровских тюрьмах, то напишет, что прощался со своими сокамерниками с поднятым кулаком и «Рот фронт!». В ответ более 50 правых кулаков поднялись в воздух с 50-кратным «Рот фронт!».

* * *

Ни Эрика, ни Клаус Манн не прислушиваются к совету семейного водителя Ганса не привлекать к себе в Мюнхене ни малейшего внимания. Учитывая их многочисленные планы и обязательства, сделать это непросто.

Под пристальным присмотром грозного рейхскомиссара фон Эппа у такого кабаре, как «Перечная мельница», больше нет шансов. Эрика не строит иллюзий на этот счет и начинает планировать эмиграцию своей труппы. Для начала нужно расторгнуть старые контракты. После мартовского перерыва «Перечная мельница» должна была 1 апреля начать новую программу в более просторном помещении – «Швабингер Серениссимус». Теперь ей нужно расторгнуть только что заключенные соглашения с владельцем сцены. Но владелец, коренной житель Мюнхена, непреклонен:

– Вы подписали контракт, вы подписали контракт!

– Да, да, у нас есть контракт, – взывает Эрика к его политическому разуму. – Но мы – компания, выступающая как раз против всего подобного, и уже существуют черные списки, и это может обернуться и для вас, для вас…

Мужчина проявляет к таким замечаниям удивительное равнодушие:

– Это бизнес.

– Понятное дело, это бизнес, но его немедленно закроют, а нас всех арестуют. И вас тоже!

Этот человек только смеется над предупреждением: «Я? Я старый член партии, смотрите сюда, я предоставлю вам защиту зала из отрядов СА, вы будете защищены…»

Эрика Манн приходит в восторг от совершенно извращенного мышления своего партнера по переговорам: бойцы СА должны защищать антигитлеровское кабаре от ареста нацистским режимом. Какая странная идея. В то же время Эрика понимает, какой опасности подвергают ее переговоры с этим человеком, который, очевидно, столь же политически неосведомлен, сколь и бесцеремонен в бизнесе:

– С охраной зала СА будет высший класс, – быстро обещает она. – Вот и разобрались, так даже будет лучше.

– Да, – говорит ее собеседник, – иначе я буду вынужден привлечь вас к ответственности за нарушение контракта.

– Нет, мы выступим, – успокаивает она, прекрасно понимая, что очень скоро ей придется покинуть страну.

Брат Клаус тоже понимает, что в Германии ему остается недолго. Он пишет письма, перерабатывает эссе для публикации в «Вельтбюне» и заканчивает песню, написанную им в отпуске для исполнения Гербертом Францем в «Перечной мельнице».

А вечером дом неожиданно наполняется гостями. Их младший брат Михаэль приезжает на каникулы из школы-интерната. На ужин приходит Герберт Франц – они с Клаусом не виделись со времен карнавала, полных романтики. Эрика привозит из города Магнуса Хеннинга, пианиста кабаре, и еще двух друзей. Стоит Хеннингу сесть за рояль, как вечер неожиданно превращается в спонтанный праздник. У 13-летнего Михаэля еще нет опыта обращения с алкоголем, и он напивается. Настолько, что его трудно уложить спать. Но самое главное: Герберт Франц остается на ночь, что очень радует Клауса. Неужели зарождаются отношения более прочные, чем все предыдущие?

* * *

Сегодня Йозеф Геббельс получает долгожданное назначение на пост рейхсминистра народного просвещения и пропаганды. Это министерство создают специально для него и подстраивают под его интересы. Оно отвечает за прессу, радио, кино, театр, литературу, изобразительное искусство и музыку. К осени Геббельс создает Имперскую палату культуры, которая подчиняется его министерству. Она делится на семь отдельных палат, каждая из которых отвечает за одну из упомянутых областей культуры: литературная палата рейха, музыкальная палата рейха, палата кинематографии и т. д. В будущем любой, кто хочет выступать на публичных мероприятиях в Германии, что-то публиковать, выставлять или показывать, должен быть членом соответствующей палаты и находиться под ее постоянным контролем. Геббельс создает систему практически беспросветной политической цензуры.

Отъезды

Понедельник, 13 марта

День прощаний и решений. Позавчера Густав Хартунг отбыл из Дармштадта в Цюрих, чтобы послушать там баритона, которого он, возможно, захочет привлечь в свой театр. Но в целом его положение становится невыносимым. В пятницу к нему снова заявилась делегация дармштадтской НСДАП в составе четырех человек и угрожала, что вечернее представление «Фиделио» будет сорвано СА, если оно пройдет, как планировалось, под управлением дирижера-еврея Германа Адлера. А вчера отряды СА перегородили входы в театр, сорвав спектакль «Маркиза д’О…» Фердинанда Брукнера. Это решение дается Хартунгу нелегко, но он вынужден признаться себе, что в таких условиях больше не может руководить театром. В своей цюрихской гостинице он просит связать с заграницей, звонит административному директору в Дармштадт и диктует заявление об отставке.

* * *

Утром Эрика Манн отправляется к родителям в Арозу. Несмотря на занесенные снегом дороги, она едет на своем кабриолете. Конечно, было бы теплее и комфортнее ехать поездом, но нужно многое перевезти: по просьбе отца она забирает из его кабинета незаконченную рукопись «Иосифа в Египте», а также пачку подготовительных работ и заметок, необходимых ему для продолжения работы над романом. Вечером она прибывает в Арозу. Ее рассказы об арестах и жестоком обращении с противниками Гитлера в Мюнхене ужасают. Поскольку в своих ответах на письмо Томаса Манна с просьбой реально оценить ситуацию обер-бургомистр Шарнагль и адвокат Лёвенштейн также решительно предостерегают от возвращения в Мюнхен, решение принято. Он пока останется в Швейцарии.

* * *

Подруга Эрики Тереза Гизе все еще хочет остаться в Мюнхене. У нее есть обязательства по репетициям в театре «Каммершпиле». В перерыве между репетициями она в разговорах с коллегами высмеивает Гитлера, который якобы почитает ее как актрису, несмотря на то что она еврейка. Она называет его «обезумевшим филином» и рассказывает один анекдот. Отец сидит за ужином с маленьким сыном, и тот спрашивает: «Отец, а кто поджег Рейхстаг?» Отец, заикаясь, отвечает: «С… с… сынок, кушай». Один из коллег доносит на нее, а другой предупреждает об этом доносе. Она, не раздумывая, покидает репетиционную сцену, бежит из театра; с собой у нее только одна сумка. Магнус Хеннинг помогает ей выбраться из города. Вечером она добирается до Лермоса в Тироле, на следующий день – до Эрики Манн в Швейцарии. Только через 16 лет, в 1949 году, она вновь выйдет на сцену мюнхенского театра «Каммершпиле».

* * *

Неугомонный Клаус Манн всегда много путешествовал; уезжать – привычное для него дело. Накануне он написал длинное письмо Эриху Эбермайеру, в котором объяснил, что отказывается от работы над «Ночным полетом», а затем разослал телеграммы друзьям в Париж, извещая о своем приезде. Стояла прекрасная погода ранней весны, и он пошел в последний раз прогуляться по Мюнхену и попрощаться с городом. Сегодня день последних писем и телефонных звонков. На Пошингерштрассе на обед приходит Герберт Франц. Он рассказывает, что мюнхенское радио недавно перестало принимать на работу евреев. После обеда они слушают граммофонные пластинки: «Саломею» Рихарда Штрауса и «Песни об умерших детях» Малера. Погода еще хорошая, они усаживаются на балконе пить чай. Они много разговаривают и нежны друг с другом. Затем Герберту приходится уехать на очередную радиорепетицию. После этого прощания Клаусу ничего не остается, как собирать вещи. В этот раз ему не хочется никуда уезжать, накрывает сильным чувством одиночества. Еще много лет он будет хранить у себя фотографию Герберта Франца в рамке.

Он садится на ночной поезд до Парижа. В спальном вагоне он знакомится с очень симпатичным американцем.

* * *

В Вене Брехт снова собирается в путь. Он слышал, что некоторые высокоценимые им писатели бегут в Швейцарию. Может, в Швейцарии получится реализовать его идею эмигрантской колонии, о которой он иногда говорил, рассуждая об изгнании?

Он хочет изучить возможности для этого в Цюрихе. Хелена Вайгель пока остается с детьми в Вене. В цюрихской гостинице Брехта уже ждет письмо от Маргарет Штеффин, от его Грете. Он тут же ей отвечает. Последующие недели будут беспокойными. В Цюрихе он встречается с Анной Зегерс и Дёблином, на озере Лугано – с Германом Гессе, Бернардом фон Брентано, Маргарет Штеффин и другими. Между делом он работает в Париже вместе с Куртом Вайлем над балетом «Семь смертных грехов мелкого буржуа» – небольшой заказ для Театра Елисейских Полей, который финансирует английский поклонник искусства для своей жены-танцовщицы. Но идею эмигрантской колонии в Швейцарии не суждено претворить в жизнь: слишком разные интересы у авторов, да и страна оказывается слишком дорогой. Анна Зегерс и Дёблин уезжают в Париж, Бернард фон Брентано остается в Швейцарии. Брехт вместе с Хеленой Вайгель, детьми и Маргарет Штеффин уезжает в Данию, на маленький остров Турё, расположенный недалеко от Свеннборга. Там он дешево проживет следующие пять лет, но в сравнении с прежними рабочими привычками – в значительной изоляции. С приходом войны ему со всей семьей придется бежать от наступающего немецкого вермахта через Швецию и Финляндию в Калифорнию.

* * *

Самоотречение Академии. Вечером на Паризерплац проходит заседание отдела литературы. Его участники выглядят растерянными и парализованными. Только Готфрид Бенн преследует цель и считает, что знает, как ее достичь. Он тщательно подготовился к сегодняшнему заседанию. Сотрудник министерства присутствует на встрече в качестве наблюдателя под предлогом того, что министр Руст все еще недоволен состоянием дел в отделе и ожидает реорганизации. Пока, однако, от членов отдела не поступает конкретных предложений о том, как они будут реагировать на политические ожидания министра. Из иногородцев в Берлин приезжает только Рудольф Биндинг; остальные, как и предвидел Оскар Лёрке, либо побоялись расходов на поездку, либо уже потеряли всякую надежду на Академию.

Заседание начинается с большой дерзости: министр объявляет собравшимся, что назначил Ганса Йоста членом их отдела. До сих пор новые члены обычно избирались старыми в соответствии с их собственными представлениями. Но министр Руст бесцеремонно отменяет эту привилегию в пользу своего партийного друга Йоста, тем самым демонстрируя присутствующим, как обходятся с их независимостью.

Вот тут-то и вмешивается Бенн. Пассивность отдела действует ему на нервы, и он хочет, чтобы тот наконец взял реорганизацию в собственные руки. Его предложение – совместное заявление о лояльности, причем настолько убедительное, чтобы в дальнейшем отпала всякая необходимость вмешательства министра. Он подготовил соответствующий текст, который не мог бы быть более прямолинейным. Каждому члену нужно ответить на вопрос: «Готовы ли Вы, учитывая изменившуюся историческую ситуацию, и впредь служить Прусской академии искусств? Утвердительный ответ на этот вопрос исключает публичную политическую деятельность против правительства и обязывает Вас к лояльному сотрудничеству в выполнении задач, стоящих перед Академией в соответствии с ее уставом».

Это означает полное политическое повиновение, отказ от свободы слова и критической дистанции по отношению к правительству. В этих двух предложениях чувствуется презрение Бенна к демократическим идеалам, либерализму, толерантности и разнообразию мнений, а также его чрезмерная политическая активность. Ведь сделав такое заявление, члены объявили бы о своем согласии не только с нынешними действиями правительства, но и со всеми будущими, которые пока непредсказуемы.

Грубая прямота вопроса Бенна сопровождается тем, что в качестве ответа он допускает только два варианта: «да» или «нет». Здесь не должно быть места сомнениям или размышлениям – только радикальное согласие или отказ. Даже Рудольфу Биндингу, вовсе не приверженцу Республики, подобное кажется чрезмерным. Поэтому он как председатель собрания не ставит предложение Бенна на голосование, а спрашивает каждого присутствующего по отдельности, есть ли у него возражения по проекту. Но в том виде, в котором Бенн сформулировал заявление, не остается места для переговоров. Даже спокойно высказанные оговорки будут выглядеть как скрытое объявление «публичной политической деятельности против правительства», а в свете нынешних действий СА и СС вряд ли кто-то захочет пройти через это.

Чтобы довести дело до конца, проект Бенна передается в кабинет президента Академии на согласование. Но Макса фон Шиллингса это не устраивает: он врывается на заседание и требует еще более решительной постановки вопроса, чтобы самоотречение отдела было еще более полным. Во второе предложение вопроса следует внести небольшое дополнение: «Утвердительный ответ на этот вопрос исключает публичную политическую деятельность против правительства и обязывает Вас к лояльному сотрудничеству в выполнении национально-культурных задач, стоящих перед Академией в соответствии с ее уставом, с учетом изменившейся исторической ситуации».

Таким образом, отказ от оппозиции правительству превращается в обязательство работать в духе правительства. Повиновение становится клятвой верности. Но и это уже не может напугать собравшихся. Ни одного слова возражения. Все соглашаются с данным ограничением и своим порабощением, а также принимают решение без промедлений разослать это заявление всем не явившимся на собрание членам на подпись.

Бенн уходит победителем. Он добился того, чего хотел: после этого заявления у новых правителей больше нет причин закрывать отдел литературы. Однако очень скоро Бенну приходится осознать, что его победа едва ли отличается от полного поражения, ведь Академия теряет всех писателей, которые обладают внушающей уважение интеллектуальной силой воздействия. Во-первых, Томаса Манна, Альфонса Паке, Альфреда Дёблина и Рикарду Хух, которые, естественно, не подпишут заявление Бенна о лояльности. Далее из Академии исключат еврейских или политически неугодных членов, таких как Леонгард Франк, Георг Кайзер, Рене Шикеле, Франц Верфель и Якоб Вассерман. Освободившиеся места уже в мае займут такие авторы, как Ганс Фридрих Блунк, Ганс Гримм, Эрвин Гвидо Кольбенхейер, Вильгельм Шефер и Эмиль Штраус, которые мало что могут предложить в интеллектуальном плане, кроме своих фёлькиш-националистических убеждений. Бенн настолько потрясен этим результатом, что с лета больше не появляется в Академии.

Однако Томас Манн и Дёблин стараются не допустить, чтобы их уход выглядел как открытый протест против режима. Они не стремятся к конфронтации – по крайней мере, пока. Манн заверяет, что у него «нет ни малейшего намерения выступать против правительства», но он хочет в дальнейшем сосредоточиться исключительно на литературной деятельности и поэтому отказывается от места в Академии. Дёблин сначала пишет, что готов немедленно сделать необходимое политическое заявление. Но во втором письме отказывается от своего признания и подает в отставку, поскольку «как человек еврейского происхождения в сложившихся условиях» он, вероятно, является слишком тяжелым бременем для отдела.

Не готовой на компромисс оказывается только Рикарда Хух. Хотя она не живет в изгнании, да и позже не покинет Германию, у нее хватает смелости открыто заявить, что она думает о самоотречении Академии: что она не готова отказаться от своего права на свободу слова, что она не признает за Академией право заставлять ее делать заявления о своей лояльности и что она отвергает политику Гитлера во всех аспектах «самым решительным образом». Однако, к ее удивлению, Макс фон Шиллингс не хочет принимать ее уход, а пытается найти способ удержать консервативную и популярную писательницу в Академии. Одновременно он слегка ей угрожает: ее поведение может быть публично воспринято как заявление о солидарности с Генрихом Манном и Дёблином, которые уже находятся за границей.

Рикарде Хух приходится бороться за то, чтобы покинуть Академию, и она делает это с большим достоинством и решимостью. Когда Шиллингс хвалит ее «немецкое мировоззрение», она поясняет, что это для нее значит: «То, что немец чувствует себя немцем, я хотела бы считать само собой разумеющимся; но что такое быть немцем и как должна проявляться немецкость – на этот счет существуют разные мнения. То, что нынешнее правительство предписывает в качестве национального мировоззрения, не соответствует моей немецкости. Я считаю централизацию, принуждение, жесткие методы, дискредитацию инакомыслящих, наглое самовосхваление ненемецкими и пагубными». Более того, она дает решительный отпор тайной угрозе Шиллингса: «Вы упоминаете Генриха Манна и доктора Дёблина. Это правда, что я не соглашалась с герром Генрихом Манном, а с доктором Дёблином пусть и не всегда, но в некоторых вещах соглашалась. Во всяком случае, я желаю, чтобы все нееврейские немцы так же добросовестно стремились распознавать истину и творить ее и были бы такими же открытыми, честными и порядочными, каким я всегда считала его. По моему мнению, учитывая травлю евреев, он не мог поступить иначе».

Рикарда Хух пишет эти строки в 68 лет; она – седая, ухоженная дама и высокоорганизованная интеллектуалка, уехавшая из Берлина в тихую провинцию Гейдельберг. В то же время она абсолютно непоколебима в своей решимости и гражданском мужестве, когда речь заходит о защите гражданской свободы и гуманного отношения. К сожалению, ни в Академии, ни за ее пределами она практически не находит единомышленников своего уровня. Для нее начинаются одинокие годы внутренней эмиграции.

Она переживет диктатуру и бомбардировки. В Йене ее дом станет центром дискуссионной группы противников Гитлера. Через два года после окончания войны она отправится в Берлин, чтобы собрать материал для книги о немецком сопротивлении Гитлеру. Она остановится в гостинице на Фазаненштрассе, где в одном из коридоров встретит человека, который узнает ее и радостно поприветствует. Этим человеком будет Альфред Дёблин.

* * *

Советник по вопросам строительства Мартин Вагнер, единственный, кто подает в отставку из Академии в знак солидарности с Кете Кольвиц и Генрихом Манном, поздно вечером того же дня получает от Германа Геринга извещение о немедленном отпуске. Вместе с ним от своих должностей вынуждены отказаться еще четыре члена берлинского магистрата. Следующие два года Вагнер будет в основном безработным. В 1935 году он отправится в Стамбул в качестве консультанта по городскому планированию. Через три года он получит приглашение в Гарвардский университет и проработает там в должности профессора градостроительства и территориального планирования до выхода на пенсию в 1950 году.

* * *

«Лига защиты прав человека» объявляет о своем роспуске. Она прекращает свою деятельность на территории Германии.

В Шенебеке под Магдебургом застрелен депутат городского совета от СДПГ. В Киле застрелен адвокат, баллотировавшийся в депутаты городского совета от СДПГ.

Отряды СА маршируют перед зданием мэрии Кёльна. Гауляйтер НСДАП Йозеф Грое выходит на балкон ратуши и объявляет о снятии с поста мэра Кёльна Конрада Аденауэра. Во время визита Гитлера в Кёльн 18 февраля Аденауэр запретил в городе любые флаги со свастикой и отказался пожать руку рейхсканцлеру. Тогда НСДАП на предвыборных плакатах потребовала: «Аденауэра к стенке!» Старый школьный друг Аденауэра, к тому времени настоятель Лаахского аббатства Святой Марии в нагорье Айфель, временно принимает Аденауэра в монастырь под именем брата Конрада после его свержения с поста. 30 марта решением городского совета Адольф Гитлер назначается почетным гражданином Кёльна.

Адское зрелище

Среда, 15 марта

Утром около 300 полицейских специального подразделения, несколько десятков сотрудников уголовной полиции и отряды СА собираются в разных частях Берлина и отправляются в Вильмерсдорф. Как только они достигают Лаубенхаймерплац, часть бойцов спрыгивают с открытых фургонов и перекрывают все подъездные пути. Они вооружены не только револьверами, но и карабинами. Между Брайтенбахплац и Лаубенхаймерштрассе они окружают три больших жилых дома, которые располагаются по кругу и образуют просторные дворы. Всего в домах насчитывается более 500 квартир. Берлинцы называют этот район «Голодной крепостью».

Несколько лет назад Союз немецких работников сцены и Союз защиты немецких писателей построили эти дома для малоимущих театральных деятелей и авторов. Квартиры небольшие, обстановка спартанская. Зато низкая арендная плата, зеленые дворы и, прежде всего, сплоченная общность жителей, которые все работают по смежным свободным профессиям: здесь – столичная колония художников.

После мирового экономического кризиса для большинства из них и без того скудные условия жизни превратились в беспросветную нужду. Многие из них уже не могут платить даже низкую арендную плату, им грозит выселение. Они защищаются маршами протеста, которые часто превращаются в уличные представления и народные гулянья. Жители домов проявляют серьезную солидарность, большинство попыток выселения удается отбить. Поэтому поселок, помимо «Голодной крепости», прозвали еще и «Красным кварталом». Вряд ли здесь живут люди, которые не относят себя к социал-демократам, социалистам или коммунистам.

Две недели назад, после пожара в Рейхстаге, здесь провели первые обыски и аресты. Уже в ночь пожара Иоганнес Р. Бехер, вернувшись из центра города, ходил от двери к двери, предупреждая жителей, среди которых была и Карола Пиотрковска, спутница жизни, а затем и жена философа Эрнста Блоха. Блох находился в командировке, поэтому она в одиночку прочесала их общую небольшую личную библиотеку, собрала все марксистские книги в коробку и передала друзьям за пределами «Красного квартала». Когда она вернулась, чтобы отнести два чемодана с вероломными рукописями в безопасное место, в доме уже находились представители СА. Ей не осталось ничего другого, кроме как спрятать чемоданы на чердаке. Тогда она оделась особенно элегантно, чтобы полицейский наряд не додумался предположить, что она может быть коммунисткой. На самом деле мужчины обыскивали ее гардероб и ящики с нижним бельем не менее тщательно, чем книжные полки, а на них уже нельзя было найти ничего диссидентского. Когда она уже думала, что опасность миновала, один из СА произнес: «А теперь покажите нам ваш чердак».

Карола Пиотрковска поднялась по лестнице на чердак, словно на собственную казнь. Усилием воли она пыталась подавить собственный страх и что-нибудь придумать. Вдруг она вспомнила, что у нее в связке есть ключ не только от собственного чердака, но и от чердака ее соседа, поэта Петера Хухеля. Эрнст Блох хранил у Хухеля средневековую деревянную скульптуру «Мадонна с младенцем», для которой уже не нашлось места на его переполненном чердаке. Карола Пиотрковска была уверена, что у Хухеля нет ничего подозрительного, поэтому отперла висячий замок на его двери. Мадонна блаженно улыбнулась ей, и человек СА, заглянув в комнату, наконец ушел.

Сразу же после этого она предупредила мужа по телефону, и Эрнст Блох уехал в Швейцарию. Позже он с благодарностью написал в одном из своих очерков: «На помощь пришла Мадонна».

Но уже в те дни арестовали многих жильцов «Красного квартала». Кто-то хотел бежать, но, не имея денег, искал укрытие в Берлине.

Сегодня, когда полиция и СА окружают и оцепляют Лаубенхаймерплац, они действуют еще более жестко. Крупная полицейская облава показывает, насколько уже сейчас, спустя шесть недель после захвата власти Гитлером, ослаблены механизмы верховенства закона как среди государственных служащих, которые теперь принимают за само собой разумеющееся сотрудничество с гитлеровской частной армией, так и среди граждан, отождествляющих себя с нацистами.

Полиция и отряды СА штурмуют все дома одновременно, чтобы у соседей не было возможности предупредить друг друга. Некоторым жильцам удается забаррикадироваться, чтобы выиграть время, и сжечь бумаги в печах. Но нападавшие привозят с собой из пожарной части машины с поворотными лестницами, которые закрепляют к балконам квартир, чтобы разбить окна и проникнуть внутрь.

В случае с молодым уроженцем Галиции Манесом Шпербером нет такой необходимости. Удивленный, он просыпается от звонка и открывает дверь. Как и Блох, Шпербер – коммунист и еврей с большими литературными амбициями. Ученик психотерапевта Альфреда Адлера, в настоящее время он работает в Берлинском обществе индивидуальной психологии. В 19 лет он написал свой первый роман – автобиографическую историю молодого человека, ищущего любовь и смысл жизни в Вене и одновременно пытающегося начать мировую революцию. Но когда он закончил свое юношеское произведение, оно показалось ему чересчур сентиментальным и патетическим, и он предпочел оставить его в ящике стола. Шпербер уже несколько недель не ночует в квартире в «Красном квартале». Товарищи из коммунистической партии заставили его спрятать там два армейских пистолета и несколько револьверов, предназначенных для возможного коммунистического восстания против нацистов, и он ясно представляет себе, что ему светит, если оружие найдут при нем.

Однако вчера вечером он в порядке исключения не мог остаться в своем временном пристанище у друга и решил несмотря ни на что провести эту ночь в «Красном квартале». Теперь сотрудник уголовного отделения в штатском, два полицейских, а также четыре бойца СА и молодая женщина с повязкой со свастикой насильно врываются к нему. Отряд проводит тщательный обыск, находит рукописи, письма и фотографии, которые он хранит у себя только потому, что в действительности больше не пользуется квартирой. Один из бойцов СА, рывшихся на книжной полке, восторженно вскрикивает, наткнувшись на книгу с именем русского автора, но молодая женщина со свастикой на руке дает ему понять, что Достоевский не был коммунистом.

В квартире Шпербера нет кровати – только три раскладных дивана, вовнутрь которых днем укладывается постельное белье. В одном из них он прячет оружие. Он каждый миг ждет нового восторженного возгласа, когда кто-нибудь из обыскивающих обнаружит его. Но этого не происходит.

Однако найденных бумаг оказывается достаточно для того, чтобы полиция и СА арестовали Манеса Шпербера. Конвой выводит его из дома к одному из открытых фургонов, на погрузочной платформе которого установлено несколько рядов скамеек. Там он вынужден сесть рядом с другими арестованными, некоторые из которых истекают кровью из разбитых губ или ран на голове. Поскольку грузовик почти переполнен, он вынужден сидеть в последнем ряду и дожидаться. 30–40 зевак окружают машину, и охранники СА объясняют им, что внутри сидят большевики, преступники, поджигатели, предатели родины, чумные пятна на теле немецкого народа. Пожилая женщина оскорбляет заключенных, бьет одного из них, поскальзывается, ушибается и плачет. Тут же другие бросаются к «обидчику» и избивают его. Один мальчик, еще слишком маленький, чтобы дотянуться до мужчины, запрыгивает на платформу и плюет ему в лицо.

Мгновением позже почти все прохожие без разбора принимаются избивать арестованных. Особенно достается тем, кто сидит на легкодоступной последней скамейке вместе с Шпербером. Полицейские и люди из СА наблюдают, не вмешиваясь. Уклоняясь от ударов, Шпербер замечает пожилую пару, направляющуюся с подъездной дороги через площадь к фургонам. Мужчина идет с трудом, опираясь на палку. Время от времени он, покрасневший, останавливается и с трудом переводит дыхание. Тем не менее он старается как можно быстрее добраться до толпы линчевателей. Прибыв к грузовику, он размахивает тростью, хлещет арестованных и кричит, что они преступники, мошенники, виновные в инфляции, которая его разорила.

Только теперь несколько полицейских встают между заключенными и разъяренной толпой. Но ее не так-то просто остановить. Нападающие продолжают давить на грузовик со всех сторон в попытке добраться до жертв, пока два человека из СА не ставят перед заключенными большой ящик для сбора пожертвований, как будто за самосуд нужно заплатить вступительный взнос: «Соотечественники! Поторопитесь, если вы хотите внести пожертвования для СА, вот ящик». Почти никто ничего в него не бросает, но толпа отступает от заключенных и начинает расходиться.

Тем временем отряды, проводящие обыски, выносят из квартир папки, красные флаги, рукописи, левые газеты и, прежде всего, книги. То, что не подходит в качестве улики, все равно изымается и рассматривается как бесхозная добыча. Люди сваливают все в кучу на Лаубенхаймерплац, поджигают и таким образом устраивают самовольное сожжение книг.

После того как Шпербер с товарищами по несчастью долгое время неподвижно провел на холоде, фургоны с ними наконец-то уезжают. Машина останавливается на одном из перекрестков в центре Берлина, и люди из СА выходят из нее. Шпербер понимает, что это значит: им несказанно повезло попасть в настоящую тюрьму, а не в один из «диких»[60] лагерей СА или СС.

Когда они прибывают в полицейскую тюрьму, некоторым избитым арестантам трудно спуститься из кузова: от холода и боли их тела затекли и онемели. Охранники нетерпеливы, но и не проявляют жестокости. Вместе с остальными Шпербер проходит обычную процедуру: нужно сообщить свои личные данные, вывернуть карманы и подписаться. Его помещают в переполненную общую камеру на пять дней, а затем переводят в другую тюрьму, где он проводит месяц в одиночестве. Больше всего он боится, что в его квартире найдут коллекцию оружия: тогда из вполне безобидного политического заключенного он превратится в преступника, которого могут судить за подготовку покушений. В одиночестве своей камеры он неделями колеблется между твердой надеждой на освобождение и страхом быть размолотым нацистской системой правосудия за глупый выбор места для ночлега.

Но невероятное везение Шпербера продолжается. 20 апреля, в день рождения Гитлера, его освобождают из тюрьмы как иностранца. Как и Эгону Эрвину Кишу, ему приказывают немедленно покинуть Германский рейх. Чуть позже он сходит с поезда в Вене.

* * *

Штаб-квартира СА Берлинско-Бранденбургского района находится в Кройцберге на четвертом этаже здания по адресу Хедеманнштрассе, 31. Это угловой дом на пересечении Хедеманнштрассе и Вильгельмштрассе. Чуть менее чем в 200 метрах отсюда, совсем рядом, находится главный вход Анхальтского вокзала. Отсюда уезжают многие эмигранты, среди которых Хелена Вайгель, Бертольт Брехт, Маргарет Штеффин, Альфред Керр, Анна Зегерс, Теодор Вольф и Эльза Ласкер-Шюлер.

Еще до прихода Гитлера к власти отряды СА периодически таскают политических противников в свои штаб-квартиры или другие места для так называемых «допросов». С 30 января число произвольно отловленных или официально арестованных возрастает настолько, что все городские тюрьмы оказываются переполненными, и на несколько недель создаются «дикие» тюрьмы в казармах СА или казармах отряда «Штурм», не контролируемых ни судебными органами, ни полицией, ни каким-либо другим общественным органом. Это места, где не существует ни закона, ни правосудия. Их более 100, может быть, даже 170; они разбросаны по всему городу. И не только в Берлине или Пруссии, но и во всех крупных городах и землях рейха. Что же ожидает арестованных, которым, в отличие от Киша и Шпербера, не посчастливилось оказаться иностранцами, знаменитостями или воспользоваться последней попыткой спастись по тем или иным причинам?

Вокруг штаб-квартиры СА на Хедеманнштрассе, 31 находится несколько таких мест заключения, в том числе по диагонали напротив, в домах на Хедеманнштрассе, 5 и 6. В каждой комнате одновременно содержится по 15 и более человек. В помещении нет совершенно ничего, за исключением соломы на полу. Для проведения «допросов» существуют правила в виде каталога обычных методов пыток: от 25 до 50 «счетных» ударов по прикрытым или голым ягодицам. Или «непрерывные» удары от головы до ног. Удары наносятся голым кулаком или кастетом. В рамках гляйхшальтунга[61] заключенные должны избивать друг друга на глазах у наблюдателей. Вырываются клоки волос, вводятся препараты, вызывающие диарею; отдельных заключенных уводят для инсценировки казни. Заключенные практически не получают еды, медицинская помощь отсутствует, санитарно-гигиенические условия катастрофические.

«Допросы» проводятся не только в подвальных помещениях, но и в кабинетах СА, в том числе в штаб-квартире на Хедеманнштрассе, 31. Под пытками заключенные орут во всю мощь; их крики слышны, как сообщают местные жители, на всю улицу. Не спрятаться от этих криков и эмигрантам, которые спешат на Анхальтский вокзал, чтобы покинуть Германию. Чтобы положить конец своим мучениям, рабочий Пауль Пабст, член КПГ, выпрыгивает из окна третьего этажа дома по адресу Хедеманнштрассе, 5 и погибает.

Рудольф Дильс, начальник политической полиции прусского Министерства внутренних дел и первый руководитель управления Государственной тайной полиции (гестапо) и близкий соратник Геринга, не хочет мириться с беспределом СА. В книге, написанной им после Второй мировой войны, он утверждает, что неоднократно лоббировал перед Герингом и Гитлером вопрос о ликвидации «диких» тюрем. Согласно его показаниям, сначала ему пришлось преодолеть сильное сопротивление лидера группы СА по берлинскому Бранденбургу, прежде чем через несколько недель удалось очистить место проведения пыток на Хедеманнштрассе: «Жертвы, которых мы обнаружили там, были близки к голодной смерти. Их несколько дней подряд держали взаперти в узких ящиках, чтобы добиться от них “признания”. “Допросы” начинались и заканчивались избиениями: десяток парней каждые несколько часов избивали жертв железными прутьями, резиновыми дубинками и плетками. Об издевательствах свидетельствовали выбитые зубы и сломанные кости. Когда мы вошли, перед нами на гниющей соломе лежали ряды живых скелетов, покрытые гноящимися ранами. Не было ни одного человека, на теле которого бы не оказалось синих, желтых и зеленых следов нечеловеческих побоев, усыпавших их с головы до ног. У многих заплыли глаза, а в ноздрях застряли корки засохшей крови. Не доносилось больше ни стонов, ни жалоб – только оцепеневшее ожидание конца или новых побоев. Всех до единого приходилось выносить к специально подогнанным машинам – ходить они уже не могли. Как большие комья глины, странные куклы с мертвыми глазами и болтающимися головами, они висели, приклеенные друг к другу, на скамейках машин. Полицейские были шокированы этим адским зрелищем».

Что было дальше

33 судьбы

Макс фон Шиллингс в конце марта становится художественным руководителем Берлинской государственной оперы, а 1 апреля вступает в НСДАП. Вскоре после этого, 24 июля 1933 года, он умирает во время операции по удалению раковых клеток в кишечнике.

Кадидя Ведекинд имеет неплохой успех с романом «Калумина», но не находит ни покоя, ни сил для дальнейшего развития своего литературного таланта. В 1938 году она уезжает в США. Там она работает журналисткой, актрисой, продавцом и няней, время от времени предпринимая новые литературные попытки – но все без убедительных результатов. В 1949 году она возвращается в Германию, публикует пьесу и роман, но они не находят широкого отклика. Умирает в Мюнхене в 1994-м.

Эльза Ласкер-Шюлер бежит в Цюрих 19 апреля 1933 года. Через три года там состоится премьера ее «Артура Аронимуса». Среди гостей на премьере присутствуют Катя и Томас Манн. В своем дневнике Томас Манн описывает эту драму как «длинную, беспорядочную, но приятную пьесу рейнского еврея». Эльза Ласкер-Шюлер трижды надолго уезжает в Палестину; во время третьей поездки в 1939 году ее застает врасплох начало войны, и Швейцария отказывает в визе для возвращения. Последние несколько лет она живет в Иерусалиме, где снимает у кого-то комнату. Она дружит с несколькими эмигрантами, в том числе с Мартином Бубером – человеком, разработавшим план побега для коммунистического издателя Вилли Мюнценберга в Дармштадте. Она умирает в Иерусалиме в 1945 году.

Ганс Йост становится самым важным литературным функционером Третьего рейха. Среди прочего, его назначают президентом Императорского ведомства по делам печати, а также председателем отдела литературы Прусской академии. Дружба с Генрихом Гиммлером приносит ему звание группенфюрера СС, что примерно соответствует генерал-лейтенанту вермахта. На публике он появляется почти исключительно в военной форме. Он сопровождает Гиммлера в поездках и отлично знает о страшных деяниях СС во время холокоста. В мае 1945 года его арестовывают и вплоть до октября 1948-го содержат в различных лагерях. Процесс его денацификации затягивается. В 1955 году с него снимают приговор о принадлежности к «инкриминируемым», а также запрет на публикации. С тех пор он живет незаметно и без каких-либо проблем до самой смерти в 1978 году на Штарнбергском озере.

Эрнст Толлер – один из тех писателей, которые наиболее активно выступают против нацистского режима на публике. В 1933 году Кристиана Граутофф отказывается принимать участие в работе над антисемитским нацистским пропагандистским фильмом и следует за Толлером в изгнание. Они женятся в Лондоне в 1935 году, едва Граутофф исполняется 18 лет. Толлер все больше страдает от депрессии и в 1939 году вешается в Нью-Йорке. Театральная карьера Кристианы, так многообещающе начавшаяся, стопорится. Она выступает все реже, выходит замуж за писателя Вальтера Шёнштедта и переезжает в Мехико, где умирает в 1974 году.

Оскар Мария Граф, после того как его книгам удается избежать сожжения 10 мая, пишет знаменитое письмо протеста «Сожгите меня!». Как объявленный враг нацистов, он заслужил, чтобы они боролись с ним. В 1938 году он вместе с Мирьям Закс бежит через Нидерланды в Нью-Йорк, где в следующем году произносит речь на похоронах Эрнста Толлера. Нелли Закс, двоюродная сестра Мирьям, бежит из Берлина в Швецию только в 1940 году, а в 1966-м за свои стихи удостаивается Нобелевской премии по литературе. Оскар Мария Граф вновь посещает Германию в 1958-м. Он умирает в Нью-Йорке в 1967 году.

Карла фон Осецкого 6 апреля 1933 года переводят в концентрационный лагерь Зонненбург под Кюстрином, где руководят бойцы СА из отряда «Штурм 33». Они избивают его и издеваются над ним. Весной 1934 года его – с очевидной целью подорвать здоровье – отправляют на работу в концлагерь Эстервеген в Эмсланд, где ему приходится осушать болота. Из-за границы Курт Гроссманн и друзья Осецкого начинают кампанию по выдвижению его на Нобелевскую премию мира. В Норвегии в эту кампанию включается молодой немецкий эмигрант Герберт Фрам, принявший в эмиграции псевдоним Вилли Брандт. В ноябре 1936 года Осецкому присуждается Нобелевская премия мира. Вскоре после этого его, уже тяжело больного туберкулезом, переводят в берлинскую больницу. Мод Осецкая самоотверженно ухаживает за ним, не боясь заразиться. Он умирает 4 мая 1938 года в возрасте 49 лет. В 1971-м федеральный канцлер Вилли Брандт получает Нобелевскую премию мира за «Остполитику».

Джордж Грос не добивается в США творческого признания, сопоставимого с успехом в Германии. Его поздние работы зачастую аполитичны: он пишет пейзажи и натюрморты. Во время войны эсэсовцы занимают квартиру его тестя на Савиньиплац, 5 и взимают арендную плату, не подозревая, что Грос хранит там свои многочисленные рисунки и другие работы. Вернувшись в Берлин в 1959 году, он находит их неповрежденными в тех самых коробках, в которых оставил 26 лет назад.

Густав Хартунг работает актером и режиссером в швейцарских театрах. В 1945 году он возвращается в Германию, становится директором Гейдельбергского театра и вскоре, 14 февраля 1946-го, умирает.

Эрих Мария Ремарк эмигрирует из Швейцарии в США в 1939 году. В эмиграции он пишет еще восемь книг, но ни одна из них не может сравниться с успехом «На Западном фронте без перемен». Он постоянно крутит романы, в том числе с Марлен Дитрих, Гретой Гарбо и Полетт Годдар; на последней он женится в 1958 году. Сестру Ремарка, Эльфриду, живущую в Дрездене, в 1943-м осуждают за антинацистские высказывания; председатель народной судебной палаты Роланд Фрейслер приговаривает ее к смертной казни. Ремарк узнает об этом только после окончания войны.

Готфрид Бенн неоднократно подвергается в Третьем рейхе нападкам как лирик-модернист, несмотря на значительный вклад в гляйхшальтунг Академии и несколько статей, в которых он восторженно отзывается об изменившейся исторической ситуации после прихода Гитлера к власти. В 1935 году он поступает на службу в вермахт в качестве майора медицинской службы, что, по его мнению, является «аристократической формой эмиграции». В 1938 году его исключают из Императорского ведомства по делам печати и накладывают запрет на публикации. После окончания войны он возвращается к работе врачом в Берлине, и до 1948 года ему снова запрещают публиковаться. В 1951-м он получает премию имени Бюхнера, одну из высших литературных наград Федеративной Республики Германия, а двумя годами позже – Федеральный крест «За заслуги» I степени.

Клаус Манн в мае 1933 года пишет личное письмо Готфриду Бенну, в котором предупреждает его, что от нацистов тот не добьется никакого признания, а только неблагодарность, презрение и гонения. Бенн отвечает ему публично в газетном очерке, который он также зачитывает по радио: Клаус Манн и другие эмигранты должны наконец понять, что приход к власти национал-социалистов был не «сменой формы правления, а новым видением рождения человека, возможно, древней, возможно, последней великой концепцией белой расы, возможно, одной из величайших реализаций мирового духа за всю историю». В сентябре 1933 года Клаус Манн основывает в Амстердаме эмигрантский журнал «Собрание». Его выпускает голландское издательство «Кверидо», немецкоязычный отдел которого с 1933 по 1940 год возглавляет Фриц Ландсхофф. Именно этот журнал становится одним из важнейших изданий немецкой эмигрантской литературы. В 1938 году Клаус Манн эмигрирует в США и в 1941-м вступает в ряды американской армии. В 1945-м в качестве репортера военного журнала «Старз энд Страйпс» он, в частности, берет интервью у попавшего в плен Германа Геринга. После демобилизации из американской армии ему не удается закрепиться в немецком литературном мире. Он не получает премий и медалей, в отличие от Готфрида Бенна, и умирает от передозировки снотворного в Каннах в 1949 году.

Эрика Манн с 1933 года гастролирует со своей «Перечной мельницей» по Швейцарии и многим другим европейским странам. Когда немецкие власти высылают ее из страны, она выходит замуж за писателя-гомосексуала Уистена Хью Одена и получает британское гражданство. С 1937 года она живет в США. После распада «Перечной мельницы» Тереза Гизе, которая больше не видит для себя возможности работать актрисой, расстается с Эрикой Манн и переезжает в Швейцарию. Эрика остается в США и в ходе длительных лекционных туров рассказывает американской общественности о преступлениях гитлеровского режима. В 1943–1946 годах она путешествует по Европе и Ближнему Востоку в качестве военного корреспондента для различных газет. В 1952-м она вместе с родителями покидает США и селится вместе с ними под Цюрихом.

Томас Манн вместе с Катей оседает в 1933 году в Швейцарии. Сначала он воздерживается от политических заявлений. В 1936-м он публично порывает с национал-социалистическим режимом и вынужден бежать. В 1938 году он вместе с женой переезжает в США. Супруги живут сначала в Принстоне, затем в Пасифик Палисейдс близ Лос-Анджелеса. Летом 1951 года Томасу Манну приходится давать показания Комиссии по расследованию неамериканской деятельности. В 1952-м вместе с Катей он покидает США, и они возвращаются в Швейцарию.

Хелена Вайгель, Бертольт Брехт и Маргарет Штеффин после начала войны ищут защиты не в Советском Союзе, а в США, но в 1941 году сначала бегут в Москву, где Маргарет Штеффин умирает от туберкулеза. Далее Вайгель и Брехт через Владивосток добираются до Калифорнии, где Брехт работает в киноиндустрии в Голливуде. В 1943-м в сотрудничестве с Фрицем Лангом ему удается снять фильм «Палачи тоже умирают!», в котором в общих чертах рассказывается об убийстве в Праге главного организатора холокоста Рейнхарда Гейдриха. Хелене Вайгель не подворачивается случаев поработать актрисой, кроме нескольких появлений в немых ролях. В 1947 году Брехт вынужден предстать перед Комиссией по расследованию неамериканской деятельности в Вашингтоне, и через несколько дней он уезжает в Цюрих. С 1948 года он возобновляет свою театральную деятельность в Берлине. Хелена Вайгель становится руководителем «Берлинер Ансамбль», Брехт – его главным режиссером-постановщиком.

Эриха Мюзама после ареста больше не выпускают на свободу. Эсэсовцы убивают его в концлагере Ораниенбург 10 июля 1934 года.

Нелли Крёгер и Генрих Манн женятся в 1939 году, а уже в следующем бегут в США. Нелли Крёгер не может побороть алкоголизм и в 1944 году кончает жизнь самоубийством. Генрих Манн живет в Санта-Монике недалеко от брата Томаса, который оказывает ему материальную поддержку. В 1949 году его избирают президентом-основателем Немецкой академии искусств в ГДР. Генрих умирает 11 марта 1950 года незадолго до запланированного возвращения в Берлин.

Пьер Берто не основывает журнал с Генрихом Манном, но доказывает свои выдающиеся способности в других областях. Во время войны он становится одним из ведущих деятелей французского движения Сопротивления, а в 1949 году – директором Сюрте насиональ – национальной службы безопасности Франции. В 1951-м он теряет свой пост после того, как его близкий друг по движению Сопротивления принимает участие в грандиозной краже ювелирных драгоценностей, и его долгое время не могут поймать. Будучи филологом-германистом, Пьер впоследствии преподает в парижской Сорбонне и публикует несколько книг о Гёльдерлине, Гёте и др.

Руди Кариус едет добровольцем на гражданскую войну в Испании на стороне коммунистов. О гибели Нелли Крёгер в США он узнает только после окончания Второй мировой войны, когда вновь восстанавливается связь с Генрихом Манном.

Эрих Кестнер остается в Германии, потому что не хочет бросать свою мать и собирает материал о жизни Третьего рейха как очевидец для будущего романа. Однако в 1933 году он проводит значительное время в поездках за пределами Берлина. В марте, остановившись в Цюрихе по пути из Мерано, он встречает Анну Зегерс и других авторов, которые убеждают его не возвращаться в Германию. Но он не поддается на уговоры. В последующие годы, несмотря на несколько попыток, его так и не принимают в Императорское ведомство по делам печати, и он может публиковаться только под псевдонимом. После 1945 года его тетради, в которых он собирал записи о жизни при национал-социализме, остаются неиспользованными: «Тысячелетний рейх не нуждается в этой ерунде, чтобы стать великим романом».

Маша Калеко в 1938 году эмигрирует в США. В 1956-м она впервые возвращается в Германию, ее книги снова успешно переиздают, в том числе и дебютный сборник «Лирический стенографический блокнот». В 1959 году ей присуждают премию имени Фонтане от Берлинской академии искусств. Но узнав, что член жюри Ганс Эгон Хольтхузен служил в СС, она снимает свою кандидатуру. Ради мужа она переезжает в Израиль. В Германии она почти не находит литературного отклика вплоть до своей смерти.

Теодор Вольф перед выборами в рейхстаг 5 марта еще раз приезжает в Берлин, голосует, а затем уезжает с семьей. С 1934 года он живет в Ницце и Санари-сюр-Мер. Герман Геринг предлагает ему вернуться в Германию в качестве главного редактора газеты «Берлинер Тагеблатт», но Вольф отказывается. В 1943 году в возрасте 75 лет его арестовывают в Ницце и депортируют в концлагерь Заксенхаузен, где он заболевает. 23 сентября того же года он умирает в берлинской больнице.

Альфред Дёблин в 1933 году на время поселяется в Париже, а в 1940-м бежит в США, где устраивается на работу сценаристом в Голливуде. После окончания войны он возвращается в Германию одним из первых писателей-эмигрантов и работает на французскую военную администрацию. Однако он уже не находит места в литературной жизни Германии: его новые книги терпят неудачи. В 1953 году он переезжает обратно во Францию.

Рикарда Хух живет в Йене с 1936 года. Через два года ее и зятя Франца Бёма осуждают за проеврейские взгляды. Ее авторитет настолько велик, что министр юстиции прекращает судебное разбирательство против них, однако третий и последний том ее обширной «Истории Германии» не допускают к публикации. В 1944 году она получает поздравительные телеграммы с 80-летием от Гитлера и Геббельса и награждается премией Раабе. После войны французские оккупационные власти также не разрешают печатать третий том «Истории Германии» из-за критических замечаний об абсолютизме Людовика XIV. В 1947 году она принимает участие в Первом конгрессе немецких писателей в Берлине в качестве его почетного президента. Вскоре после этого она умирает в Шёнберге под Франкфуртом-на-Майне.

Оскар Лёрке уже в конце марта 1933 года теряет пост секретаря Академии, за который так самоотверженно боролся. Но он остается членом Академии и редактором издательства «С. Фишер», в котором выходят еще пять сборников его стихов. Он умирает в 1941 году.

Габриэла Тергит эмигрирует сначала в Прагу и Палестину. В 1938 году она поселяется в Лондоне. С 1933-го она возит с собой повсюду рукопись своего большого социально-психологического романа «Эффингеры», но в эмиграции работа над ним продвигается очень медленно. Когда в 1951 году роман публикуется в Федеративной Республике Германия, он не пользуется большим успехом у читателей. В послевоенные годы ей также не удается попасть в немецкую журналистику. Вместо этого она в течение 25 лет работает на общественных началах казначеем и секретарем ПЕН-клуба немецкоязычных писателей в эмиграции в Лондоне.

Послесловие

«Память о прошлом бесполезна, если использовать ее для возведения непреодолимой стены между злом и нами, для отождествления себя исключительно с непорочными героями и невинными жертвами и исключения агентов зла из человеческой среды. Но обычно именно так мы и поступаем».

Для разрушения демократии антидемократам потребовалось не больше одного ежегодного отпуска. Те, кто покинул конституционное государство в конце января, спустя каких-то четыре недели вернулись уже в диктатуру.

Примерно это произошло с одним из самых успешных романистов Веймарской республики – Лионом Фейхтвангером, который в ноябре 1932 года отправился в лекционный тур по США. В Нью-Йорке он познакомился с Элеонорой Рузвельт – женой Франклина Делано Рузвельта, несколькими днями ранее избранного президентом. Это знакомство спустя годы окажется для Фейхтвангера спасительным. Элеоноре Рузвельт предстоит в 1940 году не только подключить мужа, но и низвергнуть небеса и свернуть горы, чтобы оказать Фейхтвангеру американскую помощь во время его трагического побега от гестапо из Марселя в Испанию.

30 января 1933 года советник дипломатической миссии немецкого посольства приносит Фейхтвангеру известие о приведении Гитлера к присяге. В тот же день за ужином посол Фридрих фон Притвиц и Гаффрон настоятельно убеждают Фейхтвангера не возвращаться в Германию. Будучи евреем и автором романа «Успех», в котором карикатурно изображен политический взлет Гитлера, Фейхтвангер попадает в список авторов, которых нацисты с удовольствием отправят в тюрьму или, что еще лучше, в загробный мир. За два года до этого Фейхтвангер построил виллу в Грюневальде – одном из самых престижных районов Берлина, всего в нескольких сотнях шагов от виллы Альфреда Керра. Но он очень серьезно относится к предупреждению посла и, возвращаясь в Европу, отказывается от брони на немецкий пароход и садится на французский. Когда он наконец воссоединяется с женой в Австрии, до него добирается сообщение его секретаря, что пять человек из СА совершили налет на его виллу. По всей видимости, они были хорошо осведомлены о времени его прибытия в Европу. Не найдя его с женой, они, испытав разочарование, разгромили дом, поломали мебель, избили прислугу и застрелили управляющего.

Из Америки Фейхтвангер попрощался простой фразой: «Гитлер – значит, война». Ему приходится пожертвовать своим берлинским домом и большей частью имущества и поселиться в рыбацкой деревушке Санари-сюр-Мер недалеко от Марселя. В последующие годы Санари станет столицей немецкой литературы. Здесь будут жить или останавливатья во время бегства многие эмигранты: Вильгельм Херцог, Йозеф Рот, Бертольт Брехт, Фердинанд Брукнер, Стефан Цвейг, Генрих Манн, Аннет Кольб, Теодор Вольф, Герман Кестен, Эгон Эрвин Киш, Томас Манн с детьми Эрикой и Клаусом. Лишь немногим удалось спасти в эмиграции больше, чем можно уместить в одном-двух чемоданах, – слишком стремительным оказалось тоталитарное подавление демократии.

Судьба Академии искусств дает отличное представление о том, насколько малым было тогда сопротивление немецких учреждений. Всего шесть недель спустя гражданские силы оказались настолько несостоятельными, что случайные прохожие на Лаубенхаймерплац дружно избивали беззащитных людей, а полиция с радостью наблюдала за этим. Насколько ценны демократия и закон, становится ясно, как только они начинают исчезать.

Разумеется, в записях того периода, о котором здесь шла речь, есть противоречия и неясности. Писатели и художники – не бухгалтеры своего прошлого. Кто-то из них записывал свои воспоминания лишь много лет – даже десятилетий – спустя и мог упустить ту или иную исторически выверенную дату. Такие ошибки я здесь исправлял по умолчанию. Кто-то в своих поздних записях настолько явно стремился политически обелить свое поведение в те недели после событий, что я их здесь не использовал. Наиболее яркими и убедительными мне показались дневниковые записи, заметки и письма, рождавшиеся параллельно с происходящими событиями. В случае сомнений я полагался прежде всего на них.

Но многое из того, что происходило в то время и было задокументировано, нельзя доказать с судебной неопровержимостью. Приведу один пример: достоверно подтверждено показаниями свидетелей, что 30 января 1933 года по приказу Йозефа Геббельса были расстреляны руководитель отряда СС Ганс Майковски и полицейский Йозеф Зауриц. Но после окончания войны все участники расстрела были мертвы, а интерес к юридическому расследованию отсутствовал. Таким образом, причастность Геббельса не была доказана окончательно. Однако имеющиеся улики и показания кажутся мне достаточно убедительными, чтобы представить его причастность здесь как исторический факт. Аналогичным образом я поступал и в других случаях.

Ежедневные сообщения о политически мотивированных актах насилия в первые дни и недели гитлеровского правления я приводил в основном из газет «Воссише Цайтунг», «Франкфуртер Цайтунг» и «Берлинер Моргенпост». При этом мне удалось систематически приводить только информацию об убийствах. Количество столкновений, в результате которых были жертвы, слишком велико, чтобы я мог упомянуть их все на страницах этой книги. Только за несколько недель, предшествовавших выборам 5 марта, согласно сообщениям, по политическим мотивам были убиты 69 человек и несколько сотен ранены.

Благодарности

В работе над книгой мне помогали многие люди. Я хочу поблагодарить Карин Граф и Франциску Гюнтер из агентства Graf & Graf, Штефани Хёльшер за прекрасное редактирование, Мартина Хёльшера за дружбу и поддержку, специалистов по Брехту Юргена Хиллесхайма и Стивена Паркера за достоверную информацию, Хоакина Морено за предоставление неопубликованных материалов из архива Фердинанда Брукнера, Кристофа Бухвальда за советы по работе с мемуарами Вальтера Меринга, Томаса Ф. Шнайдера из Центра мира им. Эриха Марии Ремарка при Университете Оснабрюка за точную информацию, Мари Шмидт за указание на визит Габриэлы Тергит к Карлу фон Осецкому, Томасу Медикусу за помощь в поиске письма Карла Цукмайера Генриху Георгу, Хольгеру Хофу за информацию о Готфриде Бенне, Кристофу Маршнеру за точное до минуты расписание железнодорожного сообщения из Германии в эмиграцию в феврале и марте 1933 года.

Без неизмеримых книжных сокровищ Немецкой национальной библиотеки и коллекции Архива немецкой эмиграции во Франкфурте-на-Майне написание этой книги было бы невозможным. Здесь меня поддерживали, прежде всего, Сильвия Асмус, Регина Эльцнер, Катрин Кокот и Йорн Хазенклевер – они проявили огромное терпение и компетентность, за это я им особенно благодарен. Я также пользовался архивами Академии искусств в Берлине, Монацензии в Доме Хильдебранда в Мюнхене и Государственной библиотеки в Берлине. Их я тоже хотел бы поблагодарить. Кроме того, выражаю благодарность Кристине и Генриху Михаэлю Клаузингу за оказанное мне почтение и невероятный месяц, проведенный в Бляйхе.

Библиография

Asmus, Sylvia/Eckert, Brita (Hg. für die DNB): Rudolf Olden. Journalist gegen Hitler – Anwalt der Republik. Leipzig/Frankfurt a. M. 2010

Barbian, Jan-Pieter: Literaturpolitik im «Dritten Reich». München 1995

Barth, Rüdiger/Friedrichs, Hauke: Die Totengräber. Der letzte Winter der Weimarer Republik. Frankfurt a. M. 2018

Bauschinger, Sigrid: Else Lasker-Schüler. Biographie. Göttingen 2004

Bemmann, Helga: Erich Kästner. Leben und Werk. Berlin 1998

Benn, Gottfried: Essays und Reden in der Fassung der Erstdrucke. Frankfurt a. M. 1989

Benn, Gottfried: Prosa und Autobiographie in der Fassung der Erstdrucke. Frankfurt a. M. 1984

Benn, Gottfried/Seyerlen, Egmont: Briefwechsel 1914–1956. Hg. Von Gerhard Schuster. Stuttgart 1993

Benn, Gottfried/Sternheim, Thea: Briefwechsel und Aufzeichnungen. Hg. Von Thomas Ehrsam. München 2006

Benz, Wolfgang/Distel, Barbara (Hg.): Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Band II: Frühe Lager, Dachau, Emslandlager. München 2005

Berger, Günther: Bertolt Brecht in Wien. Berlin/Bern/Wien 2018

Bloch, Karola: Aus meinem Leben. Pfullingen 1981

Blubacher, Thomas: Die vielen Leben der Ruth Landshoff-Yorck. Berlin 2015

Blubacher, Thomas: Gustaf Gründgens. Leipzig 2013

Blubacher, Thomas: «Ich jammere nicht, ich schimpfe». Ruth Hellberg. Göttingen 2018

Bracher, Karl Dietrich: Die deutsche Diktatur. Entstehung, Struktur, Folgen des Nationalsozialismus. Berlin 1997

Brecht, Bertolt: Love Poems. Forword by Barbara Brecht-Schall. New York 2015

Brecht, Bertolt/Weigel, Helene: Briefe 1923–1956. Hg. von Erdmut Wizisla. Berlin 2012

Brenner, Hildegard (Hg.): Ende einer bürgerlichen Kunst-Institution. Die politische Formierung der Preußischen Akademie der Künste ab 1933. Stuttgart 1972

Brentano, Bernard von: Du Land der Liebe. Bericht von Abschied und Heimkehr eines Deutschen. Tübingen/Stuttgart 1952

Bröhan, Nicole: Max Liebermann. Berlin 2012

Bronsen, David: Joseph Roth. Eine Biographie. Köln 2018

Debrunner, Albert M.: «Zu Hause im 20. Jahrhundert». Hermann Kesten. Wädenswil am Zürichersee 2017

Decker, Gunnar: Gottfried Benn. Genie und Barbar. Berlin 2006

Decker, Kerstin: Mein Herz – Niemandem. Das Leben der Else Lasker-Schüler. Berlin 2009

Delmer, Sefton: Die Deutschen und ich. Hamburg 1962

Diels, Rudolf: Lucifer ante portas. Stuttgart 1950

Distl, Dieter: Ernst Toller. Schrobenhausen 1993

Döblin, Alfred: Autobiographische Schriften und letzte Aufzeichnungen. Olten/Freiburg i. Br. 1977

Döblin, Alfred: Briefe. Zürich/Düsseldorf 1970

Döblin, Alfred: Briefe II. Zürich/Düsseldorf 2001

Döblin, Alfred: Schriften zu Ästhetik, Poetik und Literatur. Olten/Freiburg i. Br. 1972

Döblin, Alfred: Schriften zu Leben und Werk. Olten/Freiburg i. Br. 1986

Döblin, Alfred: Schriften zur Politik und Gesellschaft. Frankfurt a. M. 2015

Dove, Richard: Ernst Toller. Göttingen 1993

Drobisch, Klaus/Wieland, Günther: System der NS-Konzentrationslager 1933–1939. Berlin 1993

Düsterberg, Rolf (Hg.): Dichter für das «Dritte Reich». Bielefeld 2009

Düsterberg, Rolf: Hanns Johst: «Der Barde der SS». Karrieren eines deutschen Dichters. Paderborn/München/Wien/Zürich 2004

Dyck, Joachim: Benn in Berlin. Berlin 2010

Dyck, Joachim: Der Zeitzeuge. Gottfried Benn 1929–1949. Göttingen 2006

Ebermayer, Erich: Eh’ ich’s vergesse … Erinnerungen an Gerhart Hauptmann, Thomas Mann, Klaus Mann, Gustaf Gründgens, Emil Jannings und Stefan Zweig. München 2005

Eggebrecht, Axel: Der halbe Weg. Zwischenbilanz einer Epoche. Reinbek b. Hamburg 1981

El-Akramy, Ursula: Transit Moskau. Margarete Steffin und Maria Osten. Hamburg 1998

Fallada, Hans: In meinem fremden Land. Gefängnistagebuch 1944. Berlin 2017

Fechter, Paul: Dichtung der Deutschen. Eine Geschichte der Literatur unseres Volkes von den Anfängen bis zur Gegenwart. Berlin 1932

Fest, Joachim C.: Hitler. Eine Biographie. Frankfurt a. M./Berlin/Wien 1973 [Рус. пер.: Фест И. Гитлер. Биография. В 2 т. М., 2009]

Feuchtwanger, Lion: Ein möglichst intensives Leben. Die Tagebücher. Berlin 2018

Feuerstein-Praßer, Karin: Die Frauen der Dichter. München 2015

Fischer, Lothar/Adkins, Helen: George Grosz. Sein Leben. Berlin 2017

Flügge, Manfred: Heinrich Mann. Reinbek b. Hamburg 2006

Flügge, Manfred: Traumland und Zuflucht. Heinrich Mann und Frankreich. Berlin 2013

Fuld, Werner/Ostermaier, Albert: Die Göttin und ihr Sozialist. Christiane Grautoffs Autobiographie – ihr Leben mit Ernst Toller. Bonn 1996

Giehse, Therese: «Ich hab nichts zum Sagen». Reinbek b. Hamburg 1976

Goebbels, Joseph: Die Tagebücher. Hg. von Elke Fröhlich. Teil I: Aufzeichnungen 1923–1941. Bd. 2/III: Oktober 1932 – Marz 1934. München 2006

Görtemaker, Manfred: Thomas Mann und die Politik. Frankfurt a. M. 2005

Görtz, Franz Josef/Sarkowicz, Hans: Erich Kästner. München/Zürich 1998

Graf, Oskar Maria: Gelächter von außen. Aus meinem Leben 1918–1933. München/Leipzig 1994

Gronau, Dietrich: Max Liebermann. Eine Biographie. Frankfurt a. M. 2001

Gross, Babette: Willi Münzenberg. Frankfurt a. M./Wien/Zürich 1969

Grossmann, Kurt R.: Emigration. Geschichte der Hitler-Flüchtlinge 1933–1945. Frankfurt a. M. 1969

Grossmann, Kurt R.: Ossietzky. Ein deutscher Patriot. Frankfurt a. M. 1973

Grosz, George: Ein kleines Ja und ein großes Nein. Sein Leben von ihm selbst erzählt. Reinbek b. Hamburg 1974

Grupp, Peter: Harry Graf Kessler 1868–1937. München 1995

Haase, Horst: Johannes R. Becher. Leben und Werk. Berlin 1981

Hackermüller, Rotraut: Einen Handkuß der Gnädigsten. Roda Roda. Bildbiographie. Wien/München 1986

Hanuschek, Sven: «Keiner blickt dir hinter das Gesicht». Das Leben Erich Kästners. München 2003

Harpprecht, Klaus: Thomas Mann. Reinbek b. Hamburg 1995

Hecht, Werner: Brechts Leben in schwierigen Zeiten. Frankfurt a. M. 2007

Hecht, Werner: Helene Weigel. Frankfurt a. M. 2000

Heer, Hannes/Fritz, Sven/Drummer, Heike/Zwilling, Jutta: Verstummte Stimmen. Die Vertreibung der «Juden» und «politisch Untragbaren» aus den hessischen Theatern 1933 bis 1945. Berlin 2011

Heine, Gert/Schommer, Paul: Thomas Mann Chronik. Frankfurt a. M. 2004

Herlin, Hans: Ernst Udet. Der Flieger. Frankfurt a. M. 2018

Herzog, Wilhelm: Menschen, denen ich begegnete. Bern/München 1959

Hof, Holger: Gottfried Benn. Der Mann ohne Gedächtnis. Stuttgart 2011

Ishoven, Armand von: Udet. Biographie. Wien/Berlin 1977

Janßen, Karl-Heinz: Der 30. Januar. Ein Report über den Tag, der die Welt veränderte. Frankfurt a. M. 1983

Jasper, Willi: Der Bruder. Heinrich Mann. Frankfurt a. M. 2001

Jasper, Willi: Die Jagd nach Liebe. Heinrich Mann und die Frauen. Frankfurt a. M. 2007

Jens, Inge (Hg.): Dichter zwischen rechts und links. Die Geschichte der Sektion für Dichtkunst an der Preußischen Akademie der Künste. Leipzig 1994

Jeske, Wolfgang/Zahn, Peter: Lion Feuchtwanger. Der arge Weg der Erkenntnis. München 1986

Jüngling, Kirsten: «Ich bin doch nicht nur schlecht». Nelly Mann. Berlin 2009

Kästner, Erich: Der tägliche Kram. Zürich 2013

Kapfer, Herbert/Exner, Lisbeth: Weltdada Huelsenbeck. Eine Biografie in Briefen und Bildern. Innsbruck 1996

Kebir, Sabine: Helene Weigel. Abstieg in den Ruhm. Berlin 2002

Keiser-Hayne, Helga: Erika Mann und ihr politisches Kabarett «Die Pfeffermühle» 1933–1937. Reinbek b. Hamburg 1995

Kesser, Armin: Tagebuchaufzeichnungen über Brecht 1930–1963. In: Sinn und Form 2004/6. Berlin 2004

Kessler, Harry Graf: Das Tagebuch. Bd. 9: 1926–1937. Stuttgart 2010

Kesten, Hermann: Deutsche Literatur im Exil. Briefe europäischer Autoren 1933–1949. Wien/München/Basel 1964

Kesten, Hermann: Meine Freunde, die Poeten. Berlin/Wien 1980

Kisch, Egon Erwin: Der rasende Reporter. Berlin/Weimar 1990 [Рус. пер.: Киш Э. Э. Неистовый репортер. Заметки обыкновенного человека. Вильнюс, 1990]

Kisch, Egon Erwin: Mein Leben für die Zeitung. Teil 2: 1926–1947. Berlin 1993

Klee, Ernst: Das Kulturlexikon zum Dritten Reich. Wer war was vor und nach 1945. Frankfurt a. M. 2007

Klein, Michael: Georg Bernhard. Die politische Haltung des Chefredakteurs der Vossischen Zeitung. Frankfurt a. M. 1999

Kluy, Alexander: George Grosz. König ohne Land. München 2017

Knopf, Jan: Bertolt Brecht. Lebenskunst in finsteren Zeiten. München 2012

Köhler, Wolfram: Der Chef-Redakteur Theodor Wolff. Düsseldorf 1978

Körner, Torsten: Ein guter Freund. Heinz Rühmann. Biographie. Berlin 2001

Kollwitz, Käthe: «Ich will wirken in dieser Zeit». Auswahl aus den Tagebüchern und Briefen, aus Graphik, Zeichnungen und Plastik. Berlin 1993

Kühn, Dieter: Löwenmusik. Essays. Frankfurt a. M. 1979

Kurzke, Hermann: Thomas Mann. Das Leben als Kunstwerk. München 1999

Lahme, Tilmann: Golo Mann. Biographie. Frankfurt a. M. 2009

Landes, Brigitte: Im Romanischen Café. Ein Gästebuch. Berlin 2020

Landshoff, Fritz H.: Amsterdam Keizersgracht 333 Querido Verlag. Erinnerungen eines Verlegers. Berlin 2001

Lasker-Schüler, Else: Briefe 19251932 – Marz1933. Frankfurt a. M. 2005

Lemke, Katrin: Ricarda Huch. Die Summe des Ganzen. Weimar 2014

Lethen, Helmut: Der Sound der Väter. Gottfried Benn und seine Zeit. Berlin 2006

Loerke, Oskar: Tagebücher 19031932 – Marz1939. Frankfurt a. M. 1986

Lorey, Annette: Nelly Mann. Würzburg 2021

Lühe, Irmela von der: Erika Mann. Reinbek b. Hamburg 2009

Mann, Erika: Briefe und Antworten. Bd. I: 1922–1950. München 1984

Mann, Golo: Erinnerungen und Gedanken. Frankfurt a. M. 1986

Mann, Heinrich: Der Haß. Deutsche Zeitgeschichte. Frankfurt a. M. 1987

Mann, Heinrich/Bertaux, Félix: Briefwechsel 1922–1948. Frankfurt a. M. 2002

Mann, Katia: Meine ungeschriebenen Memoiren. Frankfurt a. M. 1999

Mann, Klaus: Briefe und Antworten. Bd. I: 1922–1937. München 1975

Mann, Klaus: Der siebente Engel. Die Theaterstücke. Reinbek b. Hamburg 1989

Mann, Klaus: Der Wendepunkt. Ein Lebensbericht. Reinbek b. Hamburg 2014 [Рус. пер.: Манн К. На повороте. Жизнеописание. М., 1991]

Mann, Klaus: Der zehnte März 1933. https://www.monacensia-digital.de/mann/content/titleinfo/31263

Mann, Klaus: Tagebücher 1931–1933. München 1989

Mann, Thomas: Achtung, Europa! Essays 1933–1938. Frankfurt a. M. 1995 [Рус. пер. избр. текстов: Манн Т. О немцах и евреях. Израиль, 1990]

Mann, Thomas: Betrachtungen eines Unpolitischen. Frankfurt a. M. 2012 [Рус. пер.: Манн Т. Размышления аполитичного. М., 2015]

Mann, Thomas: Briefwechsel mit seinem Verleger Gottfried Bermann Fischer. 1932 bis 1955. Hg. von Peter de Mendelssohn. Frankfurt a. M. 1973

Mann, Thomas: Der Zauberberg. Frankfurt a. M. 1990 [Рус. пер.: Манн Т. Волшебная гора. В 2-х тт. М., СПб., 1994]

Mann, Thomas: Ein Appell an die Vernunft. Essays 1926–1933. Frankfurt a. M. 1994 [Рус. пер. избр. текстов: Манн Т. О немцах и евреях. Хайфа, 1990]

Mann, Thomas: Tagebücher 1933–1934. Frankfurt a. M. 1977

Mann, Thomas/Mann, Heinrich: Briefwechsel 1900–1949. Frankfurt a. M. 1995

Martynkewicz, Wolfgang: Tanz auf dem Pulverfass. Gottfried Benn, die Frauen und die Macht. Berlin 2017

Medicus, Thomas: Heinrich und Götz George. Zwei Leben. Berlin 2020

Meissner, Otto: Ebert, Hindenburg, Hitler. Erinnerungen eines Staatssekretärs 1918–1945. Esslingen/München 1995

Mendelssohn, Peter de: Der Zauberer. Das Leben des deutschen Schriftstellers Thomas Mann. Teil 2: Jahre der Schwebe. 1919 und 1933. Frankfurt a. M. 1997

Merseburger, Peter: Willy Brandt. Stuttgart/München 2002

Mittenzwei, Werner: Das Leben des Bertolt Brecht oder Der Umgang mit den Welträtseln. Bd. 1. Frankfurt a. M. 1987

Mittenzwei, Werner: Der Untergang einer Akademie. Die Mentalität des ewigen Deutschen. Berlin/Weimar 1992

Moreno, Joaquín/Szymaniak, Gunnar/Winter, Almut (Hg.): Ferdinand Bruckner (1891–1958). Berlin 2008

Mühsam, Kreszentia: Der Leidensweg Erich Mühsams. Berlin 1994

Münster, Arno: Ernst Bloch. Eine politische Biographie. Hamburg 2012

Nottelmann, Nicole: Die Karrieren der Vicki Baum. Köln 2007

Parker, Stephen: Bertolt Brecht. Eine Biographie. Berlin 2018

Patka, Marcus G.: Egon Erwin Kisch. Stationen im Leben eines streitbaren Autors. Wien/Köln/Weimar 1997

Petersen, Jan: Unsere Straße. Eine Chronik. Berlin 1952 [Рус. пер.: Петерсен Я. Моя улица. М., 1936]

Petit, Marc: Die verlorene Gleichung. Auf den Spuren von Wolfgang und Alfred Döblin. Frankfurt a. M. 2005

Prater, Donald A.: Thomas Mann. Deutscher und Weltbürger. München 1995

Prokosch, Erdmute: Egon Erwin Kisch. Reporter einer rasenden Zeit. Bonn 1985

Regnier, Anatol: Du auf deinem höchsten Dach. Tilly Wedekind und ihre Töchter. Eine Familienbiografie. München 2003

Regnier, Anatol: Jeder schreibt für sich allein. Schriftsteller im Nationalsozialismus. München 2020

Reiber, Hartmut: Grüß den Brecht. Das Leben der Margarete Steffin. Berlin 2008

Rosenkranz, Jutta: Mascha Kaléko. Biografie. München 2007

Roth, Joseph: Briefe 1911–1939. Köln/Berlin 1970

Roth, Joseph: Radetzkymarsch. Köln/Berlin 1971 [Рус. пер.: Рот Й. Марш Радецкого. М., 2000]

Rudolph, Katharina: Rebell im Maßanzug. Leonhard Frank. Berlin 2020

Rühle, Günther: Theater für die Republik. Im Spiegel der Kritik. Bd. 2: 1926–1933. Frankfurt a. M. 1988

Rühle, Günther: Theater in Deutschland 1887–1945. Seine Ereignisse – seine Menschen. Frankfurt a. M. 2007

Sahl, Hans: Memoiren eines Moralisten. Das Exil im Exil. München 2008

Schaenzler, Nicole: Klaus Mann. Eine Biographie. Frankfurt a. M. 1999

Schärf, Christian: Der Unberührbare. Gottfried Benn – Dichter im 20. Jahrhundert. Bielefeld 2006

Schebera, Jürgen: Damals im Romanischen Café. Künstler und ihre Lokale im Berlin der zwanziger Jahre. Berlin 2005

Schebera, Jürgen: Hanns Eisler. Mainz 1998

Schebera, Jürgen: Vom Josty ins Romanische Café. Streifzüge durch Berliner Künstlerlokale der Goldenen Zwanziger. Berlin 2020

Schmidt, Renate: Therese Giehse. München 2008

Schnetz, Wolf Peter: Oskar Loerke. Leben und Werk. München 1967

Schoeller, Wilfried F.: Alfred Döblin. München 2011

Schymura, Yvonne: Käthe Kollwitz. Die Liebe, der Krieg und die Kunst. München 2016

Skrodzki, Karl Jürgen: Else Lasker-Schüler. https://www.kj-skrodzki.de/lasker.htm

Sperber, Manès: Die vergebliche Warnung. Frankfurt a. M. 1993

Sternburg, Wilhelm von: «Als wäre alles das letzte Mal». Erich Maria Remarque. Köln 1998 [Рус. пер.: Штернбург В. ф. Ремарк. «Как будто всё в последний раз». М., 2018]

Sternburg, Wilhelm von: «Es ist eine unheimliche Stimmung in Deutschland». Carl von Ossietzky und seine Zeit. Berlin 1996

Sternburg, Wilhelm von: Joseph Roth. Eine Biographie. Köln 2009

Sternburg, Wilhelm von: Lion Feuchtwanger. Ein deutsches Schriftstellerleben. Berlin 1987

Sucker, Juliane (Hg.): Gabriele Tergit (Text + Kritik, Heft 228). München 2020

Suhr, Elke: Carl von Ossietzky. Eine Biographie. Köln 1988

Tergit, Gabriele: Etwas Seltenes überhaupt. Erinnerungen. Berlin 1983

Tergit, Gabriele: Vom Frühling und von der Einsamkeit. Reportagen aus den Gerichten. Frankfurt a. M. 2020

Tetzner-Kläber, Lisa: Das war Kurt Held. Aarau/Frankfurt a. M. 1961

Ullrich, Volker: Adolf Hitler. Bd.1: Die Jahre des Aufstiegs 1889–1939. Frankfurt a. M. 2013

Ullstein, Hermann: Das Haus Ullstein. Berlin 2013

Uzulis, André: Hans Fallada. Biografie. Berlin 2017

Vietor-Engländer, Deborah: Alfred Kerr. Reinbek b. Hamburg 2016

Völker, Klaus: Theodor Tagger als Theaterunternehmer und Regisseur. In: Joaquín Moreno/Gunnar Szymanik/Almut Winter (Hg.): Ferdinand Bruckner (1891–1958). Berlin 2008

Walter, Hans-Albert: Deutsche Exilliteratur 1933–1950. Bd. 1: Bedrohung und Verfolgung bis 1933. Darmstadt/Neuwied 1972

Walter, Hans-Albert: Deutsche Exilliteratur 1933–1950. Bd. 1, 2: Weimarische Linksintellektuelle im Spannungsfeld von Aktionen und Repressionen. Stuttgart 2017

Walther, Peter: Fieber. Universum Berlin 1930–1933. Berlin 2020

Walther, Peter: Hans Fallada. Die Biographie. Berlin 2017

Wedekind, Tilly: Lulu. Die Rolle meines Lebens. München/Bern/Wien 1969

Wendt, Gunna: Erika und Therese. Erika Mann und Therese Giehse – Eine Liebe zwischen Kunst und Krieg. München 2018

Wessel, Harald: Münzenbergs Ende. Ein deutscher Kommunist im Widerstand gegen Hitler und Stalin. Die Jahre 1933 bis 1940. Berlin 1991

Wildt, Michael/Kreutzmüller, Christoph (Hg.): Berlin 1933–1945. München 2013

Zuckmayer, Carl: Als wär’s ein Stück von mir. Horen der Freundschaft. Frankfurt a. M. 1994

Zuckmayer, Carl: Aufruf zum Leben. Frankfurt a. M. 1995

Zuckmayer, Carl: Geheimreport. Göttingen 2002

Среди газет и журналов описываемого периода я в основном обращался к «Воссише Цайтунг», «Франкфуртер Цайтунг», «Берлинер Моргенпост» и «Вельтбюне». Информацией о погоде того времени я обязан сайту chroniknet.de и сводке Пауля Шлаака «Погода в Берлине 1933–1945 годов»: berlin-geschichte.de/bms/bmstxt00/0009gesd.htm. Множество данных мне удалось проверить в базах Академии искусств (Берлин), цифровых проектов «Немецкая биография» и «Искусства в эмиграции», Института исследований женских биографий (Ганновер/Бостон), Фонда Немецкого исторического музея и в «Википедии». Выражаю свою благодарность создателям этих порталов.

Примечания

1

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога. М., 1998. С. 90.

2

Манн Э. Школа варваров: воспитание при нацистах. СПб., 2023. С. 36.

3

Лукач Г. Георг Бюхнер – истинный и фальсифицированный на фашистский лад // Антифашизм – наш стиль. М., 1971. С. 220.

4

Лукач Г. Об ответственности интеллектуалов // Мониторинг общественного мнения. 2004. № 1 (69). С. 92.

5

«Фёлькиш» (völkisch) – «народнический» (нем.), одна из центральных категорий этнического расизма и национализма. Термин закрепился к концу XIX века как альтернатива сухому и не всеми любимому понятию «национального», поскольку позволял до неприличия широко раздвигать свои смысловые рамки вплоть до метафизических основ культуры и культурного производства.

6

Замогильный С. И., Вирич М. А. Социальные корни фашизма и основы его символических программ // Вестник Московского университета. Социология и политология. 2005. № 2. С. 26.

7

Лукач Г. Об ответственности интеллектуалов. С. 93.

8

Лукач Г. Об ответственности интеллектуалов. С. 95.

9

Моссе Дж. Нацизм и культура. Идеология и культура национал-социализма. М., 2003. С. 13.

10

Там же. С. 128.

11

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. С. 47, 38.

12

Там же. С. 86.

13

Манн Э. Школа варваров. С. 87.

14

Там же. С. 89.

15

Цит. по: Моссе Дж. Нацизм и культура. С. 189–194.

16

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (нем. NSDAP – Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei). Просуществовала с 1920 по 1945 год, в июле 1933-го став единственной законной партией Германии.

17

Цит. по: Моссе Дж. Нацизм и культура. С. 196–198.

18

Манн. Э. Школа варваров. С. 99.

19

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. С. 56.

20

Манн Э. Школа варваров. С. 30.

21

Манн Э. Школа варваров. С. 20.

22

Моссе Дж. Нацизм и культура. С. 10.

23

Цит. по: Там же. С. 440.

24

Просуществовавший до 1944 года театр получил имя выкупившего его в 1906-м актера и театрального директора Бернхарда Розе. – Здесь и далее прим. науч. ред.

25

Снятие строгой театральной цензуры кайзеровской Германии после Первой мировой войны сделало кабаре одним из главных центров осмысления политических и социальных тенденций. Легендарными кабаре были «Катакомба» (нем. Die Katakombe) в Берлине, «Вена – Мюнхен» (нем. Wien – München) и «Перечная мельница» (нем. Die Pfeffermühle) в Мюнхене. После прихода к власти НСДАП в Германии существовали только контролируемые государством кабаре, превратившиеся в прибежище фёлькиш-анекдотов. Кабаре пережили ренессанс после 1945 года и до сих пор остаются важной культурной формой политико-социальной критической мысли. Упоминаемая в книге «Катакомба» не пережила 1935 год, а «Перечная мельница» просуществовала до 1937-го как эмигрантское кабаре.

26

Открытый в 1844 году Берлинский зоопарк (Зоологический сад Берлина) был не только первым зоопарком в Германии и крупнейшим акционерным обществом в Берлине, но и знаковым местом притяжения культурного общества. Хоть так и не удалось реализовать проекты музыкальных павильонов и выставочного зала, в 1912 году все же был закончен роскошный Мраморный зал, служивший рестораном и кинотеатром, а в 1930-х годах – принимавший у себя Бал прессы. Во время Второй мировой войны Мраморный зал был разрушен и остался лишь частью истории.

27

Нем. Zentrum. Представляя интересы католической части населения, партия была одной из самых влиятельных на политической сцене как Германской империи, так и Веймарской республики – вплоть до своего роспуска в июле 1933 года. После 1945-го она была воссоздана, но уже без прежнего влияния, поскольку большинство ее членов перешли в Христианско-демократический союз (ХДС), поддерживавший не только католиков, но и протестантов. Сегодня – мелкая партия без мест в бундестаге.

28

Коммунистическая партия Германии (нем. KPD – Kommunistische Partei Deutschlands), основана в 1919 году, с 1933 по 1945-й была вынуждена заниматься подпольной деятельностью. После Второй мировой войны была включена в состав Социалистической единой партии Германии на территории ГДР, а на территории ФРГ впоследствии запрещена; на смену ей в 1968 году была основана Германская коммунистическая партия (ГКП – нем. DKP, Deutsche Kommunistische Partei).

29

Нем. Preußenschlag. Сместить прусское правительство 20 июля 1932 года удалось после нацистской провокации 17 июля в городе Альтона (сегодня входит в состав Гамбурга), из-за политических симпатий жителей называемом в народе Красной Альтоной и Малой Москвой. В ходе провокации, вошедшей в историю как «Альтонское кровавое воскресенье», от пуль погибли 18 человек.

30

Густаф Грюндгенс (1899–1963) – актер театра и кино, режиссер, прославившийся ролью Мефистофеля в постановке «Фауста». После прихода к власти нацистов, будучи протеже Геринга, построил успешную карьеру в Третьем рейхе. Разочаровавшись в бывшем коллеге и товарище, Клаус Манн, уже находясь в эмиграции, законсервировал его образ в Хендрике Хёфгене, главном герое романа «Мефисто» (1936), критикующего оппортунизм художника при нацистском режиме. Образ Грюндгенса безошибочно считывается в экранизации Иштвана Сабо «Мефисто» (1981) в исполнении Клауса Марии Брандауэра, носящего в фильме «фирменный» грюндгенсовский грим Мефистофеля.

31

Эпитет «железный», который – с легкой подачи Гитлера – часто добавляется к Герману Герингу и его титулам, отсылает не только к «железной воле» военного и политика, но и к двум Железным крестам, которые он получил за участие в Первой мировой войне, а также к Большому кресту Железного креста, которым он, единственный во всем Третьем рейхе, был награжден в 1940 году.

32

Франк Ведекинд наиболее известен широкой общественности драмой «Пробуждение весны» (1891), а на основе пьес «Дух земли» и «Ящик Пандоры» Альбан Берг создал знаменитую неоконченную оперу «Лулу» (завершена Фридрихом Церцой в 1979 году).

33

Союз на четверых (фр.).

34

Ханс Альберс (1891–1960), прозванный в народе Белокурым Хансом, – звезда немецкого кино и эстрады. Среди прочего, сыграл с Марлен Дитрих в «Голубом ангеле».

35

В российской историографии искусства больше закрепилось его настоящее имя – Георг Гросс (Georg Groß), хотя из-за нежелания ассоциировать себя с развязавшей мировую войну Германией художник c 1916 года стал называть себя на англо-американский манер Джорджем Гросом (George Grosz).

36

Метафора асфальта занимала почетное место в арсенале агрессивных средств убеждения пропагандистского аппарата Геббельса, поскольку, будучи искусственным покрытием, асфальт, противопоставлялся почве, и, как следствие, описывал «олицетворение безродности». См.: Клемперер В. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога / пер. с нем. А. Б. Григорьева. М.: Прогресс-Традиция, 1998. С. 588–589.

37

Советы рабочих и солдатских депутатов создавались по советскому прообразу и преследовали цель прекратить Первую мировую войну путем свержения монархии Гогенцоллернов и установить демократию Советов. В итоге для деэскалации революционного движения в качестве компромисса была основана Веймарская республика.

38

Рейсхвер – вооруженные силы Германии в период с 1919 по 1935 год (в 1935–1945 годах – вермахт).

39

СА (Sturmabteilung, SA – «штурмовые отряды», «штурмовики», из-за своей униформы также «коричневорубашечники») – боевые отряды НСДАП, во время прихода нацистской партии к власти служившие вспомогательной полицией и занимавшиеся главным образом выгодным Гитлеру городским террором. С лета 1934 года их функции стали выполнять СС – «отряды охраны» (Schutzstaffel, SS).

40

Немецкая национальная народная партия (нем. DNVP – Deutschnationale Volkspartei, 1918–1933). После самороспуска депутаты немецких националов присоединились к НСДАП.

41

Волшебником Томаса Манна называли дети за то, что он любил показывать им фокусы и у него был соответствующий карнавальный костюм; с возрастом прозвище приобрело и критический оттенок.

42

Фамилия Хан (Hahn) означает в немецком языке «петух».

43

Седер Песах – ритуальная трапеза, проводимая в начале еврейской Пасхи.

44

«Рейхсбаннер Шварц-Рот-Гольд» (нем. «Имперский черно-красно-золотой флаг») – политический и боевой союз под руководством социал-демократов и либералов, противодействовавший праворадикальным военизированным организациям (СА, «Стальной шлем» и пр.), а также коммунистам и монархистам. Просуществовал с февраля 1924 по март 1933 года.

45

Итогом Ноябрьской революции стало провозглашение Германской республики 9 ноября 1918 года. Позже, 11 августа 1919 года, была подписана Веймарская конституция.

46

Просуществовавшая чуть меньше месяца весной 1919 года Баварская (Мюнхенская) советская республика первую неделю управлялась кругом писателей, пацифистов и анархистов, затем перешла во власть коммунистов. Фрайкоры (нем. Freikorps) – сущестовавшие в Германской и Австрийской империях еще с XVIII века военизированные добровольческие корпуса. Во время Ноябрьской революции они создавались и финансировались правительством для борьбы с большевиками и коммунистами. Сыграли решающую роль в кровавом свержении Баварской советской республики.

47

Фраза «эпатировать буржуев» (фр.) вошла в речевой обиход в конце XIX века через творчество Ш. Бодлера и А. Рембо.

48

Здесь и далее цитаты из сочинения Т. Манна даны в переводе А. Кулишер.

49

Перевод с нем. Е. Шукшиной.

50

Grand Hotel (1932), реж. Эдмунд Гулдинг. Экранизация романа Вики Баум «Люди в отеле» (1929).

51

Имеется в виду не раз менявшая название Берлинская государственная опера на улице Унтер-ден-Линден, называемая в том числе и Оперой Унтер ден Линден (букв. «Опера под Липами»).

52

Перевод Н. Холодковского, строчка из «Фауста».

53

С 2008 года жилой комплекс входит в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Поселок социального жилья обязан своим названием центральному зданию в виде огромной подковы (Hufeisen – нем. «подкова»).

54

Neue Sachlichkeit (также «новая вещность» и «новая предметность») – характерное для Веймарской республики направление в литературе, архитектуре и других видах искусства. Противопоставляя себя экспрессионизму и абстракционизму, «новая вещественность» уже не ставила в центр художественного постижения и изображения действительности эмоциональный мир субъекта, но возвращалась к миру зримого, конкретного, внешнего, предметного.

55

Имеется в виду Мартин Лютер, говоривший о необходимости dem Volk aufs Maul schauen – «смотреть народу на рот», то есть вслушиваться в то, как говорят различные люди, чтобы соответствующе с ними изъясняться (каждая социальная среда, каждая профессия и т. д. обладает своим языком).

56

Автор перекликает название пьесы Георга Кайзера «Серебряное озеро» (1933) с названием одного из самых известных романов Карла Мая, «Сокровище Серебряного озера» (1890/1891), о приключениях индейца Виннету.

57

Приветствие и жест в виде поднятого и повернутого от себя сжатого кулака, выражающий солидарность с основанной в 1924 году коммунистической организацией «Рот Фронт» (Союз красных фронтовиков). С 1930-х жест стал известным во всем мире символом борьбы с фашизмом.

58

Граница между прусской северогерманской гегемонией и южногерманскими территориями, ориентированными на Австрию. После утраты военно-тактической значимости «майнская линия» стала символизировать принципиальные общественно-политические различия между Северной и Южной Германией.

59

Переписка Томаса Манна с Рене Шикеле 1930–1940 годов будет издана под заглавием «Годы недовольства», а дневники Манна 1933–1934 годов – под названием «Страдая Германией».

60

«Дикими» назывались тюрьмы и концлагеря, официально не санкционированные, поэтому позволявшие себе больше жестокости.

61

Gleichschaltung (нем.) – «уравнивание», подчинение всех сфер жизни государственной идеологии, насильственное вовлечение в систему нацистской пропаганды и политики. Гляйхшальтунг использовался не только для захвата контроля над территориями и общественными организациями, но и для борьбы с частным индивидуализмом и с оппозицией в целом. Строится на безоговорочном подчинении и самоконтроле.

Content

Уве Витшток
Февраль 1933. Зима немецкой литературы

«Безумие, безумие творишь!» Предисловие научного редактора

Шаг над пропастью Месяц, который все решил

Прощальный танец Республики Суббота, 28 января

Ад восторжествовал Понедельник, 30 января

Топором в дверь Вторник, 31 января

Халтура чуждой крови Четверг, 2 февраля

Зашитый язык Пятница, 3 февраля

Без понятия, что делать Суббота, 4 февраля

Похороны под дождем Воскресенье, 5 февраля

Рутина заседания Понедельник, 6 февраля

Гадкие, мелкие, приверженные насилию натуры Пятница, 10 февраля

Охранные отряды для писателей Воскресенье, 12 февраля

Люди в черном Понедельник, 13 февраля

Лихорадочный побег Вторник, 14 февраля

Хлопнув дверью Среда, 15 февраля

Маленькая учительница Четверг, 16 февраля

Я ухожу. Я остаюсь Пятница, 17 февраля

Никаких сокровищ Серебряного озера Суббота, 18 февраля

Какой смысл продолжать писать? Воскресенье, 19 февраля

Пройдите к кассе! Понедельник, 20 февраля

Неплохое прикрытие Вторник, 21 февраля

Пережить несколько недель Среда, 22 февраля

Министр в гостях Пятница, 24 февраля

Суд гражданской войны и полицейская защита Суббота, 25 февраля

В путешествие Понедельник, 27 февраля

Диктатура наступила Вторник, 28 февраля

Утраченная связь с миром Среда, 1 марта

Лжемать Пятница, 3 марта

Не открывайте! Суббота, 4 марта

Голосование Воскресенье, 5 марта

Эмигрантское одиночество Понедельник, 6 марта

Смелость, страх и огонь Вторник, 7 марта

Остается только попрощаться Среда, 8 марта

Неожиданные приступы Пятница, 10 марта

Последние дни Суббота, 11 марта

Отъезды Понедельник, 13 марта

Адское зрелище Среда, 15 марта

Что было дальше 33 судьбы

Послесловие

Благодарности

Библиография

Примечания