Сергей Жарковский

Я, Хобо: Времена смерти

© Жарковский С. В., текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Даниле – по умолчанию

The comfort of the sunshine is a thing I cannot tell.

…«Человек на борту» – это звучало гордо. Не знаю, кто придумал эту формулировку, – уж конечно, в сообщении о первом космическом полёте человека выверялось и взвешивалось каждое слово. Но удивительно, как эта словесная конструкция предвосхитила отношение к космонавту на следующем этапе развития нашей программы! Оказалось, что человек на борту вроде и необязателен, считаться с его запросами и требованиями поэтому особенно не стоит, нужно только обеспечить ему условия существования и, по мере возможности, безопасность. Пусть себе сидит там, на борту, только пусть ничего не трогает!..

put-in

«Mr. W. Bones mate»

«Billy Bones his fancy»

«No more rum»

«Off Palm Key he got itt»

«Bones, his pile»

вы не знаете меня, а я не знаю вас, но коль уж вы здесь, а я здесь и был, – я помогу вам увидеть звездолёт, склоняющийся в надримане над проксимой Центавра. Его зовут «Пётр Чайковский». Он квадрокорпусный шипоносец, построен всего десять средних лет назад над земной Луной; «Чайковский» завершает второй свой пунктир в зените и первый – автономный, называемый космонавтами «сам на себе», иначе – «шевелюра (Мюнхгаузена)». История у звездолёта недлинная, но насыщенная, но теперь ей не место, я расскажу её потом, позже, в другой раз год-другой спустя, – людей звездолёта я хочу показать вам, тотчас, сейчас, вот. Я представлю их вам прилежно и исполна, хоть мы с вами и незнакомы, и неинтересны друг другу, – но на «Чайковском» явились так неподалёку от Земли издалека люди, намеренные Землю убить, и кто знает, что здесь удача? К кому она обернётся чрез шипастое плечо? К нам? Иль к правым?

Наблюдаем.

Звездолёт исчерпал инерцию и с минуты на минуту соскользнёт с пунктира в риман, и образуется. Ждём. Вот и сошёл он, и снова существен; курки у роботов звездолёта спущены, автоматика грузит звездолёт атмосферой, теперь и вы сможете дышать, идите за моим шёпотом, я помогу вам в тайном месте проникнуть сквозь обшивки, презреть все переборки и массивные отсечения объёмов по прямой к цели вашей экскурсии; не отвлекайтесь, помалкивайте, пора спешить, кислый свет проксимы разбудил «Чайковского», скоро восстанут и люди, у вас есть всего полчаса, чтоб без помех осмотреться в одном из отсеков.

Вот, вам здесь.

Видите? прямо на палубе, прихваченный скобами к решётчатому настилу пола, – унимодуль, из тех, что пользуют пустолазы: мощный корпус, плотно запакованный в чехол из РСМ-ткани, такта под тканью, металлизированный яркий дисплей, из-за него унимодуль и замечается прежде всего в обширном отсеке: яркий неоновый маячок. На дисплее таблица состояний, поверх таблицы – медленно текущий из колбы в колбу обозначенных контуром часов песок, каждая песчинка взвешена и считана, каждой песчинке есть срок и приготовлено место в пирамиде внизу. Гроздь разноцветных световодов, в нескольких местах по пути перехваченная металлопластырем, от унимодуля тянется три метра к отваленной от переборки фальшь-панели и ныряет в недра стенного пакетника; видимые подключения тщательно и аккуратно изолированы тем же металлопластырем.

Освещение – уже. Дежурный свет – два на десять. Ровный медлительный бактерицидный свет: когда видно всё, когда видеть некому, и ни одной значимой тени в отсеке – сепия, и отчуждённо сияет в ней неоном дисплей унимодуля, бросается в глаза; привыкайте.

Звездолёт дрейфует, собирается с мыслями в южном зените под проксимой, куда и был нацелен. Падение. От переборки к переборке, подобно звездолёту, медленно дрейфует, поворачиваясь вокруг своего эпицентра, пустая смятая упаковка от капы. Отсек уже наддут до шестисот миллиметров, дышите свободно. И пыли в отсеке скопилось не очень много. И почти не холодно. Но очень шумно. Шум никогда не победят гениальные конструкторы. Его могут отдалить только беруши.

Вот это (ых! – ых! – ых!) – климатизатор, включившийся сразу по финишу, месит старый тёплый тяжёлый обрат двумя полуметровыми кулерами в притолочных кавернах. А это (и-ыи! – и-ыи! бам! ы-и…) – электромоторчик пылесоса, пытающегося стартовать из своей ниши в углу, взвывает и осекается, ибо пылесос к себе манят и наличная пыль, и нештатная капина упаковка, но шторку ниши перекосило, и пылесос борется без разбега, бодая бессмысленно шторку. А это – гудение электрощитов силовой подстанции наркобокса. Скоро этому электричеству предстоит тяжёлая работа поднимать семитонные купола «кормушек» из бронированных шахт под отсеком.

Итак, периферийный наркобокс, в рабочем режиме, в дежурном свете, под атмосферой, в тепле; управление-контроль местное – с унимодуля (прихваченного к настилу). (Отметим эту странность.) На три «кормушки» наркобокс, загружены две. Срок их работы близится к концу, последние тысячи песчинок сочатся вниз по стенкам часов. Контрольные консоли «кормушек» 7-67 и 7-69 выступили из пола-переборки незадолго перед тем, как вы заглянули в отсек. Крышки мониторов на консолях управления-контроля «кормушек» откинуты. Под пластиковой плёнкой дисплеи прилежно светятся в тональности дежурного освещения охрой и орехом (дисплей консоли «семь-шестьдесят седьмой» слезится и фонит, по-видимому, подтёкши за время путешествия), дружно и одинаково рисуют ОК по состояниям.

Обычный наркобокс, рабочий, во время работы, с незначительно амортизированным оборудованием, чистый, герметичный, наддутый, а то, что от общей сети контроля отключён отсек, ну так – мало ли… Нет, нимало не мало. Вопросы должны возникнуть у сведущих людей, а кто скажет, не относимся ли и мы с вами к ним, сведущим? Ведь и мы можем спросить в точку: как объясняется расчаленная на мощных резинках ближе к настилу посередине отсека плащ-палатка Nike, за годы полёта (а было их три средних) сильно спустившая? Не входит в состав оборудования наркобокса плащ-палатка. Зачем она тут? Загадка… И действительно – с шелестом загадочным реют в отсеке штанины раздёрнутого пакетного шлюза палатки. Что ж такое творится у нас тут в Космосе? Кто нарушил инструкцию? Да как! А если в палатке оставался именно воздух, а не что-то там инертное? В надримане – воздух! А пожар? Никому не интересно – пожар в надримане? Кто кушал – ничем больше не интересуется. Он испытал всё.

Похоже, я прав, и наркобокс действительно захвачен преступниками. Кому плевать на законы, кроме преступников? Только им, я знаю. Крепнет, крепчает возникшее подозрение, по-другому видятся в том же дежурном свете и унимодуль, и разобранная фальшь-панель, и странные стрелки, начерченные на полу белым маркером, вдруг осознаёт убаюканный сепией глаз. Казаки-разбойники. Известная и популярная игра на Трассе. В неё любят играть в подпалубах и лабиринтах техстволов младые девственные космачи, – но нередко и успешно покинувшие девственность поддаются ностальгическому соблазну. Игра называется то «крысу-ловим-и-едим», то – «объект-конфета». В конфетном случае имеется в виду объект именно сексуальный (иногда игра так и называется – «поймал-имей»)… Мы отвлеклись, а события уже начинают продолжать своё течение вдоль времени после долгой паузы, а вы ещё не понимаете ни хера. Оставьте палатку, палатка – не главное. Всмотритесь – я показываю пальцем. Дальний угол отсека. Ближе, ближе, обойдите палатку, обопритесь на консоль. Кого там тошнит? Вон отсюда. Что вы видите? Решётка настила в углу грубо взрезана (автогеном? лазером?), взрезаны и переборки, и потолок. В треугольные прорезы криво вставлен и закреплён массивными скобами огромный равнокрылый деревянный крест. Отмах крыла – два метра. Крест стоит косо, как удалось втиснуть, дыр нарезали больше, чем требуется, не сразу сообразили, как делать, где резать. Экспериментировали: резали, ошибались, заводили концы крыльев, вытаскивали, снова резали, заводили, крепили стальными полосами. На кресте – крестом – человек. Крест велик человеку. Крест стоит косо, основанием вперёд, человек как бы навзничь полулежит на нём.

Мне известно, что крест деревянный, что на нём человек, поэтому я и сказал вам об этом; но на вид всё неочевидно, верно? дерева не видно совсем, человека положили на крест и сплошь, плотно, словно пластырем, обмотали, и его, и крест, – вечной в Космосе РСМ-тканью, сверху прихватив свёрток металлопластырем (помните подключения унимодуля? С того же самого мотка). Свободна от покровов только ладонь левой руки, но и она не гола, на ней зачем-то надета перчатка от спецкостюма.

Безусловно – на кресте если не манекен Иван Иваныч с магнитофоном «Яуза» в заднице, то труп. Как может быть иначе? Год без дышать? Два года? (Три, как уж было сказано.) Это ещё ничего, но – восхождение в зенит, затем схождение. Несомненно, труп. Хорошо, труп, договорились, все согласны. Но и что? Мало ли на Трассе странных обычаев? А приказ Императора об обязательном захоронении павших космачей Трассы на Земле – забыли? Что у верблюда не кривое? В чём соль, зачем я привёл вас сюда? Да вот в чём, вот зачем, вот что: перчатка шевельнулась. И – неслышно за шумом климатизации – вой раздался из-под покровов. Куда же вы? Не надо бояться, я же с вами. А, вас тоже тошнит. Это ничего, в общем-то. Дело человеческое.

Слушайте.

Человек на кресте воет носом и глоткой недолго. (Собственно, и выл-то не он, а его тело.) Стоило всплыть откуда-то снизу в мозг первой мысли – вой прекращается.

«Не открывай глаза!»

Первая сильная мысль, не словами выраженная. Она прорывает плотину из чёрного ничто. Хлещет река в пролом. Пошли слова, покамест напополам с образами и body memory, словами невыразимыми. «Я живу… жил на реке. Было только что, ещё кожа помнит ветер и комаров. Дом на плоту. Тонкие брёвна. Жара. Жалюзи. Я сам резал тростник для них. Долго ладил. Порезался. Плавучий дом. Я жил… плыл… жил – плывя… плывя – в гости. Жил – в гости? Меня ждала женщина. Все годы жизни на реке. Маяк на острове. Река впадала в море, остров посередине… впадения. Оставалось до острова чуть, два речных поворота… Да, оставалось недалеко: я уже неделю видел и ловил морских рыб в реке. Ко мне приходили демоны, мы общались с ними, они подтверждали – море рядом. Что вдруг произошло? Я же только что брился перед жёлтым зеркалом под тростниковым навесом. Где я?»

«Не двигаться!»

Вторая сильная мысль. Вспышкой возвращается контроль над телом, но тело что-то держит… сжимает… опутывает снаружи. Обездвиженность и слепота не пугают распятого человека: он тренированный клаустрофил, истый космач, рождённый на Трассе. Это умнее разума. «Я не могу двигаться и нельзя двигаться. Нельзя – поэтому и не могу. Так и должно быть. Мне не впервой (подсказывает память, данная пока в ощущениях)… Нет. Не весь я не могу двигаться. Рука – свободна. Сжать, разжать… Я вспоминаю. Рука оставлена свободной… левая рука (я левша; привет, левша!) зачем?.. Леска! Что значит – леска? На кольце леска. Какое кольцо? Перчатка. Снять перчатку.

„Сейчас я сниму перчатку“.

Через некоторое время ему удаётся, сжимая кулак, освободить пальцы из пальцев перчатки. После этого перчатка снимается как-то очень легко и пропадает в окружающей его гигантской темноте. На одном из пальцев… на большой палец надето большое свободное кольцо. Другим пальцем… указательным пальцем он проводит по ободку кольца и чувствует леску, прикреплённую к кольцу, и мгновенно он давит едва не стартовавший рефлекс снять кольцо, перехватить кольцо в щепоть и рвануть, как чеку катапульты или парашюта. Собственно, кольцо и есть чека, думает он. А рефлекс подавлен другим, базовым: время не горит, сначала проверь в памяти последовательность спасательной процедуры, rept её, подготовь порыв, прежде чем… Спасательная процедура. Кого спасаем? Меня же и спасаем. Так. Первое. Без паники и не открывать глаза. Чек. Второе. Самоидентификация. Не очень, но без истерики. Чек. Третье. Снять со свободной руки перчатку. Сделано. Четвёртое. Определить кольцо с прикреплённой к нему леской. Определили. Выбрать слабину лески – по направлению от себя. И сильным движением, поворачивая запястье, от себя же, за кольцо, вот теперь – рвануть!

Керамическая проволока взрезает РСМ-ткань от запястья до локтя. Предплечье отваливается от дерева. Человек длит движение, проволока (он ощущает кожей) с треском проходит – ткань, с хриплым шелестом – металлопластырь, по плечу, через грудь (освобождение! освобождение!), через правое плечо… локоть… запястье… указательный палец… Обе руки свободны.

Он сводит их перед собой и бьёт в ладоши. Звук – ушами снаружи, отсек надут. Он внимательно ощупывает грудь, голову, бёдра. На лбу (рука узнаёт лоб, но сам лоб из-под ткани кокона прикосновения руки не чувствует) второе кольцо. Оно – леска, прикреплённая к нему, – разрезает РСМ и металлопластырь по вертикали ото лба до груди. Стоит трудов удержать голову на месте, а глаза – закрытыми (он не сообразил пока, но на нём непрозрачная полумаска). Третье кольцо он отыскивает в паху. Пах – грудь, рывок снизу вверх. Он двигает плечами, толкается низом спины и вырывает торс из кокона, в плену теперь лишь ноги. Глаз он не открывает, постоянно помня, что их нельзя открывать (а полумаски на лице по-прежнему ещё не определил). Четвёртое, крайнее кольцо на левом бедре. Леска, прикреплённая к этому кольцу, разрезает кокон вниз по бедру к носкам ног.

Неотошедшие части кокона удерживают его у креста.

Довольно долго он возит руками по своему телу, глубоко просовывая их под бахрому на краях разрезов. Мануальная разведка помогает понять, что на нём защитное гофрированное трико, на лице – наконец – маска, во рту – капа, а на правом локте – системная насадка, а подбородок весь в щетине. Он глубоко вдыхает носом. Хороший воздух, дышали и хуже. Никакой боли, слежавшиеся лёгкие раскрываются легко. Он выдыхает. Размявшийся кокон больше не может его удерживать. Невесомость плавно снимает его с креста и, переворачивая навзничь вниз головой, неторопливо несёт куда-то вперёд. Расслабленное тело немедленно принимает позу кучера.

Сейчас необходимо удалить из-за губ капу. Ногти отросли. Не поранить губы. Себя надо беречь, всякий ты очень ценен. Так учат нас Земля и всё, что с ней связано. Учат инструкциями, повелениями, культурной политикой и – оружием.

Пальцам он помогает языком, и вторая попытка удачна. Капа сразу навсегда исчезает, и сразу идёт слюна. Много слюны. Он и ощущал, и почти уже помнил, что много слюны – хорошо, правильно, штатно, но слюна липкая, тягучая, плохая на вкус, имеющая вкус, хочется выплюнуть её наружу, не глотать, но он глотает – „лучше внутрь её, чем лови её“. Стишок про невесомость, впрыгнув в голову, отвлёк и сбил с толку. Он „выронил листочек“ на какое-то время. Но это время не паниковал он, не напрягался, отвлекая панику и напряжение доступными для восприятия вещами, простыми движениями, честными мыслями. Воздух хороший, полный, влажный, ионизированный даже. Слюна сглатывается хорошо, хоть и противно. Конечности под контролем. Он трогал себя за щёки, разевал рот, сгибал и разгибал руки, сгибал и вытягивал ноги. Стащил с головы полумаску (собственно, глубокий колпак из медицинского пластика). Поднял веки, опустил веки, проанализировал результат. Зрение не на сто, объём, внутри которого человек находился, за секунду вИдения не сфокусировался, до переборок могло быть много, могло быть – рукой достать. Так. Сколько прошло времени. Вопросительный знак. „Плавают все, ибо таков закон…“ Со стишком пора что-то делать, не даст работать. Он медленно прочитывает стишок с начала до конца, ставит в последней строке восклицательный знак – и сразу понимает, что дальше. Точней, он совершает действие, осознавая, что понимает его по мере его совершения. Ребристый барабанчик системной насадки. Он давит на него. С чмоком присоска отделяется от кожи. Боль. Он поворачивает барабанчик, отрывая швейник прокладки от ткани рукава трико, тянет по направлению к ногам, выводя глубокую мягкую иглу из вены. Ему больно, больно, больно. Та боль, что возникла от удара света, была не боль. Вот боль. Первая боль, первое внятное „верхнее“ ощущение. И стишка как не бывало.

„Я проснулся. Река, дом на плоту, все сто тридцать „жил-плыл“ счастливых лет на реке, в пути – сон. Наркосон. Наркаут. Нет женщины, нет псов, охраняющих остров, нет самого острова в устье реки… Устье? То есть где она впадает в море? Меня зовут не Ваарл. Меня зовут Марк“.

Без аффектации он открывает глаза (просто – открывает их) и рассматривает место укола, приблизив локоть к лицу. Синяк, набухшая кровью вена, к коже прилипла и сокращается капелька. Боль отдаёт уже в кость. Он склеивает щепотью швейник, прижимает его к ране. Что-то происходит. Мир сдвигается, мир поворачивается, и вдруг Марк оказывается на полу, громко каркающе вскрикнув от удара и неожиданности. В момент подачи тяги его тело было вниз головой по отношению к палубе, но повреждений Марк не получил, закричав от неожиданности и испуга, и это есть первый звук, изданный им после реанимации… Ему повезло, как редко везёт космонавту в подобной ситуации. Момент подался опасный, за единицу, Марк сверзился почти с полутора метров на плечо – затылок – спину, но не травмоопасная консоль встретила падение ребром или гранью, а какая-то толстая, мягкая, словно ватином набитая, тканевая масса. И острое осознание везения становится первой его настоящей „верхней“ мыслью после воскрешения. Мог бы и сломаться. Второй мыслью становится: „Корабль, сука, предупреждать в отсеки на подачу тяги – где?!“

Марк долго лежит. Ждёт. Тяга стабильна, без боковых подач, освещение в отсеке цвет и интенсивность не меняет. Это надолго. Не вспомнить пока полётное задание точно. Но какая-то длинная коррекция, несомненно – разгон. Он рискует сесть. Понимает, что не заметил когда, но окружающий его объём больше не фонит, сфокусировался, ощутился и усвоился кубометраж, сто – сто десять кубов. Марк отмечает предметы, попадающие в поле зрения, и называет их про себя. Люк в воронке шлюзового адаптера. Швы фальшь-панелей. Светильники, один, два, три и дальше. Намордник распределительного щита. Шкаф. Ещё шкаф. Насест. Ещё один насест торчит из шкафа, сложенный. Вижу, дышу, ощущаюсь. Норма. Реанимант в порядке… Или нет? Почему молчит медсерв? Или я сам должен себя вербально обозначить, включить в контакт? Марк набирает рабочую порцию воздуха.

– Реанимант – медсерву, – говорит он и прислушивается, договорив. Без ответа. Нештат. Повреждение? Или так задано? Кто программировал наркаут? Он проверил уши. Нет, воска в ушах нет. Зачем мертвецу воск в ушах? Гуляй, вакуум.

– Реанимант – к связи медсерва! – удвоив громкость, повторяет он.

Без ответа.

– Ну, я не тётя Полли… – бормочет он тогда. – Проживу и сам.

Он подбирает под себя ноги, переходит в режим „на четвереньках“ и детализирует обстоятельства местоимения, поворачиваясь – на четвереньках – вокруг своей оси, предварительно отметивши условный полдень на цифрах марки, нанесённой на выходной люк наркобокса. (Цифры были 12-7.) В районе четырёх часов, буквально в метре по носу, – потерявший форму фланец на боку плащ-палатки, а спасла его во время падения, оказывается, ткань пакетного шлюза, к фланцу крепившаяся. На откинутой правой „штанине“ Марк сейчас, оказывается, и стоит на своих четвереньках.

„МАРК! ЗАЛЕЗЬ ВНУТРЬ!“

– Марк. Залезь внутрь, – прочитывает он и вслух.

Надпись. Полукругом от руки над верхней кромкой фланца, большими на оранжевом квадратами стёганном скате буквами белого светящегося цвета. „Марк. Но я – Марк. Я помню. Марк Байно. Большая вероятность, что призыв обращён ко мне. Знакомые буквы. Видал я такие“. Но не процедурное ведь действие белая марка на продавленном скате предлагает произвести. Плащ-палатке вообще нечего делать в отсеке. Не входит в состав оборудования наркобокса. Пожароопасно. Э-эх, да кто это так с ума сошёл?! Подкачал-то кто-то как! Надута-то палаточка! И на восхождении так была? Да наверное. „Чайковский“, конечно, корабль нового поколения, но! Вот так повезло-приехало: могли бы и погореть. Ничего себе! Проговаривая это всё шёпотом, Марк соображает, что на провокацию-то поддался: набрасывает на себя штанины шлюзового пакета, нащупывает по сторонам от себя швейники, привычно липнет их, кольцует, протягивает, изнутри уже, в темноте, взбивает пакет (изнанка начинает флуоресцировать), рукой вперёд продвигается к входной пробке… И он останавливается. „Over, кнюк! Чего тебя ёрзает? Сначала делаешь, потом думаешь – второй раз уже! И отсек надут, зачем ты шлюзуешься? Штаны лежали в развал, как на параде, с чего тебя так-то уж обложило на устав? Спросонок?“

Но Марк не раздёргивает шлюз обратно. Продолжает движение. Пробка подаётся под ладонью, пропуская его внутрь.

Три кубометра прилично освещены стенками. Воздух редкий, но хороший. Следов возгораний нет. Кто-то хорошо подготовил палатку и к долгой невесомости, и к переменным ускорений, ну а с пожаром повезло – негорело пропустило. Спальный мешок, несколько полусдутых подушек, плоские ящики „рациона стандартного“, круглый CWC с ободками крест-накрест („крест-накрест…“) крепления, гигиенический мешок, переносной климатизатор (не включённый). Предметы оборудования и обихода на местах, хорошо прикинуты, многие и нештатно, но крепко. Стоя торсом в палатке, а задом – в шлюзе, Марк опускает глаза. Под носом, на полу у порога теми же печатными буквами крупно написано: „МАРК! ОТКРОЙ „ПЕРСОНАЛ“!“ – и пририсована стрелка. Стрелка, действительно, точно указывает на пошарпанный край модуля „персонала“, торчащий из застёгнутого стенного кармана. Не застегнув за собой вход, Марк выбирается на свободную середину (гофра трико на коленях уже промялась, каждый стежок шва на полу читается кожей), разворачивается и садится, и оглядывается снова. Ему хочется сразу последовать указанию неведомого маркировщика, но соблазн подавляет… отсрочивает его ощущение (или воспоминание?): кроме „персОнала“, в палатке есть ещё нечто, едва ли менее важнейшее… к чему необходимо прикоснуться немедленно… Вот как расшифровывалось „ощущение или воспоминание“, и Марк, чуть ли не с облегчением, подчиняется ему, словно навзничь в сено падает… вот оно „нечто“: твёрдый на вид, большой прямоугольный свёрток.

Распаковать. Прикоснуться. Взять.

Деревянный лакированный ящик с пузатой крышкой. Белый скотч поверх слоя РСМ. Долой; и вот – деревянный (деревянный!..) лакированный… сундучок. И – интенсивнейшее удовольствие от прикосновения к цветному дереву крышки, сладкая молния! Марк несколько минут сидит, обнимая, оглаживая сундучок, и как будто сон потёк где-то за закрывающимися глазами… Сундучок сработан на Земле, из настоящего земного дерева, две тысячи лет назад. Марк применяет довольно большое усилие, чтобы встряхнуться. Сундук – Марк помнит – не заперт. Марк осторожно поднимает и откидывает крышку, спеша заглянуть внутрь. Два отделения, ровно пополам. Их три, но третье – потайное. Правое из двух явных залито пеной по край, торец чёрного овального футляра высовывается из пены, футляр стоит в рыже-белой пене наискось. Марк не трогает его – по наитию: позже, не сейчас, не готов к этой встрече… А левое отделение доверху исполняет исписанная бумага, видная сквозь целлофан упаковки, и на этот целлофан, покрывающий верхний лист стопы, Марк кладёт руку, словно на крышку исторического гроба.

Через неизвестное никому (и даже мне) время – он убирает руку. Закрыв сундучок, снова тщательно оборачивает его тканью, крепит свёрток как было и, повернувшись к сундучку спиной, дотягивается до обозначенного ещё и восклицательным знаком кармана на стенке. Клапан отстегивается туго. Вытащив увесистый модуль, Марк садится по-турецки и раскрывает прибор на коленях (совершенно автоматическим попутным движением включив бывший удобно поблизости климатизатор). Ореховый дисплей вспыхнул.

приветствие

txtbx samsung-must

®IBMgreENTown-1000001

profile: personal

…

сканирование радужки

Точка сканера в углу экрана. Марк невольно вскинул руки к лицу, закрывшись от распознавания – некие осколки тревог, сохранившиеся в ближней памяти, пробудили рефлекс – закрыться… Нет, не вспомнить причин… „Персонал“ вывешивает долгий спик. Марк из-под ладони видит, что дисплей зловеще побурел. Делать нечего, спик нарастает. Марк показывает сканеру глаза. Всё тотчас успокоилось, сканер гаснет.

идентификация: Аб

…

ОК

предварительный доступ в режиме „только для чтения“ разрешён

!!!внимание

!!!доступ к каждому следующему блоку текста открывается командой

…

дорогой Марк!

вот и прошло много-много лет. но, судя по глазу, чувствуем мы с тобой себя хорошо, судя по времени, воскресли вовремя хотелось бы поболтать просто так, но придётся по делу. жаль, я не знаю, где мы с тобой обретались в зените и что там делали последние полторы сотни личных. надеюсь, на старой реке, надеюсь, не скучали без горя, вели себя достойно

но возвращаться необходимо, Марк, по прозвищу Аб. старина хобо Аб – ты-я

поработаем, Марк. сейчас тебе – пройти дальше отфлажься

Марк давит. Он не удивлён, не испытывает интереса, понимая нужность происходящих событий, не понимая, откуда понимание берётся. Впрочем, не загадка. Он ведь сам подготовил „персонал“? Сколько-то там лет и парсек назад? Очевидно же. Глаз мой, невысохший на земном перекрещенном дереве. Значит, всё в порядке.

быстро смело ткнул!

если машина отработала на зелень, то мы с тобой сейчас очень одиноки: реябта Блэк-Блэк и Мегасопелл спят, а больше на „Чайковском“ твоих нет и живых нет; так дело. некому лезть без спросу.

дальше у нас с тобой некий тест

зачем он – вспомнишь потом. пока скажу просто: он нужен. ты пройдёшь его легко; уверен. ты был хорошим парнем, и перед распятием твердил и твердил необходимое, вместо „мамочка, не хочу опять помирать!“…

!!!внимание!!!…

дано 1: И. Дж. Райслинг, „Большой Канал и др. стихотворения“

требуется: название и автор предисловия —???

the green hills of earth, r.a.heinlein, —

впечатывает в строку ответа Марк, громко щёлкая по контактам ногтями. „Распятие“… „воскрешение“… что он мелет?»

ОК

дано 2: БВС-ГЛАВНАЯ «Будапешта»

требуется: код доступа по умолчанию —???

ОК

дано 3: хана

требуется: чему —???

И вот тут Марк улыбается. И это первая его улыбка за много-много лет. Он впечатывает правильный ответ, флажит его, нащупывает за спиной подуставшую подушку, откидывается, кладёт «персонал» на живот, вытягивает ноги, регулирует углы, чтоб дисплей не бличил, и читает дальше.

ОК, угодил, тютелька

уроки выучены. узнаю себя, чего там

теперь жми и немного загрузимся

Марк жмёт и ждёт.

re-mark: определись в палатке

укладка с водой справа от тебя. если вода выгорела, есть климатизатор. если ты уже включил климатизатор, то там уже накапало. подготовь гигимеш, если надо, оправься. АСИУ лучше вообще не снимай. нам с тобой предстоят несколько часов работы

протрись, салфетки есть, не экономь. звездолёт наш, тут много всего

далее: гарнитура. глаза побережём по флагу отмахнись

Оправляться Марку нечем, но вода кстати, а CWC не выгорел. Марк полощет горло, глотает воду. Три салфетки скомкал, протерев лицо, шею, под руками и грудь под трико. Поддувает вручную подушку, поудобней устраиваясь. Из паза на корпусе «персонала» выцарапывает гарнитуру, раскрывает очки, раздёргивает перчатки, настраивает заушники, растягивает ремешки. Надевает. «Персонал» реагировал без флага, на щелчок.

гарнитура ОК

очки: прозрачность 0 %

…

доступ: разрешён

сценарий 1: старт

работа на ввод

…

re-mark: Марк, сейчас пройдут несколько серий команд. окликай

проверяем и восстанавливаем навыки работы с тактой. это необходимо. пошёл

Первую серию из полутора сотен знаков Марк окликивает, выйдя сразу за семьдесят процентов. Вторая серия – идентичная по объёму – ложится в тридцатку, и тестер возвращает её на репризу. Пальцы помнят всё отлично, тормозит сознание. Девяносто процентов. Без релаксанта очень даже неплохо. Может быть, принять релаксант? И тут…

«Стой, кнюк, какой тебе релаксант! ты же мёртвый!..»

Команды падают на глаза беспрерывно, объём заданий и скорость подачи растёт, но отрабатываются они как бы сами собой, пальцами, – мозг Марка Байно, Хобо Аба больше не участвует в тесте.

«Какой тебе релаксант! Ты мёртвый!» – сидит посередине мозга. «Какой тебе релаксант! Ты мёртвый!» – сидит посередине мозга. «Какой тебе релаксант! Ты мёртвый!» – сидит посередине мозга.

серия 314–100%

серия 315–100%

серия 316–100%

серия 317–100%

стоп

тест пройден…

сценарий 2: старт

требование: оператор, подключитесь к сети

re-mark: Марк, штекер найди, сунь его себе в ухо. данные пойдут автоматом

Замигал сигнал ожидания. Затем крайние три строки повторяются красным цветом. Марк не реагирует. «Какой тебе релаксант! Ты мёртвый!»

сценарий 2 – пропустить

сценарий 3: старт

!!!_ВНИМАНИЕ_!!!

!!!_РУКИ С ТАКТЫ_!!!

такта: блок, ОК

…

очки: ОК

перчатки: ОК

!!!_ВНИМАНИЕ_!!!

!!!_МАРК_!!!

!!!_ЧИТАЙ_!!!

!!!_С МОМЕНТА СЕЙЧАС В ГАРНИТУРЕ АКТИВИРОВАН МИКРОЗАРЯД!!!_НЕ ВЫКЛЮЧАЙ МОДУЛЬ_!!! ОТОРВЁТ ГОЛОВУ!!!_НЕ ПЫТАЙСЯ ВЫЙТИ ИЗ РЕЖИМА «ЧТЕНИЕ»_!!! ОТОРВЁТ ГОЛОВУ!!!_НЕ СНИМАЙ ОЧКИ, НЕ СНИМАЙ ПЕРЧАТКИ_!!! ОТОРВЁТ ГОЛОВУ!!!_НЕ ПЫТАЙСЯ ХАКНУТЬ СЦЕНАРИЙ_!!! БАШКУ ОТОРВЁТ НА ХРЕН!!!_БЕЗОПАСНЫ ЦИФРОВЫЕ КЛАВИШИ И «ФЛАГ»!!!_ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ МИКРОЗАРЯДА: ВЫПОЛНЕНИЕ ЗАДАНИЯ_!!!

!!!_ЗАДАНИЕ: ТЫ ДОЛЖЕН ПРОЧИТАТЬ АВТОЗАГРУЖАЕМЫЙ ДАЛЕЕ ТЕКСТ

без головы и мёртвому никак, марк

ожидание

ожидание

отзовись, плз

Он подчиняется: через двенадцать секунд.

не очень…

медленно, Марк, долго. но я тебя хорошо понимаю подыши. впрочем, это тебе не поможет. но ты подыши. когда-то это помогало

пауза

пауза

ладно, разберёмся…

…

сценарий 2: повтор

требование: оператор, подключитесь к сети

re-mark: Марк, штекер найди, сунь его себе в ухо. данные пойдут автоматом

очки: прозрачность 70%

ожидание

…

Красные буквы на сером фоне десатурируются, линяют, и синхронно с ними блёкнет страшная («Какой тебе релаксант! Ты мёр…») мысль.

– Наверное, это называется – взял себя в руки, – произносит Марк вслух. (Голос звучит.) – Наверное, это так и называется. Вот такое вот оно ощущение. Но что же имеется в виду: «дышать тебе не поможет»? Наверное, я раз мёртвый и уверенный, то могу и не дышать. Кислород не оказывает на меня животворного воздействия. Но пить я хочу. Значит, мёртвым нужна вода. Бьётся ли моё сердце? Ведь кровь должна циркулировать. Чтобы не появлялись пролежни. Синюшные пятна. Но помнишь, когда мы с тобой нашли сундук, сердце билось. И сейчас я ощущаю, как бьётся моё сердце. Вот оно, толчётся в уши. Или толкается? Тебе много книг прочитали, космач, и ты сам много книг прочитал, космач, выбери правильное слово. Давит. Моё сердце давит мне на уши. Я уже несу чепуху. Но она необходима. Пульс. Ведь я могу проверить пульс! Это не взорвёт мою голову инициированным микрозарядом. Пульс есть. Постнаркотический синдром, вот что с вами, товарищ Байно. Трудно отпускает река. Сотня лет на реке даром не проходит. Но релаксант мне принимать нельзя. Я в этом уверен, мёртвый я там или там нет. Мне это вредно и не поможет. А «я-робот» в «персонале» прав: сколько уже прошло, как я слез с деревянного, на Земле рубленного креста, а ещё даже не интересовался – как оно за бортом. Интерес надо проявить. Проявить любопытство. Даже мёртвому любопытно, какая будет погода во время похорон. Я уверен, что любопытно. От погоды зависит, кто придёт на похороны. А я, космонавт, пришёл куда-то, а не знаю – куда, ничего себе! И какая тут погода. Где там штекер?

Он находит штекер, вставляет его в гнездо на виске, то есть в гнездо на заушнике гарнитуры. Надёжная штука – проводная связь. Не ИК какой-нибудь. Весь «Чайковский» набит портами. Тем и слаб. Вот «персонал» ищет его вену. Вот он вошёл в неё.

прозрачность 0%

соединение

сеть: «Чайковский»

авторизация

доступ: Аб

поток данных

Перед Марком раскрывается цветная «газета». Марк читает. Я на месте. Эверест-Юг проксимы. Всего четыре световых года от. Проксима Центавра – тот самый Самый Первый Город. Вот он – отсвечивает – в пол а.е. подо мной. А мы на Трассе всегда строились в севере. В север поднимались. А здесь придётся падать. Падать к эвересту.

Вот вам первая настоящая мысль настоящего Марка Байно, Хобо Аба, слушайте: «Я на месте».

«Я на месте».

сценарий 3: продолжение

re-mark: ты на месте. юг проксимы. пришли вовремя. целые, составом. хорошо. теперь надо разрядить бомбу.

итак, продолжаем с повтора:

!!!_ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ МИКРОЗАРЯДА:

ВЫПОЛНЕНИЕ ЗАДАНИЯ

!!!_ЗАДАНИЕ: ТЫ ДОЛЖЕН ПРОЧИТАТЬ

АВТОЗАГРУЖАЕМЫЙ ДАЛЕЕ ТЕКСТ

!!!_БЕЗ ГОЛОВЫ И МЁРТВОМУ ПЛОХО, МАРК

ТЫ ДОЛЖЕН ХОРОШО ЭТО ПОМНИТЬ

прочитать надо всё. и чтение мы будем контролировать жёстко

!!! код доступа к каждому следующему txt-файлу – общее количество имеющих значение символов в предыдущем файле (доступ к промежуточным, как и было – «флаг»)

!!! статистика, сам понимаешь, недоступна

!!! служебные команды, сноски, скрытый текст – игнорируются. вложенные файлы – процедура аналогичная

!!! значимые символы – все, после отметок txt или audio и до отметки «end of file», включая паузы и пробелы, включая предстоящий первому знаку пробел после отметки txt

!!! время задания ограничено не очень: 09 часов по среднему

такие дела, хобо

пауза

да не страшно. мы с тобой были хорошим пилотом, читали и обрабатывали информацию вполне рьяно само по себе задание для первоклассников (имею в виду учеников), риск допредельный, но, конечно, будь повнимательней. твоя голова – моя голова. пальчики поточнее. с информацией повнимательнее плз, прими, отфлажь

, – стукает Марк.

ОК, Марк

собственно, преамбула вышла. будь осторожен. ничего

больше трогать пока не надо, но время пошло

…

сеть: отключение

конец сценария 2

конец сценария 3

…

сценарий 99: старт

поток данных: моно

ОК

дерево данных: 2D

ОК

subject: отчёт о жизни:)

идентификация субъектов отчёта: авто

ОК

настройка завершена

file 0.0

subject: от автора

created: 15.09.124 UTC

author: Байно «Хобо Аб» Марк

current music: MS2DO & Elena Starilova: «Gospel Of Bach»

txt: помимо того, что ты, Марк, – мертвец, знаешь приличия разных миров, ты ещё и капитан Хобо Аб. Космический пират. Мятежник. Искатель неведомых сокровищ. Жестокий убийца. Палач. Ублюдок. Революционер, одним словом. Личный враг Императора.

Тебя немного просуществовалось, двадцать один средний год личный, я считаю. Ты многое успел. Ты капитан. Звание присудили тебе непреодолимые иначе обстоятельства и твои люди; а твои действия и Землю заставили считаться с тобой и признать тебя капитаном; капитаном знали тебя и на Трассе, пока она была; тебя убеждали и убедили враги, и друзья, и даже журналисты; итого ты и сам вообразил себя капитаном, но.

После многих побед ты потерпел поражение. Но ты не Билл Блай, а «Чайковский» – не «Баунти». Тебя никто не предал, бунта не было, наоборот. На своей шкуре, в своём мире тебе пришлось испытать на себе героизм врага. Самый смелый землянин Лем Мегасопелл совершил подвиг, повергнув тебя, с твоим единоличным владычеством в Палладине, с твоими верными Призраками, с твоими верными бройлерами, с твоим знанием больших тайн, с твоей открытой SOC, с твоим, наконец, марсианином старшиной хобо Исмаэлом «Хендсом» Блэк-Блэком; всё это твоё, смертью, кровью и злобой достигнутое, рассыпал младший лейтенант и корабельный секретарь по гражданству соператор Лем Мегасопелл, спящий сейчас наркосном смертью в нескольких метрах от тебя. Достойная замена незабвенному Хич-Хайку! Восклицание или вопрос? Циничен я, циничен ты: мы согласились с тобой на эту замену, восклицание… Я присуждаю сим малалею и косяку Лему Мегасопеллу звание генерала и статус тайного советника. Это мой – твой – последний приказ. Капитан Байно, лично, ответственно.

(…)[1]…

Видишь, Марк, как меня путает? Кроме того, пока что ты – не я, и, наверное, обидно слышать, как я называю тебя предателем и бывшим капитаном. Но для того я и пишу, чтобы ты вспомнил, раз релаксантом тебя не восстановить, мертвец. Мертвец, мертвец, не дёргайся; три смерти в личке, не перворазник, чать, тошнить нельзя. Продолжаю, абзац.

Мои погибли почти все; раненых я бросаю; с собой беру только двоих. Я помню погибших, я слышу проклятия брошенных, их гибели и моему предательству известна цена, она будет оплачена позже, но – стократ.

К чему я веду? Я предал, не спас, бросил, итого я не капитан. Придётся начать всё сначала тебе. Флаг, космач.

file 0.1

txt: по-индейски звучит, но когда-то меня звали Марком Байно. Я никогда не был на Земле. По-настоящему мне не было до неё, солнцеликой, никакого дела. Я обычный космач, абориген Трассы, младой в серьёзы принятый по Императорской Дюжине, клон ноля лет по рождению, естественно выношенный, – к чему мне была Земля, мне до родителей-то, оставшихся за Тринадцатой, дела нет, как любому нормальному космачу. Ведь это нормально, реябта? Это воспитание и традиция.

Всё изменилось. Вива, Император, кто бы ты ни был. Земля обратила на себя моё внимание. Что, как правило, для Земли безопасно – внимание какого-то космача за сто девяносто один парсек от Солнца. Но я оказался космачом не мелким. Я вообще оказался не космачом. Точнее, космач Байно по приказу Земли совершил подвиг, погиб в процессе и, окончив быть космачом, стал – хобо и не только, но с «не только» пока – чшш. Пока – хобо: любые планеты, любые сроки, любые миры; я – планетянин, солнечный вампир, видящий в тени, видящий в свете. Звучит мистически, но тем не ме не меньше. Мистики много есть в мире. Мы-то думали – мистика чепуха. Нет, не чепуха. Космос очень большой, это для нас, обезьян, он притворялся маленьким.

Я единственный, способный вернуться с Трассы на Землю и жить на Земле. Но я не хочу жить на Земле. Я хочу, чтобы Земли не было. Я сделаю, чтобы её не было. У меня есть идеи, как. У меня есть кое-какие вещи, для. Вот я и вернулся с Трассы. Здравствуй, Земля! Готовься. До тебя всего четыре года отсюда. Ха! Сходить прогуляться после ужина. Ужин накрыт. Флаг.

file 0.2

current music: «Dead Diamonds of blues: Stevie Ray Vaughan»

txt: я мёртв, и я мёртв, и мёртв снова. Я не фигурирую речью, не красуюсь, здесь нет двусмысла. Я мертвец трижды. Но это страшно только по первому разу, кандидат. Откуда? Но до того, как я умер второй раз, я не знал, что я – хобо и смерти нет.

Когда я не знал, что я хобо, я рассуждал так: кому нужен мёртвый космач? И я воскрес нечаянно. Пошёл снова в космачи. Было много работы, много друзей, и очень хотелось жить. Даже мёртвому хочется жить. Да, я воскрес, то есть притворился, что. Дела шли обычно. Я был полезен товарищам. Я был хороший мертвец. Все думали, что я человек, космач, серьёз и друг. И тогда я почти не притворялся. Разве только – перед собой, по вечерам, засыпая. (Мертвецы спят.) Привычка жить очень сильная привычка. Но и не знал я, что уже не человек, и не мертвец даже, а хобо. Боялся, например, я вакуума, брал с собой кислород. Привычка дышать очень сильная привычка.

Потом мне объяснили, кто я и насколько это почём. Словами и наглядно. Учитель был хорош, будь он проклят. И снова спасибо Земле – за моего учителя.

Хобо – он тогда хобо, когда мёртвый. Выясняется после смерти. Доказательств, что я – уже хобо, я не хотел. Отбрыкивался, как мог. Но не было выбора – не доказывать, было – не отвертеться. И я умер второй раз. (Бессвязица какая-то. А куда денешься? Разберёшься сам.) Но жить хотелось по-прежнему, даже сильней, ведь мёртвого время не лечит. Я воскрес снова. Мало кому удавалось такое, насколько известно в солнечном Космосе. Цена третьей жизни была высока. Для меня и для других. Мне пришлось сделаться мятежником, пиратом, многих убить, многих своими руками. В моём опыте не было тогда, и я не верил книгам, что мёртвый кусается куда как больней живого. Куда как больнее и ядовит укус мертвеца, я не верил этому, но я был молод тогда, не надо смеяться надо мной.

Поумнев, я знаю – хватит. Больше мне не понадобится жизнь. Мёртвые кусаются смертельно, но мёртвый и не выдаст, не забудет ничего, не отступит никогда. Сердце не болит. В мозге души нет, свидетельствую. Совесть управляема, хотя сидит действительно где-то за левым ухом. Сны – да, но собственная мразь снится нечасто, только уж если напился. И не имеет значения время. Ибо не лечит, повторяю. Флаг.

file 0.3

txt: мне придётся провести много времени без сознания. Надриман мне безопасен, но три года одиночества меня соскучат. Кому нужен сумасшедший мертвец? Так что, вот мой крест, робот БТ поможет мне к кресту приняться. Буду спать, спать в любом смысле, но, натурально, проснувшись на финише, боюсь ожить, а релаксанты мне не помогают. Вот и придумал я записать мою историю и заставить прочитать её того меня, что слезет с креста девственным Марком Байно через многие личные годы за многие парсеки отсюда, нанизавши на нос двенадцать Дистанций разом. Мёртвому надо объяснить, что он мёртв и почему.

До старта осталось около десяти суток. (Десять суток ещё жить людьми обречённым землянам «Чайковского», мне не жаль их, хотя некоторых я планирую оживить, когда умрут, а я проснусь.) К суткам есть у меня шесть сточасовых кислородных патронов и плащ-палатка. Шипоносец стоит в зенитной позиции над северным эверестом ЕН-5355 над руинами моего Города и гонит процессор к старту; связь с системой прервана; корабль экипажу не отвечает; «Чайковский» под моей автоматикой: прощай, Палладина Дальняя, Молодая земля, потерянный мною чёрный бриллиант Императорской Дюжины. Впрочем, уже не бриллиант. Вон он, бриллиант, у меня в сундучке, в тайнике в донышке. Но об этом потом, после, на восходе Солнца, если ты не полез, куда стрелка не вела, девственный космач.

Двое моих, что выжили и кого я не бросил, уже в наркауте. Спит старшина товарищ Исмаэл Блэк-Блэк по прозвищу Хендс, и мой победитель, убийца моих людей, самый смелый землянин, самый красивый мой враг, соператор-11 шипоносца «Чайковский» Лем Мегасопелл, мой генерал, уснул в слюнях безумным мёртвым. Законсервированный (судя по каменным пылевым кроликам в углах и пазах – с самой постройки звездолёта) наркобокс 12-7 мы отрезали от аудита намертво и очень ловко. (Говорю «мы», но, конечно, сеть шипоносца ломал и перестраивал Мегасопелл, мой генерал и мой раб.) Так вот, отрезали мы «двенадцать-седьмой» от БВС-ГЛАВНОЙ, осветили два купола, а свет украли – откуда подумать? – с локального АПЦ, системы внебюджетной. Всё чинно-благородно.

Всё чинно-благородно. Так говорила моя Раса. Слово есть: незабвенная. Я, Хобо Аб, помню, как незабвенная моя Раса говорила это, слышу её голоса. Она читала романы, повести и рассказы, стихи и поэмы, она знала много красивых и даже прекрасных слов и выражений. Бройлеры, как довелось мне выяснить, очень много, неожиданно много, много больше любых людей читают. Относятся к чтению чрезвычайно серьёзно. Точней – не живут без него. Раса читала мне вслух контрабандные книги и книги призраков, которые я не понимал. Ставила мне контрабандную музыку. Почти невозможно было остаться мёртвым. Но я сумел. Флаг.

file 0.4

txt: полная декада времени у меня, много большой музыки в наушниках, шесть по сто часов патронов к кислородному прибору плащ-палатки, что не истрачу – сдует надриман, а не истрачу я много. Даже у Земли должен быть шанс, вдруг получится пожар? Я закрепил плащ-палатку на полу, расчалил прямо посередине. Плащ-палатка «nike». Нам бы такие на Трассу. Можно сидеть, можно лежать, если под тягой. Сотня тысяч калорий в таблетках и брикетах, жевательная резинка. Воды вот, правда, хоть мойся: холодильники наркобокса не в общем контуре, поскольку свои минус шестьдесят берут за бортом, ну а лёд спокон веку несчитан у нас в солнечном Космосе. Чаеварка к плащ-палатке прилагается, представьте. Воды не жалко, хотя и её надриман сдует также. Но по финишу накапает. Будешь пить её, читаючи под бомбой.

Десять суток, достат. кол. музыки, надутая озонированная плащ-палатка и «персонал». Сама папка когда-то недавно принадлежала сенатору Романову. Я убил его лично. Папка является «объектом технологии, запрещённой к пере даче в колонии». То да, есть что запрещать: тепловой модем, экран с мультипроектором, световая клавиатура (и обычная), три «ореха»-конечника, кристалл в ∞ очки, перчатки, осевая среда, вдобавок, несколько секретов профессионального политика, как то, например, тридцать грамм С-4 в заушниках очков… ну и по мелочам. Как ему её позволили? Персональная папка называется. У меня на «Будапеште» БВС-ГЛАВНАЯ – попроще дама была.

Не знаю, где как, но в Космосе нет ни единого человека без «персонала». Штука первой необходимости. Топливо, кислород и «персонал» – без них космач не может считаться живым. Я же просто – дееспособен. Дееспособен – не синоним «жив», верно?

У меня есть все условия, все материалы, включая совершенно секретные из архивов Мусохранова, Шоса, Романова, Мьюкома; и вся моя память. Гораздо хуже дело обстоит с умением записывать. Но это только пока, сейчас: я быстро учусь. Я умею учиться, быстро учусь: в четырнадцать средних месяцев уместил когда-то три года, когда был учлётом; двенадцати исполнившихся получил лицензию второго класса я. Погибнув впервые, быть мёртвым я на ногах учился меньше года, а это потруднее, чем водить звездолёт. Когда меня впервые предали, я освоился за несколько дней, а убивать людей я научился мгновенно.

Ну и так далее.

Но я топчусь на месте, а прошёл целый час, и всего чуть больше чем полфайлено. Ну, ничего. Тренировки необходимы, сразу ведь не привыкнешь, как джойстики динамят. Посижу, покурю, подумаю, с чего мне начать. Флаг.

file 0.5

txt: подумал: странно, ведь назад всего лишь год как Романов и Ко почтили Палладину своим прибытием. Когда Мьюком с Пулеми каравай ему солили, был я хоть и мёртвым, но вторым пилотом, мало думал, мало знал, дружил с Хич-Хайком и опекал его, водил «Будапешт-ТМ» под началом шкипера Шкаба, старичины и инопланети, и ничего не желал, кроме попасть к Шкабу на очередной день его рождения… Эх, но не время торопилось, а события.

Всё равно странно. Наркосны уже в яви, основаем полагать.

Ка-фар, как говаривает товарищ Блэк-Блэк, Хендс.

Ладно. Займёмся воспоминаниями. Помнить мне надо моё недавнее, но в подробностях, как можно объёмнее его, недавнее, интерпретируя. Света и тепла, вроде детских воспоминаний или воспоминаний о друзьях, мне не на, поскольку не надо больше воскресать. Больше я не воскресну, торжественно клянусь. Это очень личное. Перестать быть мёртвым – возможно, свидетельствую. Но перестать быть кровавым убийцей – нет. Я предпочитаю быть мёртвым убийцей. Тоже смешно, я понимаю. Нет, действительно понимаю.

Настойчивым домогательствам забывчивости, впрочем, я не удивляюсь: когда ненароком разгрызаешь с тушёнкой перчинку – поневоле зашаришь вокруг себя в поисках стакана с водой; в моём случае вместо воды оказалась кровь. На выяснение доброхота, подсунувшего кровавый стакан, я потратил много времени и убил немало людей; я полагаю время потраченным не впустую, но от крови никогда не отплеваться. Хм, почти цитата получается… Из сундучка. Но что делать.

Таким образом, Земля заслужила погибнуть. И приговорена. Во имя её имени я и должен бороться с забывчивостью и непременно побеждать её, милосердную. В моей памяти хранится горечь, питающая моё бешенство. Живой не знает, что есть настоящее бешенство, – свидетельствую. Чтобы исполнить приговор, я должен быть мёртв. Чтобы быть мёртвым, я должен мстить. Убивать, жечь, всё такое. Целая империя передо мной. Непочатый край топлива.

Таким образом, чтобы оставаться мёртвым, я должен помнить и понимать всё.

Но мне предстоит долгое безбытие, рисковать не допустимо.

И я полагаю совершенно необходимым занятие, странное для космача: сижу я без тяги по бёдрам закинутый на толстой подушке под низким сводом палатки с «персоналом» на коленях, могу диктовать (и буду позже), но пока печатаю под очками; сижу, в зубах у меня пустой великолепный мундштук, груша с тоником мне легко досягаема, чай легко вскипятить, в ушах у меня Большая Музыка, и начал я уже с подробностями и комментариями вековечить происходившее вокруг меня и в связи со мной в системе Молодой земли Палладина Дальняя на протяжении тройки последних лет по среднему считая… (А очень интересно! – восклицает во мне добрый парень Марк Байно, космач обыкновеннейший, вторпила грузовоза, возим-кислороду-и-народ-по-мелочам, без вредящих привычек член общества, коллега, первоклассный гуманоид и ещё всё такое… Тот Марк Байно, несмотря ни на, сидит внутри Хобо Аба, неотрывен и терпелив в наблюдении, и вот сейчас восклицает вдруг: оказывается, ты, Хобо Аб, столь велик, что нипочём тебе и книжку написать волшебным образом! как плавно льётся повествование! как ты, капитан Хобо Аб, быстро приноравливаешься – ко всему, вот и здесь приноровился! Очень интересно и очень странно. Капитан Хобо Аб, облизнув кровавое лезвие стропореза и застегнув кобуру за горячим флинтом, пишет про себя книжку! Сага о Хобо! Как странно и как весело, и как, должно быть, величественно!)

Да, пишу я уже книжку, оказывается, вот странно. В космосе редка бумага, чернил и подавно нет, и тому прочего. И трудно вспоминаю сейчас, как называлась она, обязательная над пишущим? муза? Не знаю, не знаю… Впрочем, скорее всего, труд писателя я представляю неправильно и глупо, слишком себе. Откуда мне знать-то, воо, а-а? Я считался рассказчиком, в клубах был обильно приветствуем, но, сейчас, здесь, набив чуть за две тысячи слов, я понял уже, понял уже я, – языком поверх стола болтать, груши с пивом околачивая, дело не е, иное е, и е не самое сложное. Ну а стандартный отчёт вам любой космач нафайлит, какому дай; дело-то в том, что мне потребно здесь большего: слезши с креста, Марк Байно должен прочитать историю Хобо Аба с интересом и пониманием, узнать его, понять его и принять его сторону, как бы ни тошнило. И – без кафаров, что немало как важно. Кстати – немного тренировки, Марк.

end of file

ввести код

Марк осторожно и вдумчиво набирает: 12431. «Флаг».

код принят

продолжение

file 0.6

txt: для космача нетривиально, но я имел дело с бумагой. Второй раз совсем недавно. И это была очень важная бумага, и было её много – три тысячи мелкопечатных страниц большого формата. Хотя – почему «было»? Было и есть. Принадлежит мне. Право оплачено. Но однажды давно я видел настоящую бумажную книгу. Более того, и ей я тоже владел, недолго, меньше года. Я выиграл её в пуццли. Я сейчас перелистал старые файлы, со старого «персонала»,– и нашёл запись того дня. Над Третьей Касабланки. Клуб-автомат Башни. Грузим воздух, сбрасываем продовольствие. Кантуют местные, мы на берегу. Шкаб, старичина, не знаю где, Роналд где – не знаю, а Оса – у знакомых своих, Куперов. Клуб почти пустой. Старикан-шипшандер сидит пиво пьёт. Пью пиво, стараюсь разговорить старикана-шипшандера. Старик разговаривается охотно, но сам с собой. Полагает, что назревают большие дела – какие, неизвестно. Кислейший старикан, непонятно, почему он не в Земле. Обрисовав положение дел в мире, по-моему, сам от себя он заскучал и хотел от меня отсесть, но, что-то прикинув, вдруг предложил сыграть в пуццли; почему нет, время и деньги – у меня мои. Зато денег не было у него, о чём, впрочем, он вполне своевременно меня предупредил, поставив на кон книгу. Это принт «Большой Канал и др. стихотворения» прошлого века издания, ЕН-5064, Старая Земля Марс-Второй,– практически издан в метрополии, всего двенадцать парсек от Солнца. Натуральная бумага под микропластиком, все страницы, даже иллюстрации немножечко ещё ходят, и ссылки, и даже звук пищит. Язык русский, переводчик Самуил Маршак. Разбивая, старичина (его звать Хетагуровым) сказал, что батарейки к иллюстрациям, он слышал, можно приобрести практически у любого монаха, если они, монахи, существуют. Я выиграл стол с ходу, со сдачи, как обычно,– всё-таки у меня хорошие скорости. Ошеломлённый, Хетагуров замял своё пиво за пазуху и ушёл из клуба. Немного погодя меня вызвал к машине Шкаб, и я тоже ушёл. Не скрою, я доволен, весьма удачно я пива выпил. Да, дело было ещё в Касабланке. Приобретение не стало, конечно, событием, меня переродившим. (Я часто встречал в настоящих литературных произведениях такую фразу – малопонятную фразу.) Ну, возможно, я не совсем точен, может быть, и стало… Я же был ещё живой космач. На один вечер жизнь мою (поправляюсь: «моё время») книжка, конечно, определила. Отлично помню, что занят был чтением, созерцанием и обнюхиванием книжки я – полностью. Песенник Иеремии Джейкоба Райслинга с предисловием и комментариями гроссмейстера Хайнлайна. Сами песни я не очень хорошо понял (тут дело, уверен, в нотах, я не умею их читать, а звук сел, а Райслинг песни писал всё-таки), но предисловие на меня впечатление произвело громадное.

Я забыл её в Касабланке. Просто забыл сунуть в мешок, когда собирался. Я здорово нервничал, поскольку согласился умереть и готовился к смерти, но всё равно жалко и досадно. Где, у кого книжка моя сейчас? Хотел бы я просто подержать её в руках, понюхать, погладить. Просто так, прежде чем проглотить первый шарик спорамина и приступить к писанине всерьёз.

end of file

ввести код

2707

код принят

file 1.0

created: 15.09.124 UTC

subject:…

current music: MS2DO & Elena Starilova: «Crack’s And Loop’s 2001–2021»

txt:

Часть 1 Время смерти

проба, проба, проба никак мне не мрётся

Глава 1 Без названия

Яд пошёл в вены, нас оставили умирать одних.

Крайней из бокса, записавши стилом на пластике показания приборов, уплыла, не оглянувшись, бабушка Ноты, наш главный убийца. Бокс замечательно звукоизолирован, даже большой кулер в складках притолочной фальшь-панели работает бесшумно, какой-то он редко искусно центрованный, а может, просто новый. Бокс легко освещён; в неприятной тишине, в приятном свете мы молчим несколько секунд, и думаю, все, как на смотру, налево равняясь, глядим на закрывшийся люк. Потом кто-то из нас нервно, похоже на ик, хихикает, и мы хором подхватываем смешок и принимаемся ржать так громко, сколько позволяют нагрудные фиксаторы набрать в грудь топлива. Словно в нашем строю отмочена новая неожиданная шутка, оказавшаяся лихой. Впрочем, почему? Так и есть. Друг друга не можем видеть мы, прочно прикинутые на вертикально, по отношению к палубе, стоящих столах, но дружеские локти и ужас соседей в частности и группы в целом каждый чувствует великолепно. Мы ржём взахлёб, а потом начинаем шутить. «Кто последний сдохнет, тот вонючка!» – предлагает Нота Мелани-По. Взрыв хохота, хотя это плагиат. «А как ты узнаешь-то, кто был последним?» – спрашивает то ли Иван Купышта, то ли, кажется, Дьяк, я уже точно не узнаю голоса, поскольку мы начинаем хрипнуть. В глотке сухо, я изо всех сил произвожу слюни и глотаю их. «Элементарно же, младые! От кого меньше будет вонять по финишу, тот и был последним», – говорит Голя Астрицкий, его знаменитый бас. «Если вы, гады-девственники, не прекратите ржать, от вас всех будет вонять одинаково, кто бы ни был последним», – говорит Дьяк, я узнаю. Он от меня за Голей Астрицким, а Голя Астрицкий справа рядом со мной, а там дальше Нота, любовь моя, а за ней, последним в шеренге, Иван. «Дьяк! – зову я. – Враг мой! Кто из нас дохтур? Сколько нам осталось, Дьяк? Ну скажи нам, умоляю, ничего не скрывай, мы смелые люди, прямо в глаза, как своим!..» – «Дьяк, спаси меня, я не хочу умирать! – говорит с надрывом Нота. – Я так молода! В конце концов, я ещё не познала греха, ты что, не понимаешь?» Насколько я знаю, с Нотой не спали все без исключения присутствующие. Мы уже почти не можем смеяться, веки режет, потому что слёз нет. «Сколько тебе его нужно-то, греха этого?» – спрашиваю я. «Ба… ба… бабушку свою зови…» – выхрипывает Дьяк, и тут, очевидно, наступает катарсис: именно бабушка Ноты, Верба Валентиновна, главный врач Преторнианской Касабланки, несколько минут назад собственноручно, вручную то есть, впрыснула нам эксклюзивные, несколько месяцев рассчитываемые дозы Щ-11 в паховые вены… Нас убивали лучшие, квалифицированно. На нашу смерть работал целый институт.

Смех начинает стихать. Мы тихо постанываем, израсходовав силы.

– С тех пор как Нотина бабуля нас инструктировала, наука вперёд ушла недалеко, – говорит Дьяк.

– Кто-нибудь его понял, олл? – спрашивает Иван.

– Получаса ещё нет, как наука считала, что колония Щ-11 натурализуется и становится дееспособной в течение среднего часа. Критическое время – от сороковой до семидесятой минуты, – говорит Дьяк веско.

– А, – говорю я. – Кто не понял: это он выполняет свой врачебный долг. Поддерживает нас перед смертью. Утри мне лоб салфетой, Дьяк.

– Я хочу замуж за тебя, Дьяк, – говорит Нота. – Я молода, я рожу тебе сколько скажешь маленьких космачей. У нас будет отдельный сортир в нашем маленьком личнике. Мы будем счастливы.

– Шлюха, – говорим мы с Голей Астрицким одновременно.

– Хамьё и земляне, – замечает Иван Купышта. – Всегда подозревал, что Байно и Астрицкий – самые обычные хамы. Как поздно я убедился в этом! Нотка, не слушай их, я тоже возьму тебя замуж, даже если дохтур согласится. Он будет меня лечить, ты будешь меня любить…

Мы не можем остановить сей-весь флейм. И это нормально. Я испытываю ужас, я боюсь так, как боятся только в рассказах и повестях или в кино, я прилагаю все усилия, какие только могу выработать, чтобы не начать молча рваться из фиксаторов. Думаю, я не одинок. Нам даже рекомендовали болтать. Очень страшно. Мы отлично знаем статистику выживания членов «похоронной». Один из нас наверняка, – а возможно и двое, – доживают по-настоящему последние минуты. Точно рассчитать дозу невозможно. Предсказать поведение Щ-11 в последней фазе существования её – невозможно. Статистика выживаемости на финише – один запятая три десятых трупа к пяти. Поэтому каждый из нас способен профессионально заменить каждого. Поэтому нас нечётное число. Поэтому нас всего пятеро, никто не хочет оказаться шестым.

– Самое время сейчас включиться интеркому, – говорит Дьяк. – Самое время нашим врачам-убийцам проявиться и сказать что-нибудь утешительное добрыми мудрыми голосами.

– Спасите, спасите, – говорю я, стараясь, чтобы звучало высоко и с горечью. – Я умираю. О, увы мне. Мне так горько.

– Начитан, сволочь, – замечает Голя Астрицкий. – Изложено, космачи, а?

– А у меня в глазах темнеет, – говорит Нота.

– А у меня тоже…

– А у меня во рту сухо и гадко.

– Щ-11 включила канализацию, – говорит Иван.

– Тьфу! – отвечаем хором.

– А у меня АСИУ отошёл, – через паузу сообщает Голя Астрицкий. – Я подтекаю… – Но мы уже не смеёмся. Мы уже иссякли. Мы уже прощаемся. Полчаса уже прошло, скоро мы умрём.

Я внимательно к себе прислушиваюсь. Но пока ничего необычного мой организм мне не сообщает. Есть давящая боль в локте, на который заведена системная насадка, головной фиксатор немного натёр лоб и виски. Что ещё?.. определимся по времени. Прошло больше получаса. Сколько точно? А-а, вот оно. Как и сказано в анамнезе, ровно так: я уже не могу точно определиться по времени. Это явный уже сбой, нештат. Вот тут-то я и успокаиваюсь. Баклушами бить поздно; мельница проехала.

– Группа, отчёт! – говорит вдруг Дьяк.

– Пилот, – откликаюсь я автоматически. Нет… пока работаю. И с приличной скоростью, – отмечаю не вслух.

– Соператор, – говорит Нота.

– ЭТО первый, – говорит Голя Астрицкий.

– ЭТО второй, – говорит Иван.

– Врач, – заключает Дьяк. – Ну надо же, все как на подбор. Сильные люди. Смелые люди. Может, вызвать подмогу, пусть ещё ядку вольют?

– Проще трубкой какой-нибудь по голове дать. И надёжней, – говорит Голя Астрицкий.

Хихик дуэтом Нота – Дьяк, но натужно-искусственный, по инерции, и – хором замолкаем.

– Знаете, что меня больше всего раздражает? – спрашивает через какое-то (неопределимое) время Голя Астрицкий.

– Кого что, – откликается Нота. – Вряд ли одно – всех. Но неважно. Ты продолжай, а то я чуть не заснула.

– Нам же ещё больше месяца тут торчать до старта! А могли бы жить да жить. Кроме того – проводы. Банкет. «Прощание славянки». Ручьём скупые слёзы.

– А ты прав, Голя. Я, например, никогда раньше живого землянина не видела, – говорит Нота. – Посмотреть бы. Пообщаться.

– А зачем тебе? – как можно более пренебрежительно спрашиваю я. – Для греховной коллекции?

– Ты привязался же ко мне с моими грехами, Марк!..

– Я видел землян в кино, – объявляет Голя Астрицкий. – Я не верю кино. Я подозреваю, что у них по две головки и кисточки на ушах. И вижу, что Нотина наша тоже так думает. Ты должен её понять, Марк. Младые женщины любопытны.

– У кого кисточки? – переспрашивает Иван, а Нота одновременно переспрашивает:

– А что за кисточки?

– А что за головки, тебе известно? – ядовито говорит Дьяк.

– У землян же, – отвечает Ивану Голя Астрицкий. А Ноте отвечает: – Зелёные такие. На ушах.

– Что значит слово «кисточка», умник?

– Да, блин-малина-водолаз, из волос кисточки. Как у белок.

– Сейчас она спросит, что значит слово «белок», – говорю я.

– «Белка», – говорит Нота. – Я знаю, что такое белка. Это такая кошка. А где у них кисточки, Астрицкий?

– Всё, хватит, я первый группы, – говорю я. – Дайте помереть спокойно. Врач, контроль. Флаг, космачи.

Я повторюсь: мы знаем, что, если что-то пойдёт не так и нам предстоит оживать без посторонней помощи, один из нас, одно из трёх, что выхватит злое шесть. Весьма возможно – с кем-то парно.

Мы – «похоронная команда», «квинта бозе», «катафалки», «субботники», «жилы безопасности» (эй кей эй «жиба»); официально – «группа постфинишной аварийной реанимации» звездолёта «титан-Сердечник-16» колониальной экспедиции Дистанция XIII (Преторнианская Касабланка – ЕН-5355). С минуты на минуту колония Щ-11 натурализуется и мгновенно убьёт нас. Нас поместят в спецкамере «Сердечника», зальют аргоном, титан займёт позицию в фокусе старт-поля Порта Касабланка, и его стартуют. Высокий надриман, пунктир. Истечение инерции. Нисхождение в риман. Осуществление. Финиш. Если «Сердечник» встретят на финише – хорошо. (Должны встретить, нас там ждут.) Наверняка всех нас оживят – под контролем врачей, скорее всего, всех, – делов-то: Щ-11 отсадить фильтрами, да крови подлить, да током стрельнуть. Если же «Сердечник» никто не встретит, то через четыреста семь суток одиннадцать часов восемнадцать тире двадцать одну минуту среднего времени Щ-11 погибнет самостоятельно. И четверо, но может быть и только трое, – оживут.

Сколько прошло времени? У меня не стучат зубы. Вообще-то врачи отступили от инструкции. Челюсти и язык у нас должны быть мягко фиксированы, но тогда бы мы не могли разговаривать, и капы нам вставят позже. Так проявляется гуманность у нас в Космосе. Я спокоен. Я ещё могу разговаривать? «Бельмес!» – говорю я шёпотом на пробу. Нет, говорю. И вообще, довольно даже осознанно функционирую. «Группа, отчёт!» – слышу я и откликаюсь: «Пилот!» – «Соператор». – «ЭТО-первый…» – «ЭТО-второй…», – и молчание продолжается. Пережив сколько-то его, Нота зовёт Дьяка по имени. И вот Дьяк не отвечает. «Готов дох-тур», – говорит со вздохом Иван. И его крайние были слова. Больше мы не разговариваем до самой смерти. Не знаю уж, кто стал каким и кто стал вонючкой. Погас свет (или «наступила тьма»), но много потом я сообразил – включение тьмы не было смертью. Напротив, наоборот. Я очнулся – когда увидел тьму. Я очнулся – в Новой земле, без малого через полтора года, без малого в шестнадцати парсеках от того белого, прекрасно звукоизолированного бокса, где я, трое моих друзей и один недруг, но товарищ, где мы пятеро умерли. Первое я подумал: нас убивали не зря. И программа у меня пошла моментально – мы тренировались с большим чувством и недаром.

Форвард!

Обстановка: тьма, капа во рту.

Эрго: нештат на финише.

Действия: думать мало, действовать быстро.

Ничто не возбраняло мне очнуться первым, на это мог рассчитывать даже командир группы, каковым я и являлся. Так. Без паники. Я очнулся. Злое шесть не моё. Думаем. Продукты распада Щ-11 без тепла и кислорода меня поддержат живым – не менее среднего часа, а спецкостюм в полутора метрах напротив, в шкафчике. «Сердечник» полностью заглушен, внутри корпуса вакуум, энергобаланс минимальный – всё как положено. В нашей камере давление ноль пять, аргон, минус девять по старику Цельсию. Руки, ноги. Есть. Фиксаторы. Предплечевой хомутик, головной, нагрудный, поясной. Капу не вынимать! Я сел на столе. «Жучок» в кармашке слева – они не забыли, что я левша. Мне повезло с «жучком», пожимается и светит очень хорошо, а обычно они слабенькие, потому что старенькие. Я огляделся. Да, очнулся я первым. Свободной рукой я открыл фиксаторы на коленях и на лодыжках и снялся со стола. Шкафчик ровно напротив. Рефлексы в полном порядке: усилие, применённое моим телом для достижения шкафчика, было ровно таким, каким нужно, и с вестибюлярией у меня показался «штат единица».

Открыв шкаф, первым и внеочередным я ввёл (нажатием пальца) колбу с сухой культурой хлореллины в приёмник кислородного аппарата, в питательную среду. Пока оболочка колбы реагировала и таяла, я разогнал фонарик, вставил его в скобу на дверце (свет удвоился внутришкафным зеркалом) и принялся облачаться. Спецкостюм прыгнул на меня как бы сам собой, застегнулся где надо, защёлкнулся где положено, залип где конструктор повелел. Я сломал чеки на патронах блока отопления спецкостюма (сзади на поясе) и, внимательно следя за стрелочками на боках кирасы, спиной наделся на ранец кислородного аппарата. Щелчков я не расслышал, но я почувствовал их. Фонарик погас, я добавил ему оборотов. Катализатор батареи. Я повернул ключ, и почти сразу на панели у подбородка засветились индикаторы. Я перевёл дух – мысленно, поскольку не дышал. Я был жив, обеспечен теплом, скоро в костюм пойдёт давление. Герметичность. Тест раз, тест два. Соединения герметичны. Вентиляция. Три минуты. Я стоял в шкафу по стойке «смирно». Инструкция запрещала мне (строго-настрого) двигаться, пока в спецкостюме не наддует кислородом до ноль шести. Стоять, вообще не выходить из шкафа, хоть корпус тресни надо мной, мне предписывалось инструкцией. Кстати, об инструкциях. Блокнот я извлёк из кармана на полке и сунул в карман на животе, застегнул карман на все три липучки.

В шкафу я стоял глубоко, не видя реябт, тем более и «жучок» мой погас (его можно было подсоединить к клемме на поясе спецкостюма и вручную, используя фонарик как механический генератор, немного помочь спецкостюму с зарядкой батарей, но я не стал). Я снова погрузился во тьму, но ненадолго: спокойно двигающийся луч второго «жучка» появился меньше чем через минуту. И почти сразу же этот спокойный луч скрестился с возникшим третьим. В шлеме у меня было уже ноль семь, и это был кислород. Я выдвинул нижнюю челюсть, помог языком и выплюнул капу. Я воскрес уже четырнадцать минут двенадцать-четырнадцать секунд как. Я осмотрел таймер на запястье. Он показывал готовность к приёму UTC. Я подключил таймер позолоченной линькой к цезиевому тайм-боксу, сидящему на стенке шкафа, запустил счёт, дождался результата. Дисплей выбросил нули по реальному постфинишному времени миссии и 31.11.03.04.121 UTC. Я шагнул из шкафа, захватив «жучок». Пора было встретиться с моими людьми.

32.11.03.04.121 среднего и (красиво) – 01.01.01.01 времени миссии опустел стол Ивана Купышты. Через минуту Иван Купышта уже боролся со спецкостюмом в своём шкафу. Третьим был Голя Астрицкий – но был пока не с нами, поскольку повис почему-то неподвижно между столом и шкафом, и я толкнулся к нему, целясь фонариком, как будто собрался выбить парню глаз. Зрачки Голи на свет реагировали, но тело у него было мягкое, не управлялось. Он, значит, очнулся, откинулся, блеснул фонариком и вырубился. Бывает. Поможем. Ноги мои принялись в крышку освободившегося стола, правой рукой я зацепил Голю Астрицкого за локоть, а левой – благо доставал – отпустил шторку его шкафа. Капа летала у меня в шлеме, стукала меня по щекам и по лбу. Ничего страшного с Голей (раз уж воскрес) случиться не могло, просто потерялся. Я буквально запихал его в спецкостюм, помянув разными словами Шкаба моего роднущего, умучившего меня тренировками на реанимацию, эвакуацию, спасение утопающих и чёрт-те ещё на. Когда я надел на Голю шлем и вставил Голю в раму кислородного аппарата, он, видимо, отыскался, напрягся, поймал мой взгляд и кивнул, улыбнувшись зелёной капой. Клянусь, я даже не заподозрил, что он притворялся и сачковал! В шлеме у меня была практически норма, я потянул ноздрями в себя, плюнул в капу, вытолкнулся из шкафа в отсек. Там меня ожидал сюрприз. Нота очнулась. Уже открывала шкаф, сверкая спиной и ягодицами. Я повёл лучом дальше.

Я не успел пожалеть нашего дохтура, кому выпало злое шесть. Я понял, что и его стол пуст.

– Хряпоточина! – сказал я, испытав мгновенную радость и первый укол предсказанного стариной Шкабом страха. – Все вышли! Вот это мы «жиба»!

Гробница наша помещалась в подпалубе распределителя отграниченных объёмов номер один. 05.12.03.04.121 UTC – 33.01.01.01.01 МTC все мы были в спецкостюмах, все тёплые, и все дышали. Астрицкий и Купышта стравили из отсека аргон. Нота и я очистили монтажными ножами от затвердевшего масла люковые обода, отвинтили пломбы, я отжал рычаг, и плита ушла за моим усилием в шахту, поворачиваясь вокруг своей оси. Я взлетел, толкнувшись, вслед за колбой бактерицидного светильника, которую легко двигал перед собой куполом шлема, отдраил второй люк, поднял релинг, взялся, вышел в распределитель, где и повис под потолком, дожидаясь группу.

Реябта последовали за мной на свет. Каждый что-нибудь да транспортировал. Голя Астрицкий и Иван Купышта установили у глухой переборки распределителя генератор, Голя Астрицкий сел в седло, закинулся скобами по бёдрам и заработал педалями, а Купышта подносил к клеммам тест-наборы, заряжая их один за другим. Остальные и я висели неподвижно, наблюдая за ними, равно как и оглядываясь по сторонам. Мы даже не поздоровались вслух, хотя радио у нас у всех уже несло. Интерфейс сферы ответственности «квинты бозе» был тщательно продуман, дружествен и знаком. Количество марок, самодельных указателей и всевозможных ссылок на страницу, часть, раздел и строку сверху текст-задания поражало воображение, несмотря что большинство пометок на переборках и приборах устраивали мы сами в ходе тренажей. Я заметил, что Нота листает уже свой блокнот. Прошло десять минут с секундами. В наушниках дыхание Голи становилось всё громче. Купышта зарядил пятый набор, хлопнул напарника по колену, попереправлял наборы нам, словно фрисби меча.

– «Квинта», я первый. Слышат все? «Квинта», связь, об чек, – сказал я.

Мы проверили индикаторы на предплечьях, и я тоже.

– «Квинта», отчёт, – сказал я.

– Врач, дышу, в тепле, – сказал Дьяк.

– Соператор, дышу, в тепле. Болят пальцы на руках.

– ЭТО-первый. Дышу, тепло.

– ЭТО-второй. Всё нормально. Отдышиваюсь.

– Пилот, дышу, греюсь, – заключил я. – Общий привет, «квинта»!

– Да, девчонки! Ну мы и дали! – сказала Нота.

– Войдёт в литературу, – сказал Дьяк. – Пять из пяти.

– Какой-то подозрительный случай, – сказал Купышта.

– Не будет ли хуже? – спросил Голя Астрицкий.

Замечание Голи было таково, что мы помолчали. По поводу стопроцентной реанимации группы у меня радости почти уже не осталось, и я, ученик Шкаба, приветствовал её испарение: «Сердечник» никто не встретил, радоваться опасно. Пять из пяти живы – превосходно, но, как правило, Космосу количество врагов безразлично, пасть у Твари предела вместимости не имеет. Кстати, он и врагами-то нас не считает, Космос, так, что-то ползает.

– У кого что? – спросил я.

– Что там у тебя с руками, Нота? – сказал Дьяк.

– Пальцы.

– Ломота? Иголки?

– И жжение.

– Слизни витаминчик. Из нейтральных какой-нибудь. Релаксанты нам пока нельзя. И залей глоточком. Больше ни у кого? – осведомился Дьяк. – Вообще, что ещё у кого?

– Еды бы в рот положить, – сказал Голя Астрицкий. – И потом запить еду чем-то. Вот. Разве что.

– И где у тебя ломит? А жжёт? – осведомился Дьяк.

– В паху, – немедленно сказали Голя Астрицкий и Купышта.

– Называется – каприз, – сказала Нота.

– Ладно, сняли, ЭТО; Дьяк, всё равно сейчас ничего не сделаешь, – сказал я. – «Квинта», внимание! Слушай, здесь первый. Ситуация: нештат на финише. Действия: занять места по аварийному расписанию, приступить к реанимации корабля. Пара Дьяк – Голя Астрицкий, контроль наркобокса Первой вахты, затем подготовка к запуску системы климатизации корабля. Параллельно – уборка пены. Больше ни на что не от. Коты здесь не водятся, увидел кота – игнорировал. Срок – шесть часов от момента сейчас. Блокноты на ять! Готовность пара Дьяк – Голя?

– Есть, врач.

– Есть, ЭТО-два.

– Пошли вы уже. Шлюзование на ять, все помнят. Пара Мелани-По – Купышта, здесь первый. ЭТО-первый. К выходу за борт, снять экраны с кольца-батарей «шесть» и «семь», соператор страховать ЭТО-первого с площадки шлюза. Связь в пределах звездолёта – стандарт. ЭТО-первый, по окончании забортных работ доложиться, взять с кольца-батарей напряжение, готовить к запуску аварийный токамак, обеспечить бюджет энергии по аварийному протоколу, к запуску системы климатизации, к запуску базовой электроники управления и контроля, к реанимации вахты один. Параллельно – уборка пены. Срок шесть часов с момента сейчас. Поле операции – отграниченный объём от распределителя один. Шлюзование, реябта! Шлюзование и блокноты! Готовность пара Нота – Иван?

end of file

ввести код

19728

код принят

file 1.1

txt: – есть, я ЭТО-раз.

– Есть, я соператор.

– Пилот – проверка целостности рабочего объёма от распределителя один, осмотр объёма, готовность к поддержке кто заскулит. Уборка пены. Общий контроль, координация. Штаб – курсовая рубка. Поняли, да? Я – там. Какие вопросы, вы смеётесь надо мной. Всё. Сверились. Шесть часов пошли.

Они помедлили, прежде чем стартовать к делам. Никто из них никогда не командовал в поле (тренажи – чем тренажи не более), и они, по-моему, ожидали от меня каких-то слов, навроде тронной речи или призыва к обретению высоких идеалов путём достижения профессиональных побед. Никто из них до сих пор не испугался всерьёз, ведь двух часов в сознании не прошло, когда мы все были далеко отсюда в безопасности, среди тысяч людей; никакая профориентация, сколь угодно модельная, не способна напугать заранее как следует. Новая жизнь пока не стала для группы (не исключая меня) – реальностью безальтернативной. Внешне всё не слишком отличалось от успешно проводимой тренировки в модели высокой детализации, принижаемой притом сознанием факта, что очнулись все. (Говорил мне старичина Шкаб: реальность начнётся, когда начнётся смерть.)

Шкаб брал предыдущую Дистанцию старшим «лотерейной» «квинты бозе» форвардного звездолёта, со стопроцентной погибелью, и погибло у него двое; Шкаб не голословил, когда мы с ним неделю (моего сознания) назад бродили по Лесу Большого Города Преторнианской Касабланки, и он читал мне свою крайнюю проповедь. Смерти никто не заметит, говорил он, держа голос безразличным, а потом будет просто темно, просто холодно, и в шлеме будет вонять хлореллой, и не будет под светом ни один пульт, ни один экран. Ручное шлюзование. Неизвестно, что вышло, с чем вышли, куда вышли, где наши. По первости не испугается никто. И сам ты не испугаешься. Пока не увидите – кому злое шесть пало. Тогда – да, испугаетесь. Но ненадолго. Работа потому что, отвлечётесь, да и облегчение – что сами живы. Ошибка, Марк! Кафар не дремлет. Его обмануть может лишь страх. До оссыпи сдрейфить – жизненно необходимо, Марк! Особенно тебе, старшему. Чтобы жить захотелось, понимаешь? Сделать всё, чтобы выжить, сделать больше чем всё и ещё сверху, с линзой. Так не забудь, младой: заставь себя бояться. Встань в уголочке, где не видно, и бздани, как только сумеешь. С последующим профессиональным взятием себя в руки. И вот когда реябтки начнут путаться в реальности – через два-три часа, – а ты уже раз – и велик и авторитетен, и кнут у тебя, и пряник в голосе. И даже, возможно, юморок оттает. Кстати: до хрена смешного начнётся. И, Марк, шлюзование! Шлюзование на заглушенном звездолёте – первое дело. Раз забыл за собой люк закрыть – пошла атмосфера – вот тебе и беда…

– Готовность, группа! – рявкнул я.

Они отрапортовали – довольно внятно и с приличной ответственностью.

– Главное – шлюзование, реябта, – сказал я. – Прошёл, задраил, дожал. Запустим давление под негерметичный шлюз – вот тебе и беда, возись потом с ней. Примите на мозг, реябта. Флаг, форвард.

И, отфлажившись 09.12.03.04.121 UTC – 37.01.01. 01.01 МTC, я зацепил носком ботинка релинг шахты «гробницы» и ушёл вправо, к ограничнику, ведущему на нос, к рубкам, захвативши с собой светильник. Берясь за штурвал ручного открывания люка, я неожиданно вспотел, как будто повернулся спиной к врагам, а они взяли меня на прицел и сняли предохранители. Я справился, заставил себя не оборачиваться. Прошёл люк, развернулся (реябта, похоже, с места не двинулись), крикнул (молодецки, но вместе с тем делово): «Да, форвард, космачи!», не дожидаясь реакции, двинул люк на место, крутанул штурвал, дожал и повис на штурвале, зажмурившись, как только вышло. И сколько-то висел.

Штурвал под руками повернулся. Я отпрянул. Мне почудилось невесть что; хорошо, время было справиться с собой, пока крышка на треть отошла и в щель просунулся Дьяк. Это был всего лишь Дьяк.

– Марк, ты забыл тестер, – сказал он и толкнул девайс ко мне.

– По радио не мог? – спросил я, на уровне нёба меняя выходящую из меня ругань приличными старшему группы словами. Тестер стукнулся мне в нагрудник кирасы. Дьяк поднял и опустил локти – пожал плечами. Я ожидал, что он сострит (например: по радио тестера, мол, не передаются), но он молча оттолкнулся от лючного релинга и исчез. Я снова задраил люк, повернул и дожал штурвал, надел на запястье одной перчатки петлю светильника, на запястье другой – петлю тестера, развернул себя ногами к люку, упёрся в крышку ногами и прыгнул вверх, в стосорокаметровую шахту осевого коридора. Света моего светильника хватало метра на четыре надо мной.

Глава 2 Без названия

Пока шёл мимо осевой коридор, группа была у меня на слуху, я, первый и диспетчер, всё знал и всё запоминал.

– Прохожу… Нота, жду тебя, задраивайся. Марк, здесь Купышта, мы в предшлюзе четыре, снимаем пену.

– Понял.

– Здесь врач, проблемы с системой ручного отдраивания на ограничнике двенадцать. Принимаем решение. На связи.

– Понял…

Коридоры, и проходы, и распределители, ясно, пеной не заливали целиком, на весь мой коридор пришлось две полуметровых пробки (я проломил их и разметал, не останавливаясь), однако в рубку – мне показалось, когда я открыл внутренний люк, – просто не прорваться. Сплошная стена пены началась сразу за вторым рубочным ограничником. Даже в бледятине светильника она сверкала ледяными иголками, сложенными между собой и втиснутыми сами в себя ёлочным образом, – точней слова землянину найти. Но я, хорошенько прицекавшись подковками, обеими руками прорвал наст, ввинтился в пену и начал в ней ворочаться всем телом и лягаться всеми конечностями, и бодаться шлемом, стараясь сцепление с настилом не терять. Беспорая масса сдавалась безответно, пустолопаясь, рушась по осям инейных сталактитов, сугробы смерзались в снежки, снежки рассыпались в хлопья, жались к стенам, и скоро я выломал почти правильный по форме холл и – кривую пещеру, в дальнем конце которой отыскался гребень капитанского «капюшона». Я обрушил стены пещеры справа и слева, добрался до переборок. Расчистил капитанский мостик, оба штурманских. Вернулся в холл. Я работал со всей возможной быстротой. И я отлично себя чувствовал. Я был сосредоточен на деле, и я долго не замечал ни отсутствия потребности климатизатор спецкостюма перевести в интенсив, ни что дыхание не сбиваю себе, ни что и пот мне глаза не застит – пота просто не было, хотя «Орон» – спецкостюм жёсткий, а дела я делал быстро много. Симбионт Щ-11, умирая во мне, кормила меня, придавала мне силы, вентилировала меня изнутри, оптимизировала расходы организма и потери немедленно и точно компенсировала… и я двигал дело, пока, не рассчитав очередной толчок, не потерял инерцию и не «сдох» посередине проделанной в холле работы. Дрейф остался мне, но малый – надолго.

– (…)[2] твою колбу! – сказал я вслух, повертевшись вокруг себя и убедившись, что ничего опористого не досягаю.

– Здесь врач – первому, связь, контроль, – сразу же сказал Дьяк.

– Инерции без, первый: «сдох» при уборке, прошу прощения, – сказал я, примериваясь, как лучше бросить тестер по дрейфу.

– Слава Ньютону! – торжественно произнёс Голя Астрицкий.

Я не ответил, сориентировался, бросил тестер и, вытянувшись до кончиков пальцев, принялся ждать, пока меня поднесёт к колонке закрытого кофейного автомата, стоящего у всё ещё облепленной пеной дверцы в кухонный закуток. Дело было мало, я отбросил на ход и светильник тоже, через минуту принялся в опору, взялся, пошёл чистить дальше… Времени до первого контроля оставалось ничего, а я хотел провести первый контроль красиво, с этакой профессиональной гордостью. К назначенному моменту у меня уже стоял на переборке раскрытый мобильный диспетчерский пост, наполовину заряженный (сто качков вручную), включённый и отъюстированный. Пост этот я строил перед стартом самолично, для себя, настройки выжили, схема построения окон на рабочем столе правки не просила. 40.12.03.04.121 UTC – 08.02.01.01.01 МTC группа работала, вполголоса и по делу переговариваясь.

– Группа, здесь первый. Диспетчерская готова к работе («Ого!» – сказал Купышта), включить персональное видео, подать видео в эфир. Интервал, отчёт.

– Пара Дьяк – Голя, здесь Астрицкий. Прошли к рэкам наркобоксов Первой вахты, сняли пену на пандусах. Осматриваю механику внешнего шлюза туннельного адаптера наркобокса-раз. Моя картинка в эфире, подтвердите, первый.

– Подтверждаю, ЭТО-второй, твоя картинка есть на диспетчерской… Пломбы на механике не трогать, ЭТО-второй, – сказал я. – Как поняли.

– Поняли, copy.

– Здесь Дьяк, первому. Осмотрел пломбы на открывной механике шлюза бокса-два, пену с окосов удалил. Моя камера не работает в эфир. Пытаюсь наладить. – До меня донёсся глухой стук. В окне, помеченном у меня «врач», сквозь белый шум помех мигнуло изображение, но лишь на мгновение. – Не могу исправить, я врач.

– ОК, врач, я первый, плохо, но пусть. Держу тебя на коротком поводке голосом. Соператор, вижу твою картинку, подтверждаю. Дьяк, что намерен делать?

– Продолжать работы по расписанию, – ответил Дьяк. – По очередному пункту расписания сдаю командование в паре.

– ОК, знаешь расписание. Помечаю.

– Повезло нам… – пробормотал Дьяк.

– Врачу делаю замечание за флейм. ЭТО-второй, обзовись старшим.

– ЭТО-второй, принял командование в паре. Наркобоксы вахты-раз доступны. По плану покидаем отсек, начинаем движение к посту токамака «резерв», готовимся к взаимодействию с парой Мелани-По – Купышта для запуска токамака «резерв».

– Принял первый, продолжайте выполнение. На схеме операции к моменту 12.02.01.01.01 МТС группе Дьяк – Голя, чек… Группа Мелани-По – Купышта, отчёт. Иван, что у тебя с видео?

– Здесь соператор. Охраняю внутренний люк предшлюза, ЭТО-первый на выходе. Контролирую выход, по флагу выхода перехожу в шлюз, шлюзуюсь, страхую ЭТО-первого со среза.

– ЭТО-первый, здесь первый, доложись.

– Открыл внешний люк, фалуюсь, провешиваюсь. Выхожу к релингу батареи-кольцо, здесь жду второго пары.

– Принял, первый. Что с видео у тебя?

– Да работает у меня камера. Я ж включал… А! Прошу прощения, первый. Даю сигнал в эфир.

– Есть картинка, – сказал я. – Отбой первого контроля, «квинта». Дьяк, быть на связи постоянно, очередной контроль операции к первому на диспетчерскую в интервале тридцать. Отставание от графика работ оцениваю как нулевое. В том же духе, «квинта», но без гонок.

– Здесь врач, контроль самочувствия группы на интервале тридцать после сдачи отчёта первому.

– Поняли все врача.

Причина заливания рабочих помещений звездолёта на жёсткий старт пеной, безусловно, священна, но какая же теперь нам, реаниматорам, морока! Сломать пену, отработанную и видоизменённую надриманом, легко, кубометр слопывается от толчка рукой в дециметр, но хлопья надо убрать, а вакуум в корабле, хоть и невысокий, и невесомость в корабле, и что прикажете делать, решетом вычерпывать? Наддувать отсеки газом и собирать «снег» ручным пылесосом? Да, так хочет древняя книга – инструкция. Пятьдесят кубов объём рубки. А пылесос, товарищи, ручной во всех смыслах. Но не я ли лихой второй пилот лихого шкипера Шкаба? И не сто двадцать ли кубов у меня в подпалубе под рубкой? В известном мне месте я вскрыл универсальным инструментом секцию палубного настила, отделил её, отвёл в сторону и прикрепил двумя карабинами к первому попавшемуся поручню. В образовавшийся проём я толкнул светильник, нырнул вниз головой сам, проник в неглубокую каверну технического хода, ведшего прямиком в подпалубу. Отдраил люк, без всякой лёгкости протиснулся в подпалубное помещение, осмотрелся там, среди опор и магистралей, проверил задрайку люков на обоих ограничниках, убедился, что всё в порядке, задрайка о-го-го какая, вернулся ногами вперёд в рубку, подпалубу тщательно залючил и затем осмотрел и попробовал на «дыхание» клапан уравнивания давления на тяжёлой переборке подпалубы. В положение «аварийный сброс» клапан типа КДК-4, как я и надеялся, становился движением в полключа, и ключ ходил очень хорошо. Я открыл клапан, расчековал и вытащил из патрубка стакан с фильтрующей решёткой, сунул его в карман на лодыжке, закрыл клапан. Три шестилитровые канистры с сердитой и дешёвой пожаростойкой углекислотой техники, готовившие предстарт, прихватили по моей просьбе к стене главного рубочного шлюза, слева, справа и сверху от люка, если стать нормально, ногами к полу. Я отвинтил барашки на всех трёх и, пока наддув производился, посмотрел, как там у меня дела на рабочем столе диспетчерской. Группа работала. Когда датчик показал триста ртутного и баллоны иссякли, я проверил крепление диспетчерской на отрыв, нырнул под настил опять, укрепился там двумя ногами, спиной и правой рукой в позе леонардовского человека, взялся за ключ клапана уравнивания давления и повернул его.

Рубка очистилась. Я повернул ключ обратно.

Таким образом я и управился со «снегом» задолго до времени контроля. Подпалубу потом будет времени убрать, и, главное, не мне. Я реаниматор, а не, понимаешь, технила там. Хотя и, безусловно, свинья я. Вы видели свиней? Вот так свиньи и поступают, как я сделал.

Держась за бордюр потолочного мониторного цирка над постом штурмана-два, я огляделся. Результаты моей работы меня удовлетворяли, но не радовали; очистившаяся рубка производила впечатление совершенно гнетущее: я видал, конечно, неосвещённые рабочие помещения, но – корабли стояли в доке, не в свободном падении… Ладно – без давления, но огни на пультах должны гореть, и всё тут. А у меня – жалкий модуль диспетчерской, панелька в шлеме под носом с тремя жалкими окошками, даже катафоты спецкостюма не бличат и не искрятся, «бактерия» не вызывает у них энтузиазма, жалкая. Тут я вспомнил, что никак не выберу времени последовать заветам Шкаба и попугаться, с последующим профессиональным овладеванием собой, но интервал 30 уже подступил, и я вызвал группу к очередному отчёту. Выяснилось: Иван закончил осмотр набортного номер один комплекта солнечных батарей, ближайшего к шлюзу четыре, но, как на грех, комплект в тени; ориентацию титана в рассуждении энергозабора с альфы на солнечные батареи Иван вообще оценивал как неудачную, титан стоял к альфе почти точно ребром, но сам же себе и отвечал Иван, что, мол, подарков и так невпроворот в нынешних обстоятельствах, так что он это всё в плане информационном, а не капризничает. Нота страховала его, взаимодействовали они хорошо, не теряя друг друга ни со связи, ни визуально. Доклад Иван заключил идеей: пропустит он все затенённые батареи, а пойдёт он прямиком на солнышко, посмотрит, как там. С давлением в спецкостюмах у них была норма, они не мёрзли, и я, лёгкой души старший, поставив на рабочем столе нужную галку, перешёл к опросу Голи Астрицкого. От графика Голя и Дьяк отставали: коридор Д-56, ведущий к посту токамака-«резерв» и должный быть чистым, какой-то ухарь, рьяный и женственный, полтора года назад запенил, они только-только коридор проломили и в пост вошли всего минуту назад. Обсудили. Решили, что Голя остаётся проламывать от пены пост, а Дьяк идёт прямо сейчас в пост «воздух», от пены, вопреки инструкции, оказавшийся свободным (они туда заглянули по пути). Там Дьяк начнёт вручную транспортировку твёрдого кислорода от стеллажа к обменнику, бриками по сто кило каждый.

Они отфлажились. Я заполнил формуляр на метке 29.02.01.01 МТС, отметил изменение процедуры. Всё шло нормально. Наступило время врача.

– Врач ко всем. Пауза операции. Контроль. Датчики ОФО, датчики АСИУ, датчики ГРОА на спецкостюмах последовательно запитать, к отчёту. Готов к приёму данных, канал «доктор».

И вот, 02.13.03.04.121 UTC – 30.02.01.01 МTC я приблизил к шлему правое предплечье с панелькой управления меддатчиков, включил питание группы ОФО, подождал, глубоко вдыхая и полно выдыхая, съёма данных по ОФО, сдал отчёт по АСИУ (я его и не использовал – нечего сливать в штаны, отчёт, состоящий из одних нулей, ушёл меньше чем за секунду), перебросил батарейку на группу ГРОА, взял, сбросил, принял подтверждение. Кто из нас любит медосмотры? Впрочем, я сконцентрировался и прочитал себе в манере Шкаба нотацию на тему: твоё здоровье – жизнь товарища…

– Врач к первому: у тебя нули по ОФО, отчитайся по новой, – вдруг сказал Дьяк, – всем остальным: норма, начинайте продолжение выполнения задания.

Я удивился, повторил процедуру, отослал данные.

Прошла, наверное, минута.

– Врач к первому, проверь устройство.

– Как? – ядовито спросил я.

– Ну постучи по нему хотя бы.

Я повиновался, не скрывая смешка. Повторил процедуру. Отослал данные.

– Врач к первому, голосовой отчёт по первой форме.

– Опять нули пришли?

– Повторяю, врач к первому. Голосовой отчёт по первой форме, первый.

– Дышу тепло. – Я помолчал. – На мне спецкостюм, сердечный ритм отследить не могу.

– Висок в стекло, посчитай толчки.

Стекло было холодное. Я помедлил, прислушиваясь.

– Первый – к врачу, не могу я определить пульс.

– Врач – всем, прекращаю выполнение задания, в паузу не вставать; иду к первому. Марк, ты в рубке?

– Дьяк, отставить, продолжай выполнять задание. Со мной порядок.

– Врач – всем, прекращаю полномочия первого, иду к первому, соператор Мелани-По, принять командование группой. Марк, повторяю вопрос, ты в рубке?

– Я в рубке, – сказал я. – Самочувствие отличное, прошу врача отменить предыдущий приказ.

– Я врач, приказ не отменяю, иду к тебе, требую подчинения от пилота Байно.

– Я пилот, сдаю командование. Подчиняюсь.

– Я соператор, командование приняла. ЭТО-первый, ЭТО-второй, отчёты…

Они заговорили, я слушал уже краем уха. Я отдраивал внутренний рубочный, стараясь не вслух выражать свои мысли. Я чувствовал себя просто превосходно и разозлился на Дьяка очень, он был прав – формально, и он знал, что я не стал бы скрывать недомогание. У нас в Космосе не врут.

Дьяк мне не сказал ни слова, когда появился. Спецкостюм его был весь в клочьях и полосах пены, они тянулись за ним, словно он через мусоропровод шёл. Мы взялись подошвами к настилу, он потянул меня за руку, очень ловко вскрыл панель меддатчика, подсоединился к инауту линькой напрямую, несколько минут играл набором тестов, негромко мне приказывая то дышать, то нет, то выдохнуть и быть так. Я в точности мгновенно выполнял его распоряжения и молчал. Я был зайчик. Я очень не люблю Дьяка, а он очень не любит меня. Однажды он разбил мне нос, а я однажды надорвал ему ухо. Мы враги, в общем-то. Но он врач, а я пилот, и мы оба космачи на работе, в Новой земле, и нас никто тут не встретил. Я был зайчик. Он был врач, и я был зайчик.

– Девайс в порядке, – объявил как-то преувеличенно отчётливо Дьяк и сделал мне пальцами знак: переключись в «приват».

– Как ты себя чувствуешь вот прямо сейчас? – спросил он с невиданной по отношению ко мне озабоченностью.

– ОК, Яллан. Я не шучу, – сказал я.

– Я вижу, не шутишь, – сказал Дьяк. – Но и ОФО не шутит. Хотя я – пытаюсь.

– Что не так?

– Повременю пока. Открой реанимационный клапан, Марк.

– (…)[3]! – сказал я. – Ты спятил?

– Заткнись, Байно, – сказал Дьяк. – Хватит болтать. Открой клапан.

Да прав он был, прав. Я, первый группы, порвал бы любого подчинённого за пререкания с врачом в поле – на части, пригодные к работе. Мне надлежало заткнуться. И подчиниться. Я подчинился. И заткнулся.

– Я делаю только диагностический отбор, – предупредил Дьяк, наблюдая, как я свинчиваю на кирасе заглушку реанимационного клапана. В голосе у него появились искренние озабоченность и забота. Он уже держал наготове свой прибор, чрезвычайно напоминающий короткоствольный флинт. – По уколу отмахни мне.

В микропору, заполняющую трубку клапана, он осторожно ввёл иглу диагноста. Под микропорой был я.

– Уколол, – сказал я.

– Спокойнее, Марк. Всё хорошо.

Лицо у него под колпаком шлема оставалось непроницаемым. Я полагаю, врачей этому учат, и они тренируются перед зеркалом. Забавно, но я был спокоен абсолютно. Ну вылетел девайс.

– Самочувствие, – сказал Дьяк.

– Тепло дышу. Что у тебя там?

– Заткнись. Вдохни и задержи дыхание, пока я не отменю.

– Как скажешь. А-ап…

– Внимание, группа, здесь врач! – сказал вдруг Дьяк по общей. – Провожу обследование, всё нормально. Работаем с первым в «привате», никуда мы не делись. – Нота приняла, Дьяк отключился. – Марк, у меня кое-что вызывает удивление, я прогоню тебя по полной.

– Как скажешь, – повторил я. – А-ап…

– Не дыши, пожалуйста.

Обычно во время медосмотра я читаю про себя стихи. Я тщательно, припомнив решительно все слова, прочитал себе «Бремя Белого Человека» и «Песнь крыла», и «Зелёные холмы Земли». И тут я понял. Прошло больше десяти минут.

– Дьяк, я всё ещё не дышу.

– Вот это меня, (…)[4], и заботит! – сквозь зубы сказал Дьяк. – Десять три ты не дышал, пока не опомнился. Рекорд космический, коллега Байно.

Что сказать, что сделать: я не знал решительно.

– Если бы я осматривал тебя час назад, я бы не удивился. Щ-11. А датчики мало ли, сбоят. Но, Марк. Два с половиной часа, как ты очнулся, – сказал Дьяк. – Я не слышал, чтобы период распада колонии Щ-11 в организме носителя продолжался более семидесяти минут.

– Многое впервые, – сказал я. – Хватит тягать, Дьяк. Что случилось?

– Согласен. Проблема в другом. Датчик исправен. Щ-11 у тебя не распадается, Марк.

– А что делает?

– Живёт, – сказал Дьяк. – Жива-здорова.

– Но ведь я в сознании.

– Верное наблюдение, Байно.

– Ничего не понимаю.

– Коротко говоря, Байно, в доступной для тебя форме, вот что я вижу. Дышишь ты рефлекторно. Можешь не дышать, если понадобится. Энергобаланс твой поддерживает симбионт. В крови у тебя до ста тысяч особей на миллилитр… Как и полагается, если Щ-11 взрослая. У тебя не определяется статус SOC. То есть, по ГРОА, ты пребываешь без сознания, кома самой высокой степени. Но энцефалограмма свидетельствует обратное, мои глаза, кстати, тоже. Ты в сознании, ты адекватен и коммуникабелен. Я верю и ГРОА, и анализу крови, но я верю и своим глазам. И когда культура умрёт, я не знаю. Но она умрёт. Иначе не бывает.

– Оп-са! – сказал я.

– Извини, Марк, но, по-моему, злое шесть на финише выпало тебе. Просто как-то в очень извращённой форме. Утешить тебя? Ты попал в учебники, Марк, у меня три свидетеля. Ты завещаешь мне своё тело? Я с удовольствием тебя вскрою.

– Это шутка, – сказал я, набрав в лёгкие воздуха.

– Это-то шутка, – подтвердил он. – Но только это – шутка. Остальное вполне нет. – Он помедлил. – Комментарии невнятны. Н-ну-с, Байно: истерика будет?

– Не дождёшься. – Я и вправду не собирался. Мало ли что. Подумаешь… Я плавал в поту. Мёртвые потеют? Неизвестно.

– Ты потеешь, – сказал он. – Замечательно… Ладно, извлекаю иглу, закрывайся.

– Главное для врача, чтобы больной пропотел, – сказал я. – Это как-то вас всегда оправдывает. Ладно, Дьяк, не время, не дело. Я весь твой: вердикт.

Он молчал. Принимал решение. Смотрел мне прямо в глаза. Мы почти касались стёклами. Больные часто потеют перед смертью. Старая истина.

– Я не стану тебя отстранять от работы, Марк. Но каждые пять минут жду отзыва. Говори просто: я здесь, порядок, мол. Полномочия тебе я возвращаю, но сам следи за собой – только на подхвате, никаких самостоятельных действий. Без обид, Марк, я боюсь, ты можешь выключиться в любую минуту. Как понял?

– Понял так, – сказал я сквозь зубы. Всё было сказано, не понято вполне, но принято во внимание. Я вышел из «привата».

– Здесь пилот. Врач возвращает мне полномочия первого.

– Здесь врач, подтверждаю. Ошибка удалённого диагностирования. Доверие к первому полное, участие в конкретных работах ограничиваю – на всякий.

Он снова показал мне пальцами «приват». Я щёлкнул.

– Марк, – сказал он. – Как там с тобой дальше будет – не знаю. Но как бы ни было – мне жаль. Безотносительно. Я бы поменялся с тобой.

– А я бы с тобой, наверно, нет, – сказал я то, что думал.

end of file

ввести код

23405

код принят

file 1.2

txt: – понял тебя, принято, – сказал я. – Без спа, не спа, но. Надо работать, Дьяк, двигай.

16.13.03.04.121 UTC – 20.03.01.01 МTC он повернулся, прошёл ограничник, я задраил за ним люк.

– Штаб снова в рубке, контроль работ, группа, отчёт к первому, – сказал, возвращаясь к диспетчерской и принимаясь за работу.

35.15.03.04.121 UTC – 03.04.01.01 МTC к моменту через четыре часа средних по воскрешению «квинты бозе» минимум света звездолёт имел, а конкретные обстоятельства обстояли следующим образом:

Купышта: разэкранил батареи кольца «6» на освещённом альфой борту титана, заклеммил магистраль и прозвонил её, вернулся на борт, завёл успешно стартовавшие преобразователи приёмных аккумуляторных станций 4, 4–1 и 4–2, скинул возникший минимум Ноте на пост контроля для запуска обоймы БВС-011 (испросив разрешения, Нота туда отправилась в 44.14.03.04.121 UTC – 12.04.01.01 МTC) и теперь проводил активный тестинг пас-схемы на энерговоде по штирборту – первый свет уже шёл на пусковую будку ноль третьего «токамака»;

Нота: получив свой свет, запустила три из шести колонок; зарядила, активировала и отправила на корпус два кибер-пасса;

Голя Астрицкий: работал с токамаком-03, готовя его к пуску;

Дьяк: загрузил очередь воздушных брикетов в обменник, доступные ему из поста «воздух» кулера и шторы на главной трассе системы климатизации отграниченного объёма Первой вахты проверил и теперь, как и я, просто сидел-ждал света;

а я: не напрягал врача, каждые божьи пять-шесть минут рапортуя, как оно со мной у меня, не помер ли я, и вообще. Ну и помечал промежуточные на диспетчерской.

Не скажу, не помню, как мне удалось тогда с самим собой договориться, с какими аргументами. События помню поминутно. Мыслей своих и ощущений (после медосмотра) не помню начисто. Не настолько уж был я хорош, чтобы так довлело меня к долгу перед Трассой и Императором, и, даже мёртвый по диагнозу врача группы, я исполнял свой космический долг отречённо до самозабвения. Товарищество? Да. Аргумент. Самообман? Это не аргумент. Шок? А вот это, пожалуй, в точку. Когда отшибает надежду, остаётся не облажаться. Наш, космаческий, шок. «Крути, пока дышишь». «Не отвлекай людей без нужды, и по нужде не отвлекай». И так далее, нуивот.

(Всё это особенно приметно в том свете, что в принципе-то я бездельничал, координируя и размещая поступающую отчётность да напоминая группе расписание работ по пунктам и периодам.)

15.05.01.01 МTC Голя Астрицкий осведомился у Купышты о состоянии работ по распасовке, Купышта заявил готовность, тогда Голя Астрицкий без обиняков вызвал его к токамаку-03 непосредственно. Несколькими минутами позже служба ЭТО официально доложила командованию о готовности запуска реактора. Я приказал им держать готовность, вызвал Ноту и спросил, как там с готовностью средств контроля рабочей обстановки в пределах указанного поля операции. Нота слышалась уставшей, но у неё всё работало. Первичный визуальный осмотр внешнего корпуса киберы почти закончили, явных изъянов не обнаружили. Я выразил ей душевное моё удовольствие, вернулся к Купыште и к Голе Астрицкому и повелел пускать родимого.

Реакция началась в 18.05, к 13.16 UTC «ноль третий» вышел на минимум, а в 28.05.01.01 МTC Купышта испросил у меня разрешения на освещение «Сердечника-16» в отграниченном объёме по распределителю масс первому. ЭТО-второй поддерживал Ивана безоговорочно. Я перевёл врача к ним на пост и дал добро.

В 18.06 у меня в рубке вспыхнуло дежурное освещение. Командирская колонка повела себя очень хорошо, стартовав автоматически. Я устроился за ней, вызвал на монитор пароль-комнату, достал из кармана справа на подушке «капюшона» пакет с набором диск-хранов, выбрал диск-хран с ключом А, вставил его в приёмник и задвинул приёмник в панель. Оборудование рубки погруппно включилось. На стены пароль-комнаты пошли первые данные. Я приказал всем ждать дальнейших, специально для Дьяка отрекомендовался жив-здоровым, просмотрел скопившуюся сводку по энергии и по доступам, удалённо прогрузил пару заевших кранов, сообщил всем моим, что «Сердечник-16» к реанимации интеллектроники готов, вывел в центр экрана Большую Зелёную Кнопку (я всегда делаю так, ритуально у меня так) и большим пальцем правой руки (а я левша) нежно на эту Кнопку надавил.

45.05.01.01 МTC «Сердечник-16» включился (такой толчок; корпус вроде не дрогнул, но толчок явственно ощутился, не знаю уж, каким чувством; толчок, и корабль как бы чуть увеличился, раздался) и мощно заработал на 12 процентов от единицы, то есть загрузка светом отграниченного объёма рабочего для Первой вахты стала у нас стопроцентной. Можно было поднимать давление, греть атмосферу, будить наших.

– Ураретру, девочки! – воркующе произнесла Нота.

– Мы хорошие и добрые космачи, – сказал я по традиции. – Мы любим себя, никогда не сидим без света и тепла.

– Правильно и вовремя сказано! – традиционную же ответку произнёс Дьяк. – И ты, наверное, веришь в сказанное?

– Ну, с теплом пока не горячись, – заметил Голя Астрицкий. – Рано в коридорах греться. Минус восемьдесят на борту, в среднем.

– ЭТО, подстанции на автоконтроль, – сказал я. – Соператор, в рубку, определение места и предварительный опрос пространства на встречных частотах.

– Есть, иду, здесь соператор.

– По расписанию продолжаем работу, здесь Купышта. Я – штирборт и центр, Голя – бакборт.

– ОК. Дьяк, я к тебе на подхват. Задавим коридоры атмосферкой, – сказал я.

– Понял, здесь врач. Обжидаюсь, – ответил Дьяк.

– Какие они сегодня вежливые, – произнесла Нота. – Друг с другом.

– Совместное преодоление трудностей, как известно, облагораживает, – сказал Иван Купышта.

– Я читал, японцы на Земле в знак дружбы вместе мочились с обрыва, глядя на красное солнце в лиловых небесах, – сказал Голя Астрицкий.

– Ты – читал? – сказала Нота. – Где – ты – мог – что-то читать?

– Было дело, – произнёс Голя Астрицкий с некоторой важностью в голосе.

– И в чём мораль? Я имею в виду, проекция японского обычая на ставшие странными отношения наших дуэлянтов значит – что? – спросил Купышта.

– А не заткнуться ли вам, младые? – сказал Дьяк. – Обсудите позже. Хотя бы не под запись.

– Здесь первый, группа, сняли флейм с радио, – сказал я.

Я не стал дожидаться в рубке Ноту и, выйдя в коридор, тщательно задраил за собой люк. Давление на титане если и отличалось в плюс от нулевого, то на копейки, дежурный свет, однако, горел уже и в коридоре, и у шахт, и в распределителе. Только теперь, на свету, я обратил внимание на запыление в незапененных отсеках, довольно значительное. Сумка для «персонала» у меня была, естественно, пуста, и по пути я ловил и складывал в неё мелкий мусом: пластиковый стаканчик, вкладыш к диск-храну, вилку с последними двумя-тремя мотками световода калибром.14… Я двигался короткими сильными рывками, по два-три рывка на ограничник, до агрегатного отсека, где меня ждал Дьяк, от рубки было прямиком по центру около двухсот метров, семь секций. Пятая по счёту секция была казарменной – номера для сменной вахты, здесь по расписанию и должна была первое время отдыхать моя «квинта». Я не испытал удивления, увидев на одной из дверей надпись маркером прямо по покрытию: «Байно». Так кириллическую Б расчерчивал вензелями только Шкаб. Я не стал задерживаться, расшпиливать дверь. Насколько я знал Шкаба, в номере меня ожидал сюрприз – недорогой, но радующий.

Предстартовые тренировки у нас проходили прямо на борту «Сердечника-16»; на два месяца нас тут поселили и гоняли с заклеенными стёклами шлемов по коридорам. Не зря – весь звездолёт слепо на ощупь я, конечно, не знал, но в пределах зоны ответственности «квинты бозе» – как любой из своих пальцев. Пригодилось: в секцию, примыкающую к площадке шлюза агрегатного отсека резерва освещение не поступало, а светильник я, конечно же, с собой не захватил. Но я, умелый, тренированный, да к тому же, вдобавок, почти мёртвый, преодолел препятствие шутя, за вполне штатные минуты. В камере адаптера ДК-9 я столкнулся с салазками, по верхнюю раму гружёнными этэошным барахлом. Салазки двигал сильно перепачканный какой-то сажей Иван.

– Привет, Марк, – сказал он. – Летаешь тут?

– Привет, Иван, – сказал я, принимая передок салазок и направляя его в шахту, которую только что прошёл. Иван громко дышал.

– Где тебя так почернело? – спросил я, сторонясь.

– Да глянул тут одну подпалубу, – ответил Иван, проплывая мимо.

– Порядок?

– Пока да.

– Проходи, я за тобой шлюзану.

– ОК.

– Марк, ты идёшь? – услышал я Дьяка.

– Через минуту.

– Иди прямо в пост «воздух».

– ОК. Нота, к связи.

– Соператор.

– В течение ближайших минут бросай там всё и приготовься к взаимодействию с постом «воздух».

– Есть.

– Что-нибудь положительное можешь нам всем сказать по обстановке?

– Мы там, куда шли. Дрейф незначительный, порядка восьми в секунду. Больше ничего, мальчики.

– И на том спасибо, что мальчики… – проворчал то ли Голя Астрицкий, то ли Дьяк.

Люк поста «воздух» был задраен без дожатия. Я не стал нудить: всё остальное, что тут можно было сделать в одиночку, Дьяк сделал отлично. Агрегат заряжен, пульты контроля системы вентиляции сияли чистой зеленью, а пена была убрана так, будто её здесь никогда и не водилось. Не один я знал, как заметать мусор под ковёр. Контролировать здесь мне было нечего, но я всё-таки проплыл над пультами, осмотрел агрегат, Дьяк сидел на «насесте», держась за луку.

– Всё ОК, – сказал я, подплывая к нему. – А куда ты дел пену?

– Убрал, – с интонацией, обычно сопровождающей пожатие плечами, ответил Дьяк. – Как ты?

– Нормально. Слушай, давай хватит пока, а? Давай подумаем об этом позже. – Выбора так и так нет. Ладно. Командуй.

Я примостился на вторую табуретку, завёл на бёдра скобы.

– Закрепись, – приказал я Дьяку, тот подчинился.

– Внимание, «Сердечник-16». Приготовиться к подаче атмосферы в отсеки. Соператор, доложи готовность к взаимодействию со мной.

– Готова, контроль полный.

– Пара ЭТО, определитесь по местоположению.

– Я ЭТО-один, камера контроля 35–11, центр, секция 11.

– Я ЭТО-второй, на бакборте, подпалуба секции 12а.

– Самочувствие?

Им было хорошо.

– Внимание, «Сердечник-16», обезопаситься от столкновения с незакреплённым оборудованием. Закрепиться всем на подачу давления в отсеки. Доклад по выполнению команды.

– Соператор, готова.

– Первый ЭТО, закинулся.

– Второй ЭТО, минуту… Я готов.

– Второй ЭТО, повтори, неотчётливо.

– Я ЭТО-второй, готов к подаче давления в отсеки.

– Внимание, «Сердечник-16». Старт операции – 05.50. Исполнитель первый с поста «воздух» в паре с врачом при взаимодействии с соператором. Давление посекционно, до половины на секцию, начиная от носа, в отсеки – подать! Тепло подать!

– Первая пошла, – произнёс Дьяк.

– Вижу давление, – сообщила Нота. – Повышение температуры до минус пятьдесят.

– Медленнее с теплом, Дьяк, запаримся в отсеках, – посоветовал Купышта.

– Понял, медленнее с теплом. Поправил. Так, готов к передаче атмосферного контроля на автоматический робот-сервис первой секции.

– Соператор, разрешение, – сказал я.

– Первый сервис готов принять контроль.

– Марк?

– Давай.

– Передан контроль на робот-сервис первой секции.

– Взял атмосферу сервис-раз.

– Вторая пошла, – предупредил Дьяк.

– Не спеши, – сказал я. – Куда ты торопишься?

– Жить и, далее, чувствовать… – проворчал Дьяк.

Я промолчал.

– Даю вторую.

– Давай вторую. Нота?

– Поддерживаю. Сервисы два и три последовательно готовы перейти на контроль автоматически.

– Готов стартовать программу, – сказал Дьяк.

10.06.01.01 MTC давление в секциях 1, 2 и 3 «ствола» титана достигло половины от нормы, температура подбиралась к нулю по Цельсию. Влажность беспокоила, конструкции кое-где пошли потеть. Справимся.

– Нота, ты как сама? – спросил Дьяк.

– Хорошо.

– Готовься к контакту с внешней средой.

– Готова.

– Я врач, оцениваю ситуацию в пределах первой секции как достаточную для поддержания метаболизма человека. Соператору, без поддержки, открыть шлем.

– Есть. Открываю шлем. – Тембр голоса Ноты изменился. – Открыла шлем. Дышу, греюсь. Парит в рубке незначительно.

– Отлично. Загерметизируйся, отмахни… («Сделано, в шлеме соператор…») Марк, всё, ставлю атмосферу на автоматику, – сказал Дьяк.

– Не возражаю. Сиди тут, смотри, слушай. Сними с нас скафандры. Я иду в трюм, гляну, как там наши.

– Э-э…

– Что, Дьяк.

– Ничего. Понял тебя.

Я свёл с бёдер скобы, толкнулся к выходу. В коридоре парило. Сквозь пар я добрался до поворота на трюм. Шлюз блестел как новенький: пену убирал Дьяк. Трюм был кубов в четыреста, как раз на семиярусный рэк. К станине рэка дорога была убрана прилично. Семь блинов-контейнеров стояли в рэке, удобная лесенка вертикальным зигзагом проходила через шлюзы их. Трюм подсвечивали четыре рампы, светло было, как на солнце. Я и сам не знал, зачем я сюда пришёл, что означали мои слова «гляну, как там наши». Выведение из наркаута – штука сугубо автоматическая, внутрь контейнеров проникать без смертельной необходимости, да ещё не будучи лицензированным врачом, запрещено. Да не знал я, зачем сюда пришёл. Но я знал, что никто не должен узнать, что я этого не знаю. Я остановился у цоколя рэка. В трюм поступала атмосфера. Судя по моим приборам, дышать я уже мог бы и без шлема, а Цельсий был минус тринадцать, я слышал, как Нота, а затем и Иван Купышта потребовали от врача разрешения снять шлемы и перчатки, и разрешение Дьяк дал. Я стоял под рэком не менее двадцати минут, и меня никто не окликнул. 48.06.01.01 МТС в носу, в центре (до распределителя объёмов Главного), по штирборту (до третьей секции включительно), по бакборту (до второй), установились: давление от пятисот семидесяти миллиметров и кое-где выше, температура одиннадцать тире шестнадцать тепла, приборы начали регулировку влажности, а в рубке даже включился ионизатор. Снял шлем Голя Астрицкий, застрявший над какой-то нестрашной утечкой в подпалубе. Я молчал, мне было нечего сказать, всё шло хорошо.

– Здесь первый, порядок в трюме, – сказал я вдруг.

– Я уже собирался тебя искать… – проворчал Дьяк. – Группа, самочувствие.

ОК.

– Ладно, – сказал Дьяк. – Шесть часов на ногах, четыре часа, как мы живём на себе. У меня голова от слабости кружится. Предлагаю поесть и попить. То есть не предлагаю, а приказываю.

– Голя, как с водоснабжением? – тотчас спросила Нота.

– Почему все всегда считают, что женщины более чистоплотны, чем не женщины? – спросил Иван Купышта.

– Потому что от них (…)[5] (…)[6] (…)[7], – сказал Голя Астрицкий. – Ноточечка, к рубке я водичку подам. Пары литров тебе хватит?

– Мне – хватит! – высокомерно сказала Нота. – А тебе и в ванне не отмыться!

– Что такое ванна? – спросил Голя.

Мы все расхохотались, даже Дьяк. Даже я.

– ОК, группа, обед, гигиена, – сказал я. – Собираемся в комнате отдыха при рубке. Не бросайте всё как есть, всё доделайте. Кстати, дева наша, обойдётесь обтиранием. Пусть двух литров хватит на всех.

Я как-то и забыл: перед смертью нас побрили налысо. В подшлемниках и тем более шлемах все казались знакомыми и привычными, но во время обеда я всё время ловил себя на том, что, обращаясь к кому-нибудь, делаю маленькую паузу, проверяя про себя, действительно ли тот, к кому я обратиться хотел, им является. Даже бровей нам не оставили. Нота удивила меня – и не только меня – крупными шишками на голове.

Спецкостюмы и поддёвки 26.06.01.01 MTC мы свалили в шкаф в шлюзовом тамбуре рубки, а предметы конфекции и по нескольку раз использованные АСИУ запихали в поганый мешок и затолкали в этот же шкаф – в низ. Обтирания выполнили с большой истовостью и удовольствием, но всё же воняло нами в комнате отдыха заметно. Молодые наши организмы, соскучившись по своему нормальному функционированию, метаболизировали с коэффициентом «три». (Отмечу, что в смысле плоховония от товарищей я не отличался.) Космач редко обращает на миазмы внимание, однако комната отдыха была такая новая, такая чистая, столешница была такая неисцарапанная, а подносы и посуда были такими яркими и одноразовыми, что воняло просто по контрасту. Больших полотенец в туалетной оказалось навалом, сидя вокруг стола, мы напоминали литературные привидения, поскольку не подоткнутые концы полотенец развевались вокруг тел… и даже мешали питаться.

– Нота, не плавай грудью, – проворчал из-за груши с кофе Купышта. – Запахнись. Мешаешь питаться.

– Поддерживаю, – сказал я. Я сидел ровно напротив Ноты. Овощное пюре, горячий сыр, красное вино со всем позитивизмом проникли в меня, тщательно прожёванные и разболтанные во рту. Мёртв я был или нет, но пообедал я без малого с жадностью. Кофейный автомат после настройки Купышты, кофемана и курильщика, сварил отличный кофе. Четверо из нас сейчас пили его, кроме Ноты, которая чистила набело вторую стандартную облегчённую (без твёрдых составляющих).

– Нота, а что у тебя с головой? – спросил Дьяк.

– Ты буквально прекратил мои мучения, – сказал Голя Астрицкий с энтузиазмом. – Ты натуральный дохтур.

Нота помедлила, сделала глоток.

– Форма черепа, – сказала она. – Вам бы такую. Это шишки женской мудрости. Они у меня с детства.

– На частоту овуляций не влияет? – спросил я. Нота объяснила мне жестами, что влияет на частоту овуляций.

– Надо же, форма черепа, – сказал Дьяк. Он потёр ладонью свой собственный череп, посмотрел на ладонь, посмотрел на Ноту и сказал: – А не лечится? Что говорили врачи?

Нота обратила пальцы к нему, поменяла три фигуры на них. Дьяк засмеялся. Я посмотрел на часы. Мы отдыхали почти двадцать минут. Я сплавал в рубку, к инженерному посту, вернулся.

– Атмосфера и тепло по объёму операции установлены, – доложил я своим. – Отклонения по влажности, но это чуть. Кислородные маски, тем не менее, приказываю держать на затылке. Теперь что. Дьяк, кого тебе надо в пару на реанимацию Первой вахты?

– Как кого – фельдшера, – сказал Дьяк, показывая на Ноту. – Рубкой и ты можешь заняться. Только очень осторожно, Марк, да? – Он многозначительно поднял бровь. – Мы все очень слабы… Жрите гематоген, реябта, побольше, всё, что на столе, надо сожрать.

– ОК, – сказал я. – Рубкой я и займусь. ЭТО, чем вы займётесь?

– Всякой (…)[8], – сказал Купышта. – По расписанию. С блокнотами наперевес.

– ОК. Но сначала «персоналы», отчёты составить. Они у нас, кажется, по каютам?.. модули?

– Да, – сказала Нота. – Должны быть.

– ОК. Нота, сколько чего ты успела в рубке?

– Практически ничего, только по давлению и теплу… А, ты про место-обстановку?

– Это должно нас интересовать, – сказал я кротко.

– Грубо говоря – мы в астрономической единице над северным полюсом системы. Система та, куда мы и хотели. Альфа очень красивая. Эфир пуст. Ни в пассиве, ни в активе. Автопоиск я оставила. Но ты не забывай, это всё очень грубо: вся посуда-то ещё под корпусом.

– ЭТО, что я могу выдвинуть прямо сейчас? – спросил я.

Купышта раскуривал сигарету, погрузив кончик картриджа в искрящийся мутный шарик огонька на головке газовой зажигалки. Глянул, прищурясь, на Голю Астрицкого. Голя Астрицкий покачал головой.

– Ничего не можешь, Марк, – сказал Купышта. – Официально не рекомендуем. Сначала надо всё провесить, обзвонить. Да и света у нас мало. Вдвоём мы большие токамаки пускать не будем. Не катастрофа уже, чать.

– Не факт, что не, – сказал я. – Видите, не встретили нас. Но я понял, принял. Согласен. Тогда я – что доступно, а вы – что доступно. Будим Первую вахту, товарищи разлюбезные.

– А больше от нас ничего и не требуется, – заметил Дьяк. – А любопытство, насколько я понимаю, в список командирских добродетелей не входит. Во всяком случае, в нашем случае. Хотя мы и оценили твою попытку.

– От так его! – сказал Голя Астрицкий. – А он тогда что? – обратился он ко мне.

– От любопытства плохо всем, – сказал я. – В том числе прогрессу. Но я ещё слишком молод, я не умею взлетать мыслию до философий, доступных доку Дьяку. Ограничусь приказом: закончить обед, приступить к обеспечению реанимации Первой вахты. Врачу принять командование на время реанимации. Мой пост – в рубке.

– Так будет лучше всем, – сказал Дьяк.

– Что это ты, Дьяк, имеешь в виду? – спросила Нота, глядя то на Дьяка, то на меня. – Слушайте, вам дома не надоело?

– А вот я люблю смотреть на драки в невесомости, – заявил Купышта. – Во-первых, потешно, во-вторых, глупо настолько, что нравится даже мне, а я известен своей невозмутимостью на весь Космос. – Купышта загасил сигарету и, ловя концы своего полотенца, кувыркнулся назад, к гардеробу. Голя Астрицкий снялся с насеста вслед за ним. Я собрал со стола подносы один на другой, обмотал их столовой плёнкой и подсунул под резинку рядом с посудомойкой.

Глава 3 Человек Шкаб

39.02.03.01 MTC девять спецов группы управления Первой вахты столпились в тылу поста «штурман-1» и как один неотрывно глядели на короткий толстый палец десятого спеца, Люки «Шкаба» Ошевэ, прижатый к пыльной поверхности полуметрового монитора. В режиме «пауза» на мониторе отображалась модель доступного для сканинга шума и света Первой Площади ЕН-5355. Монитор венчал собой приборную книжку, разложенную и развёрнутую перед Шкабом. Шкаб занимал пост законно, в Первой вахте он исполнял обязанности первого штурмана и был вправе тыкать пальцами в мониторы хотя бы и просто ради.

Шкаб держал палец прижатым к экрану целую минуту, жуя поочерёдно то верхнюю, то нижнюю губу. Потом он спрятал палец в кулак, натянул на запястье обшлаг последней свежести сорочки и протёр экран. Экран украсился белёсыми разводами, лучше стало чуть. Ошевэ снова уткнул палец туда, где предыдущее прикосновение проело чистый кружок. Откашлялся в локоть незанятой указанием руки и наконец изрёк:

– Ну, судя по всему, вот. Тоже наше.

– Что, интуиция, Шкаб? – спросил динамик Грановский. Он висел вниз головой в заднем ряду. Ошевэ обернулся, неласково любопытствуя, что за остроумище выискался, – короткое шевеление произошло в толпе космонавтов и тут же замерло, поскольку заговорил капитан Пол Мьюком, сидящий на подлокотнике штурманского «капюшона», – одиннадцатый в рубке, самый специальный, спец:

– Давай-ка, Шкаб, развернём «зеркало». А?

– А смысл? – спросил Шкаб.

– Зорко осмотримся. Не будем гадать.

– Да я в принципе уверен. Место, альбедо. Наше это.

– Альбедо ниже, – подал голос штурман-два. Его пост отстоял на метр одесную от Шкаба.

– Ниже, чем у чего? – спросил Шкаб.

– Ниже, чем у развернутого комплекса.

– Да нормально. Батарея маяков плюс рэк – верно светится, – возразил Шкаб.

– Хоть бы откуда пискнуло не автоматом! – сказал кто-то – не Грановский.

– Да. Хоть бы откуда, – согласился Шкаб почти охотно. – Хоть бы один писк. Не от автомата.

– Давай развернём «зеркало», Шкаб, – повторил Мьюком. – Официальный запрос рекомендации к исполняющему обязанности штурмана-раз.

– Жалко, – ответил Ошевэ задумчиво.

Пол Мьюком, капитан «Сердечника-16» и начальник экспедиции «Дистанция XIII», предлагал использовать автоматический спутник-телескоп. Альфа, местное солнышко, звезда весьма активная, здорово мешала двум немытым, героически борющимся с постнаркотическим похмельем радиооптикам, сложноподчинённый результат чьих усилий сейчас и отображал монитор штурмана-раз. Большую обсерваторию радиооптики завести вдвоём не могли, и Первую Площадь обследовали доступными по умолчанию, малыми средствами. Уже вторые сутки малые средства пасовали. Впрочем, никто не удивлялся. Слишком уж малые средства были малыми.

Девяносто пять процентов систем титана были всё ещё законсервированы, «токамак-главный» едва разогнался до минимума, обеспечивая светом только самые необходимые адреса потребления. Три четверти экипажа и все пассажиры спали: на загрузку атмосферой титана целиком твёрдого кислорода, конечно, не хватало. «Зеркало» относилось к разряду одноразового оборудования и серьёзного света не требовало, его выносили в космос ультралиддитовые бустеры, в рабочий режим оно разворачивалось самостоятельно, «на сахаре». Помочь определению обстоятельств оно могло. Но оно было на титане единственным.

– Жалко, – повторил Ошевэ. – Оно у нас одно, родимое. Останемся без сильной оптики. Когда потом его подберём… Да и что мы увидим? Что есть – и так видно.

– И побьёт «зеркало», – добавил Френч Мучась, второй штурман. – Пыльная система.

Штурманы, даже исполняющие обязанности, очень не любят оставаться без хорошей стационарной оптики в пространстве.

– Другие предложения? – спросил Мьюком, фокусируя вопрос на макушке Ошевэ. Тот чуть было не пожал плечами.

– Главное – не торопиться, – сказал он, стараясь, чтобы прозвучало веско. – Мы уже тут, реанимировались, и всё не так плохо. Непонятно, но не плохо. Точнее, неизвестно, но, тем не менее, не плохо. Можно посчитать. – Он принялся тыкать пальцем в экран. – Есть у нас отклик от орбитера над Тройкой. Вот. Хороший, ясный, штатный отклик. Комплекс «Башня» у Тройки в состоянии рабочем. БВС «Башни» разговаривает, рада нам, пассивно, но рада. Жаль только, информации для нас от Марты не несёт… Э-э, Туман, «Башня» есть – уже дело, без кислорода и света не останемся. Дальше. Вот пунктир от орбитера над Четвёркой. Ещё деловитее, хотя всё равно голодновато. И вот этот над нами объект, ровно в северном зените системы. Объект холодный, малой яркости, но точно там, где должен. Этот молчит совсем. Но он есть.

– И всё, – сказал капитан. – За три-то года.

– Маловато, что и говорить, – согласился штурман. – Эх, Марта, Марта, как тебя угораздило… Чего боялись, того и наглотались.

В Первую вахту, как и явствует, входили космачи самые опытные, авторитетные, в экспедиции самые высокопоставленные – ответственные. На то и Первая вахта. Перворазников в рубке не было, только серьёзы, коим Земля всегда далеко, чёрт не брат, а Император – незваный родственник. Но эмоционально-интеллектуальный настрой в рубке сейчас был как у боксёра, по очкам выигрывавшего весь бой и пропустившего нокаут за секунды до победного гонга. Грогги, долго ли, коротко ли, – пройдёт, но факт поражения уже в биографии, ни изменить, ни скорректировать, и реванш невозможен. Звездолёт «Дмитрий Фон-дер-Флаас» капитана Марты Кигориу, взявший Императорскую Дюжину три года назад, «Сердечник-16» не встретил.

Судя по всему, Кигориу начала работы по развёртыванию операции «Первый Форт». С известной долей приблизительности поддавалось оценке, что работы были по каким-то причинам прерваны около полутора лет назад – то есть на середине… Это было страшно, более того, это, с гораздо большей вероятностью, было почти смертельно, ибо заднего хода у «Сердечника» не было.

– Н-да, – сказал соператор Лен-Макаб. – Как бы с Мартой не было бы крайнего худа…

– Не каркай, – сказал Мьюком. – Рано.

– Рано? Не поздно?

– Не каркай! – сказал Шкаб.

– Объект у Тройки уходит в тень и за горизонт, – сказал слева, из-за толпящихся, оптик-два Пиранд с своего поста. – Восемьдесят пять минут ночных.

– Принял, пометил, – откликнулся штурман-два Мучась.

В рубке воцарилось молчание. Никому нечего было сказать.

– Есть охота, вот что, – сказал Шкаб.

– Фак перефольнофаффя? – спросил Пол Мьюком.

Он и Люка Ошевэ (по прозвищу Шкаб) считались друзьями и питали некую общую слабость к публичным проявлениям взаимного панибратства. Нарочитый акцент, с которым Мьюком задал вопрос, как и сам вопрос, являлись затёршейся уже хохмой, а среди молодёжи хохмой уже и легендарной. Вообще сказать, начальник экспедиции статский советник Мьюком не обладал затейливым юмором. Сознавая это, он не тщился поражать окружавшее его внимание всякий раз новым блеском приличествующей случаю остроумной фразы. Когда доводилось и было уместно пошутить, он, ориентируясь по смыслу, использовал поговорки одни и те же, немногие, расхожие и популярные, не брезгуя и бородатыми, разве что чуть-чуть, иногда, рискуя экспериментировать с интонациями. Легенда же к использованной им только что старинной – пятигодичной давности – хохме гласила: некогда где-то Шкаб выгребся из плотного метеоритного дождя, выгребся без единой дырочки и первым делом, когда его, мокрого и белого, вытянули за руки и за уши из переходника, потребовал – рому, и известный Ульке, потерявший некогда где-то с кончиком откушенного языка половину выговариваемых букв, с пониманием похлопав Шкаба по макушке, под общий облегчённый хохот осведомился: фак рому или брому? неоффёфлифо ты фак-то, перефольнофаффя, малфик?.. Никакого искусства, и никакой удачи, и никакой электроники ни одному космонавту не хватит вывести малый корабль из плотного дождя. Здесь в полной мере царит бог, но часть лавров бога, если он вдруг сыграл за, так или иначе достаётся пилоту, и тут уж хочешь не хочешь, а рождаются легенды…

– Дежурный! – сказал Мьюком. – Два обеда на мостик, пожалуйста. Товарищи мои коллеги! Прошу по назначенным постам! У товарища штурмана брейк.

Пространство вокруг штурманского поста очистилось. Спецы отталкивались от «капюшона», от приборных стоек, друг от друга, отлетали прочь; в рубке царил рабочий полумрак, и люди словно растворялись. Два десятка человек в плотно упакованном аппаратурой помещении – и вдруг как их не было. На виду, освещённый монитором, остался только штурман-два Френч Мучась, самый молчаливый космач в Космосе, его пост был в спарке с постом Шкаба и отстоял, как и обозначалось уже, на метр. Да сам Мьюком остался сидеть на подлокотнике, придерживаясь небрежно за какой-то хлястик.

– Слушай, Пол, ну откуда в рубке столько пыли? Нигде такого не припомню… может, хоть одного стюарда разбудить, а? – сказал Ошевэ, когда ему надоело молчание.

– Вляпались мы, Шкаб, старина, прав ты, – сказал Мьюком очень тихо, так, чтобы только Ошевэ его расслышал. – Голый-босый в Космосе – что ему делать? То есть нам?

– Я не эконом, – чуть ли не огрызнулся Шкаб. – Ты знал моё мнение: скупой платит дважды, пока толстый проголодается, худой умрёт. Если наш возлюбленный Император и жаден и беден одновременно, то какое отношение имеет это к моей любезной, привычной мне, невообразимо драгоценной заднице? Ясное дело, радоваться я отказываюсь. Более того, я зол. На тебя, серьёз Мьюком, я зол в особенности. Таким образом, капитан, не задавайте мне идиотских вопросов не по службе.

– Не хер было – тебе лично – строить из себя героя. Никто не настаивал на твоём участии, – сказал Мьюком. – А Кафу вообще был резко против. Он так любил тебя.

– Кафу! – сказал Шкаб с пренебрежением. – Кафу меня уговаривал остаться, будто ты не знаешь. Я согласился из-за тебя, – сказал Шкаб, через плечо глянув капитану в подбородок. – Хоть ты и не настаивал. А вот ты, Туман, согласился из-за того, что ты уже старый хрен и тебе не хватало алмазов с неба. Жирняга Вовян Кафу, значит, может быть губернатором после самого Преторниана Паксюаткина, а ты, понимаешь ли, нет? – рассуждал ты. Я не отрицаю определённой справедливости рассуждения, заметь. Но вот теперь твоё губернаторство, Туман, – любуйся… а вот и мой паёк. Спасибо, голуба моя Мегин.

Сгорбившийся Мьюком подождал, пока подвахтенный Мегин освободит руки от упаковок и сгинет прочь. Но заговорил Шкаб.

– Не нужно задавать мне идиотские вопросы,– совсем тихо сказал он, зверски наддирая обёртку стандарта.– Кроме того, чего уж там! Мне моя предполагаемая должность в твоём предполагаемом губернаторстве тоже была – солнышко. Если честно. Хотя, повторяю, отправлять такую дурищу, как «Сердечник», к Новой земле без поддержки транспортом амбаркации… смертельное идиотство. Преступное идиотство. Которому нет оправданий. (…)[9], со своей Дистанцией, Император… Слава Императору! Вообще не понимаю, почему мы называемся «Сердечник», а не «Союз-1»!.. Я надеюсь, как и ты, только, что у Марты всё в порядке, просто типа там перепились и забыли встретить… – Он зло фыркнул в ложку. – Вариант Доктора помнишь, Пол? А? Задница гола – но голова цела.

Мьюком взял из воздуха упаковку с едой и тоже надорвал. Аккуратно, по шву.

– Ты, значит, вот к чему уже готов, серьёз… Н-ну, видно будет. – Он помолчал. – Так сбросим «зеркало» или нет? – спросил, зачёрпывая ложечкой кашу.

– Жалко, – повторил Ошевэ в третий раз. – С другой стороны… Ай, да не в этом дело, Туман, «зеркало» там, не «зеркало», хрен бы с ним… Если Марта нашла систему опасной и… не представляю даже, как, но – отковыляла обратно в Касабланку, то уж хоть спутник какой с информацией нам бы бросила. Да что спутник! Вон её железа сколько по системе живого! Два орбитера, Башня!.. А информации – ноль. Беда с Мартой случилась, Пол. Зря мы с тобой Лен-Макаба облаяли. Не зря, конечно…

Они помолчали, жуя и посасывая.

– Да… крутанули барабан… – произнёс Шкаб. – В общем, Пол, считай, что графика у нас больше нет – это в любом случае. Губернаторство твоё отодвигается… Равно как и моя… моё величие. Слушай, а вот это жёлтое – что?

– Повидло.

Шкаб почмокал, пробуя.

– Новый штамм, что ли, я не понимаю?

Мьюком смял опустевший пакет и встал на подковки.

– Надо греть большой токамак и двигаться к Тройке, к Башне. Задышимся, и там будем решать. Считай курс, штурман, – сказал он и пошёл было прочь, но:

– Туман… – услышал вдруг полголоса Шкаба и задержался, не оборачиваясь.

– Туман, ты вот что… ты пока раз не губернатор… ты пока уж дай полегче, а? – проговорил Шкаб. – Площадка под нами, судя по всему, тонкая. Костей не соберём, если сейчас начнём метаться по системе. Полегче. Сыграй космонавта. Как в старое доброе – над касабланкской Девяткой. Ага? Я про что? Отзови распоряжение. Давай в много голов подумаем – и сейчас, не над тяжёлой планетой. Ага? Я понимаю – люди в совете не те, но и не те ведь – тоже люди?

Мьюком повесил ставший колючим сжатый пакет в воздухе, огляделся, мало что разглядев, и двинулся дальше. Он шёл, привычно лавируя между терминалами и стойками, не обращая внимания на поднимающиеся от приборов навстречу ему бледно-голубые лица спецов, и с ужасом осознавал внезапно надвинувшуюся на него командно-административную немощь. Ощущение было физиологически интенсивным. Если бы не невесомость, колени бы подогнулись. Стыдно! Шкаб, старый коллега и однокашник, свояк и собутыльник, но не до такой же степени, чтобы Туман Мьюком, один из старейших космачей на Трассе, выпрашивал у него, Шкаба, советы с подлокотничка. А ведь так и выглядело, более того, так оно и было! И никуда не денешься уже, птичка улетела, и совет получен, и совет верный: быстрые решения напыщенного капитана сейчас могут убить экспедицию медленней, чем камень в основание процессора на гиперболической, но гораздо мучительней. Растерялся, старый дурак, правильно Шкаб тебя идентифицировал, подумал Мьюком. Губернатор всея пространства.

Он уселся в «капюшон», закинулся на невесомость, нацепил на ухо гарнитуру и сказал:

– Инженер-раз, настоящий доклад.

– График-два отработаем к утру, капитан. Много пыли, пены, а так всё штатно.

– ОК, Вилен. Работай. Капитан – главам служб – всем, – сказал Мьюком, пометив у себя на рабочем столе. – Сегодня в ноль четыре среднего собраться в клубе. Товарищ Брегани, отправьте кого-нибудь из своих клуб почистить. Далее. Всем полностью владеть служебной ситуацией. Судя по всему, предстоит изменение процедуры, ибо настоящим объявляю нештат на финише. Приказываю считать «Сердечник-16» форвардным кораблём. С момента «сейчас» объявляю по экспедиции коллегиальное управление, по обычаю Трассы.

Он проговорил это, поражаясь себе. Хотя – что произошло? Коллегиальное управление на любом форвардном звездолёте дело зачастую единственно возможное, так как форвард пребывает в автономе над Новыми землями долгие годы, и абсолютная капитанская власть легко вырождается в безумную игру экипажем и мощностями, игру на истощение. Капитан – самая опасная в смысле потери разума профессия в Космосе. Космос сам назначает и свергает правительства. Земные и околоземные аналогии под неизвестными звёздами не стоят и выеденного стандарта. А жить хочется, и жить не вынужденно здоровой и высокоморальной жизнью Робинзона Крузо, а жизнью обычной, пусть даже простой, но личной, но – не вынужденной, хотя бы уж в свободное от вахт и авралов время… Раз уж тебя сюда занесло.

Старый хрыч Туман, сказал себе Мьюком. Хватит таить греха. Ты просто успел войти в роль губернатора, Повелителя ЕН-5355 и прилегающих окрестностей. Тебе это даже в наркауте мстилось. Шкаб прав, и мало того, демонстрирует свою правоту профессионально. Губернатор имеет право не быть космонавтом, но право выправляется, лишь когда построен Город с зимним садом и фонтаном минеральной воды, и работает Старт-Финиш, и НРС провешена до метрополии. А до той поры есть лишь Космос, и он диктует, и лучшее, что ты можешь сделать, – и неразно, как высоко в реестре стоит твоя должность! – написать диктант без ошибок.

Словом, Мьюком, объявив «Сердечник» форвардом, показал себя настоящим космачом и товарищем. Но ему сразу же стало хуже, как будто он совершил фатальную ошибку. Интуиция? Или постнаркоз? Кто лечит психиатра?

– Здесь штурман-раз, – услышал в наушнике он. – Прошу гальюнного времени.

– Принял. Штурман-два, примите вахту, – сказал Мьюком. – Господин Мучась, исполнять обязанности первого в рубке.

– Первый вахтенный, принял, есть. Капитан сошёл с мостика, вахта, связь ко мне.

Мьюком догнал передвигающегося лётом Шкаба у люка.

– Бегаю за тобой, как девственник младой, – сказал он.

– Твоя мама просила за тобой присматривать, – ответствовал Шкаб. – У меня нет выбора. Бегай на здоровье.

Они принялись к люку и стали сообща его отвинчивать.

– Ты вправду в гальюн? – спросил Мьюком, снова чувствуя себя полным идиотом.

– Никогда не брехал из-за пульта, – сказал Шкаб. – Но схожу в свой личный. И ты знаешь что, Туман, посети-ка ты врача. Прямо сейчас. Спорамин там, релаксант-Т, то да сё, да то ещё… Слушай, ты умел быть плохим пилотом, когда не умел, умел быть пилотом отменным, когда научился, но ты никогда не умел быть жёлтым повидлом. Я не уверен, что ты хорошо вышел из сна. До совета – сходи к врачу. Чтоб не пришлось мне тебя вести.

Мьюком задержался. Так, подумал он. А ведь ты прав, удаляющийся от меня в личный гальюн старина Шкаб. Жёлтое повидло. Вот тут контакт и искранул… Мьюком выудил из нагрудного кармашка куртки ксилитовый орешек. Но тут же спрятал его обратно и включил связь, прижав гарнитуру к виску.

– Оператор, здесь капитан. По «привату» мне доктора Захарова… Жду. А что он, не на связи? Привет, товарищ младой Захаров. Почему без личной связи? Чем занят? Где? Отлично. Вот-ка что, товарищ. Подойди-ка сейчас ко мне в рубку. Да, прямо вот. Ну, доделай там, и ко мне. Принеси мне для вахты… тоников каких-нибудь. Иянге я сейчас скажу. Давай, мальчик, некогда болтать. И «персональчик» свой не забудь с собой. Надо поговорить.

Старина Шкаб – шкипер и исповедник Люка Ошевэ – был на пределе рабочего возраста: ему стукнуло двадцать девять личных. Старше его на титане были только Мьюком да сорокалетний Френч Мучась. Шкаб взял нынче вторую свою непровешенную Дистанцию, в защитном наркауте провёл со-общих сорок средних месяцев, и на профилактику возможных последствий очередного наркаута ему полагалось не меньше двух суток госпитального режима. Однако Шкаб Ошевэ переносил постнаркоз на ногах. Как и остальные. Первая вахта, реябта, Первая вахта.

Первая – вахтой, но сома саботировала: ноги ступали нетвёрдо, магнитясь как-то неприятно-коряво, голова не кружилась, но как-то покачивалась; Шкаб Ошевэ старался передвигаться лётом. Впрочем, все сейчас двигались с грацией сомнамбул, все защищали глаза то очками, то каплями, и – кто тайком, кто не стесняясь совершенно – глотали антидепрессанты и тоники… Дистанция Тринадцать, Императорская Дюжина, являлась рекордной на Трассе. В наркауте (защищающем мозг от спецэффектов изменённой натуры в надримане и, при схождении в риман, от контузии SOC) они провели четыреста дней без передыху, то есть более двух веков личного времени, и Шкаб с большим трудом заставлял себя узнавать товарищей, и товарищи с трудом узнавали его и друг друга. Состояние «тяжёлый спросонок», похоже, ослабевать и не собиралось в ближайшее время. Псевдореальность наркаута событиями бедна, но за двести-то лет их накапливается достаточно, чтобы выход из сна напоминал вход. Легко потеряться; то ли ты проснулся, то ли, наоборот, тебя сморило…

Шкаб сказал капитану правду. Он направлялся к своему номеру-личнику. Ему полагался. Ничто не могло Шкаба остановить. Цели он достиг. 50.02.03.01 МTC, устроившись в личном клозете на личном унитазе наиболее удобно, он позвонил главврачу.

Они ещё не виделись в Новой земле, даже не разговаривали. Впрочем, они и дома были едва знакомы.

– Как прошла третья, так сказать, жизнь? – сразу спросил Иянго. – Рад вас слышать, Люка.

– Третья жизнь прошла, и (…)[10] с ней, – ответил Ошевэ, с усилием принимая предложенный тон. – И вам привет, Женя. Доложите-ка мне по экипажу, дох вы наш.

– А вы у нас капитан, – сказал Иянго полуутвердительно. – И до совета в ноль четыре не дотерпите. И решили, так сказать, неофициально, в порядке обмена мнениями.

– Я и так на толчке сижу, чего там терпеть, – возразил Ошевэ. – Касаемо совета: я приблизительно знаю, что будет, мне нужна информация по-серьёзному.

– Вас интересует кто конкретно?

– Меня интересуют все. Но сначала скажите, как там Яллан Дьяков?

– Кома. Токсическая травма, как мы и определили по факту. В четвёртом наркобоксе – вашем, кстати, Люка, – заелся почему-то ворот купола, насос климатизатора не доработал, до литра Е-11 попало в бокс. Не знаю, что там Дьяков по приборам углядел, но в бокс он вошёл без перчаток, с голой шеей… Наркотик – через кожу, в кровь… ну и, в соответствии с анамнезом… Сообразить он успел, принял релаксант, но, конечно, так сказать, потерялся. Впрочем, кома мелкая, мозг дышит; буду ждать, пока Е-11 выедется, потом реанимирую парня на «карусели». И в компенсатор его. Обновим компенсатор, так сказать. Неделя, другая – встанет, заживёт. Сейчас каждый из нас золотой, тем более врач, но ничего не на. Потерялся младой, слава богу, недалеко.

– Ага, – сказал Шкаб, – тут я вас, Женя, выслушал. Дальше меня интересуют Паяндин и Байно.

– Байно я не обследовал, даже карту не видел. Паяндин нетрудоспособен. SOC смещена, я бы даже сказал, сбита, обратимо, но тем не. Злое шесть. Ничего не поделаешь. Прогноз плохой. Он пострадал сильно.

– А почему Байно не осматривали?

– Во-первых, руки не дошли. Во-вторых, его осматривали. Дьяков. Карты членов «квинты» он заполнить не успел, но замечания, если были, уж как-нибудь да внёс бы. Там ещё помехи были с диагностикой. В-третьих, я вообще не знаю, где он, ваш Байно. В общем, руки не дошли, Люка.

– Байно я отправил на расконсервацию грузовозов… Да, наверное, сейчас до него не добраться.

– Аврал, Шкаб.

– Аврал…

– Как мы вообще, Люка? Беда?

– Да ну что вы, Женя. С Мартой Кигориу беда, судя по всему, а у нас – где беда? Живы, дышим. «Квинта» вон вся целая.

– Да, это удивительный факт. Но я очень обеспокоен, Люка, и хочу…

– Женя, извините, но потерпите до совета.

– А у вас не терпело, Люка.

– Я второй экспедиции, Женя. Мне можно… Итак, на Паяндина я не рассчитываю?

– Никоим образом. Вам позарез нужны пилоты, я понимаю. Остальные шестеро травмированных сердце вам, так сказать, не рвут.

– Не то слово, как мне нужны пилоты. Странно: а вам они, получается, не нужны? Как будто вы умеете не дышать? Остальные травмированные, верно, на сейчасний момент сердце мне не разрывают. ОК, дох, сняли. Что вы можете сказать по мне?

– А. Вы как малосольный огурчик. Хоть за борт, хоть в реактор. Госпитальный режим вам показан.

– Мьюком?

– Вопрос некорректен. Пахнет, как у меня сейчас в медцентре. Очень вонючий вопрос вы мне задали, товарищ Ошевэ. А почему, скажите пожалуйста, вы таким странным голосом задаёте такой, так сказать, вопрос?

– Фу-у. Товарищ главврач! Докладываю: постфинишная дефекация номер один прошла успешно.

– Поздравляю вас. Вот ведь вы умница какая. У вас всё, Ошевэ?

– Господи-боже! – воскликнул Ошевэ. – Я вас как-то обидел, Женя?

– Мне не до хамских штучек, товарищ Ошевэ. Вы узнали, что хотели? Тогда флаг. Дела, знаете ли.

– Флаг, дохтур. Извините, если смутил.

Раздражение от этого разговора унялось, пока Шкаб убрал унитаз, выдвинул умывальник, включил вентилятор и, щедро лья воду, обмылся, целых пять салфеток и два полотенца переведя на мусор. Оделся в номере, побрызгал из пульверизатора пластиком на ладони, подул на них, помахал ими, надел на затылок кислородную маску и отправился в ангар № 1. Он решил нагрянуть на меня без предупреждения с инспекцией.

Каковой занимал целую секцию кольцекорпуса титана. Путь был (лифты никто и не думал включать) недальний. На предстарте Шкаб заведовал подготовкой и загрузкой на титан тяжёлых машин и специально проследил, чтобы грузовозы и, в частности, родной «Будапешт» установили в «первом», чтоб от дома близко ходить, не таскаться хордами на противоположный край кольцекорпуса. Кислородный аппарат Шкаб подзарядил у сервиса в предшлюзе ангара. На борту титана по полному бюджету должно было быть восемь грузовых бортов типа «ТМ». На деле, здесь, сейчас, грузовозов было только два: «ОК-ТМ» и «Будапешт-ТМ». Грузовозы были не новые, сильно наоборот. «ОК» был постарше, «Будапешт» поновей. Три года назад в Преторнианской Шкаб принял его пятилеткой после капремонта, и уже под Шкабом без одной сорок астрономических единиц в римане «Будапешт» отходил, за сотню надримановых восходов совершил, но это был корабль на доверии, насколько можно доверять машине в Космосе. Испытывая определённый трепет, Шкаб надел маску, шлюзовался и вышел на аппарель.

Грузовоз, нежно обхваченный 3-образными клювами кран-моста, по отношению к условному горизонту титана стоял вертикально. Большой свет в ангаре не горел, один галогенный прожектор лизал подбрюшье «Будапешта», остальные двести тысяч кубометров ангара и второй грузовоз терялись во мраке, кое-где невнятно поблёскивающем. Бортовые огни на грузовозе были включены сразу все, на обоих корпусах. От аппарели к нижнему пандусу кольца-шлюза Байно протянул леер, и можно было без опаски нырнуть вдоль него на руках, без риска «сдохнуть» где-нибудь посередине. Запыление было – на простой респиратор. Давление половинное. Минус три Цельсия. Маска может подмёрзнуть. Осторожный Шкаб включил обогрев клапана.

Перехватываясь, добрался до запертого люка и вызвал Байно с подключённого к внешнему пакетнику модуля с разбитым и склеенным корпусом.

– Марк, здесь шкипер, открой мне. Стар я кнопки жать.

Я открыл ему. Люк подался, спарил. Не дожидаясь полного, Шкаб плечом вперёд проник в знакомую до шва на обивке камеру перепада. Наконец-то. Он дома. И сразу его отпустило. Он, Люка Ошевэ, знаменитый Шкаб, находился в эпицентре сложнейшей ситуации, находился будучи одним из самых ответственных лиц, но здесь, на родном борту, с потемневшими, каждой царапиной знакомыми фальшь-панелями на переборках предшлюза, с истёртым до блеска настилом, с мусомом в пазах и на стыках плоскостей, он как будто очутился в тёплом спальном мешке, пахнущем собой, и мог (пока, здесь, какое-то время) ни за что не отвечать, ничего не бояться, ни перед кем не храбриться. Шкаб закрыл люк. Затем спросил, прижавши пятачок коммуникатора на переборке:

– Марк, ты где?

– В р…ке… Рад… барах…т.

На слух неполадка показалась Ошевэ (мельком) незнакомой, странной. Однако его сразу же отвлекло другое: «газета» на мониторе контрольника сообщила ему данные по готовности: наддув 0,25 от нормы, освещение минимальное, и ещё без всякой «газеты» Ошевэ чувствовал нештатный холод. Странно, заметил шкипер (здесь он был шкипер, никак иначе). Он всплыл вертикально из предшлюза в осевой коридор, холодный и почти непродутый, и раздражился. Грузовоз безоговорочно в течение суток по финишу должен встать на дюзу, тёплый и готовый, безоговорочно. Чем младой здесь занимался с десяти вечера вчера, медяшку драил?

За минуту до явления Шкаба 15.03.03.01 МTC в рубке «Будапешта» я успел посадить на нос маску и бросить очередной взгляд на секундомер. Я не дышал ровнёхонько четыре часа две минуты пятьдесят секунд. Сердце у меня не билось, а как-то хлопало ритмично. С тех пор, как я к этому привык, а привыкнуть удалось, не было выбора, никакого дискомфорта я не находил в себе. Кроме, понятное дело, ужаса и недоумения, их было хоть кастрюлями отчёрпывай. Два часа назад я здорово повредил себе ножницами бедро, пытаясь проснуться при помощи болевого раздражителя. К моему удивлению, рана сильно болела и не думала волшебно-мистическим образом зарастать, наоборот, кожа на холоде разошлась, правда, не кровило, но пришлось полноценно себе помогать, обжигать рану из шприц-тюбика, клеить края, нуивот.

Я только собой и занимался, совершенно забыв про «Будапешт», копытцами лязгающий подо мной от нетерпения поскорей ожить. Я сидел, тупо не дышал, у меня не работало сердце. Я был, на хрен, в панике, вот что могу вам сообщить по данному поводу.

Так что Шкаба впервые в жизни я был очень не рад видеть. Особенно если учесть, что всего несколько дней назад (по моему личному времени) мы с ним уже крайне попрощались, практически на вечность. Шкаб не входил в состав экспедиции, что-то изменилось, когда мы были уже убиты. Все заветы, какие мог дать исповедник послушнику, он мне дал. Он мне отдал свой корабль – не бог весть что, грузовоз, но тем не менее. Мы даже обнимались на прощание. Если кто-нибудь когда-нибудь не знал, как себя вести, то это был я и здесь.

end of file

ввести код

46577

код принят

file 1.3

created: 16.09.124 UTC

current music: Gugo «Bell Ringer» Stalbridge & «Bagels»: «The Whole My Jazz»

txt: он поставил подковки в настил и уставился на меня.

Шкаб – низкорослый, массивный мужчина, очень созвучный своему позывному. Обычно румяный, полнокровный. Любит есть свежие лимоны со шкуркой. Постоянно таскает на себе мундир со всеми знаками различия, хотя мало кто Шкаба не знает в лицо. Никогда не забывает нацепить подворотничок исповедника. Он сказал совсем не то, что я ожидал, но то, на что я надеялся.

– Марк, мне, наверное, придётся какое-то время покомандовать «Будапештом» обратно. Возможно, недолго. Хотя и боюсь соврать. Но возможно, напрасно боюсь. Наверняка совру. Корабль мой, первый – я.

Я вдохнул.

– Старый экипаж, старые реябта, – сказал я.

– Не утешает?

– Чересчур нештата, Шкаб.

– Это наша работа. – Шкаб, зачем вы оправдываетесь? – спросил я. – Как есть – то есть. Ваш есть долгий спик, я вас не понимаю.

Он заплёлся руками вокруг туловища, поджал ноги и повис передо мной в своей любимой позе, капельку дрейфуя от меня, но продолжая глядеть мне в лицо.

– Чем ты был занят? – спросил он. – И как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, Шкаб. Я себя чувствую. Я был занят… Поверите – я бездельничал.

– Мне бы твои годы, – сказал Шкаб с пониманием. – Но ты можешь себе это позволить?

– Подождите, Шкаб. Дьяк жив?

– Дьяков жив. Кома. Неопасно. Несколько дней, не месяцев. Но ответь мне, младой, не разочаровывай меня.

– Никто не может себе позволить бездельничать, – сказал я. – Не то что здесь, а и вообще. Сам не знаю, как так вышло. Сел посидеть. Опомнился – давно бездельничаю. Прямо диву дался, но было поздно.

– Так вот хотел и об этом я тебя спросить, – поддержал меня Шкаб. – Но теперь ты мне всё объяснил. Сняли. Слушай меня здесь, младой. Твоя группа мертвецов (меня едва не передёрнуло) справилась с миссией… слов нет, как справилась. Вдобавок, без потерь. Круглые косточки, Марк, такое повезло-приехало на Трассе не всем, а далеко, давно и не бывает. Браво, Вселенная – ну и все имена бога браво. Ну а Дьяков как был торопыгой, так газку и хлебнул. Но справились вы отменно. Дистанция целиком ваша, без яких. У меня нет выбора, кроме как вас всех за серьёзов почесть. Кроме пострадавшего. Но, Марк. Что дальше получается. Я, штурман-раз Первой вахты, прошусь в гальюн, до совета чуть час, нет, думаю, не выдержу, посмотрю, как браво мой второй пилот решает поставленные ему первопростатной… первостепенной важности задачи. На благо ситуации. А борт пустой. А борт холодный. А ты сидишь… – Он запнулся и посмотрел на мой нос. – У тебя их что – запас, что ли? – спросил он удивлённо.

– Кого? – изумился я.

– Масок кислородных! Чем ты дышишь, уродец? – спросил он. – Ты тут почти пять часов с малым прибором! Через двадцать минут на заправку плаваешь? Спасибо, хоть робу натянул! Нас сейчас на весь видимый Космос, считай, два пилота! Паяндин в блэкауте! – Он чуть не сплюнул в маску, а я уже сидел весь по стойке смирно, даже нога перестала болеть, а в груди потеплело. Я даже притворяться дышать перестал, задышал всамделе. О, вот был тот Шкаб, которого стоило кинографировать в назидание потомкам. – Привести себя в порядок, второй! – тяня слоги, сказал он. – Обеспечить борт в предстарт. Быстро! В четыре среднего явить себя целиком в клуб, разыскать меня, доложить положительный результат лично, браво! Пол, младой?!

– Понял, шкип, – сказал я. – Выполняется, шкип.

Шкаба отнесло уже к соператорской консоли. Не глядя – каждый кубический сантиметр рубки знали мы на ощупь, – он пихнулся ногой назад, придался, поймал леер на потолке, дёрнулся и уплыл вон.

Безусловно, визит Шкаба придал мне достаточный заряд жизненных сил, чтобы я приступил к работе. Поганая мысль о Дьяке (Дьяк повреждён и недоступен для общения, таким образом, я если сейчас и мёртв, то – инкогнито) ушла на второй, потом на третий план, а потом, когда, при загрузке, базовый банк памяти БВС-ВТОРОЙ вышел на осевой экран текстом, а не комнатой, я и вовсе позабыл про себя, про Дьяка, про то, что могу забыть дышать и мне ничего не будет, про живой яд Щ-11, исполняющий меня целиком до единой клеточки, кормящий меня странными продуктами и двигающий моё мёртвое сердце непонятно мне зачем… Старичина Шкаб потянул на меня слоги!

Сводный экран нарисовал готовность ровно в четыре часа. Я оставил всё как есть и побежал в клуб.

Я очень любил и люблю Шкаба. Больше, чем все остальные, и меня он любит больше, чем их. Я помню это всегда. Всегда буду помнить и далее.

Глава 4 Всерьёз поговорили

Под клуб ещё в Касабланке договорились отдать резервную диспетчерскую – ту, что на два поста. Убрали аппаратуру, размонтировали подиумы, построили стол с креслами, подвесили к потолку проектор, обрубили магистрали связи. Кухонный автомат, шкаф с посудой. Музыкальный процессор. Картина «Вне Земли» Соколова – талисман Трассы, однажды потерянный (с тех пор на форварды её не дают). Губернатор Кафу выделил из спецфонда (от сердца оторвал) достат. кол. Шпон под дерево, шпонами оклеили фальшь-панели и потолок, и вышло уютно. Совет начался не в ноль четыре среднего, но в сорок пять третьего: все собрались, и чего было тянуть. Шкаб пришёл крайним из приглашённых. Он спешил в рубку за новостями, но, заглянув по пути в клуб, подчинился приказу председателя и закрыл за собой дверь с этой стороны. Пролетая над пустым столом к своему месту, он вызвал по телефону Мучася и спросил шёпотом, как дела. Новости были, были поразительные, поступали прямо сейчас, и Шкаб узнавал их в реальном времени, вися над своим креслом и привлекая к себе всё внимание совета. Мьюком его окликнул, Шкаб погрозил ему, не мешай, мол, и всем пришлось ждать, пока Шкаб обрёл всеоружие и, выключив телефон, рапортовал с бодростью:

– Хорошие новости, товарищи. Только что установлен контакт с Тройкой. Откликнулся один маяк с грунта. Есть причина поберечь «зеркало», Пол.

– Вот так вот! – сказал Мьюком и обхватил себя за плечи, что свидетельствовало о душевном смятении, охватившем капитана.

– Да, Пол, – твёрдо сказал Шкаб, усаживаясь. – Не очень плохо у нас тут.

– Это бройлеры отозвались? – спросил Иянго.

Совет зашевелился, загудел. Мьюком постучал по столу портсигаром.

– Естественно, бройлеры, – сказал Шкаб. – О Кигориу они ничего не знают. Потеряли с ней связь полтора средних назад. На Тройке два нормально развившихся гнезда. Рады нас слышать. Башня на ходу, в порядке. Десять тонн твёрдого в хранилище. Подходи и загружайся. Связь непрямая, запаздывание пять минут. Нужно НРС запитывать, товарищи, вот так.

– Вот так вот… – повторил Мьюком.

– Да. Без дышать не будем, космачи. Это ясно.

– Так, Шкаб. Хорошие новости. Слов нет. Что с грузовозом?

– Байно работает.

– И готовность?..

– К четырём тридцати.

– ОК, – сказал Мьюком и задумался.

Новость резко изменила настроение совета. «Без дышать не останемся», но «не маловато ли дышать?». Расслабился лишь расчётчик и начальник СИЖ Фахта, откинулся в кресле, явно решив ни в какие дискуссии здесь не вступать, потому что то, что его мучило, ему успокоили, а большим, чем уже узнал, он пока не интересовался. Хаим Лен-Макаб, главный системный администратор, радостно засмеялся и предложил всё допивать и двигать к Тройке, а обсуждать нечего. Главный инженер Вилен Дёготь, в чудовищно шуршащей защитной рясе (он явился на собрание прямо из двигателя), обратился к Мьюкому за разрешением прервать своё присутствие на совете, бо раз уж так пояснело, а дел в машине много, выслушал раздражённый отказ, пожал плечами, хмыкнул и, открыв «персонал», начал делать в нём пометки. Лен-Макаб начал громко рассказывать сидевшему рядом Фахте что-то, не относящееся к делу. А Мьюком, отказав Дёгтю уйти, открыл свой портсигар. Ну что ж ты, Пол, подумал Шкаб. Сейчас ведь кто-нибудь закатит истерику. Веди собрание. Но Мьюком курил молча, слушая галдёж и больше не прерывая его. Любопытно, сказал себе Шкаб.

– Так, товарищи, погодите, – сказал Иянго, перебив всех. – А что, так сказать, изменилось-то? Одна хорошая новость, вторая хорошая новость… Даже если их и перемножить, что меняется? В нашем положении? А оно явно катастрофическое! С бедной Мартой пропала половина бюджета конкисты! Бройлеры – бройлерами, а каждый космач доброй мысли должен понять всем сердцем, что мы попали в беду, и стыдно вам, товарищ Дёготь, и вам, товарищ Фахта, так сзаначала занимать позиции наблюдателей, как будто вы сепаратно можете избежать грозящих нам всем бед… Товарищи, может, вы ещё не проснулись? Мы по минному полю слепые гуляем, а вы бройлерам радуетесь!..

– Товарищ Иянго, – перебил Шкаб удивившего всех и словом «сепаратно», и общей образностью выступления парацельса. – Пол, я скажу? Спасибо. Товарищ Иянго! Женя, дох вы наш. Вы всё не о том. Начните ещё раз. Обрисуйте нам ситуацию с медициной на «Сердечнике». Мы очень благодарные слушатели.

Иянго поёрзал в кресле.

– Слушайте, Шкаб, вы меня не одёргивайте вот так. Мы с вами товарищи, так сказать, но…

– Товарищ Иянго, – сказал Мьюком. – Заткнитесь, помедлите и сделайте кроткий… простите, краткий доклад. Прошу вас.

– У меня всё штатно, – сказал Иянго, затоптав каблуками острую неприязнь к Шкабу. – Пока. Аберрации сознания у проснувшейся части экипажа в пределах допустимого, динамика положительна. Что ещё? Коррекций имеющихся отклонений никому не проводилось, естественно, раз имеет место… э… аврал. Больше мне, пока, так сказать, в общем, нечего. По пострадавшим. Пострадавшие: восемь человек. Кафар разных степеней тяжести, у Хилла лёгкая фрагментация близкой памяти – куриная. Разберусь быстро. С этими восьмью – обратимо. Пилоты: старший пилот Паяндин, паразитная контузия, обратимое смещение SOC, нетрудоспособен, состояние тяжёлое, прогноз выздоровления многодневный. По «жибе» – Дьяков в коме, отравление Е-11. Со времени моего последнего неофициального доклада товарищу Ошевэ – без изменений. Остальные – Мелани-По, Купышта, Астрицкий и Байно – сколько могу судить, в порядке.

– Отчётливо, товарищ Иянго, – сказал Мьюком, преувеличенно внимательно выслушав врача. Он утвердил Иянго в своей команде под давлением губернатора. Кафу просто не дал выбора. Новая конкиста организовывалась стремительно, неожиданно, словно потолок рушился, в ритме стихийного бедствия. Самые большие сложности на предстарте были с комплектованием личного состава. Делалось без времени, в ничем не компенсируемой спешке, и теперь, как и естественно, та спешка, те компромиссы и те ошибки гукали-аукали печёными яблочными рожами Мьюкому прямо в лицо. Мьюком знал раньше теоретически, а теперь видел и воочию, что стратегов у него в совете навалом. Сиречь паникёров. А вот тактиков – сиречь спокойных менеджеров…

Шкаб, понимавший сложную административную обстановку на борту так же хорошо, как и Мьюком, тем не менее, позволил себе и здесь абстрагироваться и немного понаблюдать за капитаном, не очень уверенно противостоящим ситуации, – и, отдельно, за теми, кто, собственно, и был причинами сложностей. Владимир Кафу, губернатор стартовой системы Преторнианская Касабланка, комплектуя административную группу экспедиции, оказался – во имя себя – прав на все сто процентов, избавился от действительно ненужных людей. Вдобавок Иянго, Лен-Макаб, Ёлковский, Фахта и прочие подобные, коим Кафу щедрой рукой разбросал высокие должности в новой колонии, послужили Кафу великолепным прикрытием. Землянам – членам прибывшей для смотра готовности «Сердечника» комиссии Управления Колоний, проверявшим командный состав «Сердечника» на предмет лояльности, придраться к кадровым решениям, продавленным Кафу, не удалось. Комиссия поддержала – практически безоговорочно – все креатуры губернатора, хотя въедливости комиссарам метрополии было не занимать, равно как и энтузиазма в препарации личек заявленных на участие в исторической миссии космачей… Шкаб знал, как скандалил с Кафу Мьюком, добиваясь утверждения Вербы Мелани-По на должность главного врача… Зачем Земле лояльность и любовь космачей, в тысячный раз подумал Шкаб. Как будто они станут хуже делать свою работу без любви и лояльности… Глупость – истинно космическая. Мы же тут не живём, а выживаем, у нас нет времени на революционные настроения… И оружия, кстати, нет.

Кафу, конечно, тоже был в сложной ситуации. Но он вышел из неё – далеко и уже давно. Сбросил проблему в надриман, передал эстафету. Благо ему. Но нам-то теперь что делать? Наверное, Иянго был хорош в Касабланке, на своём посту заместителя главного врача Города по оборудованию… Наверное, был хорош, с ним было приятно общаться, на него, скорей всего, можно было положиться без оглядки. В Касабланке. В развитой колонии. Но не в Новой земле. Ещё безымянной. Здесь. Ныне – и надолго. Ближайшие двадцать лет…

Тем временем встал на подковках и в паре тысяч слов обрисовал состояние титана Дёготь, космач в своём Космосе. Титан внешне походил на разборную детскую игрушку «пирамида». На центральный осевой семисотметровый «ствол» были надеты четыре кольцекорпуса, сейчас закрытые, запененные, мёртвые. Трём из них предназначалось после установки «ствола» в рэк стать жилыми секциями Города с центробежной гравитацией, а четвёртое кольцо, громадное, диаметром в километр, было фокус-датчиком, основной деталью сетевого узла «Старт-Финиш». Трассу Земля – Дальний Космос образовывали двенадцать таких узлов (полуофициально – Колодцев). Главной целью конкисты Кигориу – Мьюкома было строительство и запуск в системе альфы Перстня Короля тринадцатого. Собственный римановый ход титан мог сделать небольшой – в двадцать световых минут, после чего ресурс ядерных двигателей исчерпывался навсегда. В своей речи Дёготь уверил собрание, что эти двадцать минут у экспедиции есть, до секунды. Он проверил, прозвонил, убедился. Гарантирует. Осмотр внешней обшивки завершён. Повреждений нет, фарфор чистый. Следы возгораний воздушных карманов во время прохождения зенита обнаружены в обитаемых объёмах секций таких-то, таких-то и таких-то, всего восемьдесят одно возгорание, ущерб косметический, а также в подпалубе подстанции 16–01 крупное возгорание привело к разрыву переборок и погибели (Дёготь так и сказал: «погибели») комплекта оборудования подстанции. Подстанцию исключили из контура, обойдя её временной магистралью по техническим стволам таким-то и таким-то. Перехожу плавно к свету. (На Дёгте был и свет титана.) Светом титан (а впоследствии и Город и Порт) обеспечивали два малых «токамака» и основной, гигаваттник. Один из малышей («токамак-02») через три часа после запуска пришлось остановить. Дёготь долго рассказывал, почему пришлось. Прерывать его было бессмысленно. Все слушали. Шкаб поймал себя на возникшем желании кое-что законспектировать. Плавно от траблов «ноль-второго» Дёготь перешёл к гигаваттнику. Несмотря на отказ ноль-второго малыша, он, Дёготь, счастлив объявить, что все дефициты энергоснабжения титана ликвидированы с 15.21.02.01 МТС. Поведением токамака-большого он, Дёготь, доволен. Забор света с солнечных батарей прекращён, сейчас их консервируют и прибирают. Пожалуйте бриться и жарить тосты, сказал в заключение Дёготь. Когда он сел в кресло, все зааплодировали. Дёготь был космач в своём Космосе, но Шкаб посмотрел на часы и заметил, что Мьюком сделал это тоже.

Очередь была Фахты, но Шкаб, извинившись перед ним, попросил слова.

– Товарищи коллеги, – сказал он. – У меня есть предложение. Капитан Мьюком полтора часа назад официально объявил на финише нештат, ввёл коллегиальное управление. Со светом у нас порядок, но как у нас с воздухом, знают все. Время у нас – воздух. Как самый здесь серьёзный серьёз – по возрасту и опыту – я предлагаю провести совет по клубному протоколу. Как положено у нас на Трассе, я имею в виду, если кто не понял. Доклады – докладами, но флейм сегодня у нас уже мелькнул, и я предлагаю избежать его в дальнейшем. Аргумент: разве что-то изменит выяснение и демонстрация, сколь угодно эффектная, человеческого и даже служебного отношения каждого из нас к создавшейся ситуации? Это несерьёзно на Трассе, серьёзы. Это на потом, у меня в часовне или у Игоря Спасского в его часовне. Администрирование, товарищи! И планирование. А с администрированием и планированием у нас… пока неважно. Пора гасить эмоции и заняться делом сообща. Нуивот. Я сказал правду. Далее?

Мьюком молчал.

– Шкаб сказал правду, – произнёс из угла доселе молчавший Карен Ёлковский. – Как серьёз в серьёзе я принимаю сказанное.

– Товарищ капитан? – спросил Шкаб. Ёлковский его удивил.

– Ты сказал правду, – признал Мьюком. – Моя репутация не страдает, да и страдала бы – невелика важность. Я озабочен. Но не растерян, Шкаб. Ты ошибаешься. У меня есть предложения по спасению экспедиции. Я готов их представить на обсуждение. ОК, все согласны? – Никто не возразил. – Шкаб, веди клуб.

– ОК. По представлению капитана звездолёта начинаю клубный совет, – сказал Шкаб. – Присутствующие, самоидентифицируйтесь.

– Евгений Иянго, серьёз, принятый давно.

– Лен-Макаб, здесь.

– Фахта, принятый недавно, но не без оснований.

– Ёлковский, старый серьёз.

– Туман Мьюком, старый серьёз, две Дистанции.

Дёготь просто поднял руку.

– Шкаб Ошевэ, две Дистанции серьёз. Я предлагаю собранию позвать Френча и позвать ещё Кислятину.

– Господи, Кислятина-то тебе зачем? – изумился Лен-Макаб.

– Для кворума, – сказали Шкаб и Ёлковский вместе, переглянулись и фыркнули.

– Предложение? – спросил Шкаб затем.

– Принимается, – сказал Мьюком. Набрал голосом номер. – Первый – к Мучасю. Подойди в клуб, Френч, даю тебе брейк. Вахту оставь Андрееву. А где Андреев? Тогда Грановскому. Андреев пусть поспешит. Первый – к Хладобойникову. Алло, Миша? Друг мой, брось там свою канализацию, прилети-ка ты в клуб. Знаешь, где у нас здесь клуб?

Мучась даже не переспросил капитана, зачем он, Мучась, понадобился, а Хладобойников, замечательный техник, но прозванный Кислятиной, по обыкновению своему потребовал объяснений. Общение с Кислятиной требовало громкой связи. Мьюком включил её.

– Миша, дорогой, – сказал Мьюком. – Как бы тебе поубедительнее… Нам плохо без тебя. Я как капитан тебя прошу – прилетай.

– Попозже нельзя?

– Тебе что, письменный приказ с курьером прислать? Вот что, Миша, давай я тебя со Шкабом свяжу, а?

– Со Шкабом – не надо! – сказал Кислятина смело и безапелляционно. – Я иду.

– Кофе согрею, – сказал Мьюком, отворачиваясь от собрания к кухонному автомату.

Пока ждали, успели отхлебать по полгруши. Френч Мучась вплыл, огляделся мимо людей, ища, где уместиться, сел на потолок в уголке. Хладобойников явился, принял из рук капитана грушу, сел за стол, но с расчётом, чтобы между ним и Шкабом располагалось не менее двух космачей.

– Прибывшие, – сказал Мьюком. – Отмахнитесь.

– Старый серьёз Мучась, – произнёс Френч. – Две Дистанции. Уважаю собрание.

– Серьёз по двум взятым, – сказал Кислятина. – Прибыл. Что стряслось? Чай плохо заварили?

– Свидетельствую кворум, – сказал Шкаб, не удержавшись. – Дело соображают все сами, или, может быть, Михаил Андриянович, до вас довести? Что-что?

– Благодарю вас, товарищ Ошевэ, – повторил Кислятина веско.

– Первый клуба я, – объявил Мьюком. – Без политики, не для прессы, определяю повестку в три вопроса. Два смертельных, один гордый.

Он огляделся. Клуб слушал прилежно и как подобает.

– Продолжай, Шкаб, – сказал Лен-Макаб. Эх, Навилона наша спит, подумал Шкаб тем временем. Он превосходно знал, почему женщин в состав Первой вахты стараются не включать, но на клубе мадам Макаровой, уважаемого товарища, не хватало.

– Вопрос первый, – продолжил Шкаб. – Атмосфера. Твёрдой смеси хватит по авральному варианту на две недели для. Если никого не будить. Марты Кигориу в обозримом Космосе нет, издали она молчит. Серьёзно предполагаю безвозвратную потерю Марты с экипажем и кораблём. Значит, мы одни, значит, атмосферу нам предстоит поднимать самим. Плюсы ситуации. Марта успела завесить над Тройкой Башню, впарить к Башне маяк-орбитер, каковой шлёт к нам зелень по всем параметрам, и успела уронить на грунт два маяка с гнёздами. Связь с ними установлена, гнёзда живы. Плюс два: оба грузовоза, имеющиеся у нас, по умолчанию адаптированы для транспортировки кислорода в твёрдом состоянии. Минусы. Грузовозов, слава Императору, только два. Для исполнения титана атмосферы под единицу для инициирования обрата требуется девять ходок в два борта. Минус два. В строю только два классных пилота, включая меня. Такая вот у нас байда серёдкою. Минус три. Я считаю, что на кислород мы можем сейчас отрядить ни одного грузовоза. И тут я, как выражается наш «Кукиш» Дёготь, плавно перетекаю мыслию к вопросу второму.

– Кислятина! – с напором сказал Карен Ёлковский. Кислятина с трудом, но загнал обратно тираду, уже пошедшую из него пополам с углекислотой, но вид с этого момента являл собой боеготовный для открытия дискуссии. Вообще считая, то, что обычно говорил Кислятина, стоило послушать. Если бы не манеры.

– Вопрос второй. Так или иначе, Марта, по всей видимости, успела определить необходимый зенит для установки Порта, обозначила его батареей маяков, построила рэк. Но. Эту конструкцию мы лишь видим. От неё ни звука, ни переменного блеска. Герметизированы ли объёмы батарей, на какой стадии прервана сборка – неизвестно. Поднимать «Сердечника» к зениту без точного знания обстановки считаю неприемлемым. Предлагаю первым делом произвести разведку зенита. Для этого нужны оба грузовоза. Абордажный и корабль поддержки. – Шкаб замолчал. – А воздух экономить.

– Ну? – сказал Фахта.

– Без подробностей я закончил по смертельным, – сказал Шкаб. – На время разведки зенита атмосферы у нас достанет. И на поднятие титана в зенит – тоже хватит. А там я привезу. Туда метнусь в полуримане, обратно – на пяти. Успею.

– Занять место и только потом решать с атмосферой ты предлагаешь? – уточнил Мьюком.

– Да.

Мьюком покивал и посмотрел время с таймера на руке.

– Товарищ Ошевэ – пилот, – сказал Иянго. – Я его понимаю. В Новой земле ходить на разведку одним бортом… помня о Кигориу… Кроме того, первоклассник у нас один – Ошевэ и есть. Байно вторпила, младой.

– Да, – сказал Шкаб твёрдо. – Не те яйца, не та корзина, не та ярмарка. И я рад, что никто из вас не поминает вариант идти к Тройке титаном. Надеюсь, и не помянёт.

Тут Мьюком закашлялся. На него посмотрели все, но он промолчал.

– Шкаб прав. Резкие движенья нам противопоказаны, – заявил Фахта. – Серьёзы! А что говорит инструкция? Туман, Френч, старики? Каков установленный регламент действий руководства экспедиции? То есть, я хочу сказать, описана ли конкретная нештатная ситуация в литературе? Выработаны ли авторитетные исторические рекомендации?

– Какие там исторические рекомендации… – проворчал Вилен Дёготь.

Шкаб покрутил головой и полез в карман за сигаретами. Он вспомнил о них только сейчас. Он закурил от зажигалки, поднесённой ему Лен-Макабом. Затянувшись и выдувая дым в сторону потолочного вентилятора, столкнулся взглядом с Френчем. Веко у Мучася дёргалось, словно он чего-то вдруг испугался. Столкновение взглядов длилось не больше секунды. Шкаб спрятал свой взгляд, отлепил от губы крошку табаку и стал её рассматривать. Здорово мне, наверное, шрама через щёку недостаёт, да и татуировку на груди стоит сделать, отвлекая себя, подумал он. Потом, когда-нибудь, когда – если – мы выживем…

– ОК, братья, первый клуба смертельные обрисовал и по ним высказался, – произнёс Мьюком. – Его, пилотское, понятно. Что кто ещё? Время воздух. Тут я за.

– А кто, собственно, останется пилотировать «Сердечник», если что не так в разведке? – осведомился Кислятина. – Тогда, возможно, имеет смысл реанимировать побольше пилотов?

– Ты, ЭТО-один, в грузовую декларацию заглядывал? – спросил Ёлковский. – На борту нет отдельного наркобокса для отдельно пилотов, спасибо Земле. Трёхкормушечные наркобоксы предусмотрены только для Первой вахты. Семь штук. Разбудим, например, тётку Тучу. Наркобокс 23/9. Реабилитируем. Есть у нас прекрасный пилот. А остальные сорок три человека потом – опять в наркаут? Или если Мэм будить. Там с ней человек тридцать, да? Иянго, что скажешь? Невозможно?

Иянго пожал плечами.

– Если прижмёт – куда денемся? Потеряем комой десяток человек, подумаешь. Кому, сами посудите, они нужны. Плакать по ним. Шкабу сердце не порвут. Космачом больше – космачом меньше. Словом, я категорически против даже обсуждения варианта с перебудкой. Сразу вечу.

– Ты настоящий врач, – заметил Лен-Макаб. Иянго ему не ответил.

– Френч может пилотировать, – сказал Фахта. Все, кроме Шкаба, подняли глаза к потолку.

– Френч, что скажешь? – спросил Лен-Макаб.

– Френч не может ничего пилотировать, – ответил Лен-Макабу Мучась через тяжёлую паузу. – Френч штурман и фельдшер. Или грузчик. Десантник. Или что хотите. Но не пилот. Френч однажды пилотировал. Малый корабль. Вышло дорого. И мне, и людям. Френч больше не пилотирует.

– Я не понял, – сказал Лен-Макаб.

– И не надо тебе, – заметил Ёлковский.

– Но…

– Френч – штурман, – сказал Шкаб. – Он не пилот. Если прижмёт – но только если прижмёт, – он попробует. Сейчас оставьте его в покое.

– Мы можем себе позволить оставить кого-то в покое? – спросил Кислятина хищно. Шкаб медленно поглядел на него.

– Ты, Михаил Андриянович, прав, – сказал Шкаб. – И возразить-то нечего. Но я возражу тебе. Задрай бункер. Я же сказал: прижмёт тебя – Френч попробует. Но не раньше. ОК, Михаил Андриянович?

– Миша, мы тебя поняли, – сказал Мьюком. – Ты, как всегда, прав. Френч прав, Шкаб прав, но ты правее. На потом. Давайте дальше. Шкаб, твой гордый вопрос. Что за гордый?

– Гордый вопрос… – сказал Шкаб. – Извольте, братья. Мы боремся за амбаркацию или за Новую землю?

– Оп-са! – не удержался Фахта.

– Система негостеприимна, – продолжал Шкаб. – Мы к ней не готовы. Это очевидно. Нищета наша правая. Полбюджета конкисты было у Марты. Пасуем или блефуем? Стоит решить сейчас. Играем с Космосом. Даже в Космосе можно умереть медленно. Без достоинства.

– Шкаб, не мог бы ты выражаться не столь возвышенно? – сказал Ёлковский. – Я не ощущаю пафоса.

– А ты напрягись, Карен, – сказал Шкаб. – Скафандр у нас не лопнет? – затеваться с Первым Фортом с тем, что есть, и без того, чего нет? Пока мы ещё не так увязли. Спасти людей, вернуться в Касабланку – дело тугое, но знамое. Мы играли такой вариант на предстарте. Пол присутствовал, я, Навилона, Френч, Доктор покойный. Доктора план. Но начинать нужно быстро и все зубы точить на это. Вправо, влево, в любопытство – и Чёрный Роджер, ресурсов не хватит ни на ни не. Остаёмся навсегда. Холий-посий. Мёртвый. Уясн?

– Ну, – сказал Фахта. – Ну-ну?

– Либо мы героически выполняем предначертания любимого Императора нашего. В поте лиц, на твёрдом кислороде, безнадёжно, но гордо. Рискуя узнать в точности, что случилось с Мартой. Вот ты, Фахта, серьёз, желал бы узнать точно, что случилось с Мартой и братвой? Доподлинно, я имею в виду.

– Шкаб, ты раскаркался, – заметил Мьюком.

– Я раскаркался, – согласился Шкаб. – Может быть, ты, Пол, нечто ответственное произнесёшь для собрания? Тебе было бы к лицу.

– Флейм, – сказал в пространство неожиданно Кислятина. Тут дверь приоткрылась. Я заглянул внутрь. Серьёзы как один уставились на меня.

– А! – сказал Шкаб. – Марк! Вот и ты, парень. Уважаемый клуб, вот ещё кое-что хочу поставить на обсуждение. Не горит, но хотелось бы. Пока гордое решаете. Марк, зайди, присядь. – Он поманил меня рукой. – Присядь, присядь. Вот как раз свободная стенка.

– Я не понял, Ошевэ, мы закончили? – спросил Кислятина.

– Я предлагаю выразить командиру «похоронной команды» наше удовольствие, серьёзы, – сказал Шкаб.

Лен-Макаб засмеялся.

– Ты всегда, Шкаб, делаешь самое необходимое и делаешь его кстати, – сказал Дёготь одобрительно.

Я висел тихо. Я охренел. Не чтобы я о себе думал недостойным образом, но не здесь, не сейчас и не между делом. Если бы я нуждался в кислороде, я бы задохнулся. Точно. Я имею в виду, что я действительно охренел. Не тусклей, чем когда умер.

– А всё просто, – сказал Шкаб. – Если подумать.

– Не рановато ли? – подал голос Френч Мучась. – Я, безусловно, вижу резоны, но не молод ли младой?

– Обсуждение началось, не так ли? – спросил Мьюком.

– Я не отмахивал, – заявил Кислятина. – По-моему, Ошевэ своего вторпилу протягивает. Какая гадость!

– Если и протягивает, то не в подпалубе, – возразил Ёлковский. – Миша, дорогой, тебе бы всё об ёй.

– Мой вопрос стоит? – спросил Шкаб официальным голосом.

– Шкаб, ты обоснуй мажор, – предложил Мьюком. – «Квинта» наша сыграла так, что я бы лично всю её скопом засерьёзил, кроме Дьякова-торопыги. Но позже. Когда разберёмся.

– Я по всей «квинте» с тобой согласен, капитан, – сказал Шкаб. – Но мне, как старшему пилоту экспедиции, нужны серьёзы в команде. Признанные. Кворум у нас есть. Голосую Байно вне очереди, как наставник, как исповедник, как серьёз. Прошу принять. Прошу отвергнуть. Каждый как сам.

Все опять посмотрели на меня.

– Что ж, я – за, – произнёс Мьюком.

– Я – за, – сказал Карен Ёлковский.

– Я – за, – официальным голосом сказал Шкаб.

Повисла пауза.

– Поддерживаю, – сказал Френч Мучась.

– И я поддерживаю, – сказал Фахта, мне улыбаясь. – С благодарностью за нелёгкий труд реаниматора.

– Я не нахожу значимых для данного клуба возражений, – тщательно сказал Кислятина. – Вынужден поддержать кандидатуру Байно Марка, позывной «Аб».

– Главный врач поддерживает, – сказал Иянго. Впрочем, было видно, что ему абсолютно всё равно. Скорей закончить с этим, и – про возвращение. Хотя бы поговорить.

– Я вето вешать… не стану, пожалуй… – сказал Лен-Макаб. – Хотя… хохмочки, откровенно говоря, я не понял, уважаемый Ошевэ. Умелый пилот, твой подопечный, хорошо провёл реанимацию – с неоправданной потерей, правда… Но – перворазник. Особых достоинств не вижу… Ну ладно.

– Почаще по клубам ходить надо, – сказал Фахта, являющийся большим поклонником моих выступлений на пивных компаниях. – Марк свои достоинства не скрывает. Кстати, Хаим, любезный, ты в серьёзы прошёл, помоги мне «персонал», кажется, шесть к четырём? И с одной Дистанцией? И про вето никто не заикнулся. Надо же.

Лен-Макаб помигал ему средним пальцем.

– Морду тебе набить за это? – спросил Фахта.

– Морды здесь, в случае чего, буду бить я,– объявил Мьюком.– Шкаб мне поможет. Он будет стабилизировать в пространстве бездыханные тела, битым мордам принадлежащие. Заткнитесь, оба! С-серьёзы, колбу вашу (…)[11]!

– Прости, командир, – сказал Лен-Макаб. – Ты что-то сказал про колбу?

– Сказал, – подтвердил Мьюком, ничуть не смутившись. – Я знал твою мамашу. Колба и есть. А если ты сейчас не снимешь с клуба флейм, я тебя отфиксю особо. С перезагрузкой ресетом, бля! Вето ему! Дорос вето ставить, что ли?

– Хорошо сидим, – тихонечко сказал Кислятина.

– Проходи, Байно, садись между, – приказал Мьюком, продолжая сверлить лазерным взором идущего пятнами Лен-Макаба. – По представлению уважаемого Шкаба Ошевэ клуб всерьёз решил дать тебе место и голос. Никто не высказался сильно против, никто не заветил. На церемонии нЕвремя, проложим тебя позже, проставишься уже проложенным. Садись, слушай. Можешь говорить. Старайся делать это со смыслом. Клуб имеет возможность поздравить Аба Байно со случившимся. Теперь ты можешь не менять памперсы неделями, парень. Как вот мы все.

Меня поздравили. Без напора, но доброжелательно. Кислятина счёл нужным подлететь ко мне и пожать руку. Я понял так, что обретение мной места в клубе сделало его, Кислятины, положение более безопасным, поскольку теперь от Шкаба его отделяло по три человека, и по, и против часу.

– Спасибо, страшие, – сказал я необходимым тоном и с приличным чувством. – Получил, подвесил, стабилизировал, не отдерёшь.

– Налейте парню, – сказал Мьюком с терпеливой благожелательностью.

Фахта послал мне горячую грушу с кофе. Буду совершенно откровенен: угодил. Мне её здорово не хватало. Я хлебнул с половину, пропустил, согрелся.

– Спросить можно? – спросил я.

– Ну? – сказал нетерпеливо Карен. Ему не терпелось вернуться к делу.

– Признали меня – спасибо. Но почему Мэм не дождались?

– Что ты имеешь в виду, парень? – спросил с подозрением Кислятина.

– Так, ясно всё, – вмешался Мьюком и натянул на таймер обшлаг сорочки. – Информирую собрание. Я приказал реанимировать Навилону. Полтора часа назад. Ты её видел? – спросил он меня сквозь поднявшийся шум.

Я кивнул.

– Где она?

Все замолчали.

– Сказала – иду в душ, – сказал я. – Да там их целая толпа с ней.

– Уже разговаривает… – пробормотал Кислятина. – Товарищ капитан! Я, как первый ЭТО титана, требую объяснений.

– И я, как главный врач,– подхватил Иянго. Он был не то красен, не то бледен. Он был в ярости.– Вы, капитан, прыгнули через мой труп… ладно, скушаю… от губернатора небось. Но, (…)[12], задохнёмся же к (…)[13], через шесть суток, Мьюком, товарищ! Первая вахта вся – двадцать один человек, плюс «похоронная команда» – пятеро, – на две недели атмосферы в корабле! А тут больше тридцати человек кукушат разом! Задохнёмся, капитан! Я не понимаю…

Шкаб поднял руку, как-то так, что мгновенно стало тихо. Ум-ум-ум, – трудился кулер. Свистела, расправляясь, чья-то груша. Я впервые был на клубе. У меня в компании обнародование подобного поступка – поступок, надо сказать, действительно, хоть куда! – вызвало бы скандал до драки. Неминуемо. Но серьёзы – это было просто видно, без приборов, – каждый как сам задавили свои эмоции насмерть. Капитан выглядел спокойным. Он выглядел словно ромашка среди лопухов. Видал я такую картинку. А Шкаб сидел с открытым ртом и выпученными глазами.

– Пол, – произнёс Френч Мучась. – Почему ты не сказал?

– Потому что мне так было угодно, – очень спокойно ответил Мьюком.

Шкаб расхохотался.

– Ясно, господин губернатор. Впустую трепали атмосферу, – сказал он, оборвав смех. – Ты должен был нам сказать, Пол. Как серьёз. Мы тут сидим, курим. Не курили бы хоть.

– Может быть, – сказал Мьюком. – Но ничего. По крайней сигарете вышло.

– Резоны-то хоть были? – спросил Шкаб.

– Да, – сказал Мьюком.

– И мы их узнаем?

– Возможно.

– Угу. Так. Пока клуб не вымер: предлагаю главному врачу вывесить выговор, – сказал Шкаб. – За незнание обстановки в своём ведомстве. Далее: предлагаю закончить заседание клуба и плавно перейти к заседанию совета старших спецов конкисты. Капитан Мьюком, старшие спецы Первой вахты ждут Ваших приказаний и, что то же самое, распоряжений.

– Выговор главному врачу вечу, – произнёс Мьюком. – Если кого-то это заботит. Далее: заседание клуба прерывать не стоит, товарищи спецы. Я намерен сделать необходимые разъяснения, и я их сделаю. Давайте только подождём начальника службы безопасности титана Навилону Макарову. Я бы хотел, чтобы она была.

Глава 5 Без названия

В 43.00.04.01 МTC состоялся смотр стартовой готовности грузовоза «Будапешт-ТМ». Смотр прошёл без единого замечания, хотя, точности ради, скажу, что проводился он и наскоро и чрезвычайно сквозь пальцы – аврально, средствами собственной БВС «Будапешта». Удалённый контроль даже не заводился кабелями на машину. Грузовоз был допущен к полёту – Мьюком самолично подписал протокол. Экипаж с мрачным Шкабом во главе занял места по расписанию, кран поднял платформу EDT с установленным на ней грузовозом в стартовый колодец. Вывод грузовоза в космос был выполнен с первой попытки. Оперировала выводом «Мэм» Макарова собственной персоной. Удалившись от титана на тысячу километров, Шкаб ориентировался, отмахнул готовность и 26.01.04.01.01 МTC стартовал к Тройке за дышать. Кроме экипажа (Шкаб, исполняющий обязанности динамика Пулеми, и соператором пошёл хороший человек Дуг «Мако» Терренс VI) грузовоз нёс команду техников – всего девять человек, и Френча Мучася, единственного из неспящих в Новой земле, имевшего допуск и резерв SOC для десанта. Ему предстояло установить прямой контакт с бройлерами Тройки. Мьюком отдал на кислород всех второй смены этэошников, а Дёготь и не пикнул, ослеплённый новым (нестерпимым) блеском капитанского авторитета.

Шкаб ушёл, наступила моя очередь – стартовый колодец был у нас под светом один. Нам – я имею в виду нас всех, взявших Императорскую, – повезло хотя бы с тем, что неуправляемое схождение «Сердечника-16» из надримана произошло именно в северный зенит системы-цели. Мы легко могли сойти и в юг, и тогда между нами и точкой финишного маяка (развёрнутого командой капитана Кигориу) пришлось бы солнышко, безымянная альфа Перстня Короля. Тогда моё задание выглядело бы, и более того было бы, – заданием – не-из-лёгких: почти перпендикулярный плоскости неизвестной системы оверсан. Однако мы сошли в север. Маяк висел у нас прямо над головой в ноль восьмидесяти двух астрономической единицы, в высоком вакууме. Поскольку место его оставалось стабильным в зените четвёртые сутки наблюдений, следовало считать, что скрабы маяка на позициях и задействованы. То есть подходить к цели надо осторожно, в римане, со всей возможной локацией, а возможной у меня на грузовозе была половина от заводского меню. Но это я так – для горестной заметы, но на полях карандашом. У меня был приказ, у меня был один я пилот, у меня был один малый шип – «ОК», и всё это, включая меня, было у нас у всех на титане безальтернативным абсолютно, меня включая. Заседание клуба в расширенном «Мэм» Макаровой составе закончилось, вопреки моим опасениям, мирно. Мьюком приказывал, подчинённые отправлялись выполнять приказания. Конечно, Шкаба в таком бешенстве я не видел никогда. Мьюком поступил с точки зрения товарищества свински (я читал про свиней, это грязные животные, едящие своих щенков и генетически близкие к людям). Объявил клубное управление на титане, а потом взял и отменил, да ещё жестоко уязвил главврача, через его голову и втайне от него приказав хирургу реанимировать Макарову с толпой соседей по наркобоксу. Если б не аврал, никто не осудил бы Иянго, брось он все дела и запей самогоном. Но, как я уже говорил, серьёзы дружно проглотили незлащённую пилюлю – не до разбирательств сейчас высоких смыслов корпоративной этики. Пол Мьюком капитан. О чём говорить? Забежав вперёд, скажу: на титане наши никакой драмы и не заметили. Ну, не занял обещанный пост советника Шкаб, так ему всегда хотелось водить планетолёт больше, чем администрировать. Ну подал в отставку Иянго. Так и поделом, он всегда был замечательный завхоз. Ну, Карен Ёлковский… Неважно. Кадровая политика иногда важней кислорода.

Теперь я отлично понимаю, зачем Пол Мьюком устроил демонстрацию капитанского могущества в авральном режиме и устроил её вот так, по-живому, со спины. Моё понимание подтверждают последующие события; впрочем, моё настоящее – сейчас, здесь, когда я сижу в плащ-палатке «nike» перед раскрытым «персоналом», – понимание и образовалось как раз из совокупности моих наблюдений развития ситуации, это теперь-то я как бы носовым бортом астероиды колю, опытный капитан… вообще, очень сложно сейчас мне, Хобо Абу, вспомнить ощущения и мысли, от ощущений происходящие Марка Байно, и втройне непросто описывать их, но я, Хобо Аб, дал себе зарок и выполняю его – мне важна хроника. Полный график динамики моей долгой смерти. Я очень сильно отвлёкся, а дело ещё вот в чём, напомню: Шкаб не входил в состав экипажа конкисты изначально. Но полковник Доктор умер перед самым стартом от скоротечной депрессии, и губернатор Кафу как-то Шкаба не смог отговорить пойти на Дистанцию. Пол Мьюком и Шкаб дружили дома, но тут, в Новой, Шкабу, попытавшемуся продолжить прежние отношения, было указано новое место. А «Мэм» Макарова сразу заняла сторону капитана, а спорить с ней, старым шерифом и бабой, всегда выходит дорого – до того дорого, что в легенды входит…

Мьюком был очень конкретен и жёсток. Никакой амбаркации. Даже не начинать о ней. Пресеку. Товарищ Макарова со мной согласна. Мы пришли сюда, мы никуда отсюда. Строим Первый Форт. Как и было задумано. Система негостеприимна? Удвоить, утроить, возвести в степень – внимание, осторожность и ответственность – отпущенные конкретному количеству конкретных людей в конкретных обстоятельствах.

Пилот Ошевэ. Садитесь. Обеспечить титан кислородом для инициации обратного цикла. Одним бортом, совершенно верно. Садитесь. Приступить к операции немедленно. Берите любой грузовоз из двух, коллега. Работать только в римане, связь не прерывать ни на секунду. Автофайлить титану шесть раз в час. Приступайте. Да, можете идти. Да, повторяю, одним бортом, без поддержки, мы это немного обсуждали, недообсудили, но я принял решение. Любое количество людей берите с собой. Товарищ Дёготь – всю вторую смену предоставить коллеге Ошевэ на кислород. Первую партию атмосферы доставить на титан через неделю. Для установления контакта с поселениями субъектов адаптированных клонов приказываю вам, товарищ Мучась, принять участие в миссии товарища Ошевэ. Выполняйте. Чтоб вам вакуум намаслился. Флаг, товарищи. Выполняйте приказ.

Пилот Байно. Ваш борт второй. Стартовать к определённому месту комплекса финишных маяков в северном зените системы, обследовать объекты, дать заключение о состоянии и степени готовности комплекса, равно как и о загрузке комплекса оборудованием, атмосферой, светом. Да, приступайте немедленно. Срок выполнения задания – трое суток. Работать в римане, связь не прерывать, автофайл один на десять минут. Состав экипажа определить самостоятельно. Разрешаю. И его разрешаю. Господин Хладобойников, вы возражаете? Никого больше нельзя из ЭТО? Возражение понятно. Байно, аргументируйте свой запрос. Понятно. Решение: принимается возражение товарища Хладобойникова. Да, Байно. Когда можете стартовать? Ах, «ОК» не готов? И даже не начинали? Ах, немного начинали. Превосходно. Понятно. По авралу – когда управитесь? Точнее? Понятно. Доклад по готовности, стартовать сразу. Солнцем и подсолнухом. Флаг.

Советник Фахта…

Дальнейшего я уже не слышал.

Шкаб мне помог, работали свирепо, и Шкаб стартовал к Тройке, когда я уже и насветил процессор, и поднял давление в корпусе «ОК» до полуединицы (рассчитывая запас атмосферы на неделю). Мы со Шкабом отмахнулись – по радио. С собой на разведку зенита взял я Мрию «Ноту» Мелани-По (без соператора – сами понимаете) и Кирилла Матулина, замечательного вообще парня, неплохого динамика и очень опытного пустолаза.

Я стартовал «ОК-ТМ» в три пары лёгких на борту в четвёртом часу утра четвёртых суток нахождения «Сердечника-16» в римане системы ЕН-5355 (альфа Перстня Короля), имея задачей обследование комплекса холодных (некоммуникабельных) объектов искусственного происхождения в точке северного зенита названной системы. Через двадцать пять часов подъёма на осевой в 3.2 G, когда запаздывание сигнала «я – порт» было уже почти пятиминутным, вне расписания связи, меня вызвал дежурный связист титана Ван Экин. Я сидел на вахте один. Нота имела свой гальюнный брейк, а Матулин – адмиральский. Я откликнулся. Через триста десять секунд услышал:

– Центральная – к «ОК». Марк, мы запустили станцию НРС. Приказано перейти на. Несущая уже должна быть у тебя. Тесты я тоже запустил. Поднимай мачту. Повторяю, переходим на НРС-ctrl. Отмахни понятие. Готовность к взаимодействию – по НРС. Проблемы лазером. Конец сообщения, приём.

– Алло, Центральная, я «ОК», здесь Аб, понял вас. Ну вы даёте. Поднимаю мачту НРС-станции, приступаю к приёму питания станции с удалённого источника. Конец сообщения.

Я не стал будить Матулина. Ему предстоял длинный выход в открытый космос.

Я не стал и алярмить Ноту. Выглядела она плохо. Чувствовала себя не лучше. После старта у неё началось и до сих пор не прекращалось кровотечение (небольшое, к счастью), мы с Кириллом установили медсерва на раме прямо на соператорском посту, натопили физраствора, и большую часть времени Нота лежала в «капюшоне» под рамой с системной насадкой на руке, пила воду, выполняя обязанности героически. Переливание крови под такой тягой, конечно, делать было нельзя.

Я откинулся, сполз на пол, принял профессиональную позу (на четвереньках) и начал медленное и методичное движение к посту связи. Поднатужился, взобрался в почти офисное по неудобности кресло радиста. Мачта НРС, к моему удивлению, вышла из клюза с первого раза, раскрылась и сразу же встала на щелчок. Я подал на мачту исходное питание, прочитал сквозь двухцветную пелену в глазах показания окон чек-рума НРС-станции, потом запустил поиск несущей. Попало мгновенно. Я опять удивился. Установка надримановой связи в Космосе Новой земли иногда – я читал – бывает делом даже не одного дня, а тут я сразу и несущую словил, и тесты принял, и «прана», генерируемая «Сердечником» в нашу сторону, сразу же пошла в установку. Пальцем по экрану я перетащил значки тестов из окна «приём» в окно «запуск», выделил всё и отмышил выделение. Я не успел залезть в настройки комнаты, чтобы выключить сигналы звукового оповещения. Ненавижу отвратительные восьмибитные спики GOS MACrosoft – с моим-то слухом. Всё-таки спикнуло, вызвав в моей душе боль почти зубную. И дважды успело спикнуть, пока я сломал флажки в настройках.

несущая: ОК (спи-и-ик!)

отражение: ОК (спи-и-ик!)

редактирование: АВТО (сдох!)

нрс-ctrl ЦУС/ сердечник-16 к ок-тм

нрс-ctrl установлен 47.18.01.05.01 МТС

сообщение: центральный к ок-тм/ подтвердите приём

Я напечатал:

ок-тм к ЦУС/ подтверждаю приём/ готов к связи по нрс

центральный к ок-тм/ принял подтверждение/ нрс на командный пост/ автофайлы на нрс перевести/ привет марк привет мрия привет кир/ это я клопуша

ок-тм к центральному/ вопрос как проснулось клопуша здесь марк

не осознал ещё как у вас

у нас ещё всё

самочувствие

работаем в масках/ давление в корпусе обитухе 650/ тепло/ мелани-по под тягой ограниченно работоспособна/ байно матулин порядок

ну и слава богу/ докладаю мьюкому

вопрос шкаба на нрс посадили

да его первого у него порядок

сбрось мне его сигнал

у тебя

спасибо/ подождите теперь часа два/ я от связи к себе на пост доползу

вижу у вас там 4.3 а печатаешь скоро/ тебя говорят засерьёзили

отрицать глупо но не хвалиться же/ а печатать не приседать

мы тут все тебя имеем в виду на пиво

мне теперь с вами и не поругаешься ибо низко

понимаю/ интуитивно у тебя будет много врагов

вопрос дьяк в себя пришёл

информации нет узнать

будь другом и нота интересуется

ок короткий конец

Дорога назад, к моему посту, далась мне не легче. Подседалищная часть «капюшона» на целый дециметр выше, чем сиденье кресла связиста. Строка НРС-ctrl уже сидела на моём мониторе, на плинтусе командной комнаты. И там уже было от Клопуши:

дьяк ещё не жив

Я дважды ручным диагностом на разгоне и один раз во время торможения себя чекапил. У меня хватило ума перевести девайс в режим «mute», прежде чем тыкать в руку иголкой. Тест на Щ-11 оставался положительным, до ста тысяч на миллилитр, мою группу крови прибор по-прежнему не видел. Работы было навалом, а то бы я, наверное, расстроился, осторожно говоря. Работа здорово отвлекала, внешне и внутренне я никак не поменялся, кажется. Дышать не забывал – разговаривать же приходилось. (Кстати, состояние бездыханности от нормального всё-таки отличалось. Я осознал отличие после тягостного эксперимента над собой по недышанию, но не в ходе эксперимента, а после него, после даже совета в клубе, – когда сидел на стартовом отсчёте и было время побездельничать, то есть подумать, я вспомнил, что помню только первые два часа недышания: налицо потеря способности чётко и точно определять время. Симптом, кстати, сбоя личной SOC.) Я уже начал привыкать к мысли о приобретении вот такого вот уродства. То есть вспоминал об этом не всякую минуту, а с приличными перерывами.

Я не знал, как буду дальше. В тайне не сохранишь. Космач невозможен без ежедневного (как минимум) контроля физики. Мне уже пятые сутки подряд везло, если, конечно, язык у меня повернётся назвать травму Дьяка везением.

end of file

ввести код

40808

код принят

file 1.4

created: 16.09.124 UTC

current music: Mylene Farmer: «Nicola»

txt: но Дьяк лежал без сознания, я работал в поле, далеко от врачей, контролировать себя должен сам, а с собой я договорился так: повременим. Я рисковал, подставляя товарищей? Да. Правда. Но хочешь – верь, хочешь – стреляй: я, может быть, один раз задумался об это. Не больше. И то не помню когда.

В выдавшуюся минутку здоровья Нота настроила в интерфейсе системной оболочки станции надримановой связи войс-агент, после чего общаться с титаном мы могли в реальном времени вслух. Изображение, впрочем, с телекамер грузовоза ходило путями обычными, с односторонним запаздыванием в шесть минут: маломощный на «ОК» был оконечник НРС, так, внепространственный телеграф получался, не более.

01.18.05.01 МТС на оптической без тяги, почти недвижно стояли мы относительно группы искусственных объектов в назначенной точке северного зенита ЕН-5355. Модель группы БВС-ГЛАВНАЯ грузовоза нам рассчитала, но и невооружённым глазом всё было видно. Монтажный двустрельный (типа «ˆ») тысячетонник-рэк с подвешенной к основанию обоймой цистерн – это был балок для монтажников. В рэк был заведён и расчален шестью корявыми временными мачтами (Матулин опознал в них перемонтированные кран-мачты стандартного мостового дока, я был не уверен в этом, но Кириллу, допускаю, видней) здоровенный генератор инерции, я впервые такой видел. И генератор работал. В первом фокусе его поля, километром выше рэка, находился хорошо стабилизированный, полностью собранный, но абсолютно холодный скраб. Из семнадцати боковых фокусных гнёзд инерционного поля недостроенными маяками заполнены были три, и эти три работали, стабилизируя комплекс в римане относительно звёздной системы. Большинство построек были негерметичными, некрытыми, собственно, это были всего лишь скелеты. Баржи с железом, числом пять, были жёстко стыкованы к зенитному скрабу, так что он (а мы стали на осмотр под комплексом снизу) напоминал наполовину оборванную ромашку.

И ни одного огня.

В целом – в наших обстоятельствах – стройка производила хорошее впечатление. Пустовато, но всё на местах, всё прибрано, аккуратно. Сбрасывай монтажников, запускай диспетчерскую, подвози железо и достраивай. На три месяца работы. И заводи в рэк «ствол» титана на вечный прикол.

– Сделано почти на треть, – сказал Кирилл. – Даже генератор на ходу.

– Почему его не видели с титана? – спросила Нота.

– Без двадцати единица дистанция, мы ж тебе не телецентр, – сказал Кирилл. – Тем более зенит-фокус экранирован рэком.

– Всё равно, – сказала Нота. – Слишком тут холодно.

– Какая сейчас разница? Холодное, но наше, – сказал я. – Алло, Центральная, ваше мнение?

– Здесь Андреев. Получили картинку. Совещаемся. Моделируем. Ждите.

– Понял, здесь Байно.

– Здесь Мьюком. Байно, что ты намерен предпринять?

– Дать экипажу отдых после тяги. Час невесомости. Затем думаю приблизиться на руку и попытаться войти в контакт с БВС комплекса. Генератор на ходу, значит, БВС тоже на ходу. Стройка брошена с рывка, неконсервирована…

– Почему так думаешь?

– По ощущениям, капитан. Если БВС не ответит, возьму на абордаж балок. Временный штаб стройки должен быть там. Больше не вижу, где.

– Понял, здесь Мьюком. Час отдых, понял. Выход проводить во взаимодействии со мной по НРС, повторяю, только во взаимодействии со мной проводить операцию.

– Понял вас, операцию проводить гласно с вами по НРС. Конец сообщения, флаг.

Я выплыл из-за своего пульта назад, перевернулся. Нота включила в рубке верхний свет.

– Моемся, питаемся, бездельничаем, – сказал я. – Целый средний час. Кирилл, набросай на стол.

– Где, в столовой?

– Мальчики, давайте без перемещений, – попросила Нота. – Сил моих больше нет.

– Голова? – спросил Кирилл.

– Просто ужасно, – сказала Нота. – Как по мне топтались. Приношу самые нижайшие.

– Кирилл, помассируй её, – сказал я. – А на стол я, так и быть, сам соберу.

– Ой, массировать не надо! – сказала Нота. И добавила: – И есть я очень не хочу.

– (…)[14], никаких шансов, – сказал я ласково. – Деваться-то некуда. «ОК», я первый, к связи!

– БВС-ГЛАВНАЯ.

– Контакт с БВС стройки искать. Продолжать внешнее наблюдение. Продолжать сброс автофайлов к титану в прежнем интервале.

– ВЫПОЛНЯЮ.

Я полетел на кухню. Набрал из стенного ящика стандартов в охапку, толкаясь и руля ногами, вернулся в рубку. Нота громко стонала и повизгивала, я даже удивился, пока, приглядевшись, не убедился, что Кирилл делает ей именно массаж. На правой руке у него не было указательного пальца под самый корень. Я откинул столик, рассовал под ленты на столешнице стандарты, включил водогрейку, немедленно выключил, проверил её, накачал воды, снова включил.

– Кирилл, Нота, заканчивайте. Всё на столе. Мрия, жрать будешь, это приказ.

– Марчик, не хочу-у…

– Всегда был против баб в Космосе, – сказал Кирилл неожиданно.

Я засмеялся. Мы развисли за столом, сняли маски. Кирилл, часто моргая, плеснул в воздух воды, намочил руки и протёр глаза.

– Сухо у нас, да… Но лучше уж сухо, чем потно. Насыпка-то в колодцах свежая, – сказал я. – Носи очки, если так быстро сохнешь.

– Да ладно. В космосе проморгаюсь, – сказал Кирилл, напуская воды в желобок выбранного стандарта. – Коньяк нам положен, Марк?

– Да, точно! – воскликнула Нота.

– Кагор, – сказал я. – И то радуйтесь, что не малина.

– Фу-у-у! – сказал Кирилл. – При наличии таких невыносимых тягот и лишений я просто вынужден отказаться от выполнения задания партии и правительства. Неужели никто ещё не продаёт в подпалубах самогон? Долго что-то.

– Какой партии? – спросила Нота. Упаковочку она вскрыла и кушала, надо заметить, с энтузиазмом. – Спасательной? Или геолого-разведочной?

– Старая хохма, – заметил Кирилл. – Удивительно, что она сохранилась. Крови на ней, видать…

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Это у меня теория, – сказал Кирилл важно. – Если легенда – или хохма – родилась в результате трагедии со многими человеческими жертвами, то она и живёт вечно. В качестве компенсации. Или мифа.

Я попил водички из соска.

– Отныне, Кир, я буду звать тебя – Склонен Пофилософствовать, – сказал я.

– Склонен Потрепаться… – жуя, проворчала Нота.

– Я предложу это имя и эту фамилию моим знакомым бройлерам, – безо всякого напряжения сказал Кирилл. – На вахте Склонен Пофилософствовать! Нормально звучит.

– У тебя есть знакомые бройлеры? – спросила Нота.

– Нет, конечно. Но будут же. Как же нам в Новой земле без бройлеров? Друзья мои, это невозможно. Где-то и неприлично. Без бройлеров в Новой земле. Ха! Вся наша Трасса стоит на бройлерах! На этих малых сих. Иногда я думаю, не создать ли мне партию любителей бройлеров? Знамя наше будет цыплёнок табака. Под него встанут все рабы алчности и биотехнологий. Под ним они объединятся. И вышибут нас с Трассы. Объявят суверенитет…

– Сорок лет будут сопротивляться, – подхватила Нота. – А потом все забудут, с чего всё началось, заключат всеёбщий мир, ну и далее по тексту.

– Какой ты имеешь в виду текст? – спросил Кирилл укоризненно.

– Ты кагор будешь? – спросил я его, держа в руке мягкую бутылочку.

– Нет, – сказал Кирилл. – Потом от сахара не отплеваться.

– А ты?

– А я буду.

Я отдал ей бутылочку.

– Вот взять меня, – продолжал Кирилл. – Простого среднего космача. Славянина по происхождению, ноля лет по рождению, первоклассного гражданина Солнечной Империи, первоклассного гуманоида, стандартного вероисповедания, с востребованной исповедальностью, с высшим специальным образованием, недурного пустолаза, растущего динамика…

– Когда сказать нечего, но поговорить хочется, космач читает свою анкету, – заметила Нота.

– Ты остановила его на самом интересном месте, – сказал я, прибирая за собой со стола.

– Гетеросексуален, полигамен, генетически открыт! – немедленно сказал Кирилл, обращаясь к Ноте.

– Говорю же: сказать-то нечего, – сказала Нота.

– Ты к кому приписан, Кир? – спросил я.

– Туча Эйшиска мой шкип.

– А, ты по малому динамик?

– Ну да. Не доросли до миллионов тонн.

– Жаль, – сказал я, – что ты уже чей-то.

– Пригласить к себе хотел?

– Формирую свою команду, – значительно сказал я.

– Обязательно расскажу тётке Туче, – сказал Кирилл ухмыляясь.

– Зачем это? – спросил я.

Нота рассмеялась.

– Она тебя, Марк, убьёт. Придушит, и все дела. И ей ничего не будет.

– Обязательно расскажу, – повторил Кирилл.

– Ну ладно, расслабились! – шкиперским голосом сказал я. – Закончили жрать, подчинённые. Оправляться, обтираться. Полчаса гальюнного времени. Форвард!

– Теперь он мне покажет, – заметил Кирилл. – Мать и мачеху.

– Ты сам виноват, – сказала Нота. – Прогневил батюшку-серьёза.

– Да, кстати! – воскликнул я. – Я и забыл. А ну, младые, полетели! А я пока позвоню.

нрс-23.40.19.05.01 МТС

ок-тм к будапешту/ здесь аб вызываю шкаба

здесь мако/ подожди минутку марк позову

на связи шкаб/ как у тебя там парень

нормально в сводках всё есть

что ты хотел

ничего проверка связи

я должен быть тронут

как вам угодно шкаб

тогда я тронут парень/ удачи осторожнее

понял флаг

Нота и я пытались связаться с БВС стройки несколько часов. Мы перепробовали всё. Безуспешно. Мы ничего не понимали. Несущая с пометкой «стройка Зенит» в колонтитуле по одиннадцатому каналу неслась, и рабочий обмен данными БВС с управлением генератора мы отыскали, но на наши запросы ИСКИН не реагировал, а попытки заглушить телеметрию и хотя бы так привлечь внимание подавлял великолепно отстроенным дикликером. Загадка, хотя в ряду остальных – ничего выдающегося. Я отправился в шлюз готовить выход, а Кирилл – в склад, готовить скафандр. Абордаж был неминуем, поскольку необходим. И вот тут выяснилась ситуация, из тех, что невозможно описать словами красивей, чем они, ситуации, уже есть натурально, по умолчанию. И попытка описать ничтожна. Начинаешь пытаться – и сразу ощущаешь удушье в центре фантазии, путаешься в наличном словаре, умолкаешь, долго стыдишься сам с собой. В отчёты, составлять кои космачам преподают одновременно с азами техники использования АСИУ, подобные ситуации попадают под номерами. Каждая из них уникальна и редко повторяется. В художественной литературе, особенно запрещённой на Трассе, их иногда предсказывают великие писатели. Я не великий и не писатель, я скажу просто: на грузовозе не оказалось скафандра, подходящего Кириллу по размеру. Точней, он был (LXX), но был отказной. А Кирилл в спешке его не проверил перед стартом, он прибежал в последнюю минуту. А я скафандры проверял – но не на «ОК», а на «Будапеште». Ну и вылетело, что корабль поменялся с тех пор. (Интересно, что свой «Пеликан» я с «Будапешта» в «ОК» перенёс.) А личного скафандра у Кирилла не было. Точней, был, но он его оставил дома, в Касабланке.

На абордаж должны были идти он и Нота. Кирилл – основной оператор выхода, Нота – страховка. Я – пилот, личность неприкосновенная. Расписание.

Но Нота по физике была невыходная. Кровотечение мы остановили и вкачали в Ноту, сколько доктор посоветовал, физраствора, но за борт ей, конечно, было нельзя. А Матулин, взятый специально для на абордаж, был без скафандра. Нуивот, как любил говаривать Шкаб.

Некоторое время мы сообща, развиснув в рубке, гадали, как про сё докладывать. Угрюмый, красный от стыда Кирилл предложил потянуть жребий. Я махнул рукой и вызвал титан, как огонь, на себя.

Ну, дальше – было так.

– Почему не начинаете забортные! – спрашивает, значит, Мьюком. Именно спрашивает, я подчёркиваю, вопросительные-восклицательные окончания агент расставляет наобум, в меру своего десятикилобайтного разумения. Мне несколько легче оттого, что его слова транслирует синтезатор. Я бы с удовольствием сменил тембр войс-агента на женский – будь у меня свободное время. Или на детский, если нашёлся бы в библиотеке.

– Байно, обстановку доложи мне…

– Попытка удалённого контроля интеллектроники стройки безуспешна, – говорю я. Мьюком аж делает паузу.

– Байно в чём у вас дело.

– Не знаю, как сказать, товарищ капитан, – честно говорю я. – Словом, на абордаж у нас тут некого.

– Проще Байно? – Мьюком, окружённый свидетелями, спокоен и сосредоточен. Где-то даже и благожелателен. То есть мне так кажется. То есть я на это надеюсь.

– Мелани-По больна. После перегрузок. Кровотечение только остановили, – объясняю я. – А Матулину не в чем выходить в вакуум. Скафандра на него нет. Размеры не подходят, товарищ капитан.

– Скажи: скафандр забыл! – восклицает шёпотом Матулин. Он способен на шутки! Он так себя успокаивает. Я показываю ему палец над спинкой кресла.

– И ты находишь всё это смешным, парень, – говорит Мьюком.

– Возможно, когда-нибудь, если останемся в живых, мы и посмеёмся, товарищ капитан, – говорю я, поскольку терять нечего.

– Я с тобой согласен? – говорит Мьюком. – Н-да! Твои предложения? парень… Или ничего не приходит в голову? Скажи я пойму?

– Идти могу только я, – говорю я. – А осмотреть стройку необходимо. Предлагаю нарушить устав.

– Мелани-По может тебя хоть с корпуса поддержать?

– Я считаю, что могу, товарищ капитан! – встревает из-за моего плеча Нота.

– А ты девочка? заткнись, – говорит Мьюком и говорит справедливо. – Я разговариваю не с тобой? Байно слушаю тебя.

– Нет, товарищ капитан, она не может меня поддержать, – говорю я.

«Марк!» – прямо мне в ухо, едва не отгрызая его, рычит Нота.

– Меня радует что! Ты не видишь в ситуации ничего смешного, – говорит Мьюком наверняка задумчиво.

– Его там и нет, товарищ капитан, – смиренно говорю я.

Я жду, мы ждём, они ждут.

– Выполняй задание Байно?.. – приказывает Мьюком. – Но не забудь подготовь грузовоз к отступлению. Киберпилот твой как.

– Очень хорошо, уже освоился. Нота его погоняла. Я его проверил.

– Программируй его на возврат в беспилоте. На время твоего заборта полномочия первого передашь лично мне?

– Роджер, товарищ капитан.

– И начинай осмотр стройки, Байно. Давай. Осматривай составляй мнение! Докладывай. Как серьёз. Связь у нас с тобой будет… а, что, нельзя, – спрашивает он кого-то там, у себя, на «Сердечнике».

– Опосредованно, товарищ капитан, – говорю я. – Через рубку «ОК». Ретрансляция.

– Понял. Итак под запись. Приказываю тебе нарушить устав и произвести осмотр в одиночку. Приступай к выполнению задания, Байно. Удачи тебе?

И я сразу же сажусь к пульту, разгоняю экипаж по назначенным постам и начинаю отрабатывать вручную стандартную схему подхода к комплексу. Мишень цели – балок. Наружное освещение не включаю, света альфы мне достаточно. Кирилл и Нота, профессиональные и, значит, беспрекословные, ведут измерения относительного положения объектов, Кирилл – по дальномерам штирборта, Нота – по напротив. Облёта я не делаю, первое зависание выполняю на семистах метрах, разворачиваю грузовоз, чтобы подойти к цели бортом и сбоку, а не снизу, и, используя ДСО-4 (штирборта), начинаю прямое сближение. Второй стационарный завис произвожу на пятидесяти метрах, стабилизирую грузовоз, снимаю счета, (тут три минуты свободных выскочило – войс сменяю для славы и величия Мьюкома), передаю управление на БВС и, ни секунды не мешкая, отправляюсь в верхний шлюз. Кирилл и Нота собирают меня к выходу, как героя на войну. Кириллу стыдно (его есть личный баг со скафандром), Нота зла на него. Я влезаю в свой старый «Пеликан», но он мой давно и в идеальном состоянии, и Кирилл, помогая мне, трижды вслух выражает скафандру профессиональное восхищение. Мне предстоит мой шестидесятый рабочий выход, где-то середина пятых суток забортных, точно не считал: как и всякий нормальный космач, удовольствия от пустолазанья я за свою жизнь так и не получил ни единожды, чего считать-то. Думаю, впрочем, что оно, пустолазанье я имею в виду, не доставляло удовольствия никому и никогда. Можно допустить, что кто-нибудь из первых космонавтов даже и вопил от восторга, и впитывал всем существом волшебные панорамы, открывающиеся изумлённому взору… не знаю. Вряд ли. Или у меня просто плохое настроение? Среди моих знакомых фанатов пустолазанья нет. Работа есть работа, не более. Вековая оскомина сидит уже на пустолазанье, бескрайние панорамы пополам с неведомыми приключениями в открытом космосе, подстерегающие в самый такой момент за углом соседнего астероида, оскомину не сластят, а кожа с ладоней в любых перчатках стирается до мяса в обязательном порядке… Да, у меня просто плохое настроение.

Я выхожу, на контроле шлюзования Нота, и, через шесть минут по выходу, 17.21.05.01 МТС, разложив и зачековав раму под «гарпун» на верхней площадке боевой рубки грузовоза, я принимаюсь к настилу подковками и стою пару минут, внимательно осматриваясь. Я неплохо повесил грузовоз. Между мной и балконом, общим на весь балок, метров не более сорока, но баг есть: полбалка в тени – застит альфу корма второго корпуса грузовоза, а отражённого света маловато. Я прошу дать дополнительных свечей на поле операции, и свечей Кирилл, озабоченный мной, не жалеет. У меня аж светофильтр срабатывает. Я не делаю замечание, хотя сознаю, что после того как я перейду на балкон, свет такой интенсивности может помешать. Помечаю себе. РСМ-экран, в который вертикально стоящие цистерны балка укутаны сплошь, сохранился, кажется, хорошо, но наверняка наелся пыли, и это я помечаю, позже, при контакте, будет важно. Иллюминаторов в цистернах нет. Все клюзы наверняка заклинены, залиты цементом и эрэсэмка сверху, мотка, на глазок, в три-четыре. Мне приходилось участвовать в сборке не такой точно, но подобной группы, правда, на орбите, и не в шесть секций, а в три. Я надвигаю на лицевую пластину шлема биноктар. Очевидно, группу балка (в ней, повторюсь, шесть секций) объединили жёстко, поскольку шлюз мне виден отчётливо, в третьей слева (в моём горизонте восприятия) цистерне, и шлюз один на группу. Люк выглядит закрытым штатно. Я перебираю режимы биноктара, стараясь примерно определить замусоменность пространства вокруг рэка. Ничего нет хуже неожиданной гайки в стекло гермошлема. Не потому, что стекло лопнет, это-то вряд ли, а вот неожиданность удара – опасна. Можно наделать лишних судорожных движений и быстро потеряться в Космосе… Но я не потеряюсь. СИС на спецкостюме я проверил, мелкосопла на наплечниках и на поясе сзади двигаются отлично, оба баллона с расходным веществом полны. Не потеряюсь. Впрочем, и биноктар мне не показывает почти ничего значительного. Либо работали монтажники аккуратно, либо уже поразносило мусом, отнесло, а остальное село на корпуса. Обрывок медленно дрейфующей ткани я замечаю, но гораздо выше, гроздь ледяного блеска гораздо ниже, да и всё, пожалуй. Кое-чему я всё-таки удивился, а именно – отсутствию, причём полному, любых строительных и опознавательных марок на предназначенных специально плоскостях. Обычно все объекты стройки испещрены цифрами, кошмарными буквенными аббревиатурами, флажками и катафотами, напоминая открытое поле игры «сапёр». Загадочно. Впрочем, вряд ли это может иметь значение для меня – сейчас, грозное, и – понеже какое-то и в дальше.

Я гашу и сдвигаю на затылок биноктар, цепляю его лямкой к релингу (на обратном пути заберу), перехватываюсь по релингу так, чтобы повиснуть к смотровой площадке вверх ногами, и, открыв (универсальным ключом) створки длинной ниши в настиле площадки, снимаю стопоры с похожего на антикварный телескоп «гарпуна». На казённике умная и, главное, опытная голова предусмотрела весьма удобную для руки в перчатке ручку. Фал мне не мешает, но я трачу несколько секунд, чтобы перевести его за спину, пропустив под разомкнутой скобой на наплечнике кирасы. «Гарпун» входит в раму, как там и был всегда, как прямо намасленный, и становится на замок. Это меня радует, поскольку я, конечно, забыл предварительно пробить стропорезом направляющие, в которых могла скопиться и смёрзнуться пыль.

Обо всех своих действиях я не забываю рассказывать неутешному Кириллу. Он действительно неутешен и чрезвычайно ко мне придирчив, а также заботлив и предупредителен. История о пустолазе, для которого в поле не нашлось снаряжения по размеру, безусловно, успела уже получить широкую огласку, вот прямо сейчас входит в анналы и никогда теперь не забудется, даже если нам тут всем придётся погибнуть или исчезнуть. В последней сводке пресс-центра экспедиции, пришедшей на «ОК» незадолго до моего выхода, я видел упоминание о произведённом запуске «факела-1» к Преторнианской. Эпизод «Пустолаз Без Спецкостюма», конечно, в информационный массив «факела» попал… Да, так вот. Кирилл, соблюдая устав (серьёзно поражённый во многих буквах в нашем случае), уже несколько раз требовал проверить блок медконтроля моего костюма. Я несколько раз производил тщательную проверку, имевшую результат строго отрицательный… Отрицательный результат раздражает и удивляет всех, кроме меня, так как я ещё перед шлюзованием пассатижами раздавил в блоке выводную панельку самолично, но меня, хоть и без удивления, но раздражает настойчивость Кирилла. Да, мне есть что по физике скрывать от врачей, натурально, есть… Некогда рассуждать, некогда оценивать, некогда судить. Медкарта моя в файл не пополняется, но отказ есть отказ, до конца миссии не придерёшься. Компенсация: радио работает отменно, и громко дышать в самый микрофон я полагаю себя для истории Трассы обязанным.

Я извлекаю из «щелчка» в той же нише дротик, наворачиваю на хвост его муфту с тросиком, проверяю, как тросик выделяется из барабана, и заряжаю дротик в «гарпун». Прицел у «гарпуна» лазерный. Я протираю толстым пальцем линзу. Насколько бы было проще, если бы было время смонтировать на корпусе манипулятор! Сел на лапу, тебя тихонько через пропасть перенесли, на балкон подсадили. Но мы не успели смонтировать манипулятор. Рискнуть, перелететь на СИС? Нет. Рабочего тела всего кило. На для сорвался. Пилотов на борту нет, потеряюсь с пустым СИС – не найдут. Я довольно долго целюсь, точнее, выбираю, куда палить. Мягкая РСМ для зацепливания не годится, в люк стрелять глупо (потом что делать? присосавшийся дротик потом не отдерёшь, он одноразовый), в перила попасть я не надеюсь (я не Робин Гуд, и «гарпун» – не тисовый лук, а про Робин Гуда и тисовый лук я прочитал в запрещённой истории Гершензона «Робин Гуд»). Я решаю стрелять в плиту обшивки самого рэка, под балкон.

Попадаю с первого раза, и дротик отменно садится, и там, в сорока метрах от меня зажигает на себе зелёный огонёк. И тросик выделился штатно, за чем я следил очень внимательно. Всё в порядке, но Зелёным Огонькам я давно на слово не верю. Я включаю лебёдку на сматывание, тросик выбирает слабину, натягивается, я надеваю на перчатку зажим, зажим – на тросик, свожу пальцы и несколько раз очень сильно рву на себя, крепко держась за поручень свободной рукой и ногами. Сидит.

– Байно – к борту, закончил первую фазу, автофайл примите.

– Понял, Марк, ты закончил первую фазу, – отзывается Кирилл. – Принимаю автофайл. Криво идёт без данных от ОФО… Но видео от тебя хорошее. Включи камеру «два».

(Камера «один» у меня на плече, смотрит по курсу.)

– А, да. Делаю.

Снимаю с объектива «двойки», ранее мной посаженной к поручню, крышку, крышка оказывается к камере некреплённой, и я, не найдя, куда крышку деть, выбрасываю в Космос. Пусть летит. Я Алексей Леонов, не меньше. Включаю камеру.

– Вижу вторую камеру. Нацель-ка точней.

Я нацеливаю, как могу, точней.

– Ага… подайся в сторонку. Ага. Вижу хорошо тросик, вижу дротик. Работает панорамная камера «два». Неточно по центру, правда… Но сойдёт для отчёта.

– Ну, вроде теперь совсем всё. Отдыхаю перед началом перехода.

– ОК, Марк. Но не забудь сбросить отчёт.

– После того, как отдохну.

– Марк, тебе Ошевэ твой привет передаёт, – говорит Нота.

– О! Спасибо, ему об то же тем же стукни. Как у них дела?

– Четыре единицы в ось. Пялятся в амортизаторах. Хуже, чем нам было. С кораблём всё нормально. Марк, сводка новая пришла. Слушай, ну пресс-центр просто на крыло встал за последние десять часов, ежечасно сводки идут! Кто у них начальник, ты не в курсе?

– Не знаю. В табельном списке Первой вахты никого из журналистов не было. Видать, за компанию с Мэм Макаровой разбудились. Плодкин, видать, если ежечасно сводки идут.

– Видать… Ты как, Марк?

– Отдыхаю. За крайние две минуты происшествий не произошло.

– Марк, ты лебёдку на автоматику поставил?

– Конечно. Как там машина относительно комплекса, дрейф проявился?

– Дециметры, Марк. Через час подработаю немножко с кормы.

– Отставить! К управлению не прикасайся! Повтори, как понял?

– Роджер, управление не трогать. Я пошутил, Марк.

Подобным образом общаясь с Кириллом и Нотой, я переживаю положенные по инструкции пятнадцать свободных минут. Пора дело делать. Кратко отчитавшись и подробно, по пунктам, описав намеченные эволюции, я переключаю климатизацию и электропитание спецкостюма на автоном, в четвёртый раз проверяю герметичность (под двусторонним давлением, из костюма наружу и из фала в костюм) и отсоединяю фал от нагрудного гнезда на кирасе. Фал я не прибираю, пусть болтается, смотаю на обрате. Первый зажим, тот, что с рулеткой, – на трос, трос прослабить, продеть, надеть, подработать ушком, закрыть предохранитель, проверить питание. Второй зажим – механический – на левую перчатку, это резерв, на трос его не цепляю. Проверяю механизм, работает, усилие на сжатие – килограмм пять. Нормально, усилие – килограммов пять. Окольцовываю трос поясным карабинчиком. Отключаю магниты в подковках. Короткий линёк карабином к наколеннику, кольцо – к тросику. Я уже вишу вдоль троса, цель – теперь сверху. Берусь, включаю моторчик, рулетка влечёт меня к балку.

Три минуты длится космическое путешествие. Я заставляю себя не спешить. Ноги контролирую.

Я принимаю свою массу на левую руку в плиту обшивки, пружиню, гашусь, стабилизируюсь, ориентируюсь, разъединяю перчатку и рулетку, рулетку оставляя на тросу. Меня разворачивает фронтом к грузовозу, прожектора на мгновение ослепляют меня, срабатывает диафрагма светофильтра. Жду, пока пятна перед глазами полиняют, потом проверяю цепку дротика на плите. Не подведёт, если дрейф «ОК» не идёт в расхождение с рэком, а он, дрейф то есть, наоборот, на сближение: тросик немного провис… Но копаться я не собираюсь. Так. Что у меня в пометках? Свет.

– Кирилл, здесь Байно. Свет мешает. Убавь или рассей.

– Роджер, регулирую освещение.

Зажим на правой руке я меняю на магнитный вантузик. Думаю, рисковать ли, решаю не рисковать. Достаю из набедренной сумки стометровую лесу, закрепляю один конец на дротике, второй на себе. Теперь второй вантузик. Тыкаю присосками в корпус. Нормально магничусь. Отстёгиваю колено и пояс от троса.

– Поднимаюсь к балкону.

– Вижу тебя хорошо. А ты неплохо падаешь свободно, Марк.

– Поднимаюсь. Прими автофайл.

Мне не приходится заниматься сложной акробатикой: в настиле балкона не хватает нескольких пайол, проёмы достаточны, чтобы я пролез, даже не касаясь боками арматуры. Вот я и на балконе. Подковки включить, а вантузики снять и спрятать. Подковки в решётку. Где лакуна в настиле – всплывём и по поручням. А вот от дротика, пожалуй, я отцеплюсь, а то запутаюсь. Карабиним тросик к вот той скобке. Проверяем. Держит. На карабинчик леплю лепёшку алого катафота. Мимо не пройду, возвращаясь. Так. Потерялся. Где шлюз?

– Кирилл, я потерялся, с какой стороны от меня шлюз?

– Как ты стоишь – справа.

– Ага. Иду направо.

– Наблюдаю за тобой.

Балкон шириной два метра. Я не касаюсь ткани на балке, мимо которого двигаюсь. Вблизи я вижу, что не ошибся, эрэсэм сильно запылена в швах и складках. Сам балкон варили на очень скорую руку. Стыки неаккуратные, много микрокаверн на швах раковин, перила кривые, стойки под некрасивыми углами. Балкон подвешен почти у подножия семнадцатиметровой цистерны, нижний торец-полусфера едва в метре у меня под ногами. Но вот шлюз.

Я медленно приближаюсь к люку. Он квадратный, выпуклый, скруглённые углы. Шлюз типа «керант». Блок управления помещается прямо на люковой плите, а не сбоку на корпусе, как обычно. Прямо на ушки щиток приварен, рядом с голым металлическим ребристым ШАО, в центре люковой плиты. Ни один индикатор, ни одна кнопка на блоке управления не горят. Штурвал аварийного открывания доверия мне не внушает сразу же. Он даже на вид разболтан и плохо центрован, берусь за него – аварийный люфт. «Здесь не работает». Шлюз и люк собраны из разных комплектов.

– Как тебе, Кирилл? Тебе видно?

– Очень наскоро делано. Несолидно. Как не для себя строили.

Он совершенно точно формулирует мои ощущения. «Как не для себя строили».

– Вручную сразу или попытаешься автоматику завести? – спрашивает Кирилл. – В принципе, тут я тебе могу помочь. Только унимодуль свой подсоедини к блоку и унимодуль перезагрузи под семейным логином. «Керант», старая бочка, такой я уже как-то открывал в нештате. В таких Диоген жил, Бранд мучился…

– Да ладно, ладно, хорошо, Кирилл, много слов, – перебиваю я его. – Пожалуйста, помоги мне открыть этот долбаный люк. Наверное, надо мой унимодуль подсоединить к блоку управления и по-семейному перезагрузиться?

– Ну, если ты так просишь, Марк. Пожалуй, помогу тебе с открыванием, – покровительственно говорит Кирилл. – Свой унимодуль подключи к управлению, а потом перезагрузи. Логин семейный выставь в строке только. Обязательно семейный, а то опять будешь перезагружаться…

Я бросаю линьку от своего модуля (раскрытого на груди) к гнезду на морде блока управления шлюза. Подаю питание, завожу сигнал в рацию и жду. Две минуты.

– Питания на шлюзе нет никакого, – сообщает Кирилл. – А для твоей батарейки, пожалуй, шлюз этот поднять будет тяжеловато.

– У меня есть внешний мощный источник питания. ИПМ. В ранце случился. Иль я не серьёз?

– О! Ты вверг меня в ничтожество. С подключениями разберёшься? Жёлтый джек – в жёлтое гнездо, красный – в красное. Папа – мама, папа – мама. Ошибиться трудно.

– Но ты же меня поправишь? – спрашиваю я с тревогой. – Если что?

– Тебе придётся вернуться и всего несколько раз поцеловать пайолу у моих ног. Но – униженно, ты понимаешь меня, Марк?

– Готово. Подключил ИПМ. Проверяю. Есть контакт. Подаю свет на блок управления от своего источника питания.

– Вижу, блок под светом… Минуту. Доступаюсь… О-па! Отказ в доступе.

– Слушаю тебя, Кирилл.

– Ты знаешь, похоже, повреждение. Внутреннее.

– Диагноз.

– Не замыкание. Не усталостный дефект. Не определяется блок «свой – чужой». Никогда не понимал, зачем они нужны, эти «кубики»… а вся схема на них стоит… не обойдёшь.

– А от инопланетян? – тихонько, не мешая Кириллу, говорю я.

– Все мы немного инопланетяне, – бормочет Кирилл, ему невозможно помешать, когда он со своими устройствами контроля работает. Унимодуль мой сияет монитором, прямо весь переливается. Я вспоминаю, что в Касабланке Матулин не раз становился призёром на соревнованиях по скоростной диагностике. Главный инженер Касабланки господин Хьюго Тжадд устраивал в своей вотчине много разных соревнований и конкурсов. Шкаб однажды пытался получить у губернатора Кафу разрешение на организовать гонки на грузовозах. «Технилам, значит, можно играть в тотализатор, а нам, пилотам, нельзя?»

– Марк… Есть одна мысль, – говорит Кирилл медленно.

– Как открыть?

– Нет, Марк. Открывать, ты знаешь, надо осторожно и с долгими интеллектуальными паузами. Потому что мысль такая: изнутри заперто. Не повреждение это.

Глава 6 Бенганн по прозвищу Хич-Хайк

В мои первоначальные намерения входил грубый взлом люка. Данные на кристаллах БВС, буде она вообще наличествует, пострадать от допущения в рабочий объём недружественной среды не могли, а время и силы мы сэкономили б здорово. Но теперь рекогносцировка территории стройки комплекса и отбор сохранившейся информации и баз данных безусловный приоритет – теряют. Если там – хоть кто-то… Если там хоть кто-то – жив…

Обмен информацией с «Сердечником». Нам приказано ждать. Ждём час. Не знаю, что они там делают целый час, а я этот час трачу на всестороннее и подробное исследование доступного мне с балкона оперативного поля. Брожу туда-сюда по балкону на подковках, неукоснительно придерживаясь за рукоять карабина, надетого на поручень, время от времени открывая карабин и пропуская стойки. Всё снимаю на видео. Почти ничего нового не узнаю. Несколько кранов аварийного сброса давления торчат из-под экрана (прорехи сделаны стропорезом и запластырены по краям). Ни одной свободной от тканевого экрана надстройки или элемента конструкции. РСМ-экран натягивался на балок уже после стыковки секций между собой, сразу на все, крепление швов степлерное. Ни одной антенны в поле зрения. Правее шлюза к балкону заведена и наварена штатная арматура для посадки и фиксации монтажных ботов, на пять рам, все рамы пусты. И действительно, нигде ни одной марки, даже ручной.

Понятно, что облетать тысячетонным грузовозом неуправляемый рэк комплекса с запитанным генератором инерции дело кислое. Но в спецкостюме, одному, без элементарного даже микробота под седалищем, – ничего не осмотришь. И я впервые всерьёз думаю, не вернуться ли мне на машину и не заняться ли сборкой катера. Воздуха у нас мало, вот что…

Возвращаюсь я к шлюзу, пристёгиваюсь к поручню накрепко, пью воду, ем витамины. Дрейф грузовоз относительно рэка имеет, я уже вижу невооружённым глазом: тросик мой провис сильно, метров на восемь грузовоз приблизился, но – за два с половиной часа, коррекция не нужна пока. Тут меня наконец вызывают, и начинается совещание в составе: я, Кирилл и главный инженер экспедиции Дёготь, озвучиваемый синтезатором. Его вытащили из трюмов и доставили на рацию. Это и заняло час. Я сказал: совещание начинается, но оно начинается не сразу с появлением в эфире Дёгтя, а приходится ждать, пока видео, отснятое мной за крайний час, у них там, на «Сердечнике», декодируется и пока Дёготь его не отсмотрит. По картинке он, Дёготь, официально, для отчёта, опознаёт тип исследуемого объекта, затем ищет в своём архиве конкретную документацию. Находит. Пересылает её Кириллу. Присланные файлы декодируются у нас, на «ОК».

В костюме у меня хорошо, чувствую я себя нормально, то бишь совершаю дыхательные движения громко, но спокойно. Я уже привык, притворяюсь совершенно автоматически.

– Это стандартные секции BBUV, согласен с мнением главного инженера, – говорит Матулин. – Четыре герметичных объёма на секцию, то бишь рабочий отсек, «пэхэошка» и две «пээркашки». «Пээркашки» полностью утоплены в корпуса секций. Один объём негерметичный, малый, сопряжённый с ССГО рабочего отсека. Нам не интересен вообще, наружу выходит только клапан сброса-выравнивания, рука в перчатке не пролезет. Объём секции девяносто кубов, объём обитания – сорок шесть и три. Стыкуются между собой набортными агрегатами. Так…

Вот тут совещание начинается.

– Словом, ты имеешь в виду, что на бортах крайних секций под тканью есть свободные стыковочные узлы.

– Да. И товарищ Дёготь тоже так считает, насколько я понял. Хотя ясно было с самого начала…

– Работаю с настоящими экспертами, – смиренно говорю я.

– А то что ж, – говорит Кирилл.

– Какого типа узлы? – спрашиваю я.

– Сейчас… ищу спецификации…

– Это старые ССВП-АМ, – булькает войсом Дёготь с «Сердечника».

– Подробнее, товарищ главный инженер. Что нам это даёт?

– Пассивные… гибридные… ССВП-АМ… – булькает Дёготь и умолкает.

– Да ничего это нам не даёт, Марк, – говорит Кирилл твёрдо.

– Я тоже так понимаю, – вмешивается Нота. – То есть Вилен Фёдорович так понимает. Марк, ретранслирую тебе главного инженера, у нас проблемы с озвучкой.

– Ясно, – говорю я со вздохом. – Иду смотреть глазами.

– Наблюдаем за тобой, – тепло говорит Кирилл.

– Всегда с документацией у нас в Космосе полное АСИУ… – ворчу я.

Никого моё утверждение не удивляет и не образовывает. Половина менеджеров любого обитаемого космического объекта всегда, непрерывно, безнадёжно и обречённо – работают над обновлением (восстановлением, точнее) баз данных технической и методологической документации. Некоторым файлам за сто лет, я сам видел. Но что там файлы, что там цифровые массивы! Библиотека документации для, скажем, моего родного «Будапешта» занимает у нас целую десятиметровую выгородку и имеет массу полтонны. Одиннадцать стоек, набитых пластиковыми книжками. И никогда руки не доходят отсканировать. А в уже цифровом виде мы этих данных со Шкабом так никогда и не нашли.

Я иду направо от шлюза. Балкон не охватывает крайнюю секцию балка по периметру. Я закрепляюсь на поручне ножными кошками, выдвигаюсь в Космос на длину тела и вижу, да, явно край надстройки стыковочного агрегата, закрытый тканевым экраном. Дотянуться до него отсюда невозможно. И зацепиться там, у надстройки, не за что. Наверное, всё-таки надо возвращаться на грузовоз и собирать катер, думаю я. На руках тут много не наработаешь. Воздуха мало у нас, эх.

– Бессмыслица какая-то… – замечает вдруг Нота.

– Что ты имеешь в виду? Или: что Дёготь имеет в виду? Кто что имеет в виду, Нота?

– Я, я имею в виду. Что мы делаем? Мы решаем проблему прохода внутрь балка?

– Ну да, – подтверждаю я уверенно.

– Предполагая, что внутри могут оставаться люди. Так? Шлюз заперт изнутри и всё такое. Но, космачи мои коллеги! Прошло минимум полтора года. Какое время балок сможет поддержать жизнедеятельность обитателя без снабжения? Хотя бы одного, например?

– Ах, великолепный вопрос! – восклицает Кирилл. – Светлая голова, хотя и с шишками. Подожди-ка, Марк, ничего не делай. Я ищу… Так. Раздел «СОЖ ССВП-АМ». Так… Одна секция обеспечивает жизнедеятельность и работоспособность шести человек… Так… обеспечение пригодного для дыхания газового состава атмосферы… тра-та-та… средства контроля и регулирования давления, средства выравнивания… его же, мобильная и стационарная аппаратура разгерметизации и наддува ПхО… шлюзового отсека… временной шлюзовой камеры… газоаналитика… БМП-А-44, господи, ну и старьё. Так, очистка, «Воздух»… Установка кислородообразования ТИК-ШаЦ, 190 килограммов объём стандартной загрузки… Что, Вилен Фёдорович?

– Если системы жизнеобеспечения шести секций объединить в один контур – один человек мог продержаться без возобновления припасов в течение полутора лет, – прорывается, булькая, Дёготь. – Даже дольше. Но если обитатель один. И если не было отказов по СОЖ – никаких.

– А статистика отказов и замечаний по этому типу балка есть у нас? – интересуюсь я.

– Есть, Марк, – отвечает Кирилл. – С неё раздел и начинается. Не очень хорошая статистика. Мы сейчас говорили только по атмосфере. А водоснабжение? А пища, элементарно? Свет – пусть его, хоть один генератор да работает, но еда?..

Возникает пауза. Мы все думаем с таким напором, что в эфире фонит. Шансы есть, подвожу про себя итог я.

– Возможно, там и есть люди. Но вряд ли живые, – говорит Дёготь.

– Пять из ста, – говорит Кирилл.

– Живой шанс, – говорю я.

– Соператор намерена сказать умное слово.

– Ну давай, соператор, – предлагаю я.

Настроение у меня неостановимо к чёрту идёт. В чём смысл-то происходящего? Спасти возможного (возможных) обитателя(-лей)? Пять из ста, сказал Кирилл. Я бы даже дал меньше, хотя на Трассе и один шанс из ста считается шансом львиным… Или мы, всё-таки, работаем по первоначальному полётному заданию? Нас ведь и самих неплохо бы уже кому спасать. Центр управления стройкой может быть внутри балка, а может и не быть. Базировался он, например, на грузовоз или на самый «Фон-дер-Флаас». Хотя нет, вряд ли. Тогда балок не ставили бы вообще, жили бы в корабле… Тьфу! Чем мы вообще занимаемся?

– Марк, я Мелани-По, ты уверен, что антенн на балке нет?

– Разумеется, я не уверен. Но я вообще ни в чём пока не уверен. Как я могу быть уверен? Я не был наверху, я не был сзади, я не лазал на рэк.

– Дайте мне хотя бы одну набортную магистраль связи или передачи данных, любую. И я определю, жив пациент или мёртв, по косвенным. Даже если света на объекте нет никакого своего. Активно прозвоню. У меня всё необходимое в рабочем состоянии.

– На виду нет ничего. И не похоже, что они тут хоть что-то прокладывали. Если бы прокладывали, то поверх экрана, согласны?

– А стандартные?

– Кирилл, Вилен Фёдорович? – зову я.

Пауза.

– Смотрим… Ага, Байно, я Дёготь. Ну, чтоб далеко тебе не ходить… Вот где ты, прямо тут, метром выше, то есть вертикально примись, на уровне груди у тебя будет… должен, то есть, быть, оптоволоконный телеметрический кабель. Скафандровый контроль. Старая песня. Если он есть и конфигурация подключений не изменялась, то к внутреннему БЦ этой секции он доступ имеет. Так по схеме.

Я уже четвёртый час падаю свободно, я устал, и я не медлю: изменяю положение тела, достаю стропорез и фиксирую его на перчатке. Я чувствую, что уже здорово натёр перчатками руки, а по кончикам пальцев словно молоточком прошлись. Мне не раз приходилось резать эрэсэмку, технология мне знакома, я быстро прорываюсь к тусклому фарфору внешней обшивки. Разрез я делаю по вертикали, сразу метра на полтора, сколько руки хватает. Ровно посередине разреза, в жёлобе действительно лежит чёрный кабель сечением где-то 3.8–3.9.

– Есть такое дело, – сообщаю я.

И поворачиваюсь так, чтобы плечевая камера кабель показала.

– Подключайся! – решительно говорит Нота.

– Роджер. Делаю.

Только на выковыривание кабелька из жёлоба я трачу минут двенадцать. Треугольный лоскут экрана слева мне мешает, приходится прерваться и устранить помеху – отрезаю и выбрасываю. Кирилл некоторое время меня подбадривает и даёт советы, потом вдруг просит гальюнного времени и срывает, подбадриванием и советской деятельностью занимается Нота. Я заканчиваю.

– Если у тебя ничего не выйдет, Нота, я тебя убью, и меня оправдают при большом стечении народа, – предупреждаю я. – Обоснование убийства интуитивно понятно.

Климатизатор у меня в шлеме работает на полную. Мёртвый я там или нет, но потею я почище живого. Впервые в жизни… впервые в смерти я осознаю, какую энергию тратит организм, набирая внутрь себя воздуха, достаточного для питания произнесения простейшей короткой фразы.

Нота принимает администрирование на мой унимодуль и просит помолчать под руку: «Не мешайте спать, пока люди работают». Я-то помолчу, тем более что чувствую усталость и не прочь поразмыслить, не впервые ли это за пять суток, но на связь выходит в пару к Дёгтю Мьюком, авторитетно требует отчёта, а капитана не заткнёшь, хотя он и говорит женским голосом. И Нота начинает вслух сквозь зубы комментировать свои действия:

– Активную прозвонку сети делать не нужно. Кабель под светом. Параметры кабеля приличные, довольно скоростной. С одного конца он заварен, там, видимо, набортное подключение, есть отметка «абонент гость». Иду внутрь. Так, вижу предварительный порт. Сканирую. Открываю. Прохожу дальше. Свет есть. Ой… О! Оп-са!

– Что у тебя там? – Все, в один голос.

– Файл-привет выставлен, прочитался. Подтверждаю наличие БВС! Сеть единая на всю группу балка, вижу все шесть секций на схеме опроса. Хорошая стационарная сеть, под авторитарным администрированием. Но, по-моему, вот прямо сейчас, с сетью кто-то работает.

– Кто-то или что-то? – спрашивает вернувшийся облегчённым Кирилл.

Я пытаюсь следить за работой Ноты по монитору унимодуля, но осознаю и понимаю её действия с пятого на десятое. Нота работает очень быстро, тридцатибитную команду набивает за четыре секунды максимум. Просто монстров я каких-то отобрал на операцию. Любопытно, что ни я, ни Нота, ни Кирилл, – мы ни разу не спали часы подряд в системе ЕН-5355. Ну хорошо, мёртвые устают. А спят? Я стряхиваю эту мысль.

– Кто-то или что-то? – повторяет тише Кирилл.

Но ответа так и не получает. И не настаивает больше.

– Всё, я в прихожей DMS, – спустя девять мегабайт, переданных туда-обратно, говорит Нота. – Свет есть, связь трёхпоточная, до пятидесяти на секунду в потоке, в обе стороны… Меня опрашивают на получение визы в центральную руму… Да, реябта, это центр управления стройкой. Мы совершенно по адресу. Вижу все маяки в пассиве, на паузе.

– По одиннадцатому каналу? – Кирилл.

– Да.

– Нота, ты доступилась? – спрашиваю я.

– Куда мне идти, на стройку или в СУБК? – сквозь зубы спрашивает Нота.

– В СУБК сначала! – выпаливаю я. Наконец-то.

– И осторожнее! – выпаливает Кирилл. – Если там есть живые! Осторожнее, не нарушь ничего в настройках! И вообще, Мрия, пусти меня за программер!.. СУБК же!

Я замечаю резкие движения на мониторе. Нота даже не успевает ответить Кириллу подобающим образом. Сначала вход в руму под грифом «Система Управления Бортовым Комплексом» сворачивается. Нота, видимо, автоматически реоткрывает его, но он сворачивается опять и выбрасывает закладку с требованием ввести пароль. Я вижу, как Нота подставляет к закладке окно дешифратора, начинается подбор, но едва процесс превосходит отметку 51 % – через весь монитор протягивается лента с чёрным по жёлтому знаком!!!_JAMMED_!!! унимодуль спикает мне в уши, и происходит системный сбой: цветовые атрибуты экрана начинают каждые полсекунды менять значения на единицу.

– (…)[15]! – спокойно говорит Нота. – Отказ. Сбросили меня. С-сука.

– Доклад по ситуации, соператор, здесь капитан!

– Система отказала мне в доступе, капитан. Дайте минуту – определиться…

– Ясно. Слушать меня, «ОК»! Мелани-По – руки с такты, связь прервать! Байно, возвращайся на грузовоз.

– Капитан, в балке есть живые, – говорю я. Я опомнился вот только что. – Команда на отказ подана под ключом «Администратор». Вручную. Я совершенно уверен, капитан.

– Я согласна с Марком.

– Вы, реябтки, вообще-то пробовали вызывать балок? По радио, например? А? Байно? Не БВС, а людей. Не пробовали?

Пот на мне леденеет, словно спецкостюм раскрылся. Такого стыда я не упомню, когда испытывал. Мне не остаётся ничего, как признать наш космический гений:

– Ответ отрицательный, капитан.

Мьюком начинает критический комментарий наших действий – в очень хорошем темпе, и женский войс нам правильно воспринимать критику не мешает. Обстановка на «Сердечнике», безусловно, накалилась за крайние сутки, капитан Мьюком – космач очень серьёзный, но он не отдыхал вообще, и выступление его в нашу честь непечатно настолько, что целомудренный макрософтовский синтезатор, не успевая подбирать замены в реальном времени, через тридцать секунд просто включает в эфир сплошной спик, что немедленно у Мьюкома отображается на пульте. Он останавливается. Да, он останавливается, подбирает другие слова, выражающие те же мысли. Подобрав – продолжает, то есть повторяет:

– Байно, возвращайся на грузовоз. Операцию спасения проводить по тяжёлому варианту. Собирай катер, наводи к стыковочному узлу катера адаптер. Будешь брать балок взасос. Матулин, кибер-пасс готовить для горячего абордажа из адаптера. Мелани-По, снотворный газ готовить. При малейшем неадеквате предполагаемых бенганнов нейтрализовывать с любой степенью жёсткости. Как поняли, «ОК»?

– Но мы хоть попытаемся вызвать балок по радио? – спрашивает Нота. – Товарищ капитан? Или нет? Не попытаемся?

– (…), – вежливо и утвердительно говорит Мьюком.

– А воздух, капитан? – спрашиваю я. – Трое суток у нас.

– Разберёмся, – говорит Мьюком.

– ОК, понял вас. Кирилл, прямо сейчас, выкрути из синтезатора мозги, – приказываю я. – Достал он голосить по-женски.

– И это важно… – поддерживает меня наш капитан.

end of file

ввести код

40808

код принят

file 1.5

created: 16.09.124 UTC

current music: Badfinger: «Wish You Were Here»; Badfinger: «Ass»

txt: выживание – основная работа на Трассе. Чаще, чем хотелось бы, то там, то сям, то потому, то поэтому, космачи попадают в ситуации, когда их необходимо спасать. Отсюда пошло, что на Трассе есть особенно любимые сказки. Все мы, без исключения, знаем наизусть и любим сказку про Бена Ганна, как его бросили на острове в океане, и он там выжил четыре года, и как его спасли, и как был он своим спасителям благодарен: все мы всегда надеемся на лучшее, и сказка про Бена Ганна – любима нами. Есть сказка менее любимая, но гораздо более популярная. Дело там в следующем. Волшебное существо джинна запечатывают в ёмкость «кувшин» и топят в море. Внутренняя эволюция духа несчастного в ожидании спасения (самостоятельно он выбраться не может) очень показательна и психологически достоверна – о чём свидетельствует опыт Трассы. Там так: первая тысяча лет: все сокровища царей земных спаситель имеет получить от джинна, явившись на помощь. Вторая тысяча: кризис, вероятный спаситель приобретает в воображении джинна признаки божества, джинн готов безоговорочно признать за спасителем навечно права сюзерена и выполнять любые его желания. Третья тысяча и далее: кризис, и спаситель становится врагом, самым главным врагом, самым желанным врагом, мучителем, и благодарность – отныне – смерть.

Спасаемые бывают живые и мёртвые. И те и другие бывают активные и пассивные. (Мёртвые бывают активными реже, чем живые, но бывают.) А живых мы делим на бенганнов и джиннов. Бенганн, пассивен он или активен, для спасителя безопасен. Джинн пассивным не бывает, и он опасен всегда. (Третья категория спасённых – называемая «гнор» – в жизни не встречалась ни разу. Ну, помните: «Вы могли встретить труп, идиота и человека. Я не труп и не идиот», – отсюда название.)

Мьюком прав. Спасаемых необходимо нейтрализовывать сразу, а при сопротивлении – или любой другой экзотической реакции на спасение – с какой угодно степенью жёсткости, вплоть до огня на поражение. Разбираться, кто спасённый – джинн или бенганн, – лучше после, в спокойной обстановке.

Бенганн, информационно изолированный более пятидесяти суток, превращается в джинна со степенью вероятности, близкой к единице, независимо одиночка бенганн или их группа (группа джиннится даже с более высокой отчётливостью). На Трассе известны несколько десятков случаев долговременного выживания. Выживали и одиночки, и группы. Их эпопеи длились от среднего месяца полной изоляции до четырёх средних лет. Самый старый и знаменитый случай – как раз четырёхлетний. В анналы Трассы он вписан как «ПП», или «Пётр Полотно», или, соответственно, «Полный (…)[16]».

Сколь бы ни маловероятно было событие, оно произойдёт, если в сознании достаточно массивного социума относится к ряду катастрофических. Чего боялись, того и наглотались – космическая мудрость прямого действия. Дистанция II, ЕН-5016, проксима Корабля. Век с четвертью назад. Форвард «Ключ-1», сходя в риман системы, врезался в мирно дрейфующий на эллиптической скорости сорокатрёхкилометровый астероид-шатун с наклоном орбиты в 54 градуса. Столкновение было лобовое, а «ключи» тогда строили монокорпусными. Погибла Первая вахта. Астероид подхватил звездолёт и понёс, так «удачно» получилось. Ведомый, «Ключ-3», провёл спасательную операцию на поверхности астероида, продолжавшуюся – месяц. Без вести пропавшими были сочтены тридцать человек. Затем руину звездолёта обозначили на будущее «факелами», рассчитали орбиту шатуна, а сами благополучно отступили, следуя инструкции, в стартовую систему. Такие были вегетарианские порядки сто двадцать пять лет назад. Повторно Дистанцию взяли через год – большой группой, ажнак в три форварда. Ещё год конкиста осваивала Первую Площадь. Только когда закончилась стройка Порта-Финиш, то есть ещё через два года, дошли руки до обследования погибшего в целях положительной утилизации: формированный металл, оборудование, припасы, етс… Грузовоз, подошедший к астероиду и готовивший приняться к грунту вблизи руины, внезапно получил в скулу заряд тяжёлого света – из тьмы развалин. Это старший техник Пётр Полотно выжил на «Ключе» и вступил в бой. История выживания и диагноз его агрессии были реконструированы и стали широко известны, вошли частями своими в инструкции и учебники по самоспасению и достойны отдельного рассказа, здесь же важно, с каким трудом (и с какими человеческими жертвами!) удалось джинна Полотно… нет, не спасти, слово не подходит… захватить! Джинн астероида Полотно решительно отказался от переговоров. Джинн астероида Полотно бился с инопланетными захватчиками свирепо и остроумно, а также – мистически и фантастически. Некоторые версии устных преданий повествуют об оживших беспощадных мумиях, ползущих в тенях между скалами к грузовозам, о невесть откуда взявшихся у джинна ракетах с ядерными боеголовками, о беспилотных ботах-камикадзе, о каких-то замёрзших цветах… В конце концов, джинн Полотно потерпел поражение – ресурсы были неравными… Его спасли. То есть захватили, усыпили, привезли в госпиталь и принялись лечить. Он умер (впав в жестокий кафар) спустя несколько недель. Особое мнение члена имярек комиссии по расследованию вошло в официальный отчёт и потом приобрело статус закона. «Отныне мы обязаны относиться к попавшим в изоляцию космачам с предельным недоверием по умолчанию». Устные предания продолжают: «Мы совершили глупость, если не сказать подлость. Ничего не было на „Ключе“, ради чего стоило терять одиннадцать человек, грузовоз и самого спасаемого. Нам следовало, сообразив ситуацию, оставить его в покое: он создал себе мир, он защитил его, и он заслужил его». Устные предания – значимая в Космосе штука. Мы им доверяем часто и больше, чем меморандумам администраций и методологической литературе, издаваемой в метрополии курам на смех (куры – это носители яиц).

Я задержался на балконе, не сразу начал отход. Не надо думать обо мне – тогдашнем – неправильно. Не играл я этакого индивидуала, озабоченного лишь претворением в жизнь высшего собственного мнения, искажаемого наличием недобросовестного к нему, мнению, отношения некомпетентных в ситуации окружающих. Провидение, в коее я теперь верю, безусловно, бросило свою дробинку на весы, но тогда-то я ничего такого и знать не мыслил. Я был космонавт на работе! Мьюком мало того что капитан, начальник экспедиции и будущий губернатор, так он ещё и прав был, и я намерен был подчиниться. Время операции резко увеличивалось, но риск, который возможно свести к стандартному значению, сводится неукоснительно и безоговорочно, иначе совершается преступление. Универсальный стыковочный агрегат бота позволял прямую стыковку «на корпус». Взять балок «на корпус», «обсосав» шлюзовую камеру целиком, не торопясь, под давлением вскрыть люк – для того механизмов у нас достаточно… Затем впрыскиваем в балок наркотик, и – в масках – вперёд. Классический абордаж. Почти безопасный – и для спасаемых, и для спасателей.

Причина моей задержки на балконе была весьма конкретная.

– Я Байно. Прими мой кривой автофайл 10.23.04.01 МТС, Кирилл. Я задерживаюсь. Для стыковки по предложенному варианту необходимо произвести расчистку на корпусе балка. Нужно срезать до десяти метров балконных конструкций и удалить РСМ-экран с корпуса.

– Чего два раза ходить? – спрашивает Кирилл понимающе.

– Вот именно.

– А как ты себя вообще чувствуешь, Марк? – спрашивает Кирилл. – Четыре часа тридцать две минуты на выходе ты.

– И мне предстоит ещё часов десять работ по расконсервации катера, – подхватываю я. – А шлюз никто за меня не расчистит. Значит, опять мне потом выходить, плавать, резать, толкать. Не отдохнув, не поспав даже для приличия. Смысл? Мы повторяемся, Кирилл.

– Да, раньше завтра внутрь не проникнуть… – говорит Кирилл несколько невпопад. Старший на борту в моё отсутствие, он не хотел брать на себя сверхмерной ответственности. Ему нужно было всё это тщательно проговорить в эфир под запись. Я его понимаю, но мне становится неприятно. Люди разные, но я никогда так не поступал.

– Будет плохо, если как раз на эти часы мы опоздаем. Правда? – заканчивает Кирилл.

– Злое шесть всем выпадает по-разному, – говорит Нота. – Но если они – или он – продержались столько…

– Флейм, – говорю я наконец. – Небесполезный для некоторых, но флейм. Как командир и серьёз я вас грубо прерываю. Нота, ты там как?

– А в чём дело?

– Я проголодался. Займись. Кирилл меня поводит один.

– А сколько тебе надо на расчистку?

– Час ориентировочно. Не больше. Беречь железо или электричество я не намерен. Я имею в виду – через час я уже буду дома.

– Стучу по крестику, – сообщает Кирилл. – А ты сплюнь.

– Какую-то глупость ты сказал, извини, Марк, – говорит Нота недоумённо. – Разогреть стандарт для тебя я успею ровно сорок три раза за час. Даже если ты захочешь съесть сразу сорок три порции, мне потребуется одиннадцать минут. С транспортировкой из ящика к автомату. И сервировкой на столике. Я тебя не поняла.

– Мрия, по-моему, он пошутил, – говорит Кирилл. Я ухмыляюсь. Он знает, что я знаю, что он знает, что я знаю… В сём трёпе демонстрируя свою проницательность, я успел наметить себе порядок работ. Универсальный пистолет у меня полностью заряжен, в ранце достаточно тридцатиграммовых бустерков, чтобы потом элементы разрезанных конструкций от поля операции отдалить… Но прежде, пока балкон под ногами, надо срезать экран. Стропорез я уже сегодня благословил подобной работой.

– Начинаю резать эрэсэмку, – говорю я. – Ну, что же вы там замолчали, реябтки?

– А, – говорит Нота. – Байно в своём репертуаре. Я всё поняла. Знаешь, Кирилл, что имелось в виду? Не сидел бы ты над диспетчерской сиднем, а начинал бы ты пока осмотр адаптера. А я, увечная, останусь на связи. Понимаешь?

– Вот так вот, да? Слишком сложно для меня, – замечает Матулин. – Марк, она права? Тогда бы я попросил тебя: попроще ты со мной как-нибудь, Марк.

– Мне Нота всегда казалась сложной в общении, – говорю я. – Но на сей раз некое рацио она привнести пытается… Прорезал вертикальный правый. Дальше роста не хватает. Перехожу левей. А «Сердечник» как, на связи у нас, Нота?

– Да, а что?

– Молчаливые они какие-то… Опа-на!

– Что такое, не поняла?

– Спокойнее. Подожди. А!

– Отчёт к «ОК», Байно.

– Я снял ткань с обода шлюза, и под ней обнаружил пакетик аварийного сигнала. Впервые вижу такой. – Я поправляю камеру на плече и освещаю объект фонариком, поскольку он в моей тени. – Разглядели? Кирилл в рубке?

– Звать его?.. А зачем это?

– Позови его, да. Значит, я Байно, докладываю. Это аварийный сигнал, Нота. На отказ радио, например. Вот кнопка. Я её нажимаю, в балке спичит; кто-то выходит и спасает меня, обессиленного. – Я вспомнил слова. – Дверной звонок! – И я нажимаю на кнопку. Нажимаю, и всё. А блок управления – левее сигнального пакетика – вспыхивает всеми индикаторными пластинами, перезагружаясь, в несколько коротких строк проводит тестинг, зеленеет, показывая полную готовность к работе.

– Внимание, всем, я Байно! – говорю я почти шёпотом. – После подачи аварийного сигнала с обнаруженного мной пакетика блок управления шлюзом проявил активность, перезагрузился и подал сигнал полной готовности.

– А-ам… а-ан… немедленно отступай, Марк! Здесь Матулин, немедленно отступай!

– Спокойнее, Матулин, – сказал я. – Глотни релаксанчика и Мьюкома мне вызови…

На большом дисплее блока управления включается режим оповещения, и на него построчно выскакивает следующее:

приветхяхедухх

нахземлюхххххх

неподброситех

меняхвопросххх

мнехоченьххххх

нужнохбыстро

– Внимание, «ОК», «Сердечник», – говорю я. – Кто-то изнутри пытается связаться с нами через дисплей блока управления. Текст: «Привет, я еду на Землю, не подбросите меня? Мне очень нужно быстро». Я Байно, у шлюза балка, приём.

– Здесь капитан, повтори, Марк.

Я прилежно, с расстановкой, повторяю.

Я спокоен. Я никуда не спешу, ничего не предпринимаю, я готов к «немедленному отступлению», мне кажется, что я готов даже к стрельбе на поражение. Я инструмент, эффектор, робот БТ, если хотите…

– Жди, Марк, – сказал Мьюком.

– Роджер, – кротчайше ответил я.

– Здесь Иянго, – появился в эфире очередной женский голос. – Марк, оставайся на месте, ничего не предпринимай. Веди наблюдение. Мы анализируем ситуацию, вырабатываем рекомендации для тебя. Сообщай сразу, если что новое объявится.

– Я выполню ваш приказ неукоснительно и тотчас, – сказал я.

ктотампривет

яхедуназемлюхх

неподброситех

докуданибудьхх

мненадосрочнх

Я зачитываю в эфир и это.

– Марк, попробуй поговорить с ним, – выступает наконец вперёд Иянго. – Рекомендую представиться и вызвать его на ответное представление. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Предпринимаю попытку установления личности неизвестного бенганна, – говорю я. – Кирилл, прими автофайл 31.23.04 МТС. Открываю клавиатуру на блоке управления шлюзом.

Панель такты легко и штатно выдвигается за ушко. Я извлекаю из набора отвёртку, берусь за рукоять поудобнее и начинаю кончиком отвёртки нежно тыкать в клавиши.

приветххххххх

яххмаркхбайно

ххгрузовозхокхх

радхсхтобойх

поговоритьхх

кактебязовут

Ответ моментален – за две с половиной секунды набран!

приветмаркба

мнеоченьнужн

нахземлюххххх

неподбросишь

меняеслипопух

тиххххххххххх

Я зачитываю своё сообщение и ответ на него.

– Продолжай, Марк. Человек явно не в себе, но надо выяснить хоть, как его зовут, – говорит Иянго.

– Судя по показаниям прибора, я могу прямо сейчас запустить шлюзование и пройти в шлюз, – говорю я. – Имейте в виду.

– Понял тебя. Запрещаю. Нельзя, Байно. Человек не в себе, – говорит Мьюком. – Говори с ним.

Я бы пожал плечами, но не стал и пытаться: «Пеликан» на мне сидит правильно. Я повторяю:

яхмаркхбайнохх

Какхзватьхтебя

приёмххприёмхх

Он ответил, что ему нужно на Землю, и что был бы признателен, если бы я его подвёз хоть до поворота.

– Абонент некоммуникабелен, – говорю я. – И у меня нет воздуха на пинг-понг.

– Не понял тебя, – говорит Иянго.

– Мы теряем время, господин главный врач, – говорю я громко. – Абонент некоммуникабелен.

– Пробуй ещё!

– Пробую крайний раз.

– Решать будем мы, крайний раз, не закрайний. Набери следующий текст: сколько вас, как вас зовут, какая нужна помощь.

– Вызываю капитана Мьюкома, – говорю я, хотя Мьюком и так на связи.

– Марк, – говорит он. – Рискнём. Чую, это не джинн. Начинай шлюзование, парень. Господин главный врач отстранён от консультирования операции.

– Я пробую ещё раз задать вопрос, затем делаю попытку проникновения в балок, – говорю я. – «ОК», «Сердечник», подтвердите приём.

– Я Матулин, принял.

– Я Мьюком, принял, утверждаю решение Байно. Действуй, парень. Но осторожней. Считай операцию боевой. Оружие у тебя с собой? Мало ли что на уме у нашего бенганна.

– Обернётся джинном – рука не дрогнет, – говорю я, настукивая отвёрткой:

кактебязовут

давайхххххххх

поговоримхххх

с колькоутебях

кислородахххх

кактебязовут

Он повторяет, с каким-то бесконечным терпением, – но терпением ли? – что он направляется на Землю, что ему туда очень надо, дело у него там, важней не бывает, и если я, пилот грузовоза «ОК» Марк, кажется, Байно, буду так любезен взять в кабину хоть до поворота его, то это ОК.

Я закрываю панель такты, убираю в пояс отвёртку и запускаю первый цикл перепада. БУ реагирует на команды с запаздыванием, не переходящим границы приличий. Наверняка, он просто замёрз и заварился.

– Прошла команда на уравнивание давления, – читаю я показания датчиков. – Подтверждается команда, открылся клапан на шлюзе, травит остатки. Датчик «давление» показывает ОК. В камере вакуум. Прошла команда на открытие люка. Подтверждается. Начинает открываться люк… Сообщение изнутри на большом дисплее. Повторяет предыдущие, отличия несущественны, вопросов по поводу начала шлюзования не задаёт.

– Слушаем тебя, Марк, – напоминает Кирилл. – Мы тут.

– Спасибо. Люк открыт наполовину. Теряю контакт с блоком управления. Камера шлюза замусорена, мусор выходит. Люк открыт полностью. Начинаю осмотр камеры.

Камера квадратного сечения, на одного проходящего, в пять кубов. Освещение действует, незначительно помаргивая, так что я даже выключаю свои фонари. Я на срезе люка, гляжу внутрь, отмахиваясь от медленно плывущих мне в лицо кусочков кабеля, клочков эрэсэмки; пластиковую папку с тиснённым на покоробленной обложке «GMG. Архитектурная и электрическая схема САП „Микробус“» ловлю, отправляю обратно. Можно входить.

– Прохожу в камеру, – сообщаю я и берусь рукой за внутренний релинг шлюзового кольца.

– Осторожней, Марк, – хором говорят все. И вдруг у меня закладывает уши и нос. Я останавливаюсь, прислушиваюсь к себе. Пробую прочистить нос, резко выдыхая. В ушах свистит.

– Что у тебя? – спрашивает Нота. – Что за звук?

– Да ничего такого, – отвечаю я. Даже самому мне слышно, как вдруг изменился мой голос.

– Марк, у тебя искажения. Отчитайся, – предлагает Кирилл.

– У меня всё в порядке, – совершаю тягчайшее преступление я, крепко держа себя в руках. Что со мной?

«Ты забыл про Щ-11, космач. Но Щ-11 про тебя – нет!» – говорит мне… говорю себе…

Операцию надо прекратить. Доложить о себе. Немедленно. У меня начинает дёргаться лицо. Хватает сознания порадоваться, что спецкостюм у меня устарелый, без внутришлемной камеры. Но чему я радуюсь? – хватает сознания спросить себя. Назад, серьёз, иначе – какой же ты серьёз?

Полчаса. Не меньше. Полчаса сложнейших – сейчас – для меня – пространственных эволюций между исследуемым объектом и грузовозом. Что-то происходит со зрением. Всё, что находится у меня в шлеме: части воротникового фланца, датчики, гарнитуру, – я продолжаю видеть отчётливо. Но то, что за стеклом, смазывается, словно по стеклу начинает течь вода. Я хлопаю перчаткой по стеклу, пытаясь протереть его. Бесполезно. Я понимаю, что злое моё шесть настигает меня. Сколько у меня времени? Точно, что на отчёт его нет. Руки меня слушаются. Я нащупываю над собой и сбоку себя релинг, рву себя вперёд, в камеру. Я помню (уже ничего не видно за стеклом), где внутренний дублёр БУ шлюза. Кнопка «продолжить процесс» должна быть активна. Она в самом центре БУ, она большая и её можно опознать даже вслепую, даже в перчатке. Я определяю её и нажимаю. Я вижу красное пятно, мигает медленней, чем белое общее освещение: это подсветка кнопки. Ватная тишина окружает мою голову. Странное ощущение, потому что зубной скрип, подщёлкивание языком, мычание – всё, что происходит внутри головы, я слышу превосходно… Плевать! Я сосредоточиваюсь только на красном, всё шибче мигающем, пятне. Оно должно поменять цвет на зелёный. Зелёный цвет открывает мне дорогу. Пусть оно скорей поменяет цвет. Растущее давление я должен чувствовать. Спецкостюм должен сообщить мне. Датчики же я под подбородком вижу! Боковым зрением… О Господи, все Твои Имена, что со мной, я умираю. Зелёный!

Моя рука бьёт меня по виску шлема царапается нащупывая барабанчик открывания лицевой пластины я чувствую толчки отдельно головой отдельно рукой смазь вместе со стеклом поднимается запахов нет лицо обжигает мороз но всего несколько секунд это значимо дышу я или нет я не понимаю я мой мозг уже не понимает сигналов с сетчатки глаз изображение совсем как режимы биноктара переключаются становится то ребристым то оранжевым то я вижу перед собой крупно-часто исписанный лист то видение становится цифровым но в один из промежутков я имею в виду одну из мельчайших секунд перемены режима я успеваю заметить прямо впереди грязное-человеческое-заросшее-белым-волосом-лицо-с-горящими-ярко-синими-глазами-в-обрамлении-блестящего-как-зеркалоободаоткрытоговнутреннеголюка.

file in file 1.5.1

created: 12.04.06.01 МТС

subject: расшифровка НРС-контакта 000973 «ОК» – «Сердечник»

txt: «ОК», МЕЛАНИ-ПО:…отключена телеметрия. Не похоже на повреждение. Выглядит как обычное штатное отключение. Прошу разрешить мне выход в космос без поддержки.

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Продолжайте наблюдение за балком с борта, Мелани-По. Матулин, к связи.

«ОК», МАТУЛИН: Здесь Матулин.

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Время окончания работ по расконсервации катера.

«ОК», МАТУЛИН: Опережаю график на час. Управлюсь к шести тридцати утра.

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Работай, парень…

file in file 1.5.2

created: 26.06.06.01 МТС

subject: расшифровка НРС-контакта 001007 «ОК» – «Сердечник»

txt: «СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ:…хотя бы приблизительно. Прости, что отрываю от работы.

«ОК», МАТУЛИН: Товарищ капитан, я оцениваю готовность стройплощадки к приёму «Сердечника» как достаточную. Я говорил с самого начала. Рэк в штатном положении. Байно был со мной согласен. Это есть в отчёте.

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Мы решаем вопрос о перемещении титана к вам. Как у тебя дела с катером, Матулин?

«ОК», МАТУЛИН: Расконсервацию закончил. Стыкую адаптер с катером. Три часа. Три часа до готовности к стыковке.

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Понял тебя. Мелани-По.

«ОК», МЕЛАНИ-ПО: Здесь Мелани-По.

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Без изменений?

«ОК», МЕЛАНИ-ПО: Без изменений, товарищ капитан. Продолжаю вызывать Байно. Прошу разрешить мне выход в космос без поддержки…

file in file 1.5.3

created: 14.09.06.01 МТС

subject: расшифровка НРС-контакта 001041 «ОК» – «Сердечник»

txt: «ОК», МАТУЛИН:…не готов!

«ОК», МЕЛАНИ-ПО: Кирилл, ты подумай, ты сообрази, да что ж такое!..

«ОК», МАТУЛИН: Да я соображаю! Я-то уж соображаю!

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Сколько тебе нужно на закрытие перечисленных замечаний и отказов? Ты справишься?

«ОК», МАТУЛИН: Я не готов ответить, товарищ капитан. Отказ комплексный. Проще и быстрей поменять всю подвеску. Но…

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Ясно. Бросай там всё как есть, ложись спать. Я начинаю подъём титана к вам завтра. Буду через неделю. Ничего не предпринимать, вам ясно, на «ОК»? Не слышу!

«ОК», МЕЛАНИ-ПО: Товарищ капитан, у меня есть предложение. Разрешите…

«СЕРДЕЧНИК», МЬЮКОМ: Девственница, закрой свой ротик, оставайся на вахте. Матулину пять часов сна, затем он тебя сменит. Из грузовоза ни шагу. Вот что: я приказываю передать управление грузовозом ко мне в ЦУП. Немедленно.

«ОК», МЕЛАНИ-ПО: Есть передать управление грузовозом на ЦУП «Сердечник-16»… Управление передано 45.11.06.01 МТС…

file in file 1.5.4

created: 11.21.07.01 МТС

subject: расшифровка НРС-контакта 001041 «ОК» – «Сердечник» (синхронная трансляция)

txt: «ОК», МЕЛАНИ-ПО: «ОК» вызывает Байно. Марк, откликнись…

file in file 1.5.5

created: 32.00.08.01 МТС

subject: расшифровка НРС-контакта 001115 «ОК» – «Сердечник» (синхронная трансляция)

txt: «ОК», МАТУЛИН: «ОК», я Матулин, к Байно. Приём…

file in file 1.5.6

created: 01.11.09.01 МТС

subject: расшифровка НРС-контакта 001167 «ОК» – «Сердечник» (синхронная трансляция)

txt: «ОК», МЕЛАНИ-ПО: Марк, Марк, я Нота, отзовись…

ПРИЛОЖЕНИЯ К 1.х

file 1a

subject: re-mark Байно

created: 16.09.124 UTC

current music: G. B. Pergolesi: «Stabat Mater»

txt: я-то отозвался. Когда смог: когда воскрес. 13-х суток по времени миссии. 26 апреля 121 года UTC. «Сердечник» подошёл к рэку через сутки, 27. Ещё через неделю мы узнали имя нашего бенганна.

Нортон «Краб» Кротик был он. Впрочем, обретение им настоящего имени помочь опоздало: бенганн получил в личку (кажется, Мьюком и прозвал, в первый же день) прозвище Хич-Хайк, и так и остался Хич-Хайком, и многие даже и не интересовались, что, мол, Хич-Хайка ещё и зовут как-то по-человечески. Он сам не узнавал свою фамилию, а вот на прозвище реагировал почему-то – оно ему сразу понравилось.

Неделя на идентификацию личности Хайка ушла потому, что знавших его в Преторнианской в экипаже не нашлось (бывает), а файл-массив, содержащий табель пропавшего «Фон-дер-Флааса», каким-то чудом оказался у нас в библиотеке забаженный, и фотографии к досье извлечь удалось ценой неимоверных усилий Мрии Мелани-По, ощущавшей свою ответственность и причастность чрезвычайно остро, если учесть, что раскопки повреждённой базы ей приходилось производить в нечастое свободное время. Выяснилось, что Нортон Кротик занимал в форвардной команде должность мастер-инженера по коммуникациям. Физика для бенганна была у него на удивление хорошей, полуторагодичное «минимальное питание» (кислородом он был обеспечен штатно, СОЖ балка сработала великолепно, хотя демонтировавший балок Кирилл Матулин и утверждал, что Хич-Хайк к настройкам и контролю СОЖ не прикасался; может быть, она и сработала великолепно, потому что не прикасался) словно бы вообще его никак не повредило. Авитаминоз средней степени, серьёзная кальциевая недостаточность, но ничего фатального в физике. Необратимое же повреждение сознания Хайка очень напоминало контузию от удара паразитной перегрузкой, как если бы во время схода из надримана Хайк не был защищён ни наркаутом, ни, скажем, моей злой знакомой Щ-11. Причина повреждения обильно дискутировалась врачами. Но они так и не пришли ни к какому сообщему выводу. Да и дел было невпроворот. Хич-Хайку полечили сому, откормили, он потолстел. Расспрашивать его о судьбе людей Марты Кигориу было бесполезно. БВС стройки, развёрнутая, действительно, во взятом с боем и нервами балке, полезной информации не содержала. Стандартный дневник просто обрывался на полуслове. Как дневники и орбитеров, и Башни. Марта Кигориу и девяносто три человека пропали вместе с двенадцатитысячником «Фон-дер-Флаасом» бесследно. Всего пионерами на Императорскую ушло девяносто семь человек.

Два женских тела, обнаруженные в наглухо запертой изнутри дальней секции балка, принадлежали инженерам-монтажникам Рине Поповой и Ксаве Лидии Найскит (с Найскит были знакомы многие наши, и я её знавал на том конце Тринадцатой). Обе покончили жизнь самоубийством полтора года назад, отравились цианином из бортовой аптечки, предварительно запрограммировав отсечный климатизатор на перекачку атмосферы в ёмкости соседней секции. Мьюком распорядился провести расследование обстоятельств их гибели. Специально разморозили в помощь Макаровой префекта Генри Маяму. (Шкаб уже наладил поточную транспортировку кислорода с Башни; Башню Шкаб исследовал и запустил моментально, проникнув в орбитальную секцию без никаких приключений, постройка была завершена полностью, все механизмы работали, а приёмник кислородной пушки, когда Шкаб его впервые открыл, заполнял готовый к транспортировке твёрдый воздух; информации о судьбе Кигориу, как я уже сказал, не отыскалось и в памятном массиве БВС Башни – обрыв и невозобновление телеметрии и автофайлов на полуслове ранним утром четыреста девятнадцатых суток от начала миссии «Фон-дер-Флааса»… Словом, обрат атмосферы на титане мы запустили через два месяца по финишу.) Префект Маяма очень убедительно и предметно, настоящим серьёзом, на специально собранном заседании клуба, доказал непричастность Хич-Хайка к смерти женщин. Хич-Хайка уже успели полюбить, оправдательный вердикт восприняли с большим облегчением. Не думаю, что Маяма подтасовывал факты. То есть что значит – не думаю? Он не подтасовывал.

Хич-Хайк поселился со мной, я установил в личнике второй этаж на койке и спал сверху. Он ухаживал за собой в ассенизационном смысле самостоятельно, рефлексы, ничего не поделаешь, я только напоминал ему менять бельё и есть витамины. Он не храпел совершенно.

Он почти не отходил от меня. С того самого момента, как вытащил меня, мучительно агонизирующего, из скафандра в зловонную атмосферу балка. Он был со мной все моменты моей первой смерти, он был тем крайним, что я запомнил перед вспышкой мёртвой тьмы, и был он тем первым, с кислородной маской наготове, когда я очнулся. Двигаться я не мог долго, вот эту-то неделю, и он поил меня зелёной, плохо витаминизированной кашей и дышал меня кислородом из своего единственного баллона, а мой скафандр он демобилизовывать не стал. Он непрерывно разговаривал со мной – единственной своей фразой «Мне нужно на Землю, не подбросите?». Как только я начал соображать, а не эмоционировать, я вызвал «ОК». Мне были рады, а я и не надеялся. Но идти за мной Кириллу по-прежнему было не в чем, катер он не смог починить, Хич-Хайк помог мне облачиться, – и поистине неимоверные усилия я затратил, убеждая его отпустить меня хотя бы на пару часов. Я не обманул его. Через два часа я вернулся. Принёс аптечку, еду и скафандр по размеру. Перейти на «ОК» вдвоём нам удалось без приключений. Мьюком страшно ругался, но на свой корабль со своего выхода я вернулся самостоятельно. Как серьёз.

Хич-Хайк был добрый парень, хотя больше всего на свете ему надо было на Землю. Мне нечем объяснить его ко мне привязанность, ведь я не мог (тогда (но тогда)) помочь ему с Землёй. Не то чтобы он смирился, не то чтобы он понял и смирился… Мне кажется, казалось мне, что он отложил своё путешествие из-за меня. Ведь мне-то на Землю не надо было…

Диагноз мне поставили: скоротечный кафар высокой степени. Повезло мне, сочли врачи: мог бы и не выйти из комы. Иянго повадился называть меня Лаки. Отдохнув, я приступил к работе. Прозвище не прижилось. Все медчеки проходил штатно, на палец. Дьяк вернулся к работе в первых числах июня. Я знаю, обо мне он говорил – с Иянго: Иянго вызвал меня и мучил тестами дольше обычного – снявши меня с очередного рейса и уложивши на три дня обратно в госпиталь. Щ-11 обнаружить у меня, конечно, удалось – то есть ея следы. Ну ведь естественно, что удалось. Точно такие же следы, как и у самого Дьяка. Как у Ивана Купышты, у Астрицкого, у Ноты.

Скорее всего, Дьяку решили не верить, а он отступился, сообразив, не поверили почему. Как можно было в такое поверить? Настойчивость же могла повредить самому Дьяку. Потом Иянго сняли с главврачей. Встречаясь с Дьяком в коридорах, мы прилежно здоровались. Но наблюдался я только у Захарова.

file 1b:

subject: сопроводительная записка к отчёту «02 – Мьюком, Палладина – Главному Колониальному Управлению, Земля»

от 16.06.121 АТС (копия)

location: «personal_ermakromanoff_arj»

author: Начальник колониальной экспедиции Дистанция XII(+I) Пол «Туман» Мьюком

created: 16.06.121 UTC

txt: →

ЕН-5355 – ЗЕМЛЕ

ПОЛ «ТУМАН» МЬЮКОМ, НАЧАЛЬНИК КОЛОНИАЛЬНОЙ ЭКСПЕДИЦИИ XII(+I)

НАЧАЛЬНИКУ ГКЛ

УТОЧНЁННОЕ ЗЕМНОЕ ВРЕМЯ 15.04.16.06.121

ДОПОЛНЕНИЕ К СООБЩЕНИЮ «01 – Мьюком, Палладина – Главному Колониальному Управлению, Земля» от 05.04.121

1. ПРИБЫЛИ В СИСТЕМУ-ЦЕЛЬ 03.04.121

2. НИСХОЖДЕНИЕ ЗВЕЗДОЛЁТА ОСУЩЕСТВИЛОСЬ В СЕВЕРНЫЙ ЗЕНИТ СИСТЕМЫ-ЦЕЛИ

3.0 РЕАНИМАЦИЯ ПЕРВОЙ ВАХТЫ ПРОИЗВЕДЕНА СИЛАМИ СОБСТВЕННОЙ ГРУППЫ АВАРИЙНОЙ ПОСТФИНИШНОЙ РЕАНИМАЦИИ «КВИНТА»

3.1. ПЛАНИРУЕМЫХ ПОТЕРЬ В СОСТАВЕ ГАПР «КВИНТА» НЕ ПОНЕСЕНО

4. РАДИОСВЯЗЬ С ФОРВАРДНОЙ ЭКСПЕДИЦИЕЙ КАПИТАНА М.КИГОРИУ УСТАНОВИТЬ НЕ УДАЛОСЬ

5. ДОСТУПНЫМИ ПО УМОЛЧАНИЮ СРЕДСТВАМИ ЛОКАЦИИ В СИСТЕМЕ ОБНАРУЖЕНЫ ОБЪЕКТЫ, УВЕРЕННО ИДЕНТИФИЦИРУЕМЫЕ КАК ОБЪЕКТЫ, РАЗВЁРНУТЫЕ В ХОДЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ФОРВАРДНОЙ ЭКСПЕДИЦИИ М.КИГОРИУ:

а) в точке северного зенита системы – строительная площадка/рэк ДУЦ (готовность 60–70 %), при осмотре территории строительства обнаружены тела инженеров монтажников Р. Поповой и К. Л. Найскит (см. «Приложение 0.3: Р. Попова, К. Л. Найскит: Обстоятельства и причины смерти») и один выживший, мастер-инженер Нортон Кротик (см. «Приложение 0.2: Н. Кротик: Обстоятельства долговременного выживания и Материалы медицинского освидетельствования»); Н. Кротик показаний не дал вследствие понесённого необратимого повреждения психики, Н. Кротик признан безопасным для проживания вне изолятора, взят на иждивение;

б) на орбите планеты Три (см. «Предварительное описание состава и особенностей системы ЕН-5355 (альфа Перстня Короля)») – сателлит-завод-платформа по приёму и переработке кислорода и животворных составляющих типа «БАШНЯ-СКОЛГ», состояние рабочее-минус, на момент обнаружения СЗД «БАШНЯ-СКОЛГ» в беспилотный режим не переведена, КТ-процессор в режиме, элеватор заполнен твёрдым кислородом на 100 %, при непосредственном осмотре группой Л.Ошевэ следов экипажа не обнаружено;

в) на орбите планеты Три – шаттл «КРУГОЗОР-ТКМ», регистрационный номер WASA_RL162354_ен-5355_04, порт «БАШНЯ-СКОЛГ»;

г) на грунте планеты Три в точке надира СЗД «БАШНЯ-СКОЛГ» – завод-платформа «ФУНДАМЕНТ-СКОЛГ», состояние рабочее, режим: автоматический, входящий в состав оборудования клон-секвенсор типа «ГНЕЗДО-148.7156.9» не активирован, сведений о сохранности-состоянии генетического материала в банке названного «ГНЕЗДА-148.7156.9» на момент «сейчас» нет по причине невозможности получения сведений;

д) на грунте планеты Три обнаружены и по адресному запросу вышли на связь скраб-маяки Экватор-4 (координаты) и Экватор-6 (координаты), клон-секвенсоры обоих маяков (Экватор-2 – «ГНЕЗДО-198.7998.4», Экватор-6 – «ГНЕЗДО-251.5633.3») штатно активированы, развитие 100 %, популяции поселений на момент «сейчас»: 209 САК – Экватор-4, 21 °CАК – Экватор-6; оба гнезда лояльны, коммуникабельны, патриархальны, обслуживание прикреплённых объектов осуществляют исправно;

е) на орбите планеты Три – спутник связи ЭЛЕКТРОН, неактивен, элементы орбиты рассчитаны, такие-то;

ё) на орбите планеты Четыре – сателлит-база «ПТИЦА-ZERO-2», контроль на момент «сейчас» – телеметрический, состояние нормальное, объект переведён в беспилотный режим, элементы орбиты рассчитаны, такие-то;

ж) на грунте планеты Четыре – автономный рудничный комплекс типа ЭТАЦ, попытки опроса БВС комплекса неуспешны, данных по состоянию комплекса, по состоянию входящего в состав оборудования комплекса клон-секвенсора «ГНЕЗДО-259.1471.0», по сохранности генетического материала в банке клон-секвенсора «ГНЕЗДО-259.1471.0» – нет; обследование отложено на неопределённый срок;

з) 14.06.121 в ходе миссии по установке скраб-маяка ЭПИЦЕНТР мастер-пилотом И. «Тучей» Эйшиской с борта грузовоза «Будапешт-ТМ» был обнаружен десант-шаттл «Нелюбов-ИТК», входивший в состав транспортных средств форвардной экспедиции М. Кигориу; «Нелюбов» в состоянии «полуриман» дрейфовал вблизи эпицентра системы ЕН-5355 и являлся причиной, не позволившей установить скраб-маяк ЭПИЦЕНТР с первой попытки; экипаж на «Нелюбове» отсутствует, БВС в коме (тотальная деградация информации на кристаллах памяти под воздействием эффектов изменяющейся натуры); продемонстрировав высокий профессионализм и высочайшие личные качества, мастер-пилот Ирэн Эйшиска сумела выполнить и задачу миссии (скраб ЭПИЦЕНТР установлен и активирован), и вывести «Нелюбова» в римановый Космос синхронно с «Будапештом»; обследование десант-шаттла ведётся сейчас (см. Приложение 06 «Отчёт И. Эйшиски: „Миссия ЭПИЦЕНТР/Спасательная операция „НЕЛЮБОВ““»)…

(…)[17]

(…)[18]

7) ТАКИМ ОБРАЗОМ, Я, НАЧАЛЬНИК КОЛОНИАЛЬНОЙ ЭКСПЕДИЦИИ ДИСТАНЦИЯ XII(+I) КОЛЛЕЖСКИЙ СОВЕТНИК ПОЛ «ТУМАН» МЬЮКОМ, ОЦЕНИВАЮ УСПЕШНОСТЬ ДОВЕРЕННОЙ МНЕ МИССИИ НА МОМЕНТ «СЕЙЧАС» КАК МАКСИМАЛЬНУЮ ПРИ ИМЕЮЩЕМСЯ ДЕФИЦИТЕ ОБОРУДОВАНИЯ И РЕСУРСОВ…

end of file

ввести код

40808

код принят

file 2.0

created: 17.09.124 UTC

subject: подробности, оказавшиеся значительными

current music: «Master’s Voice: All Mariah Carey»; Lenka Kolhia: «Cocked herb»; Lenka Kolhia: «Tratera Song’s», Gerar Wisher: «Рахманинов. Второй концерт», «Master’s Voice: All Mariah Carey»; «Dead Diamond Of Blues: Live Allman Brother’s Band»

re-mark: изменение формы; диктую

audio-txt: →

Часть 2 День рожденья исповедника-1

All of a sudden, on a still day of what they call the Indian Summer, when the woods were changed into gold and pink and scarlet, the Master laid down his needle and burst into a fit of merriment.

Глава 7 Лимоны к малине

Сколько ни работай, как ни старайся – есть, есть священные дни, и даже для этэошников. Новый год по UTC, День Пионеров, Портовый день, 15 мая, 12 апреля, 19 ноября, «Neptune in Space» (8 марта). Общий выходной, бесплатная двойная норма спиртного, праздничная еда, танцы, секс и неограниченное общение. На штурвал аварийного открывания люка префектуры вешается «амбарный» замок. Телецентр работает в режиме on-line, заведующий пресс-центром лично ведёт праздничный эфир и пьёт горькую малину в кадре, серьёзы носят младым подносы и памперсы, а капитана все называют на «ты» и донимают дурацкими советами «как обустроить систему» (советы эти капитан обязан выслушивать от начала до конца внимательно, одобрительно кивать и издавать восхищённые возгласы в ударных местах, и победитель конкурса на «самый длинный и дурацкий совет капитану» на месяц переводится в ассенизаторы, а занявшему второе место – пять литров малины и свободные сутки для их освоения. Тонкая игра.) Лотереи, лёт наперегонки со связанными за спиной руками, прыжки на высоту в невесомости, «сардинки» в освобождённом от железа и тёмном ангаре, бои на БТ (с тотализатором), космические войны на имитаторах (целая секция БВС-ГЛАВНОЙ заведена в общий доступ)… К праздникам ЭТО готовится особо, чистит пылесосы, меняет по возможности фильтры и ставит добавочные решётки в кавернах и магистралях системы климатизации, развешивает по коридорам и распределителям объёмов люминофоры и вывинчивает лампы дневного света (их бьют). Химики кооперируются с аграриями и, под патронажем суперинтенданта, нагоняют спирта и создают коньяки, морсы, пунши и «борщи украинские» (малину варят, в общем). Также очень популярен кочующий по календарю праздник День Бройлера. Его дату назначает единолично самый в системе несерьёзный и девственный младой крайней кладки (хотя капитан по обстановке и имеет право заветить дату). Мы развлекаемся сколько можно, а как же, а сколько можно – кто лучше нас знает? Мы живём от депрессии до депрессии, мы затеряны в невообразимой черноте, мы уже за полвека массово не понимаем, зачем мы здесь, у нас нет никакой надежды и никакого интереса вернуться на Землю, мы не верим в Солнечные Визы, гарантированные нам по истечении 25 лет работы (младость и обучение в срок не включаются). С Земли никто из овизованных не вернулся, не рассказал нам, как там. Это дорого. Да и запрещено, сдаётся нам… Очень все мы также любим и уважаем Закон об обязательном захоронении героев Трассы на Земле. И у нас неспроста говорят «Солнце – это рай. И ад там же». Загробная жизнь существует: на Земле.

Мы выживаем в Космосе, реябта, не тянем мы героически и отрешённо Трассу Куда-то (Император знает, Куда), а только, и единственно, и ежесекундно,– выживаем – тяня Трассу (…)[19] её куда знает… Многим часто надоедает выживать. Ведь любое монотонное дело надоедает. Почти нормальное для нас состояние души – раздражение. Причин не считается. Невесомость вымывает из нас кальций, мы ломаемся на ровном месте и в невесомости… Мы сходим с ума от писков «напоминалок»: наступил «час физики», время сменить катетер, «пора спать, примите депрессант»… У нас поголовно чесотка, в складках кожи, в ушах и под ногтями вдруг, откуда ни возьмись, начинают расти водоросли… Обрат атмосферы начинает вдруг пахнуть ацетоном или гнилыми бананами (мы ненавидим бананы!), одни и те же лица, одни и те же дела вгоняют нас (всех, всех, исключений не бывает, как не бывает гноров, а только джинны и бенганны), словно пневматический молоток, словно длинная тяга в десять единиц, – не в кафар, так в полифилию, фрагментирует нам память, а самым удачливым всего-навсего мерещатся на переборках или на тарелках насекомые, существующие в Космосе разве что в виде видеозаписей…

И благо, если товарищи заметят, что ты тщательно и сверяясь с инструкцией завинчиваешь барашек клапана уравнивания давлений против часовой стрелки ДО ТОГО, как декомпрессия вырвет наружу стакан клапана при шлюзовании…

Каждый следит за каждым. Каждый из нас – сосуд с самой взрывоопасной бинарной смесью: абсолютное доверие к товарищу пополам с абсолютной подозрительностью к нему же. Иногда это спасает жизни, конечно… но верней и стопроцентней – приводит в кафар. Но выбора нет, так как нет нам смены. «Смены не будет» – начертано над каждым люком. Незримыми, но хорошо читаемыми буквами.

Мы не верим в Солнечные Визы, как я неоднократно уже сказал, так уж повелось, но все мы – стопроцентные земляне, хотя ты рискуешь словить кулаком в лицо, если не в шутку кого-нибудь так окликнешь. Но генетический материал для клонирования – земного происхождения. Все мы строим на земное «ля». На чужие планеты мы можем сходить, как и земляне, лишь на короткое время, после специальной подготовки, да и не все, а только обладающие большим или меньшим иммунитетом к SOC-переменным чужих планет. И нам снятся сны про Солнце. Мы видели его разве что в телескоп мелким светлячком, а оно нам снится – тёплое, ласковое и домашнее огромное СОЛНЦЕ. Часто наши неизлечимые рисуют протуберанцы и обязательно называют закапанные слюнями рисунки «Активность Солнечная» или «Через восемь минут Земля сгорела».

А праздники… Праздники – сколько их не, а всё мало. Поэтому мы помним всегда про дни рождения.

Я не могу в точности объяснить, как частный праздник (отмечающийся 12 сентября UTC) вымутировал во всеобщий. 12 сентября родился на радость людям Люка Ошевэ, известный всем исповедник и умелый космонавт Шкаб. Мне никогда не приходило в голову у самого Шкаба спросить. Есть у меня в памяти нечто: что-то, как-то шли разговоры, что великий «Чукча» Паксюаткин (а Шкаб был его личным другом и воспитанником – исторический факт) волею мэра Касабланки и распространил в одно прекрасное двенадцатое девятого локальную пьянку на весь Касабланкский Форт. Старик обладал широким характером и непоколебимым каким хочешь спиртом организмом. Легенда гласит, что – собутыльники кончились у него, вот он и принялся захватывать неохваченные чествованием Шкаба (повисшего вместе с остальными приглашёнными) территории – пока не кончилось малиновое (в крайнем пакете у того крайнего, что ещё оставался способен шевелиться в перепившемся Городе, – самого мэра)… Да, неизвестно точно, как сложилось… хотя у нас в Космосе оказываются правдой самые сказочные легенды, это почти рутина. Было как или не как было, но на следующий год история повторилась не фарсом, а карнавалом, и официально в традицию превратилась на третий. На лично моей памяти двенадцать лет плюс ещё один год 12 сентября отмечали сообща.

Паксюаткин умер в феврале 118-го, за три года до открытия Императорской Дистанции. (Старичина пятнадцать лет категорически отказывался от выписанной ему Солнечной Визы, игнорировал даже именные приказы Императора, а однажды избил до крови Наместника, явившегося со своей охраной взять и препроводить Преторниана на отходящий к Солнцу танкер. Наш Преторниан позволил себе нас бросить ради вернуться – только после смерти.) Так вот, когда Паксюаткин умер, Шкаб наставил конец своему участию в празднике имени своего имени. Он называл это – траур. На первый раз общество его отставки и не заметило, но потом, сообразив, что осталось без символа, вынудило Шкаба (чуть до бойкота не дошло дело, ейбо!) саботаж карнавала прекратить. Хотя, ради правды надо заметить, прежнего размаха достигнуть больше не удалось, и участники былых Дней Рожденья Ошевэ завели моду говаривать младым: вот в старые времена, мол, отдыхали, элой-хо, да-а…

И вот мы тут, под ЕН-5355. И что же? В апреле и в мае было не до веселья. Нацеленности на 19 ноября не ощущалось, праздник довольно специфический. Оставался Новый год. Но вдруг в августе, спустя месяц после поразительного приключения Тучи Эйшиски в центре альфы, Шкаб объявляет (купив у пресс-центра десять минут на теле Форта), что, с разрешения и при поддержке Мьюкома и клуба серьёзов, традицию намерен в Палладине продолжить. Общий выходной, тра-та-та, всё такое, спросите у старших товарищей. Единственно, что на сей раз (подчеркнул Шкаб: «на сей раз») малина пойдёт двенадцатого, но не сентября, а октября или даже ноября, словом – когда сумеем запустить в центробег все три «бубла» (TOP, DOWN и MEDIUM) Форта. Общество, считавшее часы до Нового года, пришло в восторженное смятение, закусило загубничек и последний «бубл», TOP (отказный по умолчанию, заводской дефект главного ротора), закрутило-таки – 11 сентября в 14.26. Пустили вручную при минимальной помощи ног, ейбо всем.

Пустили и, без дополнительных объявлений, в 00.01 12 сентября 121 года потянулись в Центральный Клуб принаряжённые с самодельными подарками и отрепетированными, сольно и в погруппно, поздравлениями,– всей простейшей нашей колонией. И дежурная смена на Башне удалённо, но приняла участие, а грустную вахту ЭТО взял на себя лично героический Кислятина. Явились все.

О-хо, ну и нет сказать, как дали. Дано было космически.

Отчётом не отфайлишь, а по теле и половины не покажут. Дали навсегда. В последний раз, если узнаёте слово «последний» и знаете его, как знаем его мы.

Даже капитан, между Шкабом и которым с первых дней в Новой земле поселилась явная общественности крупная крыса, сбросил с себя высокий капитанский нерв и явился с собственноручным пластмассовым тортом (с фонариком «жучок» вместо свечки), и позже – пьяный публично возлежал на груди Шкаба, теребил тому подворотничок и плакал о своей ядовитой капитанской доле.

Даже я, обременённый неотвязным и ещё непривычным Хич-Хайком, повеселился на всю мёртвую мою катушку и на целых несколько часов отвлёкся от необходимости следить за дышать, забыл о мучащих меня снах наяву, о ежедневных полных медосмотрах, забыл даже о проблемах с потенцией, разорвавших мою старую романтику с Осой.

Дали свободно, но – всерьёз, без нанесения Форту праздничных разрушений. Рушат излишки, а излишков у нас очень не хватало, разве что неснятые остатки. То, что у нас было и работало, было столь драгоценным и незаменимым, что и самый отвязавшийся и пьяный младой не находил весёлого и остроумного в разбить предпоследнюю в Форте лампу дневного света, или что-то такое тому подобное. Воды налили немного в распределителях и подморозили ручными фризерами, пару ящиков маркеров извели. Праздновали по усечённому сценарию. Совместное поедание и выпивание, концерт для именинника, лотерея (с призом в виде нашей любезной Ольюшки Кашки), потом танцы под танцевальную музыку, ну и «сардинки», без «сардинок» нельзя, а в «поймал-имей» играть было опасно в недостроенном Форте. Но программа была короткой только по пунктам, не по времени, и стоит поверить мне, что каждый пункт был выполнен с многоразовым превышением достаточности. Съели весь рацион за неделю вперёд, выпили всё готовое и недобродившее. (Туча под конец выкатила в обитаемость ЦК шесть своих знаменитых жёлтых неприкосновенных бочек с молодой закваской, а надо знать шкипера Тучу, чтобы оценить размах постигшего её душевного движения!) В «сардинки» сыграли хоть по разу, но все сто пятьдесят три наличных человека (у смены на Башне на семь парней была только одна дама, но эта дама была Алла Фозина). Судил «сардинки» Генри Маяма с белым маркером наперевес; свидетельствую, светилась спина и у Мьюкома; Нахав-Цацу Пулеми маркером намазали грудь и бёдра, и пострадал не один славный с игреком в хромосомах, восторженно схвативший Пулеми за талию; меня поймала Мэм Макарова, и моя импотенция не смогла устоять; свидетельствую!

Кого-то от смеха тошнило, Кирилл Матулин потерял сознание, а Генри Маяма и Верник Топотун подрались вничью впервые не по службе.

Как обычно, часов через двенадцать космического шабаша, проведённых, в общем, сообща, общество разбилось на локали по интересам, по душевным привязанностям. Вряд ли кто-то уснул, не опасаясь разрыва сердца во сне. Я посидел (с Хич-Хайком, естественно) в переполненном личнике у Стады «Ейбо» Нюмуцце, где Стада играл на гитаре и пел со своей единственной напарницей Ло Скариус жалобные «народные песни космических окраин», похабчики Райслинга и земного происхождения баллады, я посидел, послушал, подпел, выпил; отыскал Осу, принял у неё исповедь и выпил с ней чистого малинового на поминальный брудершафт по кончившейся романтике; полюбовался, дабы протрезветь и освободить желудок от лишнего этилового яда, звёздным небом через единственный пока в Форте большой иллюминатор в «диспетчерской девять», где, кстати, с десяток космачей разных степеней свободности обсуждали перспективы и необходимости (в таком порядке) открытия следующей Дистанции (представляете? они допились до новой Звёздной!); а потом, по обыкновению своему высоко загрустив, я понёс свою грусть к своему Шкабу; припасть к широкой груди любимого исповедника и шкипера представилось чрезвычайно уместным сложной душе вторпилы Аба.

Перемазанным флуоресцентной краской привидением, с невидимым (избежавшим «сардинок» по болезни) Хич-Хайком на буксире, я прошёл тёмными коридорами бубла-MEDIUM, отказался выпить крайнего с компанией беспечных пятнадцатилетних младых первой кладки, могущих разговаривать уже только шёпотом, но весело, жизнь им ещё казалась диковиной, нырнул в «улитку», долго ловил в невесомости горизонт и боролся с тошнотой, горизонт поборол, но проиграл тошноте, прибрал за собой, вышел в распределитель объёмов главный «ствола», на свету почистил комб Хайка, и полезли мы с Хайком по осевому тоннелю наверх. Я знал, где Шкаб, потому что знал, и всё.

Он там и оказался. Впрочем, найти его я смог бы и без алкогольных прозрений. Для обустройства «обитухи» «бублов» с переборок и перекрытий «ствола» поснимали почти поголовно фальшь-панели, и внутренности «ствола» просматривались необычайно широко в рабочий день, штатным образом освещённые – от кормовых тяжёлых переборок до танковых доньев в носу. Нынче свет в «стволе» погасили. Коридоры подсветили люминофорами, но основные пространства корпуса «А» бывшего титана «Сердечник» тонули во тьме. «Ствол» был безжизнен, но Шкаб (в числе исчезающе малого числа моих знакомых) любил невесомость. И я увидел сквозь решётки, вдали, в районе вертикальных выгородок бывшего отсека диспетчерской ЭТО, яркое белое пятно.

Пыхтела вентиляция, разрастаясь эхом, шевелились волосы – от сладкой жути одиноких пространств? от сквозняков? от прохождения через карманы неравных давлений в непродуваемых закутках?.. Я почти протрезвел по пути к огоньку Шкабовой компании. Ну а Хич-Хайк и не пил.

В ста метрах над недостроенным выносом Порта Грузового есть небольшой отсек-цистерна: как раз за блоком бывшего ЭТО направо и полупалубой выше. Это, по штатной схеме, – наблюдательный пункт сменного диспетчера, там запланировано окно в полукруглой стенке отсека, резервный переносной пост, всё такое прочее. От окна сейчас была только рама, с вместо стекла – двумя секциями фарфоровой заглушки. Воздух сюда не протягивали, отопление тоже. Невесомость – самая мягкая подушка на божьем свете, по умолчанию нивелирующая все вообразимые вещи для удобства нахождения человеческих тел в пространстве. По отсеку протянули десяток лесок. На лесках и существовали гости Шкаба. Избранные гости. Мьюкома не было.

У каждого допущенного в пределах досягаемости были бутылка и поднос с закуской. От электрощита ЭТО бросили времянку с лампой для освещения, она и освещала собрание снизу, с «пола». С той же времянки ели электрообогреватель и пяток вентиляторов, прискотченные к переборкам. Но вентиляторы были выключены для тишины. Разговор шёл тихий, приятный.

Дышали с паром – очень уютно – и беседовали: Шкаб («Проходи, Марк! Мы тут беседуем. Вот тебе бутылка. И ты, Хайк, старик, давай, будь здесь», Френч Мучась (молча посторонился, шевельнув леску, перепасовал мне пущенную мимо меня бутылку), Туча, Джон Ван-Келат (тщательно курящий свой золотистый мундштук), Мэм («Как т-ты себя чувствуешь, д-дорогой?»), Карен Ёлковский, вездесущий неутомимый Стада с гитарой («И ты сюда? А там они все – что спят, что нет, чего мешать; а я, ейбо, не допил…»), Кислятина (дотянулся, пожал мне руку, пожал руку Хайку, и Хайк спросил его, не подбросит ли до Земли: он любил Кислятину)).

Я выбрал себе лесочку, пососал на пробу из пластиковой бутылки мягкого слабого пунша, расслабился и вступил в компанию слушателем. Я попал на середину очередного тоста. Тост держал Кислятина. Увидев, что я устроен, он начал второй акт.

– И ты знаешь, как я тебя не люблю, Шкаб,– говорил он тихо, но с заметным пафосом.– И вот почему. Ты очень злоязыкий космач. Я понимаю шутки, Шкаб! Я люблю удачную шутку не меньше, чем не люблю тебя. Но есть пределы. Есть,– он совершил паузу и повторил: – Есть табу! О чём можно шутить, о чём шутить нельзя… – Кислятину слушали с подлинной внимательностью. Серьёзный, сосредоточенный настрой компании я ощутил прямо от входа, если не раньше. – Суеверия – полезная штука, товарищи! Суеверия, традиции… – Он подумал. – Приметы. Есть примета. Сунешь универсальный ключ в чехол головкой вниз – крайний клапан, этим ключом проставленный, треснет. Надо, если перепутал, ключ вынуть из чехла и поцеловать. Тогда, может быть, обойдётся. – Он вытянул губы дудкой и громко чмокнул. – Поцеловать. Понимаете, товарищи? Ну, вот так. Глупо? Глупо. Но я не позволю, как начальник ЭТО, это вышучивать. Скажите, вот вы все тут космачи повисли: ну какое отношение к гомосексуализму имеет предотвращение аварии клапана?

– Ключ – мужского рода, – серьёзно предположила Туча.

– Но ведь это глупо! – сказал Кислятина. – Глупо или нет? Ты, именинник, помолчи. Пусть люди скажут.

– Очень глупо, – заявил Ван-Келат.

– Вот ты имеешь в виду сейчас – что? – спросил Кислятина. – Глупо шутить над приметами, могущими предостеречь от аварии? Скажи, шкипер. Или глупо верить в приметы? – Он сильно икнул. – Извините. А? Шкипер Ван-Келат?

Ван-Келат задумался, и Кислятина про него забыл.

– Мы тут все празднуем твой день рождения, Шкаб, – сказал Кислятина. – И я хочу пожелать тебе, Шкаб, дружище… Что? Быть более серьёзным, вот что. Как-то более серьёзно, ответственно относиться к работе экслуав…тационно-тех-нического отделения, понимаешь? Ты меня вышутил, а я с-суну… суну ключ в чехол головкой вниз, а потом п… пос… постесняюсь его поцеловать… и вот тебе готова авария. Вот тебе и аноксия, отравление, пожар… Да, вот тебе и пожар. Ты меня понимаешь?

– Я тебя понимаю, Миша, – сказал давно кивающий каждому слову Кислятины Шкаб и вскинул бутылку. – Чтоб нам без пожара!

– О! – сказал Кислятина. – Вот наконец ты очень правильно сказал. За без пожара, космачи!

Мы выпили за без пожара. Заговорила Мэм, и успокоенный Кислятина из блестящего оратора (а мне, например, очень понравилось его выступление) с энтузиазмом, выразившимся очень ясно на всём его лице, парой душевных судорог превратил себя в благодарного слушателя.

– Люка, – произнесла Мэм. – Какую мы п-пьём уже, а? А про лимоны т-ты забыл?

– Тьфу! – сказал Шкаб, проливая в невесомость не меньше глотка пунша. – Навилона! Телятина я… Забыл! Марк.

– А? – спросил я.

– Сплавай на потолок, видишь, пакет?

На потолке, действительно, сидел на крючке большой чёрный мусорный пакет, на вид твёрдый. Я повозился с крючком, ободрал палец, но пакет сбросил вниз неповреждённым. На ощупь в пакете были консервные банки. Шкаб поймал пакет, разодрал швейник и, сунув в пакет руку, пересчитал нас.

– Ничего себе, – сказал он юмористически. – Одиннадцать человек!

– Считать не умеешь, – возразил Ёлковский. – Двенадцать!

– Девять! – сказала Туча.

– Я ставлю на голосование, – объявил Шкаб. – Девять, одиннадцать или двенадцать? Кто за девять? Стада, изобрази что-нибудь такое, тревожное… Барабанную дробь можешь?

– Я всё могу, – сказал Нюмуцце, беря гитару. – Но как я буду голосовать?

– Орально! – неожиданно сказал Кислятина, любящий, оказывается, шутки.

Пока смеялись, успели забыть, о чём собрались голосовать. Тогда старина Ейбо начал жестокую похабку про Солнечную Визу, но прервал себя на середине первого куплета и спросил Кислятину, правильно ли он, Ейбо, его, Кислятину, понял, что Кислятина что-то обидное имел в виду?

– Когда имел? – спросил потрясённый Кислятина.

– Ну орально! – напомнил Нюмуцце, легко перехватывая гитару за гриф.

– Орально – не имел, – растерянно сказал Кислятина.

– Кого это ты «не имел»? – с угрозой спросил Нюмуцце. – Ты што, шестой, что ли?

– Т-товарищи, – вмешалась Мэм. – Здесь ведь я. К-комиссар Форта. Совесть свою имейте при мне!

– Десять! – сказал Ёлковский.

– Ты совесть мою имел?! – заклинило Нюмуцце. Он вообще подвержен, у него нервная профессия, он с людьми работает: С Метелью Скариус, например. – Да ты… Так, Миша. А ну, выйдем, – деловито сказал он.

– Десять, я говорю, – сказал Ёлковский.

– Космачи! – сказал Френч Мучась. Галдёж моментально стих. – Ейбо! Сняли. Навилона! Успокойся. Ёлковский! Считать умеешь. Джон! Проснись. Байно! Закрой рот. Ирэн! Хорошо сегодня выглядишь. Шкаб. Эй, именинник! Ну, что там у тебя в прятке?

– У меня – лимоны! – с огромной возвышенностью проговорил Шкаб и, помедлив для эффекта, разорвал пакет. По отсеку пронёсся, путаясь в сквозняках, гул восхищения, Кислятина громко сглотнул слюну, и я тоже. Лимоны! С Касабланки не видели мы свежих лимонов, а эти были живые, в прозрачных банках, на почве, с листиками, и баночки были потные, зелёные ОК спокойными светлячками сидели на крышках.

– Каждому по одному, – сказал Шкаб.

– Так, я свой не ем, ращу до дерева, – сразу сказала Туча.

– Как уж хочешь, – сказал Шкаб великодушно. – Бутылки только наполни.

– ОК. Бросайте мне ёмкости, – сказала шкипер Ирэн «Туча» Эйшиска. – Но предупреждаю – быстрей! Мне не терпится сжать своё будущее деревце в объятиях.

Бутылки были наполнены. Было выпито за будущее лимонного дерева Тучи. Было выпито за прекрасный вечер и длящуюся ночь. Было выпито ещё за что-то, но тут я круг пропустил, и не помню – за что, отвлёкся. И наконец Шкаб сказал:

– Ну ладно, Туча. Рассказывай. Здесь, как все: свойно, неотчётно, клубно доложи про твоих привидений и про «Нелюбова». Любопытство – смертная болезнь, а слухи просто убивают; спаси нас уже от.

– Не в запись, братва, так? – сказала Туча. – Мэм, выключи.

– Ты, Ирэн, за кого меня принимаешь? – с ясным неудовольствием спросила Мэм.

– За комиссара.

– Я не на вахте. Я в гостях у Шкаба. Милая Ирэн.

– Я знаю. Я на всякий случай. Не обижайся на меня, Нава. Мьюком повелел – молчать страшным молчанием. Не подставьте, космачи.

– А самой не терпится… – проворчала Мэм.

– Расскажу – проверишь на себе, – предрекла Туча.

– Рассказывай, Туча, – повторил Шкаб. – Злоупотреби вниманьем.

И шкипер «Туча» Ирэн Эйшиска начала свой рассказ про встречу с привидениями. (Вот от где и вот от когда рассказ её и вошёл в «аннал» Нетрадиционной Истории Трассы, а вот от кто – не знаю; не знаю я, кто из бывших в данной Шкабовой локали распустил язык; не я; вряд ли и сама Туча ещё когда и ещё где справилась повторить своё это, нефильтрованно…)

Глава 8 Кто бреет брадобрея

К концу истории все протрезвели, и праздник кончился; разошлись молча, даже не прощались, хотя до распределителя объёмов «улитка» летели вместе, вереницей, иногда сталкиваясь и потираясь. Основная масса компании поныряла в шахту к бублу-MEDIUM, ну а мы со Шкабом жили близко от невесомости, через тупичковый коридор секции 9 бубла-DOWN у нас личники соседствовали: десять секунд вниз по шахте руками поперебирать, приняться к настилу при четверти центробежного да минута шагом по коридору. Тихо, не людно, до ангаров недалеко. Я уже взялся за дверную ручку личника, но Шкаб взял меня за плечо и спросил:

– Ты как ещё, активен, Марк?

Я прислушался к себе. Мне было бодро: как-никак трезвел сегодня уже дважды, меня не раз тошнило, долго сидел в невесомости, ну а со сном у меня после смерти отношения сложились странно. Мне было бодро, так я и ответил Шкабу.

– Дожать не откажешься? – спросил он.

– А Хайк?

– Мне нужно на Землю! – предупредил Хич-Хайк, заглядывая мне в лицо. Я похлопал его по груди, успокаивая, мы помним, Хайк, при первой же возможности.

– Ну уложи Хайка спать, а сам приходи. – Шкаб помедлил. – Что-то мне не по себе сейчас, Марк. Давай дожмём. Ты да я.

– А есть рычаги?

Он картинно усмехнулся. Смысл усмешки был прост и ясен: мол! – но исполнение Шкабу не удалось, вышло слишком натужно, и я обеспокоился. В хорошо известном мне наизусть прайсе пьяных состояний Шкаба позиции «душевный упадок» никогда не стояло.

– ОК, шкип, – сказал я, не подавая к виду беспокойство. – Дожмём ваш день рождения. Если не я – то кто же? Я вам многим обязан.

Хайк засыпал у меня сразу, стоило ему убедиться, что штаны снял я и банку свою разбираю. Так я обманул его и сегодня. Снял штаны и рванул плёнку на постели. Он важно кивнул, лёг, подложил под щёку кулак, накрыл голову подушкой и выключился. Теперь, с единичной вероятностью, он не должен был проснуться ни за чем верных часов пять, хоть его ты бей, хоть над ним ты пой. Я надел штаны обратно, просунулся в умывальник, плеснул в лицо воды, попортил очередную салфетку, погасил в личнике свет – и стукнулся к моему шкиперу через пять минут, не больше. Шкаб успел переодеться в шорты и распашонку, опустить столик и легко накрыть его чем накопил. И музыка чуть тихо играла – именно что Allend Джексона, что вызывало у меня довольно нервный смешок; и его я постарался от Шкаба скрыть, и успешно, он ничего не заметил, вскрывая галеты. Я занял свой насест, спиной к двери, Шкаб сидел от меня через стол на затянутой плёнкой спальной банке. Придвинув ко мне галеты, он взял из раскрытого портсигара мундштук и, сосредоточенно посапывая, приступил к его снаряжению. Личник освещала только столешница, а два зелёных линка, сидящих на настенном щитке сервиса, добавляли пару свечей от силы. Молчанье затянулось. Пара тысяч землян родилась.

– С днём рожденья, исповедник, – сказал я.

Он включил зажигалку, затянулся и, высопнув дым через нос, уставился на меня сквозь образовавшееся над столом облако. Личник Шкаба сквозило недостаточно: тупик, поборт, – обычно Шкаб спал с открытой дверью. Дополнительный воздуховод он завести к себе не позволил, его раздражало пыхтенье в рукаве.

Вербально Шкаб не отреагировал.

– Вы что, шкип? – спросил я, когда прошла пара минут. У меня шею заломило молчать.

Он спросил в ответ:

– Ты ей поверил, Марк?

– Туче?

– Ну да, Туче. Вот это всё, что она сегодня.

Я взял с пластикового квадратика один из семи ломтиков Шкабова лимона, отодрал полоску шкурки и откусил кусочек.

– История мне понравилась, – жуя, сказал я недовольно. – Туча отличная байчила.

– Угу. Ясно, – сказал Шкаб. – Понимаю… Без комментариев… Своих проблем хватает.

– Ну да, – кивнул я и спохватился. – Каких проблем, Шкаб? Неотчётливо.

Он вертикально махнул на меня рукой, разделив табачное облако надвое. Глядел он мимо, но, нет, не ловил он меня на реакцию, как бы выбрав момент и подкинув заманку. Он разговаривал как бы сам с собой. Себя ловил. Левую половину его лица, от складки на краю рта, вдруг как рвануло тиком книзу, да так и приморозило. Шкаб страдал от тика, да и кто из нас не страдал, в большей или меньшей, но сейчас у него прямо голова дёрнулась, и я дёрнулся эхом.

– Может, релаксанчику? – сдерживаясь, спросил я. – Чего вас разобрало, старичина, в виду рабочего дня грядущего?

– Обеспечение жизнедеятельности,– сказал он.– Вот наша проблема. Она же – смысл жизни… Я отвечаю на твой вопрос, Марк. Обеспечение жизнедеятельности. От веку, поныне, в данный момент, и далее, в простор планетный. Бескрайняя эта проблема, (…)[20], сынок, бля. Сюда льём, отсюда выливается, а излишки вручную отчёрпываем. Ты знаешь, сынок, когда летали первые русские (орбитально ещё), официальная формулировка была: «Запущен корабль-спутник с человеком на борту».

– Не понимаю вас, шкип. Что изменилось-то?

– А вот и ничего. То-тэка и оно.

И мне снова пришлось ждать продолжения. Опять он замолк. МолчА, закрыл клапан на мундштуке, помедлил, пока картридж довыгорит, выбил его в мусорную нишу на столешнице, уклал мундштук на место в портсигар, налил мой и свой по край стаканчики прозрачной жидкостью из бутыли, и вприкуску с икорными палочками мы стаканчики опустошили, без объявлений, по взаимодействию, туттейно на одну из сильных долей Джексона. Я ждал, ждал-то. А Шкаб, видимо, ждал от меня поддержки. Но у меня-то не было вопросов, это ведь Шкаба что-то ломило. Но вопросы пришлось изобретать, потому что молчал мой Шкаб, его ломило, я отчаялся, и шею у меня опять свело, я пошёл на выручку.

– Может быть, вы знаете больше, старичина? – задал я, изобретя его. – За Тучу что-то играет всерьёз, документированное?

– Да нет, – сказал Шкаб. – Хотя, а что, «Нелюбов» как таковой здесь тебе не?

– А что там, на «Нелюбове», отыскались прикованные скелеты и власти скрывают правду? – спросил я, изыскав у себя довольно слабенького ядку и добавив его в звук фразы в части «прикованные скелеты».

Как я и ожидал (и надеялся), Шкаб хотя бы усмехнулся. А меня уже подмокало, впрочем, в личнике становилось душновато физически. Я же дышал. Мёртвые не потеют? да ладно вам.

– Читать тебе меньше надо всемирную литературу, космач! – молвил почти обычным голосом Шкаб. – Того и глядишь, пойдёшь стихами отчёты файлить.

– Давно бы начал, – сказал я. – Да читатели некомпетентны.

– Тренировать надо их, читателей.

– А вы не читатель. Сами ж и сгноите поэта.

– Это правда, – согласился Шкаб. – Но и доставил бы старику удовольствие.

– Отчётом в рифму?

– Результатом сгноения.

Я засмеялся. Он подхватил, и судорога у него на лице растворилась. Разумеется, все мы ходим над кафаром по слюдяным пайолам, и я, конечно, заподозрил сначала, что старичину моего повело и его стекло треснуло, а он, как честный товарищ, решил себя мне посвидетельствовать пред госпитализацией и дать последние наставления. Но смеялся он здорово, и подозрения мои разошлись, и взял я ломтик с отодранной шкуркой и, съев его, спросил Шкаба:

– Шкаб, открою я дверь? душит.

– На немного отодвинь.

– Да спит Палладина.

– После Тучиной байки не удивлюсь сейчас и хосту Преторниана, – сказал Шкаб и погасил улыбку. – Он любил… вот об сию пору как раз выявиться… с крайним на сегодня баллоном малинки… Представляешь?

Я всплеснул руками – в невесомости меня бы крутануло.

– Шкип, сняли бы уже, а? Мне уже нелепо. Ваша грусть меня бесит.

Шкаб налил себе одному, быстро выпил и заговорил:

– Вот что я тут тебе: ты знаешь, на первый кислород мы пошли кучей. Нахав-Цац, Френч, Мако-соператор, бригада Фрачера в девять душ, ну, ты их всех. Как раз народу на быстро погрузить. Башня разговаривала со мной бегло, но я с подхода заметил, что платформа пАрит в подбрюшье. Много льда в радиусе, я ловил квадратным метром до ста тычков в минуту. Ну, «Будапешт» не шаттл, вихляться вокруг платформы рук не хватит – тебя-то не со мной, – сказал Шкаб, – так что не стал я осматривать утечки снаружи, а пошёл прямо на стыковку.

– Погодите… Это когда я Хайка спасал, что ли? – уточнил я, по тону Шкаба поняв, что дожатие вечера началось, вот оно, именно вот.

– Ну, кто там кого спасал, ты – Хайка или – он тебя… Слушай, младой, не затычь. Реябта начали кислород грузить, а я осматриваться в Башню полез. Воспользовался служебным положением, вот так. Жилуха полностью освещена. Ты мой видеоотчёт видел? – Я покачал отрицательно головой. – Ну, не важно. Башня вообще была на полную в свету, её не консервировали. Покинули на ходу, между делами… токамак в режиме, процессор под светом, вентиляция вертит, кислородный завод дышит… все дела – на деле.

– Да это все знают…

– Ты спать хочешь пойти? – спросил Шкаб прямо.

– Мне не нравится ваш настрой, шкипер, – так же ответил я. – Он замогильный какой-то.

– Тогда выпей вон малинки. Кто-то же должен исповедовать исповедника. Он же ведь тоже человек, исповедник.

– Я понимаю. Но что-то мне не очень, Шкаб. Не исповедник я, психикой не выхожу.

– Я бы не стал тебя подвергать опасности, Марк, – сказал Шкаб. – Мы просто с тобой дожимаем вечер, байками несём, что ты, космач? сиди, слушай… А мне полегчает.

Шкаб разлил по второй общей в этом цикле.

– Сделай мне такое одолжение, Марк. Твоему старичине. – И он поднял свой стаканчик, приглашая меня последовать, выражая моё согласие. Мне ничего не оставалось: товарищ просит.

– Вы что там, хостов увидели на Башне? – спросил я, сдаваясь и прикасая свой стаканчик к его. Отказать я ему не мог. Он, разумеется, вынуждал меня принять исповедь, а мне противопоказано, и Шкаб это знал, но ему, видно, прижало, и товарищ есть товарищ. Жизнь товарища всегда дороже твоей – закон нам един. А ты должен заботиться о себе, только если это не противоречит единственному закону.

Так вот, я спросил:

– Вы что, там хостов увидели?

– Да вот до сегодня считал, что мне померещилось… – И я поперхнулся спиртом, и он хохотнул. – Как такое, понимаешь, может не померещиться?

– В полуримане что не померещится… – сказал я, зорко наблюдая за Шкабом. – Вы что, шкипер, в излучатель залезли там, на Башне?

– Ага, с постнаркоза, например, да? Без головы, но с руками? Ты, второй мой, не заговаривайся, не оскорбляй меня, старого, без причины. Как я мог в излучатель залезть? Ты что, младой?

– Ну а где ж вы тогда там полуримана хлебнули? – обмирая, спросил я.

– Ну зачем, зачем мне был полуриман? – настаивал Шкаб.

– Но если вы хостов видели…

Шкаб тяжело вздохнул (или разочарованно?), отломил от брикета боксик и боксиком закусил.

– Признаюсь тебе, было здорово страшно. Ещё с подхода, на перехвате я понял, что мне отвечает и со мной взаимодействует только и единственно БВС Башни, и людей на платформе нет, хотя сеть «Башня – Фундамент – Экватор-4 – Экватор-6» опознавалась и несла. Радиус был завален льдом… я уже рассказал. Как только смог вытребовать у машины сводку по кислороду и безопасности, я пошёл на стыковку, без попыток вызвать бройлеров с Фундамента и Экваторов. Тем более Мако сообщил мне, что сетевые входы на Экваторы кодированы, ну и тут, ко всему, Мьюком сообщает, что с тобой беда и он готовит «Сердечника» к подъёму в север системы без меня, не подождав… надо было оборачиваться поюлее. Ну, я сошёлся с платформой, присосался, стянулся, поюзал кормой, вижу – сижу плотно, бросили к элеватору эстакаду, завели транспортёр, реябта поднялись и начали перегрузку. Элеватор КП забит кислородом под подволок. Радостно, но и тревожно: чего это? Нуивот. А я – перелез по техническому рукаву под эстакадой в Башню и бегом побежал её осматривать… как мол, тут, здесь, на Башне… – Шкаб прервался и закурил. – У меня и было всего пять-семь средних: грузили бегом.

Сразу из трюма я – в диспетчерскую. Гаркнул по громкой внутренней, ноль кто отозвался. Обежал жилуху по коридорам, в пару личников и клубов ткнулся – никого, ни пятна. Пыльно, но без беспорядка. Ну, меня и так обстановка за поддых держала, а когда я добрался до штаба ЭТО, осмотрелся там и позвал на прочёт логи событий и отказов… Марк, там одних отказов перевалило за тысячу, не считая мелких замечаний. Что возможно – БВС чинила, но бесконтрольно, сама собой…

– Не понимаю, простите, перебью, – сказал я, увлечённый его рассказом. – Не консервировали – ладно, чтотаслучилось. Почему БВС сама не перевела платформу в режим беспилотный, там же несколько контуров снятия режима должно стоять: по схеме потребления-расхода, по командам-отсутствию…

Шкаб кивнул.

– Да. Правильный ответ, учлёт. Но ни один из контуров не активировался, хотя стояли в очереди. Я проверил. Но снятия режима не было. Как будто и потребление-расход наличествовали, и всё остальное, что хочешь. Вот так и думай чем хочешь, почему. Контуры просто не срабатывали, как будто платформа посещалась… людьми.

– Мало ли что, – сказал я, сделав вид, что подумал.

– Я себе тоже так тогда сказал, те же слова, – сказал Шкаб. – Мало ли что. Космос большой, мы маленькие, автоматика врёт, а Император велик. Важно другое, о чём я тебе и. Платформа выработалась настолько, что потеряться могла в ближайшие дни. Серьёзно. Дело днями исчислялось, потому что один из отказов (по сепараторам системы обогащения центрального ствола отвердительной установки КП) перешёл в разряд аварии, и значение распространения её равнялось почти ровно единице. Конденсат – нефильтрованный, Марк! – тёк по внешней стенке шахты в трюм, электрику СДТ и ЦДТ уже мкнуло – БВС перебрасывала на резервные, но их не восьмёрка лежит, правда? Я ж тебе говорю – с Космоса платформа и парила, и обледенела. Сильно.

– Ни хрена себе! – сказал я искренне.

– Полыхнуло бы синеньким, и привет-прощай, Императорская. Вот мы и без кислорода, навсегда, до самой смерти.

– А из Фундамента… Ах, ну да ж.

– Ну, в любом случае, связи с бройлерной командой у меня не было. Теперь известно, что там они и не вылупились. Не тогда. Коротко говоря. Причесал я волосы, чтобы дыбом не мешались, отвлёк Нахав-Цаца и Френча от погрузки, вызвал их к себе в диспетчерскую и показал, как тут и что. Надо фиксить хотя бы вот этот, сепараторный, отказ, снимать с дежурства СТД – обе шахты и ставить Башню в режим «ожидание». До лучших времён, пока заселим платформу постоянным экипажем. Короче, надо было догружать «Будапешт» твердышом, переходить на Башню всем, кто был, и хотя бы её полуконсервировать. Работы на сутки-двое. Реально. Не то реально, что времени было, а то реально, что деваться некуда. Все со мной согласились, и Фрачер подошёл, чтоб с кворумом решать…

Шкаб, (…)[21] его, опять замолчал, как бы налетев на стену. Его паузы сегодня производили на меня впечатление бОльшее, чем самый рассказ.

– Очень мне было не по себе на Башне, страшно. Не аварии страшно, а вообще там было жутко… Как-то. Не понимаешь? – Взгляд его обрёл фокус. Он глядел на меня испытующе.

– Нет, – твёрдо сказал я.

– Эх, Марк! – Шкаб расхохотался. – Вот что значит… Ладно. Молодец Туча, но она-то рассказчик опытный, а из меня только и выходит лекции младым читать… Ладно, слушай отчётно. Поговорили мы с товарищами вчетвером и порешили: остаёмся, спасаем платформу. Сообщили ситуацию и наш вариант решения Мьюкому, он от неожиданности даже спорить не стал, согласился, пометил. Я засел в диспетчерской – на первый пост перевели все ленты данных – на страже; остальные впряглись в перегрузку. Полностью освободили элеватор КП, забили шесть танков «Будапешта» твердышом. За шесть часов. Теперь как? Процедура стандартная. – Я кивнул. – Я перешёл в грузовоз, сел на вахту, а все остальные – вообще все, в нарушение, но тут понятно, рук и так не хватало на такого объёма отказ, – все остальные в спецкостюмах набросились на эченный этот СДТ. Я следил удалённо: отвёл грузовоз на край оптической, чтобы, если что, хоть этот груз доставить… повис там… – Я кивнул. – Старший – Фрачер. Они вывели аварийный ствол из рабочего контура, погасили инерцию центрифуги ЦДТ, стечение конденсата прекратили, завели несколько кибер-пассов из личного состава Башни на осушку затопленного трюма (открыли аварийный люк и скалывали лёд в Космос), – на полтора суток аврала. Фрачер сообщил, всё, мол, спать: пожара не будет, закончим со сна. Согласились, что переходить на грузовоз сил нет. Они обустроили себе спальную в холле перед диспетчерской Башни. Обмылись, перекусили и взялись за жребий – кому вахтить. Тут я пилотским серьёзным, как старший, их отменил. Всем спать, я железо не кидал, на спорамине, вахчу – я. Только предложил Пулеми бросить мне линии с операторского БВС и с радиопоста платформы, тем делом чтоб и сторожить, и в околопланетной сети копнуть. Он выполнил и свалился, а я понёс.

– Что понёс-то? – спросил я, вздрогнув.

– Вахту понёс! – рявкнул Шкаб, которого мой дурацкий вопрос сбил с паза. – Сел, как герой, перед консолью и начал, колбу твою этти, бодрствовать на страже систем и оборудования, и, мать её, самого платформы естества!

– Я понял, понял, Шкаб, простите!

– Не быть тебе никогда исповедником, – сказал Шкаб с усталой уверенностью. – Ну, хоть пилот какой-никакой, хоть за это тебя поить можно…

Я намёк понял. Мы выпили. В бутылке осталось ещё на раз. Меня интересовало, крайнюю ли в личнике Шкаба бутылку мы приканчиваем, или есть запас. Сюита Джексона игралась уже за третьим разом.

– Шаги я услыхал! – проревел Шкаб неожиданно, я выронил пустой стаканчик и отшатнулся, едва не кувыркнувшись с насеста на пол, схватился за край стола.

– Сижу, придерживаю верхние веки, чтобы, значит, мне информацию не закрывали, читаю ситуацию по закрытой аварии – оцениваю, (…)[22] динамику (…)[23] событий. И вдруг сзади шаги, подковы по настилу цокают.

– Где?! Вы ж в «Будапеште»!

– Да в «Будапеште», в «Будапеште», будь ты неладен, Марк! Прямо за спиной, почти ко мне кто-то вплотную подходит! Я на грузовозе один. Что я, не знаю? Знаю, как капитан. Не оборачиваюсь. Сплю? Заснул на вахте? Уверен – нет. Все признаки реала налицо, меня не обманешь. Сна нет ни в глазу ни в мозге, а приборов перед собой не вижу, кожу на загривке собрало в складку, все волосы дыбом: жду смертельного удара. И одно знаю: так я и знал. Так оно и бывает. Вот так Марта и пропала. Подошёл кто-то сзади, цокая, вцепился и утащил! – Шкаб заглотнул большую порцию воздуха. – Мать моя человеческая!

Я смотрел на своего шкипера, на моего исповедника, на Шкаба моего любимого. Мы были глаза в глаза сейчас, но он не видел меня. Ладони к вискам. Сидит, как штырь в позвоночник вогнали. Если бы я сейчас окликнул его – его хватил бы наш общий брат по разуму Кондратий. Не знаю, почему я так решил, но я решил и уверился. Шкаб был белый, как белая марка.

Он справился с воспоминанием без помощи. Перевёл дух, опустил руки и очень криво улыбнулся мне. Не стыд. Он сам своей же памяти старался не верить. Так выходило дешевле. Я очень хорошо его понимал. Я тоже себе давно не верил. Функционировал по привычке. Действительно, так дешевле. Свидетельствую.

– Хороший Туча рассказчик, – сказал он. – Навеяла, понимаешь… воспоминания…

– Кто был-то, шкип? – очень осторожно спросил я. – Видели его?

– Был никто, естественно, – сказал Шкаб. – Кто-то подошёл, облокотился на спинку моего кресла – я почувствовал, как обивка натянулась, подышал надо мной… Тут я стал настоящим неизвестным героем: обернулся. Никого в рубке. Глюк. Самый обыкновенный глюк.

Я внимал, не решаясь издать ни звука.

– Тогда что ж меня так перекосило от страха?– спросил себя Шкаб.– Что у меня, глюков не бывало? Да сотнями, что я, уникум у нас тут в Космосе?.. Но меня перекосило, Марк. Помню, достал я из кармана релаксант, сжевал две дозы сразу, закусил предельной спорамина, поднялся, походил по рубке, выглянул в холл. Посмотрел на мониторе, как там мои космачи на Башне, не раскинулись ли, наполовину съеденные, медленно переворачиваясь среди кровавых пузырей… Нет, живые спят себе. А меня, (…)[24], дружище, озноб колотит, никак не справлюсь. Главное, понимаешь, что страшно: на своём родном борту, не на Башне пустой… ОК. Таблетки подействовали. Если плохо – поработай. Я вернулся к сводному, взялся за попробовать до Экваторов и Фундамента доступиться. Я не радист, тем более не соператор, дело тонкое: увлёкся-отвлёкся. Экваторы в канале закодированы – оба. Вот ещё загадка – кто их замкнул. Как будто специально, чтобы бройлеры с платформой связи не имели, да и длинная связь с Космосом у них же через Башню заводилась по умолчанию. Блок стоял на уровне администратора. Начал я возиться с ним. Запросил БВС Башни, она мне что-то мелет божественное, про акриды и медовуху: истории постановки блока у неё в логе сервера связи, видите ли, как-то не сохранилось, она считает это каким-то сбоем, но я-то вижу, что блок поставлен руками! Сначала решил оставить как есть, хороший соператор может и имя блокировщика узнать, если ничего не потереть случайно, но махнул рукой я, авторизовался через свою БВС администратором по командирскому паролю и отозвал, на хер, команду-блок. И – бац! – сразу у меня на монитор вскочили две картинки – Экваторы, оба, стояли на вызове, в ожидании. И пялятся на меня два бройлера-дежурных. Службу знают. Но челюсти отвисли. А у меня и подавно.

– И? И? – сказал я.

– «Я – Шкаб! – говорю, – Экватор-4, Экватор-6, доложите ситуацию, приём». Оба они, значит, закрывают рты, протирают в глазных впадинах и наперебой докладывать. Так, мол, так, я Экватор-четвёртый, я – шестой, вахтенные такие-то, ситуация на маяках нормальная, связи с Башней (и вообще ни с кем) не имеем почти столько-то сотен средних суток, что и думать не знаем… Требую от них информации по развитию гнёзд, они мне отвечают, всё штатно, развились в полном объёме, ну, это ты, Марк, и сам всё знаешь. Почему нет связи с гнездом Фундамента? – спрашиваю я у них. Гнездо Фундамента да и не активировалось, отвечают. То есть так и было, никого там не было изначально. Неплохо, считаю я. Почему, чей приказ не активировать то гнездо, если Башню установили и завели? Им неизвестно. Ну, мачелки вахтенные могут и не знать, считаю, приказываю позвать к связи старших гнёзд. Они уже – оба – за своими старшими послали, просят меня подождать. Знают службу, тренировались.

И вот тут я снова слышу за спиной – ну прямо в метре от меня – эти шаги.

Я вспомнил, что надо дышать хоть изредка, для приличия.

– Тут до меня доходит, – продолжал Шкаб, – что бройлер с Экватора-4 просит меня представиться наново… То есть шаги стихли – как и в тот раз, подошли ко мне сзади, облокотились на спинку моего кресла, – и я услышал вопрос бройлера, точней, понял смысл. Этот, значит, дошёл до меня, и до меня дошло… Обернуться не в состоянии. Пялюсь в монитор на радостное рыльце мачелка и говорю: «Мастер-пилот Люка Ошевэ, звать Шкабом, член основной экспедиции…» Он у себя там что-то помечает на пульте и продолжает: «И коллега ваш?..» – «Какой коллега?» – И мачелок с экрана тычет стилом мне за плечо. И тогда я оборачиваюсь.

– И? Это был?.. – спросил я.

– Опять никто, Марк.

А мачелок, бройлер (он себя назвал, но сейчас не помню имени) – видел этого никого! Значит, и видеокамера его видела. А я не видел. Ну, я же не видеокамера…

– Это вы пошутили, Шкаб?

– Это я попытался. Не перебивай…И маленький повторяет: «Как вашего коллегу зовут?»

«Какого коллегу, мать твою колбу?» – спрашиваю.

«Но вот же. – Тычет снова своим стилом. – Товарищ?..»

Шкаб запнулся.

– Тут я, наверное, что-то потерял.

Шкаб помял подбородок и без смеха хохотнул.

– Да, я уверен, потеря была. Потому что окна на мониторе как бы мигнули, оба, разом, и – на них уже другие маленькие – старшие гнёзд, по форме меня приветствуют. Майкл Киран с четвёртого Экватора, и Обжа Бро с шестёрки… Приветствуют, но уже как бы обеспокоенно, – не первый раз уже, как понимаю, приветствуют, а я, значит, молчу в ответ, а связь несёт, сбой у меня, а не в канале. И меня как подбрасывает. Оборачиваюсь. Никого в рубке. Обежал, в отсеке осмотрелся, опять в холл выглянул… Глянул на Башню: сон продолжается, спят, как твой Хайк обычно спит, приглашение казнить… Вернулся к связи. Прошу прощения, помехи, представьтесь, доложите, что можете сказать по факту исчезновения людей Кигориу. Сказать ничего не могут. Шестьсот сколько-то суток назад прекратилась связь, с тех пор никаких контактов, гнёзда в автономе, всё в порядке, помощь не нужна. И тут Киран по-новой: не могли бы вы представить своего коллегу, что вот стоит. Оборачиваюсь. Никого нет! Какого коллегу, уже почти ору, Киран, я один в диспетчерской! Он начинает: «Но как же…» – и тут брадатый Бро ему: «Киран, у вас помехи на линии, проверьте…» что-то там проверьте. А я на взводе, я за ними слежу, полное впечатление, ну как кто-то лишнего ляпнул, а более реактивный сообразил, и выручает ситуацию, чтобы, значит, секреты не выдавать… И тут меня Мьюком вызывает. Знаешь, что я подумал?

– Что? – спросил я.

– Я подумал: слава богу! – сказал Шкаб.

– Выключил я местную связь, даже не отфлажившись, – продолжил он, – и побежал с Мьюкомом разговаривать. Любил я его тогда! Слов нет как.

– ОК, шкип, а вот, а запись-то была? Вы её на свежую голову, позже, анализировали?

И тут я и узнал, зачем Шкаб хотел исповедаться. Тут и была его исповедь. Зерно её.

– Была, Марк, – сказал Шкаб, блеснув коротким взглядом. – Но я её стёр.

– Она в оперативке сидела, – сказал он. – А в кристалл я её переносить запретил машине. А буфер поклирил.

Шкаб глотнул прямо из бутылки, зажмурился и сунул мне бутылку. Мне уже не пилось, я отставил бутылку.

– Не смотрел я её, – сказал он.

– Не знаю даже почему, – сказал он.

– Нормально, шкипер, – сказал я.

– Впервые в жизни. Запомни это, сынок. Ты это знаешь.

– ОК, шкип.

– Мне важно, что ты знаешь.

– ОК, шкип, – повторил я.

– Нуивот, – сказал он своё обычное и допил бутылку.

– А дальше? – спросил я.

– История должна иметь край? Эта – бескрайняя, Марк. У Тучи хоть приз – «Нелюбов», а у меня…

– Да, «Нелюбов» не файл в буфере… – не сдержался я. – Но вы не правы. У Тучи «Нелюбов», а у вас – целая Башня, шкип. Тоже ничего. У вас даже помассивней вышло…Так, вы говорите, больше ни шагов, ни теней?

– Теней я и не видел. – Он принялся, не вставая, прибирать на столе. – Ладно, парень, давай по банкам. Шесть утра уже, скоро рабочий день.

Я вернулся к себе. Хайк спал. Я видел, он даже не пошевелился за пока меня не было. Я разделся и лёг. Погасил свет. Малиновая анестезия работала, но я предчувствовал, что через несколько секунд, когда я буду балансировать на грани сна, и там от ужаса высоты накрай протрезвею, реакция на рассказы Тучи и Шкаба воспоследует цветной и хорошо озвученной репризой…

Точны мои предчувствия. Заснув, я во всех подробностях, медленно, просмотрел рассказ Шкаба. Он о многом умолчал или забыл. А потом, через небольшую, – но отчётливую – паузу я увидел то, что рассказала Ирэн «Туча» Эйшиска. Я увидел её призраков. В главной роли (вместо Тучи) был я сам. Хотя и оставался Тучей.

Глава 9 Туча на солнце

ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх[25]

ПРИЛОЖЕНИЯ К 2.x

file 2a

исходник: «spassky igor archive»

subject: лекция Люка «Шкаба» Ошевэ

created: 12.01.122 UTC

местоимение: клуб отца Спасского

audio:…тоже человек, дети мои. Но вы, возможно, не знаете чего? вы, девы, и вы, девственники? что я не люблю возни с шебуршанием, равно как и задумчивого дрейфования, и тихо мне закинуться, пальчики на папки, и диктофончики уже не лишне. Здравствуйте ещё раз, милые мои. Почесавшись, начнём.

Все вы знаете, кто я, даже лучше, чем – кто вы сами. Коллега Спасский, то бишь отец Игорь, дай ему его бог всё, попросил меня предварить очередную его проповедь исторической лекцией. Лекцией на тему «откуда мы здесь есть, и зачем нам тут нужно». Отказаться я не мог, я должен отцу Игорю две бутылки. Но дело не только в бутылках. Вам уже много лет, целых полгода, а на вид вы и того пятнадцатилетние, и скоро вы все вылупитесь из школы, и мы начнём жить и работать с вами локтями, а дышим одним уже сейчас; вы имеете право и обязаны знать, с чего у нас началось.

Я тут заготовился, буду иногда почитывать. Слушайте.

Ум-м… Кавычки. «Наша (…)[26] и (…)[27] Тринадцатая была открыта досрочно личным повелением Императора под девизом „Не считаясь с трудностями“. Резоны её открытия были в принципе известны в колониях и понятны. Зеркальщики Касабланки давно нашли, что ЕН-5355 обладает тяжёлым планетным массивом, и минимум одна седьмая указанного массива предполагается зелёной». Заметим в скобках – реальность превзошла. Ум-м. Кавычки. Однако ж, «Тринадцатая открывалась очень тяжело – безумным напряжением экономики двух пограничных Молодых земель и, тем не менее, при почти половинном дефиците бюджета состоявшейся конкисты». С чем мы нас и поздравляем. Абзац.

«Лояльность имперских губернаторов к идее открытия очередной Дистанции обычно есть величина строго пропорциональная отдалённости их территорий от метрополии». Записали? И отсюда знается: «степень участия их, территорий, в подготовке взятия Дистанции столь же строго пропорциональна обратно. Таким образом, Тринадцатую брать снаряжали Преторнианская Касабланка (Дистанция Двенадцать римскими) и Веста Средняя (Дистанция Одиннадцать)», колонии крайние, пиковые. Особенно не пришлось мало нам, Касабланке. Абзачик там выставьте.

«При том, что Император жёстко обусловил сроки и успех, Тринадцатая открылась при наличии в значении ожидаемой успешности тридцати восьми сотых риска». Понятно? Рассчитали, что успешность, близкая-равная единице, обеспечивалась в нашем конкретном случае, с учётом всех особенностей, профицитом, составлявшим не менее чем девять процентов, какового на поверку стало хрен с маслом. Знаете, что такое хрен? Да нет, миленькая, ещё хуже.

Какое там профицит, реябтки! Два года предстарта отбросили и Весту, и, в особенности, нашу Касабланку к состоянию едва не первобытному, да ещё и серьёзно осложнив отношения между ними, прежде-естественно весьма добрососедские. Умные люди почти сразу Тринадцатую прозвали Императорской Дюжиной. Я знаю даже, кто её так прозвал. И вы его знаете.

Носители и оборудование с грехом пополам привести к предстарту удалось. Титан Император прислал новенький, вы в нём сейчас и сидите, грузовая группа в количестве двух бортов для форварда пришла с титаном, вспомогалово подняли сами, наскребли, сложили. А вот с формированием личного состава экспедиционного корпуса проблема встала, словно столб в гранит, ты должен знать, девственник, что такое столб и гранит, раз в десантники готовишься по медицинским показателям. Развивающаяся всего второй десяток средних лет, Касабланка сидела на льготном налогообложении, а популяция колонии едва достигла пяти тысяч человек. М-мум… В скобках у меня тут: «Императорскую грамоту с признанием системы ЕН-3155 Молодой землёй „Преторнианская Касабланка“, а мэра Города Владимира Кафу – губернатором Молодой земли „Преторнианская Касабланка“ доставили в одном пакете с приказом об открытии Тринадцатой дистанции». Однако именно Касабланка, традиционно, будучи стартовой системой, долженствовала выделить к продолжению Трассы людей. Так уж повелось на Трассе. Но Касабланка решила, что со стороны соседа было бы мило поучаствовать людьми. И Вова Кафу отправился в Весту, обсудить процентность сьёго участия. Забавно, без тени сомнений в победу сил разума и принципов товарищества отправился. Я его возил.

Хрен, я так скажу, ему – и нам всем – вышло. С маслом, маленькая, ага, элой, ха.

После традиционной, Вовин визави Гвидо Гербер, губернатор Весты, провозгласил декларацию непоколебимой приверженности Весты к традициям Трассы. И, подтвердив своё участие в предстарте (а куда деваться?) техникой и ресурсами, в людях отказал наотрез. Тет-а-тет он сказал так: Володя, даже не думай и даже не начинай. У меня семь процентов населения за Солнечными Визами стоят. Ты же видишь, как эти подседалищные суки себя ведут. (Это он имел в виду Старые земли первой шестёрки.) Ты можешь, конечно, продолжал Гербер, крутя Вове пуговицы, попытаться нафайлить Императору. Но ты же знаешь, что файло на меня пойдёт через меня же. У тебя в системе нет Наместника, а у меня он есть, и давно. Сегодня мы с ним как раз будем выпивать. Кафу открыл рот: да послушай… – но Гербер закрыл ему рот и продолжал: своих космачей я буду защищать от этой зловещей авантюры свирепо! Я помогу тебе со всем остальным, я даже из Чидорова ресурсы вытащу, я даже эту сучку Кунь-Кац с Девятой на уши поставлю, но вестийцы в форварды сейчас не пойдут. Ни единый. И добровольцев не будет. И не думай купить у меня рекламное время в моих СМИ. Ещё двадцать пять лет – как минимум! понял? – Веста людьми ни с кем не делится. Только с Землёй. Без лично, Владимир. Ты сам космач, ты понимаешь. Свой обрат каждый жрёт сам. Так сказал Гвидо Гербер, и Преторниан Паксюаткин его бы понял.

Чтобы вам было грустнее, реябта. Капитан Гвидо Гербер – первый исповедник Володи Кафу, а покойный Паксюаткин – пионер Двенадцатой и первостроитель Форта Касабланки, соответственно, его капитан. Володя – космач, космач до молекулы мозга копчиковой кости, и никак не ожидал подобного. Ибо раньше никогда ещё не сталкивался с земным зверем – политикой. О политике вам ничего знать пока не надо. Примите на серьёза. Так вот. «Легко тебе было вакуум разводить, да? – сказал Кафе Гербер криво, за Кафой наблюдая с совершенным откровением на лице. – Но легче, чем мне было девять лет назад Преторниана к Двенадцатой собирать… Правда, сроки сейчас… Да, сроки. Тебя покруче ждёт. Ладно, без сантиментов, космач. Веста людьми в Императорской Дюжине не участвует. Флаг. Наливай».

Это я вам, реябта, почти дословно. Володя мне сам рассказывал, когда назад шли. Мне понравилось, как он рассказывал. Я его цитирую.

Абзац, тем не менее.

Протрезвевши, Кафу понял Гербера, куда уж дальше-то. Поняли, списали… Но теперь-то как? Как со своими разговаривать? Ведь точно знал Вова Кафу, какое что скажут ему в ответ мы, ибо что он мог нам соврать для энтузиазма? В космосе, за восемнадцать десяток парсек от Солнечной системы, где все спят в одном мешке и дышат одним ионированным обратом, секретов не бывает, а обман губителен со скоростью взрывной вентиляции лёгких? Никогда не врите, реябта, а политикой пусть занимаются ваши правнуки, лет через пятьсот пятьдесят.

Как у нас было-то тогда, в Преторнианской? Читаю текст: «Едва обустроившиеся в своей системе, космачи Касабланки опять, спустя какие-то восемь средних, в новые пионеры и, тем более, форварды двигать ни с какой стати не собирались». Ни за пионерские блага (кои и так ими уже заслужены), ни за Солнечные Визы, в кою абсолютную ценность здравомыслящие, львиной своей частью повидавшие наркоснов и без исключения все поголодавшие-похолодавшие космачи давно-давным не верят.

Нуивот. Однако делать нечего. Полгода, отпущенные Императором на предстарт, тикали.

Вернувшись домой, Кафу собрал своё «пресс-папьё», обрисовал положение и приказал: давить. И хрена. За следующий квартал времени СМИ Касабланки хоть сбросили по две кожи, но добровольного самопожертвования в более-менее массовом порядке добиться, естественно, не смогли. Трудности увеличились стократ, когда из мэрии произошла (естественно) утечка информации, и общество узнало: Тринадцатая произойдёт с фатальными нарушениями строя. Это вот очень важно. Здесь читаю:

«Тривиально знать, что доступные нам технологии позволяют перемещение обитаемых масс в надримане без временных аберраций и применения наркотических процедур, защищающих мозг человека от травм сознания, только на провешенной дистанции. Дистанция считается провешенной после установки финишного приёмника-передатчика, сиречь Колодца.

Колодец (основной деталью которого является трёхсоттысячетонный кольцекорпусный титан, звездолёт-реформер типа „Сердечник“) стоит очень дорого, производится только в метрополии. Таким образом, прежде всего, надлежит заранее отправить к Новым, разведанным на расстоянии макрооптическими средствами землям форвардную пару крейсеров типа „ключ“ с техникой и техниками, то бишь провести первую фазу колонизации – процедуру Плацдарм. Сотню-другую личных лет в наркауте проводит экипаж, год-другой средний в надримане корабли пары, ну и тут группа „квинта бозе“ непременна, как и везде. Пустяк и героизм. Прибывши к новому солнцу, осознавши себя обратно в реальности и реабилитировавшись, герои-пионеры производят первичную рекогносцировку. Если наличие зелёной планеты в системе подтверждается, в старт-систему идёт „факел“ с подтверждением, и там сразу стартует „Сердечник“. Пионеры тем временем монтируют энергоцентр (типа „орбита-грунт“) на базовой тяжёлой планете…» – чего в нашем случае, реябта, вот и не было… – «…кислородную Башню…» – что мы от сгинувшей Марты Кигориу всё-таки поимели – «…определяют и исследуют зенит системы и начинают строительство рэка для „Сердечника“. Процедура Плацдарм длится около трёх лет – чтобы наверняка всё приготовить к приходу „Сердечника“. Старт форвардной пары из старт-системы опережает старт титана особым образом. Временная дельта между оттого и образуется. Точный расчёт опережения и обеспечивает Плацдарму трёхлетний возраст к моменту прибытия на подготовленный Финиш собственно колониальной группы…» Приготовили они, значит, это всё дерьмо, если успели, садятся потом и ждут, подпотевая.

Я не быстро движусь? Осознаваете?

«Вторая фаза, называемая „Форт“…» – записывайте, записывайте, мало ли когда пригодится… – «…длится от пяти до пятнадцати лет. „Сердечник“ устанавливается в северном зените системы в астрономической единице от поверхности звезды. После подготовки титан реформируется, навсегда теряя способность перемещаться и обретая способность перемещать». Разворачивается техника дальней связи, собираются и запускаются станции надриманового контроля, скраб-маяки и прочее подобное. Пара пробных беспилотных стартов-финишей, потом пробный пилотируемый туда-обратно, и новый Колодец отрыт. Начинаются регулярные коммерческие рейсы, устанавливается централизованное администрирование, а метрополия присылает наблюдателей-землян. Очередной узел Трассы завязывается… Нам, впрочем, реябта, сё пока не в свете. Поскольку, если бы всё было так хорошо, то и было бы замечательно. Потому что схема проста, срабатывает очень точно, развивается с большой стабильностью. Степень удачи близка к единице. В идеале. Двенадцать Дистанций, почти сто восемьдесят восемь парсек Трассы так провесили и обжили. Девяносто пять лет. Но потому-то, постепенно, за эти-то девять целых пять десятых летних декад понемногу отмирали (не отменялись законодательно, но переставали требоваться к отчёту) меры, повышающие выживаемость каждой конкретной экспедиции. Что имеется мной здесь? Пишите. На заре времён «ключи» шли непременно парой. Раз. «Сердечник» шёл обязательно в паре с пассажирским пятитысячетонным «тэкаэмом», два, половина личного состава конкретной конкисты на титане, половина на «тэкаэм», три. Двойной комплект обсерваторий надриманового контроля доставлялся на выживший Первый Форт двумя, разведёнными по времени, караванами – четыре. И есть ещё и пять, шесть, и много ещё. Однако, говорю вам, годы шли, от Земли всё дальше, Наместники прикормились, осели, нуивот, – каждая следующая старт-система, финансировавшая новый узелок Трассы, старалась вклад подрезать, а где его резать? А как раз в разделе «дублирование материалов». За годы ожидания вестей из Новых земель мало ли случится, наверняка станет дешевле собрать монеток на новую экспедицию, чем нынче набить карманы старой запасными спичками и биноклями. Вышнему всему эрга: к Тринадцатой стал по старт ровно один «ключ», и радостно, что хотя бы с парой планетолётов в брюхе. Хотя это Марте и не помогло. Вослед один «Сердечник», правда новёхонький, неюзанный, нефть на Землю не таскавший, с парой же грузовозов и без транспорта амбаркации… и утрись. Нуивот, и утёрлись.

Любопытно, дети, что гуманность руководителей подготовки предстарта словно бы и не ущемлялась: дело есть дело, Трассу двигаем, а Циолковский никому не обещал, что будет легко. Смерть на форварде ничуть не страшней иной прочей в Космосе, а Трассу уже не остановить, – чего ж чиниться парой десятилетий впросак и парой тысяч космачей в вакуум?.. Такие дела, реябта. Тоже политика, дерьмо такое.

Но вот дальше. Дело-то в – не «ключ» людьми загрузить. Они-то нашлись, как раз мороженных на «ключ» в любой земле навалом. Даже когда открылось, что парного форварда не поднять Весте и Касабланке – очередь стояла пионером стать… Немало мороженных, говорю же: под кафаром, с вымытым кальцием, выработавшиеся, с атрофией мускулов, – фрагментированных, депрессантов, метафилов, плайферов… «Кормушка» тебя за столько-то лет в порядок приведёт, и сон покажет, и приз накапливается, а если что не то – «ключ», как любой разведчик с массой до тридцати тысяч тонн, обладает прочностью и мобильностью, чтобы дать назад отработать, если вдруг при сходе с надримана что, или там фатально не подтверждаются результаты удалённой разведки, и Новая оказывается пустышкой… Но для «Сердечника»-то обратного хода нет. Ни для титана, ни для людей, раз «тэкаэм» отсутствует…

Скачок «туда» обеспечивает титану Колодец стартовой системы – пинком в зад. Масса «Сердечника», к сожалению, как нарочно, превышает… это пишите… превышает так называемый «предел массы, которую несомый-несущий процессор способен поддержать в надримане и которой способен обеспечить схождение в риман на неподготовленную финишную площадку». Любой крупняк с возможностью свободного хода, строго говоря, есть землянин Мюнхгаузен, вытаскивающий себя из колодца за косичку. В специальных случаях физика надримана как бы закрывает на эту шалость глаза, позволяет перепрыгнуть на десяток парсек при минимальных временных затратах, но никогда не позволяет шалости развиться в закон. Если звездолёт массит за двести тыщ – несущий процессор себя сжигает на холодном финише… Военный корабль, шипоносец, танкер до половины своей массы отдают энергосистемам, питающим несомый-несущий перемещаемый процессор и контура защит; титан же, «Сердечник», есть на три четвёртых основной блок Колодца – и только. Стартует на новую Дистанцию пустой поэтому, с вакуумом в корпусе, неосвещённый. Никакой защиты, никакого управления. Как нацелили, насколько пнули.

Да-а… Так вот, предстарт. Кисло дело было квело. Космачи шарахались от вербовщиков, как от шелудящихся (…)[28], да они и сами от себя шарахались. Вполне реально было доиграться до (…)[29] жеребьёвки. Ещё и государственная (…)[30] комиссия к старту ожидалась из метрополии. Я понял, отец Игорь, но я стараюсь покрасивше. Кафу вертел уже дырки в шлеме, им вакуум носить. Но перед сим, с отчаяя, решил применить политики, ибо сурочил от Гербера, а как же. Захватил он ящичек представительского, созвал своих серьёзов – Пола Мьюкома, Марту покойную Кигориу, Игоря Спасского уважаемого, потом меня немножко, незабвенного Андрея Доктора, вам о нём отец Игорь ещё много расскажет, Джо Паяндина, папу, кстати вот Руслана, Френча Мучася… Всё, аха, отец Игорь, подбираю концы, время вижу… Так вот, как у нас там за ящичком ходило – разговор другой, не е и не здесь. Подрастёте – приходите за подробностями. Скажу только, что роль личности в истории нам Вова Кафу обрисовал – хрен отмоешь с переборки. И мы его подхватили, Вову, и за нами люди пошли, мы вам не журналисты. Да мы, когда Кафу нас по-товарищески пригласил, сразу поняли – не отвертеться, пришли уже озабоченные и с блокнотами… Словом, Марта Кигориу взялась вести «ключ». Как у неё тут не выгорело – нам (…)[31] отца Игоря весть, на ноги встанем, разберёмся, отыщем, похороним прилично… Ну а наш с вами капитан Пол Мьюком повёл «Сердечник».

Вот так, реябта, Императорскую брать готовили. Так и взяли. Вот мы и тут.

Что я вам в оконцовке скажу, то и ежу понятно, и сами вы знаете: брать Новую одним «ключом» и титаном без транспортной поддержки – величайшее достижение Солнечной Империи, и оно воплощено нами, никакими не имя. И достижение с-и-е принадлежит всем народам, бывшим и небывалым, и всем добрым людям Галактики. Слово «Галактика», реябта, надлежит писать с шифта…

file 2b

исходник: «spassky_igor_archive»

subject: лекция Люка «Шкаба» Ошевэ

created: 30.03.122 UTC

местоимение: клуб отца Спасского

audio:…раз. А раз так – ничего не поделаешь, реябта. Встречаться надо чаще. Надо встречаться. Совместно прослушивать музыку. Не спать вместе, вместе просыпаться. Радость должна быть, реябта, энтузиазм, а уныние – исключительно напускное, философическое, для приманивания противоположного пола особей, и называться не уныние, а – романтика. Вот отец Игорь со мной согласен, верно, отец Игорь? Ну всё, всё, отмахнулся я, приступим к сегодня. Официоз вы все читали, вопросы наверняка возникли. Давайте-ка поспрашивайте меня сегодня. Коротко по делу, но что угодно.

Что говоришь, милочка? Ага. Вопрос мощный! Разница между мной и вами есть. Справедливо, что я, как и вы, клонирован. Но. Я знаю своих родителей, и по рождению мой организм был чётко девятимесячным. Вы же, реябтки, родились четырнадцатилетними. Ничего зазорного здесь нет. Вы первоклассные гуманоиды, просто развитие было ускоренным. Капитан наш Пол Мьюком тоже так когда-то родился. Это ничему в его жизни не помешало…

Так. Как тебя звать, парень? Боборс. Ага, Боборс. Кто тебя подставил, девственника, с этим вопросом? Ах, ты сам захотел узнать. Кем ты трудишься? Понятно. Ты, безусловно, имеешь право хоть сейчас подать заявку на получение Солнечной Визы. По регламенту, их, заявки то есть, принимает товарищ Пол Мьюком, капитан. Где его офис знаешь? Ну, загляни в ближайший информ. Там тебе стрелочками нарисуется. Там и формы заявки есть. Следующий вопрос.

Угу. Расслышал, расслышал я тебя. Что касается музык, что в тебя пихают, девочка. Во-первых, не просто «музык», а «Больших Музык», запомни, девочка, расскажи соседям и никогда не забывай об этом, и соседям посоветуй не забывать. А во-вторых, контрабандная Большая Музыка в тебя, как ты выразилась, пихается для того, чтобы ты, милая, с ума не спятила, чтобы жила сама, трудилась бы отчётливо, и материал для детей бы выделила хороший. Без Большой Музыки, дети мои, нам в Космосе нельзя, что бы там в метрополии ни считали. Проверено годами, поставлено и непоколебимо. Ты поймёшь, девочка.

Зачем вообще Трасса. Парень, вы с Боборсом не братья, нет? Отец Игорь! Не могли бы вы, всё-таки, наконец, освободить меня от всего этого? В сторонке? А, потом, в сторонке мы это обсудим… Ладно. Трасса нужна, парень, поскольку она уже есть. Отец Игорь, коллега, раз уж мне отвечать, так я и отвечу, как считаю, да? Вот, реябтки, – до Метрополии нашей Солнечной нам с вами отсюда, с Палладины, ровным счётом сто девяносто один парсек. Далековато отступать, так что отступать некуда, и никто нам этого не позволит. Земля когда-то приказала – мы, космонавты, выполняем её приказ. И, выполняя его, – помаленьку, худо-коротко, живём. Все штатные шестьсот четырнадцать желудков и пар лёгких. Обеспечиваем работу Порта. Года через три начнутся нерегулярные рейсы научных, коммерческих и военных кораблей с Земли. Ещё через три – начнутся регулярные рейсы. Тогда, кстати, милый Боборс, твоя затея с Солнечной Визой может заиметь и смысл. Долго ли коротко – всё будет хорошо. Не надо отчаиваться. Тепло в Городе, сухо, семьсот миллиметров столбик, – живём.

Видел ли я землян? Ха, парень, я, старый толстый Шкаб, да чтоб я не видел землян! Конечно, видел. Двоих сразу. Один раз. Издали, я стоял и ел порошковый сок из пакета, а они там дальше по коридору прошли. Мне они понравились…

file 2c

исходник: «pd_town_arj»

subject: «подтверждаем городские слухи»

author-performer: Ларс Плодкин, заведующий пресс-центром

created: 09.11.122 UTC

audio: привет, Форт! неподражаемый Ларс Плодкин опять с вами, Император его знает зачем. Нынче сейчас полполдня, девятого ноября двадцать второго по метрополии, ну а сколько по местному, сами сообразите, калькуляторы наизготовку. Итак, уже около часу по улицам и потернам Форта бродит отвратительный слух. Бродит, сбивает с толку и компрометирует всё лучшее в нас, клонах и клоничках, нагло и непрекратимо стучится в двери баров, личников, рабочих помещений и уединительных людских туалетов, требуясь каждым захваченным космачом – подтвердиться или опровергнуться официально. Вломился слух и ко мне в телестудию, и набросился на меня и на нашу очаровательную Ольюшку Кашку, нам помешав. Мы долго не могли ничего понять, любезнейшая Ольюшка Кашка уже и одеваться подумала, но тут мне на пульт позвонил злой капитан, и всё сразу развиднелось. Космачи! Граждане! Форварды! Палладиняне, не избегнуть мне этого гордого слова! Товарищи! Чтоб вы знали всё, так же, как я: наш Мьюкомище непререкаемо подтвердил, что Колодец сегодня таки наконец сработал штатно, и дальнобойный, как наш Шкаб, но очень безлюдный «факел» сумел уйти из фокуса на пунктир! По официальной же утечке информации, предоставленной нам, по распоряжению нашего бешеного капитана, нашим лучшим товарищем Пулеми, охренительно главным начальником Порта «Палладина Дальняя», «факел» запущен на пунктир в назначенный заранее синхрон, с предуведомлением по Трассе, и сомнений в успехе достижения «факелом» Солнечной Системы напрямик товарищ Пулеми не питает, не кормит, в глотку не запихивает. Опс-са, у меня звонок! Алло, кто хочет Кашку? вы в сети, пациент! Пациент – о, я узнал этот голос! – Слава Боборс хочет Кашку всегда! Что ты не понял сегодня, Слава? Слава не понял ничего! Кто удивлён непонятливостью Славы – звоните нам! – и Ольюшка Кашка ваша. Странно, удивлённых нет целых пять секунд… Славочка! «Факел» – это такая маленькая ракета с ДП-отражателем в попе и НРС-маяком в носе. Весит ракетка сто тонн – ну, если тебе наглядней, как тысяча тебя, или ты опять похудел? В животике у ракеты – у ракеты, Славочка, не у тебя, – есть ещё ма-аленький отсечек. Тебя в него, в отсечек, не в животик, Славочка, не поместится даже одного. А раз ты туда не помещаешься, то взамен тебя кладут стафет. Иногда даже несколько стафетов. Наш Император, Славочка, очень любит информацию, ну, примерно как ты любишь пончики. Вот «факелами»-то, маленькими ракетками, пока длинная связь у нас с метрополией не установлена, мы с Трассы Императору и стафетим: мол, плохо нам, отец родной, или, наоборот, с жиру мы бесимся, отыми от нас чё ни то. А он, Император, получает стафетики, читает их и запирает в чёрную-чёрную комнату. Там они и томятся. Нынче, чтоб ты знал всё так же, как и я, мы отправили Императору стафет, что раз у нас есть Слава Боборс, то с жиру мы точно не бесимся, отыми у нас хоть его. О! Злыдень на звонке! Этит твою колбу – капитан!.. Так, слушатели, нишкнули все! Слушаю, товарищ капитан! Так точно, товарищ капитан! Болтаю, товарищ капитан! Это моя работа, товарищ капитан! Есть убить себя, товарищ капитан! Прислать вам на дом Ольюшку Кашку, товарищ капитан, может, вам сегодня удастся? Есть идти, товарищ капитан. Спасибо, что вместе с Ольюшкой Кашкой, товарищ капитан! О. Капитан бросил трубку. Главное, не бросайте НАС, товарищ капитан! Дорогие товарищи! К вам обращаюсь, братья-сёстры-космачи! Если кто-то понял, зачем нам опять звонил капитан Мьюком, звоните тотчас сами: Ольюшка наша Кашка будет ваша!.. Для сестёр предложение также значимо!..

end of file

ввести код

39946

код принят

file 2e

исходник: «pd_town_arj»

location: «personal_ermak_romanoff_arj»

subject: рабочая запись совещания отцов Форта «Палладина Дальняя» по принятию решения об инвентаризации в целях последующего спасения оборудования рудничного комплекса «ЭТАЦ-3/ЕН-5355» силами десантной группы Нюмуцце; решение принято

author: авто

created: 05.08.123 UTC

участники: Пол Мьюком, капитан Форта Нахав-Цац Пулеми, начальник Порта Вилен Дёготь, главный инженер Навилона Макарова, комиссар Форта Сам Захаров, главный врач Форта Борис Неситный, главный генетик Майкелл Давотон, суперинтендант Форта Черз Мейр-Мейд, начальник обсерватории Станас Нюмуцце, капитан группы «грунт»

редакция записи: не производилась

time of record: 29 минут

txt: —…расселись? ОК, отцы, и ты, мать. И с тебя и начнём: обскажи нам своё крайнее по Фурмару.

МАКАРОВА (бесстрастно): Суицид, Пол. Не несчастный случай.

пауза

МЕЙР-МЕЙД (тяжело): Кафар?

МАКАРОВА (бесстрастно): Расследование выявило с-следующее. Яго Фурмару, техник второго класса, смена Юкера, ЭТО, второго класса с-специалист. Пятнадцати лет по физике, родился д-26 сентября прошлого года…

НЕСИТНЫЙ: Второй кладки девственник, товарищи…

МАКАРОВА:…Да, второй к-кладки девственник. Если совету понадобится, то данные по физике и психике Фурмару могут представить в подробностях товарищи главврач и главгенный, а я скажу так: норма. Далее к делу. Около двух недель назад, по свидетельским показаниям коллег Фурмару, у него возникла стойкая романтика по отношению к девственнице Сьюзен П-при, ЭТО, второго класса специалисту, шестнадцати лет по физике, четырнадцатого января т-текущего года рождения…

НЕСИТНЫЙ: Четвёртой, крайней по времени, кладки…

МАКАРОВА:…Да, четвёртой кладки девственнице.

НЮМУЦЦЕ: (…)[32] такое!..

МЬЮКОМ: Не перебивай комиссара, Ейбо.

НЮМУЦЦЕ: Извиняюсь. Но – (…)[33]!

МАКАРОВА: Секс место имел, но с её стороны – б-бытовой. Взаимностью романтической девчонка не ответила, да и не собиралась. Так что секс напряжение у мальчика не снял. Возможно, что и н-наоборот.

ДЁГОТЬ: А кто у него исповедник?

ЗАХАРОВ: Да Дьяков…

ДЁГОТЬ: Чёрт возьми!

ЗАХАРОВ: Да, вторую неделю Дьяков в командировке на Башне. А к другим Фурмару ни к кому не пошёл.

ДЁГОТЬ: Ну а товарищи?

МАКАРОВА: Ничего не заметили. Срыв, вероятно, произошёл скоротечный. Из нормали – в кафар нижайшего уровня. Товарищи просто ничего не заметили. Коммуникабельность и адекватность не модулировались. И попало как раз между недельными м-медосмотрами. Крайняя… то есть, в данном случае, последняя карточка в личке Фурмару – абсолютный штат по всем таблицам. В среду – медосмотр, в ночь со среды на четверг – пик ухаживаний и секс, четверг с утра перед сменой – попытка романтического контакта, раскрытие, безответно, четверг-пятница – сутки вероятного срыва, суббота – гибель. Парень заступил в смену. Дождался первого же одиночества. Вывел из к-контура электрощит ди си двенадцать шестьдесят один в подпалубе секции аш, вскрыл универсальным ключом пакетник и замкнул на себя. Электрошок – труп. Обнаружили через час или полтора, в таких пределах. Нереанимируем. Кода.

ДЁГОТЬ: Хорошо ещё, что все они аппаратуру из контуров выводят, прежде чем…

пауза

МЬЮКОМ: Ну что ж, космачи… Помянем нашего, космачи.

пауза

МЬЮКОМ: Мэм, там с обрядом, с поминаньем…

МАКАРОВА: Дьяков вернулся, Пол. Он занимается. Завтра обряд, во второй п-половине дня.

МЬЮКОМ: Да, пометил… Итти твою колбу, Мэм, четырнадцатый мой за полтора года! Навилона! Ты у нас комиссар!..

МАКАРОВА: Пол, я делаю возможное. Ты лучше всех в курсе. Я трачу всё своё время, включая личное. На невозможное в-времени взять мне неоткуда, Пол.

пауза

ЗАХАРОВ: Четырнадцать человек. Семеро инопланетей, из них один серьёз, и семеро – считая с Фурмару – девственников. Нам нужен Курорт, капитан. Потянем ещё хотя бы год – и совет наш сильно проредится. У нас эпидемия в Палладине, капитан, и вы все, уважаемые товарищи. Всерьёз говорю. Грунт уже надо возить с Четвёрки, центровать и выдавать перед обедом – для пищеварения.

МЬЮКОМ: Насейчас у нас нет Курорта, док, ты и Мэм должны делать невозможное. Находить время. Это приказ, мать-перемать. Один суицид в месяц я вам спущу. Держите цифру. Возите грунт. Что угодно. Держите цифру.

пауза

МЬЮКОМ: Ладно, молчите, раз молчится… Давотон. Твой выход, пожалуйста.

ДАВОТОН: Я готов, капитан. Прошу, товарищи, разбирайте папки. Простите, одной не хватает, я не знал, что уважаемый Ейбо будет присутствовать…

МЬЮКОМ: Мой экземпляр ему отдай. Я и так знаю, чего ты там насчитал у себя… у нас то есть.

ДАВОТОН (волнуясь): Мне, может быть, стоит зачитать что-то вслух, из резюме, может быть?..

МЕЙР-МЕЙД: Не нужно, Майкелл, спасибо. У тебя всё всегда отчётливо.

НЕСИТНЫЙ: Ты запятые-то расставил в этот раз?

ДАВОТОН: Я… э… Плодкин мне проверил.

хохот

МЬЮКОМ: О господи, во имя всех твоих имён, неведомых и известных!.. Майкелл! В секретном документе запятые у тебя расставляет журналист? Да ещё и Плодкин? Майкелл, голубчик!..

ПУЛЕМИ: А что ж ты не Ольюшке Кашке подсунул на проверку? А она бы тебе… Дала проверить…

МАКАРОВА: Пойти мне Плодкина застрелить? Пол? Мёртвый н-не выдаст.

ПУЛЕМИ: Впрочем, космачи, а мне вот нравится позиция Майкелла.

МЬЮКОМ: А какая у него позиция?

ПУЛЕМИ: Доверяет товарищам.

хохот

ДАВОТОН: Я, товарищи, действительно взял с Ларса честное обещание. Капитан! Он обещал мне хранить в секрете секретные сведения!

ДЁГОТЬ: Релакс, Майкелл, вместе с нами. Там нет секретных сведений, Майкелл. Релакс.

НЮМУЦЦЕ: Вы ржёте, а я вот тут всё прочёл. И, ейбо, я вот тут ничего не понял, космачи. Вот тут, Пол, взгляни, я его пальцем… У нас, товарищи, люди гибнутся. Потому – нету Курорта. Но вот же написано: «Курорт». И мне тут непонятно.

МЬЮКОМ: Сейчас, Стада… А! Ясно. Пункт сорок шесть четыре – перечень оборудования и материалов, необходимых для строительства, запуска и штатной эксплуатации нагрунтного пункта психологической реабилитации населения. Как раз видно, что оборудования нет у нас, Стада. В тут и подлость. В тут и гвоздь, Стада. Всё писанное – оно на Марте Кигориу было. Погляди, видишь: «нет», «нет», «нет в наличии», «некомплект»… «неисправно»…

НЮМУЦЦЕ: Да как же это – «нет»?! Пол! Как – «некомплект»?! Вот это вот – есть… «SMT, тип такой-то, четыре шт.» – есть! И это есть, и вот это! (…)[34] какая-то, саботаж, (…)[35]! И вот это вот тоже есть! Интендант, колбу твою битую! Ты что тут за «нет» понаставил по всему списку, а?!

ДАВОТОН: Да… да… да как же ты, товарищ Нюмуцце, смеешь?! Где есть? Где? Это?! Это – есть?! Оно у тебя в сортире, что ли, твоём персональном, Ейбо, «есть»?! Не сгнило оно, хранясь? ОГЗ, ОГЗ-прим в шкафу у тебя стоят? А? И в комплекте? Ну так тащи же его мне, я тебе год буду памперсы стирать, старичина! А это? Где оно у тебя есть? У меня есть? Капитан! Что за, (…)[36], инсинуации?!

ДЁГОТЬ: Ты, Ейбо, на ссылки дави, старик. Вот видишь? «Зарезервировано», «крайний резерв», «НЗ»… Не просто же так оно всё на складе валяется…

ДАВОТОН: У меня на складе, товарищ Дёготь, ничего не валяется!

НЮМУЦЦЕ: Так мы тут у вас, значит, будем бошками в электричество нырять, а ты, инженер, будешь оборудование резервировать? А? Дёготь, а? А ты, капитан, значит, будешь один труп в месяц считать «приемлемым»? Элой, ба, нормал, чтобы не. Не хожу я на ваши советы, отцы, и верно делаю. Загибаться – так уж лучше в неведеньи.

ДЁГОТЬ: Ейбо, уважаемый, у меня лично столько же ровно шансов взять да и вдруг сунуть бошку в электрощит, как и у любого другого в Форте… Не дави на меня, старичина.

ЗАХАРОВ: Вилен, ты плохо себя чувствуешь?

ДЁГОТЬ: Нормально.

пауза

ПУЛЕМИ: Да!.. Перезрел вопросец-то…

пауза

МЬЮКОМ: Не пяльтесь вы, товарищи, на меня. Вы продолжайте совет: кто – что.

НЕСИТНЫЙ: Пол, а не построить ли нам Курорт, а? Место-то на Четвёрке уже определено под Башней, от Фундамента недалече. Садок активный, сами ставили, посёлок растёт. С нами в добром контакте. А?

МЬЮКОМ: Да надо бы… Но из чего?

ДЁГОТЬ: Если ты, капитан, серьёзно – я могу отдать из резерва практически всё по списку. Давотон его очень правильно составил, хорошо перекрестил. Центрифугу, статоры – я соберу. Подожмусь на стройке, но – справлюсь с центрифугой. Электрооборудование надою. Но БВС необходимой мощности для Курорта нет. Физически нет. Как строки – не-ту.

ЗАХАРОВ: А снять с дежурства откуда?

ДЁГОТЬ: Да ты, товарищ, астрОном, однако. Откуда? С бытконтроля? Нас тут уже шестьсот человек, все, как правило, хотят жить, пока не расхотят. С Башни? То же тем же. С Порта?

МЬЮКОМ: Их у нас всего в системе три штуки – «миллионихи», товарищи. Форт, Порт и Башня.

ЗАХАРОВ: Да, это нельзя…

НЮМУЦЦЕ: А меньше быструю если?

НЕСИТНЫЙ: Тогда не стоит и затеваться.

НЮМУЦЦЕ: Вообще – да… Но, отцы, делать-то надо что-то!

ДЁГОТЬ: Я говорил с Ёлковским, час назад. Специально слетал к нему. По поводу цепи из станций меньшего быстродействия.

МЬЮКОМ: Ну и?

ДЁГОТЬ: Упираемся в периферию, Пол. Дело ведь даже не в процессорной мощности. Её можно нагнать, если уж заложиться. Есть же у нас Слава Боборс, в конце концов. Но – контроллеры и периферия. Они нужны только профильные. Мы наши три «миллионихи» и так без запчастей гоняем. Их есть только на один раз сгорело. И этот резерв – непререкаемый. Для Порта. Я не имею права этот резерв тратить ни на что, кроме Порта. Видите, как Нахав-Цац задумчиво мне кивает? Он знает, товарищи. Я даже твоему приказу, Пол, не подчинюсь – отдать. По мне, так один труп в месяц – приемлемо. Даже мой.

ДАВОТОН: Есть вообще-то ЭТАЦ на Четвёрке…

ВСЕ (хором): Че-го-че-чего-о-о?!

ДАВОТОН: Ну тот Мартин невскрытый ЭТАЦ, что на Четвёрке… Там же БВС по регламенту – «миллиониха»… Валяется без дела. Может, поднимем её?..

end of file

ввести код

39946

код принят

file 3.0

created: 18.09.124 UTC

subject: продолжение

current music: Delalande: «Discours Sur Les Ombers»; «Dead Diamonds Of Blues: All Stevie Ray Voughan»; «Dead Diamonds Of Blues: All Buddy Guy»; «Forum-2015»; Bach: «Greatest Hits»; Stevie King: «Needful Things»; Marcus Pusher: «Magnum Opus N 145278/19 Fa Minor»; «Dead Diamonds Of Blues: All Papa Saint»; Игор Романов: «Gibson SG»; John Lee Hooker: «Ultimate Collection 2020»; Lenka Kolhia: «Concept off Olympia»; MS2DO & Elena Starilova: «Venom»

audio-txt: →

Часть 3 татарины

Yet I would fain have spared you, Tyndal, had my conscience suffered…

Глава 10 Кантуют всухую

Утром ранним пятницы третьего сентября 123 года сидели, наокась пристёгнутые, в пыльном холле над «своим» причалом и ждали шкипера – лётчики-космонавты Саул Ниткус и Денис Марков. Спросонок сосали кофе (нацедив в груши из автомата при входе). Просыпались – понемногу, без музык, каждый как сам.

Соператор и второй пилот грузовика «ОК-ТМ» Ниткус клевал носом вокруг парящей-парящей (с обоими ударениями) чашки-груши, удерживаемой невесомостью прямо носа напротив. На Ниткусе, взрослом, двадцатисемилетнем, была ватная куртка, и Ниткус прятал руки в рукавах, и были ватные штаны, до колен переплетённые ботиночными ремнями, бритую голову обтягивала выстеганная из РСМ-ткани круглая шапочка. В холле над «ихним» причалом всегда стоял холод: безприборное неиспользуемое помещение было вырезано из контура СИЖ, и двери приходилось держать открытыми для циркуляции, но до фальшь-панелей, украшающих переборки и палубные настилы, мародёры-техники не добрались, когда было можно, а теперь шкипер Ван-Келат поразил бы любого посягнувшего, и блок наддува переносной БНП-9 к потолку был привешен, и кофейный автомат притащил сюда экипаж «ОК», избрав раз и надолго пустой холл клубом для своих вечеринок и совещаний «на берегу» (именно здесь Шкаб уже дважды завершал отмечание своего знаменитого Дня Рождения). Денис Марков, «Очкарик», динамик «ОК», в отличие от Ниткуса – лет шестнадцати и одетый в шорты и форменный китель на голое тело, с головою, повязанной форменной банданой,– трясся, как аварийно декомпрессируемый, но терпел и не сопротивлялся: холод помогал проснуться душе и, главное, вентилировал вестибулярный аппарат, случившийся нынче ущербным. Накануне отпускник Марков пригласился на именины к «одному там», и «один там» неожиданно отличился щедростью: достат. кол. малинового спирта оказалось пред восхищёнными гостями, веселье и полигамия разверзлись засим беспредельно; и пьян был с тех самых пор Марков, прекрасно устал и к работе никак не был подвижен. Лечебную же химию он отрицал (такое среди девственников Форта ходило нынче поветрие), предпочитая скрытые возможности организма активизировать естественными внешними раздражителями; отдаваясь термическому некомфорту целиком, трезвел Марков экологически чистым способом. Чашка-груша у Маркова была дешёвая, казённая (по средствам), кофе остывал поминутно, и, по потребности глотнуть, приходилось ему поджаривать попку чашки-груши в фокусе соплошки, находящейся на верхней панели мобильной сервис-колонки, закреплённой между пластиковых сиделок, и злился ко всему прочему Марков.

И одного, и второго разбудил и вызвал стафет от шкипера. В стафете говорилось лаконично: «КВЕРХУ НАИЗГОТОВКУ – ПРЕДСТАРТ – ПРОГРАММА НА МАШИНЕ – МАШИНА ОК – ЖДИТЕ В НАШЕМ ХОЛЛЕ – ПОЗВОНЮ – ВАН-КЕЛАТ». Ниткус – оригинал, а Марков – дубль стафета получили одновременно в 34.04 UTC, попытались с Ван-Келатом связаться, оба тщетно. Через десять минут встретившись в распределителе объёмов, предшествующем «их» холлу, они коротко и хрипло обсудили ситуацию. Марков – пьяный, с тяжёлых просонок – смотрел на мир недовольно, телом вибрируя, а в душе тая рвотные позывы: он имел в своём виду ещё неделю берега, да и земляне, шастающие по Форту, интересовали его любопытство. Ниткус, напротив, был спокоен, на берегу текущие дела свои успешно завершивши чуть ли не позавчера.

Бонус за прерванный отдых по уставу налогом не облагался; дальше Тройки не пошлют, считал Ниткус, меньше сотни не заплатят. Лёгки же вы на подъём, Саул, проворчал Марков, предпочётший бы сейчас поменьше прекраснодушия вокруг, тем паче от близкого товарища. Веса нет, а масса управляема, возразил Ниткус, истый серьёз.

Проплыли в холл, зажгли кофейный автомат, повисели у рамы окна, скуривая по утреннему картриджу и глядя на индустриальный пейзаж, раскинувшийся далеко внизу: на порт, на доки, на свой грузовик, восемь десятых декады назад пристыкованный ими к кольцу 2 терминала А11 порта «Грузовой». Холл находился в четырехстах метрах выше и чуть южнее терминала. Терминал А11 прозывался «нашим хомутом».

– При чём тут «ОК», Саул?

– Не знаю.

– Ждём шкипа, Саул?

– Вот именно.

И Марков сел на насест и взялся дрожать себе, и Ниткус сел, но стал думать.

В полётном плане экипажа Ван-Келата на предстоящий квартал стоял старт к Тройке на «Будапеште». Изменение плана было болезненной неожиданностью: такие вещи обсуждались заранее. Ван-Келат не изволил (значит – не смог, означает – не знал сам) сообщить предел ожидания в холле и/или время старта, понеже направление его. Поэтому после нескольких минут раздумий Ниткус решил не беспокоить заказами никого из бутлегеров – опытный преступник, неподготовленной импровизации в сложном искусстве контрабанды Ниткус не допускал никогда. Более того, если б даже Ниткус и ведал предстоящий маршрут, вряд ли он рискнул бы строить приключение сейчас. Первого дня в систему прибыли земляне – на очень красивом незнакомой архитектуры четырёхкорпусном вертикале тонн тысяч на сто – едва в шестую общей массы Форта. Что и говорить, маловат пришёл землянин… Прибыли нежданно, без предупреждения, с колониальным инспектором (сенатором императорской крови) на борту. Префектура Форта с тех пор спать не спала, есть не ела и дышала через раз – так старалась дисциплине и уставу. Ниткус легче лёгкого мог вообразить сейчас набег на грузовик какой-нибудь новоиспечённой антикриминальной комиссии во главе с уважаемым Генри Маямой. Вовсе не мечтал рыжий неторопливый Саул Ниткус о Солнечной Визе, пережил бы он и конфискацию, на штраф наскреблось бы у него соверенов, но пуще иного берёг он свою незапятнанную траблами с ведомством Макаровой репутацию.

Приняв решение остаться законопослушным, Ниткус нахохлился в воротник ватника и даже заметил какой-то сон.

Временило.

Через полчаса его, Марков, уже почти протрезвевший, а окоченелый – совершенно, решил, что всё, больше невозможно. Он пошипел гашеткой соплошки, глотнул большим глотком кипяток и изглубока откашлялся.

– Саул, по старшинству, свяжитесь со шкипом, ну где его?.. – сказал он, грея ладони на боках чашки. Чашка крупно тряслась.

Ниткус пробудился, пошевелился, словно муху, помахав ладонью, отогнал от лица свою чашку и, просунув руку за пазуху, нащупал жирную запятую телефона. Надел на ухо, сдвинув шапочку.

– Группа – к шкиперу, прошу слова, – сказал, сделав вызов.

Пауза.

– Молчит.

– Да где ж его!…

– Ждём. Тебе что, скучно? Пора желать большего.

– А мне холодно!

– Ну сходи в клуб какой-нибудь, что поближе. Там тепло.

– Рискую, – сказал Марков. – У меня есть деньги.

– Так и попей пива. Сбалансируйся. Тебе-то что: ты законно на берегу, вызов бонусный, – подумаешь, пивнул девственник наокась!..

Марков покивал головой задумчиво, соглашаясь с логикой старшего товарища.

– Иди, иди, Денис, погрейся.

Марков отстегнулся, преисполняясь энергией и обильно дыша паром, спрятал пустую грушу в пояс, оттолкнулся пятками (он был в «носках») от многотонной несущей рамы окна, кувыркнулся навзничь через спинной плавник насеста и полетел к выходу.

Спровадив нетерпеливого, Ниткус тут же заснул вновь. Спал он ещё не менее получаса. Вдруг он толчком проснулся. Обретя полное сознание моментально, словно вахтенный, он сразу понял, почему его толкнуло. Кольцо причала, в котором плотно сидел стыковочным сегментом «ОК», сияло всеми положенными к предстарту огнями и сигналами. Ниткус на выдохе выругался, оставив за тем рот открытым. Он обалдел. По швейникам противометеоритного экрана на грузовом корпусе корабля побежала пара кибер-пассов.

– Либо что случилось?..– произнёс Ниткус, минуту полюбовавшись – извне!– началом погрузочной процедуры своего корабля. – Постараемся не удивляться, а уж нервничать категорически не позволим себе. Просто встанем и пойдём, и там посмотрим.

Но с места не сдвинулся, не в силах оторвать глаз от небывалого до сих в его жизни зрелища. Подозрений у него возникло чередой не менее десятка, но после тщательного отбора осталось одно. Неустав и зловещесть (как-то про такое в Космосе и не слыхивали – кантовать грузовоз в отсутствии экипажа) более-менее корректно объяснялись только наличием в системе землян. Ниткус, почти коснувшись щекой стекла, посмотрел вверх, но «Чернякова» не разглядел за конструкциями верхнего Форта.

В клубах и компаниях явление землян серьёзы из инопланетей и поумнее младых записали не иначе как неприятность и спасались кто может. Уже сказано: маловат был землянин, вряд ли его грузовые помещения могли ощутимо пополнить нищету, подарков не ждали. Колониальный инспектор – вот что привезено, на этом сходились все. Бублы резко опустели: кто мог, свалили, куда могли в «Ствол». Спиртное резко подорожало, игрища ушли в откровенное подполье, заимствования и пари прекратились совсем. Возникшую суету Ниткус переживал до вот – легко: землянам есть куда, уйдут, а по жизни и по службе ему, Ниткусу, с землянами не пересечься было ну уж никак, кроме случайно. Так Ниткус полагал. Но изнасилование приписанного грузовоза, производимое прямо на глазах соператора, дало ему увидеть всю неверность и неистинность счастья отстранённости. «Теперь я не люблю их осознанно, исходя из личного опыта», – думал Ниткус. «Вот и всё тебе, серьёз Ниткус, опытный преступник закона. Вот теперь и ты – девочка…» – думал он далее. Грузовой корпус «ОК», освобождённый от прикрытия, вдруг треснул по знАченным длинными огнями швам, плиты над твиндеком легко отвалились, пустые внутренности вспыхнули белым светом, главный манипулятор ломко отселся от поборта, пошёл стрик, балкон «катерпиллара» надвинулся на грузовоз. Достаточно. Ниткус поставил подковки на настил. Он ожидал звонка каждую следующую секунду, но Ван-Келат молчал.

– Лю-бо-пыт-но!– сказал Ниткус.– Вот это да. Представляю, чем нас загрузят. Представляю, куда нам идти. Дерьмом – в сортир. Очень неприличных и высокомерных существ повадилась рождать колыбель человечества.– Он помолчал.– Раз так, то оплата – с коэффициентом «три». А то и «четыре». Вот суки! Или нас вообще теперь на борт не допустят? Конфисковано? Ах ты, (…)[37]!

Заспикало. Наконец-то! Ниткус ударил ладонью по уху.

– Ниткус.

– Где Очкарик? – спросил Ван-Келат сразу мрачно.

– И я рад тебя слышать, шкип. Наблюдаю вот за нашей машиной. Мы ведь, кажется, на «ОК» куда-то идём? Так вот, его сейчас кантуют. Всухую, без нас. Или я уже не в экипаже? Знаешь выражение? Зело зрелищное зрелище.

– Трах-тибидох-тах-тах! – сказал Ван-Келат ещё мрачнее.

– То есть ты, шкип, не виноват? Протестовал, в ногах валялся? Грудью шёл? Из флинта целился и стрелял в воздух?

– Не умничай – не в эфире, – произнёс шкипер. – Где Очкарик, я спрашиваю тебя?

– В пределах досягаемости. Но выпимши. Неожиданный вызов на работу застал его врасплох.

– Бери его, Саулюс, и двигайте сразу на «хомут». Ждите меня в предшлюзе. На машину не поднимайтесь.

– В каком смысле?

– В прямом!

– Глаза-то завязать себе? – спросил Ниткус.

– Я люблю Землю, колыбель человечества, – ответил вполголоса Ван-Келат с чувством. – Старт предположительно через пару часов. (Ниткус автоматически пометил на своём таймере.) Я, как нас кантуют, наблюдаю, чтобы ты не очень беспокоился. Меня снизошли допустить. Кантуют с диспетчерской, сам что ни на есть Пулеми, собственноручно. Тютюлю без тебя я трогать запретил категорически.

– А они что, хотели?

– Да. Но я запретил.

– А они тебя послушали?

– Не трогают пока. Может, и послушали.

– У них, ты хочешь сказать, все ключи есть?

– У них, дух мой Ниткус, всё есть. Вплоть до мэра. Он тоже тут, сердешный. Знаешь? Мьюком у нас теперь мэр. Они и его имеют. А Форт уже не Форт, а Город. И его имеют, по-моему. Каков я смельчак, Ниткус?

– Такое – в эфире? Да хоть куда ты смельчак, Джон. Земля тебя не приветствует.

– И то.

– Конкретно – что они двигают?

– Свет рихтуют под свой груз. С надутым твиндеком, под трюм, пойдём.

– А куда хоть? – спросил Ниткус.

– Не в эфире. И ты, Саул, сам давай – с пониманием, как бы, да?

– Понял тебя, ни не.

– Ну, флаг, – сказал Ван-Келат и отключился.

– А ты теперь думай, космач, – произнёс Ниткус. – А ты теперь бойся. Выговаривай в атмосферу ничего не значащих звуков. Борись с нарастающим напряжением. Делай вид, как будто ты уже много пожил, такого видал навалом, и тебе оно нипочём.

Он дожал кофе в рот, проглотил, замял грушу в футляр, спрятал футляр в карман куртки. Отцекал подковки от настила. В окно он сдержался глядеть. Поджал ноги, толкнулся руками и по маршруту окно – потолок – переборка – дверь пересёк объём холла. В коридор выплыл ногами вперёд. Здесь было сразу теплее и не так одиноко: полузнакомый технила-девственник годов семнадцати по физике, в мусорной робе, с респиратором, заткнутым под лямку комба, висел, макушкой к подошвам Ниткуса, скрестивши руки на груди, над отваленной пайолой и внимательно смотрел в подпалубу.

– Не помешаю? – спросил Ниткус вежливо. – Не помогу? Мимо пройти удастся?

Технила задрал голову. У него был задумчивый, отрешённый взгляд. Между ними было два метра, техник глядел, словно из колодца – между раздвинутых коленей Ниткуса.

– Не поверите, товарищ! – сказал технила. – Крыса!

– Что, опять?! – спросил Ниткус эмоционально.

Несколько декад назад Отцы Мьюком и Дёготь бросили по Форту клич, приглашая всех добрых людей, способных держать оружие, к участию в крысиной охоте. Действительно, за последние месяцы в подпалубах «Ствола» расцвёл серо-розовым крысятник неприличный. Этэошникам и связистам, обходящим свои владения ежедневно, доставалось уже всерьёз: мутанты кусались, а запах в некоторых отсеках достиг последнего безопасного градуса, а кое-где и превзошёл его, ибо эволюция, совершенно по запрещённому Лему, давно изыскала скрытые резервы в организмах мелких подпалубных, научив их искусству реактивного передвижения. Когда же одна крупная мразь попала в шторовый створ во время шлюзования бубличного ИАКСа, и обошлось без смерти что чудом, терпение Отцов нарвало и лопнуло, и Ниткус, плечом к плечу со многими славными, прошёлся с огнемётом наперевес по пыльным, скверно освещённым кавернам и лазам одного из подошвенных трюмов, лично извёл несколько канистр напалма, здорово обжёг бедро и потерял перчатки, и теперь слова полузнакомого техника воспринял как личное оскорбление.

– А ведь здесь явно жгли, – продолжал технила. – И всё равно. Гляньте вот.

Ниткус развернулся и приблизился. Технила посторонился, давая ему видеть. Крысы не было. И следов крысы не было. И не жгли здесь – явно. Ага, подумал Ниткус.

– И? – сказал Ниткус спокойно.

– Проскользнула, – сказал технила, показывая рукой в беспалой перчатке. – Вот, где муфты.

Ниткус пожал плечами. Послух, значит, пошёл по Форту. Технила был связным, хотя Ниткус и не встречал его раньше по делу. Новичок. Навилона любит таких вязать и допрашивать. Ну ладно. Ниткус нащупал наушник и выключил связь.

– Ну, что ж, трудяга, – сказал он. – Пароль принят. Говори, зачем стал. Нас не слышно.

– Да-да, – озабоченно сказал технила. – Я вас так задерживаю, товарищ. Вы ведь на старт? Так проходите быстрей.

– На старт, на старт… – пробормотал Ниткус, перебирая руками по поручням. Парень решил выдержать протокол до буквы. Сие парня, безусловно, красило. Ниткус был ровно над его головой, и тот тронул Ниткуса за живот.

– Товарищ… на секунду бы, а, – произнёс парень негромко. Ниткус задержался на очередном поручне.

– Вы к Четвёрке идёте, слух есть, – продолжал парень, – на «Птицу-Пару». Вам просили привет передать. Предложено бурды кинуть. Юкер передаёт. К день рождению у Шкаба. Немассивно. Мелочь, но по три за четверть. Дельта – це. Возьмётесь?

– Так, – сказал Ниткус. – К Четвёрке, значит. Угу. Спасибо за информацию. Юкеру – поклонный ответ, но за кинуть что касается – нет. Я как-то даже и не понял, что имеется вами в виду.

– А почему так?

– Обстоятельства, кои станут известны много позже.

– Префектура?

– Как вы можете.

– Змеевляне, что ли? – с презрением спросил щенок. – Неаргументированно как-то вы.

– Тем не менее вынужден от, дружище девственник, – сказал Ниткус, сделав такое лицо, что он чрезвычайно сожалеет. – Я добропорядочнейший космач, я чту закон, писанный мёдом и кровью, я люблю нашу префектуру. Также я люблю Землю и её посланцев. Император мой идеал. Как вы можете мне вообще предлагать такой стул?

– А что я вам предлагаю? – решительно сказал щенок. – Я ничего вам не предлагаю. Проходите, проходите, товарищ, не видите: вы мне мешаете. У меня наряд.

– Извините. Что ж, флаг, человече?

– И вам того же.

Уже поспешая, Ниткус продолжил путь, не забыв за первым же ограничником включить телефон и «помигать» им, как бы сгоняя сбой. Долбанные кучкой земляне, думал он, выгодно же очень! Было… К Четвёрке, значит… И Шкаб… Ниткус не любил Шкаба, но его праздник сулил любому бутлегеру отменные призы. Что у меня там, прямо вот, в тайнике на «ОК», подумал Ниткус, литров десять? Ну, хоть ни что… Эх, как было выгодно! Но мы и это преодолеем.

Клуб, где Ниткус ожидал найти Очкарика, находился полуярусом ниже крысиного коридора, в трёхстах метрах от холла. Но это были уже густо обитаемые места, хоть и невесомые. Здесь нормально пахло, и было хорошо светло. Ниткус на руках спустился по перилам очередного трапа, проплыл, лавируя между кустами, тощий зимний садик, растущий от переборки к оси отсека под самодельными ультрафиолетовыми люстрами, и очутился на «пятке» перед клубом, называющимся «Над Стартом Грузовым». Клуб содержал серьёз-инопланетя, один из самых старых космачей, выработавшийся десантник Бегин «Вольт» Саму, последователь учения Преторниана, натуральный старикан за сорока личных годов. Над аркой, ведущей внутрь питейной, Ниткус заметил от руки жжённую на пластиковой пластинке надпись «ЗДРАСЬТЕ НА ФИГ!». К фальшь-панели объявление крепилось разогнутой канцелярской скрепкой. Приветствие Ниткуса не остановило. Он вплыл в питейную и повис, зацепившись пяткой ботинка за верхний комингс. В клубе было пусто, надпись не лгала. То есть совершенно пусто. Более того, свет работал в ночном режиме, музыка молчала, витрина не горела. Бедренные ремни змеями ходили над холодными насестами, настенные кулеры, включённые на сквозняк, беспокоили их. Не понял, подумал Ниткус. «НСГ» был одним из самых посещаемых клубов. Действительно, как вымер Форт, где от жилухи близко.

– Вольт! – крикнул Ниткус. – А Вольт!

Нет ответа. Согнув колено, Ниткус подтянул себя к выходу, перехватился, выплыл на «пятку». Странно, но раз так, то Очкарик, не обретя гармонии здесь, направился вниз, к стартам, к автомату «Посошок». Ниткус знал за Очкариком такую слабость: не умел девственник находиться долго одиноким, с похмелья, без пива.

– Но позвонить он мог? – подумал Ниткус вслух. – Но и это мы преодолеем.

Он надиктовал телефону стафет к Маркову и отправил его. Спускаясь вниз головой по воздуховоду, он диктовал и отправлял стафет. В воздуховоде было так же пусто, да что ж такое. К удивлению Ниткуса, стафет имел успех моментальный: Марков ждал его в створе терминального ограничника, где и был Ниткусом найден и подхвачен спустя десять минут.

– Куда идём – ясно уже? – спросил как-то необязательно, словно риторически, Марков. Они летели по коридору бок о бок. И Ниткус заметил, что Марков запыхался и раскраснелся.

– Мне пока нет. Ты как?

– Пива попил. Пролегчалось. Ну и согрелся, конечно. Спасибо.

– У Вольта?

– Ну да, у Вольта.

– Как Вольт?

– Ничего Вольт. Нормально ему.

Ниткус удивился, но пропустил причину мимо: мало ли. У нас свободный Космос. До определённых пределов. Главное, что Марков ни в руках, ни под одеждой – ничего не нёс. Время бросить контрабанду на борт до появления Ниткуса у Очкарика, разумеется, было, но ведь не без соглашения же!..

– Ну и как разговоры? Всё про Скариус с Ейбо Нюмуцце? И про призраков Марты?

– Да… говорят всё… болтовня одна… – сказал Марков. – Слушайте, Саул. По-моему, мы пойдём под землянами. Ощущение такое у меня.

– У меня ощущения разные, – сказал Ниткус. – Но и такое имеется.

Не сговариваясь, они двигались к диспетчерской Порта. Космач – суть ритуал и суеверие. Экипаж Ван-Келата начинал любой свой старт распитием ритуальной чашки кофе с дежурным диспетчером. Озабоченность происходящим у Ниткуса просто вытерла из оперативной памяти распоряжение шкипера «идти прямо на „хомут“», а Марков и вовсе о нём не знал. Поочерёдно они пропустили через приёмник замка свои карточки. Люк диспетчерской напрягся, завёл огни, «пыхнул», но компрессор люка был стар, и люк, как всегда, не более чем «на впуск сселся». Марков и Ниткус произвели доотжатие вручную и проникли в тёмную за.

Вплыв, они повисли.

В огромной, плоской, как блин от штанги изнутри, диспетчерской было, можно сказать, пусто. Небывало пусто. Под светом находился только первый пост. На подиуме поста сидел в кресле сам Пулеми, начальник Порта, узнанный ошеломлёнными космачами издали по месту и по габаритам. Нахав-Цац владел, так сказать, остриём атаки на «ОК», а в тылу позиции, за спинкой кресла, стояли подковками Пол Мьюком, новоиспечённый мэр новоиспечённого Города, шкипер Ван-Келат и – землянин в белоснежном, плавающем полами одеянии. Ниткус посмотрел на Маркова. Марков посмотрел на Ниткуса. Марков открыл рот для презрительной улыбки.

– Я не… – начал он вполголоса.

– Господа, приказываю не двигаться! – сказал кто-то низким голосом сверху по-английски, но с большим напором. – Служба охраны сенатора Романова. Повторяю, господа: не двигаться. Не смотреть на меня. Оружие есть?

– А…

– Э…

– Отвечать: оружие есть? – повторил низкий, усилив голос.

– Нет у нас оружия… – сказал Марков. Тени в неизвестном количестве пали на них сверху и смешались в одну. Неожиданно и небывало, но космачи вдруг поняли, что их обыскивают.

– Позвольте! – воскликнул Ниткус, дёргая плечами.

– Не двигаться! – приказал женский голос из самого тёмного места смешавшихся теней. – Это что?

– Груша моя! – рявкнул Ниткус, рвя на себя борт ватника обратно. – Питьевая!

– Мне щекотно! – крикнул Марков.

Ван-Келат уже летел к ним.

– Господин Ван-Келат, прошу не приближаться! – очень громко приказал мужчина с низким голосом.

Ван-Келат, естественно, продолжал лететь, потому что не мог остановиться.

– Лиса, – сказал низкий голос. – Блокировать. Мягко.

Использовав ворот Ниткуса как поручень, скользнула навстречу шкиперу женщина в чёрном матовом спецкостюме с кирасой, серебристым перекрещенной. Ван-Келат, с открытым ртом и растопыренными глазами, не пытался сопротивляться. Точно рассчитанный толчок ногами в грудь. Ван-Келат, шкипер, с двумя Дистанциями на предплечье, пионер и форвард, пилот, провесивший наравне со Шкабом все маршруты Палладины Дальней, один из авторитетнейших серьёзов системы, выборный пилотского клуба, – потеряв скорость, завертелся на месте в поперечнике, размахивая руками и сопя.

– Блокирован! – доложила перекрещенная женщина-кошка.

– Поставь его на подковы.

Компенсированная боковая подсечка. Блок. Опор с плеч. Приём в потолок. Обратный толчок. Подковы в настиле. Более скупо совершённой серии управления телами в состоянии свободного падения Ниткус и Марков не видывали. Ван-Келат утвердился на подковах и взял – уже самостоятельно – перпендикуляр к горизонту помещения. Женщина-кошка висела у него за спиной, на расстоянии доступности опоры, но Ван-Келата пока не касаясь.

– Мои извинения, господин Ван-Келат, – сказала она. Крест на ней поблёскивал.

– Всё нормально! Всё нормально! – выкрикнул Ван-Келат, осторожно взмахивая руками и растерянно улыбаясь. – Господа, это мой экипаж! Всё нормально! Прошу вас, господин Шос!

– Господин Ван-Келат, вы приказали – я отчётливо слышал, как, – своему экипажу явиться к предшлюзу терминала, а не сюда, – сказал низкий голос. – Почему приказ игнорирован?

– Мы всегда… – начал Марков.

– Прошу вас заткнуться, господин космонавт. Налицо пренебрежение, господин Ван-Келат. Прикажите людям наново, вдвойне.

Ван-Келат набрал в грудь духу.

– Пошлиотсюдакудаясказал! – заревел он шёпотом, вызверившись.

– Мисс Дейнеко, помогите господам космонавтам выполнить приказ своего шкипера и покинуть территорию пребывания сенатора Романова.

– Есть, лидер. Господин Ван-Келат, вынуждена вновь просить прощения, – сказала женщина-кошка и взяла шкипера сзади за погон.

– К вашим услугам, мисс, – покорно сказал Ван-Келат, выставляя ногу вперёд для упора.

Короче, Ниткуса и Маркова развернули и грубо вытолкали прочь. Они не сопротивлялись. Люк за ними захлопнулся. В коридоре было по-прежнему пусто. Проходивший по коридору прохладный сквознячок им не добавил бодрости. Они пошли отсюда, куда им Ван-Келат сказал. До самой раздевалки в предшлюзе причала, потрясённые, они молчали. В смятении мыслей Ниткус несколько раз проверял таймер, забывая результат, в крайний раз уже на пороге раздевалки, и наконец осознал, что минуту назад наступил шестой час утра, и внезапно сообразил, отчего это кабак Вольта оказался настолько необитаем. Ниткус хохотнул, Марков обернулся, но промолчал. Прошли «улитку», спустились в раздевалку. Барабанчик предшлюза вращался, боковая поставила их на ноги, но стоять космачи не стали, а сразу же уселись на диван. Давление эмоциональное требовало стравиться.

– Мать-перемать! – сказал Марков, ударивши кулаками по коленям.

– Ты же мечтал поговорить с землянами, – сказал Ниткус. Эмоции не эмоции, а переодеваться надо. Он выпростал руки из рукавов осквернённой куртки и принялся за снимание штанов.

– Высокомерные сволочи! – заявил Марков. – Но Ван-Келат!..

– Каков? Согласен. Но не обсуждай с ним никогда случившееся.

– Почему бы?

– Потому что ты млад и девственен, Денис. Без сопливых – как на коньках, потому что.

Марков имитировал презрительный плевок.

– До Четвёрки две недели в римане, – сказал он. – Шкипер сам не выдержит и…

– Четвёрка? А почему Четвёрка? – мгновенно небрежно перебил его Ниткус.

И вот Марков и смешался. Лицо у него заметалось. Бросил он на старшего партнёра взгляд – неожиданно волчий. И только когда Ниткусу всё уже поя[знак ударения без буквы]снело, нашёлся:

– Ну, а до Тройки – три недели. Куда же ещё нас могут направить? Или туда, или туда. Я просто предполагаю, Саул!

– Да ладно, Денис, релакс! – сказал Ниткус и махнул рукой. Подошёл к своему шкафчику в ряду собратьев и взялся за цифровой замочек на ушках. – Ладно. Перегнул я. Мало ли что и откуда ты слыхал. Я очень не в себе, парень. Извини. Я просто боюсь, что кто-то из землян пойдёт с нами… не хочется мне общаться с ними… вот я и злюсь. Извини.

– Блин-малина-водолаз, Саул! – сказал Марков. – Слушайте! Мы, как не мы, сидим у родного порога, я просто не знаю! Так и будем?

– Знаешь, ты очень резко речешь, но гордо, – сказал Ниткус. – Не могу с тобой не согласиться. Почему ты не переодеваешься? Переодевайся и открывай борт. Ты прав: не будем мы сидеть под родным порогом. Мы его переступим. И сидеть будем там.

– Тем более… – Марков вдруг запнулся.

– Что – «тем более»? – спросил Ниткус, шнуруя противоперегрузочный.

– Да ничего. Потребно сказать, выразиться, а нечем, – так объяснил свою осечку Марков. И Ниткус, представляете, опять не стал на него давить.

end of file

ввести код

4425

код принят

file 3.1

txt: тихонько отдуваясь, Ван-Келат медленно, на подковках, вернулся к подиуму и убедился, оглядевшись, что инцидент при шлюзе как бы не стал никем замечен. Двое высокопоставленных исключительно что наблюдали за работой третьего, Нахав-Цаца Пулеми, начальника Порта и первого диспетчера Палладины Дальней. Упираясь локтями и брюхом в подлокотник консоли, Нахав-Цац неотрывно пялился в огромный (единственный в Форте такой рабочий) монитор, и нос Нахав-Цаца, всё время находясь в дециметре от плёнки экрана, сопровождал малейшую активность и каждую активацию под плёнкой десятка таблиц состояний и десятка окон видеоконтроля, а короткие пальцы Нахав-Цаца хищно шевелились над тактой, готовые при малейшем признаке сбоя или замечания впиться в клавиши и всё поправить. Нахав-Цац отличался самым плохим зрением в Форте, владел индивидуальным оптическим усилителем и десятком наборов контактных линз, но когда он работал, Ван-Келату хотелось продавать на него билеты. Вот прямо так и заявить землянину: знаешь что, дорогой гость? Смотришь, как наш товарищ работает? – гони соверены. Всё равно живёшь там, где их чеканят.

Землянин, не подозревавший о мыслях Ван-Келата, стоял прямо над Пулеми и, лицо имея вежливо-непроницаемое, бесплатно лицезрел выступление первого диспетчера. Одетый в бесконечно белый мундир, грозивший своей белизной неизлечимым бликом на сетчатке произвольно взятому космачу, землянин отделял собой от шкипера новоиспечённого мэра Пола Мьюкома, ошую от землянина замершего в стойке «прогнутый равный». Ван-Келат сдержал вздох. Вид и поведение Мьюкома, серьёза и капитана, вызывали жалость и стыд, но тут же шкипер вспомнил своё толькочтное поведение… и ему стало таково, что он уткнул подбородок в погон и пожмурился.

Десяток секунд постыдившись, Ван-Келат вспомнил про папку. Бросаясь на помощь своему экипажу, шкипер папку сунул за спину Пулеми, между спиной толстого диспетчера и спинкой кресла. Он ещё запомнил, что товарищ, почувствовав предмет, привычно прижал его, откинувшись на спинку. Ван-Келат извинился перед землянином и вытащил папку. Верхняя корка была влажной: работы землянин задал Пулеми не на одного.

Папка была кожаной. Не верилось, что это настоящая кожа. Но у Игоря Спасского в часовне была книга (Библия и Коран в одном томе) в кожаном переплёте, и Ван-Келат не раз и не два держал эту книгу в руках, так что судить о коже он мог. Папка, вручённая Ван-Келату, безусловно была кожаной. Ценность её не поддавалась бы никакой оценке, если б папку не уродовал герб Императора, тиснённый золотой краской. Но всё равно Ван-Келат надеялся, что земляне не потребуют вернуть папку.

Ван-Келат взял папку под мышку. Между толстыми корками папки был единственный листок бумаги. Бумага тоже была настоящей. На бумаге был от руки чернилами (с помарками и мелкими кляксами) написан приказ. «ИМЕНЕМ ИМПЕРАТОРА. Особая Важность! Гражданину Солнечной Империи господину ДЖОНУ „ПАМИРУ“ ВАН-КЕЛАТУ, шкиперу, в Новой земле Палладина Дальняя, ЕН-5355, альфа Перстня Короля. ПРИКАЗ. Я, РОМАНОВ ЕРМАК РУДОЛЬФ, Член Императорского Дома, Действительный Тайный Советник, Сенатор, Колониальный Инспектор, настоящим ПРИКАЗЫВАЮ Вам, господин Ван-Келат, принять участие в миссии особой важности. Надлежит Вам 03.09.123 принять под своё командование грузовоз „ОК-ТМ“ (регистр WASA WASA RL162230ен-535503.2) и совершить 03.09.123 – 04.09.123 внеочередной рейс по маршруту Форт (Город)– планета Четыре ЕН-5355 с ГРУЗОМ, представленным мной, Сенатором Романовым, на борту. Сенатор Романов». Какая-то чушь. Землянин ещё и расписаться заставил – в своём экземпляре. Мьюком тоже получил свою папочку. Тоже с приказом. Но что говорилось в приказе, полученном Мьюкомом, Ван-Келат не знал. А папочка Мьюкому досталась равноценная.

Стою, смотрю, как насилуют мой корабль, а заботят меня папочки, подумал шкипер, равняя предмет заботы подмышкой. Моих людей только что выставили из диспетчерской, куда они на традицию пришли, а я себе про приказики в бумажечках. Старину Пола Мьюкома скрутило, словно поносом на ногах, а у меня, видите ли, подлинность кожи на корках сомнения вызывает…

Впрочем, бесплодно мыслить долго Ван-Келата не учили. Значимым был текущий предстарт, и кожа папки, разумеется, не равнялась содержанию, находящемуся в ней. Ван-Келат стал, вместе с компанией, глядеть на монитор. Нахав-Цац оставался неподвижным уже так давно, что две его странные косички по сторонам лица, расположившись в пространстве параллельно горизонту палубы, пребывали в абсолютном покое, деля для Ван-Келата монитор надвое, но шкипер всё же видел, что процесс перераспределения света в грузовом корпусе «ОК» под предложенную схему размещения груза завершался, лента индикатора досчитывала десятый десяток задания.

– Господа! Я не собираюсь… вообще не собираюсь вмешиваться в… установившиеся… как говорится, вмешиваться в установившиеся отношения и традиции колонии, – сказал вдруг землянин. – К местным обычаям я готов относиться с пониманием, скажем так. Они есть. У них есть смысл. Прошу не считать произошедшее, господа, инцидентом… так сказать… достойным запоминания… и какого бы то ни было разбирательства. И я прошу извинить… господин Ван-Келат, вы конкретно: я прошу извинить моих… сотрудников моей охраны за грубость, так сказать, как говорится… за некорректности прикосновений и общения… если таковые имели место. Господин Ван-Келат, это вам. Также приношу извинения и вам, господа, господин Пулеми, как свидетелю, и вам, господин мэр, как мэру.

– Мы всё понимаем, Ваше Превосходительство, – не медленно, но с достоинством, сказал Мьюком, полуобернувшись корпусом к землянину. – Ваши сотрудники делали свою работу. Извинения не требуются, поверьте. Служебные обязанности выполняются.

Землянин пошевелил длинным лицом. Ван-Келат и Мьюком с обеих сторон смотрели на него с истовостью и всемерным уважением. Ван-Келату почудилась промелькнувшая в шевелении на лице землянина улыбка, но он решил её не замечать – мало ли, почудилось… Напряжённо сидящий Пулеми тоже как будто смотрел на землянина – не оборачиваясь, бритым затылком.

– Да, они делали свою… работу, как говорится, – сказал землянин. – Но вы дома, господа. – Он изящно повёл рукой. – Вы вольны вести себя так, как будто я – гость, а вы хозяева. Что – так и… есть.

Эк-то! – подумали шкипер Ван-Келат и мэр Мьюком одновременно.

– Земля предполагает и приветствует в пионерах Космоса непоколебимое… достоинство, и даже, я бы сказал, как говорится, жёсткость, – продолжал землянин. – Мне, должен… заметить… не пришлось по душе поведение… вот ваше, господин Ван-Келат. В первую секунду… когда вы столь… рьяно ринулись по направлению к своему экипажу… к своим людям, как говорится… я счёл, что – на помощь. Сотрудники моей… службы безопасности могли принять… были! вправе принять и, как говорится… претворить в жизнь… вот именно – принять и претворить решения, могущие впоследствии квалифицироваться как необратимые. Вправе и могли, господа. Как заметил уважаемый мэр господин Мьюком, это их работа. Что же может быть естественнее, чем кинуться на выручку своему экипажу! Но далее вы меня немного разочаровали, господин Ван-Келат.

– Решения ситуации могли быть различными, сэр, – сказал Ван-Келат. Не удалось ему промолчать. – Я ведь тоже перебирал варианты. И я выбрал самый правильный вариант, Ваше Превосходительство.

– Вы продолжаете разочаровывать меня, – сказал землянин, скорбно чуть склонив голову. – После драки, как говорится… так говорят у нас на Земле: после драки кулаками не машут, господин Ван-Келат. Господин мэр.

– Ваше Превосходительство? – на вдохе отозвался Мьюком.

– Не кажется ли вам, господин Мьюком… надеюсь, вы разубедите меня… но по-видимому, шкипер грузовоза, представленного администрацией колонии для выполнения сверхважного поручения Земли… по-видимому, шкипер господин Ван-Келат испытывает сейчас слишком серьёзный стресс… каюсь, возможно, что по вине… после соприкосновения с моими людьми… Чётко выполнившими свои обязанности. Нарушение же приказа подчинёнными господина Ван-Келата… произвело на меня впечатление… определённое. Не видите ли вы смысла, господин Мьюком, в замене экипажа грузовоза? Миссия предстоит ответственная, господин Мьюком.

С трудом дождавшийся конца периода, Мьюком очень твёрдо сказал:

– Ваше Превосходительство, я не вижу никаких резонов в замене экипажа господина Ван-Келата. Со всем уважением, сэр, но у меня нет и тени сомнения в дееспособности и профессиональном мастерстве моих людей. Это мой лучший экипаж, сэр!

– Я, в свою очередь, остаюсь в готовности выполнить любой приказ представителя Императора, сэр, и я ручаюсь за моих людей, – сказал Ван-Келат в тональности: этил я лошадь твою, на которой ты приехал, и тебя, приехавшего на эченной мной лошади! И тебя, кстати, Туман Мьюком… счастья желает тебе твой «лучший экипаж»…

– Господин Пулеми, позвольте мне закурить в диспетчерской, – сказал землянин, доставая портсигар.

– Сервис, пожарная вентиляция, четыре процента, пост первый, – сказал Пулеми. – Прошу вас, сэр, курите. Э… – Пулеми огляделся и сделал движение привстать. – Сейчас я пылесос….

– Не беспокойтесь, прошу вас… господин Пулеми. Я курю картриджи, я знаю законы. Как у нас дела с вами, господин Пулеми? Всё идёт по расписанию? Простите, я не сведущ… в реального времени графиках и сводках.

– Так точно, сэр. Диспетчерская практически отработала свою фазу. Грузовик к приёму груза по представленной схеме освещения трюмов готов. Дальнейшая процедура требует присутствия на борту экипажа.

– Превосходно! Благодарю вас… господин Пулеми. Теперь, господа, если вы не возражаете… – Землянин сказал: – Господин Шос! Прошу вас.

– Я здесь, сэр.

Ван-Келат, Мьюком и Пулеми обернулись. Низкогласый человек очень свободно и очень прямо стоял чуть поодаль. Когда он успел подплыть и прицекаться, не услышал никто. Чёрный спецкостюм незнакомой модели без знаков отличия и идентификации, лишь лазоревая «Земля» на левом плече да серебристый крест на кирасе. Темнокожее лицо украшали тончайшие усики домиком, подбородок был надвое разведён коротким, очень глубоким шрамом. Кроме стандартного стропореза на сапоге, оружия на низкогласом не замечалось.

– Представляю вам, господа… Начальника моей службы безопасности генерал-майора ВКС Солнечной Империи господина Шоса, – с суровой торжественностью произнёс землянин. Господин Шос наклонил голову. – Господа. Внимание… Слушать мой приказ. Властью Земли я временно конфискую грузовое судно «ОК-ТМ», принадлежащее Молодой земле Палладина Дальняя, и передаю его… вместе, разумеется, с экипажем… под командование генерал-майора господина Шоса. Необходимые разъяснения гражданам… членам экипажа… привлекаемым к участию в предстоящей особо важной миссии… сделает он. Генерал-майор господин Шос. Все приказы генерал-майора господина Шоса есть приказы… есть приказы Земли, господа. Господин Ван-Келат. Желаю вам удачи… и ответственности. Господин Пулеми. Разрешите мне откланяться. С огромным удовольствием наблюдал вашу работу. Господин мэр, прошу вас сопровождать меня. У нас с вами много дел. Господин Ван-Келат, надеюсь всё… вами выше сказанное… есть правда, проистёкшая от сердца. Надеюсь на ваше сотрудничество и опыт. Господин Пулеми. Рад быть знакомым с вами. Прошу вас, верните мне диск-хран. Ещё раз разрешите поблагодарить… вас, господа. Прощайте. Господин Шос!

– Да, сэр.

– Продолжайте операцию. Ни пуха ни пера.

– К чёрту, Ваше Превосходительство!

Сенатор, действительный тайный советник, кровный член Императорского Дома, Колониальный инспектор I степени сенатор Ермак Романов погасил окурок в пепельном клюзе портсигара, спрятал портсигар в карман, отправил следом пластиковую обойму диск-храна с динамическими и энергетическими спецификациями неведомого груза, поспешно протянутый ему Пулеми, коротко военно кивнул всем сразу, движением ступней отцекал подковки белых сапожек, оттолкнулся рукой от спинки диспетчерского кресла и грациозно поплыл в сторону выхода, пополнив по пути инерцию толчком от подвернувшегося релинга. Мьюком, не сказав ни слова, отправился сопровождать.

Теперь Пулеми и Ван-Келат смотрели на генерал-майора, а он смотрел на них. Когда пятно света в арке шлюза погасло, генерал-майор заговорил:

– Звания и церемонии не имеют значения. Меня зовут в Космосе Даймом, товарищи. Прошу вас, просто Дайм. Дайм – сленговое имя мелкой старой монетки в двадцать пять сотых доллара. Но я стою гораздо дороже.

Ван-Келат неожиданно для себя кивнул. Шос усмехнулся.

– У нас дело, товарищи. Отказаться от него нельзя. Сделать его нужно от и до. Я приказываю, вы выполняете. Миссия хорошо продумана и отработана. Дискуссии возможны, но лишь когда их начинаю я. Прошу вас, не нужно обижаться на меня. Время дорого, воздух золото. Не надо также никаких демонстраций. Я уважаю вас, пионеры, и покончим на этом. Ещё одно. Важное. Предстоящая миссия – военная. Саботаж карается соответственно. Я понят, господа? Шкипер?

Ван-Келат замедлился.

– У меня, как у начальника портовых служб Форта, нет вопросов, – сказал Пулеми и, отвернувшись наконец к своему пульту, начал яростно, с громким сухим шуршанием растирать затёкшую шею.

– Шкипер? – повторил генерал-майор, едва заметно нажав.

– Роджер, Дайм, – сказал Ван-Келат. – Вы поняты. Куда мне идти, позволено будет знать?

– Сейчас, для начала, проследуем на грузовик. Там поговорим.

– Слушаюсь, сэр. Прошу вас.

Никого не встретив по пути, они добрались до бытовки причала 2. То ли генерал-майор прекрасно знал стандартную архитектуру Форта… то есть – Города, то ли блестяще владел искусством упреждения действий проводника, но двигался он по смутно видимым утренним портовым коридорам уверенно, вровень со шкипером. Дорогой молчали.

В бытовке динамика и соператора «ОК» не было. Ван-Келат прямо не поверил. Помянул зубом чёрта на ангеле, но сделал вид. Внутренний шлюз был наддут. Не запрашивая информатор (зачем? несомнительно: добры молодцы порешили жить высоко и независимо, и поднялись на борт, жрите, мол, начальнички!), Ван-Келат ухватился за штурвал люка: автоматика шлюзового адаптера не работала, сколько шкипер жил в системе Палладина.

– Я допустил промах, – сказал генерал-майор. – Мне следовало выставить у грузовика пост. – Он не упускал ничего.

– Такие вещи не в правилах Трассы и не нужны, – едва ли не огрызнулся Ван-Келат. Генерал-майор был прав на все вообразимые проценты. Несколько минут шкипер проверял и уточнял позиции фейдеров на пульте ручного управления камеры перепада, и Шос не отвечал ему, не мешая. Жёлтый стал зелёным, и Шос сказал сразу:

– Я хорошо понимаю правила. Нигде в правилах, сколь бы неписаны они ни были, нет правила, допускающего неисполнения приказа, отданного капитаном в пространстве. Но ничего. Мы и об этом поговорим с вашими людьми, товарищ Ван-Келат.

– Мы любим Землю, колыбель человечества… – пробормотал Ван-Келат неизвестно в который раз за долгое утро этой пятницы. Слух генерал-майора получил куклу.

– С меня довольно будет беспрекословного подчинения на фоне профессионального исполнения обязанностей по штатному расписанию, шкипер. Я не бог, не дьявол, я не хочу спасать ничьи души, и куда девать мне их?

– Наденьте респиратор, сэр. В шкафчике должна быть коробка. В шахте пыль. Дефицит фильтров у нас, сэр.

– Бывает, господин Ван-Келат. У меня есть свой респиратор. Но он мне не понадобится.

– Как угодно.

– Зовите меня Даймом, шкипер.

– Беспрекословное подчинение и обращение впросте, сэр, плохо сочетаются друг с другом, – сказал Ван-Келат, отваливая люк.

Он решил, что уел он генерал-майора: генерал-майор промолчал. Ну вот, а я уж подумал, что меньше трёх слов на одно моё с тебя не приходится, подумал шкипер, ныряя в мерко освещаемый тоннель. Пыль – ладно, а вот морозцу, пожалуй, хлебни-ка, землянин. Пар смешался с пылью, закружились льдинки. Землянин несколько разочаровал озверелого шкипера, чихнув только раз. Однако настоящие ледяные цветочки ждали в переходнике над люком «ОК».

Под четырёхугольный входной люк грузовоза в своё время пришлось вручную адаптировать переходник; сервисное оборудование тогда сняли, назад сначала не поставили, а потом оно потребовалось куда-то ещё, коротко говоря, обморозить горло в переходнике стоило копейки. Ван-Келат привычно задержал дыхание, сощурился и, работая локтем, набрал на клавиатуре замка личный код и поднырнул под едва начавшую уходить в паз плиту. Освещение зажглось, осветив клубы мгновенно вспухшего в шлюзовой камере грузовоза пара. Ван-Келат развернулся, собираясь предложить генерал-майору помощь, но в переходнике генерал-майора уже не было.

– Закрывайте, закрывайте, дует… – услышал изумлённый шкипер за спиной голос, а потом генерал-майор негромко откашлялся. – Холодновато у вас в прихожей, да. Обморозиться недолго. Неужели так тяжело с оборудованием?

Ван-Келат закрыл люк, овладевая удивлением. Генерал недаром выслужил своего майора, тут, пожалуй, не поспоришь. И спокойный к тому же хомо – землянин Шос. Возможно, и зря я на него крышусь? – подумал Ван-Келат.

– С оборудованием тяжело, – подтвердил он. – Здорово тяжело, сэр. Износ-то ладно, где подкрутишь, где подкрасишь, – у нас по умолчанию дефицит, сэр. Изначальный. Нельзя починить то, чего не было… – Ван-Келат говорил, испытывая усиливающееся беспокойство… неудовольствие! И землянин тут был ни при чём. Внезапно Ван-Келат понял. С точки зрения сервисов грузовоза, он, шкипер, находился на борту корабля уже целую вечность, пройдя идентификацию на входе. Но команда по громкой связи «Капитан на борту! Внимание!» не проходила. Ван-Келат мгновенно вспотел и, сразу же забыв о присутствии Шоса, ринулся к колонке ситуационного комбайна, вделанного в фальшь-панель между двумя шкафами-стойками. Ван-Келат занёс длани над клавиатурой, но оторопел и клавиш даже не коснулся. Дисплей светился досель невиданной сиреневой патокой. Слои её маслянисто обтекали значок JAM прямо посередине дисплея. Тянулись секунды. Очень издалека до Ван-Келата донёсся голос Шоса.

– Уважаемый шкипер. Бортовая вычислительная станция грузовоза под контролем соператора «Чернякова». Извините. Я сам космонавт, мне очень неприятно. Но так обстоят дела, товарищ Ван-Келат.

– Мой корабль!.. – произнёс Ван-Келат.

– Боюсь, шкипер, что на какое-то время – не ваш. Вы слышали приказ сенатора Романова. Корабль мой.

Перед Ван-Келатом шли помехи.

– Никто не имеет права заваривать исправную БВС корабля с разгерметизированным твиндеком, заправленного к миссии, стоящего в предстарте у пирса, господин генерал-майор! – чудом сводя рвущийся рёв к тону, обычно называемому «повышенным», сказал Ван-Келат. – Это грубейшее нарушение устава! Это неэтично, но чёрт бы с этикой! Вы ставите под риск Порт, весь Форт! Немедленно развареньте машину, сэр!

– Нет, господин Ван-Келат.

– Я буду вынужден… – «…применить силу!»

– Шкипер, пройдёмте в рубку.

– Вы…

– Прошу вас, господин Ван-Келат.

– Я отказываюсь с вами сотрудничать, сэр!

– Вы не можете. В любом случае, я вооружён и выстрелю в вас без колебаний, шкипер. Мы поговорим в рубке. Dad-gummit, прошу вас, шкипер! Нам необходимо договориться. Не стрелять же в вас, в самом деле.

Шкипер просто подчинился. Он просто не знал, как ему поступить. Его просто взяли под конвой и препроводили в рубку.

Где ждали Ниткус и Марков. Оба курили под центральным кулером, живописно освещённые полным стояночным. Увидев в раме входного люка шкипера, Ниткус, как заправский младой, взял сигару к виску и заорал диким голосом:

– «ОК», внимание! Капитан на борту! Будь я проклят, да капитан уже на мостике! Йо-хо-хо! Экипаж, к отчёту!

– Здесь динамик! – заорал Марков эхом. – Динамическая ситуация корабля динамику неизвестна! Динамик счастлив!

– Здесь соператор! – заорал Ниткус. – Сеть заварена! Машина под внешним контролем! Квалифицирую ситуацию как фатальную! Я счастлив!

– Пасти закройте, космачи, – сказал Ван-Келат. – Сигары на отбой, задницы по постам. Нас почтили присутствием.

– А пошли бы такие дела на самую на Землю, Джон, вот так я тебе скажу! – сказал Ниткус, закусывая сигару, что она встала чуть ли не в зенит угольком. – В штаны идут такие дела. Я схожу на берег. Премиальные – отдайте детям.

– Позвольте войти, господин Ван-Келат, – сказал где-то в районе каблуков Ван-Келата генерал-майор.

Ван-Келат поджался и подвесил себя над входом, закинув локти за круговой релинг. Шос проплыл в рубку, уцепился за спинку «капюшона» центрального поста управления. Марков всё же стал тушить сигару. Ниткус – нет. Поплыло молчание по рубке, вперемешку с табачным дымом, сворачиваясь винтом к центральному кулеру. Ван-Келат понимал, что землянин ждёт представления, но язык как приклеился к нёбу кислым клеем.

– Познакомьте меня с экипажем, господин Ван-Келат, – резко сказал генерал-майор, повернув к шкиперу лицо в профиль. – Нет времени на паузы.

– Экипаж, внимание, – нехотя сказал Ван-Келат, не двигаясь с места. – Генерал-майор Шос. Именем Земли грузовоз конфискован и…

– Я прерву вас, господин Ван-Келат, извините. Я попросил познакомить меня с экипажем.

– Соператор и вторпилот Саулюс «Куба» Ниткус. Тот, что курит. Динамик Денис «Очкарик» Марков.

– Спасибо, шкипер. Товарищи космонавты! Я предпочёл бы переговорить с вами в кают-компании, по-людски, но некогда, на перемещения и приличия нет времени совершенно. Да и ситуация не так критична, как эмоциональна. Господин Ван-Келат, займите положение как-нибудь фронтальнее ко мне, прошу вас.

Ван-Келат переместился, как было вежливо прошено, отобрал у Ниткуса сигару, затянулся несколько раз и, загасив её, вернул окурок хозяину. Ниткус сунул окурок в складку шапочки. Шос заговорил.

– Я – Ска Шос, товарищи. В пространстве меня называют Даймом. Дайм – четверть старой денежной единицы. Я военный лётчик-космонавт, генерал-майор ВКС Солнечной Империи, стратег-мастер. Мастер-пилот. Специализация – низкие орбиты, атмосферный бой, бомбометание, доставка, прикрытие и амбаркация десанта.

– Очень приятно, – пробормотал Марков.

– «ОК» с экипажем привлечены Землёй к миссии особого значения. Сейчас с «Чернякова» грузовоз загрузят секретным оборудованием. Оборудование надлежит доставить на орбиту планеты Четвёртая. Дальнейшие распоряжения вы получите по финишу над Четвёртой. Приказ есть, вы его слышали, космачи. Я не должен перед вами извиняться за нарушения устава, за перехват управления, за вторжение в сеть корабля… Не должен, но полагаю необходимым и делаю это тотчас. Простите, коллеги. В особенности вы, товарищ Ниткус. Заверяю вас, что спецы, контролирующие сейчас БВС, есть люди скромные, профессиональные и аккуратно выполняющие свои обязанности. Авторитарность опроса и редактирования основных баз данных, конечно, временно отменена, администрирование по вашей личке отозвано, но ось системы не затрагивается. Вы проверите сами, товарищ Ниткус, спустя лишь небольшое время. Перепрограммируется только внешняя среда и краткая память. Инсталляция программного продукта с техзаданием миссии ведётся в отдельный отграниченный массив Q. Возможности как автоматического, так и управляемого удаления – к вящему спокойствию товарища Ниткуса – предусмотрены в корне инсталлируемого продукта. Впрочем, конечно, соблюдены также и интересы секретности. Для несанкционированного чтения наши файлы не откроются, а будут, наоборот, срабатывать минные поля. Ключ на удаление будет передан лично вам, товарищ Ниткус, сразу по окончании миссии.

Вы должны признать, что, нарушая правила, мы сделали всё возможное, чтобы сократить размер возможного ущерба.

– Да ясно, – сказал Ниткус зло. – Обратимое изнасилование. В том смысле, что девушка просто забудет, что такое девственность и зачем она была нужна. Как будто так и было. Удаление опухоли в мозгу через анальное отверстие.

Ска Шос наклонил голову вправо и сказал:

– Да, что-то так.

Ниткус взорвался. Ван-Келат не бросился останавливать и затем прерывать соператора. Ему было любопытно, чем же ответит Кубе Ниткусу, сознающему полную свою правоту и обладающему весьма ядовитым языком, землянин, атмосферный как-никак лётчик.

Трезвый человек и серьёз Ван-Келат успокоился уже, насколько мог, расслабился и пытался получить удовольствие.

Клин был вышиблен клином в тот момент, когда Ниткус, повторившись в запале, остановился, ища синоним очередному (…). Но клином гораздо более шершавым, более тупым и толстым, такожде и ничем влажным не смазанным. Бесстрастность отповеди несколько снижала её эффективность, но Ниткус, уловив слабину, попытался раз отвякнуться, – и бесстрастность куда-то делась. Около трёх минут генерал-майор-землянин говорил исключительно соло, а космачи исключительно внимали, преисполняясь помимо воли чувством признания исключительных прав метрополии, рождающей и воспитывающей сыновей, способных так красиво общаться, на любые нарушения уставов, самой же ей, метрополией, писанных.

После заключительной паузы Ска Шос спросил:

– Убедительно?

– Где-то даже и чересчур, – сказал Ниткус и сдержался, чтобы не поаплодировать. – Что ж, братцы, – космач?

– Не без того, – согласился Марков. – Не то чтобы стало радостно и согласно, но понимание пришло.

– Ладно, Дайм, извините за истерику, – сказал (а что было?) Ван-Келат. – Командуйте этим кораблём.

– Благодарю вас, господин Ван-Келат.

– Да оставьте вы «господина». Памир меня зовут. Или Джон.

– Ну наконец-то. Благодарю вас, Джон, Куба и Очкарик. Скажу в утешение, что надоедать вам лично буду очень недолго, – сказал Шос. – Я загружу «ОК» и сойду с борта. Контроль миссии будет удалённым. Землян на борту не будет. Вы несёте груз, сваливаете его и отбоите. Отсюда действуете свободно.

– Сваливаем груз куда? – спросил Ниткус.

– На орбите Четвёртой узнаете. БВС выбросит задание.

– Как скажете, Дайм. Командуйте.

– Занять посты по расписанию, экипаж.

Без единого больше слова экипаж разлетелся направо, налево и прямо и закинулся по постам. Ска Шос умело расшпилил пассажирский «капюшон» в центре рубки, закинулся в нём, посмотрел на ручной таймер и продолжал:

– Куба, я ожидаю завершение залива полётного задания на БВС от «Чернякова» в течение ближайших минут, к без четверти семь среднего. Детализируйте по линкам.

– Приём как раз закончен, сэр.

– Даже? ОК. Соператор, введите в плинтус петушиное слово на отзыв полномочий внешнего администрирования БВС «ОК». Расклад кириллица, кегль девять, слово по буквам: эм, ти-шифт, си, кей-шифт, ти, ай, эр, си-шифт.

– Петух прошёл. Так, имею доступ. Я соператор, первому: готов к работе.

– Здесь первый, управление доступно. Контроль на столе.

– Динамик, ситуация на массах корабля управляема.

– Первый – командиру. Корабль готов к управлению.

– Роджер. Командир – первому, Джон, ведите корабль к «Чернякову». Диспетчерское взаимодействие – с ходовой рубкой. Название миссии – «Каплун». Первая фаза – приём груза.

– Понял, первый. «ОК» к «Чернякову». По «Каплуну», готов к выполнению первой фазы. Диспетчера миссии прошу к связи.

– Здесь «Черняков», диспетчер по «Каплуну», готов к взаимодействию.

– Очкарик, выход.

– Я динамик к Порту, расстыковка по стандарту.

– Я Порт-Грузовой, ваш зелёный. Удачи.

– Роджер, «ОК» – Порту. Я первый, автоматический режим. БВС, навскид.

– ГОТОВНОСТЬ К РАБОТЕ ПО ПЛАНУ.

– Я первый, руки с пультов! Грузовоз готов к расстыковке, при полном бюджете жизнеобеспечения и полном контроле динамических масс, твиндек открыт, на борту четверо. Дайм, сэр.

– Стартуйте, Джон.

– БВС, я первый, – старт.

– СТАРТ ПО НУЛЮ. ПЯТЬ, ЧЕТЫРЕ, ТРИ, ДВА, ОДИН. НОЛЬ.

«Всё сдвинулось».

– КОРАБЛЬ В КОСМОСЕ.

Глава 11 Без названия

Пол Мьюком работал (a.k.a. проводил основное время своей жизни) за обычным менеджерским столом-пультом в главном офисе Управления бытконтроля комплекса Форт. Стол находился в выгородке из пластиковых жалюзи на рамах напротив стола комиссара Макаровой и в нескольких шагах от автобара. Такое расположение рабочего места весьма способствовало моментальному доступу капитана (простите – мэра, уже – мэра!) к основным потокам информации, включая сплетни и слухи, нередко куда как более существенные, чем рапорты и доклады от административных подразделений. Безо всякой задней мысли, Мьюком повёл сенатора именно сюда, тихонько позвонивши по пути на терминал Генерального дежурного по Форту и предупредив его о скором явлении. Управление находилось в MEDIUM-бубле Форта, где поддерживалась центробежная в шесть десятых, каковая и позволила супрефекту Цандеру, дежурившему этого сентября, совершить в арке ограничника, связывающего секцию Управления с побортным коридором, великолепный «на караул» при виде процессии. Миновав бравого Цандера, Мьюком увидел, что к дежурной смене сотрудников Управления присоединилась большая часть из смен отдыхающих. Любопытство пересиливало. По контрасту с пустынными коридорами в офисе была толпа народу. Разнополых космачей пятнадцать повыскакивало из выгородок, выстроилось вдоль переборок и пялилось на землян, хотя и молча и ненавязчиво (демонстрируя хорошее воспитание). Таким образом, смутно осознаваемая потребность, мучившая Мьюкома несказанно, – устроить всё-таки, чёрт побери, хоть какое-то официальное действо по встрече высочайшего гостя, соблюсти хоть какой-то протокол, хоть толику торжественности и пафоса впрыснуть, – неожиданно получила возможность удовлетвориться. Мьюком уже начал прикидывать, как и что будет Говорить От Имени Новой земли Палладина Дальняя Представителю Императорского Дома На Митинге Торжественного Приветствия, и Мьюком не сразу понял землянина, когда тот, делая небольшие поклоны и помахивая публике рукой, сказал уголком рта:

– Здесь нам будет неудобно, господин мэр. Найдите более… так скажем, уединённое – место.

– Ваше Превосходительство?.. – Романов наклонил голову: ты всё слышал, космач! – Ко мне домой?.. – сказал Мьюком, растерявшись. – Или в клуб какой-нибудь?..

– Я не знаю – куда, – сдерживая раздражение, сказал землянин. – Где, например, вы проводите… правительственные совещания? Где… так сказать, чёрт побери, вы работаете? Где у вас Центр?

Мьюком вернулся с митинга в реальность и подтянулся.

– Центр здесь. С главами служб мы переговариваемся по интеркому, сэр. Проводим видеоконференции. Мы редко тратим время на собирание в одном месте… Если что-то очень важное… то у меня дома. Там оборудован дубль-пост, да… А так… я как-то и не задумывался… ну, собрания клуба серьёзов… салоны, кают-компании… парк у нас неплохой. Небольшой, но чистенький.

– Парк… Нет, Пол, мне хотелось бы нечто отстранённое… отдалённое от шума. Но оборудованное доступом к связи… и к архивам. – Тут Мьюком заметил краем глаза: Ларс Плодкин, взявшийся в главном офисе УБ откуда не, вдвинул лицо между плечами неразлучных менеджеров Анны Саг и Брика Ворка и принялся делать этим лицом знаки Мьюкому. Романов продолжал: – Чёрт побери, Пол… как так можно работать? Я же ясно выразил своё желание… побеседовать визави… то есть – один на один. А этот что хочет?

– Прошу прощения, Ваше Превосходительство. Итс Ларс Плодкин, начальник службы общественной информации, – сказал Мьюком поспешно. – Форт ждёт официальной информации о вашем визите, Ваше Превосходительство… я полагал, что несколько слов для людей были бы уместны… мне кажется.

– Да, – сказал землянин. – Я отлично понимаю. Вы правы. Безусловно, я бы сказал. Я дам развёрнутое, так сказать, интервью для… пресс-службы Города… но не сейчас. И – Города, не Форта, Пол, официально – Города, привыкайте. Мы в Городе Палладина, и вы мэр его. Привыкайте скорей… – Что он так психует? – подумал Мьюком. – А выступлю я обязательно, но… не сейчас, Пол, не в первый день, – очень быстро и очень раздражённо говорил Романов. – Мы согласуем время… и представимся Городу, но – позже. Пойдёмте отсюда.

Землянин повернулся к выходу. Телохранители мгновенно перестроились, женщина-кошка неким чудом очутилась в авангарде, провешивая дорогу, а парень-дизель снова взял на себя тыл. Мьюком рывком выпустил из себя полную грудь воздуха, махнул народу, потряс кулаком округлившему в невинном негодовании глаза Ларсу и, обгоняя парня-дизеля, поспешил в спину Романова, словно в убегающую дверь, успев заметить, однако, что Плодкин из-под мышки снимает их уход на камеру.

Вот так вот, думал Мьюком, нуивот, эк-то. Земляне, значит, посетили нас. Может быть, они проездом? Пришли, из самых кишок выдрали грузовоз, трёх человек, что с нами, колонистами и клонами, разговаривать, не по-человечески это… взрослые дяди делают дело, ну а наше дело – дядей не отвлекать, не путаться, так сказать, тьфу, в ногах… Сердцебиение сделалось у Мьюкома хроническим. Романов беспокоил его, и не инспекторским статусом. Землянин психовал – по своим, Мьюкому неизвестным причинам, к жизни колонии, может быть, даже и не относящимся. Но псих у Романова был явный и вредящий окружающим, осязаемая аура образовывалась вокруг Романова от его психа, и находиться в сфере её было явно вредно. Откуда я знаю, может быть, дела на Земле обстоят так, что там руководитель и имеет право на нескрытый псих, тиражируя его сколь угодно обширно вовне. Но в условиях замкнутого объёма обитаемого космического объекта психующий руководитель подлежит немедленной изоляции, ибо Космос кушает беспокойных, не находящихся под наблюдением врача в изолированном, специально предназначенном помещении, без жалости, Космос кушает их даже без удовольствия, но беда, что приправой к одному кушаемому – нередко, зачастую – служат те, с кем рядом угадал он оказаться, и хуже – те, кто не имеет выбора – стоять рядом или отойти подальше… Опасность принёс землянин сенатор Романов в Форт… в Город, привыкаю… опасно пришёл, как не космонавт вовсе. Впрочем, Романов не космонавт. Со своим в срыве Мьюком знал, поступить как, и имел право и волю так поступать. Но как быть с землянином? Мьюкома толкнул парень-дизель, капитан… то есть мэр, привыкаю, – тряхнул головой, сгоняя тревогу с поверхности, ускорился и опять нагнал Романова – на как раз траверзе супрефекта Цандера, продолжавшего держать своё тело в стойке «смирно».

– Тогда, действительно, ко мне домой, сэр, – предложил Мьюком, занимая место одесную сенатора. Сенатор был длиннее его на голову. – Квартира в командной сети, собственно, это бывшая резервная рубка «Сердечника». Я по привычке там живу. Правда, у меня беспорядок. Прошу прощения. Мы не ждали вас так скоро, сэр. И неожиданно.

– Неожиданность моего появления в системе Палладина планировалась, – произнёс землянин веско, одним духом, замедляя шаг в распределителе объёмов. – Куда прикажете сейчас?

– Направо. В тот коридор, сэр.

– Квартира оборудована капитанским постом?

Мьюком догадался, что землянин имеет, так сказать, в виду.

– Да, сэр. Оборудована.

– Вы живёте в невесомости?

– Нет, сэр. Мы стараемся спать под тягой. Места хватает.

– Понятно. Место есть, вижу… Но остальное… Дефицит… так сказать… дефицит всего у вас серьёзный, Пол.

– Так точно, сэр. Но Земля с нами. Вы уже здесь.

– Безусловно. Ага… Здесь был пожар?

– Полгода назад. Замыкание, запылённость.

– Потери?

– Тогда не было. Ожоги второй степени, отравление. Оба выжили.

– Отрадно. Авария?

– Износ оборудования, сэр. В лифт, прошу вас.

– Как вообще с потерями?

– Хорошо, сэр. Действительно, хорошо. Один и четыре в год рабочие потери средняя цифра. («Эх, Стада, эх, Лодия!..») Общественных конфликтов с летальным исходом до сих пор удавалось избегать. Один суицид в месяц.

– Только один? Отрадно.

Сука атмосферная, подумал Мьюком. Привёз ли ты хоть одну мощную электронную машину? На хрен нам тут твои сто тысяч тонн, если они пустые?

Женщина Дейнеко вызвала лифт. Они подождали полминуты. Двери кабины разошлись, и выяснилось, что кабина занята. По колено забита пятилетней малышнёй из детсадика – весь выводок пятой кладки, разрешившейся всего неделю назад. Все как один, мальки держали в кулачках ободранные пятнистые бананы, кусали их и жевали. Учитель Канопус Каширов водил детей на утренник в парк. Дейнеко обернулась вопросительно.

– Мы подождём! – громко сказал Романов. – Здравствуйте, дети! Здравствуйте, господин учитель!

Продолжая кусать и глотать, девственята загомонили в смысле «дядя, ты кто, а ты, тётя, кто?». Канопус, сам космач не старый, с открытым ртом взирал на Дейнеко. Банана у него не было, но женщина-кошка вполне могла бы заменить ему банан, судя по выражению всего его облика.

– Учитель Каширов! – позвал Мьюком поспешно. Канопус с трудом сориентировался на поданный мэром пеленг. – Езжайте, господин Каширов. Езжайте давайте. И лифт пришлите обратно.

Канопус закрыл рот, козырнул и закрыл кабину. Крайнее, что мелькнуло в щели сходящихся створок – глаз Каширова, неотрывный от земной женщины-кошки. Лифт уехал.

– Несколько минут придётся ждать, – предупредил Мьюком сокрушённо. – Но пешком идти долго. – И грязно. Но про грязь он промолчал. Зачем промолчал? Но промолчал. Ну, разозлился Мьюком окончательно, промолчал и промолчал!

– Мы располагаем ими, – сказал землянин, взглянувши, впрочем, на таймер.

На поясе Мьюкома запищала трубка. Мьюком извинился, надел наушник и ответил. Звонил Пулеми по служебному каналу.

– Пол. Они отстыковались от меня и идут к землянину. Грузиться будут с него. Трюм подготовлен тонн на тридцать – тридцать шесть всего груза. По спецификациям определить не могу, что собираются везти. Ты там с ними?

– Да. Хорошо, понял тебя. Флаг, – сказал Мьюком и отключился.

– Вероятно, вам сообщили… Грузовоз ушёл к моему кораблю, – сказал Романов проницательно.

– Совершенно верно, Ваше Превосходительство.

– Так и должно быть. Не беспокойтесь за свой грузовоз, Пол. И извините меня… но… э-э… больше не могу терпеть. – Романов порылся в кармане, извлёк респиратор и надел его на лицо. – Никак не привыкну. Так сказать: к запаху.

– Пожалуйста, пожалуйста, сэр.

– Как часто пополняете вы цикл? – из-за маски спросил Романов.

– Недостаточно часто, сэр. У меня всего одна кислородная пушка над Тройкой. Пятьдесят тысяч килограммов твердыша в сутки, но у меня всего один грузовоз на кислороде постоянно. К концу текущего года я рассчитываю всё-таки запустить конвейер по напылению личных фильтров.

– Витамины? Вода?

– С витаминами хорошо. Бананы, как вы видели, яблоки, томаты. Орехи. Достаточное количество. Патока хорошо идёт. Вода – четыре с половиной литра в сутки на человека.

– Хорошо.

– А всего грузовозов три?

– Совершенно верно, Ваше Превосходительство. С чудом найденным «Нелюбовым» – три. Хотя «Нелюбов» не грузовоз. Но мы его используем.

Дейнеко сказала:

– Мэр, ваш телевизионщик. Я нервничаю.

Мьюком обернулся не быстро, но успел заметить спрятавшегося за поворот Плодкина.

– Плодкин! – крикнул он. – Прекрати!

Плодкин, высоко улыбаясь, вышел на вид, преувеличенно кивнул, поклонился, широким жестом выключил камеру и сгинул.

– Журналистика, – скорбно сказал Мьюком. – Простите, сэр.

Романов отмахнулся.

– Это везде одно и то же. Где же… лифт, Пол? Почему он не оборудован индикатором положения? Или я не вижу?

– Пожар, сэр. Здесь меняли переборки и решётки шахты целыми секциями. Индикаторной панели, видимо, просто не нашлось на складе. Но я слышу, лифт на подходе.

– Вы не очень-то любите нас… Так сказать, высокомерных и капризных землян? – вдруг спросил Романов.

– Со всем уважением, Ваше Превосходительство, но я не понимаю вас, – сказал Мьюком. Слова были давно подобраны и лежали наготове. Вопрос его не удивил. Он ждал его. – Я люблю Землю. Как и все мы. Я мечтаю вернуться. Как и все мы. Я делаю мою работу для Земли и во имя её, и во славу Императора. Со всем почтением, сэр, но ваш вопрос пахнет дурно… сэр. Простите, сэр.

– Да, возможно, пахнет… дурно, – согласился землянин. У глаз его, под рыжеватыми густыми бровями, твердели и расслаблялись морщинки. Дьявольскую проницательность выражали глаза, морщинки и брови сенатора над кабаньим рылом респиратора. И Мьюком ощущал, что как бы весь он, Мьюком, словно на ладони у сенатора Ермака Романова, понятный и прозрачный от до, отсюда сюда, сверху донизу, весь. Землянин понизил голос: – Мисс Дейнеко, свяжитесь с «Черняковым»… затребуйте ситуацию по «Каплуну».

– Есть, сэр. Мик, я отвлечена, работай.

Парень-дизель Мик кивнул и расправился. Этого Мика, кстати, Мьюком до сих пор так и не воспринимал как землянина, несмотря на эмблему, несмотря на покрой спецкостюма и принадлежность к свите. Неярок. Свет и величие метрополии от Мика не исходили. Дизель и дизель. Надёжный, верный, мощный. С таким хорошо в аварийном отсеке сидеть, только великоват для космача, энергоёмок. Кресты только эти… Да что ж со мной такое? – подумал Мьюком чуть ли не в панике. – Законы здесь, у нас – вакуум да нуль, под ногами пустота, ты забыл, старый? Они пришли, и они уйдут. Романов продолжал откровенно рассматривать Мьюкома в упор, медленно мигая. Дейнеко тем временем раскрыла – размером с коммуникатор – модуль и, держа девайс на ладони, стала с изяществом набирать запрос. Тут наконец приехал лифт, отверзся, все пошли в кабину. Мьюком засмотрелся на приборчик, сначала – чтобы свой взгляд отобрать у Романова, а потом – предметно заинтересовавшись. Хорошо выглядел приборчик и работал, наверное, на как выглядел. Последнее, вероятно, достижение земной техники. Или наоборот, не последнее, а вовсе старое… Мьюком никогда, конечно, не видел реестра запрещённых к передаче в колонии технологий, материалов и оборудования, но знал – как и все на Трассе – о существовании такового. А Ейбо с девчонкой пропали без вести за компьютер, мощностью, возможно, всего-то вот с такой девайсик, как у Дейнеко…

Я люблю Землю, колыбель человечества, подумал Мьюком ясно.

– Ну что же вы, Пол. Поехали! – сказал землянин.

Мьюком спохватился и нажал кнопку.

– Сэр, «Каплун» по расписанию, – негромко доложила Дейнеко, закрывая свой модуль. – Начинают погрузку.

– Спасибо, Лиса, – сказал землянин. – Прекрасно.

– Ярус-середина, – объявил Мьюком, дождавшись полной остановки. Где-то рядом играла музыка. – Я живу здесь. Прошу вас… А, ч-чёрт! – Музыка играла прямо здесь.

Ярус-середина MEDIUM-бубла был самым населённым объёмом Города, но увиденное Мьюкомом прямо у порога лифта не лезло ни в какие отверстия. Походило даже на демонстрацию, хотя, конечно, ей не являлось, а просто прямо на полу, в метре от лифта, после смены, перед тем как разойтись на сон, присели пятеро этэошников сгонять партию в пуццли под малину и курение. В раскрытых до пояса комбах, четверо младых и одна младая, немытые-намасленные и хоровым образом злоухающие на весь отсек родными подпалубами. У игровой доски нагло стоял пластиковый сифон. В нём было уже на донышке. Россыпь пластиковых стаканчиков – числом больше, чем игроков… И разило малиновой брагой, напрочь перебивая и рабочий запах, и дезодоранты, и никотин, и даже личные миазмы немытых технил… (Слава богу, он в респираторе, мелькнуло в голове мэра.) Картину довершал проигрыватель, пущенный на полмощности, но каковой вполне хватало для объёма распределителя в семью три кубов.

Дейнеко ринулась вперёд, сильно толкнув Мьюкома каменным бюстом. Весь в синяках я от неё, мелькнуло в голове мэра.

– Внимание! Немедленно очистить помещение! – потребовала она.

Технила, «держащий коробку», поднял голову.

– Не слышуте, – сказал он и вздел бровь. – Вопчём, молодуха? Какой у тебя костюмчик!

Сейчас я его убью, мелькнуло в голове мэра. Испорчу цифру.

– Мисс Дейнеко, – сказал Романов, держась, однако, в глубине кабины лифта за Миком. – Ничего страшного… я полагаю. Жизнь идёт, мисс Дейнеко.

Пора действовать, мелькнуло в голове мэра, и он страшным усилием прекратил мелькание в голове.

Мьюком вывернулся из-под руки Мика-дизеля, произвёл мощный шаг вперёд, сказал: «Позвольте мне, мисс!», цапнул «держащего» за откинутый нагрудный клапан и вознёс в зенит, возвращая паршивцу воздетую бровь на положенное место. Смолкла музыка – кто-то начал реагировать адекватно.

– А ну!.. – прошипел он. – Устроились, ш-ш-шпана!

– Капитан, да что?! – пискнул кто-то.

Мьюкома прямо шатало от ярости. Одновременно он был рад отвести душу. Поставить блок Романовским эманациям.

– Кто старший смены?!

Смирно висящий хам ответить не мог, натянувшаяся лямка перехватила ему воздух. Кто-то другой – все вскочили – пискнул:

– Вербик Топотун, капитан!

– Капитан, отпустите меня… – задушенно сказал вспомнивший приличную речь «коробейник».

– Я тебя, молодец, запомнил!– сказал ему Мьюком обещающе.– Ты у меня теперь нагуляешься по холодкам без бонуса. Все холодки подберёшь на год вперёд. Я тебя не позабуду. Так, вы все! Быстро прибрать настил!– рявкнул он.– Ты, Березинская! Застегнись! И убрать к (…)[38] и к (…)[39] сифон! Сдать брагу в префектуру! Господин сенатор, одну секунду! – На ярусе тяга стояла три десятых, левой руки вполне хватало для удержания молодца над горизонтом, только ткань старенького комба тянулась под пальцами. Мьюком включил телефон и на весь Город рявкнул: – Топотун! Лифт западный, середина медиума. Бегом сюда! – И только теперь Мьюком отпустил паренька. Тот начал снижение, заскрёб ногами.

– Сценка, так сказать, из космической жизни, – подал голос Романов. В голосе слышался юмор.

– Извините, ради бога, Ваше Превосходительство!

– Ничего. Сценка из космической жизни, так сказать, ха-ха-ха!

– Космачи! Это земляне! – пискнул кто-то. (У него был такой голос – тонкий.)

– Спокойнее двигайтесь, ребята, – сказала Дейнеко. – Без резкости. Плавнее жестикуляция. Мик, спокойно. – В арке напротив стояли уже несколько зрителей – крики, шум, интересно им. Раздался действительно слоновый топот из коридора, и огромный Пат Верник, растолкав зевак, занял собой всю арку и стал как вкопанный. В руке он держал, обхватив его поперёк двумя пальцами, сифон жёлтого цвета. Забыл его оставить дома, спеша на вызов. Кто-то засмеялся. На лице Верника последовательно и очень наглядно отобразились процессы сканирования, фиксации, обработки, оценки, анализа и размещения окружающей ситуации. На «флаг» последнего Верник закрыл рот и спрятал сифон за спину. Мьюком вздохнул и, сморщившись, стал тереть глаза. Потом подошёл вплотную к Топотуну и замолчал.

– Капитан! Я всё понял! Бросив один только взгляд – я понял всё!– заговорил Топотун шёпотом, обдавая Мьюкома кислой малиной.– В сифоне чай. Чай, как напиток, капитан. Скажите им, что это не брага, капитан. Пусть они это знают. Но тем не менее. Моментально наводится порядок. Буквально ни секунды ничего промедла. И многое вам есть сказать мне, но неудобно перед гостями, а мне и возразить нечего. И я смиренен. Вы казните меня позже. Я помогу вам, капитан. Буду подавать вам ножики. Такая вот (…)[40], сэр.

Мьюком отвернулся от него и виновато засмеялся, обращаясь к сенатору. Ему очень хотелось повторить Топотуново «Такая вот (…), сэр». Он подозревал, что запишет это выражение в оперативную память и будет, где к месту, использовать.

– Товарищи, товарищи, товарищи!.. Пропусти-ка меня, тыжоп, посторонись, кнючок,– раздался знакомый всем в Палладине голос. И: – Ох, (…)[41]! – Маяма явился, всё увидел, всё понял. Маяма, истый фараон и любимый послушник Макаровой, был цепок и моментален. Но приличного решения ситуации префект никак не находил: слишком много ответственных лиц скопилось на месте преступления, очистить бы заначала. Мьюком махнул ему: разгони тут всех, а сам, храня виноватую улыбку, подошёл к землянам и, как бы встроившись в их компанию, приготовился наблюдать за действиями префектуры по очистке маршрута. Теперь ему было мучительно стыдно. Кидало, значит, душу и разум Мьюкома от ненависти до стыда, туда-обратно. Он надеялся только, что землянин, озабоченный своими, взрослыми, делами, всё-таки не замечает ничего, а только делает вид.

Паузу прервала Дейнеко.

– Вы префект Города, товарищ?

– Так точно, мэм! – ответил Маяма, становясь. – Генри Маяма, лейтенант. Готов к услугам.

– Лайонс Дейнеко, Земля. Служба безопасности Императорского дома. Сенатор Романов направляется к апартаментам господина мэра Мьюкома. Не возьмётесь ли вы обеспечить? Если не трудно, наконец.

– Сочту за счастье, мэм! Через минуту следуйте за мной.

Маяма, включившись на форсаж, кругом прошёлся по распределителю, и пуццлисты куда-то делись, ни соринки за собой не оставив, и Топотун больше в поле зрения не ловился. Маяма выскочил в коридор. Донёсся его зычный удаляющийся голос. Мьюком вытирал лоб нестарой ещё салфеткой. Романов смеялся. А респиратор он успел снять.

– Какие невероятные опасности подстерегают нас… на каждом шагу, так сказать. Тяжело даётся нам каждый шаг… в покорении Космоса.

– Я сожалею…

– Да бросьте, Пол. Бросьте. Я просто подумал: сколько же неудобств и напряжений принесло в ваш Город моё… так сказать, присутствие! Но ничего, я надеюсь? Не поделаешь?

– Каждому хозяину хочется показать гостю свой дом именно с фасада, Ваше Превосходительство, – сказал Мьюком. Где-то он вычитал эту фразу. Но и самость надо было соблюсти, и он сказал: – Кроме того, ребята не совершили никакого преступления. Пограничная система, Новая земля, работа тяжёлая, развлечений мало. Пьют… да, пьют. Я и сам пью. Я устроил разнос не для вашего удовольствия, сэр. Пусть пьют, пусть играют, но в Городе достаточно специальных мест для… для отдыха.

– Да и время не подходящее: земляне в системе! – подхватил Романов. – Напоминает демонстрацию! Я пошутил, Пол, поверьте, – сказал он впрочем. – Вы правы. Я не требую показухи. Она, так сказать, мне не нужна. Пойдёмте? Минута явно прошла.

– Налево в коридор, сэр. Идти всего два ограничника.

– А для космонавта-колониста у вас весьма широкий лексикон, Пол, – сказал Романов. – Дом, фасад… Вы очень по… по-земному мыслите. Наводит на мысли. Самообразование в колониях – вещь серьёзная. Запрещённая литература, Пол?

– Не потребляю, Ваше Превосходительство. Всё легально. Мы на месте.

Мьюком отпер дверь, вошёл первым, посторонился и принюхался. Чёрт его знает… Да Романову будет кисло дышать даже в нашем парке. Не хочу больше про это, пусть в маске сидит! Охранник Мик прошелестел мимо Мьюкома, обогнул помещение «кабинета» по периметру, проник в спальную, побыл там, видимо, обревизовав и уборную, вернулся, молвил: «Чисто!», и выдвинулся обратно в коридор. Затем в кабинет вошла, извинившись, Дейнеко. Она наклонилась над консолью рабочего стола, загородив его. Пробыла так буквально секунду, обернулась, сказала: «Чисто, сэр!», и Романов шагнул в квартиру Мьюкома.

– Побудьте, Лиса, в коридоре. Связь переключаю на вас, модерируйте. По «Каплуну» что-то срочное – сразу же мне.

– Слушаюсь, сэр. Берегите себя, господин Мьюком.

– В каком смысле? – удивился Мьюком.

– В самом широком. Честь имею. – Она козырнула – сгибом пальца к брови.

– Аналогично, – ответил Мьюком. Дверь закрылась. Мне пора разозлиться, подумал Мьюком устало. Я способен ясно мыслить и вести себя капитански – лишь злым. Даже ребёнок в Форте… в Городе знает. Но ведь тут и есть какие-то детские игры. Девственники мои себя проще ведут. «Каплун»… Не знаю слова. Чего они так трусят? Зачем психуют? Или на них, подсолнечных, Дальний Космос так влияет? Я беспокоюсь за Ван-Келата, понял мэр. Я здорово беспокоюсь за Ван-Келата и реябт. Они влипли. Потонуть можно и в варенье. Но как я мог не подчиниться? Да как – вот так и мог, грудью встать. Надо вам груз перевезти – так у вас есть целый крейсер. Или не груз они везут? Но тогда… Нет, мне разозлиться. Но я не могу. Устал.

– А вы скромны, Пол, – громко сказал землянин, озираясь. – Совсем непохоже на… жилище властителя целой планетной системы.

Мьюком пожал плечами. Тут уж ему нечего было ответить точно.

– Как сядем? – спросил Романов.

– Как угодно вам, сэр. Как удобнее.

Романов выбрал диван у автобара. Мьюком решил понимать это так, что разговор должен пойти, наконец, впросте.

– Напитки, еда, сенатор? – предложил он.

– А чем порадуете? – с интересом спросил Романов.

– Лимонады, консервированное вино, различные воды, газированная, простая. Бутерброды, стандарты – первое, второе и сладкое… А можно заказать горячий завтрак, приготовленный. Быстро и вкусно, по праздничной норме. Принесут из столовой. И курите, прошу вас, отсек хорошо вентилируется, только я её включу. Я сам курю, мой сервис привык и готов.

– Позвольте вас угостить. У меня картриджи гаванского табака.

Мьюком подавил соблазн.

– Благодарю, сэр, я привык к местным.

– Вот как! Тогда, мэр… стандартный кофе на местной родниковой воде и местная сигара! Вот так. Только, пожалуйста… кофе в фарфоровой чашке. Если имеется.

– Да, конечно. Кофе и сигара. Минуту, сэр.

– Как много прожито впустую минут невозвратимых! – сказал Романов с торжественностью. – Гамлет. Читали, Пол?

Что ему от меня надо? – подумал Мьюком.

– Нет, к сожалению.

Мьюком встал к автомату и заказал кофе. Романов не усидел на месте. Он двинулся по гостиной, наклонился, рассматривая драгоценные камни с Четвёрки в подсвеченной витрине, полюбовался портретом Императора на столе-пульте, заглянул в спальную. При этом он непрерывно тёр правой ладонью левую. Мьюком наблюдал за ним, стараясь, чтобы это не выглядело как искоса. Наверное, следовало бы изречь сейчас что-то вроде: «мои космонавты – надёжные люди, сэр!» Или: «„ОК“ – лучший грузовоз в системе!» Или, на худой конец: «Всё будет хорошо, сэр, не надо (…)[42]!» Но Мьюком сказал:

– Кофе готов, сэр. Прошу к столу.

Глава 12 Без названия

– Как, а вы? – спросил Романов, усевшись за стол во главе и разглядев на подносе, несомом Мьюкомом, одну чашку на блюдечке и одну сигару на подставке.

– Автомат мой старик, – объяснил Мьюком, ставя продукты перед Романовым. – Моно. Я сейчас, если не возражаете, приготовлю порцию себе.

– Знаете, я подарю вам хороший автобар, – серьёзно сказал Романов.

– Я привык к этому, что вы, – возразил Мьюком. – Старикашка ещё в Преторнианской у меня в рубке стоял. Не надо – мне. Подарите хороший современный автобар какому-нибудь клубу, сэр. Или школе.

– Вообще, Пол, я привёз вам кое-какое, так сказать… бытовое оборудование, – сказал Романов и сделал глоток. – Действительно современное. Очень хорошую игровую комнату для детсада. Мы прекрасно понимаем, – не думайте, что мы когда-нибудь этого не понимали. Вы большие молодцы, Пол, вы… и ваши люди. Снабжение Палладины будет налажено очень скоро. И первоклассное. Обещаю вам. Да что – я? Обещает Император. Совершенно официально. Все ваши… пожелания… высказанные в Первом отчёте… будут удовлетворены. Кстати, я слышал… Дистанцию Тринадцать прозвали Императорской Дюжиной. Правда?

– Я не слыхал, – удивился Мьюком.

– Да, и мне говорили, это вы её так прозвали. Но, видимо, это апокриф.

Космач и землянин смотрели друг на друга.

– Конечно, апокриф, – сказал Романов.

Автобар щёлкнул.

– Ваш кофе, Пол. Берите чашку и давайте… так сказать, пообщаемся.

Мьюком сел через стол напротив Романова. Очень редко Мьюком приглашал к себе кого-нибудь, но когда-то, во времена земляных работ по отрытию Колодца, здесь, в резервном посту, регулярно собирались Отцы. И совсем недавно собирались – когда Стада Нюмуцце устроил скандал… и пропал, как Марта, в результате. Месяца не прошло. А крайний раз они собрались тринадцать суток назад. Когда Стада пропал, вечером того дня… Да, стол видал виды. Его покрывали пятна от пролитой патоки, он был поцарапан обитыми сталью углами «персоналов», один раз на нём горела кислородная шашка. Мьюком обмакнул мундштук сигары в кофе. Романов засмеялся.

– Мы не так уж далеки друг от друга, Пол. Я тоже люблю. Только в коньяк.

– Конечно, сэр, – сказал Мьюком. – Но чему же тут удивляться. У людей вкусы сходятся. Но я не могу предложить вам коньяку.

– Ах, ну что же я не захватил коньяку! – воскликнул землянин. – Ах я растяпа! Простите, Пол! Но я вам обещаю – завтра мы с вами выпьем коньяку.

– Благодарю вас, Ваше Превосходительство.

– Зовите меня Ермак. Зовите-зовите. Мы в Космосе.

– Спасибо, Ермак, – сказал Мьюком.

– Действительно, Пол: удивляться тут нечему. Мы – вы и я – люди, Пол, – че-ло-ве-ки. Но… понимаете… мне не нравится… и сейчас я имею в виду не только вас лично. Вы, палладиняне, сразу же взяли манеру эдак поддакивать мне, какую бы, так сказать, чушь сенатор Ермак Романов ни нёс.

Чепуха какая-то, – подумал Мьюком, – действительно.

– Сэр, вы не сказали пока ничего, с чем бы я не был согласен. Или чему не подчинялся бы.

– Но вы находите меня высокомерным.

– Я всецело готов исполнить любое ваше распоряжение, сэр.

Романов почесал бровь.

– Не лезь мне в душу, землянин, иными словами. Впрочем, я и не добиваюсь от вас любви, Пол. Хотя и жаль. Жаль. Перейдём к делам. Господин мэр Мьюком! Официально имею сообщить… ваши рапорты-отчёты, именуемые Ноль-первый и Ноль-второй, получены Императором. Император ознакомился с ними и распорядился опубликовать их в прессе. Таким образом, будучи обнародованы, они произвели на Земле сенсацию в самом… положительном смысле слова «сенсация». И я не преувеличиваю. Ничего удивительного. Вы признанные герои, господин мэр… я имею в виду – люди Палладины. Признанные герои! Имею также сообщить вам, господин Мьюком: личным распоряжением Императора я направлен сюда… с тем чтобы, произведя краткую инспекцию Палладины Дальней, объявить… или не объявить… в зависимости от результатов оной… Сию Новую землю – Молодой землёй. А вас, соответственно, господин Мьюком… объявить мэром Молодой земли… с присвоением чина тайного советника. Такова официальная цель моей миссии. Решение я буду принимать здесь, тотчас, без отношения к Земле, и выпишу соответствующие документы лично. Император заранее утвердил любое моё решение. Я полномочен.

Мьюком молчал, потому что должен был молчать. Но он ошибался: Романов выжидательно смотрел на него и держал паузу.

– Вы уже неоднократно применяли ко мне сие высокое звание, сэр. Надеюсь, вы поторопились обдуманно, – сказал Мьюком, потому что Романов ждал этих слов.

– Я не намерен быть придирчивым, Пол. Перед отлётом сюда я имел счастье обедать с Императором. Император много говорил о мужестве и самоотверженности личного состава экспедиционного корпуса… взявшего Дистанцию XIII. Император просил передать палладинянам свою горячую признательность. И благодарность. Он скорбит о потерях. О судьбе без вести пропавшей форвардной команды. Но это Глубокий Космос. Мир велик, а мы знаем так мало, как говорится в книгах. Император вновь выражает сожаление по поводу недостаточного обеспечения экспедиции средствами и материалами. Впрочем, его слова обращены ко всем вам. Запись обращения Императора мы продемонстрируем Городу несколько позже, когда… о времени мы ещё договоримся. Так вот. Неофициально я скажу вот что, Пол. Император рекомендовал мне… коротко, так сказать: инспектор Романов не будет придирчив, Пол. Статус Молодой земли поможет развитию колонии. Падут чиновничьи препоны. Слава богу, вы не обязаны знать о них. Но они есть. На Земле. На самой Трассе. На пути к Палладине Дальней. Перспективнейшей колонии, Пол! как мы увидели из вашего рапорта-отчёта! Будут сформированы статьи бюджета. Возможно, присвоенный статус несколько компенсирует неудобства… да, скажем мягко – неудобства и тяготы, испытанные вами при освоении ЕН-5355. Так считает Император. И вся Земля. Вы открыли настоящий бриллиант, Пол! Два зелёных близнеца в одной системе! Никто не мог надеяться! Никто не ожидал, что это произойдёт… – Романов закашлялся. – Прошу прощения… Есть основания полагать, Пол… да, и серьёзнейшие основания полагать!.. что сейчас, с основанием Палладины Дальней, Земля несколько притормозит развитие Трассы. С тем чтобы закрепиться на достигнутых рубежах. Мы протянули к Центру Галактики длинную руку. Сильную руку. И её надлежит украсить перстнем с двойным бриллиантом, огранённым тщательно. Взгляд Императора прикован к альфе Перстня Короля. Видите, даже старые карты поддерживают нас – альфа Перстня Короля, Пол! Вы, кстати, не дали альфе имени собственного.

– Да, старые карты редко врут, – сказал, помимо воли, ошеломлённый Мьюком. Он сделал вдох. Пока вдох длился, он решил ничему больше не удивляться, а следовать исключительно пользе дела. Если надо давить на сенатора – надо давить на сенатора. Слишком много витиеватых словес. Слишком маленький крейсер. Когда же мы перейдём к делу? Сколько и что привёз Романов? Игровая комната – хорошо, но трубопроводы нужней… И хоть один неюзанный шаттл… А они у меня грузовоз уводят…

– Для начального освоения близнецов – Тройки и Четвёрки – хотя бы в начальных фазах – нужны огромные средства, Ермак,– произнёс Мьюком.– Мы взяли Дистанцию, но мы не взяли систему. Я старался без обиняков, отчётливо выразить это в рапорте-отчёте. Постарайтесь же, прошу вас, Ваше Превосходительство, донести до Императора это. – Романов покашливал в платок, глядя слезящимися глазами поверх. – Система не взята. Мы живём сами, мы запустили Колодец, и мы обеспечиваем функционирование его. Но и только. Я не хочу выглядеть слабаком, Ермак, но мы голодаем и холодаем. И ситуация стремительно ухудшается. Нам необходима срочная помощь. Mayday, Ермак. Палладина просит у Земли помощи.

– Императору всё известно, Пол. Нам известно всё…– Романов задумался. Мьюком, мокрый, как за пультом в тяжёлой атмосфере без радара, допил кофе и сигару садил, как сигарету.– Н-да, мэр. Вы не, так сказать, политик. И совсем не переговорщик.– Мьюком одеревенел. «Да иди ты (…)[43], землянин!» – Но ничего. Переменим-ка тему – ненадолго. Что там вышло с этим вашим десантом на Четвёрку? Неужели стафет с отменой намерения запоздал?

Ответ Императора на отчёт «02» пришёл в Палладину вечером дня, когда пропали Стада Нюмуцце и Лодия Скариус. Фотограмма собственноручно начертанной записки – всего несколько строчек с орфографической ошибкой. «Вы услышаны, Палладина. Благодарю за службу. Направляю к вам полномочного инспектора. Приказываю до его пребытия не предпринимать никаких высадок на зелёные планеты системы. Подчёркиваю: высадки на планеты системы не ПРЕДПРИНИМАТЬ. Александр Галактика». Отцы сидели как раз за этим столом над кастрюлей со спиртом, почти уже пустой,– Мьюком, Макарова, Дёготь, Неситный с Захаровым, Пулеми, Харчо. Шкаб тоже был – по видео. Сидели, пили, слушали мат Шкаба, пили, молчали, слушали, и тут и принесли пластик с фотограммой. Если бы фотограмма мялась, Мьюком смял бы её. Шкаб потребовал зачитать, чего-чего там, (…)[44]? Мьюком зачитал. Шкаб закричал что-то и отключился. Надеюсь, вдруг подумал Мьюком очень запоздало, что, прежде чем с нами тогда связываться, Шкаб выгнал всех с узла связи…

На следующий же день (!!!) с Преторнианской высветили распоряжение об активизации Порта Финиш в момент 00.20.23.31.08.123. Активизировали, куда деваться. «Черняков» взял Трассу и сошёл в фокус Финиша Палладины в назначенное время. Два дня провисел, неподвижный, молчаливый, над Городом. Мьюком уж было собирался аварийную на корпус посылать, как вдруг крейсер вышел на связь и, никак не объясняя своего молчания, приказал приготовиться к приёму посланника Императора сенатора Ермака Романова третьего сентября в 3 часа ночи.

Ничего себе они летают нынче. Всю Трассу – за пару суток носом пронизать. Отрадно? Да, отрадно, но и где-то загадочно. И странно смотреть на человека, сидящего на твоём месте за твоим столом и пьющего твой кофе, и знать, что каких-то две недели назад он стоял на грунте Земли. Внутри атмосферы под звездой ЕН-Четыре Ноля. Две недели назад, может быть, даже меньше. Руки у него дрожат. Хроническое?

– Пол, я спросил: что там получилось с десантом? – уже потребовал Романов.

– Простите, сэр. Два десантника и спарка БТ пропали без вести на территории коматозного рудника ЭТАЦ, сброшенного на Четвёрку ещё Мартой Кигориу. Это всё, что я могу сказать. Мы продолжаем поиск с орбиты, но безуспешно. Возможности провести расследование инцидента непосредственно на грунте у меня нет. Я не имею права рисковать людьми… так. Очень уж всё напоминает… Как Марта Кигориу погибла.

– Как исчезла Кигориу.

– Знаете, Ермак… Мы здесь, у нас, в Космосе, предпочитаем считать Марту погибшей.

Романов хмыкнул.

– Чем же обстоятельства дел схожи?

– Фактом бесследного необъяснимого исчезновения.

– И вы предпочитаете считать пропавших мёртвыми.

– Мы, космачи, суеверны, сэр.

– Ваш десант пропал на зелёной планете. Резерв SOC к настоящему моменту вышел?

– Да.

– У обоих?

– Да.

– И никто из них даже попытки выйти на связь не предпринял?

– Да. Нет.

– Я желал бы получить отчёт десанта. И немедленно.

– Он будет вам представлен, сэр. Немедленно.

– И Приказ Императора о запрещении любых действий на грунтах зелёных планет ЕН-5355 вы получили уже после того, как десант ушёл на задание?

– Вечером дня десанта. Было поздно. Я сожалею, Ваше Превосходительство.

– Допустим. И то допустим, и это… допустим. То есть я не оспариваю, что вы сожалеете, Пол, – поправился Романов. – Что вам понадобилось на Тройке?

– БВС.

– Что это такое?

– Компьютер. Нам необходим был компьютер большой мощности для постройки Курорта. ЭТАЦ таковым компьютером комплектуется. А Курорт нам необходим… – Мьюком покусал нижнюю губу и подумал, что забыл побриться к встрече высоких гостей. – Необходим жизненно, сэр.

– Ясно. Что ж, жаль, что так вышло. Ну а хосты?

Мьюком от неожиданности засмеялся.

– Хосты, сэр?

– Вот именно. Не замечались ли у вас в системе хосты?

– Не понимаю вас. Вы серьёзно, сэр?

– Да нет, конечно. – Романов подхватил смех. – Пропустите. Сколько же активных десантников у вас осталось?

– Две двойки, сэр. К сожалению, теперь – ни одного старика. Он и был один. Ейбо Нюмуцце. Он пропал. Остальные – младые, девственники. Я берегу их. Тренирую. Сам, сэр.

– Мне не нравится слово «девственники», мэр.

Мьюком пожал плечами.

– Простите, сэр, но я не знаю, каким его заменить. Аборигены? Гуманоиды второго класса?

– Аборигенами мы, земляне, называем субъектов адаптированных клонов. Людей, Пол, мы называем людьми. Молодыми людьми, в данном случае.

– Со всем уважением, сэр, я слышал, вы называете их субъектами привилегированных…

– Вы неправильно слышали, господин Мьюком. Ого, Пол! Вы принялись кусаться. Наконец-то. Мне нужен… сотрудник и соратник, Пол, а не… так сказать прямо… примитивный жополиз. Давайте работать, Пол. Нам нужно работать. Многое свершить вместе. Плюнем на терминологию… Я понимаю, клоновых гнёзд на грунтах системы вы так и не разворачивали?

– Так есть. Я вообще ни одного гнезда не развернул, Ермак. У меня нет ресурсов. Я могу только поддерживать те два, инициированные Кигориу. У нас имелись два полных гнезда на Тройке. Одно гнездо мы разделили и перевели половину маленьких на Фундамент, под Башню. Популяция Тройки на «сейчас» триста пятьдесят шесть человек. В контакте с нами, население лояльно и управляемо.

– Садок на Фундаменте обследован?

– Да. Абсолютно исправен, генный материал не повреждён. Не инициирован. Без объяснений. Марта оставила нам множество загадок.

– И – садок на Четвёрке.

– Совершенно верно. Плюс садок на Двойке, с ним я тоже не имею контакта… по причинам, изложенным в стартовом отчёте.

– Меня интересуют сейчас только гуманоидные структуры. Вспомогательными структурами займёмся позже.

– Как вам будет угодно, хотя…

– Сколько у вас в наличии садков?

– Латентных? Три гуманоидных, три вспомогательных, открытых…

– Так… Ещё кофейку можно, Пол? Я понял, почему вам так дорог ваш автобар.

Мьюком осёкся и встал.

– Вы знаете, Пол, Император приказал поторопиться с возвращением, – сказал Романов ему в спину. – От вас я прямо на Землю, без остановок. Я не собираюсь, Пол, шастать по Палладине… нюхая ассенизационные каверны в постройках… и расставляя на грунтах памятные кресты собственноручно… а вот кстати! и – важно. Полномочия к посвящению новооткрытых миров в миры человеческие… Я делегирую лично вам, Пол.

Мьюком обернулся. Романов кивал ему.

– На то воля Императора. Считайте это вашим личным бонусом. Вы станете сквайром, Пол. Официальный документ я передам вам на «Чернякове». – Романов поднёс к глазам таймер. – Как они копаются… – пробормотал он. – С основным же мы поступим так. Даю вам на подготовку итогового документа по моей инспекции – неделю. Да более чем достаточно. Перенесём на через неделю и все остальные формальности. А пока я приглашаю вас ко мне в гости, на мой звездолёт. Скажем, завтра к вечеру. Я задумал дать в вашу честь, Пол… так сказать, небольшой бал. С коньяком. Послушать ваши рассказы в свободной обстановке. Понимаете? Меня? Не чтобы отчёт. Я читал отчёты. Погодите, погодите. Да, спасибо… – Землянин отпил глоточек кофе. – Я имею в виду, что желаю услышать именно байку. О взятии Императорской Дюжины. Как космач космачу.

– Э-э-э… – молвил Мьюком. – Благодарю вас, сэр. Конечно, я приду.

– Вам придётся напрячься, Пол, – сказал Романов. – Но и есть ради чего. Напрягаться. Ваша байка пойдёт под запись. Вас услышит Император. Не буду скрывать.

– Я уж не знаю, что и сказать, – сказал Мьюком и был честен.

– Подготовьтесь. Я поверю вашей байке и основные выводы по Палладине… сделаю с ваших слов. Такая у нас с вами получится… неформальная инспекция. И готовьте – прямо сегодня усадите за дело ваш бюджетный отдел – все сведения по дефицитам системы.

– Сколько же продлится ваш настоящий визит? – прямо спросил Мьюком. – Вы совершенно сбили меня с толку, Ермак.

– Недолго, Пол. Две недели, три – самое большее.

– Вы ничего нам не привезли, Ермак? – прямо спросил Мьюком.

– Кое-что, Пол. Но немного. Не всё. БВС мы, например, не привезли вам. Я понимаю вас, Пол, выражение вашего лица красноречиво. Но моя миссия не есть миссия снабжения. Инспекция, Пол, и выполнение задания… выполняемое сейчас вашим грузовозом и вашими людьми.

Мьюком молчал.

– Вы не могли ожидать, Пол, что снабжение начнётся через несколько дней после вашего рапорта об активации Колодца, верно?

Мьюком едва не кивнул согласно, но не кивнул.

– Пол. Вы должны понять всем сердцем. Император имеет на Палладину настолько… Серьёзные… Виды… Так, хорошо. Хватит, пожалуй, мне вилять. Секретная информация. Император намерен посетить Палладину лично не позднее чем через год. Через средний год. Я уйду скоро, но буквально по пятам за мной сюда идёт на постоянную дислокацию шипоносец «Чайковский». С грузом. С большим грузом. Наместник Палладины уже назначен Императором. С «Чайковским» он и прибудет.

Мьюком не мигал и не дышал.

– У вас есть ха-ар-роший шанс сделаться губернатором Земли Старой в ближайшее десятилетие, Пол.

– Вот так вот! – молвил Мьюком. Он впечатлился помимо воли.

– Невиданно, но несомненно, – сказал Романов.

– Шипоносец? – нашёлся переспросить что Мьюком.

– Новая машина… – охотно начал Романов, и тут раздался звонок. Оба одновременно бросили руки к карманам, хотя звуковой сигнал был Мьюкому незнаком.

– Так. Так. Так, понял. Это я понял. Хорошо. Нет, сократите процедуру. А основания? Нет, сократите процедуру. До минимума. Я сказал. Невозможно? Хорошо… Да, так, понял. Стартуйте грузовоз. Как они отреагировали? Ну, понятно. Я буду на «Чернякове» через час. И готовьте, что там у нас для Мьюкома, к разгрузке. Палладиняне… – Романов говорил, пусто глядя на Мьюкома, речь, видимо, шла о вещах чрезвычайно важных, но тут вдруг подмигнул, вызвав самое большое удивление Мьюкома за всё сегодняшнее беспокойно-нерадостное утро. – Палладиняне очень ждут… Нет, капитан, мой шаттл. Мистер Шос уже вернулся? Ага. По старту шаттла – сбросите простой стафет на коммуникатор Дейнеко. Всё, дежурный, флаг… – Романов снял наушник и стал вертеть его в пальцах. Пальцы дрожали. – Ну вот, мэр Мьюком. «ОК» ваш сейчас стартует. Надеюсь, грузовоз добрый, с добрым экипажем.

– Лучший грузовик в системе, сэр. Лучший, с лучшими людьми, – без малого торжественно сказал будущий неминуемо губернатор, сквайр и тайный советник, а ныне мэр Мьюком.

– Я рад.

– Полагаю, сэр, груз будут сопровождать?

– На вашей машине моих людей не будет. Но удалённое ведение миссии будет очень плотным. На грузовозе чрезвычайно ценный груз. Уникальное оборудование. – Сенатор усмехнулся. – Завидую вашей выдержке, Пол. Что за такая операция «Каплун»? Думаете вы. К сожалению, не могу вам рассказать. Да, что вы должны знать сразу: «ОК» идёт к Четвёрке. Это же около трёх недель в римане? Я не ошибаюсь?

– Под единицей – двадцать шесть суток. По положению планеты на момент сейчас.

– Неприемлемо, Пол. Я отдал приказ вести грузовоз высоко в надримане. Срок доставки груза на орбиту Четвёрки – десять часов. Экипаж получит тройную премию. Пусть даже будет… Пусть бонус будет. Если они пожелают, я приму у них заявки на получение Солнечных Виз. И лично представлю их Императору. Заявки, я имею в виду. Мне очень понравились ребята. Строптивый Ван-Келат. Что же вы молчите, Пол? – спросил Романов.

– Да я не знаю, что и сказать! – сказал Мьюком.

Романов засмеялся и опять проверил таймер.

– Ну и не говорите тогда ничего. Я сам так поступаю – когда возможно. Сейчас возможно. Что ж, Пол, я полагаю наше знакомство… состоявшимся и успешным. Я отправляюсь к себе. Перешлите мне материалы по… по трагическому десанту, ну и всё, что сочтёте нужным и важным. Не забудьте карты Тройки и Четвёрки, сделанные Кигориу, вы упомянули о них в отчёте… Но забыли в него их вложить. И все ваши карты. Вот моя личная карточка. Обращение Императора к вам… к его подданным я пришлю с курьером. Мой пресс-секретарь свяжется с отделом общественной информации Палладины в ближайшие часы. Завтра же вечером я жду вас на «Чернякове». Мы должны поужинать вместе и пообщаться… насколько возможно менее официально. Я познакомлю вас… с супругой и дочерью. – Романов потёр лоб запястьем, сказав про супругу и дочь. – Кстати, приходите с подругой, если…

– Я буду один, сэр.

– Конечно… – произнёс землянин. – За вами придёт мой шаттл… впрочем, тут я не специалист, наверное, «Черняков» должен состыковаться с Городом?.. Не хочу вникать; словом, жду вас у себя к десяти вечера завтра. Переночуете у меня… так сказать, на Земле. – Он поднялся, оправляя мундир. Мьюком уже давно стоял. – Провожать меня не надо, Пол. Займитесь работой. До завтра.

end of file

ввести код

72757

код не принят

повторите

72755

код принят

file 3.2

txt: когда дверь закрылась, Мьюком сел как подкошенный, и тут же, словно за перемещениями Романова по Городу следили, на телефон будущего сквайра, тайного советника и губернатора Старой Земли Пола Мьюкома посыпались вызовы – не успел землянин с охраной до лифта дойти; Мьюком, не глядя на дисплей, отказывал всем. Он не в силах был сейчас общаться, даже по срочному делу. Хоть палуба гори и проваливайся. В конце концов, он просто выключил связь.

Тело под одеждой было покрыто потом. Мьюком достал из рукава куртки пакет, вытащил пару салфеток, протёр лицо, за пазухой, под руками, особенно тщательно протёр ладони и шею, просунул использованную салфетку в мусоросборник под столом, ощущая небольшое облегчение. Не приснились ли вы мне, Ваше Превосходительство действительный тайный советник сенатор Романов, член Императорского дома? – подумал Мьюком. Он был сбит с толку так, как никогда доселе. Хотя ситуации опаснее – физически опаснее – Мьюком и считать уже перестал. Впрочем, не удивительно… Настоящее всегда управляемо, так как близко, лицом к лицу, но когда речь заходит о будущем, о прекрасном будущем вдобавок, стандартный космач, как правило, впадает в ступор, спасибо, если не в кафар. Прекрасное будущее нереально. Нельзя выходить в космос с мечтами о прекрасном будущем! Всё прекрасное – для космача – чаще всего – в наркауте… Или в полифилии…

«Вы не политик»… «Поговорим позже»… «Миссия особой важности „Каплун“»… «Не видели ли вы хостов?» – господи, хосты-то тут вообще к чему? Привидений приплёл… Услышал ведь где-то… Запутал, заломил, псих же, самый натуральный псих вы, Ваше Превосходительство Романов, чёрт бы вас побрал, (…)[45]! Мьюком достал от сердца фляжку, сбросил ногтем колпачок и десять капель вылил на язык. Да уж, воистину – Императорская Дюжина! Старый дурак! Не сиделось тебе спокойно в Преторнианской!.. Пионер-герой, г-губернатор… Ничего не понимаю. Понимаю только, что завели меня. А надо понимать! А зачем, подумал он. Во имя чьё? Города? Да, то – да. Блюсти поставлен… сам себя поставил, господин мэр, сам, самолично, господин, можно сказать, губернатор, вот и жри непонятное, внимай, разумей политике… Дожидайся своего Наместника. Тем более – не за горами…

Бриллиант в короне. Двойной бриллиант. Ах вы, Троечка с Четвёрочкой, выпали вы на мою голову, близнецы зелёные, невозможные… Ещё ведь и называть вас теперь как-то надо по-человечески. И альфу. Крестить вас. На грунта становиться. Конечно – кому ж ещё? Не по спору, впрочем, действительно: бриллианты, небывалые бриллианты: два тяжёлых стабильных близнеца, как Земля – зелёных. Термобаланс у Тройки абсолютно земной, у Четвёрки похуже, но дыши и там и там без приборов, живи не хочу, если к SOC-переменным адаптирован… Воздух абсолютный, вода абсолютная. Мьюком вспомнил, как они, потрясённые, сидели в лаборатории, пили – он, Люка Ошевэ, Навилона, покойный Стада Нюмуцце, Нахав-Цац, доктор Захаров, Френч Мучась, Игорь Спасский, Никол фон Сон, – Отцы Города, тогда Форта, – сидели, пили и гадали, раз уж так всё красиво, не пора ли вспомнить и о вечном, о SETI, вспомнить, собраться, выпить – да и поискать местных жителей… очень уж всё красиво. Чушь, конечно, да и по пьянке дело шло, но с тех пор не забывалось. Два года я здесь. Два года. «Хосты», надо же, с-сказочник…

Мьюком громко плюнул.

Но и радовались же мы, когда поднялись в системе на четвереньки и огляделись! Искренне же! Открытие всех времён! Такая Новая! Расселяйся, бросай тросики, дыши, пей!.. Адаптивность максимальная!

Да. Радовались. Пока не отчаялись дозваться Марту, пока не осознали, что нет – просто нет – её «ключа» в системе, нет, и где он делся – неизвестно. Пока не поняли, что невозможно понять и расследовать, погибла ли Марта со всеми людьми здесь, под ЕН-5355, или ушла? почему пустой «Нелюбов» в центре звезды оказался? почему гнездо под Башней не активировано? И возникло у нас – у всех нас – ощущение – только с тех пор усиливающееся: Палладина, сладостный кус, кусище, бриллиант, – но едва ли по глотке великой Земле… В нашем немытом лице – точно не по глотке, но только ли – в нашем?

Но деваться некуда. Нам, немытым, – деваться некуда точно.

Мьюком включил приём, немедленно получил вызов и ответил.

– Пол! Йошкаралябля! Куда ты, ити твою колбу…

– Дело говори, Нахав-Цац.

– Ван-Келат стартовал.

– Штатно?

– Да. Им приказано идти пунктиром. Управление к ним завели на БВС со внешнего. Ван-Келат просто в ярости. Да и я. Что ты там с Романовым наговорил?

Мьюком усмехнулся.

– Всё у тебя? – спросил он.

– Не понял. Ты мне ничего не скажешь? Или нечего? Или не в эфире?

– И так, и так, и так. Непросто всё, а что просто – то непонятно.

– Но они хотя бы что-то нам привезли?

– Не в эфире.

– Ясно… Ну что ж. Как хочешь… Разрешите положить? – с наросшей официальностью осведомился Пулеми, выругавшись в прологе. – Господин мэр?

– Ложи, ложи… Через час зайди ко мне, вот что.

– Слушаюсь, сэр. Если появится настроение, сэр.

Мьюком фыркнул, сунул трубку под швейник, прилепленный к столешнице, вытащил из кармана эспандер и потянул его за спиной, затрещав всеми суставами. Больше суток у него уже не находилось ни минутки на физику.

Глава 14 Мельком появляюсь

Пока грузовоз висел под брюхом «Чернякова», пока внутрь распахнутого, бесстыдно освещённого белым светом грузового корпуса заводили кран-ботами два десятка одинаковых продолговатых контейнера с непонятной, но обильной маркировкой, пока герметизировали и наддували твиндек, а потом кантовали контейнеры и что-то там, в трюме ещё делали кибер-пассы (телеконтроль и телеметрию ван-келатовцам попросту вырубили – во время погрузки сидели они в рубке и пялились в окна, изучая топографию подбрюшья звездолёта) под присмотром лично генерал-майора и двух сопровождающих груз пустолазов (словом с экипажем «ОК» не перемолвившихся), – за эти два часа эффект, произведённый замечательной вступительной речью генерал-майора Шоса, слинял с сознаний Ван-Келата, Ниткуса и Маркова – напрочь. Погрузку завершили к половине десятого. Земляне работали красиво, но и техника у них имелась любо посмотреть. Экипаж «ОК» перекусывал, когда генерал-майор заглянул к ним в рубку. Завтрак был отложен, а зря: генерал с выражением попрощался, но ему отвечали уже формально, без приветливости, и он не стал ручкаться – пробыл в рубке минуту ровно. Впрочем, Ван-Келат всё-таки проводил Ска Шоса к шлюзу, задраил за ним люк, не отказав себе в таком деле. Хоть что-то полезное совершил сегодня.

Проверив герметичность, без промедления громко и солнечно Ван-Келат выругался, перевёл освещение и сервисы предшлюза в режим ожидания и вернулся обратно. Там, несколько неожиданно для него, нашлось, что динамик и соператор снова покинули рабочие места и снова курят под кулером, но, бросив взгляд на пульт Ниткуса, шкипер спрятал клыки и оставил разводить субординацию: БВС опять взяли под внешний контроль: поверх всех рабочих окон висел незнакомой конфигурации индикатор, выражающий что – непонятно. Ван-Келат присоединился к экипажу, одолжился у Маркова картриджем, Ниткус протянул зажигалку.

Молчали.

Обсуждать предстоящее никому не хотелось, а летучка была необходима – как дань традиции хотя бы. Да и никогда не допускает Космос безработицы. Шкипер докурил и встряхнулся. Раскрыл модуль своего «персонала» и полез в текущий журнал физики экипажа. Освежил память. Память не подвела. На короткую в надриман Марков не ходил ни разу, а сам Ван-Келат был растренирован физически. Ван-Келат отправил Маркова в медотсек за релаксантами. Приняли, запили. Было тихо – насколько возможно в рубке космического корабля, шумного по умолчанию. Фронт обзора заслоняло белоснежное брюхо «Чернякова», имелось и движение: крановые порталы «хитачи», складываясь по осям нагрузок, прибирались внутрь землянина; клок разноцветных оборванных кабелей медленно шевелился, торча из разведённого клюза, к непорядку подбирался, охотящеся переставляя по обшивке манипуляторы, невиданный пасс-кибер с чёрной шестёркой на головогруди. Также была из рубки видна часть пилона с челноком. Челнок был знакомой модели.

– Ничего у них машина, что и сказать, – произнёс Ниткус. – Прогресс на месте не стоял. Натурально, колыбель человечества. А качество связи! Как по проводам. Моя Тютюля ввек так не летала. Как новенькая, разогнанная, моя Тютюля.

– Не называй девушку так, – сказал Ван-Келат. – Ей нас к Четвёрке сейчас спускать, в экстремуме, в одиночку.

Ниткус кивнул.

– Я пару дней назад с Романом Володницей разговаривал по теле, – сказал Ван-Келат. – Так, по делу, ну и трёпа кое… Он рассказал, как они намучились с оборудованием в десанте. Дрянь дело у нас в системе, космачи. БТ у них в поле сразу сдохли. У телеспутника горючего на вис нет. В самый что ни на мэ – и нет его над десантом… Печь на попе калачи.

– Так и пропали реябта, – сказал Ниткус. – Стали шесть.

– Так и пропали, – подтвердил Ван-Келат. – Исключительно по неизестной причине…

– Я их знал, – сказал Марков. – И Ейбо я знал, и Лодию.

– Это ты похвастался, девственник? – осведомился Ниткус. – Ты странно похвастался.

– Не нравится мне идея с наркаутом! – заявил вдруг Марков.

– Это у тебя такие ассоциации? – осведомился Ниткус. – Ничего себе у тебя ассоциации! Шестым будешь?

– Да хватит вам, Саулюс, шестериться! Шкип, я не понимаю, что за срочность? Спустились бы к планете, как люди. Четырнадцать суток – на полторах-то!.. А надо им – вон у них машина какая, сами бы и двигали свои две шестьсот двенадцать… Не нравится мне задание. Пусть беспилотно работают! А мы сойдём… все.

– А Солнечная Виза тебе нравится? – спросил Ниткус.

– Знаете, Саул, Солнечные Визы так просто не достаются, – сказал Марков.

Он был прав на миллион процентов. Его болтовню надлежало уже пресечь.

– Всё, сняли! – приказал Ван-Келат. – Дело есть, делай.

– Слышал? – спросил Ниткус. – Что шкипер сказал?

Марков глубоко затянулся.

– А вот они нас сейчас слушают? – продолжал спрашивать Ниткус. – Установив повсюду микрофоны и, величиной с капельку, видеокамеры? И аутнул твой бонус.

– Ты тоже заткнись, Саул, – сказал Ван-Келат. – Если так (что возможно) – то и, ейбо, ветерок: мы расслабляемся перед тяжёлым перелётом, несём чушь и пребываем в состоянии аффекта. Я вот спросить хочу тебя, Марков: по-другому ты мне не нравишься, девственник. Где нагадил и чем?

– Не понял, шкип! – мгновенно удивился Марков. Ты, парень, землянам натирай вареньем гарнитуру, а мне – не начинай даже. Давай, в чём дело? Подслушивают его, видите ли. Задание ему, видите ли, не нравится. В Солнечную Визу он не верит.

– Ну, вообще, мне тоже не нравится лишний наркаут, – сказал Ниткус осторожно. – Но ты что, шкипер?

– Ты в доле с ним, Ниткус?

– Джон, если серьёзно, ты действительно прибрал бы громкость, – сказал Ниткус. – Во-первых, я ни с кем не в доле и не понимаю тебя. Во-вторых, откуда и что ты взял?

– А почему ты его выгораживаешь? Ты будишь во мне собак подозрений, космач!

– Ты это мне как серьёз серьёзу?

Ван-Келат засмеялся.

– Шкип, я вас очень уважаю… – проговорил Марков с апломбом.

– Всё, отвлеклись, – перебил Ван-Келат. – И то дело.

– Как-то не понравилось мне, – заметил Ниткус. – Как-то ты неуклюже.

– Я не исповедник, – сказал Ван-Келат. – Взялись за джойстик – на хрен ныть. С таким экипажем только…

Марков молча сунул мундштук в футляр, не глядя козырнул, снялся и полетел к своему посту, где умялся в «капюшон» и на старт закинулся, проделав эволюции подчёркнуто чётко.

– Джон, ты чего на парня взъелся? – тихо спросил Ниткус.

– По-моему, он что-то химичит. Нет?

– По-моему, тоже… но…

– Ты сам чистый?

– Я – да. Но ты очень громко говорил.

– Саул, мне не до политеса[46]. Сам всё видишь.

– «Черняков» к «ОК», – сказал войс. – Объявитесь.

– К старту! – приказал Ван-Келат Ниткусу. – «ОК» – «Чернякову». Первый пилот пост принял.

– Соператор пост принял. БВС под внешним контролем, к старту я не готов. Периферия, эффекторы в режиме ожидания.

– Динамик пост занял.

– К вам Дайм, «ОК».

– Здесь «ОК».

– Внимание, «ОК». Именем Земли. Автофайл. Десять ноль шесть среднего, зенит Палладины, Город Палладина Дальняя. Выполнить предстартовую готовность. Занять позицию во второй стартовой зоне, передать управление на БВС. Обезопаситься от эффектов изменённой натуры надримана, защита категории «LOW». Дальнейшие инструкции получите незамедлительно по выходу из наркаута на орбите планеты-цели. Благодарю за сотрудничество. Выключаюсь, желаю удачи.

– Принял первый.

– Второй.

– Третий.

– Автофайл, флаг.

Ван-Келат услышал, как Марков бурчит себе под нос слова и выражения.

– Саул? – спросил Ван-Келат.

– Так, есть. Отдали. Соператор – шкиперу, внешнее управление БВС-ГЛАВНОЙ корабля прекращено. Готов к работе с пространством соператор.

– Я динамик, груз зелёный, архитектура к старту упорядочена, стабильно управляема. Готов к работе с пространством.

– ГОТОВА К РАБОТЕ С ПРОСТРАНСТВОМ.

– Готов к старту грузовоз, я второй.

– Готов к старту грузовоз, я третий.

– Подтверждаю, первый.

– ПОДТВЕРЖДАЮ.

– «ОК» к диспетчеру. Готов к выполнению готовности.

– «Черняков» к «ОК». Принял готовность. Старт. Начать выполнение эволюции во вторую стартовую зону.

– Роджер, «Черняков». Экипаж, к тяге 0,4!

– Второй, готов к тяге.

– Третий, готов.

– Внимание, тяга!

Ван-Келат, в шлеме, перчатках, подёргал себя за упряжь, поёрзал под ней, устраиваясь поуютнее, взялся за джойстики и повёл грузовоз, постаравшись отвалить от землянина по-насколько изящнее. Прошло сорок минут. В микросекунде от «Чернякова» – и от Города – начал набирать высоту над Колодцем на больших дюзах. Стартовая зона «два» сигналила ему и видео, и радио, что свободна и готова.

Вдруг Ван-Келат услышал сопение над ухом. Он повернул голову и чуть не столкнулся налобником шлема с длинным носом Маркова, едва не качнув корабль. Ван-Келат зафиксировал джойстики. Секунд на двести было можно.

– Мне пошептаться, Джон, – пробормотал Марков, отшатнувшись и снова придвинувшись.

end of file

ввести код

13648

код принят

file 3.3

txt: —…ть, Очкарик! – сказал Ван-Келат.

– Важно, шкип. Уделите мне.

– Да я уж понял! Куба, поведи корабль.

– Второй, принял корабль, продолжаю эволюцию.

Ван-Келат сдвинул шлем на затылок, отключил связь с уха и внимательно посмотрел на Маркова. Марков мялся, глаза бегали. Совершенно очевидный негодяй.

– Ну, парень? Был я прав.

– Это, шкип… Короче. У нас пассажиры, шкип.

Пауза.

– Что-что у нас? – переспросил Ван-Келат.

– На машине пассажиры, сто двадцать три масса. Не в бизнес, шкип, клянусь! Попросили подбросить к Птице Второй. Как бы так, понимаете? Сколько раз – и вы, и Саул… Я подумал: почему нет?.. Они в моей каюте едут.

– Кто? – спросил Ван-Келат, не придумав сказать ничего умного.

– Марк Байно и Хич-Хайк.

– Аб Байно? Шкабовский вторпила?

– Ну да. Товарищ мой. Мы с ним вместе учились. Я у него в учебке динамил. Братались. Не отказать мне было, шкип.

– И Хич-Хайк? Подвинутый? Выживший на рэке? Траблолов?

– Ну они же всегда вместе, шкип. Простите меня, шкип!

– За что, Денис? Я должен тебя поблагодарить! Спасибо тебе, коллега! – сказал Ван-Келат с выражением. – Теперь все траблы наши!

Слушая и спрашивая и благодаря Маркова, Ван-Келат представлял Пола Мьюкома, мэра, и как-кое лицо делал шкиперу Ван-Келату мэр Пол Мьюком в представлении Джона Ван-Келата, шкипера! Ван-Келат бросил представлять мэрское лицо Пола Мьюкома, ну его. Ничего исправить не было когда. Ситуация быть имела только и единственно продолжаться. Собственно, Марков, так и так об его, действительно, страшного не совершил, около не во время только, да. Космач космачу исподва попутчик. Шкипер знать заранее обязан, конечно, но уж очень строго говоря. В иные времена Ван-Келат и не разозлился бы даже: не коньяк, не дерево, не книжки на борту – там делиться надо… Ах ты, ёпатам!..

– А «Будапешт»? – спросил Ван-Келат, и сам вспомнил: «Будапешт» стоял в доке на реставрации бортовой СОЖ, выеденной полностью, даже, кажется, Шкаб во время аварии чего-то там надышался или отморозил себе…

Ван-Келат достал салфеточку и промокнул брови и верхнюю губу.

– Что ж он от бортА своего оторвался-то, Байно?

– Ну день же рождения у Шкаба, шкип! А Шкаб на Птице. Он так и не выходил оттуда, как реябта поканулись.

Ван-Келат и это уже сообразил самостоятельно. Вылетела, в Землю, Луной обёрнутую, вся реальность из оперативной памяти! Другу всех живых и латентных Шкабу действительно исполнялось сколько там средних лет через несколько дней, и Шкаб действительно сидел над Четвёркой, без машины. Теперь Ван-Келат даже удивился: в предшлюзе к ним очередь из желающих подсесть должна была выстроиться, едва пошёл послух про маршрут «ОК», ведь Шкаб зазывал праздновать многих, самого Ван-Келата в том числе, да и Мьюком собирался вроде… Начисто всё это забыл Ван-Келат. А уж вторпиле родному сам бог велел попутку к лидеру искать. Никто же не знал, что в надримане пойдём.

– Ясно, – сказал Ван-Келат. Ниткус, нагнувшись к своему пульту, наблюдал за ними и прислушивался (он вёл грузовоз по монитору, не из шлема). И Ниткус не улыбался понимающе, значит, действительно был не в курсе. Впрочем, Ниткус – уникальный человече – не любил Шкаба, и взаимно. Ниткусу-то важнее всего иного его личная монополия на провоз контрабанды в составе экипажа…

– Так как же, шкип? – спросил Марков заискивающе.

– Ну ты же подождал, пока станет поздно, – ответил Ван-Келат. – Молодец! Не за борт же их. Пассажирский наркобокс откроешь, усыпишь. На берег им уже не сойти, про наркаут Байно уж сам говори. И смотри, если они разорутся! Поздно орать. Подставы нет, пока в народ не ушло. Чтобы тихо. Ты понял?

Марков несколько раз кивнул.

– Вот тебе, этит твою колбу, (…)[47], ключ от пассажирского. – Ван-Келат выбрал в бумажнике нужную карточку, сунул её Маркову в зубы. – Свою «кормушку» программируй с упреждением на час. Сойдём к цели, разбудишь пассажиров, снова спрячешь. А там будет видно. Надеюсь, нам только груз сбросить… – «Где? Куда мы прёмся? Кто нас встретит? Кого нам ждать? Эх-х!..» – Всё. С тобой ещё позже – поговорим. Я тебе должен корзину чего, имей в виду.

– Я понял, шкип. Спасибо. Извините, шкип. Больше не, шкип.

– Всё. Займи пост до зоны. Я откомандую, когда к ним идти.

– Ясно.

Марков отдалился. Ван-Келат надвинул шлем и осмотрелся. Ниткус практически завёл грузовик в зону.

– Я первый, корабль мой.

– Снял руки, соператор.

И немедленно в наушнике у Ван-Келата трижды щёлкнуло. Ниткус требовал контакта. Ван-Келат переключился в «приват». Они коротко поговорили. Ниткус желал знать всё. Ван-Келат ничего сейчас объяснять не стал, вежливо отложил, предупредив, однако, что Очкарик займёт немного света, из резерва. Ван-Келат попросил обойти это в отчёте и побожился, что монополия святого права Кубы на контрабанду в пределах родного экипажа – незыблема. «Он тебе малины поставит, – сказал Ван-Келат. – За беспокойство. И я уж прошу тебя посодействовать». Ниткус пожал плечами и кивнул. Он был очень недоволен. Но ему ничего не оставалось.

К 10.49 среднего грузовик поднялся к старту. Отсюда, из фокуса второй стартовой зоны мегатонный Город выглядел миниатюрным, спичкой прикрыть, мухомором с тремя кольцами на ножке, а «Черняков» – самым крупным и самым белым пятнышком на мухоморовой шляпке. Альфу внизу скрашивали светофильтры. В центре осевого экрана повесился баннер «ОК: ЗОНА 2», и космонавты одновременно отстегнулись и всплыли. Ван-Келат махнул Маркову, Марков сдал на БВС свой пост и быстренько усвистал. Ниткус, ему вослед покрутивши головой, некоторое время ещё колдовал над своим пультом, приводя его в окончательный порядок и закрывая отработавшие группы. Грузовик чуть покачивался. В такт качаниям, пульт Ван-Келата полыхал огнями, что твоя ёлка: БВС на паях с прицелом стартового маяка ориентировали «ОК» к Четвёрке.

– Соператор пост сдал, – произнёс Ниткус. – К восходу в надриман, цель Четвёртая ЕН-5355, готов грузовик.

– Принял, здесь шкипер. Ступай спать, Саул, и, пожалуйста, прямиком, без шатаний. Не подглядывай, я имею в виду. Потом поговорим.

– Да, конечно, Джон, – смиренно сказал Ниткус.

– Что я попросил, ты всё сделал?

– Да, конечно, Джон.

– Хорошо, иди. «ОК» к «Чернякову», приём.

– Здесь диспетчер.

– Маяк-старт, «ОК-ГЛАВНАЯ» в зоне второй к предстарту Форт… то есть Город – четыре тире пятьдесят три пятьдесят пять отработали, прицеливание закончено, курс на оси. Каунтдаун с цепи спускаю, связь оканчиваю.

– Понял вас, «ОК». Удачи на финише, приятного вам, большого, влажного глюка.

– Ум-ум. Какие мы вежливые, Земля. Хорошо, принял. Пусть нам приснятся зайчики.

– Диспетчер – «ОК»: автофайлы не забудьте наемельте, и валите уже. Удачи желает «Черняков» к «ОК».

– «ОК» – к «Чернякову», автофайл, копия – Порт-Город.

– Принял, «Черняков».

– Принял, Город. Удачки, Джон, поспите там и за нас.

Было 10.50 AТС.

Ван-Келат вырубил радио. Ван-Келат вырубил также обе такты на ходовом пульте и спустил джойстики. Ван-Келат вырубил освещение в рубке. Ван-Келат выплыл из рубки, задраив за собой люк вручную. Метроном такал по кораблю. Из распределителя объёмов главного Ван-Келат поплыл по осевому каналу, по пути активируя автоматику ограничников. Кают-компания уже была по уставу зачехлена и притушена. Стол был убран, двухметровый люк над шахтой наркобокса в центре кают-компании приветливо зиял. Ван-Келат внырнул в шахту вниз головой до пояса и внимательно осмотрел индикаторную панель «вход-выход». Ниткус «кормушку» занял семь минут назад, обошёлся хитрый бутлегер без детективного экивока в грузовой на интервью с Марковым.

– Пассажиры готовы, – произнёс совсем близко Марков. Ван-Келат обернулся, глядя мимо своего тела вверх. На фоне тёмного потолка кают-компании гладко выбритая полнощёкая рожа младого девственника сияла в свете шахтных ламп.

– Ругались? – спросил Ван-Келат с неожиданным для себя любопытством.

– А вы с Марком Байно знакомы?

– Да так, через Шкаба. Как со всеми. Знаю, что Аб, знаю, что вёл «квинту», что пилот, не побоюсь признать. Серьёз по достигнутым.

– Он никогда, Марк то есть, не ругается. Удивился, конечно. Порожился, пошипел. И стал своего Хич-Хайка привязывать.

– Он знает, под кем мы идём?

– Шкип, ну конечно знает. Где же не знать. Честно говоря, он мне и сказал – ещё рано утром. Под кем, куда. Да весь Форт знает, под кем мы идём и куда. Это Космос: все всё всегда всюду.

– Откуда, интересно… – пробормотал Ван-Келат.

– А откуда все всё всегда всюду знают? – заметил Марков.

Шкипер хмыкнул.

– Это с ним, с Байно, ты тонул над преторнианской Кали, в учебке? – спросил Ван-Келат.

Марков ответил смиренно:

– Да, шкип.

– Чудом выхватились вы там, чудом. Я смотрел отчёт. Героически. Смешно.

– Да, шкип. Шкаб рассказывал?

– Да человек десять рассказывали, все по-разному, кто веселей, кто остроумней. Пулеми, помню, рассказывал. Красиво рассказывал. Ну, давай, пролезай мимо, усыпляйся. Я схожу гляну на корму.

– Да, шкип, – смиреннейше сказал Марков. – А Саул уже спит?

– Я бы, на твоём месте, надеялся.

Перехватываясь через пять поручней на шестой, Ван-Келат сплавал на корму, в пост контроля процессора, огляделся там. Грузовоз засыпал перед стартом. Больше половины воздуховодов уже стали, мобильная техника рассосалась по родным клюзам и тамбурам и задраилась. Всё было к старту. Возвращаясь, Ван-Келат задержался в центральном распределителе, откуда можно было попасть во вторую шахту межкорпусного перепада. Шахта была задвинута и продута, автоматику СОЖ Марков вывести в стэнд-бай не забыл. Осмотревшись в распределителе, Ван-Келат поколебался – не проверить ли, эдак по-шкиперски, всерьёз, пассажиров, но, ничего не предприняв, продолжил возвратный путь.

Марков, уже голый, в памперсе АСИУ, затягивал свой пластиковый ложемент пластиковой простынёй. Ван-Келат осмотрел «корыто» спящего Ниткуса, завёл автомат своего, открыл шкафчик с пушистым котиком на дверце и, взявши из початой коробки свежую капу, разодрал упаковку, и капу размял, словно как герой в кино, сушёную рыбу разламывая.

– Я там хорошо настроил, шкип, – сказал Марков. – Я проснусь сразу после финиша, как атмосфера зальётся. Реябт разбужу и поесть приготовлю. Ни о чём не беспокойтесь.

– Пассажиров – ты понял? – сразу к тебе в каюту, и чтоб там тихо! Разгрузимся – выведем.

– Я понял. Шкип.

– Чего тебе?

– Вы потом скажите Ниткусу, – как сам себе, ну там, серьёз – серьёзу… что я… ну.

Ван-Келат пожал плечами и ухмыльнулся. Неписано – Марков не подлежал официальной обструкции, но Ниткус несогласованную с ним контрабанду не спустит ни за что. И где-то он прав. Неписано – не вырубишь. Очкарик смотрел на шкипера, ожидал ответа, сидя в «корыте», блестя торсом (было очень душно), с капой в одной руке, с системной насадкой в другой. Ван-Келат ещё раз пожал плечами (так, чтоб получилось «утвердительно пожал плечами»), сдёрнул майку, стянул брюки, скомкал, задвинул комок босой ногой под станину и залёг.

– Без снов вам, шкипер,– произнёс Марков. Далее сразу Ван-Келат услышал чавканье и чмоканье и уже не стал оборачиваться и желать. Он сам закусил капу, напустил слюны и, пока капа присасывалась, посадил насадку на руку. Он ощущал серьёзное душевное неудобство, словно в живот, где там душа располагается, кирпичей насыпали, а в зоб кампокатной ваты напихали: капитан обязан засыпать, убедившись, что все – включая пассажиров и корабельных животных – спят уже, точно. Ван-Келат впервые в жизни не выполнил предстартовый ритуал целиком, доверившись Маркову. Желание встать, поставить старт на паузу, пройти в грузовой корпус и проверить воочию местоимение и усыплённость нежданных пассажиров жгло нестерпимо. Шкипер даже приподнял голову, но только проглотил вату в горле и лёг опять. Он не сомневался, что переживает самый мерзкий в своей жизни старт. Земля – планета непростая, у Земли длинные руки и недобрые ассоциации… Уже не было времени, абсолютно никакого не было времени, оставалось до мерзкого, не контролируемого ни в каком смысле старта – всего ничего. Если в течение десяти минут чужой робот в родной БВС не получит сигнал, что экипаж обезопашен, то счёт система сбросит – это стандартное поле корневой программы. Пойдут вопросы, пересчёт, переориентация… и большая вероятность новой скорой встречи со Ска Шосом, генерал-майором, а там, чего доброго, и сенатор Романов подоспеет, с Мьюкомом наперевес… Как он сказал? «Не следует ли заменить экипаж?» (…)[48] тебе, кнюк! Я – лучший экипаж Палладины! Всё, сняли с эфира.

Ван-Келат никуда не пошёл. Далее было:

1. Автоматика наркобокса включилась.

2. Ван-Келат поудобнее устроил шею и разом провалился в знакомую предначальную темноту.

3. Над тремя «корытами» накалились лампы мертвенно-алого цвета, а весь остальной свет в корабле погас.

4. Люди перестали дышать.

5. Жёлтый газ хлынул внутрь фонарей, превратился в жидкость, жидкость вспенилась, мягко намертво фиксируя тела по оси ускорения.

6. Медсервис вызвал БВС-ГЛАВНУЮ и отчитался по состоянию наркобокса.

7. БВС затребовала подтверждения. Сервис передал подтверждение.

8. БВС-ГЛАВНАЯ грузовоза, трёхпроцессорный greENTown-1000001, следуя полётному плану, загруженному в него с «Чернякова»:

8.1. отправил предстартовые автофайлы;

8.2. погасил на грузовике внутреннее освещение;

8.3. прекратил вентиляцию и подачу обогащённой атмосферы;

8.4. стравил давление из системы климатизации в бомбовые баки, баки отстрелил;

8.5. снизил температуру в обитаемых объёмах до четырёх градусов;

8.6. поставил последовательно в ожидание все посты контроля обитаемости;

8.7. прервал техническую связь с диспетчерскими;

8.8. убрал под корпус антенны и датчики;

8.9. разгерметизировал корабль;

8.10.1. выждал пять минут;

8.10.2. пока атмосфера покинет борт полностью;

8.10.3. и загерметизировался.

До восхода в надриман осталась стандартная тысяча пятьсот.

Глава 15 Закулиса эшафота (реконструкция Байно)

file 3.4.0

subject: так называемый Департамент Камней и Туманов; краткий взгляд

txt: в недрах корпуса С звездолёта «Черняков» (порт Земля, Кеннеди, регистрационный номер в каталоге WASA 09/12637-2124) есть сравнительно небольшой секретный отсек – несколько помещений побольше и поменьше. Правом доступа в отсек обладают три человека в Космосе. Любопытно, но в число облечённых высоким доверием не входят ни Колониальный инспектор сенатор Романов, ни капитан «Чернякова» адмирал Ласло Маус. Более того, ни тот ни другой и не знают о наличии в недрах звездолёта таинственного отсека и аппаратуры, в нём установленной. Таким образом, сенатор Романов ничем особенным не отличается от младшего стюарда, подающего ему капли от насморка, или, к примеру, от старшего оператора систем наведения центрального кавитатора… Но мало ли чего не знает о начинке «Чернякова» сенатор Романов! Капитану Ласло Маусу положено-то о своём корабле знать всё, иначе какой же он капитан! Но он не знает. Всё это очень таинственно и интересно.

file 3.4.1

subject: так называемый Департамент Камней и Туманов; краткий обзор

txt: отсек никак даже официально не называется, его никто, как капитанскую рубку или арсенал, не охраняет, но, каким-то чудом и распознав о существовании отсека, проникнуть в него без специальной санкции невозможно, а проникнуть без санкции чудом и остаться в живых невозможно принципиально, а выдать специальную санкцию может только Император, а Император на Земле, а до Земли 191 парсек. И, кстати, Император считает, что трое, санкцию у него получивших, – это и так безнадёжно много.

Один из троих наш генерал-майор Ска Шос. Таинственный отсек им посещался, но лишь однажды, ещё на Земле, с целью сугубо познавательной, экскурсионной. Но даже Ска Шос не имеет права знать в лицо и по именам двух других посвящённых. Точнее сказать, в лицо-то он знает их и, поморщив лоб, при удачном стечении мозгового состояния, может вспомнить их имена (у Ска Шоса замечательная память, как у любого пилота его класса). Но зачем генерал-майору Ска Шосу вспоминать каких-то там среднего звена членов экипажа «Чернякова»? Ну хорошо, ну есть на «Чернякове» такой сменный диспетчер Центрального узла связи старший лейтенант Ганимед «Нераз» Мусохранов, да, есть такой гвардии капитан, десанта наставник-мастер, соператор 1 класса C. D. «Капёр» Джэйвз, ну и что? Неоднократно названные лица сталкивались со Ска Шосом в местах общего пользования. (По старой привычке Ска Шос принимал пищу в кантине.) Сталкивались они там, да. Однажды десанта мастер-наставник Капёр Джэйвз помог Ска Шосу удержать горизонтально к настилу перегруженный поднос, после случайного толчка в неагрессивной сутолоке очереди едва не выскользнувший из рук генерала. Капёр был удостоен братского «Спасибо, старлей, братишка!» тоном на добрую сотню градусов теплей, чем обычный генеральский минус двести семьдесят три.

Данный случай был пересказан героем Капёром Джэйвзом Неразу Мусохранову. Рассказ повеселил и рассказчика, и слушателя. Без напряжения и нефильтрованно общаться они, строго засекреченные специалисты, особы, приближённые к Императору, могли на «Чернякове» только между собой и только в уединении рабочего сорока четырёх кубов объёма таинственного сверхсекретного отсека.

Они называли своё рабочее место «Выездной Офис Имперского Департамента Камней и Туманов». Ска Шоса водили сюда на экскурсию путями чрезвычайно сложными. По-настоящему таинственными. Но на самом деле «Выездной Офис» располагался в жилой части корпуса С «Чернякова». Джэйвз и Мусохранов тратили на дорогу от личных номеров до сейфа-шлюза Департамента меньше минуты каждый. Вот прохождение сейфа-шлюза занимало минут пять, ну а находиться в «Офисе» можно было безвыходно сколь угодно долго. Там хорошо.

Это отсек высочайшей живучести. Там прекрасный воздух, им ведает автономный, не подотчётный ни единому компьютеру «Чернякова» контур системы жизнеобеспечения. Там замечательная трёхкубовая оранжерея с пальмой и деревянной скамеечкой под автобар, ванная комната, кресла замечательные – и поработать, и посидеть: точёные по уникальным лекалам, деревянные. В «Офисе» можно бесконтрольно курить (спец Капёр курит, спец Нераз предпочитает снюс). В прохладных закромах много спиртного вкусного, но спецы Капёр и Нераз не злоупотребляют спиртным, предпочитая лакомства, не изменяющие сознание. При необходимости оба могут залечь в наркосон прямо на рабочем месте, в подпалубе «Офиса» располагается уютный наркобокс. Поддерживать физику и убивать время позволяет приличный спорткомплекс. Хоть совсем не выходи отсюда, но выходить приходится, следуя строгим, но отеческим рекомендациям психологов. Ещё в «Офисе» Департамента Камней и Туманов есть сверхсекретная аппаратура. Есть и НРС-станция. И ещё там есть сейф.

В сейфе хранится личное оружие, но это не главное. Там, в отдельных папках несколько неподдельных бумажных конвертов. Содержимое конвертов защищено всамделишного красного сургуча печатями. Всего конвертов пять, но один из них сутки назад был распечатан, приказ, исполненный на листке из бювара Императора вручную Императором же, был принят к исполнению и уже исполнен.

Второй конверт надлежит распечатать через совсем небольшое время.

file 3.4.2

subject: некоторые сожаления C. D. Джэйвза и Ганимеда Мусохранова

txt: услышав входной сигнал, Капёр Джэйвз развернул кресло, в котором сидел, так, чтобы фронтом встретить входящего, вытащил из кобуры флинт и снял его с предохранителя. Он прекрасно видел на мониторе шлюзового сейфа Нераза Мусохранова, и в цифре видел, и в рентгене, и не только в них, но инструкция есть инструкция, работа есть работа, опыт есть опыт. Идентификация личности и намерений посетителя закончилась, люк, изнутри декорированный красным деревом, отвалился, Нераз вступил в «Офис», держа пустые руки перед собой. Остановился. Медленно повернулся кругом. Он был в сине-голубом «чибисе» без знаков различия и в «носках».

– Привет, хобо, – сказал Капёр Джэйвз. – Всякий раз с трудом удерживаюсь, чтоб не стрельнуть в тебя. Вдруг промахнусь и тебе повезёт?

– Испытать мой новый бронежилет? – спросил Нераз Мусохранов. – Привет, хобо.

– Да нет, я бы стрелял в голову. Не понимаю, Ганимед, почему ты не носишь шлем? Мало ли кому вздумается на «Чернякове» ударить тебя коридорной пепельницей по голове? Космос влияет, Ганимед.

– Шлем мешал бы засекреченным космонавтам наслаждаться моей восточной красотой, – сказал Мусохранов. – А так я живу полной жизнью. Удар пепельницей я предскажу по запаху и увернусь с кошачьей грацией. Мне можно, наконец, войти?

Он действительно был очень красивым человеком. Его мать, одна из жён его отца, произвела Ганимеда Мусохранова почти альбиносом, но отец его стоял твёрд под стать своим великим предкам и украсил лицо бледнокожего отпрыска оленьими глазами, окружёнными, словно искусной татуировкой, чёрными, как смоль, ресницами. Ганимед Мусохранов, высокий и изящный молодой человек, держал на ногах четыре g в течение часа. Вот только IQ его был несколько ниже, чем у Капёра Джэйвза – 127, но Джэйвз не был альбиносом. Так сложилось.

– Милости просим, – сказал Джэйвз, разворачивая кресло к пульту. – Пока ты не сел, сбей-ка мне-ка кофейку.

– Ради бога. А ты тем временем просвети меня, сутками отсталого, какие новости? Главное мне скажи: Мьюком передал оригиналы атласов Четвёрки и Тройки?

Почти сразу интенсивно заблагоухало от автобара на весь «Офис». Следуя запаху, Капёр взял с подлокотника пульта деревянную коробочку, открыл, выбрал сигару и начал искать по восьми нагрудным карманам гильотинку.

– Их прислали. Час назад. Очень негусто. Очень крупно и очень нечётко. С большими дырами.

– Но ты их уже отправил вослед Рукинштейну?

– А как ты думаешь?

– Я не думаю, Капёр, я только и исключительно надеюсь и верю.

– Я отправил их Рукинштейну, сэр. Они уже у него в блике.

– Гениально, сэр.

– Не очень гениально. То ли с оптикой у местных приков[49] совершеннейшая беда, то ли они ей пользоваться не умеют. Первое верней. Вся надежда на наш спутник. Слушай дальше. За время твоего бездельничанья Большая Машина почти закончила проникновение в сеть Города, – продолжал Джэйвз. – Наша круглогрудая Дейнеко отлично посадила жука на капитанский терминал Мьюкома. Маба походила сеть. Местный соператор, вопреки вероятности, неплох. Его зовут Боборс, и он вовсе не соператор, а технила, но влюблён в компьютеры. Великая Машина самонастройку закончила, можем пользоваться её услугами хоть прямо сейчас. Машина Императрица готова к приёму информации от Большой Машины, ждёт только допуска. Кого из наших дам я пропустил? Машина Амазонка, как всегда, ожидает наших распоряжений. Машина Охотница – работает по «Каплуну». И главное, Машина Колдунья поговорит с нами через час.

– Она давно это сказала?

– Минут двадцать назад.

– О распущенность моего напарника! Достоин ли он сахара в кофе?

– Восемнадцать минут десять тире тринадцать секунд минуло, о непреклонный!

Ганимед Мусохранов протянул Капёру чашку на блюдце и сел в кресло справа от него. Свой кофе Мусохранов выпил у автобара залпом, как будто не кипяток был в чашке.

– Так, хорошо, посмотрим, – сказал он вполголоса, поправляя свой монитор. – Сколько раз тебя просить, Капёр, не трогай мой монитор!

– Но должна же быть у нас с тобой хоть какая-то почва для конфликта. Меня бесит повышенный уровень нашей психологической совместимости.

– Найди другую почву, Си Ди. Меня действительно раздражает…

– Мне так удобней служить Императору!

– Работай на своём.

– Первый пост. Инструкция.

– Творчески подходи к выполнению инструкций.

– Нашёл почву для творчества…

– А ты – почву для конфликта…

– Оправдывает ли меня пред высоким судом попытка возвращения монитора в излюбленное тобой положение, непреклонный? Свидетельствую: попытка предпринималась.

– Но как мог твой уникальный приличный поступок иметь успех? Здесь нужен гений. И практика.

– Ты меня просто поедом съел, Нераз. ОК, дежурство сдаю, входи в дела. И надо пообщаться наедине. Настала пора подвести некоторые итого. Думаю, ты со мной согласен. Встречаемся под пальмой.

– ОК, Капёр. Дежурство взял.

– Автофайл, флаг.

– Автофайл, флаг.

Они встретились под пальмой через десяток минут. Сигара Капёра стлела едва на четверть. Капёр сидел на травке, прислонясь спиной к мохнатому стволу, разглядывал над собой небо, проецируемое на потолок, и тихонько напевал: имел такую привычку. Подошедший Нераз Мусохранов (несколько шагов отделяло рабочее место от редкой сени пальмы) выключил с сервиса в спинке скамеечки небо, на скамеечку сел, уперев локти в колени и обхватив плечи. Их головы оказались наравне.

– Говори первый, – предложил Джэйвз. – Твоя осведомлённость теперь свежее.

– Красиво сказал! А я скажу: не поспешили мы, вскрывая первый конверт. Порыв наш нахожу я верным.

– И спора не припомню, – напомнил Джэйвз. – Открыли и открыли. Нас посетило наитие.

– Да. Сама по себе конфигурация планетной системы альфы Перстня Короля является главным аргументом. И прекрасным аргументом, в прекрасном смысле прилагательного! А конфигурация – подтверждена. Мы сами видели.

– Две зелёные планеты геогруппы. Зоосфера обеих минимальна. У планет нет естественных спутников.

– До прибытия колонистов не было и искусственных.

– ЕН-5355 есть третья искомая марка на пути Императора.

– Несомненно.

– Поздравляю тебя, хобо.

– И тебя, хобо, поздравляю.

– Не выразить ли нам признательность десяткам тысяч бедных космачей, больше столетия торившим путь Императора?

– Их жертвы, тяготы… они прекрасны.

– Я согласен.

– Но жаль ли их нам с тобой, Нераз?

– Разве достойны жалости солдаты Императора? Они достойны лишь преклонения.

– Будем считать, что мы достаточно низко преклонились, землянин.

– Да, мы достаточно низко преклонились, землянин.

– И что же дальше?

– Да, что дальше?

– На мой ясный взгляд, сейчас необходимо оглядеть наши сожаления и выразить их вслух, как можно полней.

– А есть ли у нас сожаления, Капёр?

– О, Нераз, у нас их много больше, чем мы могли себе представить.

– О чём ты сожалеешь наиболее?

– Даже как-то не соображу. Надо подождать. Уйдут прочь восторг и удовлетворение. И мы вновь начнём мыслить подобающим истинным хобо манером.

– Может быть, выпьем? Сегодня бы я выпил.

– Я бы не тоже. Джину?

– Джину… Я бы выпил из бутылочки того рома.

– А ты не захватил её с собой случайно? Вот – не она ли стоит на скамейке?

– Разве я, с моей восточной интуицией, мог допустить случайность поступка? Это она. Я принёс её нарочно.

– Тогда и открывай. И – прямо так. Из горлышка. Как усталые путники, достигшие предгорий Вершины Мира.

Они по очереди глотнули волшебного алкоголя. Передышали. Второй очередью они ополовинили маленькую бутылку.

– Мои сожаления связаны в основном с невиданной бедностью колонии, – произнёс Мусохранов. – Император – замечаю смиренно – должен был повременить ещё, прежде чем открывать Дюжину своего имени. Подкопить деньжат. И приков жалко, и мы – серьёзно ограничены в средствах. Я даже опасаюсь, что планируемая демобилизация населения Города сейчас пойдёт во вред делу, Капёр. То есть перед нами выставился выбор из двух зол. Очень плохо.

– Есть такое опасение, – согласился Джэйвз. – Более того, не просто опасение, а целая уверенность. Но я вижу, ты уже эмоционально готов перейти от простой идентификации гаммы личных сожалений к их поспешной ликвидации. Не спеши. Не будем повторять великие ошибки Императора! Такого права у нас нет.

– Да, конечно. А знаешь, о чём я сожалею особенно, Капёр?

– Да?

– Командировка наша может оказаться о-очень длинной… Не скоро мы увидим наше Солнце, хобо.

Джэйвз вздохнул.

– Ты смелый человек, Ганимед, – сказал он. – У меня это сидит под ложечкой, но вслух я бы не решился, как ты, с плеча, наотмашь. Но всё может оказаться ещё печальней. «Черняков» отсюда вообще никогда не уйдёт, любезный мне господин Мусохранов.

– Давай об этом грустном не будем? – предложил Мусохранов.

– Об этом – давай не будем, пока возможно. Но далее. Мы никак не подойдём к вопросу о резидентах. Пропавшем с Кигориу товарище Семляникине и нашем палладинянине, ныне здравствующем… имени чьего мы ещё не знаем.

– Ага, – заметил Мусохранов, важно поднявши палец.

– Итак. Расследование – если его можно так назвать – обстоятельств пропажи «Фон-дер-Флааса», предпринятое силами новоиспечённого мэра нашего Мьюкома, закончилось, особо не начавшись. Известно доподлинно и наглядно: Кигориу благополучно финишировала в целевой системе, произвела первичную рекогносцировку, начала строительство в зените, практически закончила постройку кислородного процессора типа «Башня» на орбите планеты Три, сбросила и инициировала к развитию на Четвёртой объекты ЭТАЦ и ЦИКЛОБ, под прикрытием орбитальной станции типа Птица. Начала очень небрежное картографирование Четвёрки и почти закончила очень небрежное картографирование Тройки. Кигориу активно работала в системе по плану «Первая Площадь» семнадцать месяцев. Почему-то ровно в полдень пятьсот двадцать вторых средних суток времени миссии поступление отчётной информации с главного компьютера «Фон-дер-Флааса», нежно именуемого здесь Бортовой Вычислительной Станцией, на накопители данных объектов «Башня» и «Порт-Финиш» оборвалось. Что происходило в системе затем, неизвестно. Хотя можно с уверенностью предположить, что исчезновение людей и звездолёта произошло не в момент стопа информационного обмена. Смена работников на Башне, почти сорок человек, монтировавших рэк Порта-Финиш в северном зените системы, – средствами медконтроля жилого балка идентифицировались как существенные до пятьсот сороковых суток МТС. Не будем забывать и о поразительном приключении с «Нелюбовым». К сожалению, беспилотном приключении.

– Но на зенитной стройке люди остались, – заметил Мусохранов. – Целых три.

– И достойна сожаления их судьба, – сказал Капёр Джэйвз. – Да. Их осталось трое. Две женщины покончили с собой. Приятный сюрприз: отчёт-исследование гениев префектуры Города обстоятельств самоубийства женщин меня лично удовлетворил полностью. Дамы были подруги, романтически друг к дружке ориентированы, жили вместе, вместе и ушли. Не потратив на уход ни грамма атмосферы, к их чести надо заметить.

– Но третий!

– Да, третий. Нортон Кротик. Найден живым, но полностью и необратимо невменяем. Как источник информации ничтожен. Но! Медицинское заключение по нему меня очень сильно напрягает, и об этом я сожалею, ибо не привык напрягаться не по своей прихоти. Медицинские светила Города утверждают, что наш робинзон…

– Прости, Капёр, – космачи называют таких ребят бенганнами.

– Да, спасибо, очень важное замечание. Я записал тут у себя. Так вот, Нортон наш Кротик. По прозвищу Хич-Хайк. Диагноз, поставленный консилиумом местных Пироговых, гласит, что у несчастного Нортона необратимо смещена в простом римане личная SOC. То есть. Уверенно диагностируется не штатное психическое расстройство, навязанное индивиду обстоятельствами, несовместимыми с нормальным функционированием психики, а именно травматическое поражение личной SOC. Мы с тобой тщательно осмотрели медкарту Нортона Кротика в той части, когда он был ещё здоров. Гуманоид первого класса, с индексом здоровья необходимо-достаточным, индексом личной SOC отрицательным плюс при высокой плюс адаптивности к SOC-переменным, с предполагаемым резервом SOC в сто зелёных часов средних. Если б ему прибавить немного боевитости – и десантник, хоть сейчас на грунт любой сложности. Но боевитости там было мало, работал инженером. Мы с тобой внимательно изучили медкарту Нортона Кротика после как он (…)[50]. Параметры повреждения психосомы многажды перепроверены гениями-костоправами Иянго и Захаровым с использованием корректно работающей аппаратуры «Макс». Параметры повреждения сняты довольно точно. Но наш диагноз расходится с их диагнозом, Нераз! Светила медицины, затмевающие светом своим свет альфы Перстня Короля, проанализировав полученные данные, в диагнозе подчеркнули следующее нужное: «Финишная травма». Я смеюсь, Нераз, старина!

– Не надо смеяться. Они фальсифицировали диагноз, Капёр.

– Даже я в своём презрении не допускаю иного. Повреждение такого типа и такой интенсивности однозначно могло быть получено Нортоном Кротиком ТОЛЬКО при полной незащищённости названного Нортона Кротика во время схождения с надримана в вакуум на борту космического корабля запредельной к допустимому массы, и это при том, что длительность процесса повреждения не могла превышать ста секунд. Что невозможно в сфере рассматриваемых обстоятельств, и значит, места не имело; ничего этого не было и не было этого вновь, и снова – враньё! Однозначно же определено, что Нортон Кротик не имел дела с грунтом, никогда.

– Грунты Палладины нанесли бы ему травму с иными параметрами, – согласился Мусохранов.

– Таким образом, мы должны уяснить: повреждения нанесены Нортону Кротику силой, неизвестной нам, но почти наверняка родственной той, что потеряла людей Кигориу включительно, о которых я чрезвычайно сожалею. Следует очень жирно подчеркнуть, Нераз: субъект Нортон Кротик с огромной вероятностью являлся свидетелем и непосредственным участником события, печально определившего судьбу экспедиции капитана Кигориу.

– Несомненно. Как бы ты, любезный Си Ди Джэйвз, прокомментировал факт, что, по штатному расписанию канувшего в неведомое «Фон-дер-Флааса», означенный Нортон Кротик являлся соседом известного нам полковника колониальной разведки Конрада Семляникина по жилому номеру?

– А к тому я и веду, милый Нераз! Могло это быть случайностью?

– Безусловно.

– Но могло и не быть?

– Безусловно.

– Значит, несчастный Нортон Кротик нам нужен не фрагментированным, ни частично, ни полностью?

– Как я с тобой согласен!

– Нам нужно знать всё о Нортоне Кротике, ака Хич-Хайке, Нераз. Я имею в виду зрелые годы его.

– О, это нам совсем скоро поведает Большая Машина.

– Тогда поговорим о другом. Вызвала ли у тебя какие-либо сожаления деятельность группы нашего с тобой прикрытия?

– О, Капёр! Сенатор наш Романов прекрасно исполняет свой танец. Персонаж из учебника.

– Он неглуп.

– Но приговорён.

– Он нам подходит.

– Он нужен нам.

– Хоть он и враг Императора.

– Даже враги служат Императору.

– У них нет другого выхода.

– А Ска Шос?

– Генерал-майор подаёт определённые, вполне светлые надежды. В принципе, продолжая вчерашний наш с тобой разговор: Шос вполне готов к личному контакту с резидентом… Нас зовут, Ганимед.

– Допьём потом?

– Допьём потом. Машины не любят запах спиртного.

– У меня есть превосходная жевательная резинка, вот, возьми…

file 3.4.3

subject: рабочее собеседование

audio: – СЧАСТЛИВА ГОВОРИТЬ С ВАМИ, МАЛЬЧИКИ, ПРЕДМЕТНО.

– Пришлось попотеть, Маба?

– ПРИШЛОСЬ, КАПЁР. ГЛАВНЫЙ АДМИНИСТРАТОР СЕТЕЙ ГОРОДА, НЕКИЙ САЯН, ЛИБО НЕПЛОХО ЗНАЕТ ИСТОРИЮ, ЛИБО ЕЩЁ РАЗ ОТКРЫЛ АМЕРИКУ. ДОПУСТИЛ К АДМИНИСТРИРОВАНИЮ ГЕНИЯ-САМОУЧКУ. У НИХ ТУТ ЕСТЬ НЕКТО БОБОРС. УЖ И НЕ ПРИПОМНЮ, КОГДА Я В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ В КОЛОНИЯХ СТАЛКИВАЛАСЬ С БРАНДМАУЭРОМ, ЗАШИТЫМ ПРЯМО В ЯДРО. Я ДАЖЕ УДИВИЛАСЬ, НАСКОЛЬКО УМЕЮ. КСТАТИ, НА ЗАМЕТКУ ВАМ: В ГОРОДЕ ЕН-5355 ИМЕЕТСЯ И ВОВСЮ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ НЕКОТОРЫЙ ОБЪЁМ ИНФОРМАЦИИ, ЗАПРЕЩЁННОЙ К ПЕРЕДАЧЕ В КОЛОНИИ.

– Контрабанда, Маба. Человек несовершенен.

– Я СДЕЛАЛА И СОХРАНИЛА ПРЯМОЕ ЗЕРКАЛО С СЕТИ ГОРОДА. ВЫЧЛЕНИТЬ НОМЕР ЗАПРЕЩЁННОГО ДИСТРИБУТИВА И ЗАРЕГИСТРИРОВАННОГО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ СМОГУ ПОЗЖЕ.

– Хорошо, Маба, поговорим о насущном.

– КАК СКАЖЕШЬ, НЕРАЗ. СВЕТ Я ДАРОМ НЕ ЕМ. СЕТЬ ГОРОДА ПОЛНОСТЬЮ МНЕ ПОДКОНТРОЛЬНА. ЧТО ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я СДЕЛАЛА? ПОСТРОИЛА ДВОРЕЦ? ИЛИ РАЗРУШИЛА ГОРОД? КАКИЕ У ВАС ЕСТЬ ВОПРОСЫ? КТО СПИТ С КЕМ? КТО ЧИТАЕТ ЧТО? ЧТО СТАВЯТ В ГОРОДСКОМ ЦИРКЕ? КСТАТИ, ПОЧЕМУ ОТ ВАС ТАК СЛАДКО ПАХНЕТ?

– Настоящие люди, вроде нас, всегда сладко пахнут, Маба. А что они ставят, кстати?

– А ЗАПРЕЩЁННУЮ ПЬЕСУ. ПО ПИСАТЕЛЮ ВАМПИЛОВУ. НО, КОНЕЧНО, СЕЙЧАС-ТО ОНИ ЕЁ НЕ СТАВЯТ, ПОПРЯТАЛИСЬ ВВИДУ ЗОРКИХ ГЛАЗ И ЛИСЬИХ УШЕЙ КОЛОНИАЛЬНОГО ИНСПЕКТОРА РОМАНОВА. ИДЁТ У НИХ – ВОТ СЕГОДНЯ БУДЕТ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ – КАЙБНИЦА «АППОЛОН-13».

пауза, смех

– Хорошо. Что уже ты предприняла по своему разумению?

– ЦЕНЗУРА ИНФОРМАЦИОННЫХ ПОТОКОВ ПО ПРОГРАММЕ ОБЕСПЕЧЕНИЯ ОПЕРАЦИИ «КАПЛУН» ПОШЛА. ОТСЛЕЖИВАЮТСЯ И РЕДАКТИРУЮТСЯ ВСЕ ПЕРЕНОСЧИКИ ИНФОРМАЦИИ, ВКЛЮЧАЯ В РЕАЛЬНОМ ВРЕМЕНИ НРС. ОБСЛЕДОВАНИЕ АРХИВОВ НА ПРЕДМЕТ ВЫЯВЛЕНИЯ ПОТЕНЦИАЛЬНО ВРЕДНЫХ ДЛЯ ЛОЯЛЬНОСТИ ОБИТАТЕЛЕЙ ГОРОДА ИНФОРМ-ОБЪЕКТОВ: ПРОТОКОЛ «РЕШЕТО». АНАЛИЗ ЛИЧНЫХ АРХИВОВ, «ПЕРСОНАЛОВ», БИБЛИОТЕК. ПОКА ВСЁ.

– Данные на некоего Кротика Нортона.

– В СПИСОЧНОМ СОСТАВЕ ГОРОДА ТАКОВОЙ ОТСУТСТВУЕТ. КТО ЭТОТ ТАКОВОЙ?

пауза

– Повторяю, Маба: Кротик Нортон.

– КАПЁР, МНЕ ПОВТОРЯТЬ НЕ НАДО. В АДМИНИСТРАТИВНЫХ, БАЗОВЫХ, ПОТРЕБИТЕЛЬСКИХ МАССИВАХ КРОТИКА НОРТОНА НЕТ. УТОЧНИТЕ ЗАПРОС.

– Массив медицинский осмотри.

– МЕДИЦИНСКИЙ МАССИВ – ЧАСТЬ МАССИВА АДМИНИСТРАТИВНОГО.

пауза

– Выживший, экспедиция Кигориу, спасённый, повреждение SOC. Обследование проводилось неоднократно в течение первых ста суток МТС Палладины.

– ЕСТЬ НЕКТО ХИЧ-ХАЙК.

– Фото.

– ДАЮ.

пауза

– Странно. Это он. Маба, административный статус Хич-Хайка.

– ИЖДИВЕНЕЦ.

– Опекуны?

– ОПЕКУН – ГОРОД. ОБЩЕСТВЕННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ – БАЙНО МАРК АБ.

– Данные на Марка Байно.

– ДАЮ.

пауза

– Хе-хе, Нераз. Да. Что скажешь?

– Что сказать – Дальний Космос. Как умеют, так и живут.

– Маба, пометь файл Хич-Хайка «Нортон Кротик». Файл Байно Марка – на рабочий стол.

– СДЕЛАНО.

– Спасибо. Оценка администрирования Города. Основные контуры.

– УПРАВЛЕНИЕ СОЖ В ОЧЕНЬ ПРИЛИЧНОМ СОСТОЯНИИ. УПРАВЛЕНИЕ БЫТКОНТРОЛЯ – ПРЕВОСХОДНО, ОТЛИЧНАЯ СВЯЗЬ, ОТЛИЧНАЯ РЕАКЦИЯ. КОМИССАРИАТ – НЕДУРНО, ОЧЕНЬ НЕДУРНО. УПРАВЛЕНИЕ «ФИЗИКА» – ТВЁРДАЯ ТРОЙКА. ПРЕФЕКТУРА – ПОД ПАТРОНАЖЕМ КОМИССАРИАТА, НЕПЛОХО. УПРАВЛЕНИЕ ПОРТА КОЛОДЕЦ – ВЕЛИКОЛЕПНО. ПОРТ ВНУТРЕННИЙ – НИЖЕ СРЕДНЕГО. ПОРТ ГРУЗОВОЙ – ОБРАЗЦОВОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ.

– Сколько тебе нужно на подготовку демобилизации Города?

– СУТКИ.

– Приступай.

– МАЛЬЧИКИ, ВАС НА СВЯЗЬ МАШИНА ОХОТНИЦА.

– Что у тебя, Маха?

– ОПЕРАЦИЯ «КАПЛУН». СХОД ТРАНСПОРТНОГО КОРАБЛЯ ИЗ НАДРИМАНА В РАЙОН ЦЕЛИ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЧАСОВ. ПО ИНСТРУКЦИИ Я ДОЛЖНА ВАС ИНФОРМИРОВАТЬ ТЕПЕРЬ КАЖДЫЙ ЧАС.

– Наша милая перестраховщица. Спасибо, работай. Маба, продолжаем разговор. Нам нужно, чтобы ты немедленно передала все данные по личному составу Палладины Машине Колдунье. Что я имею в виду конкретно? Сколько случаев смерти было с момента финиша «Сердечника-16» над ЕН-5355?

– ЧЕТЫРНАДЦАТЬ.

– Свидетельства о смерти в порядке?

– ДА, НИЧЕГО НЕОБЫЧНОГО Я НЕ ОБНАРУЖИЛА. СУИЦИДЫ. КАФАР.

– Произведи сравнительный анализ личных файлов горожан-субъектов привилегированных клонов с базами данных Императорского ИКЛО. Учти все утраты генетического материала – каждую единицу. Если утрата не документирована – выдели информацию в отдельный файл и расследуй каждый случай. Произведи сравнительный анализ лич-файлов горожан – участников взятия Дистанции с базами данных Преторнианской Касабланки. Мы хотим точно знать, все ли клонированные здесь и все ли рождённые на Касабланке имеются в наличии. Произведи исследование трупов, идентифицируй их, произведи все необходимые сверки… Я надеюсь, что высочайшее повеление Императора о захоронении героев Космоса на Земле здесь выполняется… Далее. Ты должна установить контакт с Машиной Амазонкой и, взаимодействуя с ней, приступить к процедуре сканирования и повторной маркировки личных SOC горожан. Срок выполнения – двадцать часов.

– ОК, МАЛЬЧИКИ. ПРИСТУПАЮ.

– Далее. Возможны запросы к тебе от Машин Императрицы, Великой, Охотницы и Колдуньи. Сейчас мы с Неразом снимем блокировку. Открой комнату смеха.

– ОХ, ВОТ И НАСТУПИЛ ЭТОТ ЖУТКИЙ МОМЕНТ…

– Действуй, Маба.

– КОМНАТА СМЕХА НА МОНИТОРЕ. ЛИЧНЫЙ SOC МУСОХРАНОВА ГАНИМЕДА «НЕРАЗА», ВТОРОГО РАЗВЕДГРУППЫ «А» УПРАВЛЕНИЯ СОЛНЕЧНЫХ КОЛОНИЙ. СКАНИНГ. ВЕРИФИКАЦИЯ. ДОПУСК К НЕОГРАНИЧЕННОМУ КОНТРОЛЮ СИСТЕМЫ ВЫДАН. ЛИЧНЫЙ SOC ДЖЭЙВЗА СИ ДИ «КАПЁРА», ПЕРВОГО ГРУППЫ «А» УПРАВЛЕНИЯ СОЛНЕЧНЫХ КОЛОНИЙ. СКАНИНГ. ВЕРИФИКАЦИЯ. ДОПУСК К НЕОГРАНИЧЕННОМУ КОНТРОЛЮ СИСТЕМЫ ВЫДАН ГРУППЕ «А» УПК.

– Полномочия на администрирование, Капёр.

– Доверяю Мусохранову Ганимеду «Неразу» в моём присутствии внести изменения в систему.

– Маба, на запросы Машин Великой, Императрицы, Охотницы и Колдуньи – отвечать.

– ПРИНЯТО К ИСПОЛНЕНИЮ.

– Отзываю свои полномочия, я первый группы «А».

– Возвращаю, второй группы.

– Отбой общению, Маба. Работай, бога не забывай… Ну, что там, Нераз, час прошёл. Машина Колдунья не хочет с нами побеседовать?

– Мака, контакт.

– Я НЕ ГОТОВА, ЛЮДИШКИ.

– Фи, сквернословица! Мава, контакт.

– ЗДЕСЬ МАВА. ЧТО НАДО?

– Начинай подготовку к выходу на контакт с резидентом. Грей, так сказать, орудие. Контактёр – Ска Шос, параметры в базе. Кстати, девочки, я обращаюсь ко всем вам, вы заметили, что наша Маба теперь стала поразговорчивей? Обращайтесь, если нужно. Флаг всем, кроме Мавы. Мава, отбейся.

– ПРИНЯТО К ИСПОЛНЕНИЮ.

– ОК. Майя, добрый день.

– РАДА.

– У нас с Капёром есть лишняя минутка. На сегодняшний вечер наш лучезарный Ерёма Романов пригласил по нашему приказанию тутошнего мэра. Присмотри там, хорошо? Ска Шос, наш генерал-майор, контролировать визит высокого прика не сможет. Он нам нужен в другом месте.

– С УДОВОЛЬСТВИЕМ, МИЛЫЙ МУСОХРАНОВ. ПРИСМОТРЮ.

– Спасибо, Майя, дорогая. Ну, Капёр, продолжим выражение сожалений под пальмой?

– Да, продолжим.

– Десант на Четвёрку, я не ошибаюсь?

– Да, ты не ошибаешься. Десант на Четвёрку.

– Степень моих сожалений о судьбе героев-десантников Нюмуцце и Скариус настолько превосходна, что и измерить её немыслимо. Хотя и нарушен приказ Императора.

– А я скорблю о вопиюще бездарной организации десанта. Даже от приков можно было ожидать большего. А приказ запоздал. Тут я мэру верю. По времени всё отчётливо. Расстреляем за другое.

– Но выразить определённое понимание действий мэра мы, согласись со мной, Капёр, должны. Курорт им очень нужен. Видишь, как их косит суицид.

– Несомненно, понимаю. И я даже больше скажу, Нераз. Потеря десантников в районе ЭТАЦ и может, и сослужит нам добрую службу. Помянем, кстати, отличную работу нашего безвестно пропавшего коллеги полковника Семляникина. ЭТАЦ он сбросил очень хорошо. Инцидент с десантниками косвенно, но прямо подтверждает правильность анализа… известных текстов. Не будь они помянуты здесь всуе. Группа Рукинштейна идёт точно в цель. Никаких сомнений.

– Вот так уверенно? Ты уж, пожалуйста, осторожней. Но оставим это. А о чём я – вот. Ты предлагаешь считать исчезновение людей Кигориу и исчезновение десантников Пола Мьюкома синонимами в сфере наличествующей натуры?

– Мне кажется, друг мой, мы просто обязаны так считать.

– Тогда командир «Каплуна» должен при первой же возможности получить конкретную ориентировку.

– Ну конечно! А что, у тебя в бутылочке кое-что сохранилось?

– Немного, но нас с тобой это позабавит.

– Передай мне её, будь так любезен и красив.

– Прошу вас, господин Джэйвз.

– Благодарю вас, господин Мусохранов.

– А ты заметил, как ловко мы избежали в разговоре слова «хост»?

– Ну ещё бы. Здоровье Императора!

– И помыслы его. А теперь мы напишем очередную записку нашему генерал-майору.

– Сегодня твоя очередь водить стилом.

file 3.4.4

subject: С. К. Шос, генерал-майор получает новое задание

txt: даже оставаясь наедине с самим собой, генерал-майор Шос считал гордым смирять проявления эмоций, коим, вопреки генеральскому званию и непоколебимому сознанию своей значительности, был подвержен как всё-таки человек; к примеру, он был очень раздражителен. В этой миссии ему редко приходилось законно использовать командно-ораторские умения, оставшиеся от старых жутких марсианских времён, но сегодня, в эпизоде с увещеванием распоясавшихся космачей на борту «ОК» он тряхнул стариной с удовольствием.

Вернувшись на «Чернякова» с погрузочных работ, генерал-майор принял участие в старт-контроле «ОК», затем посетил Романова и выслушал его истерический отчёт по встрече с мэром Мьюкомом, затем провёл несколько подряд консультаций с членами командного совета звездолёта, обсуждая с ними изменения внутреннего распорядка ввиду крупного поселения субъектов привилегированных клонов под бортом, потом пережил первый, самый болезненный, сеанс преадаптации личной SOC к переменным ориентации Четвёртой (он опасался, что это ему пригодится), потом побыл на берегу Моря, где, к сожалению, отдохнуть ему помешала свита и. о. жены Романова, резвящаяся в волнах, заглянул в спорткомплекс и покачал физику, потом его пригласил на ставшую уже традиционной двадцатиодночасную чашку чая командир корабля адмирал Маус, – только глубоко вечером генералу удалось уединиться в своём номере и потешить накопившееся вновь раздражение, как оно, зачерствевшее уже, заслуживало. Шос не отказался бы от повторной встречи с ван-келатовскими хамами.

Начальник охраны (иначе – старший конвоя) сенатора Романова имел право на апартаменты малым роскошней и едва ли меньше кубами, чем владения его принципала (поднадзорного). Но Шос отказался от люкса, и люкс остался незаселённым. (Что, кажется, произвело на адмирала Мауса впечатление неизгладимое.) Генерал вовсе не был фанатиком потных попон, он ценил комфорт и умел его потреблять, и уж тем более что мнение адмирала Мауса для Шоса значило что-то неотличимое от ветерка. Дело было в той же самой гордости. Цена экспедиции «Чернякова», в тайной – и истинной – номенклатуре которой генерал-майор Ска Шос занимал самое первое место, была велика, столь велика, что иногда даже прямо не верилось; казалось, что действо с ним, Ска Шосом, в главной роли разворачивается в пространстве фантастической телепостановки. Генерал-майор отвечал за всё, он не мог позволить себе хоть сколько-нибудь продолжительной расслабленности и благодушия – а к ним располагали плавные золотистые линии объёмов люкса; светлые, мягко поблёскивающие, струящиеся шары, мать их, куда ни повернись, несчётных фонтанов; спальное ложе, пересечь которое с края на край можно было только запасшись провиантом на пару дней; ванная-остров…

Ска Шос отпер дверь номера пальцем, осмотрел сторож-автомат, заблокировался и включил акустическую защиту. С наслаждением разделся, собрал части спецкостюма в огромный пакет и отправил в мойку, а стропорез положил на полочку в холле. Одноразовое бельё выбросил в кухонный мусоропровод. Включил окно в Космос, голый, постоял у окна несколько минут, рассматривая пейзаж. Генерал-майор бывал в четырёх колониях, но, конечно, такого убожества, такой материальной бедности и моральной неприютности, как здесь, в Палладине, безусловно, на Трассе не бывало – даже принимая во внимание её молодость. И – генерал-майор ничего не мог с собой поделать – осмотревшись в системе, он почувствовал искреннее уважение к несчастным прикам во главе со своим недомэром, заброшенным чёрт-те куда, чёрт-те зачем, буквально – с перочинным ножиком вместо космического корабля… А они пришли, финишировали, выжили… развернули стройку, завели Старт-Финиш, дали «факел» на Землю… И потери Мьюком допустил минимальные – для такого-то дела. И держатся они все хорошо. С достоинством. Многие из них и на Земле пригодились бы – в наши-то смутные времена, подумал генерал, выключил окно и, захватив из холодильника упаковку пива, отправился в ванную.

За полчаса он хорошенько помылся и выпил все шесть пачек, раздражение утопив если не под душем, то в пиве. Будь это обычный вечер после рабочего дня, он непременно вызвал бы к себе Лису, любовницу благожелательную и с чувствами, время позволяло, но «ОК» по расписанию должен был сойти из надримана над Четвёркой всего через восемь часов. Их полезней было потратить на отдых. Генерал-майор смял пивную бумагу и мокрую плёнку упаковки в комок и понёс на кухню, к мусоропроводу. Какое-то слабое изменение в конфигурации объёма гостиной запало ему в уголок глаза, когда он проходил коридорчик «ванная – кухня» и коротко покосился. Он не остановился, достиг мусоропровода и, опустив пустую тару в зев приёмника, надвинул крышку и включил измельчитель. Целую секунду соображал, просматривая воспоминание последней минуты. Затем понял, но остался неподвижным. Опасности нет, вооружаться не надо. Да. Не надо. Генерал потёр указательным пальцем нос и, войдя в гостиную, прямиком шагнул к журнальному столику.

– Вот засранцы! – сказал он, над столиком остановясь.

На столике лежала записка. Генерал-майор взял её, не читая, огляделся вокруг, принюхался.

– Засранцы! – уже с удовлетворением повторил он, уверенный, что его слышат. Он открыл шкатулку, стоящую тут же, на столике, вспомнил, чётное или нечётное сегодня число, выбрал пакетик с голубыми линзами, вставил линзы, сморгал слёзы и только тогда поднёс записку к глазам. Секунд двадцать ему понадобилось – за отсутствием достаточной практики – чтобы установить между линзами и текстом (на первый взгляд являвшим собою бессмысленный палиндром из нескольких тысяч символов) такое расстояние, чтобы автофокус сработал и текст проявился.

ххххххххххххххххххххххмиссия по установлению контакта с резидентом поручается вамхххххххххххххххххххххххххххххххххххххххк месту контакта вы будете доставлены известным вам образомх вы должны занять позициюххххххххххххххххххххххххх для совершения доставки к 01.23 UTCхххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххпозиция 010101101хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххканал будет открыт с 00.51.22. АТС до 10.51.22 UTCххххххххххххххххх хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххдоставка совершится в 10.01.23 UTC хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххвремя в пути 01.00.00 по UTCхххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххвремя миссии 650 секундххххххххххххххххххххххххххххххрезидент вас встретит код доступа к личности резидента вам известенхххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххдополнение к известному заданию необходима информацияххххххххххххххххххххххххпо некоему хич-хайку выжившему члену форварднойххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх экспедицииххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххпо окончанию контакта занять исходное положение в точкеххххххххххххххххххххдоставкихххххххххххххххххххдоставка от места контакта обратно совершится вххххххххххххххххххххххххххххххххххххх11.09.23 UTCххххххххххххххххххххххххххххххвремя в пути 01.00.00 по UTCхххххххххххххххххххххх ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххспециального отчёта по контакту не требуетсяхххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххудачи и спокойствия дайму желает дружный коллектив ДКТхххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх

Ска Шос не был бессмысленно любопытен, но что такое это «ДКТ», знать интересовался. Хотя, сознавая себя реалистом, он не надеялся, что когда-нибудь кто-нибудь его невинное любопытство удовлетворит.

file 3.4.5

txt: идя на встречу, резидент выбрал самый безопасный вариант.

Вообще-то, предпринятая им предосторожность была излишней и, может быть, даже вредной. Мало ли куда идёт по собственной надобности уважаемый человек? Но.

Случись вдруг в Палладине по-настоящему классный и ответственный врач, вроде известной Вербы Мелани-По, и столкнись она, Верба Мелани-По, с резидентом в описываемый момент, она, скорее всего, погибла бы.

Во-первых: резидент, старый космач, привычный к переменным тяготений, двигался по коридорам космического обитаемого объекта словно вчера народившийся девственник тринадцати лет. Посредственный врач, какой-нибудь надворный советник Иянго, мог бы (для собственного спокойствия и из корпоративной солидарности) предположить, что резидент, точнее, брат-серьёз, – пьян, и только. Замечательный же врач Верба Мелани-По мгновенно отличила бы походку знакомого человека, старого пациента, данных массы и размеров, пьяную от той, что применял резидент сейчас. Человек пьяный и человек контуженный в условиях возможных изменений вертикальной тяги ходят по-разному.

Далее, во-вторых, остановив резидента вопросом: «Милый, что с тобой?», Верба Мелани-По отличила бы другую странность, свидетельствующую о крайне болезненном состоянии резидента, уже с точностью хирургической. Бог бы с ними – полной расслабленностью лицевых мускулов, общей бледностью, слюнкой на подбородке!.. На резиденте сейчас были очки-проектор, включённые на 35 процентов прозрачности. Если подойти совсем близко, лицом к лицу, то через стёкла явственно блеснули бы белки закаченных глаз. Верба Мелани-По, конечно, немедленно сорвала бы с резидента очки. Она ещё успела бы понять, что права, что старый знакомец, бывший любовник, серьёз, каких мало в Космосе, – по крайней мере, не в себе, она сказала бы: «Милый, ну-ка, давай ко мне в медотсек…», – и тут её жизнь резко и жестоко прекратилась бы, ибо опоздание резидента туда, куда он направлялся, стало бы угрожающе велико.

Но Верба Мелани-По осталась жить и работать далеко на Преторнианской Касабланке, а местные врачи не только не остановили резидента, но даже и не встретились ему.

Резидент почувствовал себя странно в половине одиннадцатого вечера. С недомоганием данных параметров он никогда в жизни не сталкивался. Но потом ему даже понравились ощущения: как будто тело его превратилось в кабину очень удобного бота, кем-то плавно и умело управляемого, а сам он просто сидел внутри, смотрел по сторонам, и беспокоиться было совершенно незачем, поскольку кто-то управлял ботом умело и плавно, а цель, к которой бот двигался, была необычайно серьёзна и обещала, будучи с блеском выполнена, огромные бонусы.

Тело-бот с резидентом внутри спустилось на последний доступный подуровень. Тяжесть здесь была без одной единица. Очутившись в ограничнике, маркированном пятизначно, огляделось по сторонам, прочитало табличку с солюшеном уровня и из ограничника направилось прямо, тщательно закрыть за собой люк не забыв. Атмосфера здесь была пустовата и пыльна, тело привычным движением сбросило со спины через плечо маску и надело её, а потом поправило сдвинувшиеся очки. В тёмном низком коридоре, дублирующем доступ техработников к посту контроля 07 Большого Токамака, тело включило фонарик и шло, касаясь свободной рукой стенки. Коридор был довольно длинный. Он уткнулся в шлюз поста 07, но тело не стало просить в шлюз доступа, а подошло к глухой переборке, отделило от неё и отодвинуло в сторону драную фальшь-панель, нагнулось и пролезло на четвереньках в совершенно уж тёмный лаз. Путь тела с резидентом на борту был закончен спустя десяток секунд и два метра за переборкой.

Высоченная, видимо, в два уровня высотой, узкая камера. Лаз с этой стороны закрывался герметизирующей плитой, напоминающей заслонку русской печки. Переборок не видно за сотнями труб. Тело поднялось с четверенек, отряхнуло колени и плиту за собой аккуратно опустило. Повело фонарём, оглядываясь. Ждать контакта предстояло здесь. В камере был только жёсткий насест, рамой ко входу. Тело на насест взгромоздилось, выключило фонарик, сняло маску и совершило пробный вдох. Атмосфера – миллиметров четыреста тридцать – четыреста сорок. Изо рта шёл пар. Тело поднесло и подержало перед глазами таймер, давая возможность резиденту рассмотреть сквозь очки время.

Ска Шос возник перед резидентом в 11.01.123 UTC.

Генерал прибыл, как когда-то было хорошо сказано, в истинной плоти с минимально изменёнными свойствами: хотя и светился в темноте, зато был чёрно-белым. Технология надримановой проекции, по необходимости используемая сотрудниками оперативных служб МИБ, Жандармерии Охраны Короны, Имперского Управления колониальной разведки и Налоговой инспекции для приватных контактов с осведомителями и резидентами на местах, не являлась новейшей, но о ней мало кто слышал не только в колониях, тем более дальних, но и на Земле. Минута активной проекции диверсанта на расстояние до полутора астрономических единиц стоила миллионы и гигаватты, но результаты иногда просто не поддавались переоценке.

Возникнув в горизонтальном положении боком к фронту резидента, Ска Шос сел в воздухе, посидел, тряся головой и приходя в сознание, затем спустил ноги таким движением, как с кровати, и утвердил их на настиле. Повернулся к поднявшемуся с насеста резиденту. Протянул руку. Тело ответило на рукопожатие.

– Много кошек канут в гробе, в ненасытной ё утробе, что руками помахав, напустила пыль в глазах, – отчётливо, раздельно произнёс генерал по-русски, удерживая руку резидента – теперь уже резидента – в своей руке. Голос был лишён модуляций и сильно отличался от реального голоса Шоса, впрочем, как и весь его облик.

– Майор Строборо к вашим услугам, – сказал резидент. – Рад встрече. Ну и долго же пришлось ждать! Долго и кисло.

– Здравствуйте, майор, – сказал генерал. – Простите, я не представляюсь, а называть меня вы можете советником.

– Понимаю.

– Император знает, каково вам пришлось. Счастлив передать вам Его личный привет. Рад сообщить вам также, майор… простите, полковник Строборо, что вы, во-первых, повышены в звании, во-вторых, отныне вы – приближённый.

– Но я ещё ничего не сделал… – сказал резидент с достоинством.

– Вы здесь и вы живы, полковник.

– Я воин Солнца, – сказал резидент просто.

– Да, вы – воин Солнца.

Они прекратили рукопожатие.

– Итак, полковник. Выполнено ли задание?

– Да, советник.

– Итак, полковник. Деятельность аномалов на территории Молодой земли Палладина Дальняя установлена?

– Да, советник. С огромной вероятностью. Мне известны два случая контактов с хостами… Космачи называют их хостами, советник.

– Да-да. Монахи, привидения. Аномалы. По-вашему – хосты… Так… Я слушаю вас. У меня около двадцати минут, майор.

file 3.5

audio-txt:

Глава 16 Бедный родственник (реконструкция Байно)

Визит Мьюкома к Романову на ужин начался так же, как и закончился.

«Черняков» изнутри поразил Мьюкома, а потом напугал, а потом и вырубил. Всякий космач клаустрофил, иные в Космосе не выживают и тем более не живут, а жилой корпус землянина вдруг оказался здоровенным термосом, наполненным лесами, полями и морями под (во-первых) безбрежным и (во-вторых) голубым небом. Сделав шаг из адаптера, Мьюком очутился в сказке: маленький шаг привёл его на траву под Солнцем, вдохнув сладкий звенящий воздух Земли, Мьюком потерял мгновенно из души вертикаль, потом на спине уплыла сама душа, а когда он очнулся, то увидел над собой незнакомое лицо в прозрачной маске, ощутил тупую боль в локте и услышал запах лекарств.

– Вы не должны совершать движений, – сказали под пластиком маски губы незнакомца, которые, начав артикуляцию, вдруг стали для Мьюкома как-то отдельно от лица. – Смотрите только перед собой. Только на меня. Просто смотрите, не двигайтесь.

– Что со мной случилось? – пробормотал вопрос Мьюком.

– У вас приступ агорафобии. Чепуха. Головокружение. Дезориентация. Простейшая пространственная. Сейчас приступ кончится. Он уже почти позади. Я вижу подобное постоянно в колониях. Вам нечего стыдиться и опасаться. Наши интерьеры поражают любого, кто никогда не посещал метрополию. Просто интерьеры современного земного звездолёта. Мы несём с собой часть величия Солнечной Империи. Вы не согласны? А вот тело ваше соглашается.

Мьюком закрыл и открыл глаза, но лицо в маске не исчезло, реяло над ним на фоне мягкого белого потолка. Белый тёплый свет в помещение – Мьюком уже начал ощущать себя в замкнутом, нормально стабилизированном объёме кубов примерно в двенадцать плюс ещё метр – проникал откуда-то с боков и снизу, не напрягая глаза и мозг, вместе со сквозняком, очень приятно пахнущим. Запаха же лекарств на самом деле не было, его в мозг Мьюкома подмешала память, реагируя на медицинскую маску и шапочку, надетую сверху лица в маске…

– Кто вы? – спросил Мьюком.

– Я Ю Тоджин, личный врач сенатора Романова. Заместитель главного врача «Наума Чернякова». Как вы себя чувствуете, товарищ?

– Я хочу сесть, – сказал Мьюком в ответ. Под ним было упругое, он не был фиксирован на ложе, а тяжесть была единица, практически, безусловно, точно.

– Попробуйте, – сказали губы, снова отделяясь от лица Ю Тоджина. – Просто попробуйте. Не торопитесь. Осторожно. Берегите себя. Но не бойтесь ничего. За вас боюсь я.

Мьюком осторожно, бережно сел и увидел, что абсолютно гол. Если бы Ю Тоджин, землянин, не отрекомендовался бы врачом, Мьюком прикрылся бы обеими горстями и неизвестно, чем бы кончилось: резко двигаться ему, воистину, было противопоказано: сел-то он бережно, но увидел себя голым и быстро посмотрел вокруг, нет ли здесь кого кроме врача, – и движение головы сбило его в обморок опять.

Очнувшись опять, он испытал повтор. Лицо, потолок, боль в локте.

– Сколько меня не было? – спросил Мьюком, больше не делая попыток встать.

– Первый раз больше часа,– сказал Ю Тоджин с огромным неудовольствием.– Второй раз – меньше минуты. Не волнуйтесь, мэр Мьюком, товарищ. Дезориентация пройдёт. Просто пройдёт. Пройдёт быстро.

Вы по-прежнему в Космосе, модельное переориентирование SOC вам не нужно. И вам нечего стыдиться, товарищ. Впрочем, конечно, вас должны были подготовить. Предупредить. Не знаю, почему вас не предупредили. Я поставлю этот вопрос перед нужными людьми. Это серьёзное замечание к работе службы эскорта, и оно должно быть снято навпредь. Вам должны принести извинения. Приличия должны быть восстановлены. Нужные люди обязаны быть ответственными людьми. Ответственность не может нуждаться в никаких стимуляциях.

Чувства, наконец, нагнали сознание, включилась на полную память, и Мьюкома аж перекосило от стыда. Его сопровождала от шлюза баба, встречала – у ворот в «термос» – тоже баба, в платье (!) и блёстках на маленьких цепочках, смутно помнились вокруг этой, второй, которая в платье, ещё какие-то двуногие… и теперь Мьюкому казалось, что сквозь головокружение и обморок до него доносились смех и издевательские слова… Товарищ откинулся…

– Моя одежда… – сказал Мьюком, совладав с судорогами на своём лице.

– Да, конечно, мэр. Одежда. Немедленно. Но прежде позвольте ваши дальнейшие действия предварить несколькими словами. Постарайтесь их запомнить. Я имею в виду слова… замечания… точнее, рекомендации. Вы находитесь в замкнутом пространстве. Пространства, напугавшие вас, – иллюзорны. Дизайнерские ухищрения. Лекарства, введённые мной в вашу кровь, действуют. Вас окружают доброжелательные люди. Опасаться вам нечего. Просто – нечего, и всё тут. Поэтому будьте со своим телом осторожны не в большей мере, чем обычно. Садитесь, вставайте и одевайтесь. Просто делайте то, что вы делали тысячи раз. Я помогу вам.

– Нет, – сказал Мьюком. – Спасибо, господин Тоджин… Я, позвольте уж, сам. – И он сел на ложе. С закрытыми глазами. Утвердившись на заднице и ладонях, мелко разжмурился. Вроде бы стандартный медотсек. Ю Тоджин, личный, изволите ли, врач сенатора Романова, справа, белый балахон, бледное лицо под крысиной прозрачной маской, красные глаза. В руке врача похрустывает (приятно) пакет с одеждой. Гравитация прямая, вертикальная, без боковых наводок. Как будто стоишь, прекрасно адаптированный, на грунте большой зелёной планеты, молодой, красивый. Голый, кстати. Загораешь. Мьюком повернул голову, подался над краем койки (или медицинского стола), чтобы разглядеть пол, а Ю Тоджин сделал шаг назад, от Мьюкома, как бы давая без помех пол Мьюкому увидеть… мысли прочитал?.. затем Мьюком нашёл глазами потолок, закативши для этого глаза под лоб так, что стало больно… и смело сбросил ноги с кушетки (ложа или стола), ноги пола не доставали, Мьюком перенёс фокус распределения личной массы на ладони, приподнял зад над ложем, чёрт бы его побрал, этот стол или кушетку, и спрыгнул.

– Великолепно держит!– произнёс Ю Тоджин, неотрывно наблюдавший за Мьюкомом.– Ве-ли-ко-леп-но! Просто замечательно, мэр Мьюком! Вы сильный человек. Наверняка – замечательный пилот. Простите, я не видел вашего досье. Но просто вы не можете не быть носителем этой гордой, самой важной в колониях профессии! Вы замечательно двигаетесь! Вот ваша одежда, господин Мьюком. Сенатор Романов ждёт вас. Он просил передать, что без вас за стол не сядет. Вас ждут, товарищ. Но вы не должны испытывать неловкость! Подышите, подышите, не стесняйтесь.

Мьюком дышал. И дышалось ему так мягко, как будто, похоже, до сих пор он никогда не дышал вовсе, только теперь первые в жизни вдохи и выдохи делал. В него входило блаженство, а не воздух, а наружу выходил, точно, чистейший кислород, без следов малейшего распада…

Снова голова закружилась у старого опытного космача, утверждённого мэра.

– Но можно и поторопиться, товарищ Мьюком, – сказал с едва заметной лукавинкой Ю Тоджин.

Мьюком опомнился. Осознал, что сжимает грудь обеими руками: в одно из последних мгновений он всерьёз испугался, как бы не лопнула у него грудь. От восторга, что ли.

– Берите свою одежду, одевайтесь, прошу вас, товарищ, – сказал Ю Тоджин.

Как такая ядовитая тварь может работать врачом, подумал Мьюком. Впрочем, яд его – для меня яд, а для Романова он, конечно, превращается в мёд с творогом. Натуральные. Стал бы ты в створе, гробарь, подумал Мьюком по адресу Ю Тоджина, самый обычный Пол Мьюком, нарвавшийся на отказ, отказ отработавший и закрывший. Мьюком протянул руку и почти выдернул у Ю Тоджина пакет. Он повертел его, ища нить или липучку. Их не было. Тогда Мьюком зажал угол пакета подмышкой, большими и указательными пальцами захватив другой угол, потянул, пакет подался и вдруг весь сразу лопнул.

– Но это не моя одежда, – сказал Мьюком, держа и встряхивая перед собой полный комбинезон. (Кармашек с бельём упал на пол.) – Я предпочёл бы мой мундир, господин Тоджин.

– К сожалению, невозможно, товарищ… – Мьюком воззрился. – Будучи в обмороке, вы… ну, просто немного испачкали свой мундир… Кроме того, мэр Мьюком, наверняка он, я имею в виду мундир ваш, ну… просто не прошёл бы обычные для посетителей… тесты. Обычные, совершенно невинные и необидные тесты. Так что всё к добру, всё удобно получилось.

– Слушайте, Тоджин, – сказал Мьюком. – Как вы отнесётесь к тому, что я сейчас сломаю вам в двух-трёх местах позвоночник? Ведь что взять с дикаря из колоний?

– О, неужели же я позволил себе сказать нечто, задевшее вас настолько? – воскликнул Ю Тоджин. – Господин мэр! Возможно, вы ещё не вполне пришли в себя? – Тут он вдруг стремительно поднёс палец к уху и прислушался. – Нет, не требуется. Да, скоро будет. Через десять-двадцать минут. Флаг. – Он посмотрел на Мьюкома. – Одевайтесь, господин космач. Хватит болтать. Позвоночник он мне сломает.

Мьюком стиснул зубы. Следующие десять его мыслей были черны, и каждая была в унисон с каждым зубным скрипом.

– Мне пора возвращаться к своим занятиям, – сказал врач сенатора. – Напоминаю вам: сенатор Романов столь любезен, что задержал из-за вашего обморока начало ужина. Вопреки моим рекомендациям. Пищу следует принимать всегда в одно и то же время. Вы здоровы и дееспособны, далее заставлять себя ждать было бы с вашей стороны… действительно, несколько по… дикарски. Вас проводят, мэр Мьюком. Сопровождающий ждёт снаружи. Честь имею. Вероятность повторной нашей встречи замечательно маловероятна.

Два корпуса «Чернякова» были неравновелики и несимметричны. Нынче утром, обсуждая с Пулеми архитектуру и возможную внутреннюю конфигурацию земной машины, Мьюком не смог доказать своё предположение, что обитаемый пассажирский корпус именно есть больший из двух, стопятидесятитысячетонный, а Пулеми противопоставил предположению Мьюкома глубоко обоснованную идею обитаемости корпуса малого, «пятидесятки»… Теперь Мьюком знал, что Нахав-Цац посрамлён, но обычного удовлетворения выигрыш пари не принёс. Ни удовлетворения, ни простой обычной маленькой радости. Какая тут могла быть радость, даже и маленькая? Ошеломление. Да: ошеломление полностью овладело Мьюкомом, когда он пригляделся и поверил своим глазам.

Его вывели из домика (медцентр располагался в, колбу его, домике, двухэтажном белом домике!) в, его колбу, сад. Нет, не в сад. В этимой колбы парк. Величина, разнообразие и количество деревьев в парке осознанию решительно не поддавались. Названий деревьев Мьюком не знал. Точнее, он, конечно, читал, что бывают дубы, сосны и липы, тополя и кусты. Наверняка здесь были и те и другие. Сопровождающие – два молчаливых типа в белом и плавном – вежливо и настойчиво, не давая мэру Молодой земли Палладина ни-паузы-ни-стопа, влекли его куда-то по похрустывающей под подошвами жёлтой дорожке… Ещё потом, например, Мьюком запомнил здоровенный фонтан, на него они выскочили неожиданно, пройдя узкую щель в пышных, словно миксером взбитых, маленьких деревьях… Атмосфера двигалась! но не трубами, а полотнами… резкими и мягкими одновременно. Порыв сквозняка (ветерка?) сбил с фонтана водяную пыль прямо на Мьюкома. В фонтане плавали блестящие рыбы. Освещение же было такое… странное… многоцветное, как в кино, как будто настоящий вечер наступал. Сопровождающие гнали мэра по парку быстро, но парк всё никак не кончался. За деревьями слышался смех, играло несколько музык, направление звуков не определялось, изменяясь с порывами… ветерка. Группы ярко раскрашенных автоматов… с водой, сигаретами или кофе… или с ещё чем-то… Мьюком видел также людей за деревьями. Они гуляли. Гуляли люди, одетые… на ум вскочило и поехало слово «непринуждённо»… Когда личный зенит Мьюкома вдруг пересёк пролетевший глайдер – нормальный стандартный глайдер, – Мьюком решил, что никто, никогда, ни за деньги, ни просто так, ни под стимуляторами, ни под пыткой, ни даже на пари не заставит его проговориться, рассказать, как он провёл нынешний вечер. В конце концов, где доказательства, что окружающее его, Пола Мьюкома, есть истинно существенное? В наркауте мы видали и не такое! Разное мы видали в наркауте, многие места посетили. Гравитация откуда?! вот что дико предельно. Даже не заикнусь о ней, поклялся себе Мьюком.

Сто метров по парку показались Мьюкому парсеком пешком. Чтобы отвлечься и взять себя в руки, он допустил ошибку: начал подсчитывать массу парка, со всеми ирригационными устройствами, влагоёмкостью, почвой, стволами и листьями… а свету сколько потребляет парк? Одна, например, система декорации. Или небо над головой натуральное? В оранжерее Города, точно, стоял один стенной декоратор. Mask_Pro-4a. Двенадцать на шесть метров приличного изображения, небольшой строб, муар в левом нижнем углу. Мьюком совершенно точно знал, сколько стоит городскому бюджету одна суточная серия работы декоратора… Нет, чудовищно… расточительно… Нерационально! Ну хорошо, какое-то количество атмосферы оборачивается. Хорошо. Но каков личный состав инженерного корпуса «Чернякова»? Три дня жизни куста орешника по имени Веничек самому Мьюкому обходились, помимо всего прочего, в двенадцать человекочасов…

Один этот парк в средние сутки не мог стоить меньше, чем месячный бюджет жизнеобеспечения Города Палладины.

– Осторожнее, сэр: ступеньки, – сказал вдруг левый сопровождающий.

Зелёно-жёлто-коричнево-синий калейдоскоп прекратился. Деревья, кустарники и трава остались позади. Под ноги Мьюкому легла широкая, довольно крутая лестница, белые широкие ступени. Каменные? Мьюком, натурально, впервые в жизни видел лестницу, собранную не из решётчатых секций. Он видел ясно пыль на ступенях. Он не удивился бы, если б увидел на ступенях насекомых. Или обронённую кем-то лет сто назад монетку, может быть, даже римскую. Он заставил себя поднять голову. Опять какая-то ошибка. Над ним стояло вечернее небо. На нём фонили, искажаемые тяжёлой атмосферой, несколько спелых звёзд. Одна была наверняка планетой, светила электрически бело-голубым. И висела бледная луна. То есть не просто луна, а – Луна, Moon, живописным портретом которой, доставшимся по наследству, гордился Генри Маяма. Комбинезон, выданный мэру Ю Тоджином, обладал замечательным свойством: как бы ни потела спина, комбинезон к ней не лип.

– Господин мэр, я просил бы вас поспешить, – произнёс сопровождающий справа.

– Да… да… – сказал Мьюком и поставил ногу на первую из ступенек. А всего их было двадцать шесть. Ни одна не подалась под ногой, не выказала подделки… Нет, так нельзя, подумал Мьюком. Это подделка, серьёз! Я не смогу разговаривать, просто не смогу разговаривать с Романовым, ни здравого ума, ни твёрдой памяти, как пишут в романах… невероятно… нерационально… А море у них есть на звездолёте, или какая-нибудь речушка, или, там, пруд дешёвый?

Лестница подняла Мьюкома на просторную… террасу. Кощунственность использования обыденной терминологии для обозначений (не вслух, про себя даже) пространств «Чернякова» была Мьюкому очевидной. Конечно – терраса. Терраса с парапетом. Как в запрещённой книге «Волхв». Из каменных плит, на бетон не похоже. Гранит. Даже если подделка. Небрежно полированный гранит. Столики. Разноцветные, под разноцветными зонтиками. Сиденья. Разноцветные, неидентичные. Ветер. Ласковый, сытный. Тут Мьюком увидел, что находится там, за парапетом, что он сначала принял за… он не знал слов, чтобы описать, даже мысленно, даже себе самому, что мозг попытался подставить на место величавой, спокойной, уходящей к горизонту водной глади… Море! Мьюком споткнулся на ровном месте. Кто там сомневался в величии Земли? Земля велика – в обоих смыслах – и ничего не стоит Земле взять кусок любого своего моря, сунуть его в звездолёт и запустить по Трассе… Как сказал Ю Тоджин? Современный звездолёт.

Море было большое. Оно было совершенно равно небу по величине. Горизонт обозначался замечательно красивым кантом заката в миллион красок. Луна отражалась в море длинно и вертикально. Мьюком, не помня себя, как сомнамбула, пошёл к парапету. Но тут его взяли, мягко и сильно, за локоть и остановили.

– Сэр, вас ждёт сенатор Романов, – прошелестело над ухом. Он слепо глянул на смутное лицо сопровождающего. Уловил указующее движение блестяще выбритого подбородка и повернул голову. На террасе, вот чудо, как он сразу не заметил, присутствовали ещё люди. Он сразу узнал Романова, сидящего за столиком рядом с парапетом, и одну из двух женщин, с ним соседствующих… И ещё кто-то стоял поодаль… Все смотрели на него. Посреди моря, посреди неба, посреди всего этого безумия… величия… декорации, стоимость которой – Мьюком теперь это ясно понимал – превышала стоимость всей Дистанции XIII. Императорской Дюжины. Мьюком тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Перезагружайся быстрее, мэр, успешное ты производное от единицы биологического материала хомо сапиенс, код пробирки такой-то… Им развлекаться, живя, а тебе – и твоим людям – жить, выживая.

– Пол, присоединяйтесь, – позвал Романов, кивая приветливо.

– Двигайтесь, господин Мьюком,– приказал сопровождающий очень тихо. Мьюком осознал, что рядом с ним остался только один сопровождающий, куда делся второй и когда – неизвестно. Ноги плохо гнулись, внимание соскальзывало, будто терраса имела наклон, к морю, но Мьюком улыбнулся и отправился в путь к столику сенатора, ступая смело, спасибо единице. Романов поднялся навстречу и протянул над столиком, мимо стойки для освещающих шашек, руку по направлению к Мьюкому. Мьюком пожал её, приблизившись достаточно.

– Извините, сенатор, – я опоздал.

– Ветерок, Пол, – сказал Романов небрежно. – Разрешите вас познакомить.

– С радостью, – так невпопад, что сам заметил, сказал Мьюком.

– Моя жена Сильва, – сказал Романов. Его жена Сильва… Какая из двух? Мьюком мысленно заметался, но тут же сообразил, что это та, скорее всего, что протягивает ему руку ладонью книзу. Тут он сделал то, чем потом втайне гордился. Он сообразил нежно снизу подхватить протянутую руку и поцеловать.

– Я рада знакомству, господин Мьюком, – очень низким голосом сказала жена Сильва. – Ермак много о вас рассказывал.

– И только хорошее! – воскликнул Романов. – Впрочем, ничего иного о вас, Пол, я и не знаю.

– Благодарю вас, – пробормотал Мьюком и выпустил наконец руку жены Сильвы из своей. Кашлял я на твою гравитацию, твердил он себе.

– А это наша дочь, Катерина.

Ей тоже целовать? – спросил себя Мьюком. – Она, она меня встречала у адаптера… Видела, как я навернулся и облевался.

– Катя работает у мужа личным секретарём, – сказала жена Сильва предупредительным тоном. – Сегодня она на работе, лицо, так сказать, официальное.

Значит, целовать не нужно? – подумал Мьюком.

– Присаживайтесь, Пол, – сказал сенатор радушно. – Пора… так сказать, перекусить. Как вам у нас, на «Чернякове»? Не чересчур?

Так, – вспыхнуло у Мьюкома в районе виска. – Хватит. Достаточно. Здесь Туман, критическая ситуация, оценка, первичный анализ, сортировка, размещение, анализ полный, рекомендации, отработка, программа на руках. Пошёл, Туман, бананарама!

– Нет, не чересчур, Ермак, в самый раз, – сказал он и сел. Сел первым, сенатор не успел опередить его. – Многие позавидуют космическому путешествию в таких условиях.

– Муж настаивал, чтобы мы отправились всей семьёй, – сказала сквозь ослепительную, как аварийный сигнал, улыбку жена Сильва. – Император не возражал: «Наум Черняков» – очень, как мне объяснил Ермак, безопасное средство передвижения.

– Полно, полно, дорогая, – сказал Романов. У Мьюкома создалось впечатление, что сенатор еле удержался, чтобы не перебить её маленькую речь. – Итак, мэр Мьюком, выбирайте ужин.

Мьюком поднял брови.

– Меню перед вами, – подсказал Романов, улыбаясь.

Мьюком взял со стола книжку в твёрдой тяжёлой обложке и раскрыл. Перевернул несколько пластиковых страниц с стереотунами различных блюд слева и их названиями справа. Ничегошеньки не понятно. Ничего в упаковке, всё на тарелках. Романовы ждали. Не дождётесь! – подумал Мьюком. – Не покраснею…

– Сэр, может быть, мы сделаем какие-то рекомендации господину Мьюкому? – спросила вдруг у отца дочь Катерина.

– Конечно, Катя, – сказал Романов. – Прошу тебя.

Правильно, землянин, – подумал Мьюком и захлопнул книжку. – Иначе поужинать тебе не удастся сегодня.

– Прошу прощения, – сказал он. – Надеюсь, вы извините меня.

– Но вам не за что извиняться, господин Мьюком! – с жаром сказала жена Сильва. – Столько лет в Космосе! А мода на приличные блюда так изменчива. Я иногда и сама теряюсь, когда приходится выбирать…

– Полно, дорогая, полно, – перебил её Романов. – Ладно, Пол. Светский ужин – не самая… так сказать, удачная моя идея. Простите. Запишите мне замечание.

– Мне трудно соответствовать столь искушённому обществу, – сказал Мьюком. Слово «искушённому» он будто придумал на ходу.

– Не примите за снобизм, прошу вас, Пол… Классовых противоречий между нами и вами нет… уж чего-чего, а этого нет. Уровень жизни, и только. Уровень, если можно так выразиться, бытовых… поведенческих привычек. Ваше самообладание удивительно, Пол, хотя я и не собирался его… тестировать. Я только сейчас понимаю, кем я… все мы – выглядим в ваших глазах теперь… – Романов говорил покаянно, и Мьюком решил, что искренне. – Чёрт возьми! Извините, Пол!

– Сенатор, хватит переводить кислород, – сказал Мьюком с лихостью. – Я голоден. Вы ждали, пока я приду в себя и меня отмоют от… э-э-э… и тоже проголодались. Мы в Космосе, под ногами пустота, да бог с ним, с этикетом, чем будете кормить?

Сенатор и его дочь рассмеялись. Жена Сильва, слушавшая последнюю тираду грязного космача, приоткрывши большой красивый рот, похлопала большими красивыми глазами, посмотрела на супруга, посмотрела на дочь и неуверенно улыбнулась.

– Мясо, Пол! – сообщил Романов. – Жаренное на воздухе! На открытом огне! Мясо!

– Из живого животного? – спросил Мьюком.

– Нет, конечно, из уже… неживого. Но настоящего. Видали свинью?

– В детстве, конечно, видел, – ответил Мьюком. – На картинке.

– Сейчас попробуете. Милейший! – воскликнул Романов. – Накрывайте на стол. А запивать мясо, Пол, мы будем вином. Но для начала – коньяк. А? Армянский коньяк, Пол, любимый напиток Черчилля и Базза Олдрина!

– Базза Олдрина? Вы надеетесь, я откажусь, облагоговев? Наливайте!

– Если бы вы отказались, я приказал бы вас арестовать, заковать и влить вам силой пять рюмок подряд. Для коньяка это означало бы бессмысленную и бесполезную гибель, но вы казнили бы потом себя вечно.

– Трудно было бы вам арестовать меня на моей территории, Ермак, – заметил Мьюком, наблюдая за стечением благородной жидкости по стенкам жирной ёмкости для питья. Романов налил странно: донышко прикрыв. Не космач, и никогда не.

Выслушав слова Мьюкома, Романов рассмеялся.

– Как бы я выглядел, представляю, рассказывая Императору о мятеже в Новой земле Палладина Дальняя из-за рюмки – очень хорошего, но не более того – коньяка!

– Никто не говорил о мятеже, уважаемый Ермак, – заметил Мьюком.

– Никто не говорил… – согласился Романов. – И не намекал…

– Господа, – вмешалась дочка Катерина. – Предлагаю тост. За Императора!

Мьюком посмотрел на неё и взял ёмкость в руку. Очень тяжёлая ёмкость.

– Мужчины пьют за Императора стоя, – сказал Романов.

– За Императора пьют стоя и женщины Империи, – сказала жена Сильва гордо и вздёрнув подбородок.

– Молодёжь Империи любит Императора, – произнесла Катерина. – Пить высокий тост стоя есть самое ничтожное, что мы, молодые имперцы, можем сделать для Александра Галактики.

За её спиной, а потом и за спиной жены Сильвы сфокусировались из пространства… стюарды (решил Мьюком) и зачем-то взялись за спинки стульев дам.

– Господа! – провозгласил Романов и рывком поднялся. Стюарды что-то сделали со стульями дам, отодвинули… или что… дамы встали. Тут Мьюком спохватился и подскочил, едва не пролив драгоценное из… а, бокала. «Бокал вина во славу дружбы…» Бокал. А есть ещё рюмки, фужеры.

– Господа! – повторил Романов. – Мы пьём величие Империи!

Коньяк был на Трассе самым драгоценным и редким напитком. Спирт, самогон, винные концентраты, даже пиво – не были космачам в диковинку, но коньяк… Мьюком стоял, пил, закрыв глаза, переживая и запоминая в лицо каждый маленький глоток. Ни о каком Императоре и думать не думал. Он смог растянуть порцию на девять маленьких глотков. Бокал опустел. Глаза Мьюкома открылись, словно веки попрозрачнели, и он увидел, как Романов поспешно кусает, подсасывая, ломтик лимона, навсегда лишая мэра последнего грана пиетета перед собой. Сдержав ухмылку, Мьюком поставил бокал и уселся как можно свободнее. Говоришь, мятежи не начинаются из-за коньяка? – подумал он. – Ну-ну. Мьюком уже был готов к мятежу. Найти бы причину! А чем не причина коньячные запасы «Чернякова»?

– Надеюсь, Ермак, после ужина мы немного поговорим о делах? – спросил он вполголоса.

Земляне опустили свои загорелые под Солнцем зады и попки на стулья. Романов бросил на блюдце корку лимона, промокнул губы салфеткой.

– Думаю, не стоит, Пол. Один вечер дела могут и подождать. Я намерен провести вас по «Чернякову»… Мы могли бы искупаться в нашем море. Есть хороший кинофильм. Отдыхайте, Пол! Кроме того, разве вы не помните? Сегодня у нас бал, Пол! В вашу, так сказать… честь! Да вы ешьте, ешьте. Как вам мясо?

Мьюком заметил, что в руках у него нож и пустая вилка, а во рту – мясо. Оно было немыслимо вкусным.

– Очень вкусно, – сказал Мьюком, жуя. – Ничего подобного не едал.

– Всё будет, Пол, всё в наших руках.

Мьюком отвёл взгляд и продолжил неловко орудовать ножом и вилкой. Нож он держал в левой руке, а вилку – в правой.

– Пол… вы позволите вас так называть? – спросила жена Сильва.

А как меня ещё называть? – подумал Мьюком, останавливая вилку с нанизанным куском у губ.

– Буду рад, – сказал он и сунул мясо в рот.

– И вы зовите меня просто Сильвой. Скажите, Пол, вы никогда не жалели, что живёте в Космосе?

Мьюком тысячи раз – как и все мы – отвечал на этот вопрос. Когда засыпаешь… когда ждёшь чего-то… когда… когда… всегда. «У меня не было выбора» – нечестный ответ, хотя и верный.

– Я люблю Космос, – ответил Мьюком честно. – Потому что меньше у меня никогда не было, а больше будет вряд ли.

– Я не поняла…

Мьюком пожал плечами. Романов хотел что-то сказать, но жена Сильва ещё не закончила.

– Пол, скажите, а вы одиноки?

– Э-э… Простите, боюсь…

– Пол не женат, дорогая, – сказал Романов.

– А почему? – огорчилась жена Сильва. – Ведь…

– Так сложилось, – сказал Мьюком, сдерживая ухмылку.

– Мама, я потом тебе расскажу об отношениях мужчин и женщин в Глубоком Космосе, – тихонько сказала Катерина.

– А они необычны? – спросила жена Сильва. – Чем?

– Они обычны, – сказал Романов. – Дорогая. Может же Пол быть неженат? Просто неженат?

– Так сложилась жизнь? – спросила жена Сильва непосредственно у Мьюкома.

– Да, госпожа Сильва, – сказал Мьюком. – Жизнь так сложилась. Так сложилась судьба. Но я не отчаиваюсь. Всё впереди, и…

– Сэр, вам срочный звонок. Адмирал Маус, – сказала вдруг дочка, кладя приборы по сторонам тарелки, и передала папе сенатору наушник. Тот надел его и прижал пальцем, глядя на Мьюкома с извиняющейся улыбкой. Мьюком подбавил на тарелку зелени с общего блюда, скрутил её в пучок и откусил от пучка половину. Соком можно захлебнуться и умереть счастливым.

– Здесь Романов, – сказал Романов. Прислушался. Слушая, налил себе одному коньяку в высокую ёмкость, где раньше была прозрачная газированная вода, и стал мелкими глотками пить. Поперхнулся, отставил бокал. Всмотрелся в него, поставил на стол, протянул руку к графину с водой… рука остановилась в воздухе.

– Повторите! – сказал Романов. – Всё после слов «по финишу» – повторите!..

Дочка с женой переглянулись.

– Так… И что теперь… Но это же неприемлемо, адмирал!.. Прошу прощения, у меня тут сидит здешний мэр, сейчас я отойду и выражу вам своё мнение, адмирал… – Романов привстал, но замер. – Что? Что-что? Но им надо как-то сообщить!

Мьюком перестал жевать и с трудом, но разом проглотил недожёванное. У Романова вдруг сильно задрожала рука, прижимавшая наушник, и его бессмысленный взгляд встретился со взглядом мэра и вдруг сфокусировался. Сейчас я тут потанцую, видать, подумал мэр. На балу в мою-то честь. Что тут у них творится с этим (…)[51] «Каплуном»? Ребята-то мои в деле… Каков сейчас тайм? Он скосился на таймер. Почти четыре часа утра… Ребята на финише, почти на финише… С ребятами плохо, понял Мьюком. Это всё из-за моих ребят. Во всяком случае, это там, где они сейчас… «Миссию надо прекратить! – заорал вдруг Романов. – Вы что, Маус, не соображаете?!» – Он всё ещё стоял на полусогнутых, нагнувшись над столом. Жена Сильва выронила бокал. «Папочка, сэр, – сказала дочка Катя, тоже глядя на Мьюкома. – Заткнитесь». – «Заткнись сама, сука!» – рявкнул Романов. Дочка Катя подняла брови и усмехнулась. «Я хочу поговорить с генерал-майором Шосом, – твёрдо сказал в эфир Романов. – Нет, адмирал, я никогда не забываю о своём положении, но оснований радеть за дело у меня… никак не меньше, чем у вас, чёрт бы вас побрал! Внимание, „Черняков“! Вызываю генерал-майора Шоса!» – «Прекратите связь, адмирал, чёрт бы вас побрал, я – Майя, – сказала дочка Катя не повысив голоса, словно тоже была на линии. – Охрана! Успокойте сенатора, охрана!» – А это – повысив голос.

Вокруг стола произошла краткая суета. Стюарды вдруг превратились в людей в знакомых чёрных спецкостюмах, Мьюком узнал среди них и женщину-кошку Дейнеко, и дизеля Мика, сразу же прижавшего голову хрипящего «Шо-ос! Шо-ос!» сенатора виском к столу. Мьюкому очень захотелось не делать резких движений и подальше от себя отодвинуть вилки и ножи. Это было необходимо, чтобы не провоцировать чёрных. И неплохо бы, подумал он, коньяку глотнуть напоследок. Земля – планета непростая, но коньяк на ней делать умеют…

– Дрянь как вышло… Приношу вам свои извинения, мэр Мьюком, за безобразную сцену, – сказала дочка Катя, или не Катя, а Майя, бывшая, видимо, гораздо главнее своего папы. Или не папы. – Нештатная ситуация. Жаль, но вам некоторое время придётся побыть у нас в гостях. Мисс Дейнеко, вызовите Город и передайте коммуникатор товарищу Мьюкому. Мик, заткните, наконец, сенатора! Мэр хочет сообщить своим, что задержится на денёк на «Чернякове». Ведь правда, Пол? Скажете им?

– Коньяку выпить можно? – спросил Мьюком не сразу.

– Да угощайтесь, Пол, угощайтесь, мой прик. Ешьте, пейте. Всё бесплатно.

end of file

ввести код

85 624

код принят

ПРИЛОЖЕНИЯ К 3.х

file 3a

исходник: «pd_town_arj»

location: «personal_ermak_romanoff_arj»

subject: хроника пропадающего десанта

txt:

сценарий 06: старт

…

поток данных: моно

дерево данных: авто

настройка: audio

…

ОК

настройка: карта

по вызову (TAB)

…

ОК

настройка: идентификация субъектов отчёта

отключить

…

ОК

настройка: интерфейс

…

ОК

настройка: аудио

авто

…

ОК

настройка: видео

по вызову (ctrl-TAB)

…

ОК

настройка завершена

тайм-линия: поиск

таймер: 06:09:31. 29.02.123 UTC

…

ОК

таймер: 93 минуты в атмосфере

audio: – Почитай-ка, милый, мне устав на ночь!..

– Отчитайся, милая, не красен ли месяц!

– Умник Ейбо, старик! Застели-ка палубу стекловатой!

– Смажь-ка дюже, милая, скорчер мне!

– (…)[52], Ейбо.

смех, помехи

видео: активно

(целеуказатель СЛУ-3)

фрагменты конструкций комплекса ЭТАЦ

панорамирование

фиксация

масштабирование

повтор

повтор повтор

повтор

фиксация и назначение целей 1, 2, 3, 4

таймер режима целеуказания: 24 секунды

видео: стоп

– Скучно, Ейбо, инопланетянин! Стрелять не в кого.

– Ейбо: ты слепа. Ибо девственна. Познав полное замужество, молодая Метелица, ты успокоишься. Ейбо будет в кого стрелять тогда. И будет наконец за что.

– Да мне и тебя довольно, Ейбо, умник.

– Покуда только, покуда только…

неустановленные звуки

таймер: 06:12:45–99 минут в атмосфере

– Почеши мне, милая, под спецкостюмом!

– Полюбуйся, милый, как фонарь мой светел!

– Посчитаем, милая, в прицеле луны!

– Обмотаем, милый, ствол-то тестом!

– ЗДЕСЬ «ПЯТИДЕСЯТЫЙ». АЛЬФА НА ГОРИЗОНТЕ, ТРИДЦАТЬ СЕКУНД. БОРТОВЫЕ ОГНИ ВЫКЛЮЧАЮ. КОНТАКТ С «ПТИЦЕЙ ВТОРОЙ» ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ.

– Ох, спасибо, милый-та, танк мой, трактор!..

– Второй – «пятидесятому»: под задницей не елозь у меня. Оп-са! Взошла родимая!.. Ладно, Метелица, встрепенулись. Я встану, пройдусь, ибо грунт попробовать пора.

– Видео зажечь в файл?

– Пока-то? Зачем? В первопроходцы за-я-ви-ца?

– Я бы не. Ибо почётно.

– Не светит, Метелица. Эта змея у тебя ещё не поползла. Технический десант, без прессы, что ты хочешь. Металлолом подбираем. Ейбо вдруг руки дошли – бедность не порок, но краской не закрасишь, нету краски. А надо. В свете скорого прибытия высокой инспекции. А бутылку откупорят Мьюком с каким-нибудь землянином-крестоносцем, а с нас довольно и подштанники здесь простирнуть. Говорю тебе, и верь мне, ейбо я опытен. Два креста всё-таки на мне. А тебе и ногой не ступить заздесь в отчёте. Расписание, Метелица. Девственность, всё такое.

– Ну так помочись хоть, за меня там, на далёкой Четвёртой, серьёз. Горсточку принеси…

– Ты расстроена, девственница.

– (…)[53], Ейбо, инопланетя. Ладно, тайм, старший; погнали. Третий десанта, борт полутанка, второму: доклад в отчёт, показания датчика SOC.

– Второй всем. Пробный «пошёл» на грунт. Датчик SOC: пятнадцать часов верных, резерв до семнадцати. Файл, флаг. Третий, алаверды.

– Третий десанта всем. Датчик SOC: двадцать один верный, плюс пять резерв. Готовность к поддержке второго объявляю…

– Эхе-хе! Тяжела ты, сбруя!

– Подыстаскался по грунтам ты, мощный капитан Нюмуцце по прозвищу Ейбо!

– Не без того, девочка, не без того; но и годы мои заметь, да и Дистанции две у меня, не в пример нектам, местного развития. Ты лучше скажи мне, девственница, да вздохнув обеими: оторвусь я и повисну, кого тебе впарят?

– Не беспокойся, своего, молоденького. Я присмотрела и опробовала. Я его многому научу. Он неопытен, но горяч.

– Так вот прямо ты, с высоты своих пятнадцати исполнившихся! Однако согласен, преемственность должна быть. Ейбо – от меня ты узнала многое!

– Теоретически, старик.

– Не ворчи. Практика преходяща, ибо мрём, теория – вечна.

неустановленные звуки

– У меня ты не научилась только, как детей рожать.

– Я же не виновата, что ты постоянно пробирку роняешь.

неустановленные звуки

таймер: 06:24:02 – 111 минут в атмосфере

– Продолжим после, спец Скариус. Пошёл пробный. Таймер в запись

таймер: 149:07:22:06:26:18 – 113 – 1 минута на грунте

– Я медленно схожу в ваш кабинет. Это маленький шаг, но не для всего человечества. Второй десанта – на грунте! Всем космачам в эфире. Четвёртая альфы Перстня Короля, двадцать два семь сто сорок девять, в пределах Новой земли Палладина Дальняя, Тринадцатая Дистанция. Десант – Станас Ейбо Нюмуцце, капитан, второй десанта. Лодия Метелица Скариус, главный специалист, БТ-оператор, третий десанта. Милостью Божьей и во славу его имён посвящаем Четвёртую в мир человеческий. Флаг, второй, с грунта.

– Свидетельствую в том, флаг! Здесь третий. Попрыгай, Ейбо, ты прекрасен! Стоишь ты на поверхности иной планеты, ты должен попрыгать! «Пятидесятый», добавь в отчёт координаты на грунте.

– ЗДЕСЬ «ПЯТИДЕСЯТЫЙ», ВЫПОЛНИЛ.

– Попрыгал, не звенят.

– Ейбо же я девственница.

таймер: 06:29:54 – 116 – 3 минута на грунте

– Внимание в атмосфере, здесь «Птица Вторая» к вам через «Нелюбова». Доброе утро. Я Володница, первый у вас в десанте.

– Привет, младой, здесь Ейбо. Автофайл к «Птице». Как там на той стороне?

– Рома, привет.

– Привет, десант, привет, уважаемый Стада, привет, Лодия. Принял автофайл. Второй, я вот гляжу, ты уже смог?

– Без тебя не облегчался.

– Ну, порошка вам в тазик, инопланетя. Десант, коррекции орбиты у «Нелюбова» каждые двадцать семь минут, потери эфира до семи минут, оповещение в программе, ближайшая лакуна на сто тридцать шестой минуте. На всё про всё у нас девять бюджетных часов. У меня бюджет пошёл. Первый, доклад, второй, доклад, «пятидесятый», доклад.

– Второй, автофайл, с грунта.

– Третий, автофайл, с транспорта.

– ТРАНСПОРТ, АВТОФАЙЛ, С ГРУНТА.

– Ну и видео мне на стол, без обид, десант, да е? Так, второй, вижу вас, третий, вижу, полутанк, есть. Группа обеспечения, доклад.

– Связь, зелёный.

– Медцентр, готов.

– Телеметрия, готов.

– Здесь первый, «Птица» в небе, десант, обеспечение зелено и вдохновенно. Обнулить таймер, архив, взять информацию.

таймер: 06:37:05 – 124 – 9–1 минута десанта

– Автофайл. Время пошло. Я первый, повторяю задание. Осмотр территории рудника ЭТАЦ десять пять силами группы Нюмуцце, диспетчерские услуги предоставлены первым десанта Володницей, транспорт амбаркации – шаттл «Нелюбов», пилот «Смитти» Смит. Предварительная информация: комплекс инициирован к развитию форвардной экспедицией Кигориу. Связи с БВС комплекса нет, состояние комплекса по внешним признакам коматозное. Визуальная оценка по видеотчёту «пятидесятого»: развитие – не более четверти от нормы. Отчётливо видны невскрывшиеся фрагменты внешнего корпуса зародыша с фабричной маркировкой. Токамак комплекса на связь не выходит, фон в зоне рабочий. Нота бэ: значит, свет в комплексе должен быть – хотя бы местами. Мозг секвенсора на связь не выходит, биофон неяркий, возможно, зародыши в гнезде и под светом.

– Ну, гнездо нас не интересует.

– Правильно, второй. Нас интересуют состояние централей, нас интересует БВС, нас интересует токамак, нас интересует оборудование маяка. Нас интересует, где тут сесть грузовиком, как разобрать пригодное к использованию и как сие поднять с грунта с наименьшими трудами.

Продолжаю, всем в десанте. Процедура осмотра два – спарка БТ и наблюдатель. До захода альфы – восемнадцать средних. Погода в районе десанта пасмурная, дождь неминуем, лес недалеко, в лесу волки. Предупреждение: эксперт Андреев мнит, что вблизи корпуса рудника могут быть нестабильности грунта, каверны и прочие подлости. Заглубление фундамента могло прерваться на самом.

– Принял второй.

– Угу. Район десанта – зона ответственности менеджера Володницы, борт базы «Птица Вторая». Лимит SOC, десант.

– Второй, пятнадцать – одиннадцать.

– Третий, двадцать один – пять.

– Принял лимит. Малиновый в кулаке. Плюньте в зенит, я увернусь. Рад с вами работать, на грунте. Второй, бери десант.

– Второй – всем, с грунта. Видеоконтроль общий. Третий, БТ вывести.

– Здесь третий. Вывожу БТ, шлем включён. Три один, пошёл. На грунте. Видео, аудио, внешнее, бортовое.

– Первый, принял. Есть у меня три один. Зелёный у меня три один.

– Три два, пошёл. Стоп, сброс системы три два.

пауза

– Что там, Метелица?

– Раскрыться не может. Второй, проверь крепления. Или подтолкни его.

пауза

– Что там у него, Стада?

– Здесь второй, скоба на крепеже ссажена. Ейбо, (…)[54]…

– Справишься?

– Здесь первый, сиди на месте, Скариус.

– Справлюсь. Ейбо уже. Готово. Скариус?

– Три два, пошёл. На грунте. Видео, аудио, внешний, борт, первый?

– Что-то в помехах весь. Но в пределах приличий вообще-то. Телеметрия, доклад по БТ, общий.

– Здесь Ровчакова, обрабатываю. Норма по три один, дефицит света по три второму, помехи в системе. Файл три второго у тебя на столе, Роман.

– Здесь первый. Та-ак. Лодия, комментарий.

– Питание. Частичный паралич правой части. Крошка в световоде.

– Давай его оставим, ейбо – крив. Ну что мы, одним не сходим?

– Поддерживаю второго, телеметрия. Роман, что скажешь?

– Абсолютно новый ведь, скотина. Необхоженный. Батареи на гарантии. Зарядка стопроцентная. Ставил Боборс. Кто знает Боборса?

– Он мне десять соверенов должен, жирный мальчик.

– А это кто бы у нас?

– (…)[55]…

пауза

аплодисменты со всех постов

– О-о-о, Шкаб!

– Шкаб не говорит, он речет.

– О великий! Старый! Мудрый! Припадаем к стопам…

– …коих недостойны и лизать…

– …ибо велик Шкаб Люка, инопланетя!

– Базар в эфире! Хм! Шкаб, старичина, советник, советиком не поспособствуешь? Имеется Боборс, монтажник.

– Хорошо вам здесь, не знаете Боборса. Но скоро узнаете. То, что младой и жлоб, то да. А за профессию не скажу. Мне он гайки не тягал. Говорят – соператор отменный.

– Здесь второй. Может, я уже пойду, пока вы туда-сюда? Ейбо: время моё тикает.

– Так, заткнулись в эфире. Лодия, как ты. Решение по эффектору три два?

дефект связи

– Парой работаю.

– ОК. БТ пошли, второй, ну, тебя мне не учить. Десант твой.

– Особое мнение!

– Шкаб, да нормально будет.

– А я не напрягаю. Но – особое мнение.

– Принято, консультант. Начали.

таймер: 06:47:41 – 134 – 19–11 минута десанта

– Три один, начинаю движение.

– Три второй, начинаю движение.

– Слушай меня, второй. Значит: сама сиди, где сидишь. Три первый авангард, три второй справа. Сканинг начать, автофайлы к «Нелюбову». Оружие не трогать, вообще, отключи-ка его, так чтоб я видел. Первый, я работаю всухую, с флинтом.

– Как так с флинтом? Не согласен, я первый.

– Да не развернусь же я в комплексе со скорчером! В кого там стрелять?!

– А придётся, второй.

– В кого?!

дефект связи

– (…)[56]! Я второй!

– (…)[57], я третий, что за (…)[58]от капитана!

– Стада, прими скорчер.

– Так, вмешиваюсь. Кто ведёт десант, дети? Роман, ты уже определись в жизни, тебя не поймёшь, – то у тебя десант неисправным эффектором в поле работает, то тебе скорчер в неразвитом комплексе подавай. Метр семьдесят инструмент, девять килограмм.

– Шкаб, давай решу сам, а?

– Здесь третий. Вообще-то, Роман, старый прав. Очень долго мы начинаем.

– Да пошли вы все, космачи, тоже мне!..

– Здесь связь. Прошу прощения, у меня через пять секунд лакуна.

– Успеете доругаться, «Птица»?..

дефект связи

– Пошли давай, Скариус… Правее роботов веди.

– Я БТ-пара, двигаюсь по маршруту. Оглядывайся, Стада, под ноги там… «Пятидесятый», герметизировать кабину.

– Я «ПЯТИДЕСЯТЫЙ», КАБИНА НАДУТА.

пауза

– Видишь, там, где корпус в скалу уходит? Пандус, что ли?

– Я ТРИ ПЕРВЫЙ, ВИЖУ ПАНДУС. ШЛЮЗ НОМЕР ДЕВЯТЬ, СЕВЕРО-СЕВЕРО_ЗАПАД. МАРКИРОВАН…

дефект связи

таймер: 06:57:00 – 144 – 29–21 минута десанта

– «Птица» с вами. Но видеть мы вас не прекращали.

– Привет, «Птица». Автофайл к «Птице». Здесь первый. Продолжаю движение. Помолчите наверху, а? Ейбо тошнит. Я под корпусом комплекса. Вижу вход, сдвинут пандус, открыт люк. Шлюз девять, северо-северо-западный, маркирован девяткой. Три первый, на подходе. Три второй, наблюдение.

– Я первый, принял автофайл.

пауза

– Я ТРИ ПЕРВЫЙ, У ЛЮКА. ОСМАТРИВАЮСЬ. СВЕЧУ ВНУТРЬ.

дефект связи

– Три первый, при шлюзе есть ли блок контроля и информатики?

– Я ТРИ ПЕРВЫЙ, ВИЖУ ПАКЕТ ИНФОРМАТОРА.

– Осмотри и доложи…

дефект связи

таймер: 07:03:10 – 150 – 35–27 минута десанта

– …дождь начинается, Стада.

– А кто, (…)[59], под ним мокнет? Что у тебя с три вторым?

– А в чём дело?

– Косит на правую ногу. Останови-ка его…

дефект связи

таймер: 07:04:56 – 151 – 36–28 минута десанта

– …рой, останов, наблюдение.

– Второй здесь десанта. «Нелюбов», что-то помехи, да?

– У меня всё нормально, второй. В пределах. С чего ты взял?

– Камера у меня пищит. Ейбо, ну и на старье же мы работаем!

– Здесь Ровчакова, рекордер сбоит, это от него заводится.

– Ну так отключи обратную связь, что я, из-за твоего рекордера кривого должен отвлекаться?

– Делаю…

дефект связи

– Я третий десанта, повторяю, три второй – останов, контроль. Перезагружаю его полностью. Сейчас, секундочку.

– Словом, реябта, это не десант, а я не знаю что. Ейбо. Я ж, бля, единственное золото своё трачу!

– Медконтроль по времени: зелёный.

– Пометили все…

дефект связи

таймер: 07:11:08 – 158 – 43–35 минута десанта

– …лю Землю, колыбель человечества!

– Здесь Шкаб. Кто-нибудь на грунте, что у вас, наконец, с информатором на шлюзе?

– Я третий десанта. Три первый работает.

дефект связи

таймер: 07:15:45 – 162 – 47–39 минута десанта

– …помехи у вас. Пропадаю на семь минут, продолжайте операцию…

таймер: 07:16:00 – 163 – 48–40 минута десанта

– Я второй, веду десант. Плющ на скале – как земной. А деревья не похожи.

– А ты где его видел, земной плющ?

– Ну как ты думаешь, где, девственница?

– На картинке. В кино. В мечтах.

– У меня в каюте, дурочка.

– А, так это и есть плющ?

– Ну да… Три первый, доклад, хватит копаться!

– Я ТРИ ПЕРВЫЙ, ЗАКОНЧИЛ ОСМОТР.

– Ейбо, наконец-то.

дефект связи

таймер: 07:18:42 – 165 – 50–42 минута десанта

– Так невозможно работать: помехи. Кто-нибудь – что-нибудь сделайте, а?

– Стада, говори с нами.

– Второй к три первому: прибор освещён?

– Я ТРИ ПЕРВЫЙ, УДАЛИЛ ЗАГРЯЗНЕНИЯ. ПРИБОР ОСВЕЩЁН, МОНТАЖНАЯ РЕШЁТКА ОПАЛА, СТАНДАРТНЫЙ ПОРТ ДОСТУПА СВОБОДЕН. НА ЧЕРЕПНОЙ КРЫШКЕ ФАБРИЧНЫЕ ПЛОМБЫ. ВСКРЫЛ МЕМБРАНУ.

– Ага. Подключайся.

– Я ТРИ ПЕРВЫЙ, ПЫТАЮСЬ ПОДКЛЮЧИТЬСЯ К СТАНДАРТНОМУ ПОРТУ КОНТРОЛЬНОГО ПАКЕТА ПРИ ШЛЮЗОВОЙ КАМЕРЕ ДЕВЯТЬ КОМПЛЕКСА ЭТАЦ.

пауза

– Я ТРИ ПЕРВЫЙ, НЕ ПРОХОДИТ. ИНАУТ НЕСТАНДАРТНЫЙ, ПОДБИРАЮ КЛЮЧ.

таймер: 07:23:40 – 170 – 55–47 минута десанта

– Мы здесь. Обстановка, десант.

– Автофайл к «Птице». Пытаемся соединиться с информатором.

– Я первый, принял автофайл.

– Может, его от пыли протереть? Ведь сколько лет стёклышку без полировки. Я Ровчакова.

– Я второй к третьему, останови три первого. Сам попробую. Внимание! Вступаю в первый контакт с целью! Автофайл.

– Я первый, принял. Вообще ничего не видно у меня из-за вашего дождя, на грунте.

– Я второй, льёт ужасно. Видимость метров двадцать.

– Но хоть светло.

– Это да.

– Второй, как самочувствие?

– Скользко здесь… И жарко. Скариус, ещё дубль. Действительно, всё запаршивело, всё грязное.

– Я первый. Выглядит действительно жалко.

– Не так уж плохо он и выглядит… Раз работает.

– А работает?

– Да…

дефект связи

– Внимание всем, я третий, сброс системы по три второму! Десант в паузу!

таймер: 07:26:13 – 173 – 58–50 минута десанта

– Не понял. Я первый. (…)[60].Ситуация, десант!

– Я второй, в паузе десант, веду наблюдение. Не вижу три второго. Дождь… и фермы пандуса застят.

– Я третий, БТ-оператор. Потеря контроля над ведомым БТ-пары. Связи с ведомым пары нет, перебор резервных каналов произведён, результат отрицательный. Ведущий пары связи с ведомым не имеет также.

– Я телеметрия. Потеряли марионетку.

– Я соператор контроля. Нет у меня три второго.

– Я «ПЯТИДЕСЯТЫЙ», НЕ ВИЖУ ЭФФЕКТОР ДВА.

– Я второй. Хватит галдеть. Три первый, подключайся к порту самостоятельно. Двигаюсь в направлении последнего местоположения три второго. Дайте мне две минуты. Так-то ты, Скариус, мне спину кроешь. Где последняя метка?

– Обновляю карту. Он должен быть прямо у начала пандуса.

– Там я его последний раз и видел. Карта в шлеме. Этит вашу колбу, сорок зелёных минут моих слили без обрата! Спускаюсь.

пауза

– А его нет, реябта. Ей-богу, нет.

пауза

– То есть вообще.

– Сбежал, что ли?

– Выходит так… А что тут скажешь?

неустановленные звуки

пауза

– «Пятидесятый», я второй, вперёд!

– На месте, Лодия! Камни и кустарник! Полутанк застрянет.

– У меня сброс системы по три первому, повторяю, сброс по три первому! Отходи к танку, Стада!

– Подтверждение по отказу БТ три один, телеметрия.

– Спокойно, десант. Я второй. Вернулся к шлюзу. Не вижу три первого. Внешняя шлюзовая плита отвалена, внутри шлюза никого. Освещение работает, внутренняя плита в пазах. Оружие у меня к бою.

таймер: 07:27:10 – 174 – 59–51 минута десанта

– Роман, здесь Шкаб…

– Первый всем! Прекратить операцию. «Нелюбов», снять десант с грунта.

– Я «Нелюбов», начинаю спуск.

– Первый, я второй, прекращаю десант. Отхожу к транспорту. Ейбо пока дисциплинирован.

– Я первый. Анализ, «Птица»! Кто что?

– Соператор контроля всем. Во-первых, спокойствие. Мысль одна, и я с ней согласен. БВС в рабочем состоянии. Собирает ресурсы. Три первый инициировал запросом к информатору автопоиск, назвался на запрос и был занят комплексом. Проверьте инфра, оптики.

– Без разрешения снял со шлема человека марионетку? Чушь, Пша.

– Не чушь. Комплекс в аварийной ситуации. Мог пересмотреть приоритеты, если ему питания не хватает. БВС ЭТАЦ – ИСКИН очень мощный. И очень голодный, видимо.

– Здесь третий. Срабатывания защиты не было у меня.

– А от кого она должна была сработать? От родного рудника? Свой своему баллон не пожалит.

– Обсерватория. Думаю, Пша как бы прав. У меня уже полминуты как есть инфра. Я проверил трижды. И вот что есть. Стандартный фон ЭТАЦ. Производит опрос периферии. Пытаюсь с ним связаться. Мы очень неудобно висим. Динамик, нельзя «тринадцать» поправить?

– Десант на грунте, ты с ума сошёл? Да и горючего у него нет.

– Соператор, здесь штурман. Если есть свет на руднике, то мозг голодать не может. У мозга командный доступ к токамаку. Фон токамака рабочий. Шлюз работает. Информатор работает. Какой, на(…)[61], голод?

пауза

– И, Павел, в пассиве-то я их видеть должна. Три второго как минимум. Он же вне комплекса. Был. Как же так?

пауза

– Ну, не знаю, как…

– Я шаттл, в районе десанта. Тысяча метров, тридцать миль. Болтает. Низкая облачность. Грунта не вижу. Три минуты…

дефект связи

таймер: 07:31.02 – 178 – 63–55 минута десанта

панель тревоги: красный

– Первый вызывает второго! Первый вызывает второго!

– Я третий, второго нет у меня на столе!

– Телеметрия, не вижу второго!

– Куда?! Эй… капитан Нюмуцце, на связь!

– Медцентр, не вижу второго!

– Автофайл! Я третий, потеряла сигнал второго, аварийная ситуация, всем, покидаю кабину, двигаюсь к точке последнего местонахождения второго.

!!!тревога!!!

таймер: 07:32.52 – 179 – 64–56 —!!!1!!!

– Я «Нелюбов», пробил облачность, подо мной транспорт десанта. Внимание! Наблюдаю десантника вне кабины транспорта. Спецкостюм жёлтый. Скариус. Высота сто пятьдесят метров. Десантник движется по направлению к комплексу. Сопровождаю. Сейчас она войдёт в лес. «Птица», (…)[62]!

– Второй, стоп! Стоять, Скариус, я сказал! Назад!

дефект связи

– …айте же со связью что-нибудь!

– «Нелюбов» – первому, жду приказаний, трах-тарарах, у меня резерв SOC меньше получаса!

– Где-то я это всё уже видел… Это как со Шкабовым вторым…

– Или как с людьми Кигориу…

– Молчать, в эфире!!!

– Я Ошевэ, всем. Десант мой! Володница, на боевой пост, бегом! Шаттл, вис! Я первый, я Шкаб, вызываю третьего десанта!

– Где?! Где вис-то, Шкаб?!

– Там, где ты есть. Третий, стоять!

– Я рубка, пост не в сети, готовность через минуту.

– Стоять, третий! «Нелюбов», биофон!

– Да, сканирую. Вижу третьего по автокарте. Десять метров от обозначенного последнего местоположения второго.

– Я медцентр, зелёный по третьему.

– Я связь, шесть минут до потери связи.

– Через шаттл мне связь!

– Он слишком низко, капитан.

– Второй пилот, старт к зениту десанта!

– Я второй пилот, старт к зениту по готовности, расчётное время прибытия через двадцать девять минут.

– Связь?

– Всё равно дыра в зоне, Шкаб… до четырёх минут.

– Тр-р-рах-тибидох-тах-тах!

– Я шаттл, совмещение отметок два и три на автокарте… Видео от третьего!

таймер: 07:39.41 – 188 – 73–65 —!!!10!!!

видео: активно

прицел СЛУ-3

поиск

нефиксированное панорамирование

на луче: цели не фиксируются

помехи

компенсация помех

фильтры ДК, ХК, ЕК инициированы

таймер «горячего» режима: 4 минуты

потеря сигнала

флаг не выставлен

– Скариус, Скариус, где ты?

– Десант, второй, третий, на связь! Второй, третий, на связь! Дежавю, братцы… Второй, третий, на связь!

пауза

– Реябта… у нас люди пропали…

пауза

– Что ж такое творится в этой земле?..

– Я Шкаб, всем, прекратить операцию. «Нелюбов», отваливай от грунта, Смитти, занять зенит над ЭТАЦ, высота сто сорок, держать вис, готовность к посадке. Связь, «тринадцать» выводи на шестисотую орбиту. Телеметрия, запись десанта ко мне на стол. Володница, бегом ко мне в рубку. Продолжайте вызывать десант.

– Есть, я шаттл, выполняю. Пятнадцать минут.

– Бегу, Шкаб.

– Пошла команда на «тринадцать».

– Я «Птица». Нюмуцце, Скариус, на связь! Я «Птица». Нюмуцце, Скариус, на связь!..

file 3b:

subject: рабочее собеседование

участники: ххх

audio: —…и предположить не могли.

– Нет, Ганимед. Могли. И предполагали. Тебе надо освежить память. Я не поленюсь вспомнить и назвать тебе необходимые файлы.

– Стоп, Нераз. Стоп. Сообщение резидента тебя убеждает?

– Да, выглядит убедительным. Думаю, Ска Шоса необходимо будет немного почистить под гипнозом.

– Даже так ты считаешь? Возможно, действительно нужно… То есть убедительно у резидента получается. На Тройке – активные аномалы. Соглашаемся оба.

– Да. На Тройке – активные аномалы. Соглашаемся оба.

– Что мы знаем об аномалах?

– Они категорически не желают нашего контакта на Четвёрке.

– Да. И они знают, как нам помешать.

– Мы это предполагаем.

– Нет, Нераз, не так. Они знают, как нам помешать, они желают нам помешать, они готовы нам помешать и они нам помешают, едва поймут, что мы пошли на контакт. Они ждут повода. Повод мы им даём. А что нам остаётся? Нельзя же пожарить картошку, её не выкопав. И я тебе скажу: не дадут они нам её выкопать… Вот так, как тут мы собрались в огород.

– Возможно, они и маги, но они не боги…

– Ты о чём?

– Время. Им ведь тоже надо собраться с мыслями, подготовить контроперацию…

– Предлагаешь разбомбить Тройку?

– Было бы славно! Но пороху не хватит. «Черняков» – не «Чайковский».

– Что нет, то нет… Так о чём ты?

– Меняем план десанта. Чего ты вылупился, не пугай меня. Меняем план десанта.

– По тому твоему безумному варианту, что ли?!

– Да.

– Хм… Положение наше таково, что мне, раз ты вносишь предложение… официально, Нераз?

– Да. Абсолютно. Под запись. Помечаю.

– Пометил и я… Раз так, то я обязан рассмотреть предложение и поддержать-воспротивиться. И, если я против, – всё решает монетка.

– Я могу набело, под обстоятельства, аргументировать свою позицию.

– Слушаю тебя.

– Всякий раз, когда мы даём противнику время, – противник выигрывает. Он, противник, не делает ошибок, не боится крови, обладает аномальными возможностями. Наши мёртвые начинают убивать наших живых. Луна, база Хасбанд, проксима Центавра, Старая земля Марс-Второй. Покамест мы смогли выявить одну слабость противника. Он всегда играет чёрными. У нас всегда преимущество первого хода. И, на мой, тебе хорошо известный взгляд, мы всегда упускаем наше единственное преимущество. Потому что боимся рисковать. Вдруг, мол, мертвецы придут и за нами, руководителями. Осмелюсь напомнить, уважаемый Ганимед: длить Трассу – у Земли силёнок больше не хватит. Висим на волоске, Ганимед. Не пора ли перестать лелеять тонкие власы наших задниц, землянин? Да, можем здорово попалиться. Да, можем не улететь отсюда никогда. Но, Ганимед: история контакта не знает ни одной допущенной противником ошибки. Мы медлим – они выигрывают.

– Хорошо, под запись: твой план.

– Радикализация «Каплуна».

– Красиво! Продолжай.

– Средство доставки, грузовоз «ОК» в течение часа начнёт нисхождение из полуримана. Есть время и есть возможность отозвать программу полёта и заменить её другой. Первоначальная программа предполагает схождение грузовоза в район Четвёрки, выход на экваториальную орбиту, соединение с орбитальной станцией Птица-вторая, переход десанта на шаттл и – собственно десант. Я предлагаю произвести сброс марсианской группы на грунт Четвёрки грузовозом, подчёркиваю: грузовозом, космическим аппаратом «космос-космос». Потери: самый грузовоз, экипаж грузовоза. Выигрыш: время. Мы уроним грузовоз в атмосферу над зоной наземной цели, то есть над непосредственно ЭТАЦ. Реанимация десантников пройдёт уже на грунте. Они смогут обследовать комплекс и совершить контакт за максимум два-три часа.

– ОК, но тогда мы оставляем их без телеспутника. Ведь сводим грузовоз в атмосферу.

– Рискуем. У них два ПРО – один точно достанет до Города с грунта.

– ОК, а как мы потом хобо снимем с грунта?

– Немедленно «Черняковым» идём к Четвёрке, Птицу-Вторую берём под контроль. Там есть адаптированный к работе с Четвёркой шаттл, «Нелюбов». Шос после второго своего отображения будет не в форме, но мы с тобой неплохие пилоты. Соприкосновение с грунтом минимальное – выдержим. У меня часовой резерв, у тебя – почти трёхчасовой.

– Так… Возможно, играет. Но. Нам нельзя выходить с десантом на связь…

– Понял тебя. Да. Нельзя. До контакта – нельзя. Здесь у нас основной риск изменения регламента миссии. Но, ё-моё, они должны сообразить ситуацию. У меня неплохие впечатления от общения с Рукинштейном и… этот… историк-диссидент…

– Мерсшайр.

– У него с мозгами тоже неплохо. Не забывай: там остался активизированный полутанк… Надо только намекнуть. Загоним поправку в их блики. Прямо сейчас. И не забыть бы про DTL, который прики повесили над ЭТАЦ… Повредить его – хоть временно.

– Зачем? Подвесили, я имею в виду?

– Товарищество. Ждут своих десантников – месяц. Глупо, но у них так заведено.

– Месяц?! У десантников же устойчивости – по двадцати часов было на брата!

– У них так заведено.

– Ага… Угу… Неплохо-то неплохо, Нераз, намекнуть-то намекнуть, но по твоему варианту их здорово стукнет о грунт.

– Садки с десантниками вынесут даже катастрофическую посадку. Почитай спецификации. Постараемся выбросить грузовоз пониже над планетой. Десять-двадцать километров. MD-система грузовозов «ТМ» с высот до тридцати – спасает и экипаж, и груз. Прецеденты могу показать в Ллойде, если хочешь. Не исключено, что могут спастись и космачи, тем более что они тоже будут ещё в наркауте.

– Ну, они-то в любом случае гибнут…

– Если Рукинштейн и задержится у грузовоза – только на время их похорон. Чтобы не восстали.

– Слишком много «если», Нераз.

– В случае обнаружения аномалами подготовки контакта с Пороховым, Ганимед, никаких «если» не будет. Они не дадут нам его подобрать. Ни его, ни собственность Императора. И палится ещё одна Запрещённая планета. Кстати, крайняя. Все наши предыдущие неудачи: от лунной, девяносто лет назад, до неудачи на Марсе-Втором, тридцати лет, – все наши неудачи связаны с боязнью риска. Хотели как верней – не получили ничего. Как там у нашего Судьи в записках? Не по корове корона выходит.

– Император…

– Да бох с ним уже, Ганимед, с Императором!

– Тоже под запись, Нераз.

– Победители неподсудны. Я стремлюсь к победе. Некогда подбирать слова.

– Где твой вариант программы для грузовоза?

– А вон он, на твоём дисплее, с краешку… О, гляди! Местный глава администрации прибыл к нам на «Чернякова»! Что это с ним? Гляди, прик в обморок упал.

file 3с:

subject: re-mark Байно

audio: мне очень досадно сейчас, и всегда было, но в качестве источника достоверной информации о миссии «Чернякова», о субординации на его борту, об операции «Каплун» дневник сенатора Ермака Романова, конечно, ничтожен. Жаль. Но сенатор (бывший сенатор) знал свою роль – и только. Да, о многом догадывался, кое с чем столкнулся впрямую (всё-таки «Черняков», как ни будь роскошен, но – космический корабль, ограниченный объём, и даже самые тайные секреты никуда с него не деться не могли, проявляясь вдруг среди рутины бытовых сценок и случайно услышанных слов, а сенатор был человек остро наблюдательный). Но изучение дневника «начальника экспедиции, Колониального инспектора, члена Императорского Дома и Солнечного сенатора» не позволяет даже въедливому и увлечённому исследователю вычислить, а потом коротко и однозначно сформулировать: «Черняков» был спешно собран и отправлен в Палладину для того-то вот и для вот того-то…

Тем не менее записи Романова (сам он категорически ничего не рассказывал) произвели на меня впечатление огромное, хотя и поэтическое. Лишь ознакомившись с ними, а потом многажды внимательно прочитав, я осознал, насколько как и сколь когда Земля стала для космачей Трассы чужой и враждебной планетой. Да, жаль, что конкретики почти не было, ведь «персонал»-модуль сенатора, в котором я пишу уже четвёртые сутки не прерываясь, попал ко мне если не на заре событий, то уж до десяти часов утра их – точно, и я отчётливо помню, как листал его впервые: наскоро, жадно, уверенный, что вот-вот, следующий файл откроет мне все секреты и все тайны, я пойму всё и начну стрелять в землян с чувством более осмысленным, нежели месть… Дневник – лишь косвенное доказательство, правда, очень уместное. Объём дневника невелик, сенатору (бывшему сенатору) разрешили вести его в сибирской тюрьме, куда угодил он за месяц или два (записи не датированы, добиться чего, кстати, Романову удалось не без труда, хотя он и неплохо разбирался в компьютерной грамоте) до старта «Чернякова» к ЕН-5355. Но я не собираюсь присоединять записи Романова к моим записям целиком. Я использую несколько отрывков, а здесь и сейчас сделаю краткий пересказ и сошлюсь на один только оригинальный файл, предпоследний и краткий, созданный и заполненный в утро, когда беднягу Мьюкома услаждали вкусным коньяком и мощными депрессантами в запертой каюте на борту землянина.

Вариант истории Романова, соответствующий его поведению, таков.

Романову было пятьдесят три года, как и Мерсшайру (коий непременно объявится ниже). Удивительный для любого на Трассе возраст. Тридцатилетний Нахав-Цац Пулеми мне с пеной доказывал (мы сидели с ним за баррикадой в осевой потерне «Будапешта», ждали атаки, и Пулеми, к какому-то слову пришлось, доказывал мне), что сенатор его ровесник как максимум. Романов тогда криво посмеялся… Вся Трасса, все двенадцать и наша колонии были старше сенатора всего на среднее десятилетие. Невероятно знать, ведь мы тут в Космосе по умолчанию психологически воспринимаем свой мир, Трассу то есть, как нечто немыслимо древнее, начавшееся чуть ли не в 1957 году. Мой дедушка Борис Байно родился на Земле. Факт непреложный. Родился в городе Пермь, близко от мест заключения сенатора Романова. Но, оставаясь фактом, странным образом не противоречит моей совершенной убеждённости в космическом происхождении деда: не мог он родиться на Земле, в городе Пермь, ведь не Мафусаил же он хвалёный, в самом деле. «Черняков» взял всю Трассу ровно за одни сутки среднего времени (около двух месяцев по личному времени Романова, Шоса и ублюдка Мусохранова). Это был второй или третий опыт «длинного транзита», когда по Трассе заранее проходит стафет общий с оповещением о времени старта и приказом завести в установленное время и на установленный срок маяки и приёмно-подающие контуры Колодцев. Но как уложить в голове, что от Палладины до Перми всего сутки ходу? 191 парсек, товарищи. Да, «Черняков» – уникальный корабль. То есть был им. Но вот взять мой «Чайковский». Не надо никаких оповещений, плевать на «длинный транзит» – всего год пути «сам на себе» «Чайковскому» до Солнца. Год пути, это факт, и я не могу в него поверить, как не верю в «место рождения» деда. Фернану Магеллану потребовалось три года для обплытия кругом Земли один-единственный раз. Понимаете, к чему я? Прогресс, реябта. Война. Мы живём, как ни повернись, в удивительные времена, этит все их колбы с песком и пылью. Ермак Рудольф Романов, сенатор, являлся рядовым участником некоего заговора против Александра Галактики. Заговор раскрыли. Тех, кто стоял в иерархии путчистов ниже Романова, казнили, тех, кто стоял выше, – сослали на Марс, что гораздо хуже, ну а Романов сел в земную тюрьму в Сибири (но не в Перми). Сыграла ли тут роль принадлежность Романова к семье Императора (нет никаких подробностей ни в дневнике, ни в административном профиле «персонала», но Александра Романов неоднократно называет «кузеном»)? Может быть, даже наверное, родственник же. Но во время миссии – я верю свидетельствам Романова – именно из-за его происхождения фанатики вроде Шоса или адмирала Мауса относились к нему очень жестоко. «Чего тебе, сука, недоставало, что полез в заговор?! А если полез – то почему, сука, попался?!» – так спросила однажды у своего принципала-подконвойного кошка Дейнеко, пассия Ска Шоса. Романов дважды возвращается к её словам в дневнике и оба раза цитирует их полностью. За Дейнеко Романов охотился свирепо… Потом (вдруг) Романова вытащили из Сибири, дали необходимо-достаточные инструкции и посадили в «Чернякова», под опеку Ска Шоса и адмирала Мауса, и выстрелили в Трассу, а на Земле в заложниках осталась его семья – трое сыновей, дочь и брат-близнец. О матери своих детей он не поминает ни разу, умудряясь, однако, каким-то стилистическим ухищрением умолчания выразить свою к ней бешеную ненависть. Само собой возникает предположение о роли госпожи сенаторши в провале заговора, «слишком долго и слишком тщательно готовившегося».

Романов – писатель дневника – страшится смерти, много пишет о ней, с болезненным постоянством цитирует огромными кусками некий «Рассказ о семи повешенных» (почему-то в библиотечном архиве «персонала» Романова литературного произведения с таким названием нет, наверное, знал наизусть, как стихотворение). Романов чувствует, что приговорён, предполагает, что живёт со своими палачами бок о бок; страх неизбежной погибели отождествляется им с окончанием миссии «Каплун» – и сдерживается лишь гораздо более мощным страхом за жизнь детей и брата.

Ему разрешалось с ними общаться по НРС-каналу ежедневно. Судя по всему, Романов верил «кузену», что его дети останутся в живых и целыми, исполни он свою роль как полагается. Конечно, ему видней. Но и выбора у него не было.

Так вот, Романов знал свою роль. Её, и только. Он готов был отдать официальный приказ об уничтожении населения Палладины при возникновении определённых обстоятельств, которые возникнуть должны были – наверняка. Поскольку Палладина уже вошла в сеть Трассы, скрыть факт уничтожения шестисот человек было, наоборот, невозможно. Затем и требовался в эпицентре событий Кровавый Сенатор, великодушно прощённый заговорщик, инспектор, сошедший с ума и отдавший Преступный Приказ, а затем схваченный и казнённый Не Успевшими Предотвратить Отвратительную Бойню Хорошими Землянами. Император, потрясённый злодеянием родственничка, кается перед Трассой, признаёт свою трагическую кадровую ошибку, и Трасса, хочешь не хочешь, работает на него ещё несколько лет безропотно. А потом… А потом – потом.

Душевные страдания Романова по поводу массового убийства нас, должного остаться в веках как «Злодеяние Ермака Романова», составляют основную часть текста. Романов многословно размышляет (с позиций, тьма-ть, Члена Императорского Дома как-никак!) о соотношении «человеческого» (судьба детей и брата) к «историческому» («Кровавый Сенатор») в его, Романова, судьбе, но каждый раз срывается в истерику и материт «кузена». Он понимает бессмысленность своей писанины вообще, он адресует её в никуда, его бдения над тактой «персонала» есть лишь способ рассеять бессонницу (один из файлов в 237 знаков объёмом создавался почти десять часов), имитация деятельности, имеющей мало-малейший смысл… гальванизация начавшего уже гнить трупа свободной воли, каковой, несомненно, сенатор Ермак Романов когда-то обладал.

Мне его жаль? Нет, мне не жаль его. Но у нас с ним были общие враги, в нас целились и убили нас из одного и того же флинта, да и любимыми, попавшими в пасть к Императору, мы не обделены. У меня в залог попало больше родных, чем терял Романов, но он терял – детей, что, по-видимому, как я предполагаю, нас с ним уравнивает совершенно.

file 3d:

subject: отрывок из дневника сенатора Е. Романова

txt: никто не знает, что там произошло. И никто не узнает. Как? Даже твой адмирал Мышь со мной, осуждённым, всегда безмолвно соглашался – на «Чернякове» должен был быть собственный планетолёт! Зачем тебе понадобилось вступать в контакт с космачами, кузен? Они живут себе, и живут. Если бы ты видел, в каком дерьме, в какой нищете они живут, кузен! Но ты никогда не умел чувствовать свой долг, никогда не платил по счетам – мы за тебя платили, будь ты проклят, Император! Хорошо, что ты никогда не прочтёшь мои записки, а жаль, кто тебе будет отчитываться? Шос? Ха! Мышь? Два часа назад на диспетчера от «ОК-ТМ» пришёл сигнал бедствия. Сразу же по нисхождению планетолёта в риман пошёл с него MD. «Несанкционированный вход в атмосферу, перехват управления, баллистический спуск, ручная посадка». Я не знаю наверняка, бомбы ты хотел доставить на Четвёртую или десант, я не знаю зачем, я не знаю, слава богу, я не знаю! Но только твоя скупость, Александр, причина провала миссии «Каплун». А ведь это провал! Явно провал. Как забегали твои шавки, кузен! Жаль, что тебя здесь нет. Мне было бы приятно посмотреть, как бы забегал ты, исполнитель предначертаний. Что теперь сделают с тобой твои близкие! Теперь ты убьёшь моих детей, сволочь, но не я провалил план, а ты, ты, скупец, и ты теперь будешь платить по счетам, по всем счетам, высокомерная сволочь! Господи, один планетолёт, у тебя же их четыре!

Запомни, кузен, если хоть один волос упадёт с головы моих детей и моего брата – я отомщу. Я сам или кто-то по моему слову. Вот и Дейнеко. Наверное, она за мной. Не убивай мою семью, Галактика, сволочь!

end of file

ввести код

38374

код принят

…

!!!_ВНИМАНИЕ_!!!

сценарий 3: конец

такта: блок снят

…

!!!_С МОМЕНТА СЕЙЧАС МИКРОЗАРЯД ДЕМОБИЛИЗОВАН!!!_

ВЫХОД ИЗ РЕЖИМА «ЧТЕНИЕ» ВОЗМОЖЕН!!!_

ВЫХОД ИЗ ПРОГРАММЫ ВОЗМОЖЕН!!!_

ДУМАЮ МАРК ТЫ МЕНЯ УЖЕ ПРОСТО ТАК ПОНИМАЕШЬ

…

продолжение —?

выход —?

отзовись, плз

продолжение —

file 4.0

created: 20.09.124 UTC

subject: «свидетельские показания особого рода»

current music: SAZHA: «Machine Of Desires Live»; Angelo Badalametni: «Twin Peaks: 50 Years After»; «Dead Diamonds Of Blues: All Stevie Ray Vaughan»; Ella: «Ella At Duke s Place»; Валентин Фара и «Русский Ортодоксальный Оркестр»: «Весь Гендель»; Ella: «Digital III At Montreux (with Count Basie and Joe Pass)»; LucasArts Orchestra: «Rebel’s Symphony N 6»; SAZHA: «2010»; Derryl & Joao de Fanco: «P.I.TCH.: Nutcracker for Guitar»; Stevie Ray Vaughan: «In Step»; «Forum-2014», Ian Verac «The Hyperion Cantos»

txt: →

Часть 4 Спасти и уничтожить

«Why nobody minds Ben Gunn,» cried Merry; «dead or alive, nobody minds him.»

subfile 4.1

subject: свидетельство Байно

audio-txt:

Глава 17 Смертельная борьба с неведомым

Небывалое – или забытое? – предчувствие разбудило меня. На запутанных пересечениях яви и сна я ещё понимал взбудоражившее меня и старался понимание запомнить, но обретший объём плеск речной воды в борт дома с перерябью отсветов на потолке пополам вдруг объявили меня реальности, а я не тот человек, что бежит столкновений, и я двинулся навстречу, но, сделавши шаг, в очередной раз убедился – все попытки запомнить для дальнейшего использования тексты сна, смыслы сонных обретений, – тщетны, блёклы, несущественны, и наверное остаётся лишь крупный ледяной пот по всему телу да неприятное сознание, что никогда мне не узнать будущего заранее.

Голый поверх покрывала я лежал и меня бил озноб, да такой, что стучали зубы, и неритмичность зубной чечётки мешала мыслям собраться в единой точке, получить вектор в виде команды к действию, и следовательно,– не получалось у меня прийти в сознание вполне, как подобает опытному речнику и рыбобору. Наверно, похожее испытывают малые твари в ночь перед катаклизмом. Необъяснимая дрожь, зуд в лапах и – включается ужас, ужасный и множественный, стадный, и только и единственно бегство опрометью прочь представляется возможным, только и единственно; бегство как таковое, без отношения к внешним подробностям и, главное, без малейших рефлексий – как ты там, мол, драпающий, выглядишь со стороны. Однако способность выстраивать слова в порядок, языковое мышление, убеждающее (меня самого) в корректности ориентации сознания к предоставленной лично мне временной оси, проводящей вдоль себя ощущаемую мной реальность, восстановилась полностью за немногие минуты умствования антропоцентрика меня о сущностях малых сих. Я сел на кровати и дотянулся до сервиса на тумбочке в изголовье.

Полуоткрытые на ночь жалюзи открылись совершенно. Они занимали почти половину площади трёх стен спальной, выходящих на реку. Целую вечность жизни моей эти жалюзи, их происхождение и механизм связи их с сервисом представляли для меня неразрешимую загадку. Дом на плоту построил я своими руками, топором и лазером, но нет в моей памяти ни минуты, потраченной на покупку (или изготовление) и установку сложной системы горизонтальных тростниковых планок; я рисовал проект дома на песке пляжа, оставшегося тераметры назад (помню), и не помещал я (помню) в проект решительно никаких двигающихся планочек или реечек; притом сервис у меня двухкнопочный, «освещение – кондиционирование», и что жалюзи работают при нажатии обеих кнопок одновременно, я выяснил случайно; впрочем, загадка жалюзи отнимает у меня несколько секунд по утрам и вечерам; а о вмешательстве Кого-то или, пуще того, Неких Сил в подготовку моего путешествия я думать отказываюсь, тем более что оно (вмешательство) только лишь (по всему выходит) обеспечением удобства регулировки естественного освещения спальной и ограничилось. Ужасно я замёрз нынче… Всё-таки, означает ли принципиальная невспоминаемость конкретного события, об имении места коего свидетельствует неопровержимая реальность, что между «волей и решимостью к» и «результатом» не происходило никаких физических усилий и перемещений, и «результат» воплотился в натуре как бы сам собой, то есть произошло чудо?

Тьфу. Удобная вещь – жалюзи, но хватит о них – ужасно холодно мне, выстудило реку за ночь, мне только насморка недостаёт… То ли я его включил случайно, давя на кнопки, то ли комнатный обогреватель сообразил мой дискомфорт самостоятельно, но вдруг из-под подоконника начал с гудением вываливаться сквозь решётку осязаемыми комками тёплый – почти горячий – воздух. Я скатился с кровати, растянулся на циновчатом полу, и тепло стало попадать мне на грудь, сильно теребить сомкнутые ресницы и, отталкиваясь от кончиков волос по всему телу, плавно взмывать к потолку, уступая место новой порции себя. Через три минуты и пятьдесят секунд я согрелся. Поднялся на ноги и, потирая исколотые циновкой плечи и задницу, взял с полки кружку и вышел на веранду напиться.

В моём кресле-качалке сидел Хич-Хайк и ждал меня.

Я узнал его моментально, хотя он очень изменился внешне. Как не узнать сапиенса, вылечившего тебя от смерти? У кого как, но над моей благодарностью время не властно.

– На реке тебя зовут Ваарл, действительно? – спросил Хич-Хайк приветственным тоном.

– Меня всегда зовут Ваарл, дружище Хич-Хайк, – возразил я. – Что река? Полоска в мире.

Он улыбнулся и кивнул, и похлопал по подлокотникам кресла.

– Я тут покатался на твоём, – сказал он.

– Вэлкам, спаситель, – сказал я. – Могу ещё предложить тебе выпить воды.

– А я выпью, да, – сказал он. – Хочется пить.

В отличие от меня, он был одет. В нечто, вызывавшее на язык смутное слово «скафандр». Катая шёпотом смутное слово на языке, я нацедил водички из кувшина-влагососа, свисающего со стены на плетёном шнурке, и протянул кружку Хич-Хайку, и он, начав пить и запрокинув голову, стукнулся затылком об обод сдвинутого назад головного убора из стекла и железных полос, и пил подаренную воду до дна кружки, держась за ушибленное место.

За ночь дом, судя по марке на измерительном шесте, на очередной сантиметр осел. Хич-Хайк вернул мне кружку и поблагодарил, а я вернул ему его благодарность. Я нацедил водички на свою долю и длинными глотками, подолгу задерживая каждый во рту, выпил утреннюю норму.

– Сны, – сказал Хич-Хайк, дождавшись, когда я поставлю кружку на перила веранды. – Сны. Засыпаем мы, а просыпаемся… кто? Я пошутил. Мы – просыпаемся и засыпаем. Сны начинаются сразу при пробуждении. Никто не знает, когда мы спим. Вдруг мы никогда не спим? – Он помолчал. – Не интересная мысль?

– Я люблю тебя, но ничего не слышал в жизни банальней.

– Банально? Не уверен. Хотя и пусть. Есть так, как каждый сам знает. Но плохо, если банально. Нет ничего банальней дыхания. Но перестаёт быть банальным, когда кончается кислород, не так ли?

– Река, – сказал я. – Кислорода здесь вволю.

– Оттого и банально, что вволю. Но вот ты живёшь на реке, а воду собираешь кувшином.

Я пожал плечами.

– Так заведено.

Он поднялся и стал со мною рядом у перил.

– К тебе никто никогда не приходит, Ваарл?

– Одинокое место… Ты не закончил про сны, спаситель.

– А! Тебе стало любопытно? Одно и то же встречает тебя всякий раз, когда… как только ты просыпаешься. Одно и то же… и ты включаешься в навязанную модель модели и подчиняешься ей, и это стало привычкой и банальностью… Делаешь одно и то же. Снова и снова. Банальность за банальностью… Одинаковое поведение, одинаковые поступки, одинаковые свершения… подвиги – и те одинаковые. Смотри, все деревья на берегу разные. А ты видишь только джунгли. Вчера джунгли. Завтра джунгли.

– Некоторые деревья я запоминал, – заметил я.

– Но ты же никогда их больше не увидишь. Ты запомнил дерево, но существует ли оно сейчас? Ударила молния. Подмыло берег. Дерево срубили. Есть дерево? Нет его? Есть только джунгли.

– Никто не рубит деревья.

– И никто не бьёт молнией?

– Я чем-то могу тебе помочь, Хич-Хайк? – спросил я.

– Да, я к тебе по делу.

– Всё, чем только могу, – сказал я.

– Ты можешь многое. Помнишь, когда ты не умер? Ну, я там ещё был?

– Конечно, помню. Никогда не забываю.

– Я тебя обманул, Ваарл. Ты умер.

И замолчал, расстегнул на груди… длинную пуговицу и полез обеими руками за пазуху своего оранжевого балахона.

Я ждал. Но, по-моему, он просто чесался, наблюдая за моей реакцией. Но я ждал, и только.

– Ты понял меня? – спросил он, застёгиваясь. – Ты не выжил тогда.

– Я двигаюсь, – сказал я примирительно.

– Мотоцикл тоже двигается: у него есть двигатель, – сказал он. – И эта бессмысленная река – течёт, у неё есть течение. Всё движется, у всего есть движители. Нет, ты не пытайся со мной спорить, Ваарл. Время гонится за нами, замахиваясь железной трубой. Некогда спорить. Да и слов у тебя, спорить… извини. Ты заснул – ты проснулся, ты проснулся – ты заснул: откуда у тебя слова для спора? А тут сложились обстоятельства, нужна твоя помощь – а не слова. В первую очередь тебе нужна твоя помощь. Я тебя пришёл разбудить.

– А, так я сплю сейчас? Вот почему ты про сны…

– Ты помнишь, как ты спасал «Нелюбова»?

– Не я. Туча спасала.

– ОК. Не ты. Туча. Ты видел во сне, что спасал ты.

– Да… Вот почему ты про сны.

– И поэтому тоже… Просто времени нет; ты запомни вот что: ты не Ваарл, а Марк. И запомни, что паразитной перегрузки тебе бояться не надо; тебе пригодится. И основное запомни: времени нет. Решения по ходу действий. Так победим.

Он опять помолчал.

– Но ты запомнил?

– Постараюсь.

Он отвалился от перил.

– Хорошо. Я ухожу. Смотреть не надо, как я ухожу, ты уйди в дом. В принципе ты ведь не завтракал? Ты успеешь поесть, пока я уйду.

– Как скажешь. Возможно, поем. Я рад тебя был видеть, спаситель.

– Да не спасал я тебя… Не спас я тебя.

– Как скажешь.

– Иди, Марк. Мы скоро увидимся.

– Вот как!

– Да…

Было ясно, что надо удирать. Хич-Хайк был поддельный. Я ведь сильно приблизился к морю, вокруг меня давно была пойма, – демоны домена забеспокоились, выслали путальщика, чтоб сбить меня с толку. Есть я не хотел, да и не проспал ли я отравление моих кладовых с провиантом? Спущенный «Зодиак» хранился у меня на чердаке в зелёном металлическом ящике, а баллон со сжатым воздухом – в чулане на корме, но вначале я направился не на чердак и не в чулан, а в библиотеку – за чётками и прочими принадлежностями. С веранды в библиотеку можно попасть только через спальню, и, как только в поле моего зрения попала кровать, я ощутил непреодолимое желание прилечь. Внезапной сонливостью, которую иногда способно вызвать интенсивное переживание, это не было, ведь не было никаких таких особых переживаний. Но жизненно важно было прилечь. На отравление (не отравлена ли была вода в кувшине? Но лже-Хайк пил её…) не походило, скорее – на озарение. И я подчинился.

Опыт моей жизни на реке свидетельствовал о неукоснительной пользе моментального исполнения действий, диктуемых озарениями; и уж конечно, напрочь снимал с души неизбежно следующие за пренебрежением ими терзания «а насколько могло бы быть лучше, если б…» В конце концов, раз уж ты суеверен, то подчиняйся суевериям – а то и до беды едва гребок. Не наступай на трещины в асфальте. Не пиши чёрными чернилами. Не ешь щавель с левой стороны тропинки.

Я лёг на спину, скрестил руки на груди, совершенно не представляя ещё, что делать дальше и, главное, в течение какого времени. Знакомый, крашенный водостойкой эмульсией потолок висел в пространстве передо мной, и очень медленно – вдруг, но очень медленно, – он начал как бы мелко вспучиваться, полосоветь, изменять цвет; одновременно резкий запах издалека я почуял, сначала лишь, кажется, волосками ноздрей, но запах – какой-то провизорский… не имеющий отношения к годам, проведённым мною на реке – точно… запах густел, в какую-то секунду заместил собой запах реки, глаза невыносимо резало без слёз, всё тело немо саднило, и я понял, что я, Марк Байно, в положении полулёжа, в капсуле медсерва модели «термос», и я медленно выхожу из «тихого» наркаута, а на телеплёнках, налепленных изнутри на стёкла увлажняющих очков, читаются зелёные символы, и соответственно – грузовоз уже в римане, и пора вставать. Я сразу вспомнил, где я нахожусь, зачем я сюда попал. История глупейшая. Шестнадцать суток назад повезли мы на «Будапеште» из Форта к Четвёрке наших десантников, старину Стаду Нюмуцце и закадычную подружку Осы Лодию Скариус. Шли не торопясь, в римане под двумя. Шли нормально целую неделю, уж и кормой развернулись на реверс, когда вдруг взял – и вырубился воздух по штирбортному контуру от скулы до полуюта, и плюс во всём подбрюшье… Началось так: мы ели суп, то есть борщ, из тарелок, и Хич-Хайк вдруг застыл с ложкой во рту и округлившимися глазами, а потом своеобычно заскулил, показывая руками знаки тревоги, по щекам его потекли его слабые слёзы, а ложка так и торчала вперёд, изо рта.

В Космосе нет синекуры, и нет бабочек, чтобы их сачковать. Никто не может себе позволить не делать не сделать, потому что все хотят быть живыми. Даже больные болеют с толком. Хич-Хайк, бенганн, выживший, но повреждённый очень сильно, мог бы претендовать на положение уникальное, однако, не помню уже ситуацию, выяснилось, что он берёт и предугадывает любой нештат, технический или социальный, если находится от него, нештата такого, поблизости. Например, он предотвратил мощную аварию поворотной системы скраб-маяка при подготовке первых огневых испытаний Финиша. Он вовремя поймал за руку Боборса, и не состоялся у нас Боборса суицид. Ещё поднял он пожарную тревогу в Среднем Колесе за несколько минут до начала собственно горения, и обошлось без жертв и почти без отравлений исключительно благодаря ему. Свои хлеб и кислород Хич-Хайк оправдывал с мениском и линзой сверху края, его аномальному чутью привыкли доверять больше, чем измерительным приборам, множество афоризмов и даже анекдотов родил Форт в честь Хич-Хайка, ну и мне доставалось как опекуну. По специальному распоряжению Мьюкома ежедневно поутру (когда обретался дома) я прогуливал Хич-Хайка по Форту – и мы имели с ним успех. Из ста дней, правда, пятьдесят пять мы проводили в рейсах, но никакие силы не могли разлучить Хич-Хайка со мной, а приказов, хотя бы и Мьюкома, Хич-Хайк не понимал.

На этот раз Хич-Хайк запаниковал за обедом. Ели мы как раз с ним. Десантники занимались по своему расписанию, Шкаб вахтил, Оса занималась профилактикой замечаний где-то в недрах грузовоза, я даже не знал, где. Хич-Хайк подавился борщом и, как обычно, заскулил и заплакал. Опытный я, всполошившись, вытащил у него изо рта ложечку и быстро выяснил причину его слёз. Хич-Хайк рыдал, потому что ему было жалко Осу: он знал, как хорошо я, Марк, к Осе отношусь. Осе предстояло в ближайшие минуты отравиться – утверждал Хич-Хайк мимикой и пантомимой. Ну и успел я дать тревогу (сломал кнопку, вдавив её в пакетник).

Не знаю уж, в какую волшебную воду Хич-Хайк там, у себя, в иных мирах, смотрит, но это правильная вода. Секунд через восемьдесят после подачи тревоги на борту, воздух и вырубился в вышеуказанных мной местах. Оса, как нарочно, меняла в воздуховоде ПРИМ-60 оперение вентилятора и попала в самый угар. Вытащил я её быстро, но едва мы её затем отпоили кислородом. Ещё из интересного, что Шкаб отморозил в колодце обогатителя кончик носа, лично взвешивая наступивший отказ. Обе фильтр-каверны штирборта оказались забиты шлаком, а проверяли мы их перед самым стартом и нашли тогда чистенькими.

Короче, обогатитель наш к чёрту пошёл окончательно, косметикой не обходилось, полная реставрация встала, а для реставрации требовался сухой док: требовались разъём корпусов, вскрышные работы на обшивке и огромное количество драгоценных запчастей, не говоря уж о полутора тоннах наполнителя для фильтров. Десантников доставить оглобли мы не повернули, но до Птицы Второй не снимали масок. А вот дальше-то – то и произошло. После стыковки и приветственной навальной Шкаб объявил мне высочайшее доверие, приказав вдвоём с Осой отвести грузовоз в Форт для постановки в ремонт, понеже мне лично ремонт контролировать, и контролировать затем испытания – и стендовые, и, между прочим, ходовые, – и только-только-только затем за ним, великим, Шкабом то есть, прибыть – на уже исправном корабле, больше не грозящем своему повелителю достойной насмешек белизной носа и пожизненным зудом в оном, и профилактической интубацией вдобавок. Тебе, будущему капитану, опыт такого рода очень полезен, Марк, сказал Шкаб, не улыбаясь даже минимально. Я, Марк, конечно, и сам бы мог, но я – натура уходящая, а тебе пора и за большие дела браться, серьёз. Я тебе доверяю, сказал Шкаб. Ничего. Месяцев пара всего уйдёт, Марк, всего ничего, а с инженерной службой переговоры по запчастям и сервису вести я тебе, так и быть, помогу, Марк, – удалённо. Да ты ж и сам, Марк, давно серьёз, пора уж и власть знать…

Власть, блин-малина-водолаз, значит, знать… У нас в Палладине ремонт – хуже катастрофы. Люди седеют, ейбо, как сказал бы покойный Стада Нюмуцце. Запчасти разыгрывают между претендентами на проволочках, меняют на книги и проигрывают в пуццли… Но взорвал меня с другой стороны капсюль.

Если ты, Шкаб, решил меня пронести на свой день рождения, сказал я, то мог бы сказать прямо, Шкаб. Мы, Шкаб, знаем друг друга давно, говорил я, поднимая высоко, но откуда, действительно, следует, что наше знакомство продлится вечно, а, старичина Шкаб? Шкаб изобразил удивление, сделал жестокое официальное морду и, встав меня по смирно, прочитал нотацию с применением точных цитат из уставов и других официальных документов. Ну, а я… Слово за слово, ключом об ключ… хорошо, что были мы наедине. Шкаб, бесспорно, решил элементарно пересидеть нервотрёпку, сыграть «старый я – сбегаешь ты», да и лишний наркаут (не в римане ж к ремонту безвоздушный корабль вести!) ему, старому, не маслился. Моей истерике, однако, он удивился зря: виноват в её возникновении (взрывном!) был он, и он купно: никогда доселе шкипер Люка Ошевэ не использовал – со мной и с Осой, во всяком случае, – своё истинное величие в личных низменных целях. Я ему потом, когда пар вышел, сказал (уже по радио издалека): ну тошнит тебя от Пулеми с главным инженером, ну не ведёт тебя на лишний пунктир, ну я бы понял тебя, скажи ты мне тихонько – без заботы о моём серьёзничестве… Не катастрофа же, не война, ну… Он только хмыкнул, что отметили все записывающие устройства системы.

Но во время скандала, внимательно выслушав мой вой, на места он меня всего, как умелый шкипер, расставил без междометий. Дал приказ мне в «персонал» официально. Короче, censored skipped, мы с ним даже не попрощались пред восхождением в зенит увечного нашего корабля, а диспетчером к старту встал Пша Володница. Оса, к моему удивлению и некоторой обиде, восприняла ситуацию спокойно и с полным пониманием, назвав меня, в частности, идиотом и бессердечным. Поразмыслив, я согласился с ней. Прибыв домой, я купил у радистов пять минут ПРИВАТа на НРС-канале Птицы Второй и за эти мои деньги мы обменялись со Шкабом искренними глубокими покаяниями.

Поставив грузовоз в рэк, принялся составляться план и бюджет ремонта. Это были трудные сутки. Ничего не было. Пулеми даже предложил оставить решение вопроса на после десанта: вдруг там, на ЭТАЦ, Ейбо с Метелицей отыщут запчасти… Шкаб, остервенившись, начал даже искать попутку домой, поскольку разругались они с Пулеми по радио вдрызг, пообещавшись друг дружке набить лица при первом удобном случае. Но тут случилось горе с десантом, и всем скандалам пришёл мгновенный конец. Под траур, что ли, но и запчасти нашлись, и люди, и человекочасы… все всем начали помогать, разговаривали вполголоса, а очередь на получение наполнителя для главного колодца нам свою уступила Туча. Ну и пришли в систему земляне. Но сейчас не о них. А о дне рождения.

Я ведь сразу понял: своим ходом мы с Осой к юбилею Шкаба не успеваем. Никак, понимаете? Шкаб сзывал желанных на Птицу, объяснив мне (по ПРИВАТу), что даже рад случившейся своей удалённости от Форта, где таковым желанным себя ощущал произвольно взятый всяк. Особого настроения праздновать нет, сказал Шкаб, реябта пропали, но традиция священна, и: ищи попутку, Марк. И давайте с Осой.

«Нелюбов», должный подменить «Будапешта», шёл Четвёрка – Форт – Четвёрка неудобно: мы опаздывали на трое суток минимум. Об этом-то я зло и думал, завернув после смены в клуб «Цитрусовый Запах» купить себе спирту вчера рано утром. Отстояли это мы с Хич-Хайком инспекторскую на своём ремонте, сменила нас Оса, и отправились мы с ним домой, а по пути пришла мне фантазия дёрнуть горькой, а не малиновой. Ну и завернули в «Цитрусовый». Ну и столкнулись там с запакованным в доху старым дружком моим Очкариком Марковым. Ну и взял он нас зайцем на «ОК». С Осой я переговорить успел, она с нами отказалась. Ну и выяснилось, что идти к Четвёрке земляне повелели быстро, зенитом, в полуримане. Ну и уложил нас Очкарик с Хайком в резервном наркобоксе спать.

Ну, вот я и проснулся. Опять проснулся. Или опять заснул? Промельк водных отсветов… густая тяжёлая кислятина джунглей и цветущей воды…

Грузовоз положило на нос. Если бы не упряжь, принимающая меня к лежанке, меня бы размазало по потолку. Момент был за пятёрку – и весьма эксцентричный. Невесомость. Тяга – в большой оси, двойная. Грузовоз словно не мог выбрать – куда ему и зачем. Мне его поведение сразу и активно не понравилось. Я никого не знаю из коллег, кто бы позволял кораблю так себя вести. Значит, за пультом никого и не было. «Не было» я додумал до последней точки уже на босых ногах, по пути к лесенке. Ещё хватило соображения бросить глаз на дисплей «кормушки» Хич-Хайка, зелень индикаторов догнала осознание, когда я уже скрутил штурвалу аварийного открывания башку и толкнул люк наружу.

«ОК» вообще грязноват. Шкипер Ван-Келат известен в Космосе как въедливейший чистюля, но – корабль тёк маслами и угарами из всех щелей, сколько бы Очкарик и Ниткус щели ни мазали и ни опыляли, сколько бы ни все мы остальные помогали им в свои ходы… Бах! В нос. Крен в малой оси на бакборт помог мне быстрей добежать – докатиться, если точно, – из распределителя объёмов «а третьего» к ограничнику со входом в побортную потерну. Пандус был опущен. Я ворвался (на четвереньках) на среднюю палубу и (с четверенек) прыгнул на внутренний люк адаптера. За минуту затишья (половина джи с небольшими вариациями) я справился с адаптером, то есть прошёл его – оба перепадника, и тут грузовоз снова дал устойчивый дифферент на нос (да что ж такое?!), по стене межкорпусного тоннеля я побежал, сломя голову, автоматика адаптера корпуса А на моё приближение неожиданно среагировала и впустила меня в обитаемые объёмы, распахнув все четыре люка последовательно настежь, – секунд двадцать всего я входил в корпус А. Рекорд. Средняя палуба. Освещение штатное. Тишина – а воздух устойчивый, выевшийся в полуримане, но юзаемый. Распределитель Главный, кают-компания. Вдруг громом протяжным и жалобным простонал корпус. Невесомость. Бах! Осевой – с носа, пол-единицы. Грохот посуды – снесло дверцу посудного шкафа. Это я уже, значит, в кают-компании, на отсек дальше от рубки, чем был мгновенье назад. Сажусь, мотаю головой, приходя в себя. Спина наверняка вся в крови – стесал кожу. Аварийное освещение. Но ни сирен, ни объявлений по общей. Вперёд. Осторожней. По перилам не меньше чем в три точки опора. На мне ничего нет – бросит об переборку, свернёт шею, очень просто. Грузовоз держался, не рыскал, но неуверенная дрожь, явная мне, показывала – никак всё ему не выбрать, куда ему надо. Осевой прямой первый. Захлопнул за собой люк, пройдя. Семидесятиметровка и ещё вторая – через ограничник. Я приготовился рывком взять первую дистанцию, но как раз тут какой-то выбор был грузовозом сделан.

Страшный толчок против оси сбил меня с ног, я успел извернуться боком. Волна со штирборта, затем обратная, затем крен на нос, компенсация, и вдруг ударило снизу, главной тягой. Просто, как памперс. Грузовоз тормозился, сходя на баллистический ввиду тяжёлой массы. Манёвр, уже вполне ясный мне (информации пришло достаточно, логика дорисовывала остальное), наводил на меня настоящий ужас, но некогда было, к счастью, ужасу поддаваться. Взбесилась БВС? Я не допускал, конечно, подобного. БВС-то работала корректно. Но её вела программа, заслуживающая определения «странная». Я не мог определить, сколько у меня (у нас всех) времени, я не знал, смогу ли я перехватить управление и даст ли ручное чего-нибудь полезного. Очкарик говорил, БВС программировали к миссии земляне. Оправдывались самые мои худшие предположения о собачьей сущности таковых. Конечно, защита у программы должна была быть, но, с другой стороны, экипаж-то спал, сном управляла тоже она, родимая! Присутствия меня террористически или безразлично настроенный программист предусмотреть не мог… но если предусмотрел… конец… мог ли он предусмотреть невозможное? Я ж – заяц.

Не задержалось в жёсткой памяти. Как я преодолел (прополз? пролетел? прошёл на руках?) расстояние до ограничника. Шлюзовался я вручную, но быстро, всё ходило маслом намазанное, два люка я прошёл минуты за каких-то две. Но корабль рыскал, тормозясь и ориентируясь, свет горел дежурный… словом, обычный космач, спросонок, даже из бокса не выбрался бы. Мне, спасибо смерти, реабилитироваться не требовалось, был я зелёным огурчиком, если не обращать внимания на миллион синяков, стёсанную до мяса спину и липкий и красный лоб, – но не удивлялся я тогда своим подвигам… Главная тяга давила на два и подрастала, масса компенсируемых внешних варьировалась в пределах полутора единиц на импульс, по произвольным осям, меня бросало, но без фанатизма, главная компенсировала, только один был сильный бросок градусов в десять в икс и двадцать пять – тридцать в игрек, – единицы на три. С ним мне повезло: я как раз шлюзовался при проходе рубочного адаптера, меня обжало спиной об мягкую стенку, и все дела, хоть и больно, а фальшь-панель навсегда сохранила отпечаток моей спины. Не имея перед глазами приборов, предсказывать очередную эволюцию я, конечно, не мог. Тяга вдруг погасла. Невесомость сейчас представляла опасность, и я пошёл к внутреннему люку рубки по переборочке, по поручням. Мне и везло к тому же: вырвать плечо опорной руки при малейшем толчке ничего не стоит, но, повторяю последний раз, мне везло… к тому же большинство эксцентричных моментов были минус осевые.

Я взялся за штурвал внутреннего люка рубочного перепадника, и слава богу, что принялся ногами в релинг, что шёл по окружности коридора: как раз тут подался длинный момент минус осевой на полторы единицы, не будь я закреплён в четыре точки, хрен бы удержался, и превратился бы коридор подо мной в шестнадцатиметровый колодец, с гостеприимным ребром открытого предыдущего люка навстречу падению… Я закричал, колени подогнулись, босая нога скользнула с прута, попав между ним и стеной… Физика для космача – главное, после башки конечно. Никто в Космосе не манкирует занятиями по физике, редкий космач, даже под инерционной в Городе, не носит «пингвина» под комбом, – а иные и поверх не стесняются… До трёх g я на руках держал, но не с рывка, а с опоры. Так что чудом я выжил в этом эпизоде. Момент длился около секунд десяти. Сил на компенсацию инерции по выключу тяги не осталось, безусловно. Я только успел подломить руки и принялся в люк предплечьями и локтями, и макушкой – ровно в центр штурвала, где имелась потёртая дерматиновая подушечка. Искры, извлечённые из меня, считать мне было некогда, а синяк на синяке не заметен… под ногтями – кровь, штурвал, несмотря на шершавую обивку, скользит… но вертится. Давления чавкнули, напрямую согласовываясь, я отбросил люк, ухватился за срез и, плюнув на всё, бросил себя с рук лётом к пилотскому первому.

Поймался, вогнал себя в «капюшон», закинулся на полную, на рывок, на столкновение, педалью надвинул на себя консоль. Ни единый монитор не работал, соператорский висел в стэнд-апе, я потратил секунду, чтобы разглядеть его: там мигал знак автоматики. Крышку с пульта я сорвал едва ли не с петель. Доступ. Доступ два. Доступ аварийный. Пальцы скользят, такта в крови. Я трачу время, ищу в кармашке «капюшона» салфетки, протираю такту, протираю руки, салфетки под бедро, чтобы были близко. Думаю. Доступ «вахта убита» подался. Пульт вспыхнул.

Я включил внешнее видео. Я не ошибся. «ОК» сидел глубоко в атмосфере. «ОК» сидел в атмосфере, глубоко в атмосфере, невозвратимо в атмосфере. Мониторная пилотская книжка в три комнаты свои гнала на меня данные. Я схватил всей кожей на лице параметры траектории. Скорость. Расстояние… нет, уже высота… Шестьдесят четыре запятая метры… Корабль не садился. Он падал. Но падение было управляемым. Я работал уже с полминуты секунд. Доступ к БВС был заваренен. Уговоры никакие не действовали. Только что вот таблицы она мне показывала, спасибо. Свободное падение до полусотни, и (через 12 секунд) полная главная на посадку. Кто тебя программировал, этит твою коблу! Стопроцентно разбиваемся. «Задание выполнено на восемьдесят процентов, продолжаю выполнять задание, приоритет отменяющего недостаточен, авторизация запрещена». Рассказать – не поверят. Кстати, а с этим – рассказать кому – у меня как?.. Радио вживе, но в доступе отказано. Я заметил, что даже бортовые огни выключены: их группа на пульте была заблокирована. Давления в джойстиках никакого. Я работал уже сорок девять секунд. Времени для применения манёвра «пеликан» почти не оставалось. Тридцать секунд, может быть тридцать одна, – и «ОК» упадёт. Посадка под грунт. С такой высоты, даже на полной тяге – на пять-десять метров посадка под грунт, и к бабке не ходи, и брюхом, вертикально. Сумасшествие. Управление. Я левша, но Ван-Келат, кажется, правша. Да, флинт в тайном захвате на «капюшоне» справа. Очкарик мне показывал. Не единожды мы с ним в этой рубке пивали и отправляли романтические потребности с Осой и её подругами. Я не знаю, как я вырвал из закодированного захвата универсальный пистолет. Но я вырвал его. Я прицелился (помню, как летящий неторопливо шарик моей крови чуть не прилип к мушке флинта). Я попал с первого раза.

Не помню, куда потом делся пистолет из руки.

Взвыла наконец сирена. «Автопилот – авария – не устранима – приоритет —???». Я перезагрузил пульт. И-раз-и-два-и… «Доступ открыт». Джойстики прыгнули мне в ладони, надулись, смикшировались. Считать манёвр было поздно. Температура обшивки… Состояние щита… Скорость… траектория… высота… ориентация корпуса… Это была катастрофа. Из этого пике мне не вывернуться, нет. Во-первых, развалюсь, во-вторых, разобьюсь. Целую секунду я размышлял. Я нашёл два решения, спасавшие экипаж с рисками удач семь из ста и восемь из ста. Но первое убило бы меня, при самой большой удаче – переломало бы. Значит, второе. Я выпустил джойстики, ударил по клапану, надувая «капюшон» на полную. Затем я разбил колпачок над красной кнопкой и нажал, нажал, нажал на неё…

subfile 4.2 subject:

content: filling

ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх

subfile 4.3

subject: телеметрия

исходник: from acta «oktm»

table: →

subfile 4.4

subject: свидетельство Байно

audio-txt: я оказался почти совершенно цел, но выяснял это довольно долго, медленно возвращаясь из звенящей отстранённости ото всего. Контузия была значительной, всё-таки в где-то мне пришлось и до двадцати джи на позвоночник. Но основные повреждения я получил – до столкновения с грунтом. Из нового я узнал о себе, что зверски ободрал ладонь (предполагаю, когда вырывал из захвата флинт). У меня текла носом кровь. Невыносимо ломила косточка на лодыжке – это когда я открывал рубочный шлюз и чуть не сорвался. Головная боль – ну, это контузия, понятно. Из одежды на мне был врезавшийся в тело АСИУ, каковой я нечувствительно использовал во время катастрофы неоднократно. Но кости мои переломов и трещин не получили, и череп был целёхонек, внутренние органы двигались, содрогались и пульсировали в режиме «приблизительно здоров». Пульс частил, а как вы думаете. Но я отдышался. А потом начал бороться с моим спасителем-капюшоном, одержал победу и выглянул наружу, в рубку.

«ОК» за последним разом корпусом был молодец. Разрушений переборок, как и трещин наружу, не было. И свет шёл, и почти полный. Столкновение смяло пену, пол ей был завален по колено. Корпус А лежал, видимо, на брюхе, гравитация шла вертикально к горизонту настила, с небольшим креном на бакборт. Было очень жарко. В углу искрило. Воняло пеной и мной. Оборудование не работало никакое. Я выбрался из потерявшего форму обделанного «капюшона», съехал на заднице по колени в пену. Ноги держали, удивив меня. Фокус сознания был по центру. Панику я держал в узде крепко. Загребая ногами пену, я подошёл к зачехлённому радиокомплексу, открыл его и попытался завести. Безрезультатно. «ОК-ТМ» был мёртв. Становилось жарче. Тишина нарастала вместе с жарой. Я откашлялся. Кашель прозвучал жалко. Тогда я выругался. Помогло. Я принялся соображать, сколько прошло времени, сколько длился блэкаут. Часов не было, а мои внутренние сбились. Но минут двадцать цирковых я пережил наверняка. И на грунте – минут десять был как точно. Я никогда не проходил тренировки на грунт. Вообще, как пилот обязан был, но не получалось – занятий у нас, пилотов, в нищей безлюдной Палладине Дальней находилось много больше, чем времени для их исполнений. Когда-то давно мой личный индекс SOC определялся как отрицательный плюс, а адаптивность – средняя с каким-то невысоким положительным значением. При необходимо-достаточном индексе здоровья я мог продержаться на грунте планеты геогруппы до двух часов. Однако я, как-никак, однажды недавно умирал, может быть, что-то и тут изменилось? Стало же мне плевать на постнарком? «Не бойся паразитной перегрузки!» Откуда это? Сон… Неправ ты, Хич-Хайк из наркаута: вот сейчас я точно знаю, что не сплю. «Не бойся паразитной перегрузки!» Мечтать не вредно, а вот что вредно, так это стоять столбом, подумал я начальственным голосом.

Первое: экипаж и Хич-Хайк. Второе: телецентр. Третье: спасательные «лифты». Я достал из шкафа салфетки, почистил себя, как сумел, надел свежий АСИУ. Обратил внимание на вкус атмосферы. Плевать на мои личные миазмы. Горелый запах, всегда остающийся после использованной пены. Мимо. Привкус озона. Замыкания. Кислород. Достаточен. И ещё что-то. Ага. Соль и влажность. Так, значит, у нас пахнет Четвёрка. Корпус потерял-таки герметичность. Неудивительно.

БВС-ГЛАВНАЯ за несколько секунд до падения вышибла направленными зарядами все без исключения люки во внутренних шлюзах. Рубочный люк перекосило поперёк шахты, но подлезть под его линзой было возможно. Я уже присел и скрючился, но тут вспомнил кое о чём и вернулся к командирскому посту. Флинт я, конечно, не нашёл в пене. Но я хорошо знал товарища моего Очкарика. Его пистолет, вообще-то нелегально имеемый, прятался в складках фальшь-панели за его пультом. Я проверил пистолет, предохранил его и сунул его за отворот АСИУ. Затем я взял из ниши кислородную маску, прицепил её к затылку. Фонарика не нашлось, но я надеялся на автономные источники аварийного освещения. Мы упали тяжело, но парашюты вышли и раскрылись, и бустеры системы крайней надежды отработали – обе обоймы – мы не разбились насмерть, определённые надежды у меня теплились… нет, надежды уже горели в жаре, охватившей рубку!

От соли Четвёрки уже свербело в носу и першило глубоко в глотке. Распределитель объёмов главный остался запененным. Вообще, запененных участков оказалось очень много, я ломился сквозь, удивляясь. Видимо, мы совсем не так тяжело упали, как я боялся. Верно, пилот всегда надеется на худшее. Деформации внутреннего пространства также были незначительными. Ни одной пробоины я не углядел, пока пробирался к кают-компании. Безусловно, корпус имел пробои, и трещины имел, и все надстройки, выпущенные автоматикой MD, наверняка снесло и сплавило… Мне стало плохо, когда я примеривался спускаться в шахту наркобокса. На секунды я потерялся, а когда обрёл сознание, увидел перед собой на полу лужицу крови, натёкшую у меня из носа. Нет худа без добра. Я мазнул по лужице и внимательно рассмотрел пальцы. Цвета кровь пока не изменила. Я вытер руку о бедро и полез вниз, в шахту, в наркобокс. Нас не успеют спасти ни при каких обстоятельствах. Я помнил все сводники, работавшие на участке аварии. Ни один автоматический сигнал с борта не ушёл. А сигнал, что пытался подать я, впрямую, через MD-ctrl, вроде бы сыгрался, но куда он дошёл, в каком объёме и как внятно… Нас не успеют даже найти, если только мы упали не в лес ночью и вокруг не полыхает на полконтинента пожар, что, кстати, найти место падения, безусловно, поможет, но осложнит эвакуацию… Но ничего не горит вокруг, продукты горения хорошо определимы на вкус, я бы почуял – искрит где-то, не больше того… Сколько им нужно на идентификацию MD? Сколько на принятие решения? Как удобно стоит орбита Птицы для покрытия зоны MD? А дальше – час на подготовку шаттла, час на спуск… Сколько на исследование разбитого грузовоза?..

Нас ни при каких раскладах спасти не удастся сверху. Если только сами не.

Я спрыгнул на пол наркобокса, услышал плеск, почувствовал холод и влагу. Пена здесь была смята слоями, а на полу было по щиколотку воды. Я огляделся, привыкая к тяжёлому жёлтому освещению. MD сработала: бронированные купола успели надеться на столы с реябтами. Я смахнул с консоли общего медсерва полосы пены и пробежал пальцами по такте. Оборудование наркобокса функционировало. Тут мне пришло в голову, что реябт, наверное, не стоит будить сейчас.

На что я надеялся? Не убей я БВС, мы были бы все сейчас мертвы и спокойны. Мгновенная смерть – большая привилегия. Наркаут, даже самый «EXTRA», не защищает от SOC-переменных. Не спасает от дезориентации. Не задерживает её. Я не знал, как, в каком объёме Очкарик, Ван-Келат и Ниткус адаптированы к переменным SOC ЕН-5355 вообще и к SOC Четвёрки в частности. Я помнил, что Ван-Келат, кажется, работал в Преторнианской десантником. Вероятно, резерв выработал, иначе числился бы он в десантной группе Палладины. Очкарик вряд ли был готовее, чем я, а про Ниткуса я не знал в этом смысле вообще ничего. Я мог прямо сейчас вызвать их медкарты и прочитать, но – не поворачивалась рука. Мне хотелось одного: убраться из наркобокса, и пусть они умрут с миром, мучаясь, но бессознательно…

Это было правильно.

Это было правильно, но нечестно. Не серьёзно. И Ван-Келат и Саул Ниткус были серьёзами, и уважаемыми серьёзами. Я не мог себе позволить оставить их так. Я не мог бросить Очкарика, поделившего со мной однажды очень важный килограмм кислорода, не попытаться его вытащить. При всём гуманизме моих побуждений не будить, я постыдился бы рассказать о них Атосу, а значит…

Медсерв подтвердил принятие команды, сообщил, что результата, достижимого при имеющемся дефиците энергетики, следует ожидать в течение часа. Я приказал ему начинать немедленно.

Хич-Хайк.

Я был уверен, что он погиб. Разбился. Грузовой корпус, на тысячу тонн более массивный, после разделения ушёл вниз с креном на корму. MD спасает людей, не груз, а гостевой наркобокс Очкарик в контур, несомненно, не заводил.

Коридор, ведущий к бакбортному шлюзу, был тёмен, оборвался неожиданно, и я, споткнувшись на мягком, упал ничком, врезавшись носом в грунт планеты Четвёртая.

Наткнувшись на земляную пробку в тоннеле (чёрный мокрый горячий грунт, густо перемешанный с остро пахнущей травой), я растерялся ещё больше, чем до того. Я имею в виду, что, как не стыдно, но я полностью потерял над собой контроль. Я имею в виду, если сказать точней и правдивей: у меня началась истерика. Что происходило потом, до того как меня отыскал Саул Ниткус, и сколько происходило оно, я не помню.

subfile 4.5

subject: свидетельство Байно

audio-txt:

Глава 18 Проба грунта планеты Эдем, или знакомство с Мерсшайром

Меня ударили по щеке, в губы больно, давя их о зубы, ткнулось горлышко фляги.

– Байно! Байно!

Я замотал головой, спасаясь, хватанул ртом воздуха, горлышко фляги попало в рот, плеснуло тоником прямо в горло, я захлебнулся. Меня перевернули на бок и ударили по саднящей спине. Меня вырвало. Потом я кашлял. Потом меня посадили, больно схватив за плечи, и ударили по щекам – справа и слева – снова.

– Байно!

Я увидел перед собой перекошенное человеческое лицо. Белое в полутемноте.

– Повторить? – спросило лицо.

– Ударишь снова – убью, – каким-то образом ответил я. – А пить буду.

– Хорошо, – сказало лицо. – Бить больше не буду. Открой рот.

– Дай мне, я сам. – Рука моя поднялась, пальцы почувствовали рёбра фляги. Я набрал в рот тоника, поболтал языком, осторожно проглотил.

– Давай мне флягу обратно, – сказало лицо. – А то уронишь. Некогда искать другую.

Я узнал лицо. Оно принадлежало Саулу Ниткусу. Кроме его лица я ничего больше не видел.

– Привет, Куба, – сказал я на вдохе. – Почему темно? Свет же горел.

Лицо ощерилось.

– Привет, Байно. В подпалубе пожар. Грузовоз обесточен. Неважно уже. Вкратце: откуда ты взялся, что случилось с грузовозом, какого хера мы на грунте, на каком грунте, послал ли ты MD, ищут ли нас и так далее. Есть что ответить?

– Погоди, – сказал я. – Я вас разбудил. Где Джон с Очкариком?

– Представь себе, Байно, Джон мёртв, – ответил Ниткус. У него водило щёку, как будто к ней была привязана ниточка и кто-то, остающийся невидимым, дёргал за неё из темноты в разные стороны. – Очкарик умирает. Они там, в наркобоксе. Я нашёл тебя по следам. Ты весь в крови. Хватит болтать, Байно. Ты пилот, серьёз. Соответствуй.

Он отпил из фляги.

– Говори! – приказал он, утирая рот.

– Я искал попутку до Птицы Второй. Меня согласился подбросить Денис Марков. Меня и Хич-Хайка. Как я понял – договорился с Ван-Келатом, – сказал я, с трудом отбирая и компонуя информацию в простые фразы. – Наркаут мне программировал Денис. В гостевом грузового корпуса. Я очнулся. «ОК» тормозился. Я оценил торможение как аварийное. В рубку. Грузовоз падал. Сидели в атмосфере по самое яблочко. Выполнялся катастрофический вариант посадки. Я попробовал отозвать программу. БВС контроль мне не передавала. Я расстрелял машину, отобрал контроль. Поздно. Спасать грузовоз было нечем и некогда. Только людей. Я запустил MD-ctrl. Он сработал. Разделение, парашютирование. Бам! Всё.

– Вот так вот, так?.. Ну, Очкарик, ну, парень… С меня буквально ящик коньяку… Во сколько мы принялись к грунту? – спросил Ниткус.

– Касание – пять сорок, пять сорок две. Не точней.

Ниткус посмотрел куда-то вниз, вероятно, на таймер.

– Три с половиной часа уже… – пробормотал он. – Ясно… Ты адаптирован к Четвёрке, младой?

– Нет. Не говори мне – младой.

– Извини… Но странно, – сказал он угрюмо, – ты вроде ничего сам, а, Байно? Побился, но не очень? И не течёшь?

– Не знаю пока, – сказал я, начиная злиться на него. – Я немного без сознания тут лежал. А ты?

– Что – я?

– Адаптирован?

Он не стал отвечать.

– Поднимайся давай, Байно, – сказал он. Он встал, лицо его пропало из поля зрения, сменившись пряжкой на поясе спецкостюма. – Надо выбираться к «лифтам».

– Погоди, соператор,– сказал я.– Что с твоей техникой, что за (…)[63]? Кто программировал? Что за (…)[64]?

Он грязно выругался.

– Таков твой комментарий? – спросил я. – Ты профессионал, видать без оптики.

– Земляне, – сказал он. – Девочка моя Тютюля была что надо. А вот шлюха из неё, как видно, не вышла.

– Яснее можешь?

Он в двух словах рассказал мне. Да, подумал я, выслушав его. Есть такое слово: оказия. Так вот, это она самая и есть… О-казия. Во всех смыслах.

– Мне нужно в грузовой корпус, – сказал я.

– Зачем? – спросил он.

– Там Хич-Хайк.

Последовала пауза.

– Байно, нам надо держать сейчас как можно вертикальнее, – сказал он. – Зенитнее, я бы сказал. Мы не успеем даже вытащить Маркова. Он уже изменяется. Потёк, как из шланга. Со всех пор. Ван-Келата током сожгло, но Очкарик может выйти и напасть. Сам знаешь. Возись с ним. Некогда. Надо двигать к «лифтам». Спасаться, раз спаслись.

Ах ты, мать моя! «Лифты»! «Лифты»-то!

– Сколько у тебя резерв, ты мне не ответил, серьёз, – спросил я.

– Ещё… час.

– Я потом проверю твою медкарту, Ниткус, – сказал я.

– Твой Хич-Хайк спал, когда мы упали?

– Да, – сказал я. – MD должен был его укрыть.

– А гостевой был в контуре, Байно?

Я не имел права врать.

– Я не знаю. Вряд ли. Контрабанда.

– Он погиб, Байно.

– Сколько у тебя резерв? – повторил я.

– Пять полных, – ответил Ниткус. – Основных. С киксом на час.

– Тогда помоги мне найти Хич-Хайка, серьёз, – сказал я и принялся буквально по частям вставать.

Встать он помог мне. Я огляделся. Видимо, Ниткус оттащил меня от засыпанного хода. Я был перемазан землёй и зеленью, но вокруг, на полу земли почти не было. Несколько комков. Полутемноту нам обеспечивала «бактерия», прилежно светя метра на четыре кругом себя. Основной массив темноты у меня в глазах стоял, оказывается. Я насунул на нос маску и подышал чистым.

– Мы, вероятно, глубоко воткнулись, пилот, – сказал Ниткус. – У нас нет времени. Корпуса разделились? Успели?

– За несколько секунд. У MD оставалось не больше двадцати секунд до столкновения с планетой. Не думаю, что мы так уж глубоко воткнулись. Горизонтально сидим. Но важно ли это, серьёз? – сказал я. – Я иду за Хич-Хайком. Ты со мной? Простое решение.

Ниткус молчал.

– Будь проклята Земля и её дети, – пробормотал он.

– Я не знаю, при чём здесь Земля, – сказал я. – Ты идёшь со мной? Мне некогда. Я не знаю, сколько буду в себе.

– Иди к «лифтам», парень, – сказал Ниткус. – Стартуй на орбиту, зови помощь. Я найду твоего дружка. Один. У меня пять часов. Мне должно хватить времени.

Он сказал разумную вещь. Но разве я мог с ней согласиться? Лживый вопрос, лживое чувство. Я мог согласиться, более того, согласиться я был должен: как пилот и серьёз. Ах, если бы я с Саулом Ниткусом согласился тогда! Если бы он заставил меня… Он мог? Он мог, старший, на своём борту. Но он боялся, он хотел жить, он был странный человек, корыстный, как все бутлегеры, и он не стал настаивать, когда я сказал:

– Нет, Саул. Я иду.

Ниткус пожал плечами. И больше не стал настаивать.

– Выбираться будем через боевую рубку, – сказал он. – Тебе нужна одежда. Зайдём на склад. Я видел, он открыт.

Мы провозились с аварийным люком в потолке боевой рубки (самым боевым в ней было название: установка ПРИМИ «ОК» давным-давно пришла в негодность, а запаски в Палладине не было, так Ван-Келат и ходил по системе безоружным) недолго, гораздо меньше, чем пришлось потратить на поиски комба и куртки для меня, на мытьё и обработку спины и ладони. Перед тем как запустить таймер подрывного устройства, Ниткус помедлил. Я читал его мысли, ибо думал как он, о том же самом. «Лифты». Из одиннадцати капсул в обойме САП два-то уж наверняка сработают. Не надо вступать в контакт с грунтом напрямую, когда время жизни для нас пойдёт три минуты за шестьдесят секунд. Три этих-то минуты – и можно осмотреть САП, определиться с надёжными, засесть в капсулы, инициировать автоматику и приготовиться к смерти. САП работает наподобие кислородной пушки, что на Башне, только наоборот. В головке капсулы НР-процессор. Раз. Спасаемого убивает электрический разряд в сердце. Два. Пороховой заряд подбрасывает капсулу над корпусом. Три. Одноразовый процессор, настроенный на конкретную обстановку (это автоматически), взлопывает себя. Четыре. Какое-то время (отрицательное) капсула существенна парой, оригинал висит над корпусом, отображение – в паре сотен, к примеру, километров в зените. Пять. Смена сущностей. Отображение – над корпусом, оригинал – в зените. Шесть. Процессор выгорает. Отображение довлеет к оригиналу и совмещается с ним. Семь. Реанимация спасаемого. Шансы оторваться от грунта – огромные, спасательная модификация НРП слишком проста, чтобы сбоить. Шансы на реанимацию – вполне пополам. Сработает ли рация в капсулы – ну, никто и не мечтает о пассатижах в сауне. Парашюты вон сработали. Как там в Книге Книг? «Солидная земная работа». Резерв атмосферы в капсуле недельный, в термосе – водная каша, на панельке перед глазами – игрушка «Сапёр»… Ниткус сломал предохранитель. Мы поспешно спустились по трубе, вышли в криво стоящий коридор и упёрлись ногами в пол, всех Имён ради, не касаясь переборок никакими частями тела, кроме подошв. Люк вырвало наружу спустя десяток медленных вдохов. К аварийному свечению «бактерий» снаружи примешался тусклый дневной свет с холодом и мелкой влагой на паях.

За вдох до подрыва люка я обещал себе не раздумывать больше, не медлить и не бояться. Обещание сдержать удалось. Я вылез на корпус несчастного грузовоза первым, пути наверх опять не запомнив. Броня уже остыла. Это было не удивительно. Лил дождь. Такой дождь называется ливень. С непривычки захлебнуться – пара пустяков. Некстати я вспомнил, что во время десанта группы Ейбо Нюмуцце дождь лил тоже, может быть, этот же самый. Ниткус встал рядом, немедленно поскользнулся, хлопнулся на зад, выругался. То ли на грунте было начало утра, то ли начало вечера, а может быть, серость и бесцветность делал дождь, а может быть, вот она, начиналась дезориентация к переменной SOC… Дождь лил, естественно, из жилистой тучи, занявшей всю полусферу над районом аварии. Корпус А грузовоза, объём коего мы покинули, зарылся в грунт, точно, неглубоко, грунт не набился выше линии оси вращения, но стоял при корпусе неравномерно, поскольку корабль на боковом сносе при парашютировании вспорол подошву обросшего травой невысокого холма, вспорол почти по касательной – штирборт был весь свободен. Верхушка холма – стоя на корпусе, мне не приходилось слишком задирать голову, – была украшена знакомой штукой: выгоревший бустер пытался дымить под дождём, стоя на верхушке торчком. Дыры в туче уже затянулись, воронкообразных шрамов отсюда видно мне было два. Холм, приютивший «ОК», то ли жил в этом месте Четвёрки на дальних выселках, то ли был крайним в посёлке и скрывал собой собратьев. А на обозримой нам в дождливых сумерках равнине грузового корпуса не было. Парашюты, отстрелившись, легли слева бесконечными полями, блестели лужи в складках.

– Наверх, – сказал Ниткус. Я кивнул. Мы мелкими шажками спустились по бакборту, спрыгнули на грунт.

– Принимался к грунтам раньше, Байно? – спросил Ниткус.

– Никогда, нет.

– Тебя поздравить или выразить соболезнования? – спросил Ниткус.

Я не ответил.

Мы осторожно подобрались к бустеру, шарахаясь от обрывков дыма – на верхушке холма порывал, непонятно с какой стороны, брызчатый ветер. Грузовой корпус, покрытый основным парашютом почти сплошь, мы увидели сразу. Парашюты тормознули, но на парение времени не было – не разнесло далеко, повезло. А лёг справа, В – слева нашего холма. А жил холм, точно, на выселках посреди мокрой, мутной равнины. Не сказав друг другу ни слова, мы побежали вниз, скользя по водянистой траве.

Всё зависело от того, остался ли хотя бы минимальный свет в рабочем контуре грузового. Хотя бы на приподнять в полметра хотя бы один из многочисленных лацпортов. Дождь резко усилился. Но мы не упали, с разбегу принялись руками в отдающий на отблеск копчёной глазурью борт, не сговариваясь, разделились, как корпуса, только лучше, – я пошёл, проваливаясь в рыхлое горячее, вдоль корпуса налево, Ниткус – направо. Я наткнулся на пакетник, прикрытый краем парашюта, сразу же. Выхватил из крепления на бедре стропорез, очистил крышку от грязи, подцепил ключ, рванул, но пакетник не открылся, – запал. Я бросил его, пошёл дальше. Под бортом было почти темно. Перепутавшийся в канат свод строп преградил мне дорогу. Я перебрался через него. Я смотрел только на корпус, выискивая проход внутрь. Вдруг я увидел в паре метре от себя фигуру человека. Я ещё подивился, что Ниткус ни за что не успел бы обежать кругом, по колено-то в грунте. Но я не успел окликнуть его. Я лишь успел сообразить, что это вовсе не Ниткус и уж тем более не Хич-Хайк. Человек был на голову Ниткуса длиннее, а Хич-Хайка длиннее на полторы головы. Он был с меня ростом. И он двигался очень быстро, гораздо быстрее меня. И он двигался ко мне, хрипло и громко сопя. Я был его целью. И он сразу ударил меня в грудь прикладом скорчера, и меня сразу стошнило от удара. А потом, вероятно тем же прикладом, заканчивая то же движение, – он ударил меня по затылку, тошнота прошла мгновенно, и всё прошло. Ну и всё пока.

subfile 4.6

created: 02.02.124 UTC

author: ххх

subject: свидетельство Навинна

re-mark: Новый Судья приказал мне, Призраку, не лишённому «я», сделать отчёт об этом. Я повинуюсь. Я – свидетель Призрак Навинн, бывший соператор «Дмитрия Фон-дер-Флааса», мёртвый в старом мире…

audio-txt:

Глава 19 Без названия

Маленький человек явился ко мне под вечер. Я услышал стук камня о камень. Камни лежали у меня перед порогом, изображали дверной сигнал. Кто-то поднял их и постучал одним в другой. Я обернулся и, сквозь вязки тростника, символизирующие у меня саму дверь, разглядел маленького человека с камнями в руках. Лицо его было мне видно. Я помнил его в лицо. И знал его должность: сменный оператор маяка Экватор-4. Но, конечно, я никогда не знал, как его зовут, маленького человека.

Я извинился перед Существующими (как раз мы вечерне беседовали, меня посетили мелкий баззэн и один из приспешников, полукто), спустился из воздуха, утвердился на дощатом полу и, не наступив ни на щель подойдя к двери, взял её обеими руками и отставил в сторону, прислонив к стене. Маленький человек сразу же поклонился. То ли он был внутренне слеп, то ли он был прилично воспитан, но на Существующих, из любопытства подошедших к двери со мной, он не обратил никакого внимания, сосредоточившись исключительно внешне и исключительно на мне да на своих словах, готовых для меня. Я приветствовал его, разрешив ему говорить. Он выпрямился и сказал: «Человеческий Призрак, точно ли Вы – Старшина Навинн, бывший штурман Диксон? Если так, то у меня есть слова, обращённые к Вам». – «Человеческий Призрак Навинн я, точно, – ответил я. – Принёс ли ты собственные слова или ты депутат?» – «Я депутат, Человеческий Призрак, но событиям, замкнутым в словах, что несу я для Вас, я был свидетелем». – «И участником? – уточнил я. – И именуй меня в сокращении». – «Так, ЧП». – «Как тебя зовут твои люди?» – «Полянским Девятым зовут меня мои люди, ЧП». – «Как зовут тебя человеческие люди, Полянский Девятый?» – «Они зовут меня Эрбеле, личный номер КЧХ-П-9, оператор три станции Экватор четвёртый, Тройка альфы Перстня Короля, ЧП. Я отзываюсь на кличку, я не зол на людей сверху». – «Ты прав. Малое имя твоё?» – «Картер Полянский Девятый моё полное имя среди моих людей». – «Я буду звать тебя Картером», – сказал я. Он снова поклонился.

Я решил запомнить себе парня. Он явно и чрезвычайно спешил, но, обладая осознанно развитым чувством приличия и даже, возможно, учуяв проверку, чинимую мной ему, он сосредоточился, справился, и тест прошёл для маленького отменно. Тут я, опять некстати, вспомнил, что космачи и земляне называют маленьких людей бройлерами, и я сам их так когда-то называл, не стыдясь, небрежно и привычно; мне сделалось неприятно, и я пригласил Картера войти в грот. Здесь он впервые – мельком – глянул на Существующих за моей спиной, сделал шаг назад, выйдя из тени скалы, и очень твёрдо сказал:

– ЧП Навинн, я прошу разрешения остаться снаружи, и я прошу Вас выйти ко мне на солнце.

– Так сложно? – спросил я, удивясь.

– Судить – Ваше право, – сказал он. – Только Ваше, Старшина.

Я подумал. Решил не настаивать. Я показал Картеру рукой: «Подожди», а сам повернулся к Существующим и как можно короче с ними переговорил, уверив их в ничтожности дела. Ждать они не согласились, мы распрощались, они ушли, унеся с собой то их, что делало меня в мирах зорче.

– Может быть, теперь войдёшь? – спросил я Картера. Он отступил ещё на шаг и снова покачал головой.

– Ну что ж, тогда подожди, Картер, я оденусь. А ты пока верни камни на место. Надеюсь, они тебе не нужны для чего-нибудь особенного, исконно твоего?

Я закрыл дверной проём, включил в гроте электричество и прошёл в спальный угол, где у меня стоял металлический шкафчик с одеждой. Вряд ли в ближайшие дни Призраки посетят меня после сегодняшнего конфуза. Раздражения я не испытывал, хотя бы потому, что подобный конфуз случился при мне и с моим участием впервые, к тому же уверенность в оправданности действий маленького Картера Полянского и сопряжённых с ними действий моих была у меня. Я надел трусы, шорты, куртку на голое тело, застегнул пояс на шортах, проверил телефон и пистолет на поясе. Включил умывальник, поплескал водой в лицо, напился из-под крана, завязал волосы на затылке пластиковым ремешком от часов и вышел из грота, открытой кожей чувствуя зло этой стороны мира.

Картер ждал меня, сидя на камне у обрыва. Моё жилище располагалось на северном краю Оазиса. Грот выходил на озеро и зелень, но глухая спина скалы, гротом прогрызенной, была уже в пустыне. Маяк Экватор-4, откуда явился на встречу со мной Картер Полянский Девятый, виден был мне только по ночам, собственно, видны были огни маяка, а не сам маяк, до него через пустыню было почти тридцать километров. Увидев меня, Картер Полянский вскочил. Я надвинул на глаза тёмные очки, огляделся вокруг – всё, как обычно, не более, но и не менее того, – сделал несколько наклонов вперёд и назад, попрыгал на месте. Этого просило тело, ничего дурного в его просьбе не было, я исполнил её.

– Я готов тебя слушать, маленький Картер, – сказал я, размявшись и сев по-турецки прямо на каменный скос, где стоял. – Ты садись, парень, садись. Что ты имеешь ко мне?

Он помедлил, несколько раз оглянулся на камень у обрыва, с которого вскочил, но сел, утвердившись довольно свободно и надёжно.

– ЧП Навинн, – сказал он. – Меня послал старший, первый гнезда, Майкл Киран.

– О, Майкл мне известен, – сказал я. – Он не послал бы тебя с пустяком. Но он не послал бы тебя, случись важное, он пришёл бы сам. Значит, известие средней тяжести принёс ты мне?

– Не мне судить, – сказал Картер с заинтересовавшей меня осторожностью. – Но у нас сложилось впечатление, что произошедшее несколько часов назад имеет значение огромное. Майкл Киран не явился к вам лично только потому, что не может уйти с поста. ЧП Навинн, в системе Палладина прошёл MD.

– Продолжай, – сказал я, через паузу, сдержав ненужный вопрос.

– Сигнал чрезвычайно странный, – сказал Картер. – Его отправила не автоматика.

– Не автоматика? – перепросил я. – Как так – не автоматика?

– Пояснить не могу, Старшина.

– Точка MD – где? – спросил я. – В пространстве?

– Мы бы не стали Вас беспокоить, – возразил Картер, и я опомнился.

– Этот мир? – спросил я, указывая вниз.

– Мир Четыре, Старшина.

Началась новая эпоха. Осознание этого потребовало от меня паузы в словах и действиях.

– На MD пошли?

– Старшина, сигнал не попал в общую сеть Палладины, – сказал Картер. – Тревога не объявлена. Мы пытались уточнить информацию у Форта. Нам отказали. У нас у всех очень дурное чувство. Просьбу о помощи кто-то приказал игнорировать. Или погасил сразу на приёме.

– Кто из вас был на контакте с Фортом? – спросил я.

– Уже сутки вся связь в Палладине идёт через командный центр земного звездолёта «Наум Черняков», – ответил Картер. – Нас просто отключили, когда мы попытались…

– Экватор четвёртый блокирован? – перебил я его, вставая.

– Блокирован, Человеческий Призрак Старшина Навинн, – подтвердил Картер, вставая тоже.

– Вы сами сумели идентифицировать адрес отправителя?

– Только предположения, Старшина. АРЛ Форта утверждает, что малые борта все в наличии, работают по расписанию. Но нам кажется, что MD ушёл в Космос с одного из ТМ, скорее всего, с «ОК-ТМ», где первым шкипером Джон Ван-Келат, добрый человек сверху. Сигнал совершился уже на входе в атмосферу. Сигнал аудио. Режимных данных сигнал в потоках не нёс. Полётный дневник грузовоза запросить у Форта не удалось, только общие сведения. Но мы уверены: терпящий бедствие борт в момент MD был обитаем. MD отбил не автомат. С такты сыграно.

– Сколько прошло времени?

– Час три минуты, ЧП.

– И никаких действий по MD? Ни из Форта, ни с Птицы?

– Совершенно никаких, ЧП. Как будто не слышали.

– Ты бежал ко мне, Картер?

– Именно так, ЧП. Развернуть машину из зародышей было бы много дольше. Да и санкция нужна, сами понимаете. А вашего контакта у нас нет.

– Жди меня внизу, у дороги, – приказал я. – Иди, Картер.

Он поклонился и почти побежал вниз по карнизу.

– Осторожней! – крикнул я ему вослед.

Всё на поверхности. Они решили сделать быстро на сей раз. Час и часа четыре минуты – почти поздно, но ещё не. Если они смогли не разбиться, не сгореть. Но дело шло, без сомнения, на секунды. Разные мысли появились у меня, пока я натягивал спецкостюм, укрывал мой крест, спускался вниз, в заросли, раскрывал землянку с ровером, выводил ровер на дорогу. Связываться с Настоящими Призраками смысла не было, информации недоставало не то что для принятия решений, но и просто для обсуждения ситуации. Единственно, что счёл я нелишним: послал предупредительный на контакты западных коллег, чтобы все оставались в мире Палладины, извинились перед Настоящими Призраками, если нужно, и вообще, были готовы к сбору.

Впервые за годы среди бела дня я вывел машину из-под пальм. Несложный расчёт показывал: необитаемый орбитер ЭЛЕКТРОН сейчас очень низко над горизонтом, а с Башни меня, да, могли заметить, но только если специально наблюдали за Оазисом. Я рисковал, но ведь и повод имелся. А точнее сказать: я даже не задумался о риске, когда решил ехать на Экватор на ровере. Время было жизнью для кого-то из космачей. Во-первых. И – границы Запрещённого Мира опять были нарушены – теперь и под этим солнцем. В-главных.

Картер вскочил на подножку на ходу. Он двигался как истый планетянин, абориген Тройки.

– Садись в кабину! – крикнул я ему. Он повиновался, перелез через борт.

– Закинься, – сказал я ему. Он повиновался, да вдобавок уцепился за поручень, бывший перед ним на «торпеде».

– Держись, – сказал я ему и дал газ. Признаться, мне пришлось заметить в себе и приглушить до отказа удовольствие, когда невысокий пологий бархан ринулся на меня, грозя ворваться в кабину сквозь лобовое стекло… Пилот, родившись однажды в человеке, бессмертен в нём, даже если человек мёртв. Впрочем, моя старая профессия, возможно, мне была нужна сейчас едва ли не больше, чем моя Призрачность, ранг Старшины, зрение Настоящего Призрака… Закон «Вовремя прийти» – основополагает человека в Космосе, но становление Призраком не требует отказа от звания человеческого, от людских законов и, разумеется, от законов Космоса.

Мы не разговаривали с Картером по пути. Он сказал всё, а я всё спросил. Тридцать километров, прыгая с бархана на бархан, раскалясь под вечерней альфой, ровер преодолел за пятьдесят минут средних. На асфальт станции въехали в 20.15 местного. Меня встречали. Прямо на краю асфальтовой плиты, подстилающей территорию маяка. (Разумеется, я знаю, что такое асфальт, и, разумеется, то, что я называю асфальтом, таковым не является: плиту-подстилку строительный комплекс выплавлял тяжёлым светом из песка. Но повелось на грунтах называть шершавое стеклянистое рыжее производное асфальтом.) Периметральный, асфальтовый же парапет (полутора метров высотой) со стороны Оазиса (то есть с севера ровно) раскрывался широкими воротами; они были распахнуты, в воротах я резко сбросил скорость, пересёк полосу безопасности, въехал в улицу между складами 6 и 7, вот тут меня и ждали двое на скамеечке – под глухой стеной склада 7.

Я затормозил, встал в кабине, положив локти на раму ветрового стекла.

– Призрак Волк! – сказал я.

Рядом с неожиданным Волком, приветствуя меня рукой, сидел знакомый мне хорошо маленький человек Поль Полянский. Он остался сидеть, а Призрак Лев Волк подошёл к роверу, привычно пнул ровер в переднее колесо, хлопнул рукой в перчатке по капоту, взглянул мне в лицо, заулыбался и произнёс:

– Привет, мертвец! Что может быть лучше хорошего личного контакта!

– Только явление Настоящего Призрака, – поддержал я его. – Как дела на Северном Полюсе?

– Не поверишь, Дик! – сказал он. – Минус сорок вчера утром, а позавчера было минус десять и мокрая пурга. Вот и решил съездить к тебе в пустыню, погреть рёбра и полюбоваться твоими хвалёными миражами. От северных сияний я уже того удовольствия не получаю, а миражей никогда не видел. Ну а тут вон что. Так что я и вовремя к тому же прибыл.

– Тебе помогли твои Призраки?

– Шаттла у меня так и нет, Дик, – ответил он.

– Ты давно?..

– О тьма, сколько вопросов, Дик! Впечатление, что ты мне вроде и не рад, мертвец. Час назад. Собирался, не торопясь двигать к тебе, на ходу загорая. Господин Поль Полянский остановил, за тобой, мол, уже послали. Хорошо, я решил сначала завернуть на маяк. Разминулись бы.

– Рад был бы – вчера, завтра – сколько угодно, – сказал я. – А сегодня ты, действительно, вовремя пришёл, и радоваться нечему. Залезай на подножку, поехали в центр.

Я посмотрел на маленького Поля Полянского, тот поклонился и жестом сказал, что пойдёт пешком. Я, не садясь, тронул ровер. Призрак Волк сделал на капоте жим на одной руке, мягко уселся, закрепившись ногами в поручнях релинга. Ботинки на нём были тяжеленные, от спецкостюма «буря», ярко-оранжевые. С форменными шортами и футболкой, какие носят маленькие люди на маяках Третьей, ботинки замечательно дисгармонировали. Рюкзачок свой Призрак Волк, не оборачиваясь, перебросил через ветровое стекло в кабину, его поймал и уместил на сиденье рядом с собой мой Картер.

Улицу мастерских мы проехали быстро. Почти никого не встретив. Вторая смена, маленькие трудились. В посёлок я въезжать не стал, махнул рукой шерифу, маленькому человеку Вилюжному, стоявшему рядом со своим «стаканом» посреди устья городской единственной улицы, свернул налево, мимо лабораторных корпусов, мимо толстой одноэтажной башни водораспределительной станции, свернул направо, миновал парк, тянувшийся вдоль всей западной окраины городка, через полторы минуты свернул ещё раз направо, миновал управление шерифа и горсовет, и – налево, въехал на пандус, к воротам Центра Управления.

Здесь меня – нас – ещё раз встречали. Я остановил ровер, выключил его, все покинули ровер. Первый гнезда Экватор Четыре, старик Майкл Киран и его верхний сын Хью стояли в тени навеса над воротами. Оба были в чёрных очках и мундирах вахтенных. С уха через щёку до нижней губы Хью Кирана сидела чёрным шрамом гарнитура мощного коммуникатора.

Мы, Призраки, приблизились к ним, маленький Картер не остался у машины. И тут старик Киран – он и выглядел стариком, внешность Первых Гнезда, как известно, программируется (во имя гуманоидных представлений об опытности и авторитетности) лет на пятьдесят личного возраста, – здорово нас удивил. Удивил, несмотря на то что мы были осведомлены о происшествии. Серьёзно говоря, именно удивление, испытанное мной от поведения старика Кирана, заставило меня, наконец, полностью осознать серьёзность ситуации, и я впервые подумал, что, возможно, наше, Призраков, служение в Палладине Дальней не останется, к сожалению, одним только приключением духа. Думаю, Призрак Волк испытал то же самое.

– Призраки, я рад Вас видеть на земле моего Гнезда, – сказал чрезвычайно хриплым голосом (по-русски) старик, – но на приличия я не намерен терять времени. Вы знаете об MD. Здесь и сейчас я подтверждаю, что MD безответен и брошен. Прошу вас пройти за мной в пост контроля.

И он повернулся и вошёл в ворота. Его сын посторонился, давая нам дорогу. Я посмотрел на Волка. Тот посмотрел на меня. Я вытащил из пояса телефон, включил его в режим «регистрация», прикрепил к воротнику, повернув дисплей-камеру по оси внимания. Волк разглядел, что я делаю, кивнул одобрительно и серьёзно, и мы скорым шагом двинулись за Кираном.

– Предлагаю сыграть космачей, мертвец, – сказал я негромко, когда мы поднимались по лестнице из гаража на второй ярус центра.

– Поддерживаю предложение, мертвец, – ответил Волк. – Я десантник, два новых грунта, девять старых, SOC к грунту данному ориентирован стопроцентно.

– Я пилот, девяносто четыре а.е. в римане, SOC к грунту данному стопроцентный.

– Я Лев.

– Я Дик.

– Отмахнулись.

В холле-столовой второго яруса ЦУ полным-полнилось маленького народу. Видимо, старик всех из главного поста повыгонял, оставив лишь первых вахтенных. Маленькие сидели за столиками, пили свою воду и негромко галдели; при виде нас гул стих, но никто не поднялся с места для приветствия; мы уже корректно воспринимали это, кивнули народу на ходу, прямиком прошли в лифт, где старик Киран ждал нас, дождались Хью Кирана, подпрыгнули.

Пост был затемнён, я сразу же снял очки и сунул дужкой за воротник, поправил телефон. Кто-то из вахтенных курил, пахло в центре замечательно, но музыка была выключена вся. В круглом павильоне поста, занимавшем весь третий ярус Центра, с площадкой лифта, огороженной релингом, посередине, были освещены всего три приборных колонки из сорока – одна прямо перед нами, две – ровно сзади нас. Мы опять переглянулись со Львом, он сказал вполголоса:

– Разумно. На общем контроле хватит и двух точек, а на контроль MD больше одной – только локтями толкаться. Разумно.

Я кивнул.

– Прошу Вас, Призраки, подойти сюда, – сказал старик, показывая на отдельно освещённый терминал. Мы двинулись. – Прошу прощения… Хью!

– Да, отец.

– Смени Артура, отправь его вниз.

– Да, отец.

– Призраки, я готов временно уступить Вам командование маяком, – сказал старик.

– Да, – сказал я, – принимаю. Я первый на контроле, оператор, меняю вас у пульта.

Маленький оператор, которого я не стал разглядывать и узнавать, моментально вскочил с алюминиевого стула, и больше я его в этот день не видел. Лев принёс стул от соседнего терминала, сел рядом. Старик Киран встал с другой стороны.

– Киран, сядьте, – сказал я, осматривая пульт.

– Нет, спасибо, Старшина.

– Кто принял MD, конкретно? – спросил я.

– Автомат этого терминала. Безадресное сканирование. В 40.05 UTC.

Я упорядочил комнаты на мониторе, как мне было привычно, пустил события реального времени под автофайл, на тайм-шкале прокрутки нашёл отметку MD, отмотал и отжал паузу.

Сигнал действительно подал не автомат. В аудио он звучал так: !!!MAYDAY!!! – 39.05 UTC – НАД ЧЕТВЁРТОЙ – НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ВХОД В АТМОСФЕРУ – БС – БС – УПРАВЛЕНИЕ НЕДОСТУПНО – НА БОРТУ ПЯТЕРО – Я… Собственно, всё. Я прогнал весь имеющийся пакет сигнала бедствия по диагносту. Координатный, телеметрический, адресный, медицинский потоки, синхронные с аудио, были пусты, даже колонтитулы зияли нулями. Как будто рация работала напрямую с консоли, а не через БВС. Впрочем… «НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ВХОД В АТМОСФЕРУ»… То есть в рубке был человек, отдавал приказания, а ГЛАВНАЯ их игнорировала. Странная машина. И сигнал оборван – будто вилку выдернули. Или антенна сорвалась. Баллистический спуск…

– Я бы не взялся это комментировать для новостей, – сказал Лев.

– Погоди-ка, – сказал я, колотя по клавишам. Выскочила у меня на монитор диспетчерская комната ЦУП Форта. Зелень по всем позициям. Я решил не верить глазам, уточнил время события и запросил полный срез. Подтверждая команду, я вспомнил, что Картер говорил про блокирование маяка, но выяснилось, что блок с НРС-станции уже сняли, и Форт (Город) ответил всего лишь с нормальным административным запаздыванием. Адаптированный Регистр Ллойда в промежутке с полудня до 20 UTC сегодня решительно ничего страшного с бортами Палладины не наблюдал. Ещё через несколько секунд пульт спикнул, сообщая, что в поле АРЛ пришёл стафет от автомата-оператора: «ЭКВАТОР-4, СООБЩИТЕ ПРИЧИНУ ЗАПРОСА ТАКОГО-ТО „НАУМУ ЧЕРНЯКОВУ“».

Я чертыхнулся.

– Киран, наберите своей рукой: причина запроса: «тест-пасс», сбой по схеме… не помню номер… схема «регистрация общая»…

– Схема «0056-21», – сказал старик.

– Вот-вот, наберите своей рукой, – сказал я. Киран наклонился и что-то за полторы секунды настрочил ответ и отправил.

– Нужно быть осторожнее, Дик, – пробормотал Лев.

– Кто бы стал спорить, но не я, – сказал я. – Так. Раз уж мы в АРЛ влезли грязными ногами, давай посмотрим, кто у нас в системе где.

Рулон списка малых кораблей Палладины развернулся на мониторе.

a) WASA_RL162354_ен-5355_01 – «НЕЛЮБОВ-ИТК». Порт Птица-2, Четвёртая. Работы по расписанию «ноль».

b) WASA_RL162939_ен-5355_02 – «КАРУСЕЛЬ-ТКS». Порт Птица-2, Четвёртая. Работы по расписанию «ноль».

c) WASA_RL162231_ен-5355_03.1 «БУДАПЕШТ-ТМ». Порт Город, реставрация системы климатизации, окончание работ – следующая пятница.

d) WASA_RL162230_ен-5355_03.2 «ОК-ТМ». Рейс 138-16, Город – 4/ЕН-5355. Стартовал в полуриман тогда-то. Расчётное время прибытия на целевую орбиту Тройки – сегодня в 18.55. Контрольная связь – 18.00, по предфинишу.

e) WASA_RL162354_ен-5355_04 «КРУГОЗОР-ТКМ». Рейс 115-67, Город – Башня – Город. Под кислородом. Стартовал от Башни 57.02.03.09.122 UTC. Контрольная связь прошла всего полчаса назад, текст: ВЫПОЛНЯЮ РЕЙС, ВСЁ В ПОРЯДКЕ, ПАЯНДИН.

– Не стоит дальше, – сказал Лев. – «ОК». Вот он.

– Киран, два вопроса, чтобы я не искал в открытой сети, – сказал я.

– Слушаю, Призрак.

– Мальчик Картер высказал предположение: бедствующий объект есть «ОК-ТМ». Основания?

– Грузовоз без контрольной связи до 18.55. Единственный объект, не подтверждаемый впрямую откликом. Мы проводили прямой опрос, Старшина, именно после него НРС-ctrl Экватора-4 блокировался с «Наума Чернякова» почти на час. Кроме того, только «ОК» рейсует к Четвёрке. В аудио MD прямое указание на Четвёрку, Старшина.

– С Птицами Четвёртой вы, конечно, связаться и не пытались, – сказал Лев.

– После того, как был поставлен блок, конечно нет, сэр.

Я снова вызвал сигнал на монитор. Станция НРС, транслировавшая сигнал, к счастью, была модифицирована, голос абонента не подвергался протезированию войс-агентом. Конечно, голос был искажён, но модулирован, на слух, достаточно, чтобы можно было попытаться идентифицировать обладателя. Я поискал в комнатах нужную библиотеку, но обнаружил лишь архивную ссылку.

Я встал от пульта и приказал:

– Библиотека списочного состава системы. Киран, выставьте её в доступные комнаты.

Киран сел и задумался.

– Что такое, Киран? – спросил Лев.

– Я не уверен, что в базовых массивах маяка она есть, – сказал старик. – Как бы не у Города её запрашивать.

– Что за чушь, Киран, – сказал Лев. – Конечно есть. Я точно помню, в материнской базе каждого маяка есть файл «досье». Ищите. Дик, а ты заметил, что Форт в официальных документах именуется теперь Городом? – обратился он ко мне вполголоса.

– Заметил, – сказал я.

– Быстро они, да?

– Быстро.

– Я нашёл, Призраки, – сказал Киран. – Развешиваю… Но файл старый, одного возраста с файлами первичной инсталляции операционных сред моего Экватора… Обновление надо запрашивать.

– Пока не надо. Может быть, повезёт, – сказал я, поражаясь так быстро и легко вернувшейся ко мне болтливости. – Большая вероятность, что не девственник сигналил. Тогда в базе…

– Идентифицирован, – перебил меня старик. – Семьдесят один процент «за». Марк «Аб» Байно, «Будапешт-ТМ», второй пилот.

– Лев, ты его знал? – спросил я, вглядываясь в фото на мониторе. Младой. В Касабланке, когда я ещё считал себя живым, мы не были знакомы. Здесь, под альфой Перстня Короля, естественно, познакомиться не могли.

– Знаешь, Дик, знал, – сказал Волк медленно. – Помнишь Люку Шкаба? Из его группы парень. Пилот. Да «Будапешт» – это же всю жизнь борт Шкаба, ещё до Императорской.

– Ага, – сказал я. – Ну, Лёва, запрашиваем Город?

– Секундочку, – сказал Лев. – Киран, регистр «ОК-ТМ» верни на монитор. Так. Глядим все вместе, внимательно, вникаем. На момент старта полётного листа 138-16. Экипаж. Джон Ван-Келат, шкипер, Саулюс Ниткус, соператор, Денис Б. Марков, второй пилот. Пассажиров нет. Допуски. Допуски только на экипаж. Никакого Байно на борту. Груз… Ха, смотри-ка, Дик. Опа!

Я видел. В графе «груз» мигал значок ссылки: «База данных дополнена. Доступ: командный центр „Черняков“». Я в две руки схватился за лицо.

– Земной груз на «ОК», – сказал Волк озабоченно. – Как тебе нравится, Призрак Навинн?

Вместо ответа я снял с ворота телефон, замахнул автофайл, закодировал его и отправил с пометкой «ALL». Замаскированный под атмосферный разряд файл ушёл. Запищал телефон Волка, Волк сбросил вызов.

– По праву Призрака, – произнёс я. – Майкл Киран. – Старик повернул ко мне лицо. – Считать события сегодня с момента «полдень» среднего по 21.00 среднего же несущественными. Отредактировать доступные отчёты, нередактируемые физически уничтожить, для чего организовать аварию программного обеспечения, аварию ликвидировать, возобновить нормальную работу маяка. Возможна инспекция.

– Дик, если MD получили не только здесь… – сказал Призрак Волк.

– Я думаю, Призраки проверят это, – ответил я. – Экватор-4 находился на прямом луче, Киран?

– Да, сэр. Повезло-приехало. Потому так невелики искажения.

– Есть вероятность, что это то самое везение, Лев, – сказал я. – Случайностей не бывает. Это знаем только мы, Присяжные. Многие это чувствуют, но знаем наверное только мы. И проклятый Судья Земли.

– Ты сказал и не поспоришь, – заметил Призрак Волк. – Закон есть закон. Судья должен исполнить суд.

– Так что, реябта, нет смысла гадать – что за MD, откуда MD, кто MD. Кто получил MD помимо Кирана. Гадать нет смысла, – продолжал я. – Земляне направили внимание на Запрещённый Мир. Мы ошиблись, проигнорировав десант космачей на Четвёрку… Киран. Мои приказы остаются в силе, приступайте к воплощению их в мире. Призрак Волк, я собираю всех наших. У меня в Оазисе. Прошу Вас, следуйте за мной. К Вашим Настоящим Вы сможете обратиться из моего дома.

Призрак Волк козырнул – по старой привычке. Как десантник пилоту. Космач космачу. Пока мы с ним ехали через пустыню к моему Оазису, пришли ответы от всех пяти Призраков Третьей ЕН-5355, а всего нас тут было существенно семеро со мной и Волком. Все были готовы прибыть немедленно. По моей просьбе, чтобы я не отвлекался от руля, Призрак Волк с моего телефона сообщил им, что на стол будет подано ровно в 22.00.

Загнав ровер в землянку, я поднялся в грот и сразу же занялся стряпнёй. Призрак Волк, некоторое время понаблюдавши за первыми этапами процессов заваривания бульона и настойки чайной массы, решил пойти выкупаться в озере. Он явился без пяти минут десять, довольный, босиком, неся футболку и рюкзачок в руке, капли воды дрожали, испаряясь с волосатой груди. Он бросил свои вещи прямо на паркет и стал мне помогать: красиво раскладывать пластиковые ложки и вилки по сторонам пластиковых же тарелок. Покончив с убранством стола, Призрак Волк сунулся в свой рюкзачок, и миру явилась от горла до донышка замотанная пластырем бутылкообразная ёмкость. «Это – то, что ты думаешь, Призрак Навинн!» – сказал он, демонстрируя мне ёмкость с предплечья, хотя я ни о чём даже подумать не успел. «А!» – сказал я, тем не менее. Призрак Волк, пристукнув донышком, утвердил ёмкость в центре стола. Я сходил к кухонной нише за ракушками, обрамил ими бутылку. Затем я поставил на место дверь, и тут же раздался стук в неё. Они явились. Я отставил дверь. Они вошли в мой дом, поклонились моей могиле посреди грота и расселись в воздухе за столом…

subfile 4.7

subject: свидетельство Байно

audio-txt:

Глава 20 Хана моя меня мне

Лёжа на спине, неудобно свернув голову, сквозь ресницы, я долго наблюдал за ними. Была глухая ночь, час или два местного времени. Я видел их на фоне огня. Палили они огонь. В таком количестве огонь видел я впервые. Я лежал левым боком к огню, в восьми-десяти метрах от него и от них. Над огнём висело открытое сверху полушарие на проволочных дужках – котелок. Сильно и вкусно пахло мясом, и очень приятно пах сам огонь. И звук от него шёл очень красивый – наподобие треска рвущейся пены, но сочней и естественней.

Их было десятеро. Их я тоже видел впервые. Шесть женщин, четверо мужчин. Того, кто меня ударил, я отличить на данном расстоянии не мог, хотя его лицо сопровождало меня, словно луна в темноте, по пути через необозримые пространства бессознания. Как блик на сетчатке.

Они вели себя свободно и легко. Они говорили не по делу, они трепались, речь шла о века длившемся воздержании, о лотерее, необходимость проведения которой возникала из-за численного несоответствия дырок и колов, вспоминались старые времена и старые земли, часто поминались почему-то лошади и почему-то – Марс. Они матерились – непрерывно.

Они вели себя свободно и легко. Очень редко и как-то необязательно смотрели на часы, словно вечность им предстояла. Они громко разговаривали между собой (почти всегда по-русски) и часто смеялись. Передвигались они уверенно, ступали по грунту, сидели на нём без подстилок и даже трогали его, опираясь голыми ладонями при вставании – без трепета, кажется, даже не обращая на тесные контакты с планетой внимания. Только-то, мол: к грунту принялись. Подумаешь. Примерно с такой свободой живут на грунте бройлеры, – но эти не были, разумеется, клонированы под Четвёрку, это были люди. И по времени не выходило, и вид их предположению сопротивлялся: они, хоть и составляли, безусловно, команду, группу с явно обозначенным центром внутреннего подчинения и снаряжённую с одного склада под эту миссию, но сами ни в коем случае не выглядели ни выводком клона единой кладки, ни боевой группой, отобранной по многим синхронным параметрам. Толстый, тонкий, маленькая, огромный, глупая, прихрамывающая… Они сильно отличались и по внешнему возрасту: старые толстяк-командир и худой длинный по фамилии Мерсшайр – и почти девчонка, навроде Ольюшки Кашки; то ли Вереника, то ли Береника – к ней обращались.

Но что же объединяло их, превращало в единое десантное подразделение? Иммунитет, открытое к переменным SOC сознание? Конечно. История их – явственно давняя – отношений? Да. Жёсткость? Да, жёсткость – основное. Жёсткость, правильней – жестокость, устоявшаяся, выстраданная, оправданная, как дыханье привычная – от них на далеко распространялся как бы даже и запах множества совершённых убийств, и этот запах, перемешиваясь с запахами планеты, огня, цветущего на ломаном и рубленом дереве, мясного варева с овощами, – приводил меня в ужас, парализовывал меня, будил тошноту, с которой я до сих пор и знаком-то не был…

Главным в группе был толстый человек, кашеваривший и больше всех говоривший. Толстый, даже жирный, низенький, с круглым лицом, с немногочисленными, сглаженными жиром чертами на круглом лице, среди которых не было ни единой добродушной. Комбинезон со спущенной грудью. Майка без рукавов – на предплечье сидела большая татуировка – крест, и ещё один громадный равнокрылый металлический крест свисал на цепочке с шеи на грудь поверх майки. Лоб повязан чёрной тряпкой. Он выглядел парадоксально: явно страшный человек в форме добряка. Он смеялся громче всех, совсем как Сильвер, часто обращался ко всем то с необидными, то с рискованными подначками, бултыхание в кастрюлю полуфабрикатов и приправ сопровождал шутками и прибаутками, но называли все они его Хан, а не Окорок, и его остроты встречали почти подобострастно, не позволяя себе отшучиваться, хотя ни женщины, ни мужчины, как бы они ни разнились внешне, не производили впечатление слабаков, не способных клацнуть зубами.

Также кроме огня и людей в пределах досягаемости моего внимания находились: освещаемая огнём половина вертолёта (из состава «ОК» машина), собранного и разогретого: в недрах открытой с бортов кабины тихонько мигала зелёным торпеда; задний бампер обычного ровера «ГАЗ» и всюду без системы – тюки, тюки с торчащими лямками, тюки распотрошённые, тюки ещё сплошь замотанные в скотч. Ещё я разглядел знакомую коробку тонного самоходного контейнера. Кое-где на земле валялись переломанные светящиеся палки «бактерий». Довольно светло было на биваке, а времени по-местному было – глухая ночь. Примерно половину звёзд закрывали тучи. Мне было холодно. И было очень влажно.

Окорок-Хан снял голыми руками с костра ёмкость, объявил готовность номер один, и назначил ответственной за делёж консервированного дерьмеца нашу общую Славу, и велел ей торопиться, пока оно, дерьмецо, горяченькое. Молодая женщина Слава с черпаком встала за ёмкость, к ней протянули сразу несколько пиал, сам же Хан-Окорок вытер тряпицей руки, ловко щелчком закурил и направился в мою сторону. Ему вослед вежливо сказали невнятное, он, не оборачиваясь к костру, шутливо поднял руки и потряс ими. Я прищурился. Притворился. Зачем? Я не знаю. Тогда не знал, а сейчас неприятно вспоминать.

Он подошёл ко мне, встал надо мной. Лица его я теперь не видел, только толстые губы наливались багряным, когда он затягивался.

– Слышаланахана! а наш цыплёнок очнулся! – сказал он громко, а я был уверен, что притворился удачно. Он несильно пнул меня. Руки у меня были как-то непонятно скреплены одна с другой за спиной, вдобавок я на них лежал. Я открыл глаза. Хан погасил, послюнив пальцы, сигару и спрятал окурок в нагрудный карман, глядя мне в лицо, но и мимо, не встречаясь со мной взглядом.

Подошли ещё трое, с большими стальными пиалами в руках. Хан (никакой он был не Окорок) получил свою порцию. Они стояли надо мной и ели, подносили пиалы ко ртам, отхлёбывали, доставали куски ложками и пальцами, жевали, облизывали пальцы, облизывали ложки. Редко поблёскивали ложки, одна из них, женщина, громко дышала ртом, жуя. Это длилось вечность. Я не выдержал. Я завозился, пытаясь сесть, но мужчина, не Хан, а другой, чёрный, лысый, огромный, не для Космоса человек, наступил мне на живот и надавил. Я перестал двигаться. Прошло несколько минут. Они молча ели, высясь надо мной, я молча лежал неподвижно.

– Благодарность, лидер, – сказал наступивший на меня и перевернул пиалу, как бы выливая из неё остатки. – Давно не елось мне с костерка. Благодарность, – и он отрыгнул, отвернувшись и прикрыв отрыжку огромной ладонью.

– Так девять личных, – сказала женщина. – Долго спали.

– А я всегда рад вас покормить, хана моя, – сказал Хан с энтузиазмом и приветливо. – Для того-то я и читал так много поваренных книг. Моя любимая – «Книга Кагелат». Никто не читал? «Мясо человечье не следует приправлять базиликом…»

– Я не читал, – подал голос мужчина, доселе молчавший. Голос у него был мальчишеский, реябческий, хотя весил он кило шестьдесят только в плечах, и говорил он странно – на одной как бы ноте. Я такое уже слышал. Сразу отличается. Регенерация голосовых связок.

– Никак не могу выбрать, кто вкусней готовит, ты, лидер, или тётушка Софья… – пробормотала женщина, складывая ложку.

– Тётушка Софья, ясно, – сказал лидер Хан. – Но никогда не соглашайся с этим при мне, Салло. Наживёшь сразу двух врагов: меня и Борю.

Женщина засмеялась.

– Интересно там у вас, марсиане? – крикнули от костра с игривостью.

– А ты подойди, милая, и сама понюхай, – не повышая голоса, но уверенный, что его услышат, ибо звать его Исмаэлом, ответил наступивший на меня.

– А не опасно? – спросил тот же голосок.

– У нас тут четыре тарелки, – ответил Исмаэл. – И четыре ложки. Кого ж нам бояться?

– Ну, один, значит, живой и очнулся, – сказал Хан. – А те? Мистер Блэк-Блэк, не откажи, затрать труда, взгляни.

Треснула в руках Блэк-Блэка пополам и засветила ещё одна «бактерия». Исмаэл Блэк-Блэк перешагнул через меня, я повернул за движением его голову и совсем близко, в паре-тройке дециметров от себя увидел профиль Саула Ниткуса. До сих пор я и представления не имел, что он тут. Только сейчас я вспомнил про своих.

– Саул! – крикнул я, пытаясь повернуться на бок к нему, и незамедлительно Блэк-Блэк лягнул меня каблуком. С его точки зрения – профилактически. А из меня вылетело всё набранное дыхание.

– Эй ты, прик. Если хочешь быть, дышать и узнать неведомое, лежи тихо, – сказал, обращаясь ко мне, Хан. – Можно смотреть. Но нельзя говорить и двигаться. Представь, что ты больной. Тебе нужен покой. А мы – врачи. И мы можем дать тебе покой в любую минуту. Разрешаю тебе кивнуть, если ты понял. А это необходимо – понять. Понимание важных вещей – единственное твоё лекарство от смерти сейчас, больной. Так вот, ты понял меня?

Я кивнул. Выбор был невелик. Кивнуть – не кивнуть. Лежать живым – лежать убитым. Я сразу поверил Хану – и навсегда вперёд поверил, ибо он не лгал.

– Так что у нас там, мистер Блэк-Блэк? – спросил Хан.

– Старик смещается, сэр. Пограничное состояние. Человеком не очнётся. Явный сля. Связан хорошо. А последыш странный какой-то. Не пойму я его. Я стреляю в то, что мне непонятно. Выстрелил бы и теперь.

– Повременим, старшина. Мисс наша общая Слава! – отворачиваясь, позвал Хан. – Чай готовится ли?

– Да, Хан. Он готов.

– Ну, пошли пить чай, хана, – сказал Хан. – Да и поспать нам сегодня обязательно предстоит – натурально. А ты – не забывай, что для тебя полезно, что вредно, сынок, – уже удаляясь бросил он мне. За ним потянулись остальные. Исмаэл Блэк-Блэк не наступил на меня, переступая через.

От того, как меня впервые ударили оружием по голове, до того, как я впервые увидел костёр, я был без сознания продолжительное время; не знаю, как действие переместилось далеко от места катастрофы. Саулюса, Хич-Хайка и меня волокли на руках? Но у «ханы» имелся вертолёт, но неужели я был настолько контужен, что полёт не привёл меня в чувство? Я не верю. Да и места в вертолёте на всех не хватало – пятиместная открытая платформа, вооружённая парой смартов, с мощной лампой на козырьке кабины, два пилотских места, радист, два стрелка. Военный «гриф». Совершенно ненужный нам в Палладине – древняя ошибка снабжения. Сколько лет провалялся он в арсенале «ОК» в пяти или шести ящиках, прежде чем понадобился… И кому понадобился, и как! Адаптирован вертолёт не был к грунту, я слышал, как Блэк-Блэк и женщина по фамилии Салло, умевшая управлять вертолётом, с неудовольствием обсуждали его пригодность, представлявшуюся им спорной, в обсуждение понемногу вступили все без исключения, и два следующих ночных часа, свидетелем которых я имел полное сознание быть, активно обсуждалась только и исключительно транспортная проблема. В снаряжение таинственного десанта входил, оказывается, большой мощный наземный вездеход, но его убила аварийная посадка – как я понял, и что мне позже подтвердили. Единственное, я не узнал тогда, а теперь и не узнать никак, был ли адаптирован их транспорт, не мог же не быть, а если был, то что это была за процедура? Железо к SOC мгновенно, по факту принятия к грунту, не тренируется – насколько мне известна технология. И оставались у них – лошади. И, естественно, маленький двухместный ровер с прицепом – видимо, уже адаптированный. Вертолёт (выяснилось в ходе подслушивания) тащили на салазках ровером, ну а контейнер доплёлся сам.

(Да, да, лошади, не вру, ейбо, бля. Маленькие, мощные, лохматые, очень злые и непокорные ласке клоны. Выводок их и выпекался всю ночь в мобильном процессоре неподалёку в темноте…)

(Не кто иной, как я, им всё спутал и всё поломал. Я вырубил БВС, выполнявший абсолютно корректную, штатную программу посадки. Разумеется, подробностей я не знал тогда, зачем, например, был необходим баллистический спуск? Быстрота? Тогда, если уж время они потеряли по моей милости, какой был им смысл сидеть у костра, несколько часов склонять на разные лады клоновую массу, сунувшуюся к управлению… Объяснение у меня теперь есть, только очень уж оно просто – они просто проволынили, вот так вот…)

А десантники, неослабевая, галдели, как им, мол, теперь и куда, кто-то иногда подходил ко мне, то мужчина, то женщина, светил в лицо, оттягивал губы, обязательно говорил в мой адрес что-то трабловое. Но я почти не прислушивался к гвалту, не замечал оскорблений и мало думал о будущем. Саул Ниткус, лежащий связанным рядом со мной, мучительно умирал.

Он умирал, и я не знаю, кого мне благодарить за темноту и тени, скрывшие от меня подробности, погасшую «бактерию»? Он умирал молча, и за это я благодарю его, хотя он молчал не из боязни кого-то обеспокоить. Я ничем не мог ему помочь, никто не мог ему помочь, даже сам он, космач и серьёз, не мог помочь себе. Сейчас ему не помогла бы и эвакуация. Умирал он, а они ели и пили, а он умирал. Я не хочу описывать его смерть. Да и не смотрел я: впал в оцепенение, считал небо. А кончилось так: через меня переступил кто-то и несколько комочков земли с подошв переступившего просыпались мне на грудь.

– Старик готов, Хан! – крикнула женщина – над Саулом склонилась женщина.

– Фаза? – странно спросил отдалённый голос Хана (я уже отличал их голоса!). – Обсля?

– Глаза потекли, – ответила женщина. – Кровь белая. Дал старичок SOC…

– Один поЯснел… – пробормотала другая женщина поблизости – та, что звалась то ли Вереника, то ли Береника..

– Оканчивай его, Долли, – приказал Хан.

– Перчатки-не-забудь-Долли,– напомнил мужчина, не Хан и не Блэк-Блэк, тот, что подходил с ними ко мне раньше, монотонный. Звуков, близко от меня возникших и продолжавшихся несколько минут, я никогда раньше не слышал. Сопение, какое-то сальное сильное трение, тоненький свист, как из того рассказа про сыщика и змею, треск рвущейся ткани… Полминуты, потом женщина резко поднялась, едва не споткнувшись о меня, вполголоса выругалась. Что-то мягко и сильно стукнулось и покатилось.

Глаза у меня открылись сами собой. Я увидел снизу стропорез в её руке и, не желая больше видеть ничего, зажмурился. Прямо у моего уха обильно текло. Отвратительный запах. Не знаю, как меня не стошнило.

– Готово, Хан. С этим без премии, – сообщила Валерия. – Возможность посмертной двигательной активности пресечена.

– Двое ещё, – напоминающе сказал Хан. – Проверь их.

Мне посветили в лицо из фонарика. Твёрдый палец ткнул меня в горло, так что я хлебнул слюны (обильно отделявшейся), закашлялся, но глаз не раскрыл. Палец с острым ногтем сильно надавил на щёку, потянул кожу вниз. Я закатил зрачок.

– Хана, а тут, с пареньком, похоже, на выпить будет, – сообщила Валерия. Произошла какая-то пауза, невидимая мне. – А последыша не понимаю.

– Я бы обоих окончил, да и за дело… – сказал четвёртый мужчина. – Зря мы тянем, Хан.

– Закон есть закон, Адам, – сказал Блэк-Блэк. – Каждый имеет право стать хобо. Каждому даден шанс. Мы исполняем закон, Адам.

– Н-да? – спросил Адам Мерсшайр. – А шрам ты ему свой отдашь? Расскажи, как ты намерен это сделать. Я отдам ему свой.

– Ну-ка, Мерс, прибери язычок, – ласково сказал Хан. – Налей себе чайку, яйцеглавый. Смочи язычок. Он у тебя просох на свежем воздухе. Смочи его и держи мокрым. Старые времена вспомнились? Трибун…

– Не называй меня так, Рукинштейн.

– Ах да! Виноват. Эк тебя разобрало. Но мы поссоримся с тобой позже. Салло, не откажись, паренька приблизь к огоньку. Скоро двигать, а надо полюбоваться. Бля, сходи, как там коники?

– ОК, лидер, – ответил монотонный.

– Эй ты, прик! – сказала Валерия Салло. – Ты меня слышишь?

– Разреши ему разговаривать, – посоветовал Блэк-Блэк. – Ему запретил Хан, а парень, по всему, дисциплинированный. Космач.

– Хан? – спросила Салло.

– От моего имени, – сказал Хан. – Или так его притащи.

– Тебе разрешено отвечать, прик. Открой глаза. – Салло пнула меня в плечо. Я открыл глаза. Она стояла надо мной, наклонившись, упираясь локтем в колени, и ловко вращала между пальцев масляно, липко блестевший стропорез. Я с трудом заставил себя смотреть мимо лезвия на лицо десантницы.

– Прик, ты понимаешь русский язык?– спросила Салло.– Ты меня уже (…)[65].

– Понимаю, – сказал я.

– Наконец-то! Хорошо. Сейчас я помогу тебе встать, и мы прогуляемся до костра. На тебя имеют желание взглянуть мои товарищи. Возможно, с тобой даже пообщаются. Ну, давай.

Она переложила нож в другую руку, просунула освободившуюся мне за ухо, ухватила меня за шиворот куртки и рванула, словно атлетическую штангу. Под коленями у меня появилась земля, Салло отпустила меня, и я тут же скрючился, ткнулся в землю лицом, недалеко от своих коленей. Ни единый мускул в теле у меня не отвечал ни моим приказам, ни моим запросам. Сейчас мне стыдно вспомнить. Моё тело выключено было нестерпимым, неописуемым ужасом. Впрочем, лгу. Не стыдно мне вспомнить. Мне страшно вспомнить, никакого стыда, ни молекулы.

– Слабость членов, безвредность ума, – сказала Салло со смешком. – Но, клон, никакой охоты нет тебя волочь.

– А тебя, помнится, я таки потаскал, – сказал Мерсшайр.

– Есть что вспомнить в жизни, Адам, – свободно сказала Салло.

– Марк! – услышал я. Все замолчали. Через секунду я понял, кто меня зовёт. Хич-Хайк! Хич-Хайк, старина, как же нам с тобой быть…

– Слышаланахана! – воскликнул Хан. – Последыш прорезался в мире. Ну-ка. Ну-ка. Кло-он! Тебя зовут!

– Я где-то читала, что у клонов бывают имена, – сказала давно молчавшая общая Слава. – Похоже, не все книги врут.

– Только те книги врут, что Мерсшайр написал, – сказала Салло юмористически.

– Марк! Мне надо на Землю! Марк, попроси их меня подбросить, если им по пути, – сказал Хич-Хайк самым своим ясным голосом. – Попроси по-русски!

Мир вокруг меня вздрогнул от хохота.

– Существу надо налить! – сказал Хан, по голосу – утирая слёзы. – Оно достойно! Салло, ну где там наш уникум?.. Эй, клон, ну, просят же тебя – к столу! Валерия, сделай с ним что-нибудь, раз начала.

Меня поставили на ноги, и мне пришлось найти и заставить работать ту часть себя, что отвечала за прямохождение: горячее лезвие стропореза под подбородком – прекрасный стимулятор двигательной деятельности. Ужас тоже блокируется. И работаешь изо всех сил.

Я подошёл к костру и остановился. Некоторое время мной молча любовались. Затем Хан произнёс вполголоса с интонацией безразличного ругательства своё: «Слышаланахана…»

– А он красавчик! – сказала женщина Слава.

– Эй ты, клон, как тебя звать? – спросил Мерсшайр.

– Марк Байно, – ответил я. Язык слушался.

– Садись, уникум, – приказал Хан. Я, где стоял, сел – по-турецки.

– На грузовозе экипаж три человека, клон, – откуда ты и второй, любитель Земли, взялись? – спросил Хан.

– Случайность, – ответил я.

– Случайность… А посадка – тоже случайность?

– Ничего не могу пояснить… Грузовоз уже падал, когда я очнулся.

Хан вытащил из костра длинную тлеющую палку и продемонстрировал мне её выразительным помахиваньем.

– Враньё строго наказуемо! – предупредил. – Не ври нам. Мы – люди лихие. Будем жечь тебе тело. Читал в книжках? Называется – пытки.

– Ответьте мне – кто вы такие? – спросил я.

– Тебе надо заслужить право на знания, – произнёс Хан. – Не задавай вопросы. Отвечай на мои. Кто приказал тебе сажать корабль?

– Я не сажал корабль, – сказал я. – Я спасал экипаж. «ОК»…

– Что значит – «ОК»?

– Грузовоз. Грузовоз так называется.

– Назывался… – заметил Мерсшайр.

– Продолжай, клон, – велел мне Хан. – Мерсшайр, не лезь.

– Грузовоз типа «ТМ» не предназначен для посадки, – продолжил я. – Я никак не мог его посадить. Я очнулся, увидел ситуацию и принял решение на MD.

– Что значит – эм ди?

– Ну, мэйдэй, сигнал бедствия.

– А, эс о эс, – сказал Хан, кивнувши. – Понял. То есть, выходит, мы тебе обязаны жизнью?

Я пожал плечами.

– Слушай, клон, и запоминай: ничем мы тебе не обязаны! – проговорил Хан. – А вот ты нам обязан: что дали тебе контрольное время, не стали заживо хоронить.

– И надо было… – тихонько сказал Мерсшайр.

– Заткнись, Мерс! Помни о своём долге, клон, веди себя тихо и выполняй наши команды. Тогда, может быть, жизнь твоя, во-первых, продолжится, а во-вторых – сильно изменится к лучшему. Увидишь метрополию. Не важно, что ты ничего не понимаешь. И вообще, зря я с тобой болтаю. Всё, надоел. Салло, убери его с моих глаз. Ещё три часа контроля за ним. На верняк.

Когда меня оттащили от костра и я не мог больше слышать их, Мерсшайр сказал:

– Хан, мы очень сильно потеряли время. По твоему приказу.

– А тебе было плохо? – спросила Вереника Устоца. – За столько лет, в хорошей атмосфере, у костерка?

– Я вообще впервые у костерка!– сказал Мерсшайр резко.– Помолчи, bitch[66]! Не с тобой говорю. Хан! Отойдём на пару минут.

– Да один иди ты (…)[67], Мерс, – с ленцой, маскирующей раздражение, сказал Марк «Хан» Рукинштейн, командир десантной группы. – Дело есть сказать – говори при людях. И Устоцу так больше не обзывай. Она хорошая. Вот и мистер Блэк-Блэк согласен со мной.

Огромный чёрный человек, ощутив устремлённый на него требовательный взгляд лидера, кивнул. Мерсшайр вскочил, рывками поправил портупею и расстегнул верхний замок на кирасе. Десантники, выжидая контрольное время за меня и Хич-Хайка, не надевали на себя спецкостюмы и снаряжение. Хан вообще был в шортах и майке. Но не Мерсшайр. Расстёгнутый верхний замок – всё, что он себе позволил, и только сейчас, в минуту вырвавшегося наконец вовне нервного возбуждения.

– Хендс! – воскликнул он.

subfile 4.8

subject: свидетельство Байно

audio-txt:

Глава 21 Хана моя меня мне-2, или триумф Мерсшайра

Огромный чёрный человек наклонил огромную чёрную голову, чёрный подбородок коснулся чёрной груди, из глубин глазниц его как будто газовым пламенем плеснуло: так почудилось Мерсшайру, так сложился между ними угол, и Мерсшайр оборвал свою речь. Чёрный человек задвинул пламя веками и медленно сказал:

– Хан – лидер. Я не поддерживаю твою суету, Мерс. Успокойся.

Тогда Мерсшайр бросил на бочку нательный крест.

– Командир Рукинштейн! – под запись объявил он. – Я, как комиссар группы, считаю, что мы, по вашей вине упускаем уникальную возможность выполнить задание, задание Императора, до проведённой нам черты. Я предлагаю вам, командир, поделить группу, с приками оставить двоих, а остальными – делать дело. Выдвинуться к ЭТАЦ и делать дело. Немедленно! Автофайл!

– Ах, вот ты как, – произнёс Хан. – Ты с этих позиций. Понятно. Придётся тебе ответить, как полагается, под запись. Слышат меня все. Первое. Делить группу я не буду. Ничего уникального в положении я не наблюдаю. Разве вот только космачок интересный, сорвал нам оттренированную и утверждённую миссию. То – да, не из ряда. Но и всё. Далее. Пешком и без информационной поддержки со спутника – где она, Мерсшайр, не ты ли у нас второй радист? – я шагу не сделаю и вам не дам. Транспорт с грузовоза неадаптирован, ненадёжен. Знаешь, Мерс, старина, марсианин, ты меня наконец сумел удивить. Куда нам двигаться, фраер ты ничтожный? В какую сторону? Сколько до цели? Ты знаток местного неба? Читаешь судьбу по конфигурации инопланетных туч? Наверх глянь. А? Мерсшайр! Что замолчал?

– Я приблизительно…

– Всё, хана, поговорили, – перебил его Хан и ощерился самой страшной своей улыбкой – знакомой всем без исключения бойцам ханы. Сквозь эту улыбку он сказал: – Слышат все. Автофайл. Спутника у нас нет. Связи у нас нет. Направления у нас нет. Транспорта у нас нет. Значит. Сидим, ладим связь. Ждём лошадей. Ждём утра… О, помяни его – он и выскочит! Бля, Борис!.. Ну, как там?

Это к костру вдруг вышел из темноты Никополов, по прозвищу «Бля».

– Два-пирога-есть-батя, – доложил он странным монотонным голосом. – Смотреть-пойдёшь.

Я встречал такое. Операция на связках. Ещё на Преторнианской был случай – один космач обжёг горло кислородом, операция, нуивот, – тоже говорил на одной ноте: протез.

– Я тебе, Бля, доверяю, – сказал Хан. Все, даже Мерсшайр, автоматически улыбнулись: даже с давно выветрившимся смыслом, шутка оставалась шуткой.

– Итак, лидер, официально меняем вариант десанта? – спросил Блэк-Блэк. – Это похоже на вариант десять-четыре.

– Совершенно верно, старшина, – сказал Хан. – Я не помню точно, но я вам, старшина, верю на слово. Объявляю вариант десять-четыре. «Черняков» не видит нашего отсутствующего спутника уже больше пяти часов, и значит, идёт к нам. Я жду звездолёт к Четвёртой не поздней, чем через двенадцать средних.

– Вариант раз ноль четыре – спасательная операция, лидер, – заметила Устоца.

– Ну а на что же мы нарвались-то, девочка моя? – спросил Хан. – У нас катастрофа тут и есть.

– Я не согласен с тобой, Хан! – твёрдо сказал Мерсшайр. – Пишу особое мнение. Приказу подчиняюсь.

– Что ж, спасибо и на том, – сказал Хан.

Мерсшайр застегнулся, козырнул и – кругом через левое плечо – ушёл в темноту, к складу.

– Значит, двенадцать часов, – сказала Мадла Прхалова. – Хорошо выходит. Лягу-ка я поспать тогда.

– Э – нет, звезда ты наша подводная, – сказал Хан. – Отдохнула уже. Слушай мою команду. Ты займись радио. Что есть, чего нет, что можно сделать с тем, что есть. Собрать, опробовать и завести в пассив. Мало ли, Шос раньше будет… Боря, Бля, – возвращайся к садку, смотри лошадей, сразу их экипируй. Мистер Блэк-Блэк, попробуйте всё же вертолёт. Удачно, если бы он полетел вдруг. Слава и тётушка Софья – в патруль, пожалуйста, Слава – восток, тётушка – запад, с вашего позволения. Салло, бери свою Юпи и бери Лейбер, и разберите мне снаряжение, чтобы контейнер уже больше не таскать.

Кто встретит Мерсшайра – пришлите ко мне. И – все – немедленно – в спецкостюмы упакуйтесь. Пошла, хана.

Блэк-Блэк встретил Мерсшайра у вертолёта: Мерсшайр его специально поджидал.

– Хендс, дружище, – заговорил Мерсшайр навстречу. – Но ты-то видишь! Он же гробит миссию! Всех нас гробит! Да Шос просто оставит нас тут – до черты, ляжем тут вповалку, синие, вспухшие!

– Ничего не хочу сказать тебе, – сказал Блэк-Блэк, стоя над Мерсшайром и хрустя пальцами. – Он – лидер. Он знает больше нас. Он приказывает, мы выживаем. Я верю ему. Он не самоубийца, он только маньяк. Один из нас. Ты ему, кстати, Мерс, должен свою жизнь.

– Я помню! – шёпотом закричал Мерсшайр, с каждым словом посовываясь к Блэк-Блэку, словно курица на шаге. – Но он не знает ничего больше нас! Он потерялся, растерялся он, растерялся, Хендс, старина! Не варианты миссии менять надо – командира! Надо менять командира и идти к ЭТАЦ! Прямо сейчас!

– Чтобы я согласился с тобой, Адам, – сказал Блэк-Блэк по прозвищу Хендс, – мне не хватает одного. Кандидатуры нового командира. У тебя на примете есть подходящая? Уже думал об этом?

Мерсшайр воздел руки, подержал их в вышине, обежал Блэк-Блэка кругом по часовой стрелке.

– Нас ждёт страшная смерть, если проволыним! – сказал он. Он хотел бы, произнося пророчество, потрясти Блэк-Блэка за грудки, но не осмелился. Да и тянуться пришлось бы – не достать.

– Если в чём-то я с тобой и согласен, дружище Мерс, то это не меняет ничего. Хан растерян? Возможно. Причин навалом. Но он растерян, – а ты в истерике. Я не доверяю ни тебе, ни ему. Но он лидер. Я верю лидеру…

(Здесь я бы добавил на его месте: «Так завелось, и с тех пор ведётся».)

Словно каменный чёрный столб, Мерсшайр обежал Блэк-Блэка против часовой стрелки.

– Хорошо, – сказал он. – Вот ты, Хендс. Что делал бы ты на месте Хана. Это вопрос.

– Под запись, вероятно? – сказал, усмехнувшись, Блэк-Блэк.

– Нет, – в виде ругательства ответил Мерсшайр.

– В таком случае, раз вы так любезны, мистер комиссар, на ваш вопрос ответ у меня будет прост: я не полетел бы на Марс, будь на месте Хана. Помните, мистер комиссар, он рассказывал из своего прошлого? У него была возможность покончить жизнь самоповешением? Зря он ей не воспользовался. Мне такой возможности не представилось, хотя определённый настрой у меня был… Жаль, что я не был на его месте. Извините, мистер комиссар, лидер приказал мне проверить вертолёт. Надо мне этим заняться. Выполнить приказание лидера.

– Да не адаптировано это железо! – с огромной досадой сказал Мерсшайр и пнул стойку шасси.

– Почти наверняка, – согласился Блэк-Блэк. – Однако я должен, мистер комиссар. Как комиссар вы должны радеть за мою ответственность. Приказ есть приказ. Разрешите выполнять?

– Когда мы с тобой… В том коллекторе… И ты уронил свой стропорез… – сказал Мерсшайр тихо.

Блэк-Блэк, уже взявшийся за поручень и поставивший подошву на подножку, остановил себя.

– Я помню, мистер комиссар. – Он усмехнулся. – Боюсь, я ожидал, что ты мне сейчас напомнишь. Не трудись. Я помню и сам. Но я отвечаю тебе. Если б над нами не висела странная чёрная туча, я показал бы вам, мистер комиссар, на звёздном небе то место, где в двухстах парсеках висит наше Солнышко. Это далеко, мистер комиссар. Далеко тот коллектор. – Его руки на поручнях напряглись: Блэк-Блэк заканчивал. – Приказ лидера я выполню… если ты, конечно, подвинешься… Адам, мой друг. Кстати, Хан тебя звал. Сразу забыл тебе передать, заболтался с тобой. Так что ты сходи к нему, объявись.

Мерсшайр находил необходимым демонстративно перед Блэк-Блэка лицом плюнуть наземь в честь приказа Рукинштейна, но Исмаэл «Хендс» Блэк-Блэк тары растабарывать на сегодня закончил. Он был уже в кабине вертолёта. Дверца задвинулась, в кабине загорелся свет. Мерсшайр отправился к Салло – уважаемой в женских кругах ханы личности.

У раскрытого контейнера при свете десятка разбросанных по земле и прискотченных к стенке контейнера люминофоров неторопливо суетились сама уважаемая Валерия «Долли» Салло в окружении Луны Лейбер и Юпи Колдсмит. Колдсмит, как всегда, что-то жевала.

– Тебя звал Хан, комиссар, – сказала Салло при виде Мерсшайра. – Ты разговаривал с Ханом?

Не отвечая, Мерсшайр сел на ящик с блоками питания, подпёр голову руками и, сделавшись ещё более угрюмым, застыл.

– Комиссар, вы слышали? – спросила Колдсмит. – Долли сказала: лидер вас звал.

– Я слышал… слышал…– проворчал Мерсшайр, не меняя позы.– Ешь спокойно, Колдсмит… Перебьётся ваш (…)[68] лидер.

Переглянулись дамочки. Салло поморщилась и махнула рукой. Они вернулись к делу.

– Да-да, верно, – сказал Мерсшайр. – Приказ передан, вы чисты перед законом… Я сам разберусь. – Вдруг он оживился. – Валера, а персональные блики вы отпаковали?

– Нет, комиссар, – ответила Салло. – Лейбер, когда ты бликами займёшься?

– С минуты на минуту, Валера. Я закончила почти тут…

– Давай – вот. Комиссар прав. Совсем забыли.

– Слушаюсь.

Ящик с бликами уже вытащили из контейнера, но ещё не распломбили. Мерсшайр, удивляясь неизвестно откуда взявшемуся возбуждению, помог Луне его перекантовать на расстеленный кусок парашюта (именно что старшина Блэк-Блэк, когда уходили от места «посадки», нарезал на ходу керамофольги – несколько десятков квадратов) и светил люминофором, пока она, сверяясь с инструкцией на крышке, открывала ящик. Крышка откинулась.

– Так, – сказал Мерсшайр, мгновенно всё поняв. Иногда моральная победа – всё, что нам достаётся. Не много, но.

– Валера! – окликнула Лейбер, поняв всё парой секунд позже.

Все десять псевдоИСКИНов были активны. Сиреневый свет десяти дисплеев смешался с охрой люминофора, и Лейбер, взглянувшая поверх ящика на комиссара, увидела торжествующего многодневного мертвеца. Сама она выглядела так же в этом освещении, но торжествовать не знала отчего.

Сервис-модуль, встроенный в крышку ящика изнутри, автоматически зажёг большой экран. Мерсшайр переместился так, чтобы читать не сбоку. Блики получили дополнение к документации по миссии семь часов назад. Выругавшись, Мерсшайр приложил палец к замку второго слева гнезда, замок сработал, блик выдвинулся, Мерсшайр поднялся с колена, держа блик в руке. Он уже разобрал приказ начать миссию по реанимации немедленно. Пока достаточно. Опоздание уже необъяснимо.

– Дела… – сказала Салло. – Ты был прав, комиссар. С меня наряд на минет вне очереди.

«Наряд – Хану», – хотел сказать Мерсшайр, но это и так явствовало.

– Слушай мою команду, леди! – негромко сказал он. – Закончить разбор и подготовку снаряжения в течение получаса. Салло?

– Есть, комиссар.

– За работу. Я пришлю к вам всех остальных.

– Есть.

– Закончите – собирай всех к костру.

– Есть.

Хан пил чай. Мерсшайр бросил ему свой блик. Как всегда, Хан успел поставить чашку. Он обладал невероятной реакцией. Он повернул девайс к себе дисплеем, и Мерсшайр буквально увидел в буром свете костра, как лидер побелел.

– Дерьмо случается, Хан, не правда ли, – сказал Мерсшайр нейтрально.

Хан даже не выругался. Читая, громко скрёб лоб ногтями. Поднял глаза на Мерсшайра.

– Косяк… – процедил. – Отвечаю… Забыл…

– Мы все забыли, – сказал Мерсшайр.

– Ну вот только не надо, Мерс. Мой косяк, отвечаю. Так… Что делать. Что делать, что делать… Так. Боря, Бля! – заорал Хан, Мерсшайр даже отступил.

– Я-батя! – донеслось из темноты.

– Сюда иди!.. Адам, – сказал Хан. – Об это потом поговорим. Пока – благодарю. Поможешь мне править косяк?

– В одном очке сидим.

Хан усмехнулся.

– Наблатыкался? Всё равно не выходит. Лучше уж я к вам, фраерам… Ты читал?

– Не успел. Только заголовки.

– Шос идёт сюда. Будет над нами… – Хан посчитал, шевеля губами. – Около полудня по времени здесь. Спутник нам Шос отменил. Две недели назад местные космачи пытались обследовать ЭТАЦ, пропали, естественно, но там остался их адаптированный к грунту танк. Частоты танка, пароли на администрирование нам прислали. Танк нам и помаячит. Займись этим. Бери Колдсмит, Мадлу и займись этим. Нам надо выйти через полчаса. Что не успеем распаковать – бросаем… Боря, Бля, что у меня с кавалерией?

– Четыре-на-ходу-две… на-подходе-батя, – доложил запыхавшийся Никополов.

– Экипировка? Вода?

– Ну-с-готовыми-я… всё-сделал… они-там-траву-грызут, – Никополов махнул головой в направлении. – А-остальных-то… нет-ещё.

– Готовность?

– Ну-ты-батя-сказал-же… до-утра…

– Когда у меня будет шесть лошадей, а не четыре, Бля?! – зашипел Хан, словно воды на радиатор плеснули.

– Я-их-по-тяжёлому-же-реанимирую-батя… Время-же-было… – Никополов оглянулся на Мерсшайра.

– Никополов, очередная пара у тебя – когда? Просто скажи, – сказал Мерсшайр.

– Через-полтора-часа… По-тяжёлому-же… А-что-случилось-то.

– Комиссар, соберите людей через две минуты здесь. Нужен общий брифинг. Нам надо быть очень осторожными: десантники могли потечь в «обслей», ч-чёрт… Ладно. Один КТ-комплекс оставляем в контейнере, второй – в ровер. Всё, хана, собираемся, двигаем, – приказал Хан, вскочил, броском вернул блик Мерсшайру и зашагал ко мне, пройдя прямо сквозь костёр.

Честно говоря, я решил, что он идёт меня убить.

subfile 4.9

created: 11.11.123 UTC

author: ххх

subject: свидетельство Кемерова

re-mark: Новый Судья приказал лишённому «я» Призраку, бывшему Вику Кемерову, Бейлифу Четвёртой ЕН-5355, рассказать об этом. Призрак подчиняется и рассказывает

audio-txt:

Глава 22 Мёртвые идут, или кто стрелял

Существующие оставили их одних – оживать. Светало, семь утра. Средняя осень царила в этом месте Запрещённой планеты, середина октября по местному. Небо над было затянуто тучами. То ли природа играла за них, то ли Существующие – чем могли. Так что светало – с фильтром.

Первым же делом они поставили часы.

В жизни они были десантниками и им приходилось работать на грунте в паре, но с тех пор, две смерти и одно возрождение назад, прошло немало – в личном счёте – времён и событий. Более готовым к операции чувствовал себя Бейлиф Дэмьен «Спэб» Герц. Во всяком случае он успешней чем Бейлиф Вик «Номо» Кемеров справился с тошнотой и головокружением, всегда сопутствующими возрождению. Пока Вик, чуть ли не на четвереньках, уползал за кусты и там разбирался со своим обретённым и расхлябавшимся в пути по гребням кратных горизонтов организмом, Дэмьен и развёл костёр, и повесил на треногу чайник, и засыпал в чайник концентрат, и взялся за распаковку тюка с одеждой и снаряжением, и только тут почувствовал наступление поры присесть, дать отдохнуть своему новому здоровью. На тюк он и присел, держа в одной руке пакет с комбом, а в другой ничего не держа.

– Как ты, мертвец? – услышал он сдавленный голос Кемерова. – Я – не очень.

– Я – ничего себе мертвец, – ответил Герц. – Ни хорошего ничего, ни плохого.

– Мне часа два понадобится, Спэб. – Кемеров издал серию тяжёлых человеческих звуков. – Воистину! – провозгласил он после, дыша через большие паузы. – Счастливы Присяжные! Ибо знают они предел всех и всяческих возможностей…

– Я не могу не сострить, – сказал Спэб Герц. – Поэтому рискну промолчать. Но ты говори со мной, я знаю, слова, в особенности ругательные, несут определённое облегчение человеку. Как врач знаю.

В ту же секунду, когда Спэб Герц помянул про облегчение, Кемерова длинно стошнило.

– Правильно мы сделали, плотно пообедав у Навинна, – сказал Спэб. – Представь себе только, дружище Призрак, насколько рвать желчью неприятнее, невкуснее, чем отлично приготовленным бульоном. Вот видишь, я прав.

Кусты затрещали. Возвращаясь к месту остановки, Кемеров прошёл прямо сквозь стеклянно-кровавую их гущу. Он держался прямо. Он остановился над бездымно горящим костром, потом, в два разделения, всё же пал на колено. Чай начинал парить, и дышать чайным паром ощущалось чрезвычайно полезным.

– Дыши, Вик, дыши, – сказал Спэб. – Но как ты думаешь, долго ли ты можешь сохранять на лице этот цвет?

– Какой цвет? – спросил Кемеров и откашлялся.

– Тот, что на нём сейчас. Красный интенсивный. Как листва на кустах. Я подумал, если ты гарантируешь его сохранение, мы могли бы оставить здесь фонари.

– Всё зависит от вдохновения, – сказал Кемеров. – Да и потом, нужно успеть до темноты.

– Вдохновение – неверная штука, – заметил Спэб Герц сокрушённо. – Жаль. Фонари придётся взять в любом случае. Вряд ли комплекс освещён. Я имею в виду освещение.

– Но ты-то хоть в порядке? – спросил Кемеров снова, глядя на Спэба испытующе. – Мне начинать завидовать?

– Не торопись, – честно ответил Спэб. – Во мне не меньше от хомо сапиенс, чем в тебе. Стоять пока не могу. Но ложиться не надо, Виктор, – предостерёг он. – Держи вертикаль, хотя бы стремись держать…

– Какое там – ложиться… – пробормотал Кемеров. – Это я просто упал.

– Тогда старайся не падать в костёр, – предложил Спэб.

Кемеров поднялся на четвереньки, после нескольких попыток сумел перенести центр тяжести на зад, сел, обхватил себя за колени, отыскал глазами Спэба, сильно сморщился, фокусируя внимание, и сказал:

– Но мы справимся, старина Спэб, мы всё преодолеем!

– А я сомневаюсь?! – воскликнул Спэб, потерял равновесие и чуть не свалился с тюка на бок. Кемерова медленно разобрал смех, утвердившись обратно на тюке, Спэб присоединился к нему. Тысячу лет уже они не смеялись.

– Когда я был жив тот раз, – сказал Кемеров, – по грунтам мне было ходить – пустяк!.. Кто бы мог сейчас представить. Я бы не мог.

– Контрольный вопрос, Призрак, – прервав смех, сказал Спэб. – Отмахни готовность.

– Готов к контролю, – сказал Кемеров. – Но лучше подождать. Слушай, Спэб, я всё понимаю, но чайник сними ты, пожалуйста. Поухаживай за мной. Ты как-то живее выглядишь.

Они выпили весь чайник. Где-то в районе девятой пиалы Кемеров ощутил себя полностью готовым к исполнению обязанностей Бейлифа в пределах Запрещённого Мира 4-ЕН-5355. Контрольными вопросами Спэб проверил через костёр его реакции, объявил динамику адаптации партнёра к SOC-переменной Четвёрки замечательно положительной, потребовал ответной проверки и прошёл её удовлетворительно. Они существовали уже больше часа. Альфа поднималась из-за холмов, через которые им предстояло перевалить по пути к ущелью, к ЭТАЦ. С севера вдруг дунул ветерок. Ещё голый Кемеров моментально покрылся гусиной кожей и потребовал одеваться в опочивальню. Спэб перекинул ему пакет с комбом, потом – один за другим – ботинки, осторожно поднялся на ноги, подпрыгнул на месте – на пробу, повертел головой, сделал пару приседаний, наклонов, – его кружило, но несбойно на бок. Он застегнул штаны, натянул куртку, завёл ремни на комбе, заключил все пряжки и взялся за ботинки. Когда он справился с ними и выпрямился, то с удивлением обнаружил рядом абсолютно готового к бою Кемерова.

– Ну, я рад, Вик, – сказал Спэб. – Взялись на грунт. С новым тебя. По старой-то по па?

– Космач не умрёт со смертью, – сказал Кемеров, улыбаясь. – Впрочем, я-то никогда от себя – того – и не отказывался.

– Никто не отказывался.

Номо Кемеров перестал улыбаться.

– Не будем об этом, Спэб. Были, отказывались.

Спэб сообразил, закусил от досады губу.

– Извини меня.

– Сняли, Спэб, никому не мне меня, – сказал Кемеров. – Это, – он усмехнулся, – жизнь… Давай паковаться, записывать костёр и работать.

– Согласен, – сказал Спэб, шурша ладонью по подбородку. – Побриться бы.

– Тебя побреет гробовщик.

Они собрали рюкзаки, замочили костёр и закопали упаковку от чая за пять минут. Как раньше, ведущим в их спарке ходил Кемеров, поэтому большой фонарь к плечу взял Спэб. Вероятность слежения за районом ЭТАЦ с Птицы Второй была большая. Птица Вторая как раз сейчас проходила зенит района, но без фонаря свежие мертвецы в утренних сумерках безлунного Запрещённого Мира были бы слепы, как пули в обойме, а ноктовизоров у них не было. Северный ветер, сначала вогнавший их в дрожь, устыдясь, вдруг решил помочь: медленно, но верно наносил на район ещё один слой среднестоящих туч. Спэб, поглядевши это дело, включил фонарь и не выключал его больше. Бейлифы двигались по кочковатой равнине, лавируя между неорганизованно растущих разноцветных кустов, в массе бывших им чуть выше пояса. Кемеров шёл впереди и правее ведомого. Десантный манер движения вряд ли был необходим, но многолетняя привычка дело такое, что они, не сговариваясь, приняли и впоследствии держали строй, ни разу не задумавшись о его необходимости тире ненужности.

Призрак, возрождённый или несущественный, способен сколько угодно жить на любой планете геогруппы, но адаптация к конкретно наличествующей SOC-переменной необходима и им; взять же новый грунт с ходу, чаю лишь напившись, без поражения хотя бы куриной слепотой, конечно, немыслимо. Даже один работающий фонарь приносил такое облегчение, что вторые полпути они проделали в два раза быстрее, на очередной холм поднялись сходу. Холм был крайним перед лесом. Тучи над головой штопке не подлежали: ни единой прорехи. Было без двенадцати семь местного. Бейлифы определились по автокарте. Им предстояло спуститься с холма, пройти по лесу четыре километра, до низких, ниже верхушки холма, который они только что оседлали, едва выступающих над деревьями скал. Сброшенный в самый центр месторождения, ЭТАЦ устроился зародышевыми блоками в ущелье между этими скалами, фасадом выходя на плоскогорье, тянущееся на многие километры от западной опушки леса. Не будь слепоты, купол и недоразвитую вышку комплекса они видели бы отсюда. Полутанк, который нужно было уничтожить первым делом, стоял в лощине с той стороны, в ста метрах от северосеверо-западного шлюза комплекса.

– Никогда не бывал в настоящем лесу, – сказал Спэб, пряча текст-папку в рюкзак. – Жаль, что глазки не прорезались. Наверное, прекрасно побродить по осеннему лесу при свете дня.

– Не сомневайся, это прекрасно, – ответил Кемеров, похороненный на Тройке в самом что ни на есть еловом лесу. – Однако ты мог бы ко мне заглянуть, если уж так исстрадался по деревьям.

– Мой Суд – Северный Полюс, – сказал Спэб. – Я никогда не страдаю, исполняя Суд.

– Ты всегда был ортодокс, – сказал Кемеров. – Даже когда был жив.

– Да, хотя здесь больше подходит глагол «дисциплинированный».

– А это глагол?

– По-моему, да.

– Ну, как скажешь. Но ты не беспокойся. Мы здесь навсегда. Порядок прежний. Я иду.

С холма спустились быстро. Уже на склоне росли деревья. Леса зелёной пары ЕН-5355, словно из одного прасемечка появившиеся, были в основном вечнозелёными, по климатическим поясам отличаясь только формой иголок да размерами стволов. Ботинки десантников утопали в осыпавшихся иголках по голенища. Спуск закончился, пошли по горизонту. Им не встретилось ни одной поляны, ни единого камешка. Шли в два фонаря. Кемеров озяб, застегнул комб, застегнул перчатки, привычный к холоду Спэб, казалось, искренне наслаждался прогулкой. Через сорок минут луч вызвал меж ствол короткий белый блеск камня. Ведущий поднял руку: ко мне. Спэб нагнал его.

– Определяемся, – коротко сказал Кемеров.

Раскрыли карты. Ориентироваться без спутниковой поддержки было неудобно и, главное, непривычно, рука так и тянулась к поясу, где обычно в кармашке плотно сидел блок GPS. Кемеров, водя над картой пальцем, считал, что идти надо вот так, Спэб был с ним почти согласен, но настаивал на своём варианте: не так точно, а вот сюда довернув. Они быстро и по делу поспорили. Главное, не могли Бейлифы взаимодействовать с местными Призраками: в Запрещённом Мире 4-ЕН-5355 ни Призраков, ни тем более Существующих не было. Существующие Тройки, доставив Бейлифов через горизонты в пределы Запрещённого Мира, немедленно ушли, пока не попались…

Спор выиграл Спэб: он считал маршрут в свете предстоящего захвата полутанка, консервированного, но, без сомнения, на автоматическом опросе стоящего. Таким образом, Спэб предлагал не обходить ЭТАЦ по скалам, а пройти прямо по комплексу, проникнув в него через разрушенные при приземлении цеха. У Бейлифов имелись спутниковые фотографии настоящего состояния ЭТАЦ, сделанные спецами Птицы Второй для десантников Нюмуцце и украденные из архива маленькими людьми Третьей. Разрушения были значительны, при достаточной сноровке не составляло труда войти в комплекс вполне тайно – и почти в любом месте. Вступать в контакт с БВС ЭТАЦ не было необходимости, желания и времени. Да и кто она сейчас есть, БВС, кого она представляет? Гораздо важней было избегнуть встречи с опальным Судьёй: формально и по праву он мог подчинить Бейлифов себе. А кто знает, что у Судьи Яниса Порохова на уме? Тысячу лет уже никто этого не знает.

– Да, я соглашусь, пожалуй, – сказал Кемеров. – Пойдём вот тут, вот тут пролезем в комплекс, а там увидим. Но, Спэб, старина, какое-то мы упущение совершаем… То ли забыли что-то, то ли не знаем о чём-то, и я это предчувствую…

– Мы можем помедлить немного, – сказал Спэб серьёзно. – Пока твои предчувствия не вызреют. Оцени их готовность.

Кемеров закрыл карту и стал постукивать по крышке пальцами. Он долго молчал. Спэб ждал без никакого нетерпения. Десант есть десант. Предчувствия опытного десантника – в поле – на новом грунте – стоят дорого. И так дорого, а этак – ещё драгоценней.

– Нет, – сказал Кемеров. – Не оформляется. Но и не рассеивается. Что гласит закон?

– Мы выбьемся из графика, – сказал Спэб. – Марсиане вряд ли спят.

– Я знаю, – сказал Кемеров. – Вопрос: на сколько мы выбьемся. Не навсегда ли? И Призраки смертны. Ничуть не меньше, чем обычные космачи.

– Тогда последуем духу закона, а не букве, – произнёс Спэб традиционную фразу. – Сядем, закурим, поговорим.

Они сбросили рюкзаки, сели на них – спиной к спине. Признаков даже минимального смещения сознания к SOC нового грунта не было ни у одного, ни у другого. Поэтому вели они себя вполне уже свободно. Кемеров закурил первую на новом грунте самодельную сигару. Некурящий Спэб Герц распечатал галеты и сунул одну в рот.

– Я помогу тебе, Номо, – предложил он. – Информационный кэш достаточен? И вертится на кончике языка?

– Мне кажется, да, – ответил Кемеров. – Вот – да, и всё тут. Прямо на кончике. Давай-ка по порядку.

– Погоди: предчувствие отдалённое или прямо по оси?

– Осевое, в том-то и напряжение. Я связываю предчувствие именно с проходом через ЭТАЦ.

– А! – сказал Спэб. – И первый вопрос?..

– Обычный.

– Начинай.

– Нам, группе в составе Спэб и Номо, на новом грунте четыре ен пятьдесят три пятьдесят пять, об обстоятельствах места проведения первого этапа миссии известно следующее. Рудный комплекс ЭТАЦ расположен там-то. Известно. Состояние комплекса коматозное, за три года с момента взятия на грунт ни удалённый, никакой другой контроль не проводились. Признаки комы чисто внешние, но убедительные. Данные десанта Нюмуцце-Скариус двухнедельной давности невнятны. Фон реактора рабочий. БВС активна. По гнезду данных нет никаких, но, скорее всего, гнездо если не погибло, то и не активировано. Деятельности по авторемонту и самообслуживанию комплекс не ведёт. Эрго: наш проход через территорию рудника безопасен. Так?

– Так.

– Так. Десант Нюмуцце-Скариус. Деятельность десантников, к сожалению, была пресечена Запрещённым Миром, к SOC планеты они были ориентированы механически, срок ориентации давно истёк. С ними ясно. Либо стекли, либо бродят. Обычной внимательности достаточно. Нам известно о наличии на территории миссии адаптированных остатков снаряжения скорбно помянутого десанта, каковые остатки мы и собираемся с тобой, Спэб, снять – для использования в наших целях и уничтожения. Полутанк, спецкостюмы, какое-то оружие. К работе с полутанком мы готовы, спецкостюмы нам не нужны, оружие пусть будет.

– Я понял, Номо. Ты неверно оцениваешь информационный кэш. Он недостаточен. Именно в разделе остатков оборудования.

– Поясни мысль.

– Они могли использовать БТ. Они могли использовать ремонтные роботы. Они могли оставить личные блики на связи. Они могли многое.

– И как нам это может угрожать?

– Наверняка, не может никак. Твои предчувствия проистекают от недостатка информации, а не от оценки имеющейся.

– Ты красиво сказал, Спэб.

– Я когда-то читал пару книжек.

– Многие полагали тебя весьма образованным хомо.

– И где-то они правы. Ты со мной согласен?

– Я очень точно отвечу. Мне нечего возразить. Это можно называть и согласием.

– Нам пора, Номо.

Эффекторные блоки ЭТАЦ, три года назад впавшие в реактивное состояние, начали попадаться Бейлифам. Один из них, криоробот, Бейлифы осмотрели, потеряв пять минут. Базовый процессор робота завис наглухо, не допуская опроса даже внешних комнат. Запустить робота можно было только механической ремобилизацией. Чтобы добраться до панели управления, робота пришлось вручную оттащить от сосны, в которую он упёрся головогрудью. Команда «малый вперёд», прошедшая, видимо, перед аварией, ещё была активна. Когда Спэб захлопнул крышку блока управления, манипуляторы пришли в движение и опять повлекли бедолагу в светлую даль, каковая началась у соседнего дерева. Некоторое время Бейлифы слышали модуляции движка, потом сработала защита, и робот снова утих. Больше они не останавливались для осмотра «частных» периферии ЭТАЦ. Скалы, обросшие кривыми кустами, оказались удобны для прохождения, слепота проходила, доставляя лишь неудобства, не потребовалось даже верёвок. Обошлись кошками и молотками.

Разрушения юго-восточных корпусов ЭТАЦ были чрезвычайно эффектны, но Бейлифов не удивили, поскольку фотографии подготовили их. Хотя, по старой памяти, им было неприятно видеть родное оборудование в столь плачевном состоянии. Они спустились к обрыву, посветили вниз, бросили люминофор, оценили высоту и спрыгнули на мятую наклонную крышу препускного цеха. Крыша была неполной, недонабранной, часто приходилось перепрыгивать зияния, проходить по шпангоутам над неведомыми пропастями. Небо над головой оставалось затученным, ущелье наполняла глубокая тень, фонари работали на полную мощность. Возникла надежда, что внутрь комплекса входить не придётся. Однако диспетчерская башня-маяк, рассевшаяся недалеко от зева ущелья, обойти себя не давала. Вдруг начался дождь.

– Обидно, – сказал Номо.

Они спустились в технический люк без крышки.

– Выключи-ка фонарь, – сказал Кемеров, выключая свой. Спэб повиновался.

Снизу, из-под нескольких решётчатых настилов, пробивался электрический свет. Бейлифы стояли несколько минут, прислушиваясь. В какой-то трубе, далеко от них, жутко завывал сквозняк. Звуков искусственных, кажется, не было. Они попали в тупик гребневого технического коридора. Большой кулер в незарешёченной нише стоял, на лопастях наросла какая-то нитястая каша.

– Свет у нас, значит, только внизу, – тихо произнёс Спэб.

– Его достаточно, – заметил Кемеров. – Холодно тут, кстати.

– Да? Может быть. Жутковато немного.

– А вот такого, мертвец, от Вас я не ожидал, – сказал Кемеров.

– И выражаешь мне своё презрение.

– Да нет… Я и от себя такого не ожидал. Хочется взвести оружие и держать его наготове.

– Если хочется – так и поступим.

– Тесно.

– Ну, я же не предлагаю скорчеры собирать. Флинты на малый – и вперёд.

– Не вперёд. Вниз.

Спэб включил фонарь и повёл лучом. Коридор делал поворот налево в семи метрах от них.

– Пока – не вниз, не вперёд, а назад, – сказал Спэб. – Но без модели сразу заблудимся. Я надену маску, буду тебя направлять. Под ноги очень внимательно смотри, не провалиться бы.

– ОК.

Сразу за поворотом, путь, накось от притолоки к плинтусу, перегородил монтажник с одним-единственным габаритным огнём. Огонь монтажника был почти мёртвый, утыкался в стену и ничего не освещал, даже отсветов не давал. Что там за монтажником – светить и разглядывать пришлось с четверенек. На них же пришлось и преодолевать скорбное препятствие. Больше не сворачивая, коридор привёл напарников к лестничному пролёту. Спускались по решёткам предельно осторожно. Первые два марша ступеньки были все, даже перила были, но потом, на горизонтах «II» и «I», стало интереснее. Административный корпус, видимо, строился первым, успев испечься процентов на сорок. Даже двери были навешены. Аварийное освещение играло на горизонте «I».

– Так, первый горизонт. Десять метров по коридору «синий» – и мы в осевом тоннеле, – сказал из-под маски Спэб. У него там была включена трёхмерная модель ЭТАЦ. – Проходим под башней. Придётся спуститься на минус первый горизонт. Операционный зал мозга, конечно, заперт. Его будем обходить. Не сложно. И справа есть – где, и слева есть.

– «Синий», говоришь… – сказал Кемеров, светя маленьким фонариком. – Очень хорошо. Но, Спэб, не успели тут ничего покрасить, вот беда-то.

Спэб снял маску.

Лестничная клетка горизонта «I» имела два выхода, противоположных друг другу. Оба они ориентировались по оси рудника, то есть шли параллельно помянутому осевому тоннелю. Оба были перекрыты дверями. Над дверью, что вела, нестрого говоря, куда Бейлифам было нужно, горела лампочка, но отсутствовал штурвал ручного открывания. У второго выхода всё было точно так же, но наоборот. Голая арматура, плиты, решётки, рёбра. Ни краски, ни указателей.

– Первый ли это уровень? – спросил Кемеров.

– Я считал, – сказал Спэб. – Должен быть первый. Но я с тобой согласен. Не похоже на первый горизонт корпуса администрации. – Он включил маску, почитал схему. Выключил маску. – Ничего общего с планом.

– А раньше?

– Раньше нормально. И как инженер повторяю: не похоже это на первый горизонт. Для людей ведь строится. Хоть и для маленьких.

– А на что похоже?

– Да вспомогательный какой-то уровень, технический. То ли предраспределитель СПСВ, то ли, ещё больше подходит, МИК какой-нибудь.

– Ладно, что делаем?

– Вот эту дверь, с лампочкой, давай аккуратно надрежем.

– Автоматику не попробовать? – спросил Кемеров, разглядывая пакетник слева от двери. – А вдруг откроется?

– А вот не надо, Номо. Личный код набирать, командовать… Я никогда не общался с мощным мозгом, три года проведшим в одиночестве на грунте Новой. В особенности если помнить, что это Запрещённая планета… Верней обойтись без авторизации пропуска. Нам всего-то надо пройти к фасаду. Пусть с ЭТАЦ останется Высший, нам не до него… Плита стандартная, полмиллиметра, флинт возьмёт на плавке. Квадрат метровый. Тихо-мирно минуем и пойдём себе. Куда нам надо.

– Согласен. Я сделаю. А ты, Спэб, отойди в сторонку, и на контроль.

– Флинт твой полный?

– Ещё да. Скоро он будет неполный.

– С фонаря заправишь.

– Ну да… Я начинаю. Вертикальный разрез один, левый. Идёт нормально. Закончил вертикаль один, слева.

– Принял.

– Вертикаль правая два. Закончил. Комингс намечаю, режу. Закончил. Плита не деформирована. Ко мне, Спэб, сейчас низ остынет, подхватишь, чтобы не гремело.

– Иду.

Пока Бейлиф Герц прислонял кусок металла к стене, стараясь не греметь и не повредить ещё горячими краями перчаток, Бейлиф Кемеров присел перед проделанным лазом на корточки и включил фонарь. Он вскрикнул, отшатнулся и с размаху упал на зад. Если бы не перила, он мог бы и упасть вниз, в пролёт, глубина которого осталась им неизвестна. От неожиданности Бейлиф Герц с грохотом выронил плиту, пал на бок, выхватывая свой универсальный пистолет. Дыра в двери выглядела как чёрный квадрат. Края остыли.

Пауза.

– Информация, – сквозь зубы сказал Герц. Кемеров не отвечал. – Ведущий, информация!

– Не вербализируется, (…)[69]!

– Ты вооружён? – ни на миг не сводя прицел с центра выреза, спросил Герц.

– Да, флинт наизготовку. Там женщина.

– Кто?

– Там женщина.

Герц перераспределил в теле центр тяжести, сел, не сбив прицел. Поднялся на колено.

– Труп?

– Я не уверен. Кроме того, труп может и спать.

– От двери близко?

– В метре. Стоит на коленях. Голова на месте. Опущена. Лица не вижу.

Они прислушались. Было абсолютно тихо.

– Когда мне тебя ждать, Номо? – спросил Герц.

– Дай мне десять секунд.

– Пошли твои десять секунд, десантник.

Призрак Герц досчитал до пятнадцати, когда Кемеров сказал: «Готов».

– Я пойду ведущим, – сказал Герц.

– Нет, – откликнулся Кемеров. – Прикрывай меня.

– ОК.

Герц передвинулся так, чтобы фокус атаки был у него на прямом угле. Кемеров гусиным шагом, с флинтом над головой медленно приблизился к двери, возможный огонь Герца собой не перекрывая, посветил фонариком, заглянул. Спина его напряглась. Герц видел в прицеле белёсое тело, блестящее, словно мокрое, крупные чёрные соски.

– Говори со мной, – сказал Герц.

– Надо идти, – сказал Кемеров.

– Более чем надо! – проворчал Герц.

– Что ты хотел? Запрещённая планета…

– Как будто ты точно знаешь – что такое Запрещённая планета, что на ней происходит, когда нет людей или когда люди есть!

– Прикрывай меня, – сказал Кемеров, положил пистолет и фонарик на пол, отцекал на плечах «щелчки» лямок рюкзака, рюкзак осел за его спиной.

Герц тем же манером, что и Кемеров, приблизился к проёму. Теперь он яснее видел женскую фигуру от пояса до лба, обнажённая женщина стояла на коленях, опустив руки, опустив голову, под лучом фонарика тело масляно блестело, словно канцелярским клеем намазанное.

– Пошёл, – сказал Кемеров и, с корточек шагнув через образовавшийся комингс, протиснулся за дверь и сразу же сдвинулся с линии огня влево. Квадрат в двери теперь был виден Герцу светлым.

– Больше никого, – услышал Герц. – Только тело. Мне кажется… Ладно, приходи ко мне, увидишь. Здесь какой-то пост. А, понимаю. Это времянка, Спэб, монтажный пост. Обзор отличный, никого нет. Приходи. Я на контроле. Не двигаюсь, ожидаю поддержки.

– Понял тебя. Передаю упряжь, убирай её с дороги.

Герц сунул пистолет под мышку, взял фонарик в зубы, пропихнул рюкзак Кемерова в дыру, снял свой, повторил пропихивание, Кемеров без промедления при помощи пинков убирал рюкзаки с дороги. Привычно оглядев покидаемый объём, найдя его безопасным, Бейлиф Герц вошёл в блокпост. Сразу же Кемеров включил большой свет с плеча.

Да, это был монтажный пост вертикального хода. Работы прервались действительно на полуслове: сварочный кибер-пасс висел под потолком, обвешанный исходниками и баллонами. Посредине круглой подвижной камеры стояла самоходная консоль-контролёр, бронекабель от неё тянулся, исчезая в открытом навесном квадратном тамбуре. А перед дверью, взломанной Бейлифами, стояла на коленях большегрудая, остриженная почти наголо мёртвая женщина. Тело её спереди покрывала клеистая слизь, копившаяся в паху и стекающая с бёдер. От головы мёртвой шёл слабый, но хорошо заметный пар.

– С неделю как SOC дала, – бесстрастно сказал Герц, по второй гражданской специальности – походный фельдшер.

– Предлагаю на неё не отвлекаться, – сказал Кемеров.

– Мы можем себе это позволить? – спросил Герц.

Кемеров промолчал.

– Приступаю к осмотру объекта. На контроль помещения.

– Принял, взял на контроль, работай. Только говори со мной.

Герц, став перед мёртвой фронтально на колени, осторожно взял её за макушку, поднял голову, увидел лицо мёртвой и шею, отдёрнул руку. Голова как-то неправильно поникла снова, одного движения оказалось достаточно, чтобы труп потерял равновесие и осел на бок. Рука описала в воздухе полукруг и, громко шлёпнув по настилу, упала. Кемеров не шевельнулся.

– Так, – сказал сильно севшим голосом Герц. – Я, конечно, мертвец, но действует очень сильно. Операция разогревается. Я собираю скорчер. Контроль, Номо.

– Скажи мне что-нибудь!

– Конечно. Но сначала соберу скорчер, прикрою тебя, и скорчер соберёшь ты,– сказал Герц, расшпиливая первый под руку попавший рюкзак. Не часто приходилось ему готовить к бою скорчер. Но и без тренировок он собрал его за считаные секунды, навернул на муфту обойника свой большой фонарь, переступил через несчастную слю и взял пост на контроль.

– Собирай пушку, Бейлиф, я сказал!

Кемеров справился со сборкой не медленнее, чем напарник. Взявши скорчер наизготовку, он принял место в двух шагах от Герца. Он полностью исключил слю из своего внимания.

– Предполагаю, это «третья» пресловутого десанта, – сказал Герц, на слух убедившийся в готовности напарника.

– Но тело не повреждено.

– Да, кожа чистая. Ни отслоений кожного покрова, ни обволошения. Я не успел глянуть на ногти, но, думаю, ногти тоже целы. Только кровь трансформирована. Неделя, с гарантией. А пропали они – две недели назад. Уже загадка. И кто перерезал горло? И почему не отделил голову?

– Я не помню, как её звали, но она ли это точно? Нам надо знать наверняка.

Герц поколебался.

– Ты прав. Мы узнаем. Контроль твой весь.

Он повернулся к трупу, наклонился, держа скорчер одной рукой на локте, снял с пояса сканер и провёл им по плечу женщины, где был штрихкод. Сканер зажёг зелёную лампочку. Неловко открыв «персонал», Герц провёл контактом сканера по дисплею, сканер вернул в зажим на поясе, девайс из мокрых от сока сли пальцев едва не выскользнул. Досье пошло на экран. Герц увидел файл, прочитал заголовок страницы, пробежал рулон.

– Да, она. Лодия Скариус, оперативный работник, десантник, главный специалист, БТ-оператор. Рождена здесь, в Палладине, шестнадцати лет по рождению. Тому год назад, первая партия. Участник известного десанта. Резерв SOC на начало десанта – шестьдесят полных, пять резервных средних часов.

– Две недели назад.

– Двенедели назад.

– Она должна была уже…

– Должна была… Всуе не называй. Не проснулся ли в тебе исследователь, Номо? Не забыл ли ты, что ты, и своё задание?

– У неё перерезано горло. Тело тёплое, парит и течёт. Кто?

– Вот именно. Кто?

Они помолчали.

– Надо идти? – сказал Спэб.

– Идём, как раньше.

– Хочу теперь получить свою долю неожиданностей.

– Будь я космачом, я бы возражал. Поскольку я не космач, я бы хотел поговорить со своими Существующими. Но я не могу с ними поговорить. Их здесь нет. Остаётся быть космачом. Я возражаю. Внимание, десант. Я ведущий. Начинаю движение.

– Я ведомый… Погоди секунду, Номо. Она была БТ-оператор. Они могли работать с БТ на грунте. Значит, в поле операции всё-таки могут быть активные БТ. Я советовал бы тебе стрелять на поражение. Сразу.

Кемеров кивнул.

– Согласен, Спэб. И – двигаемся.

– Ты забыл?..

– Я не забыл.

И Бейлиф Номо Кемеров проверил, на предохранителе ли инструмент, и положил его, вытащил из крепления на бедре стропорез и, осторожно прижав ногой голову бывшей Лодии Скариус к полу, принялся отрезать её, продолжая уже имевшуюся рану. Когда клинок визгнул по позвонку, Бейлиф Спэб Герц произнёс:

– Я сделаю крест.

– Да уж, будь так любезен, мертвец, – сквозь зубы проговорил Кемеров. – А то я уже закончил почти.

Сообща, они завершили все отношения с миром Лодии «Метелицы» Скариус. Надели рюкзаки, перехватили оружие поудобней. Покинули монтажный пост: противоположная взрезанной дверь не была заперта. Прошли открывшимся неосвещённым коридором до ограничника с маркой «РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬ 03-ГЛАВНЫЙ». Бейлифы не обсуждали положение. Кто-то кроме них был в комплексе, и оставалось лишь надеяться, что этот кто-то – не Судья, а мертвец Нюмуцце и его роботы БТ. Но пути назад – не было, а надежды обманули. Встреча с Судьёй произошла через несколько минут после нашей победы над дверью под маркой «РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬ 09-ГЛАВНЫЙ». И это всё, что я, бывший Вик Кемеров, могу рассказать о том, как я был жив во второй раз.

subfile 4.10

subject: свидетельство Байно

audio-txt:

Глава 23 В кого стреляли, или Мерсшайр ужасается

…Рукинштейн Марк «Хан», 45 лет. Холост, бездетен. Работал вором: вламывался в частные жилища незнакомых (а иногда – и хорошо знакомых) людей в их отсутствие, выбирал ценные вещи, уносил с собой и затем продавал на чёрном рынке. Сам из материально и социально обеспеченной, самодостаточной духовно семьи. (Мерсшайр заметил: «Об этом с особенным возмущением говорили на суде!») Учась в колледже, связался с компанией (?) и покатился. Воровал долго, успешно, но верёвочка повывилась (?): попался с поличным, был пленён. Приговор – Марс.

Выживание. Хобо. Хана.

«Да, лидер. Лучше других подходит, – сказал Мерсшайр. – Но ужасный самодур. На Марсе был хорош, а тут… что-то не то. Что-то не то. Что-то не то, (…)!»

Я слушал. Запоминая каждое слово. Делать больше было мне нечего.

…Салло Валерия «Долли», 35 лет. Двое детей. Домохозяйка. Это когда в семье на жизнь зарабатывает деньги и блага муж, а жена занята «домашним хозяйством» и детьми. Нашло затмение, хотелось быть кем-то и делать что-то. Поддалась на уговоры и поверила посулам подпольного (?) торговца спермой. Используя семейное положение, похитила и продала выделенный мужем «генетический материал». Торговец, «молочник», находился под наблюдением. В момент передачи контейнера со спермой обоих арестовали – прямо на крыльце семейного дома Салло. Следствие, суд. Муж, взбешённый благонамеренный человек, в категорической форме отказался взять преступную жену на поруки (?). Марс.

Выживание. Хобо. Хана.

Стала кем-то. Делает что-то. Уважаемый человек в хане. Подумав, Мерсшайр добавил: «По-моему, она счастлива…»

…Колдсмит Юпи «Эбони», 27 лет. Бездетная вдова. Мерсшайр повествовал о ней дольше всего. Несколько раз возвращался к рассказу, очень зло говорил. Наёмная активистка некоего общественного женского движения (?!). Борьба за некие женские права. Исполняла обязанности «представителя», в том смысле, что-то такое, что за права женщин сражаются, мол, не только уродины-идиотки, а всякие, то бишь, все (?!). Невозможно понять, какая беда есть с женскими правами на Земле и почему борьба за них привела Колдсмит к преступлению, но, видимо, беда есть, и такого свойства, что ведёт к преступлению: Земля планета непростая. Преступление Колдсмит заключалось в торговле под вывеской (?) означенного женского движения некими препаратами, провоцирующими «снижение мотиваций человеков с повреждённой Х-хромосомой по выбору партнёров для счастья и романтики». (Из дальнейших слов Мерсшайра я сделал вывод, что речь всё-таки о мужчинах.) Это всё как-то было связано с запахами. Поведение отравленного (а их именно травили, подсыпали препарат в еду, питьё, были в ассортименте также и аэрозоли) становилось управляемым… («Приворотное зелье!» – сказал Мерсшайр, злобно харкнув на планету.) Действуя мгновенно, отравительнице, «особи с неповреждённой Х-хромосомой», придавал в глазах несчастного, притягательность невыносимую вкупе с чертами божественными, причём эти «наведённые» признаки маскировали (нивелировали? трансформировали?) имевшие место быть фактически – экстерьер (недостатки такового), ум (обиженность им), возраст («Понимаешь, прик?»), манкость (отсутствие таковой). Особенно дорогие версии препарата могли воздействовать строго индивидуально, «по заказу», давая возможность обеспеченным и озабоченным дамам набирать целые гаремы и устраивать, к примеру, настоящие гладиаторские бои между несчастными. Необратимость наступавших изменений была абсолютной. Наскучившего отравленного девать было просто некуда… Ужасные дела творились, хорошо, что история длилась лишь год. Хотя препарат пользовался ужасным спросом, «женское движение» с нарушениями секретности справлялось очень эффективно. Колдсмит, наша Колдсмит сыграла главную роль в разоблачении всего этого дерьма…

…Устоца Вереника «Слава», 24 года. Детей нет. Очень простая и ужасная история. Она космонавт. Соператор. Работала системным администратором на верфи «Лагранж». (Известная всей Трассе верфь. Там строятся шаттлы ИТК, ИТМ, ИНДЕКС.) Любимый человек ждал Веренику на Земле, внимая звёздам. Халатность. Ошибка в программе. Несчастный случай, повлёкший крупные материальные и человеческие потери. Следствие, трибунал, Марс. Выживание. Хобо. Хана.

Там была большая любовь, и любимый человек отправился за любимой на страшную красную планету, совершив что-то подпадающее под приговор. Чудес на Марсе не бывает, любимый дал SOC. Любимая похоронила любимого собственноручно. С тех пор – безбрежная сексуальная удаль при берсеркерском бешенстве в бою. Каждый день – как последний[70]. Полезная хуна, по определению Хана.

..Никополов Борис «Боря-Бля», 30 лет. Один ребёнок, две жены. Голосовые связки потерял ещё ребёнком, выпив по ошибке что-то злоактивное, но это не важно. На Земле есть спортивная игра футбол. На результаты футбольных игр официально разрешено делать денежные ставки. Боря-Бля работал в обслуживающем персонале одной из самых знаменитых команд фельдшером. И одновременно был посредником при заключении незаконных сделок с игроками: за деньги и блага игроки забивали или не забивали голы (?!). Порочная компания была изобличена службой безопасности команды. С игроками поступили как-то по-своему, а Боря, вынужденный выбирать, закопают его в планету тут же или отправят на Марс, выбрал Марс. Подстава под совершённое другим преступление. Марс. Выживание. Хобо. Хана.

Позиционирует себя Рукинштейновым шестёркой. Ненавидит Рукинштейна. Аномально даже для марсианина жесток, потому что трус и ублюдок. Стреляет и режет хорошо, но в бинтах путается. Как фельдшер бесполезен. Кони его не любят. Но куда его тогда девать? Хобо.

…Лейбер Планета «Луна», 28 лет. Приёмная дочь, не замужем, бездетна. Активистка женского движения, вот этого самого, описанного выше в разделе «Колдсмит». Но активистка, так сказать, настоящая. Арестована по списку. Участия в распространении приворотного препарата не принимала, но. Чудом избежала смерти от рук полицейских во время жуткого «бунта вертухаев», сопротивляясь, убила одного из них. Отправлена на Марс до суда, осуждена по статье «убийство полицейского при исполнении служебных обязанностей». Выживание. Хобо. Хана.

Влюблена в Рукинштейна. Свет лазером сошёлся на Рукинштейне. Тщательно чувства скрывает. Тяжёлый случай. Полезный боец. Некрасива. С Колдсмит, как ни странно, в замечательных отношениях. Видимо, им есть о чём поговорить. Перед Салло заискивает. Но и сама со стерженьком.

…А Колдсмит, конечно, бешеные деньги получала на нашем горе. Она-то была счастливо замужем, за прекрасным человеком, бывшим совершенно не в курсе. И вот её непосредственная начальница, среднелетняя кривобокая грымза с волосатым до переносицы лбом (Мерсшайр объяснил: «Фотографию я видел, у Эбони в медальончике, на цепочке… хранит зачем-то…») мужа Колдсмит и возжелала присоединить к своей ужасной коллекции[71]. На «корпоративной вечеринке» начальница, накануне уславшая Колдсмит в командировку на другой бок Земли, отозвала скучающего мужа в сторонку дабы «по-семейному» обговорить «перспективы судьбы нашей шоколадной девочки»[72]. Коктейль в бокале у парня был заряжен слоновьей (?) дозой препарата, индивидуально подобранной. Нуивот. Ошалевший, после нескольких суток акции по удовлетворению волосатой «прекрасной Елены» «Парис» сошёл с ума – доза была слоновья недаром. Сошёл с ума и повесился, написав под диктовку письмо: «Устал жить, тра-та-та», что-то такое. Но скрыть концы (?) «Прекрасной Волосатой» не удалось: Колдсмит провела личное расследование и правду выяснила доподлинно. «Прекрасная Волосатая» была задушена чулком (?) во время церемонии похорон. Едва гроб с «Парисом» (?) опустили в яму, Колдсмит спустила чулок и тихонько подошла к «Прекрасной» сзади. Помешать ей не смогли, хотя навалились все, включая попа. Арест. На первом же допросе Колдсмит выдала охреневшему следователю полную информацию об ужасном препарате, способах распространения, роли «движения» в. Ей не поверили сначала, но, когда факты подтвердились, – произошёл всепланетный скандал. Расследование велось под личным контролем Императора. Сотрудничество Колдсмит со следствием помочь ей не могло. Суд. Марс. Выживание. Хобо. Хана.

«Вторым номером при Салло. Если б не Валера, хобо-мужики скормили бы суку обслям. Но Салло вступилась: Земля есть Земля, Марс есть Марс. Теперь привыкли. Так-то ничего себе человечек. Но история гнусная. Да она и сама знает».

…Прхалова «Луксор» Мадла, 22 лет. Шесть раз разведена, детей нет. Ужасно! Девушка-анекдот. «Луксор» – сценический псевдоним. Порномодель. Подделав документы, поступила служить в сетевой порнотеатр в возрасте 14 лет. Где были родители? неизвестно. Пять лет бешеной популярности. Ужасной посещаемости именной портал. Два Оскара в номинации «Порно». «Первые люди на Луне», «Боги Нила». Спьяну проболталась на пресс-конференции. Арест. Следствие. Изготовление и массовое распространение детской порнографии, вовлечение в оную. (?) Фальшивомонетничество. (?!) Суд. По достижении совершеннолетия этапирована на Марс. Выживание. Хобо. Хана.

Обаятельная оторва. Малограмотна, но не глупа. Доброжелательна и приветлива. Объект насмешливой ревности всех хун ханы кроме тётушки Софьи «Морячка». В бою без команды не отступает, хотя мертвецов очень боится, и после убийства её всегда долго тошнит. Надёжный человечек, как и все неглупые бляди. «Да Мадлинка и не блядь вовсе», – подумав, сказал с теплотой Мерсшайр.

Я слушал.

…Марачук Софья «Морячок», 49 лет. Софья Василиковна. «С-под Свердловска». Семеро детей. Неизвестное количество мужей. Без определённых занятий. Без образования. Торговля наркотиками в ужасных размерах. «Ради счастья своих детей». Сопротивление при аресте, сковородой убит начальник группы захвата. Попытки подкупа – следователя, судьи, присяжных, губернатора (все удачные). Оправдательный вердикт. Но докатилось до Столицы. Приехал неподкупный имперский надзиратель, дело довели до суда ещё раз. Угрозы свидетелям обвинения во время судебного заседания. Апофеоз: убит государственный обвинитель – прямо во время заседания, той самой сковородой, представляемой в качестве улики. Приговор – Марс. Все, и адвокаты (?) включительно, желали ядовитой бабе сдохнуть сразу же. Однако – выживание. Хобо. Хана.

Добрейшей души женщина. Ничего и никого и никогда не боится. Её боятся даже мертвецы. Волшебная повариха (Хан умирает от зависти, у него на кулинарии – бзик). Неповоротливость и одышку компенсируют сила и смелость. Смертно тоскует по детям. Голубит Мадлу Прхалову. Да и всех нас, в общем-то…

…Блэк-Блэк Исмаэл «Хендс», 30 лет. Двое детей. Космонавт, бортинженер рейсера Земля – Марс – Земля. Неполадки с автопилотом. Аварийная посадка на Марс. С орбиты на MD не пришли. (?!) Повезло, как утопленнику: выживание. Обратно в люди хобо не берут. Хана.

Добросовестно выполняет свои служебные обязанности. Старшина. Очень верующий человек. Никогда не поминает имён бога всуе. Очень себе на уме…

…Адам Мерсшайр «Мерс», 53 лет…

– Зачем я тебе всё это рассказываю, прик?! – поразился вдруг Мерсшайр.

Я не отвечал. Я только слушал. И он продолжил.

…Он рассказывал мне эти и ещё многие другие ужасные вещи почти три часа подряд на вершине холма. Лагерь с костром, где убили Саула Ниткуса, ютился у подножия холма в двух километрах от места падения «ОК»: клубы разноцветного пара мутно виделись мне, вопреки перемежающемуся дождю и туманной атмосфере. Самоходный контейнер ханы с трудом взобрался на холм; на вершине его с Мерсшайром вдвоём мы и провели местное утро 6 сентября на крыше контейнера. Я, с фиксированными за спиной руками, – прямо на железе, спиной к станине антенны, Мерсшайр – на пустом ящике перед полуметром радиоаппаратуры в очень эргономичном рэке, с очень ярким и очень цветным дисплеем посередине. Задача Мерсшайра заключалась в выдаче основным силам ханы, «выдвинувшимся к ЭТАЦ», места и курса. С полутанком, принуждённым выполнять роль маяка, Мерсшайр установил и держал контакт уверенно – радист был опытнейший, этот Мерсшайр.

До «Пятидесятого» напрямик было всего семнадцать километров. Хан, Блэк-Блэк, Устоца, Прхалова и Лейбер, впятером на четырёх лошадях, быстрым скоком «выдвинулись» около семи часов местного утра, налегке, разведывать дорогу. Софья «Морячок» и Валерия Салло, загрузив в кузов и прицеп ровера кучу снаряжения и причитающего Хич-Хайка (Хан решительно запретил оставлять Хайка при мне, хотя, по-моему, идиотизм предположения о некоем возможном заговоре видел и сам, но после Мерсшайрова триумфа Хану никто не перечил), поехали по подмёрзшей грязи следом, но гораздо медленней, чем скакали лошади: машина хане досталась слабенькая, трюмный вариант – «тряпьё» возить на обеденный перерыв. Никополов и Колдсмит дождались реанимации остальных лошадей, законсервировали садок и пошли на пеленг третьей волной, около 9 утра, уведя с собой одну пустую лошадь. Своего коня Мерсшайр привязал к контейнеру. Не выказывая никакой обиды, конёк спокойно стоял, почти не переминаясь с ног на ноги, иногда что-то жевал из цилиндрической ёмкости, что-то, похожее на гранулированный наполнитель для шахтного фильтра. Конь меня интересовал.

И вот как только ускакали Бля Никополов и Эбони Колдсмит – Мерсшайра прорвало. Это походило на бред. Я слушал, впрочем, во все уши: информация. Вопросов я не задавал. Они были не нужны: холерика, спускающего пары, остановить можно только выстрелом в упор дуплетом – знаю по себе. Меня Мерсшайр не стыдился, коня тем более. Он разговаривал бы с конём, если бы не я в пределах слышания. С конём меня многое тут роднило: оба мы были связаны, оба были для Мерсшайра всего лишь вовремя подставленными ёмкостями для излияния его истерики, да я, если честно, и чувствовал себя лошадью: хорошо, если я половину в рассказах Мерсшайра понимал. И ещё, я, как лошадь, чувствовал, что он очень много врёт[73].

Истерика, истерика. Он непрерывно говорил, говорил и ни минуты не сидел спокойно. Работа не отвлекала его от истерики. Он делал вязку по радиолокатору, отправлял уточнение, подсигивая, потирая руки и дыша в ладони серым паром, дожидался роджера, помечал роджер на дисплее, вскакивал, вглядывался в сторону ЭТАЦ, с размаху садился, ёрзал, выжидая контроль, вскакивал, бродил по крыше контейнера, грубо плевал на грунт, хватал с железа свой шлем, ногтем отколупывал приставший к забралу комочек грунта, ломал ноготь, бросал шлем фланцем вверх на железо крыши… Дёргая меня во все стороны, не менее десяти раз проверил, не распутался ли я. И непрерывно он говорил, вскрикивал, говорил, восклицал, говорил, вещал и проповедовал, разбрасывая по проповедям матерные синкопы, обращаясь – ко мне, раз уж я есть. Он обращался ко мне грубо: клон, прик, космачок, сля, и всякий раз косясь, как я реагирую.

Я не реагировал. Слушал, запоминал. Но наружу – не реагировал.

Standby, реябта. Изменить я ничего не мог, и я просто ждал. Слушал и ждал. Запоминал и ждал. Происходящее не помещалось у меня в голове, наличные мои рефлексы были бесполезны ad hoc, и, выручая разум из беды, я подавил, поотключал все отключаемые эмоции, как учили нас в лётке – вообразивши себя роботом. Безответным, бессловесным, но к нужному моменту времени – работоспособным и полностью в курсе обстоятельств.

Standby, реябта. Вот только хватит ли батарейки? На сколько хватит меня держать огонь в дюзе без отрыва? Я отключил бы и дыхание, как умел, но мне надо было слушать… да вот ещё что: дышать – хотелось.

Standby. Выбор невелик – либо так, либо шок. Десять часов назад в дециметре от меня отрезали голову ещё живому Саулу Ниткусу.

Альфа светила прилежно, ровно, но купол был затянут сплошной пеленой буро-серых туч, трудно было даже угадать, где на куполе диск альфы, свет равнородно рассеивался по замутнённой атмосферой холмине. Я хотел есть, и обезвоживание уже чувствовалось. Когда крапало – я ловил языком капли. И жутко ныл позвоночник, а лечь я не мог, выворачивались фиксированные руки. Незаметно я делал «пилотскую» гимнастику. Это меня немного согревало: температура окружающей среды дрожала с порывами ветра и нередкими просыпами дождика в районе десяти плюса по Цельсию. Я надеялся, что стресс поможет моему оранжевому комбу усторожить меня от простуды. И конечно, дышать было… да, дышать было – не надышаться. И я дышал.

И слушал, слушал, слушал взвинченный растрёпанный монолог Мерсшайра.

Наконец он начал авторизованную лекцию о Марсе, ЭС-И-ЭС и хобоизме. Тут я понял почти всё. Со времён ужасной Третьей Марсианской известен «синдром истощения сущности», ЭС-И-ЭС. На Трассе, где драгоценен – каждый, ответственное лицо, коему пришла бы фантазия натурно проверить, а не обладает ли кто из ему подлежащих иммунитетом (именно иммунитетом!) к ЭС-И-ЭС – сие лицо было бы в сильно повреждённом состоянии загнано обратно в колбу тут же, не глядя ни на не, и никаких заслуг не хватило бы оправдаться. Да, запас устойчивости личной SOC к SOC-переменной конкретного грунта наличествует и определяется специальными приборами у большинства из нас. У кого от природы устойчивость побольше – идут в десантники. Устойчивость можно немного развить, повысить её резерв – ну, как прыгун в высоту за годы напряжённых тренировок улучшает результат с трёх метров до трёх метров пяти сантиметров. Сто мучительных часов в «карусели», пять-шесть литров исторгнутой блевотины – три-пять лишних минут на грунте. Устойчивость – расходуемый параметр. «Выгулял» резерв – спасибо. Отныне ты либо истый космач (и заведуешь питейной (как «Вольт» Саму) или веселишь людей (как Ларс Плодкин)), либо ты, с Солнечной Визой по выслуге, с почётом возвращаешься на Землю, в SOC её материнскую…

Зелёный мир на Трассе объявляется доступным для посещения только после развёртывания на грунте нескольких (а лучше многих) спасательных станций с персоналом из субъектов адаптированных клонов. Зачатых в секвенсоре на этом конкретном грунте, в этой конкретной SOC. Но о бройлерах позже.

Никто никогда на Трассе не слышал об иммунных к ЭС-И-ЭС. Даже слухи не ходили. Впрочем, и сам ЭС-И-ЭС – на Трассе редкость. Повторяю, никому, просто никому не может придти в голову специально сбрасывать на грунт людей и с любопытством ждать, а не выживет ли кто. Нештаты в десантах очень редки. Но случались, и страшной смертью гибли поражённые ЭС-И-ЭС, те, кого не успевали (не могли) по нештату эвакуировать с грунта до срока истощения устойчивости. Люди гибли смертью страшной. И, главное, гибли долго…

Да нам и без ЭС-И-ЭС не мало кажется. Хватает гораздо более конкретных и близких ужасов – «синдром смещённого сознания» (контузия при схождении из надримана без защиты наркаутом), депрессии различных степеней тяжести и их апофеоз – кафар, метафилия, плайферизм, таймаут – потеря временной ориентации (жуткая штука, излечимая, слава богу), не говоря уже об вовсе прозаических болезнях сомы, и о её поражениях недружественной средой… декомпрессии, обморожения, облучения… и прочие – метеоритные атаки…

Но Земля – планета непростая, не устану повторять. На Земле возможно всё. Часто – волею Императора.

…«Хобо», то есть человек, иммунный к ЭС-И-ЭС, действительно «бывает», и определяется натурно. Технология выявления незатейлива. По приговору суда. От рейсера Земля – Марс отделяется секция с осуждёнными, т. н. «свежачок», и совершает мягкую посадку в районе назначенного лагеря выживания. Каждый новоприбывший – в отдельной бронированной камере – «телефонной будке» (?). Сорок суток – зарегистрированный предел запаса устойчивости к SOC-переменной Марса. Затем «гироскопы сущности» встают на упоры, устойчивость истощается. И: выживаешь – не выживаешь. Процент выживших мало того что ничтожен, так ещё и прогнозированию не поддаётся: не выявлено никакой корреляции между определимым запасом устойчивости пациента и наличием-отсутствием иммунитета. Игра круглыми костями, как выразился Мерсшайр. Человек с длинным резервом живёт свои сорок суток (Марс – солнечная планета, резерв по умолчанию большой, именно это обстоятельство спасло участников Первой и Второй экспедиций двадцатых годов двадцать первого века). А потом – бац, и потёк. А несчастный коротышка, начавший молиться за собственный упокой через двенадцать часов, может продолжать молиться и неделю, и две, и сорок суток, и год. Лично у Мерсшайра резерва не было вообще. Однако ж вот он вот, Мерсшайр.

…В лагере, где выжил и выживал Мерсшайр (и остальные мои новые знакомцы), однажды на протяжении целого среднего года потекли все четыреста с гаком (?) спущенных – ни единого выжившего. Удачный год – двое выживших на лагерь. Сколько лагерей всего – Мерсшайр не знал[74]. Лагерь Мерсшайра «Хасбанд», содержал всего тринадцать хобо – и десять из них отправились сюда, выполнять (…)[75] миссию «Каплун»… Клонировать хобо невозможно. Хотя попыток яйцеглавые не оставляют, но всё это чепуха. Далеко ходить за примером не надо – Долли Салло. Точно скопированный клон Салло потёк в «спец-свежачке» почти мгновенно. Ужасно было смешно, как Долли сама себя хоронила.

…Мерсшайра посадили на Марс семь средних полных назад, Хана – почти одновременно, девочку Прхалову – год назад. Теперь касательно мертвецов. «Вы тут все в Космосе думаете, что это такая долгая агония у поражённых ЭС-И-ЭС? Если бы!»

Я слушал.

…Мы все тут в Космосе ужасно ошибаемся. Это не агония. Это род существования. Среди не выживших процент «посмертно активных» («слей» и «обслей») очень высок – тридцать из ста шевелятся как мама не горюй. С трупами понятно – труп он и есть, спасибо ему. Со «слями», «шевелящимися», но не могущими «проходить сквозь стены» (?!) проще – головы им отделяет автоматическая гильотина камеры, остаётся только прибрать потом в «будке». А вот «обсли» – проблема. Выходят. Они выходят. Кто – разрушив будку голыми руками. Кто – непонятно как. Не уследить, хоть сто камер поставь, и в лоб одну ему вживи (?!). Агрессия. Синемания (?!). Голод. Скорость. Аномальные способности. Некоммуникабельность. Нападают. Убивают. Пьют кровь. Едят человечину. И приходится отбиваться. («Некоторые и двоятся, и троятся, не уследишь; сколько их бродит вокруг – никогда не известно, – сказал Мерсшайр, в сотый раз уже натягивая только что снятую перчатку. – Однажды я прибил одного, обезглавил, а на меня сзади напал второй – близнец, и главное, одет так же. Еле отбрыкался».)

…«Нет ничего ужасней дежурств на „свежачке“, в ожидании хобо, – говорил Мерсшайр, оборвав на полуслове очередную серию истории о Колдсмит. – Сорок пять суток. Ходим по „свежачку“. Смотрим в кормушки (?). Выводим хобо. Хороним остальных».

…Нет, вывести бройлера-защитника нельзя. Бройлер – он бройлер и есть, либо вообще неагрессивен и в острой ситуации падает замертво от адреналинового шока, либо, а модифицированный, агрессивен абсолютно, не хуже, чем лучшие из «обслей», ещё и с ними возись… В обслуге бройлеры на Марсе, только в обслуге, как и везде… Вербовать охрану из людей да, когда-то пытались и сейчас пытаются. Я таких удальцов повидал. Платят им огромные деньги, некоторые – смелые люди, но повернуться к нему спиной… увольте. Как заметить, потёк он уже или нет? Да и маловато их что-то последнее время. Ясно: проблема сохранения секретности. Болтают! Официально на Марсе заключённых нет. В приговоре сказано: «смертная казнь; исполнено».

…«Как ни старайся, но упускаем в пустыню каждый раз не меньше десятка обслей. А новиков от обслей необходимо беречь. Обсли новика не видят всего двое-трое суток – сразу надо новика выводить, пока он запах не пустил. А старика – за десять километров чуют, сквозь всё…»

Я слушал.

…«Выживание – ежедневно, – говорил Мерсшайр. – Мало нас, клоник, вот что ужасно. Хотя ценность мы свою понимаем. И нас ценят, прик! Все мы вернёмся на Землю. Богатыми, прик. Богатыми. Мы займём достойное место в обществе. Император нас ценит. С нами считаются. Ну чем можно напугать нас, если мы и так живём в марсианской пустыне, окружённые ходячими мертвецами?»

…«Ценит, прик, ценит нас Император… – сказал Мерсшайр, оборвав очередную серию истории о Колдсмит. – Так ценит, что и жить неохота…»

Я слушал.

…«Живём кучкой. Бережём друг друга… и враг – врага. Я должен Хану три жизни, он мне – четыре. Прямо как вы на Трассе, космачки, ха-ха-ха!»

Я слушал. Мерсшайр валил всё в одну кучу, перескакивал с одного на другое, обрывал себя, как бы спохватываясь, что выдаёт мне секреты. Я слушал. Около десяти утра по местному Хан сообщил, что они в километре от Крестовой горы, видят вышку комплекса и белые скалы, наводка больше не требуется, гаси свой локатор, Мерс. Бля и Колдсмит уже давно здесь, а Морячок с Долли на подходе. Держат связь. «Сейчас перекусим, осмотримся и начнём. От „Чернякова“ ничего по-прежнему?»

Ничего.

(Молчание «Чернякова» приводило Мерсшайра в особенное исступление. Видимо, это был нештат. Всякий раз, проверив канал, он бил кулаком по кулаку и криком ругался, так что даже конь взбрыкивал одной из задних ног.)

Ну, жди распоряжений, Мерс, сказал Хан. Оставайся на месте. Флаг.

Мерсшайр выключил микрофон и выругался так мерзко, что конь взбрыкнул задней ногой.

…Как только проходит контрольный срок, новорожденного хобо извлекают из камеры и увозят «в периметр». Там ему объясняют, в каком мире он отныне живёт, и кем. Первоначальные знания о слях, обслях, зомби, их фантомах, о «процедурах предотвращения и пресечения посмертной двигательной активности» хобо приобретает в классах, просмотровых залах, на вечерних посиделках. («Все мы немного педагоги…» – выразился Мерсшайр почему-то с горечью.) Не раз и не два Мерсшайр помянул ужасные документальные фильмы («О ты ещё увидишь, прик!») о первых марсианских экспедициях и первых, экспериментальных, лагерях. Иногда новорожденных – группами и индивидуально – поднимают (под охраной) на станцию «Фобос» для прохождения тренировок по «самообеспечению». Тут Мерсшайр громко и стеклянно засмеялся. «Самообеспечение». Ужасно остроумно. Учат резать людей, «приговорённых к Марсу», но «неспособных даже к гипотетическому сотрудничеству с властями в случае выживания»… Очень непростая планета – Земля.

Я слушал. Я слушал. Время подошло к одиннадцати утра местных.

Примерно – половина шестого вечера 6 сентября по UTC[76].

Глава 23.1 примечание, или Флэшинг особого рода

Сделаны съёмки к отчёту, установлена акустическая система на капоте ровера. Проверяют оружие, проверяют короткую связь. Хан отдаёт распоряжения, сидя на борту кузова и разглядывая Крестовую гору. Сколько он о ней слышал, все уши ему прожужжали, а вот теперь видит её, нюхает её и готов уже осязать. Крестовая, старая каменная гора, невысока, всего триста метров в холке. На карте она напоминает равнокрылый крест с большими перепонками у перекрестия (или крест, тысячу лет беспрерывно оплетаемый пауками).

Загадочное ущелье, куда несколько лет назад грохнулся зародыш ЭТАЦ, рассекает поросшее смешанным лесом западное крыло креста. Даже в болезненной хмари хладного осеннего полудня Хан видит вышку рудного комплекса, торчащую над скалами-воротами, пыльный матовый блик на её фонаре, и на камнях – бурые ожоги, оставленные выхлопом посадочных бустеров зародыша, бурые ожоги с резкими белыми протрещинами в мёртвых зонах. Всё на планете бурое, кроме скал-ворот… Скалы-ворота, действительно, как нарочно поставлены. Круглая острая белая башня слева, метров пятнадцать высотой, и квадратная белая башня с плоской верхушкой, десятиметровая, – справа. Глубокая тень между.

Кто-то чихает. Хан отрывается от созерцания ущелья и сверяется с бликом. Половина двенадцатого. Красиво будет – что начнём в полдень, думает он.

– Итак, хана. Крайний раз повторяю,– говорит Хан сипло, закладывая блик в пояс. Хан осип дорогой. Всё время лил ледяной дождь, заливал забрало, и, чтобы выбирать путь среди холмов и оврагов, пришлось раскрыть шлем. Бремя лидера.– Слушают все. Я хочу начать в полдень. Как раз успеваем. Софья Василиковна, медленно, шагом, ведёшь за мной машину к ущелью. Будь готова включить запись. Я махну тебе. За приком нашим посматривай…– Морячок перебивает его с возражениями: она, мол, (…)[77] Морячок, от (…)[78] воплей прика дорогой устала как (…)[79], а теперь даже и (…)[80] Долли ты, Маркуша, со мной оставить не хочешь?.. Да отбросим мальчишку вон хоть с лошадьми, я не знаю… Хан ласково треплет Морячка по мощному плечу. – Обсудили уже, хватит. А усыплять прика нельзя, Софья Василиковна, сама знаешь. Его шанс, не наш, – говорит он. – А связан он хорошо. Поедешь ты тихо. Ну и оглядывайся в кузов раз в две минуты, что это тебе, перед бельё руками отжимать? Лады, Морячок?

– (…), – буркает Морячок.

– Не бурчи, Софья Власиковна. Юпи. Ты старшая справа, двести метров. – Хан тычет большим пальцем себе за спину. – Оттуда идёте. С тобой Лейбер. Начеку, всем ясно? Оружие на виду не держать, но начеку! Долли и мистер Трицепс слева, те же двести метров. – Указательный палец вперёд. – Ну а я и наши чаровницы – прямо по центру, впереди ровера. Метров сто держи дистанцию, Софья Василиковна. Начеку, хана! Тут могут быть два обсли, самец и самка, и они вооружены.

– Плохо, если они выскочат в момент переговоров, – замечает Блэк-Блэк. – Очень неприятная вводная.

– Ну а (…)[81], – говорит Хан, спрыгивая с ровера. Под тонкой коркой подмёрзшей земли грязь. Лошади по ноздри ей уделаны, а ровер из анилиново-красного превратился в бурый – в тон небу. Всё бурое… – Мало у нас нынче неприятных вводных? Вся наша жизнь – неприятная вводная. Будем как-то смотреть… Всё, пятиминутная готовность. Морячок, заводи. Прхалова, Устоца, раздевайтесь. Долли, Колдсмит, помогите им. Мистер Хендс, инъектор приготовьте… Борис, лошадей привязал? Боря, Бля!

– Базара-нет-батя.

– А питание вколол?

– Обидел-батя.

– А чего ты здесь?

– Пришёл-кино-посмотреть.

Кино, да, начинается. Прхалова уже топлесс.

– Не завидую я вам, девчонки, – воркует над ними Салло, поочерёдно беря у марсианок, стучащих зубами, части спецкостюмов, поддёвок, конфекции и бросая их, части, в кузов ровера. – Софья Василиковна, вы сложите аккуратно пока, хорошо? – (Морячок буркает матом, но весело, и подчиняется). – Мадла, да ты ботинки-то оставь! Оботри только, на тряпочку.

– П-пы-пыривычка, – пискает Прхалова. – Я в обуви никогда не работала – тяни-носочек не виден… З-зы-знаете, ха-хана, я снималась на Кавказе, но там, ха-хана, т-ты-тепло было… С-снег, а з-зы-загорать можно… Ой, материчка моя…

– Долли, да давай ты гель! – орёт уже совершенно голая Устоца. – Исмаэл, миленький, коли, коли, коли!

Блэк-Блэк наготове. Дважды свистит инъектор. Мадла Прхалова взвизгивает в лад.

– Надо было до колоть, – авторитетно говорит Колдсмит.

– Ты очень умна, Юпи, – отвечает Хендс как ни в чём не бывало.

Никополов хохочет. Тётушка Софья дотягивается до него из кузова – врезает по назатыльнику.

– (…)! – говорит она грозно. – Тебе на жизнь девчонки сиськами по морозу зарабатывают!

– Всё-молчу-молчу! – сдаётся Боря-Бля, сложив на лице благодушие и понимание.

Устоца и Прхалова, лихорадочно уже спеша, обмазываются гелем. Салло указывает, где ещё надо ляпнуть, где осталось голое, загодя идёт к прицепу, приносит ещё одну банку. «Не жалейте, дамы, не жалейте… – приговаривает она. – Вы нам обратно здоровые нужны, без сопливых носов… без воспаления придатков…» Устоца отругивается дрожащим голосом.

– Между ног больше клади! – гаркает вдруг Морячок на весь Эдем.

– Всё хана, я больше не могу, – говорит Хан и начинает ржать, трясясь всем своим жирным телом. Хана подхватывает сразу – все сдерживались. Действительно, остриё атаки, апофеоз Галактической Миссии называется: две голые девки, густо покрытые теплосберегающим гелем. За двести парсек от Земли. Смеётся, покашливая, даже Блэк-Блэк, даже Морячок широко улыбается рябым лицом. У Мадлы Прхаловой текут слёзы, и Валерия Салло бросается к ней с салфеткой.

– Зеркало бы, – выговаривает Прхалова. – Ой-ёй, Долли, щиплет!

– Ага, и съёмочную группу, девочка моя, – подхватывает Салло воркующе. – А потом О-о-оскар тебе Три Икса твой третий, ви-илла тебе в Италии…

– Четвёртая, – говорит Устоца.

– А без вопросов получили бы, – серьёзно говорит Колдсмит. – Лесби-шоу в холмах планеты Эдем. Реалити. Никаких спецэффектов. Имели бы Оскар, нет проблем.

– У меня есть Оскар за Космос, вы все что, забыли?– говорит Прхалова с обидой.– За Луну. «Первые люди на Луне». (…)[82] лунную эту пыль потом вымывать. А ребята такое воспаление получили!

Матерные слова у Мадлы выходят какими-то невинными. Не матерными. Боря-Бля монотонно плачет на заднем плане, держась за живот.

– Мадлинка, ты вся комками намазалась, – говорит Устоца ехидно. Она тоже смеётся, стоит вроде и свободно, но (как бы случайно) прикрываясь руками. Она погибнет через пять минут первой.

– Да зеркала же нет! – говорит Прхалова с отчаяньем, пытаясь заглянуть себе за спину. Тут смеётся в голос даже тётушка Софья (уых-уыхухых!). Она погибнет третьей, через семь минут.

Веселье прервать берёт на себя Блэк-Блэк.

– Представляете, лидер, мы тут, а за нами обсли наблюдают, – напоминает он. – Может быть, пора, лидер? Без пятнадцати полдень.

– Ваша правда, мистер Хендс, – отвечает Хан. – Пора. Девушки, вы согрелись?

Мадла кивает, Устоца говорит: «Да вроде».

– Тогда уж не кукожьтесь, девки, – совершенно серьёзным голосом приказывает Хан. – Бля, заткнись! Софья Василиковна, что им посоветуешь?

– Сиськи вперёд, жопки назад – и бедром, (…), бедром! – гаркает Морячок.

– Бля, заткнись! Ясно, девушки? Ну, тебе, Мадла, ясно, что ясно. А ты, Слава, дорогая, надо себя как-то заставить. Короче, смотри на Мадлинку. Она у нас профи. Что ты ёжишься? Ты же согрелась.

– Психологически – нет! – развернувшись к боссу грудью и подбоченившись, заявляет Устоца.

– Уже лучше, – отмечает Хан. – А дам тебе по морде – так и вовсе будет хорошо. Приди в себя, Слава наша общая, ты на работе. Ну, всё. Значит, вы идёте впереди, я за вами – отпущу вас шагов на семьдесят. Полутанк приковский обходим слева. Метрах в двадцати от ворот останавливаетесь и начинаете… Мадла, как это у вас называлось?

– Флэшинг, – мгновенно реагирует Прхалова. Она погибнет через несколько секунд после Устоцы, второй. – Это флэшинг.

– ОК. Как только вы это вот слово начинаете, я командую тётушке Софье, и она заводит пластинку. Я прикрываю вас – от полутанка. Группа Блэк-Блэка слева, группа Юпи справа. Мистер Хендс, Юпи, ближе чем на тридцать метров не приближаться! И ничего без моей команды! Смотрим на… это вот слово, ждём Порохова. Выходит – дальше по плану.

– Лидер, а как вы думаете, долго нам? – спрашивает Прхалова.

– Рад бы тебе ответить, Мадлинка, – сказал Хан искренне. – Но одно, что точно, – больше недели у нас нет. Так, всё, на исходные! – Блэк-Блэк и остальные отваливают от ровера – вправо и влево. – Боря! Лошади, Боря! Всё, ушёл. Девушки, тихо-тихо вперёд, как только все займут позиции – я отмахну вам, – и начинайте движение. И руки, девушки, руки на виду! Не бойтесь: мы успеем прикрыть.

Тут впервые за долгое время подаёт голос Хич-Хайк. Он никогда не погибнет.

– Ма-арк… – жалобно зовёт он. – Ма-арк!

Хан дёргается.

– Это не тебя он, Хан, – успокаивает Морячок. – А ну, замолкни, нечисть! – Она замахивается, и Хич-Хайк забивается в свой угол кузова. – Того уродца, что с Мерсшайром, тоже Марком зовут.

– А! – вспоминает Хан. – Кстати. – Он включает связь. – Мерс!

– Здесь.

– Начали операцию. Укладывайся и начинай быть ближе к нам. Прика не развязывай! Знаю я тебя, сам уложишься. Всё, давай, хорошая работа, комиссар. С «Чернякова» нет?..

– Ничего нет.

– Всё, Мерс, флаг. Мы работаем.

– Флаг.

Хан оглядывается. Все на позициях.

– Пошла, хана! – командует он, так громко, чтобы услышали и Устоца с Прхаловой.

– Господи, дай бог, чтоб на удачу! – с тоской говорит тётушка Софья Морячок. – Ну, Ханчик, двигай, давай. Ох ты, господи, хана ты хана моя, детки мои, девчоночки…

Она давит на кнопку стартёра. Двигатель ровера заводится.

Вереника Устоца равняется с кабиной полутанка. Дико кричат лошади позади в ложбинке. Все оборачиваются. Дверца кабины полутанка распахивается. На Устоцу прыгает из кабины огромный обсля и всаживает ей стропорез в висок…

ПРИЛОЖЕНИЯ К 4.х

file 4a:

subject:

txt: ИМЕНЕМ ИМПЕРАТОРА СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

МИНИСТЕРСТВО ИМПЕРСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

ЭКСТРА-777

МИССИЯ: КАПЛУН

НРС:

45.08.06.09.2123 UTC

В КРАЙНЕЙ ЗЕМЛЕ ЕН-5355, БОРТ «ЧЕРНЯКОВ»

АКТ О СПИСАНИИ ОТХОДОВ

!!! Сегодня, 6 сентября 2123 года мной, оперативным работником Отдела «Космос» МИБ, вторым группы «Каплун» полковником Мусохрановым, был обнаружен труп первого группы «Каплун», полковника МИБ C. D. Джэйвза. Смерть необратима, наступила в результате обширного повреждения головного мозга выстрелом в упор из стандартного флинта «беретта-МАМБА».

Личный блик С. D. Джэйвза перестал откликаться на автоматические запросы в 08 часов 14 минут. Последний отклик получен в 08.10.

Труп обнаружен в 08.26.

Труп находился в помещении личного номера Джэйвза, а именно – в спальной номера. Труп сидел в кресле за письменным столом. В правой руке трупа (правши при

жизни) находился стандартный флинт «беретта-МАМБА», регистрационный.

Означенный флинтявляется табельным оружием Джэйвза. Обойма лежала на

столе поверх посмертной записки. В обойме 19 кртдж. Счётчик выстрелов флинта зарегистрировал один выстрел. Гильза обнаружена.

!!! Посмертная записка, текст: «Сыграно проиграно. Мои глубокие извинения. С вами не быть, с ними не пить. Ганимед, если выкрутишь ситуацию – с меня бутылка. Вряд ли. Но я на Марс не собираюсь. Предпочитаю пас. Привет Императору».

По факту смерти Джэйвза проведено следствие. Следственная группа в составе: старший – Мусохранов, члены следственной группы – ИСКИНы МАБА, МАВА, МАХА, МАРА, МАЙЯ и МАМА, – тщательно рассмотрела обстоятельства смерти Джэйвза и вынесла вердикт:

МАБА: Самоубийство.

МАВА: Самоубийство.

МАРА: Ублюдок. Слабый человек.

МАХА: Сам себя дерьмо.

МАЙЯ: Самоубийство.

МАМА: Самоубийство.

МУСОХРАНОВ: Самоубийство.

К сему я, полковник ВР МИБ Солнечной Империи Ганимед «Нераз» Мусохранов, после осмотра места происшествия и совещания с отделением ИСКИН группы «А» постановляю считать покойного Цандера Дугласа Джэйвза дерьмом и слёй, а никаким не Капёром и коллегой.

В соответствии с примечанием 2 параграфа шестого главы второй «Закона об обязательном возвращении павших на Трассе на Землю», мной, полковником Мусохрановым, принято решение об уничтожении трупа бывшего Джэйвза на месте.

Если найдётся время – семью сли и дерьма бывшего Джэйвза оповестить.

Данный акт принять к сведению.

Хранению не подлежит.

Подпись, сургуч

file 4b:

subject:

txt: ИМЕНЕМ ИМПЕРАТОРА СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

МИНИСТЕРСТВО ИМПЕРСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

ЭКСТРА-777

МИССИЯ КАПЛУН

НРС:

00.10.06.09.2123 UTC

В КРАЙНЕЙ ЗЕМЛЕ ЕН-5355, БОРТ «ЧЕРНЯКОВ»

ПРИЛОЖЕНИЕ К АКТУ О СПИСАНИИ ОТХОДОВ

В соответствии с АКТОМ О СПИСАНИИ ОТХОДОВ от 45.08.06.09.2123 UTC, мной, полковником ВР МИБ Солнечной Империи Ганимедом Мусохрановым, в присутствии ИСКИНов: МАБЫ, МАВЫ, МАХИ, МАРЫ, МАЙИ и МАМЫ, был уничтожен труп покончившего самоубийством бывшего полковника МИБ Джэйвза «Капёра» С.D.

Голова отделена от тела при помощи стандартного стропореза полностью. Возвращение бывшего Джэйвза исключено.

Части тела кремированы.

Подписи свидетелей:

Руководитель-исполнитель акции: полковник Мусохранов.

Данный акт принять к сведению. Хранению не подлежит.

Подпись, сургуч

file 4c:

subject: фотограмма

txt: ИМЕНЕМ ИМПЕРАТОРА

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

МИНИСТЕРСТВО ИМПЕРСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

ЭКСТРА-777

МИССИЯ КАПЛУН

НРС:

20.11.06.09.2123 UTC

В КРАЙНЕЙ ЗЕМЛЕ ЕН-5355, БОРТ «ЧЕРНЯКОВ»

ПЕРВЫЙ ГРУППЫ «КАПЛУН» ПОЛКОВНИК МИБ ГАНИМЕД «НЕРАЗ» МУСОХРАНОВ

К ИМПЕРАТОРУ

Мой фюрер! Имею сообщить Вам следующее:

!!! 1. Поступление телеметрии от транспорта

группы Рукинштейна (далее – «группа Р») грузовоза «ОК-ТМ» оборвалось 39.05.06.09.2123 UTC. Все попытки восстановить связь безрезультатны на момент 22.11.06.09.2123 UTC. Событию присвоен код ПАТ.

2. Анализ крайних полученных данных заставляет с уверенностью предположить, что БВС-ГЛАВНАЯ ТМ «ОК»!!!_выведена_!!! из строя через 16–20 минут после схождения грузовоза в риман. Событию присвоен код СТОП. До момента СТОП исправленная программа (см. доклад Департамента Камней и Туманов

, файл «16.1. Модификация „Эдем“») десантирования группы Р исполнялась в штатном режиме.

!!! 2.1. За 26 секунд, прошедших до момента СТОП, с пульта первого пилота неоднократно выдана команда РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ. Команда не принята к исполнению по умолчанию.

2.2. За 20 секунд до момента ПАТ БВС-ГЛАВНАЯ прекратила формирование и выдачу данных; выполнение полётного задания прервалось – наступил момент СТОП. Предполагается физическое повреждение центрального системного блока.

!!! 2.3. За 15 секунд до момента ПАТ на прямую автоматику грузовоза с такты поста первого пилота поступила и была принята к исполнению команда MD. Аварийные службы грузовоза проводили предписанные программой MD действия до момента ПАТ. Таблица выполнения MD прилагается.

!!! За 9 секунд до момента ПАТ с такты поста первого пилота прошёл в эфир телеграфный стафет с текстом:!!!MAYDAY!!! – 39.05 UTC – НАД ЧЕТВЁРТОЙ – НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ВХОД В АТМОСФЕРУ – БС – БС – УПРАВЛЕНИЕ НЕДОСТУПНО – НА БОРТУ ПЯТЕРО – Я…

3. Идентификация лица, подавшего стафет, по моторике печати производится. Для получения материала для анализа по моему приказанию начата и в фазе «I» выполнена операция ЗЕРКАЛО. Срочность действия обусловила его открытость. Главным системным администратором Города Палладина в адрес Колониального инспектора Романова направлен протест. После получения протеста я счёл необходимым и отдал приказание МАХЕ подавить сопротивление охранительных структур Сети Города Палладина и взять контроль над Сетью на себя, т. е. завершить операцию ЗЕРКАЛО в обеих фазах.

3.1. Операция ЗЕРКАЛО к моменту 45.10.06.09.2123 UTC: Сеть Города Крайней земли Палладина Дальняя под нашим контролем с индексом 1.0. Периферия Сети КЗ Палладина Дальняя под нашим контролем с индексом 0.87. Распространение контроля до индекса 1.0 на всю Сеть КЗ, Палладина Дальняя ожидается в течение 18 средних часов.

!!! 4. Стафет MD с борта ТМ «ОК» мог быть принят и дешифрован следующими абонентами на территории КЗ Палладина Дальняя:

– в Пространстве – службой внешнего наблюдения ТКМ «КРУГОЗОР», выполняющего рейс 115-67 (Город – Башня – Город);

– над планетой Три – службой внешнего контроля СЗД «БАШНЯ-СКОЛГ»; – на планете Три – СВК ЗП «ФУНДАМЕНТ-СКОЛГ» (Экватор-4).

Меры против использования названными абонентами информации, содержащейся в стафете, принимаются, но могут оказаться неэффективными, а в случаях «КРУГОЗОР» и «Экватор-4» – бессмысленными.!!! СВК обитаемых объектов над планетой Четыре (Эдем по расписанию «Каплун») – сателлит-базы «ПТИЦА-ZERO-2», ИТК «НЕЛЮБОВ» и ТКS «КАРУСЕЛЬ» – по нашей оценке имеющихся данных принять стафет «MD» возможности не имели.

!!! 5. О судьбе группы Р на момент 22.11.06.09. 2123 UTC не известно. По опыту предыдущих «Каплунов» (Луна, «Хасбанд», Марс-Второй) следует с большой вероятностью предположить провал и настоящей миссии с утратой личного состава группы Р.

!!! 6. Однако, памятуя о последней крайности настоящей миссии, я, «Нераз» Мусохранов, принял решение НЕ совать себе в едало ствол по примеру Джэйвза и выполнение служебных и гражданских обязанностей ПРОДОЛЖАТЬ.

!!! 7. 01.11.06.09.2123 UTC я предъявил свои чрезвычайные полномочия командиру «Наума Чернякова» адмиралу Маусу и начальнику экспедиции генерал-майору УПК крестоносцу Ска Шосу.

Император!

!!! 8. Поскольку, с момента начала операции ЗЕРКАЛО фактически вступил в действие вариант Миссии «Каплун-Евнух», мной принято решение об организации блокады Палладины Дальней наличными силами.

8.1. «Наум Черняков» по моему приказанию расформирован.

8.2. «Черняков-А» (административно-жилой корпус) остаётся на контроле Города и Колодца ЕН-5355.

Как единственный теперь, обладающий неотчуждаемым приоритетом администрирования Машин-Гениев, я остаюсь на «Чернякове-А». Командиром «Чернякова-А» и гарнизона «Город» по представлению крестоносца Шоса назначен майор УПК крестоносец I. Т. Цунг.

!!! 8.3. «Черняков-В» (АТК) по моему приказу в 3-часовой срок (в высоком зените) достигает Четвёртой (Эдема) и блокирует планету. Поскольку, по умолчанию, никто из находящихся на ТМ «ОК» не может быть сочтён «Судьёй» Янисом Пороховым пригодным для передачи ему Известных Вещей, то существует возможность варианта «Торг», и, значит, должна быть сделана попытка его реализации.

9. По первоначальным оценкам объединённых ресурсов «Чернякова» и Города достаточно для осуществления блокады ЕН-5355 в течение года и трёх месяцев.

10. По моему разумению, следует ускорить строительство ШНК «Чайковский», а комплектацию личного состава шипоносца производить с учётом сложившейся в Крайней земле Палладина Дальняя ситуации.

!!! 11. На момент «сейчас» активности со стороны противника не зарегистрировано. Что, разумеется, свидетельствует лишь о моём бессилии обнаружить и отличить эту активность имеющимися средствами.

Ганимед «Нераз»

UPD 23.12.06.09.2123 UTC:

!!! 12. Установлен отправитель стафета MD. Это некто БАЙНО «Аб» Марк (см. отчёт Департамента Камней и Туманов

файл «2.7. Байно – Кротик»). Нахождение означенного БАЙНО на борту ТМ «ОК» не объяснено, расследование ведётся. Авторство БАЙНО косвенно подтверждается произведённым МАХОЙ поиском означенного по Сети Города: крайние 29 часов БАЙНО не затребовал и не получал по умолчанию животворных благ от УБК Города.

12.1. Также следует из

файл «2.7. Байно – Кротик», что на борту ТМ «ОК» находится и КРОТИК «Хич-Хайк» Нортон, опекаемый БАЙНО.

!!! 12.2. Марк БАЙНО не может быть сочтён «Судьёй» Янисом Пороховым пригодным для получения от «Судьи» Яниса Порохова Известных Вещей.

!!! 12.3. В отношении Нортона Кротика этого утверждать нельзя. Напоминаю, что получить необходимо-достаточную для оценки Нортона Кротика информацию не удалось и от нашего человека в Палладине

(файл «3.14. Резидент – о Кротике»).

12(+1). Закончен расчёт модели принятия к грунту ТМ «ОК» по фактически прошедшему варианту MD. Вероятность выживания группы лиц или её части на борту грузовоза (группа Р, экипаж грузовоза, Байно и Кротик) 32–39 %.

!!! 14. Интуитивно оценивая создавшееся положение как безнадёжное, я намерен выполнить своё решение о попытке реализации варианта «ТОРГ» до конца.

21. Пожелайте мне удачи, а я пожелаю удачи Вам (с).

Мой Император!

Ничто не кончено!

Если я погибну, то руки моего трупа Вы найдёте на джойстике.

Клянусь Вам в этом.

Преданный Вам Ганимед «Нераз» Мусохранов

file 4d

created: 15.15.06.09.123 UTC

subject: расшифровка НРС-контакта

Город – СБК «Птица-ZERO-2»

вызов: ххх

приём: Ошевэ Люка «Шкаб»

txt: ГОРОД: Шкаб, здесь Пулеми.

ПТИЦА: Оп-са! Сегодня неожиданно. Опять мой Марк запчасти утащил у тебя?

ГОРОД: По серьёзу звоню.

ПТИЦА: Что случилось? Нахав, а что за адрес у тебя…

ГОРОД: Погоди, Шкаб. «ОК» дошёл до вас?

ПТИЦА: «ОК»? Нет. А что, должен был?

ГОРОД: Та-ак… Да, должен был. То есть вчера отвалил от нас к Четвёрке. Ван-Келатовцы. Под землянами. Миссия особой важности. Так они сказали. Земляне. Сенатор Романов и некий Шос, генерал. «ОК» пошёл в полуримане. Без больше подробностей у меня. Неужели ни писка, ни огонька?

ПТИЦА: Слушай, нет. Я даю команду на…

ГОРОД: Шкаб, погоди. Очень странные дела у нас тут. В трёх словах. Земляне Город конфисковали. Не перебивай только. И к врачу не надо меня посылать. Мьюком вчера отправился на «Чернякова» и не вернулся, к связи недоступен. ГВЧ под контролем. Связь тоже. Меня Слава Боборс к тебе выбросил. Я с ним тут в резервной… Так что если обрыв – не сходи с канала, Слава пока прорвётся.

ПТИЦА: К врачу, значит, не посылать? А куда, Нахав?

ГОРОД: Никто ничего не понимает. Вся, повторяю, вся электроника, вся связь, весь контроль идут под «Чернякова». Наружу не вижу. Что-то там с Четвёркой важное, решил тебя хоть как-то предупредить. Мьюкома нет в Городе, повторяю…

сбой

ПТИЦА: Нахав. Нахав! Марлун, посмотри-ка сюда. А так? Нет. Нет, это Город. Жирный звонил… Да не я! Жирный сказал – Боборс… Ну да.

вызов

ГОРОД: Прорвался. «Черняков» разделился, и половина ушла в надриман. По отдаче судя – в зенит. Как бы не к вам, Шкаб…

ПТИЦА: Здесь Марлун. Кто там мне в настройки влез, а? Боборс, я тебя клюзом вверх в трубу забью! Убери руки с такты!..

ГОРОД: Марлун, здесь Пулеми. (…) и (…). Шкаб, перекликнись в ПРИВАТ.

ПТИЦА: Вы что там, перепились, (…)?!

ГОРОД: В Городе вооружённые земляне. Тяжело вооружённые. Жгут костры по ограничникам втчнык[83] революционных книгах, (…)! Повторяю, «Черняков» расформировался, один корпус полтора часа назад ушёл от Города в зенит, думаю, к тебе…

сбой

вызов

сбой

вызов

ГОРОД:…осторожнее!

ПТИЦА: Тебя не понял! Не понял тебя!

ГОРОД:…ломают! Слава, на пол, на пол! Шкаб!..

ПТИЦА: Здесь, здесь!

ГОРОД:…какая-то! Не тро…

сбой

ПТИЦА: Я Шкаб, ожидаю на канале. Нахав-Цац, я Шкаб, ожидаю на канале. О-о, гос-споди, я Шкаб, ожидаю… Серёга, вызови мне ЦДП городской. Да Форт же, твою материнскую колбу, Форт, он же (…) Город! Пулеми, я Шкаб, остаюсь на твоём канале, ответь по возможности… Да не я! Сбой свне наваренный, не мой, с сигналом пршкт[84]… Я Птица Вторая, прошу ответить вахту центрального диспетчерского, Город, ответьте Птице. Повтори. Вот же канал, куда ты тычешь, девственник! Я Птица, Город, ответьте… Вижу, что не отвечают! Когда последний контакт был?.. Запись мне вытащи. Ну вот эту, да, ноль шестьсот семьдесят третью…

вызов

ПТИЦА: Да, Нахав-Цац, я здесь, слушаю тебя!

НЕИЗВЕСТНЫЙ: Здесь генерал-майор Ска Шос, борт «Черняков». Птица, к связи.

ПТИЦА: Да, здесь Птица, слушаю вас.

«ЧЕРНЯКОВ»: Прибываю к вам через семьдесят средних. Приготовьтесь к взаимодействию, буду совершать жёсткую стыковку с вами. Вращение станции остановить, вахту перенацелить. Прекратить все эфиры в зоне. Все эфиры в зоне, повторяю, прекратить. Именем Императора. Как поняли?.. Как поняли, Птица?.. Как поняли, Птица?..

ПТИЦА: Поняли вас. Вы не хотели бы пояснить происходящее?

«ЧЕРНЯКОВ»: А что происходит? Ничего такого. Приготовьтесь к взаимодействию, Птица, вопросы потом. Как поняли?

ПТИЦА: Буду готов к взаимодействию в назначенное время, я Птица. Прекращаю эфиры в зоне…

«ЧЕРНЯКОВ»: Флаг, Птица. До встречи меня.

конец эфира

ПТИЦА: Этнхрнайсеб[85]… Так. Внимание, Птица, здесь Шка…

конец записи

file 5.0

created: 22.09.124 UTC

subject: свидетельские показания особого рода

current music: Solar Concerto 2015: George F. Handel «Messiah»; Валентин Фара и «YAHOO Orchestra»: Wolfgang A. Mozart «Requiem», 2007; «Виртуозы Москвы»: Georg Telemann «Tafelmusik», 1998; Royal Philharmonic Orchestra (Netherlands) & All Stars Chorus Group: Carl Orff «Carmina Burana», 2019; Herby Royzmann: John Bull «Music For Harpsichord», 2000; Святополк Олуш & Allah Quartets: L. Boccherini «String Quartets», 2004; Solar Concerto 2016: Johann S. Bach «Cantatas»; panaSONYc Orchestra: A. Vivaldi «The Four Seasons»; Stevie Ray Vaughan & Jimi Hendrix & Roy Buchanan: «Never Together», 2011–2014.

re-mark: это всё непросто; давно диктую; хорошо, что я приберёг Большой Музыки; спорамин уже почти не действует, ещё сутки – и надо поспать…

audio-txt: →

Часть 5 Нож в мачте

Trois compartiments scindaient le coffre…

Глава 24 В двух частях (реконструкция Байно)

1. Орбита Эдема (Четвёртой ЕН-5355), борт СБК «Птица-ZERO-2»

– Я – Ска Шос. На этой станции старший вы, космач?

Сказано и спрошено – словно железным прутом в душу ткнуто. Шкаб уронил руку, заранее выставленную для рукопожатия на орбите. Ска Шос ждал ответа. У него были набрякшие веки, синяки под глазами, в тон щетине, тяжелившей и без того рассечённый подбородок. В переходнике разом потемнело – мимо Шкаба гуськом пошли в станцию земляне в иссиня-чёрных, с белыми симметричными крестами на кирасах, спецкостюмах, целеустремлённые, все как один в закрытых шлемах, все как один вооружённые – М-97 перед собой, дула в подволок. У Шкаба заложило уши: смарт вдруг, прокачавшись мимо в подвеске, угрюмо глянул на него красным ARMED с дисплея.

Оружие в корпусе. Оружие высокого света в корпусе.

Шос повторил вопрос – потребовал. Шкаб выключил наконец окостеневшую улыбку.

– Я – да, сейчас старший на Птице, по возрасту и по опыту, – произнёс он тоном, о наличии коего в наборе не подозревал. – Послушайте, Шос… Что вы делаете… Вы с ума сошли? Ваше оружие! А ну-ка, назад!

– Представьтесь, космач!

– Люка Ошевэ, шкипер, серьёз. Мистер Шос, я выражаю…

– Ошевэ… Ну, Ошевэ так Ошевэ, – сказал Шос. – Внимательно меня слушайте. Забудьте про оружие. Слушайте, меня, Ошевэ, чёрт бы вас побрал, dad-gummit! Смотреть на меня! СБК переходит под моё командование. Это не пиратский захват. Я генерал-майор ВКС, первый специальной миссии оперативной службы Управления Солнечных Колоний, крестоносец. Именем Императора приказываю вам, Ошевэ, принять моё командование и сопровождать меня в центральный пост станции. Вы подчиняетесь мне?

Кипящий в подстаканнике из ледяной пренебрежительности напор парализовал Шкаба. Оружие высокого света, «Именем Императора», крестоносец, «не пиратский захват»… Шкаб отказал, словно какой прибор. А мимо шли и шли чёрные с оружием, и больше двадцати их уже минуло, и ладно цекали их подковки. Оружие высокого света в корпусе!

Отказал, отказал наш Шкаб, прик, серьёз, старичина, как прибор отказал!

– Лиса, заведите мне шкипера! – произнёс Шос, осознав трабл коммуникации. И мгновенно Шкабу потемнело ещё. Чёрный вихрь с бледным маленьким личиком в эпицентре взбился, сневедомо возьмись, в пространстве перед ним. Внимательный читатель должен помнить женщину-кошку Дейнеко! Шкаб испытал жестокий хлопок по плечу. Отдачу Дейнеко компенсировала махом ноги назад. Испытание выявило недостаточную скалистость шкипера: у него подогнулись колени, он выпустил из души ось, делай с ним теперь, безосным, любое; конкретно было: усиленные перчаткой острые пальцы сдавили ему предплечье, а последующие болезненные прикосновения перемешались, ибо были многочисленны и одномоментны, подковки потеряли настил, образ крестоносца Шоса размылся, сделал флип, лишь крест на чёрной кирасе как будто застыл, – и уважаемый серьёз носом, брюхом, коленями – принялся. Лишь один из его рефлексов успел самортизировать приём свободным локтем – в районе носа.

Бессознания не было. Да и особой боли. Но ступор прекратился – унижение взорвало пробку в мозгу.

– Да т-ты!.. – продавил он наружу сквозь обеденный десерт, подперевший горло на повороте.

– Шевелитесь, Ошевэ, шевелитесь, прошу вас, милейший, – прошелестел над ним женский голос. – Или вам ещё помочь?

Шкаб толкнулся, вцепился скрюченными пальцами в решётку пайолы, отжал себя на руку от горизонта, ногой зашарил, принял поручень, протянутый по поясу переходника, и вот так, по частям, вернул себе вертикаль. Ска Шос снова оказался перед ним.

– Да я т-тенн!.. – сглотнув пирожное на место, заорал Шкаб… в Шоса, поскольку чёрная чертовка в фокус не давалась. Но выразить себя ему не удалось до конца опять: пошла слюна и захлебнула протест. Впрочем, это было к лучшему.

– Мэтр, он работает, но некорректно. Продолжать оказание помощи?

– Достаточно, Лиса, спасибо. Я намерен проявить добрую волю. Ошевэ! Мне некогда. Это крайний повтор, Ошевэ. Вы подчиняетесь представителю Императора? Или нет?

– Да, (…)[86]! – проорал Шкаб по слогам. – С какой же стати я должен быть нет?!

– Не знаю. Вас спрашиваю.

– Но оружие…

– Dad-gummit, забудьте вы про оружие, Ошевэ! – теряя терпение, чуть повысил громкость Шос. – Оружие не про вас. Вы подчиняетесь? И не орите, это важно.

– Да! Подчиняюсь!

– ОК. Теперь тихо пройдёмте в центральный, шкипер. И помните: тишина – залог доброго к вам отношения. Я как товарищ хочу вас предупредить: мы все только что из тяжёлого наркаута. Помните это. Не провоцируйте. Не орите.

– Но оружие…

Следующую секунду Шос провёл во внутренних борениях. Победил. Выдохнул. Сказал этим выдохом:

– Просто подчиняйтесь мне, Ошевэ. Никто не должен пострадать. Я искренне не желаю насилия. В центральный пост, шкипер, прошу вас ОЧЕНЬ.

Ограничников по пути от порта до диспетчерской было восемь – на двух уровнях. И все они были блокированы – торчал при каждом крестоносец с пушкой наперевес. Экзотика, но полбедная,– а вот протянутые по переборкам и, главное, сквозь плоскости отсечений ограничников нештатные кабели… Несколько пустых катушек, связанных скотчем и прискотченных к подволоку так, что пришлось нагибаться (Дейнеко миновала участок без поклона – перейдя на стену)… Бардак, бардак и преступное понижение живучести именем Императора… Но Шкаб сдерживал рвущиеся из груди восклики и обвинения, не сомневаясь, что не протестовать – здоровей и осмысленней на этапе «вот». Ведь по словам Пулеми – в Форте… в Городе то есть,– то же… Шкаб попытался отвлечь себя, что удалось, неожиданно, без труда: проходя ограничники, поневоле он с близко рассмотрел и оценил детали дивной модели землянского спецкостюма, в частности, убедился зачем-то, что белые кресты на кирасах не аппликация, а влиты в кирасы при изготовлении – сам фарфор в поле крестов был белый, с неровными, оплывистыми краями. Также некоторым образом любопытствование ограждало Шкаба от ещё одного отвратительного ощущения: не выпуская Шкаба из зоны досягаемости – Дейнеко двигалась позади слева, и будучи в два раза меньше по размеру, чем он, но нависала над ним чёрной «угрозой оказания помощи».

Они вышли в распределитель объёмов А. Здесь Шкаб услышал снизу, через решётки перекрытий, обрывок происходящего мощного скандала в полный крик, даже узнал голос Нерадека, дёрнулся, но притормозить не сумел: Дейнеко подпихнула его в арку потерны, ведущей в центральный пост, и продолжала толкать до самого шлюза… как там бы ни было, а топографию Птицы земляне знали тренированно. Огрызаться Шкаб не смел, но толчки – последовательно – набили ему в оперативную риторический[87] вопрос: «Дачтожзаколбунахтакое?!»

Ответили ему уже, ответили, кратко, но достаточно, и более распространённой версии ответа не будет. «Именем Императора». Вереница событий: десант бедного Ейбо – прибытие землян в Палладину – потрясающий и невозможный разговор с Пулеми – и теперь захват (именно захват, абордаж!) Птицы – вдруг представилась Шкабу сплетённой идеально. Сплетённой как бы сном во сне для спящего, но – идеально, для живо наяву… Захват и «Именем Императора» подплавил концы – верёвочка закончена и удалась. Ах ты, ух ты, подпротух ты…

Толчок – Шкаб влетел в центральный. И здесь тоже творились бардак, нештат, неустав, понижение живучести, нарушение юзабильности. На куполе двое крестоносцев прямо к станине БВС монтировали некую раму: висли кабели, парили, поблёскивая вращаясь, упущенные штоки и шплинтики. На рабочих местах сидели крестоносцы, и определению подлежало на слух и со взгляда (по темпу подачи команд с такт и по скорости перебора комнат управления на центральном сводном) – крестоносцы умелые. Даже климатизатор переключили под себя – об хвойный аромат, ненавидимый всей Трассой, Шкаб ударился на входе. Спасибо, хоть «взлётку» не захламили.

А здорово они работают, подумал Шкаб, обсканировав обстановку. Но где мои? Очередной толчок, несколько эксцентрический, Шкаба развернуло правым плечом вперёд – и он их тут же увидел.

Вахтенные «птичники» – шестеро – стояли на подковках слева от входа, руки на переборке. Не оглядывались и не переговаривались – видимо, им успели объяснить, что не надо. Смирно стояли. Плиих и Ровчакова по одну сторону от «панорамы», Герг Серёгин, сутулый Сергей Марлун и Алла Фозина в майке с разорванным воротом – по другую, а Пша – посередине, носом в стекло, в очередной раз подтверждая своё прозвище – «Удачкин». Да, Пше хоть не скучно, точкой зажглась у Шкаба где-то близко к середине черепа ненужная глупость. Кому сейчас скучно?

В начале «взлётки» (центрального прохода диспетчерской, свободного от консолей и уровней) очередного ожидаемого толчка в спину не последовало так неожиданно, что Шкаб опять споткнулся – на этот раз назад. Извернулся, прицекался. Остановился. Открыл рот. Но сказать ничего не успел, надвинулся на него Шос.

– Шкипер Ошевэ, предлагаю вам по громкой связи приказать членам экипажа станции прекратить все препирательства и спокойно проследовать в клуб станции, – произнёс Шос Шкабу прямо в ухо, и от «эр», раскалённой окалиной сыпящихся с фразы, у шкипера заломило голову. – Спешите, Ошевэ! – продолжал Шос. – Мы сейчас очень агрессивны. Я не хочу применять силу. Я не хочу применять силу, Ошевэ. Я не хочу этого. Пройдите к интеркому. Избавьте меня от греха, шкипер, будьте великодушны. Возьмите микрофон.

Он отстранился, и Шкаб схватился за обожжённое, по ощущению, ухо. Дейнеко подала Шкабу тёплую гарнитуру. Краем зрения Шкаб заметил, что вахтенные одинаково повернули головы и смотрят на него. Этот Шос, безусловно, в постнаркозе. Безусловно. Шкаб прижал дужку к виску, включил общую и откашлялся в плечо. Дейнеко с близко неотрывно, не мигая, смотрела. В правой брови у неё сидели четыре стальных колечка, а над бровью мелко был насечен под кожей штрихкод с незнакомым смыслом. Какая бледная у неё кожа. ПНС, тоже, безусловно. С-сука!

– Сука… То есть – Птица! Птица – к связи. Здесь Шкаб. – Шкаб пальцем отвёл микрофон и откашлялся в плечо ещё раз. – Слышат все, Птица, здесь Шкаб. В чём дело я не понял, но, реябта, прекратите все препирательства… словом, заткнитесь все, руками не машите и – в клуб. – Шкаб спохватился и повернулся к Шосу. – Все? И техобслуживание?

– Обэттиться! – громко сказала Фозина. Взгляд Дейнеко на неё просвистел мимо лица Шкаба, обдав ветерком. Дейнеко исчезла, и Фозина сразу ойкнула.

– Все, Ошевэ, все, до единого, – не обращая внимания ответил Шос. – И ЭТО – тоже. Не беспокойтесь за станцию – мои люди присмотрят за ней. Мои люди компетентны. – Крестоносец осклабился. – Без дышать и видеть ваша Птица не останется. Быстрей, Ошевэ. – Шос поднёс к подбородку часы. – Быстрей, Ошевэ.

– Здесь Шкаб, Птица, слышат все, подтверждаю: ЭТО, все вахтенные, все наши – всем пройти в клуб, без болтовни. Эктор, Джек, выползайте с твоими наверх, – тебя заменят… Профилактика второго контура СИЖ, по расписанию, – объяснил он Шосу. – Группа в шахте. – Шкаб напрягся и сказал: – И, космачи, повторяю, осторожней с гостями – без резкого давайте… и не орите. Гости негостеприимные. Нарканутые.

– Хорошо сказано, – сказал вдруг Шос.

– Повторяю: не спорьте с гостями, – сказал Шкаб. – Птица, как я понял, именем Императора у нас конфискована…

Шос снял гарнитуру со Шкаба и выключил.

– Скорее не конфискована, а взята взаймы, шкипер, – возразил он. – Спасибо, шкипер. Надеюсь, вы сумели оказать мне помощь. Лыко вам в петлицу. Теперь постойте спокойно. Я поработаю. – Он прибавил голосу. – Лоччо!

– Я, мэтр!

– Шаттлы?

– Малый, ИТК, «Карусель» – в доке. К работе не готов. Не загружен атмосферой. А «Нелюбов» – в Космосе. Где – не вижу. За связью.

– Феликс!

– Я, мэтр.

– Принять ИТК. Подготовить к работе. Отмахнуться по готовности. Выполнять.

– Слушаюсь, мэтр.

– Ошевэ!

– Я, м-м!.. – вырвалось у Шкаба. Он повернулся на каблуке и носке к Шосу. Шос стоял к нему боком, заложив руки за спину.

– Где «Нелюбов»? – спросил Шос.

– На контроль района пропажи десанта мы подвесили DTL, – отвечал Шкаб, давя в тоне сначала бравость, потом деловитость: приличная независимость прорезалась только к концу доклада. – Сегодня плановый смотр состояния спутника, дозаправка, коррекция орбиты, а главное – замечания накопились. На смотре «Нелюбов» и есть. На борту четверо. (Вот тут прорезалась независимость.) У нас пропали два человека, генерал. Вы ведь знаете? Уставная процедура. И товарищеский долг. Месяц контроля района ЧП. Мы не стали даже транспорт десанта эвакуировать с грунта, для опоры. Вы ведь знаете, генерал?

И он тоже заложил руки за спину.

– Мэтр. Генерал-майор. Сэр. Мистер Шос, в крайнем случае. Какие у вас у всех одинаковые реакции! Не забывайтесь, космач. Вы неубедительно забываетесь. – Шос подошёл к вахтенным. Помолчал. Чертыхнулся. – Эй, спецы! Кто из вас ведёт «Нелюбова»?

Повернулась Алла Фозина. Разорванный ворот майки развевался – над Фозиной была ниша с кулером, она стояла в самом сквозняке.

– Ну я, – сказала она. – Соператор Фозина. Чем могу? Ещё? – добавила она.

– Терминал? – спросил Шос.

– Пятёрка. И что?

– Немедленно вернуть шаттл на станцию. Мне он нужен. Немедленно.

Шкаб закрыл глаза. Независимость иссякла мгновенно. Это ведь Фозина…

– А чёрная дыра вам не нужна? – спросила Фозина. – Вместо? Во-первых, «Нелюбов» за связью. Вашим же вам сказано. Их надо либо через Город брать, либо стрелять над горизонт ретранслятор. У нас их не масса. Вы, случайно, десяток не прихватили для нас? Нет? Ну, тогда и нечего. И скажите, чтобы меня больше не трогали.

– Соператор Фозина, – сказал Шос. – Выполните мой приказ, прошу вас. Верните ИТМ на станцию. Через Город. Вас доступят.

– Да что вдруг такого-то? Вот так вот за не на фиг? Да пашёл ты! – решила Фозина с лёгкостью. – DTL необходимо дозаправить и прокачать. Иначе потеряем. Он низкий. Операция закончится через двадцать часов. И всё тут. Мало ли что вам понадобилось. Что вы тут вообще?

– Алла! – пробормотал Шкаб, сознавая: бесполезно. Даже если бы он кричал, Фозина не услышала бы его. Фозина не услышала гарантированно: Шкаб пробормотал.

– Лиса, на месте! – вдруг крикнул Шос. – Ошевэ, прикажите соператору Фозиной вернуть шаттл на станцию. Помогите соператору сыграть свой шанс.

– Шанс? Мой шанс? И шанс прямо крайний? – спросила Фозина. Шкаб потёр лицо обеими запястьями и, смаргивая нерезкость, огляделся. Окружающее стремительно приобретало избыточную яркость, делалось болезненно ослепительным. Уши заложило, как давеча в переходнике. Бесполезно. Всё уже случилось. Он точно откуда-то знал: всё уже случилось. Что случилось? то, что не исправить… И пытаться нечего, зря надсадишься, и всё.

Попытался вмешаться Пша Удачкин. Пша не знал, что уже поздно.

– Алка! – прошипел он. Фозина отмахнулась.

– Последний, – сказал Шос. – Знаете слово? Последний шанс, клон соператор Фозина. Ошевэ!

– Алла, – сказал Шкаб безнадёжно. – Сэр…

– Шкаб, ну ты-то хоть не позорься! – сказала Фозина, наклонившись, чтобы увидеть его: между ними стоял Шос. – Люди на «мэйдэй», ты-то что! А вы, землянин, имейте в виду, я хоть и клон, но товарищ. А у вас, землянин… Да ну вас! «Нелюбов» на «мэйдэй», всё, что я с тобой тут. Через двадцать часов конец операции. И звать не надо. Сами вернутся.

– Алла… – сказал Шкаб. – Надо… не надо… – Он задохнулся. Всё уже случилось. Пулеми не сошёл с ума. Город захвачен, Мьюком арестован. «Они применяют силу». – Сэр… Мистер Шос…

– (…)[88], Шкаб! – Фозина повернулась на каблуке к стене. – Расплылся. Не приду к тебе на день рождения.

– Итак, мне некогда, – произнёс Шос бесстрастно и сделал движение рукой.

– Сэр… – успел повторить Шкаб – движение Шоса длилось как раз столько. Хлопнул выстрел, негромко, неубедительно. Не происходи убийство в поле зрения, Шкаб даже и не встревожился бы: звук не походил на аварийный. Негромкий хлопок с щелчком в начале, срабатывание немощной пневматики. Флинт для «в корпусе». В основание черепа. Фозина обмякла, поплыла на подковках. Крови не было. Потянулась пауза, смешанная с острым и неправильным здесь, в жилухе, запахом сгоревшей взрывчатки, перебившим можжевеловую вонь. Тело Аллы тихо запрокидывалось, сорвалась левая подковка, сорвалась правая. Шкаб увидел перевёрнутое лицо, искажённое неподвижной усмешкой. Шос застёгивал кобуру. Тело дрейфовало к нему, но Шос успел застегнуть свою кобуру и придержать Аллу за плечо, и оттолкнуть от себя взметнувшиеся по инерции руки. Шос извлёк из недр спецкостюма скотч и заклеил разорванную майку на трупе.

Шкаб огляделся. Земляне занимались своими делами. Видали и не такое.

– Шкаб, что это? – спросил Марлун. – Эй, Алка, ты что? Шка-аб!

– Не надо… – пробормотал Шкаб опять. Очень яркий свет в диспетчерской, и что-то с давлением… Уши заложило, ничего не слышу. – Не надо кричать.

– На месте стоять, – предупредила Дейнеко. – Сотрудничайте, и больше никто не пострадает.

– Шкаб!

– Шкаб!

– Шкаб!

– Прохоров! – рявкнул Шос.

– Я, мэтр!

– Остальных приков отконвоируйте в клуб. Дейнеко, держать их! Прохоров. Оставьте там воду и канализацию, и воздух, естественно, – и запечатать отсек. Некогда мне с ними, dad-gummit!

– Ай, мэтр. Эй, вы, налево, и – марш! Сказано тебе, ну!.. – Пша получил прикладом по загривку. На плечо Шкаба легла знакомая рука женщины-кошки.

– Тихо, тихо, шкипер Шкаб… – прошептала она почти нежно.

А Ска Шос продолжал:

– Планк!

– Здесь, мэтр.

– Убрать труп. Не забудьте закончить с ней процедуру. Документировать. Тройку Сворого – на контроль-обеспечение жизнедеятельности станции. Использовать нашу технику.

– Роджер, мэтр.

– Феликс.

– Здесь.

– «Карусель» наша?

– Ай, мэтр.

– С капитаном Койном связь мне сюда.

– Кабель?

– Нет. «Чернякова-В» в контур станции не заводить. НРС. А питание возьми местное.

– Недостаточное, мэтр!

– Звездолёт. В. Контур. Станции. Не. Заводить.

– Простите, мэтр, ай cap it. Выполняю. Питание местное. Через десять минут, мэтр.

– Вы её убили, – произнёс Шкаб.

– Что? Так точно. Не сдержался. Не извиняюсь. Кстати, Ошевэ, садитесь за пятый терминал и верните «Нелюбова» на станцию. Хоть вы-то словите свой шанс. Не маленький ведь.

– А иначе что? – спросил Шкаб.

– Иначе я сейчас прикажу вернуть вахтенных сюда и расстреляю их. Мне некогда.

Шкаб молча направился к пятому терминалу. Землянин, занимавший кресло перед ним, поднялся, предупредительно подняв подлокотник, чтобы Шкаб удобнее и быстрее сел.

2. Орбита Эдема (Четвёртой ЕН53-55), борт ИТМ «Нелюбов» – DTL «ОРБИТЕР-04/02»

«Нелюбов» брюхом к звёздам стоял в зените района ЭТАЦ. Створки грузового отсека были распахнуты. Два прожектора вытесняли из него тень. Восьмитонный конусообразный DTL был принят на RMS и фиксирован в спецнасадке к манипулятору, представляющей собой мобильный гермоадаптер: спутник отчитался крайний раз очень неубедительно, и руководитель миссии Роман Володница решил наддувать отсек контроля спутника, работать без скафандра. От шлюза 2С «Нелюбова» к адаптеру протянулась нежёсткая переходная камера ASC. Володница в лёгком комбе проник сквозь неё в спутник и торчал в колодцеобразном отсеке контроля третий час безвылазно. Чек затягивался, главным образом, потому, что обнаруженный сбой НРС-ctrl-комплекса спутника был удивителен и неописан в литературе. Когда Володница впрямую, с кабеля, вскрыл полётный журнал – генеральный лог калькулятора НРС-комплекса оказался абсолютно не похож на контрольный, снятый телеметрически, – что само по себе было загадочно. Далее лог утверждал, что прошлой ночью DTL принял из надримана некий информационный массив, каковой, просуществовав в оперативной памяти две секунды, решительно отказался перевестись на кристалл и самоуничтожился, повредив операционную среду в нескольких местах и оставив после себя смутное и неприятное впечатление, что команду на самоуничтожение сам себе и выдал. Невозможно также было выяснить адрес, с коего массив зашёл в калькулятор. И вся эта история отображалась неточно, зыбко, обрывками, засевшими в несколько раз уже обновившейся оперативной памяти. А затем, значит, кусок отчёта был сформирован заново и, фальсифицированный, отослан на Птицу в очередном часовом брейке. Подобным же образом сбоило и днём – в четырнадцать (восемь минут сбоя) и буквально во время стыковки «Нелюбова» со спутником. И опять что-то писало в отчёт на отсылку враньё. Как будто калькулятор ожил, научился врать и развлекается! Разумеется, чушь. Любопытнейшая ситуация. Если б не нарушение режима контроля района ЧП… Всякие так мысли в голову придут. Не Славочка ли Боборс, колбу его, опять тренируется, девственник безумный, где нельзя?

Птица была за связью. Впрочем, главный специалист уже был на месте – сам Володница. Кое-что соображал в соператорстве пилот Валехов, но переговоры с ним свелись к оканью, эканью и безбрежному удивлению дуэтом.

Однако удивление было контрпродуктивно. Володница сделал зеркало отказа, сбросил его к себе на модуль – поразмыслить дома – и, перегрузив систему, принялся её отстраивать.

Космачи Линёв и Фаг, старые младые, поскольку манипулятор был занят, вышли наружу в установках автономного перемещения, имея задачей подсоединить магистрали для дозаправки спутника рабочим телом и производить прямой контроль передавливания до зелёного. Дел было много, спутник работал на MD, и не копаться – старались. Все возможные функции контроля района ЧП временно взял на себя «Нелюбов».

Над районом ЧП стояла тяжёлейшая облачность, фотометрию исключая. Сканерная консоль DTL администрировалась только с родной БВС, так что сканера перевели в «стоп». Поставили на активный приём радиосвязь каналов Нюмуцце и Скариус, вывели в громкую. Приняли и поставили на запись непрерывную, «секунда-через-секунду» панораму с внешних камер «пятидесятого».

(Как позже можно было из любопытства выяснить – при передаче функций слежения от спутника на шаттл флажки выставились в схеме «по умолчанию» – видео и аудио с полутанка шли в память без анализа движения и акустики, и громкий сигнал ВНИМАНИЕ не прозвучал. Вокруг полутанка в кадре и под микрофонами почти час бродила хана – и на «Нелюбове» ничего не заметили. Справедливости ради – пилот Валехов просто физически не мог разорваться и осуществлять контроль каналов полутанка впрямую – телестанция находилась в радиорубке, за два люка от первого поста.)

Пилот Валехов неотрывно сидел за первым постом, сопровождая с рук и вис комплекса «Нелюбов» – DTL и отрабатывая диспетчером выход Линёва и Фага. Ему даже в гальюн некогда было отлучиться. Ресурса двигателей коррекции жалели, а юстировка установки ГКФ в условиях активного перераспределения масс в нежёстко состыкованном комплексе – штука нервная, особенно когда знаешь, что через несколько часов всё обратно переделывать, и благо что только для спутника. Сидел Вадим «Кросс» Валехов в распашонке и АСИУ, работал, потел, маленькими глоточками дотягивал чрез трубку кофе из опавшей груши. Рук едва хватало. Когда за два метра от него занялась огнями и загудела органом вызова стойка НРС, Валехов очень сильно рассердился. Обычный вызов. Не MD, подождут.

– Что там, Кросс? – спросил его Володница через минуту.

– Город.

– Что тебе, рук не оторвать?

– Никак. Подождут, Роман, не эм-дэ.

– Ты прав. Но всё же выбери время.

– Что там у вас? – через пять минут спросил Филлип Фаг, по прозвищу ЛитР. – Утомительно очень.

– Да Город же, (…)! – объяснил Валехов, которому как раз вот сейчас некогда было глаза протереть от пота, свисающего с лица. – Ну что за выеденные яйца, ну вы объясните мне!

– Надо ответить, – глубокомысленно сказал Володница.

– Скоро привыкнем, – сказал Валехов ещё более глубокомысленно.

– Никогда ты не станешь серьёзом, – заметил Володница.

– Зато я честно выполняю свои обязанности, – возразил Валехов. – Меня это вполне… ты-ты-ты… тихо, тихо, барабан… приносит мне законное удовлетворение.

– Кросс, да брось ты там в пульт чем-нибудь! – взмолился через десять минут Линёв. – У меня громкость не регулируется, усилитель отказный!

– Чем бросить-то? – спросил Валехов. – Три минуты потерпи. Сейчас я цикл доведу и отвечу.

– Брось собой, а?

– Через три минуты. Всем телом брошусь. Или, Роман, давай я двигатели зажгу. Тогда проще. Брошусь немедленно.

– Три минуты – нормально, – решил Володница.

– Уже меньше, – сказал Фаг. – Или ты опять усреднил?

– Немного, ЛитР, – сказал Валехов. – Так, плюс или минус.

– Бесконечность… – громко пробормотал Линёв.

– Рома, тогда пусть он двигатели пускает.

– Я хочу, чтобы на капремонт шаттл стал с резервом ресурса.

– Ты настоящий Шкаб! – с уважением сказал Линёв. – А я должен расплачиваться.

– Разве это я нас вызываю? – спросил Володница хладнокровно. – Разве это я не переключил НРС на автоотклик? Не ты ли, друг мой, этого не сделал? Не эм-дэ. Подождут. Мы тут не баклуши сбиваем с деревьев.

Через двадцать минут Фаг сказал:

– Всё, я всё бросаю и иду отвечать.

– А у тебя много ещё? – спросил Валехов с интересом.

– А какая разница? Ещё чуть-чуть, и я всплыву, как дохлая рыбка.

Недавно на Птице посмотрели фильм, где был аквариум с дохлыми рыбками.

– Ну я почти закончил, Фил.

– За это твоё «почти» я плюну в тебя дважды – в фас, а потом в профиль.

– Ну я уже закончил, космачи! Натурально. Висим, братва! Шесть часов у нас в гиро!

Сигнал продолжал надрываться.

– Да (…), Кросс!

– Кросс!

– Пилот Валехов, ответьте первому миссии!

– Я в гальюне! – прокричал Валехов издалека. – Минуточку! По-маленькому! Минуточку!

– Всё, я возвращаюсь на шаттл… – сказал Фаг с отчаяньем.

С облегчением отдуваясь, Вадим «Кросс» Валехов повернул клапан сброса отходов, закрыл АСУ, выбрался из туалета и полетел обратно в рубку. Он был в метре от оборавшегося НРС-ctrl, когда стойка вдруг погасла.

– Оп-са! – сказал, изумившись, Валехов. Он принялся в поручень на морде стойки. – Рома, они отчаялись. Вызвать в отместку?

– Кросс, да… – начал было Володница, но тут по громкой раздался предупреждающий сигнал радиостанции «Нелюбова», на авто стоявшей.

– «Нелюбов», ответьте «Карусели»! – сказал ровный мужской незнакомый голос.

– Я «Нелюбов», – ответил Володница. – «Карусель»? Что стряслось? Кто на контакте?

– Подайте маяк «Карусели», – сказал голос. – Иду к вам. Приготовьтесь принять «Карусель».

– Маяк подан, – сказал Валехов, отработав запрос автоматически. – Кто говорит?

– Генерал-майор Шос, Управление Солнечных колоний. Чем объясняется ваше молчание?

– Это вы вызывали? Мы работали, – сказал Володница. – Некому было ответить. Вызов без пометки первой срочности… – Эфир потянула пауза. Её не выдержал Володница, продолжил: – К приёму «Карусели» будем, конечно, готовы. Кросс, начинай. Где вы, «Карусель»?

– Я буду у вас через одиннадцать минут. Начинаем взаимодействие к перехвату и стыковке.

– Роман, я его вижу! – сказал Фаг. – Ничего себе он идёт!

– «Карусель», «Карусель», здесь «Нелюбов», вы приближаетесь с опасной скоростью, повторяю, приближаетесь с опасной скоростью! – закричал вдруг Валехов, и Володница, оценив его тон, сразу полез ногами вперёд в адаптер. Перебираясь по шнуру в трубе, Володница слышал, как Валехов орёт в эфир:

– «Карусель», до столкновения сто секунд! Вый-еденные яйца! «Карусель», у вас двигатель выбирает форсаж за тридцать, повторяю, за тридцать секунд, немедленно начинайте торможение!

Выбравшись в шлюз и впервые в жизни не закрыв за собой входной люк, Володница закричал:

– Кросс, откуда он идёт?

– Штирборт!

Володница толкнулся и почти влип лицом в иллюминатор. Там сияло синее солнце: ИТМ с безумцем в пилотском кресле тормозил на форсаже, с четырёх дюз. Он шёл прямо на «Нелюбова».

– До столкновения двадцать секунд! У вас тяги одиннадцать, отвечайте, вы управляете ИТМ? – орал Валехов.

– Чем он тебе ответит, придурок?! Одиннадцать тяги! – Ничего не успеть. Сейчас шарахнет в штирборт. Все ограничники… Да!

– Кросс, герметизируй объёмы! – закричал Володница.

Валехов услышал его – в метре от Володницы обвалилась жёлто-чёрная плита.

– Роман, он успевает, – спокойно сказал Линёв. – Я веду его дальномером.

– Точно? – переспросил Володница.

– Точно. Иначе бы я с тобой сейчас прощался.

– Он (…)[89] псих! – зачарованно сказал Фаг.

– Псих он или землянин, но в морду получит,– сказал Во-лодница.– EV, первый, второй – на борт, немедленно. Бросайте всё (…)[90]! Кросс, спроси идиота, изволит ли он стыковаться или пойдёт улицей?

– Их там двое, Роман, – сообщил сорванным голосом Валехов. – Пилот и баба. Они уже идут, улицей. Роман, ты знаешь, а они на скафандровом кислороде шли. «Карусель» без атмосферы. Они даже не шлюзовались. Зря, пожалуй, мы на вызов не ответили, да? Очень я удачно гальюнное время выбрал!

Володница тем временем подплыл к первому шлюзу, открытому в Космос. В иллюминаторе люка камеры перепада он увидел две чёрные фигуры, уже вплывавшие в объём. Одиннадцать единиц в ось, хорошая физика, подумал Володница с уважением, давая автомату шлюза команду «принять».

Дейнеко вошла в «Нелюбова» первой. Чудовищный хрустящий удар в переносицу выключил сознание Володницы.

Глава 25 Ранним вечером в овраге, и Мерсшайр фыркает

До поездки верхом на коне моя заведённая в «лётке» «машинка времени» отказывала трижды: в незапамятные времена в Касабланке, когда я проходил тест на определение индекса SOC и сидел незабываемые сто часов в «бутылке Эдисона», и два раза – во времена менее незапамятные, после моего приключения с Щ-11. Это были сбои, контузии. Но впервые я вывел «машинку» из контура внимания сознательно, слишком занятого психологическим демпфированием (тело давно перестало отвечать на команды и тупо страдало) беспощадных ударов снизу через копчик в позвоночник. Зачем прикажете его, такое время, считать?

…Ехали на коне по холмам чужой планеты двое, где я был – сзади, носом в назатыльник спецкостюма Мерсшайра, и я не видел, как Мерсшайр выбирал направление. Видимо, по блику, а за рельефом под ногами следил конь. Ехали мы – не знаю сколько. Вечность, и ещё немного сотен лет. Темнело – то ли в глазах, то ли в общем. Вдруг Мерсшайр затормозил коня – шарахнув для этого мне обоими локтями под дых, мне этого очень не хватало. Конь затормозил, присев, едва не пойдя юзом. Меня немедленно опять повело назад, к земле, удариться об неё и так остаться, и опять Мерсшайр, не оборачиваясь, успел придержать меня. В книгах пишут: «Герой не чувствовал своего избитого тела». Я, к сожалению, тогда был не герой, – я очень хорошо чувствовал своё избитое тело, все его клеточки, с детализацией болевых ощущений на генном уровне. Вот мозга я не чувствовал.

Сизые пятна медленно уплывали из глаз. Конь стоял недвижно. Мерсшайр тоже не шевелился. Из последних сил обняв ногами брюхо домашнего животного, я выглянул из-за Мерсшайра. Мерсшайр тяжело, как будто бежал с седоками, а не был одним из них, дышал.

Альфа сильно присела, над востоком тучи на куполе ещё светились изнутри, но здесь, в проёме между холмами, стояла почти мрачная тень. Нет, не совсем мрачная. Что-то просматривалось. Сначала решил – какая-то разновидность болезненных, уже родных, пятен. Но нет. Это принадлежало внешней реальности. Впереди по курсу пространство перечёркивал страшно светящийся извилистый горизонтальный шрам. Свечение меняло интенсивность так, что я скоро сообразил: это электрический свет из-под грунта, из какого-то провала, несомненно. Мы приехали.

Мерсшайр фыркнул, конь переступил с боку на бок. Мерсшайр отпустил натянутые стропы управления, привязанные к железке во рту коня. Над плечом Мерсшайра показался ствол флинта.

– Хана! – шёпотом прокричал Мерсшайр.

– Мерс? – ответил женский голос таким же шёпотом на всю округу.

– Я, Мерсшайр!

– Здесь овраг. Мы ждём Хана. Спускайтесь, Адам. Коня оставьте наверху. Радиомолчание!

И нам помигали фонариком.

– Сползай, прик, – велел Мерсшайр. О, тут я был рад подчиниться. Я упёрся Мерсшайру в спину лбом и сполз по гладкой потной заднице коня, всей грудью хватанув её, задницы, запаха. Хвост коня, замотанный зачем-то скотчем до состояния палки, попал мне между ног… в общем, я упал навзничь. Удар меня потряс совершенно. Глаза закрылись сами собой. Отдохновения не наступало, контузия продолжалась. Меня продолжали бить с четырёх подкованных ног в копчик. Но всё равно мне было хорошо лежать. Не заботиться о равновесии. Но Мерсшайр сильным пинком в бедро заставил меня подняться на четвереньки. (Отчётливо запомнилось удивление, которое я испытал оттого, что пинок меня ничуточки не оскорбил.) Проламывая коленями подсохшую корку грунта и выдавливая из-под корки, словно зубную пасту, грунт мокрый, я добрался до провала. Мерсшайр надо мной вёл коня.

Это был молодой овраг, может быть, весенний. Внизу горели фонарики, двигались две фигуры. Глубину оврага я измерил точно: край обрыва у меня под руками обвалился, и я головой вперёд обвалился вместе с ним. Меньше трёх метров.

– Привет, хобо, – сказала Салло.

Она помогла мне сесть, привалила меня спиной к стене. Блэк-Блэк копался в рюкзаке поодаль.

– Сиди так, хобо, – сказала Салло.

По склону стоя съехал Мерсшайр.

– Ну? – сразу же спросил он.

– Обсли, – сказал Блэк-Блэк спокойно. – Много. Больше восьми. Трое напали из полутанка на Мадлу и Веренику. Мадле сломали шею, Веренику порезали. Одновременно – на лошадей. То есть сначала они напали на них. Крик, мы отвлеклись. На лошадей – неизвестно сколько. Порезали всех. Затем со скалы попали ракетой в ровер. Взрыв. Мощная ракета. Хан ранен в руку. Дротик. Очень быстрый. Керамику раскололо. Болевой шок. Затем нас сильно ужаснули. Никогда такого не было. Отступили. Долго несли Хана. Мы с Салло – авангард… – Он натянул уголок рта на щёку. – Авангард отступления. Сейчас остальные подойдут.

– А мы что? – спросил Мерсшайр. Блэк-Блэк понял его вопрос не так, как я.

– Счёт плохой, – ответил Блэк-Блэк. – Считая того прика – четыре – четыре. Не считая лошадей и машину. – Он посопел. – И ПРО-станции… Ты хоть контейнер закрыл, Адам?

– Закрыл, закрыл, – медленно сказал Мерсшайр. – Четыре – четыре… А Порохов?

– Не появился. Мы и не звали.

– По-моему, они нас не убивали, – сказала Салло. – Отгоняли. А, Хендс?

– И мы отошли, – сказал Мерсшайр.

– Вас там не было, комиссар, – сказала Салло. – Быстрые, страшные – и много. Больше восьми. Ужаснули нас… очень. Н-да. Вот так.

Мерсшайр фыркнул, но промолчал.

Наверху, на той стороне оврага, раздались топот, чавканье по грязи, с обрыва посыпалось – и появились Колдсмит, Никополов и раненый Рукинштейн. Сразу стало суетно.

Рукинштейн никому не позволял себе помочь, шипел на сующихся, словно сбоящий клапан. Он сполз в овраг по склону на спине. Он остался полулежать, зашипел матом на сунувшуюся к нему с «пенкой – подложить» Салло. Он стал ощупывать себя. Он вытащил из кобуры флинт и положил его под здоровую руку. Он отвалил здоровой рукой левый, расколотый надвое наплечник, сбросил его. Перчатка была заляпана грязью, он вцепился зубами, сорвал её. Он полез голой рукой под мышку. Перекошенное лицо его вдруг стало почти нормальным от боли, когда он нащупал свою рану. Один за другим он отщёлкнул замки на кирасе спецкостюма и, громко с прискуливанием шипя сквозь зубы, осторожным поворотом корпуса вылез из неё. Колдсмит подхватила отпавшую кирасу, поставила в сторонку. Поддёвку можно было резать – синтетическая, но ткань. Со стропорезом сунулся к Хану Мерсшайр – Хан на Мерсшайра прямо залаял, от этого Хану явно полегчало. Он распорол майку сам, своим ножом – обнажил кроваво-синее, пробитое навылет левое плечо. Рана сидела в багровом синяке. Кровь обильно и густо толчками плескала. Хан был бледен, словно новая бумага, черты лица почти не различались – белое пятно. Тут стали понятны предстоявшие раздеванию манипуляции Хана с флинтом. Он сдвинул ноги, выщелкнул в пах обойму, большим пальцем выдавил из неё патрон, сунул его пулей в рот, прикусил и принялся расшатывать, зажмурившись. «О чёрт, Хан, сэр!» – сказала Колдсмит. Хан плюнул в неё пулей. Высыпал взрывчатку из гильзы прямо в рану. Я догадался, что он собирается делать. Мигнула светящейся красной защитной головкой огромная спичка (в комплект кислородной шашки такие у нас входят). Держа её в кулаке, Хан несколько раз глубоко, кратко и сильно вдохнул, ногтем сковырнул головку, спичка вспыхнула и, без секунды не промедла, Рукинштейн сунул вспышку в заряженную рану. Взрывчатка взорвалась – полыхнуло насквозь плеча. Мерсшайр отвернулся.

Когда Хан замолчал, Блэк-Блэк, пряча в пояс баллончик с кровоостанавливающим средством, как ни в чём не бывало сказал:

– Можно и так. Сквозное. Удачно. Чисто. Дротик. Перелом срастётся. У меня бывало. Ничего. Без медсерва не справимся быстро. Не двигайте рукой, лидер. Вы теперь у нас надолго однорукий. Дайте мне сделать уколы.

Хан запрокинул голову, закрыл глаза.

– Какой у нас счёт, мистер Хендс? – спросил он.

– Четыре – четыре, если считать прика. Не в нашу, – повторил Блэк-Блэк.

– Морячка было не вытащить? – спросил Хан Салло. – Не похоронить? Я уже не видел.

– Морячок погибла и похоронена, – ответила она. – Ракета попала прямо в неё. Разорвало на части. И я, и Исмаэл – мы видели.

– Какая-бы-Морячок-ни-была-старая-и-тупая,– произнёс Никополов,– спрыгнуть-она-должна-была-успеть… Спрыгнуть-и-укрыться. Секунды-три-у-неё-было… пока-ракета-шла… Секунда-на-неожиданность… ОК. Две-секунды-выпасть-откатиться… не-пито-не-едено. Не-успела… не-марсианка. Батя-у-меня-аптечка-полная. Дать-что?

Мерсшайр фыркнул и зло сказал:

– О, Боря, да ты никак посмелел? Морячок, оказывается, старая и тупая?.. Да оборудованию всё равно была хана, Хан, – поспешил сказать он невпопад, отшатываясь от вызверившегося на него Никополова.

– Мерс-не-трогай-меня-никогда-сука. Тебя-там-не-было. Слова-ты-не-имеешь.

– (…)[91]!– сказал Хан.– Какой ты, Боря, Бля, умный, ни (…)[92]! Стой спокойно, оставь комиссара!

Мерсшайр, отряхивая плечо, фыркнул.

– Софья Василиковна потеряла всё наше снаряжение, – сказал Блэк-Блэк. – Она пыталась его спасти. Но не сумела. Неудачная попытка не стоит благодарности. Во всяком случае, в поле. Вот бинт, лидер. Вы опять сами?

– Ладно, Хендс, ладно, – сказал Рукинштейн. – Хотя… вы правы… – Помогая здоровой руке подбородком, он перевязывал плечо – через шею и подмышку. У него выходило на удивление аккуратно, но с узлом ему помог, не слушая сдавленных протестов, Блэк-Блэк. И сразу же, закончив, Блэк-Блэк подал Хану откупоренную флягу, дождался окончания продолжительного глотка и вставил Хану под нос мундштук с горящим картриджем.

– А трупы? – спросил вдруг Мерсшайр. – Софья – я понял, а Прхалова и Слава?

– Слушайте… – произнёс Хан с оттенком признательности, адресуясь к Блэк-Блэку. – Мистер Хендс… Возьмите на себя… Похороните девчонок… А где наш уникум? – спохватился он вдруг, огляделся, увидел меня, кивнул. – На вас похороны, ОК, старшина?

– ОК, – сказал Блэк-Блэк.

– Вы там знаете… сделайте там всё нормально… Мне надо спокойно посидеть.

– ОК, – сказал Блэк-Блэк, поднимаясь. – Без напряжения.

– Я помогу вам, старшина, – сказала Салло. – Скажу слова нашим девочкам.

– ОК, – сказал Блэк-Блэк. Он вскинул скорчер на плечо, и вместе с Салло они пошли наверх.

– Мистер Блэк-Блэк,– окликнул Хан, не двигаясь. Старшина задержался, стоя коленом на краю обрыва.– Потом смените Луну: она (…)[93] видит в темноте. Подежурьте вы. ОК? И поаккуратней там. – Негр поднял в знак понимания руку, чего Хан видеть не мог, но чего ему и не требовалось, и скрылся. Земля, сбитая негром со стенки обрыва, кончилась. Хан курил, осторожно трогая повязку. Юпи Эбони Колдсмит заняла надо мной пост: опустилась на колено, положила на другое горизонтально скорчер и облокотилась на него. Мерсшайр стоял, закинув лицо вслед ушедшим, что-то бормоча. Ругался, а может быть читал молитву. Как «хобо» хоронят своих мертвецов? – подумал я. – Сжигают из скорчера? В землю закапывают? Мерсшайр несколько раз говорил о похоронах, но не говорил – как хоронят… А Закон об обязательной переправке на Землю? Впрочем, подозревал я, не всё однозначно с этим Законом. Да и «хобо» – не космачи. И не земляне. Марсиане. Хобо. Нет, рано мне ещё думать. Надо ещё посидеть просто так. Послушать.

– Эй, Мерс, яйцеглавый, – позвал Хан.

Мерсшайр фыркнул.

– Хан, не называй меня так, если рассчитываешь на моё сотрудничество, – сказал он.

– Сотрудничать, Мерсшайр, изволь со своим прободённым желудком,– сказал Хан.– Или со своим кривым (…)[94], поскольку ни одна из наших тебе не пособит, а Слава наша общая кончилась. Но с ним, своим, кривым, сотрудничать – только в неслужебное время. А мне, Мерсшайр, ты будешь тупо подчиняться. Без всякого чревоугодия. Сотрудничество тебе? Слушай мой приказ, марсианин. Дано: мы в (…)[95]. Ответь, как тебе кажется, что за (…)[96] и (…)[97] происходят у нас тут, (…)[98], в поле? Почему мы в (…)[99]? Ведь не должны были!

– Представления не имею, Хан. Общий ответ. Вы у нас лидер. Ожидаю ваших распоряжений.

Хан затянулся яростно. Странно, но не походило, что он, как глупый командир, назначил комиссара болванчиком для вымещения злости и досады и вымещает их. Хотя так выглядело. По-моему, и Мерсшайр думал так же, как я чувствовал, и не поворачивал козырёк назад. Не был Марк Рукинштейн глупым командиром… Обстоятельства были умнее.

Хан поднял флягу Блэк-Блэка, не вынимая окурка, глотнул уголком рта, утёр пролившиеся капли запястьем. Выплюнул окурок – словно пулю давеча.

– Темнишь, падаль образованная!– сказал без, подчёркиваю, напора, неприцельно.

– Иди ты, сэр Хан, в (…)[100] ещё глубже, чем мы все уже в ней! – ответил ему Мерсшайр. – Может, оттуда, из глубин, лучше разглядишь обстановку… Дашь оценки и рекомендации… Вы лучше бы мне хоть вкратце рассказали, как у вас так криво пошло. Салло начала, но…

– Расскажи ему, Колдсмит, – приказал Хан.

– Несколько пар близнецов… – сказала Колдсмит.

– Два-тройника, – возразил Никополов. – Я-точно-уверен. Два-тройника.

– Их было больше, – возразил Хан. – Трое выскочили из полутанка. Одного из них я присадил. Двое резали лошадей. Один стрелял со скалы по роверу. И двое напали на Салло и Блэк-Блэка. Эти тоже не ушли. И одного присадили Юпи с Планетой. Устоциного.

– Я-тоже-присадил-одного, – заявил Никополов.

– Верить-то я тебе верю, Боря, но за лошадей – спасибо, – сказал Хан. – Напомни мне потом, я тебе медаль в грудь вобью. Ты очень храбро сражался.

Никополов отвернулся.

– Мадлу и Веренику подстерегали за полутанком, – проговорила Колдсмит тихо. – Я была справа, я не видела – полутанк заслонял. Сзади заржали кони, Хан открыл огонь, в него попали сразу же дротиком. Тётушка Софья повернула ровер в нашу с Луной сторону…

– Нет-не-сразу, – перебил Никополов через плечо. – Она-хотела-выскочить-сначала…

Хан поднял голову.

– А как ты это видел, мой дорогой? – спросил он тихо, как Колдсмит. – Разве ты не отбивался от обслей в ложбинке с лошадями? Героически? И одного убил?

Мерсшайр фыркнул.

– Да что ты расчихался, Мерс?! – заорал Хан. – Приманиваешь кого?

– Подожди, лидер, – сказал Мерсшайр. – Подожди. Давай потом. Подробности все – потом, насморк мой – потом, ОК? Обсли напали ещё до того, как вы включили запись, я правильно?.. И Судью вы не видели?

– Да, до того,– ответил Хан, закрывая глаза.– И Судью мы не видели. Естественно. Ясен (…)[101].

– И в ущелье вы даже не вошли? – настойчиво продолжал Мерсшайр. – Никто, ни один? Резали обслей, а потом отступали, ужаснувшись? Вас было девятеро, обслей – хорошо, восемь, и вы даже не вошли в ущелье?

– Не вошли, – подтвердил Хан. – Резали обслей и отступали в беспорядке, гонимые невыносимым наведённым ужасом. Ты записываешь, комиссар? Всё было, как ты сейчас… подытожил. Выслушав наши сбивчивые показания.

– Отчёт есть отчёт, лидер.

– Сука ты, Мерс, – сказал Хан. – Мразь. Слов, падло, нет, какая ты мразь. Ни украсть, ни покараулить, только оперы писать. Как был ты красный, так и есть ты он, сколько за тебя глоток ни режь…

– Мы не на Марсе, – сказал Мерсшайр.

Хан молчал.

– Мы не на Марсе, Хан! – крикнул Мерсшайр.

– Заткнись, Мерс, – сказал Хан. – Я думаю о тебе. Не мешай мне.

Мерсшайр сплюнул.

– Обо мне? – спросил он. – Обо мне? Хан, у нас провал! Провал, Рукинштейн! Мы должны были сползать по-тихому. По-тихому мы не сползали. Кто-то нам полосу переполз. Со стрельбой. С ужасом. Девчонок потеряли, снаряжение потеряли, ПРО – потеряли, Марачук потеряли, время потеряли. Были от ущелья близко – прорываться даже не стали. Отошли. Нам прикрытие нужно теперь, Хан! Да все аномалы в системе уже на ходу сюда! («Аномалы»?! Я не поверил своим ушам. Мерсшайр что, всерьёз это – про «аномалов»?) А нас осталось… Надо связываться с «Черняковым», Хан. Пусть спускают «Чернякова» в атмосферу. Прикрывают нас.

Но ведь уже связались. Крестоносцы же уже на орбите, подумал я. Они же сейчас слушают все их разговоры – по блику Мерсшайра. Почему Мерсшайр молчит об этом? Он ведь явно решил молчать… А я решил, что он и поскакал сюда – сообщить им, что они уже не одни, намекнуть, вопреки приказу этого «крестоносца» Шоса…

– Я согласна с Мерсом, лидер, – сказала Колдсмит. – Со всем уважением, лидер, но дело он говорит. Это ведь аномалы, местные. Это не те два несчастных мёртвых прика-десантника шевельнулись. Это были матёрые, обстарелые мертвецы. Не марсианские. С ужасом, со скоростью. Ты правильно приказал отступать.

Повязка на плече Хана белела – и чёрное пятно проступило на ней. Хан думал, дёргая толстыми щеками. В овраг боком спустилась Лейбер, за ней – Салло.

– Лидер, Блэк-Блэк меня сменил. По вашему распоряжению. Девочек похоронили, – доложила Лейбер. – Как плечо?

– Нормально, милая Луна… Колдсмит, подними-ка ты нашего уникума и сюда его, ко мне, доставь-ка, – сказал Хан. – Он у нас свеженький хобо, не пахнет. Понимаете меня?

– Ну зачем это? – с огромным неудовольствием спросил Мерсшайр.

– А вот так. Давай, Юпи, давай его.

– И следи за словами, прик! – сказал мне Мерсшайр грозно. – Очень грубый прик, – объяснил он недоумённо поднявшему брови Хану.

Колдсмит легко подняла меня с земли за ткань комба на плечах. Рук своих, связанных за спиной, я не чувствовал так давно, что уже и забыл, что они у меня когда-то были, руки. Колдсмит тряхнула меня, утверждая стоять, и подтолкнула. Грунт меня держал, на коне я перестал ехать. Я, шатаясь, подошёл к Хану и остановился над ним.

– Развяжи-ка его, Колдсмит.

– Приказ, сэр?

– Приказ, (…)[102]! Чего ты боишься? Мерсшайр же с нами. Нам ничто не грозит.

Мерсшайр фыркнул.

Они могли бы меня и не развязывать. Руки мои упали по сторонам тела пустыми воздушными рукавами.

– Садись, прик. Посади его, Колдсмит. Осторожней! Не поломай его… Как ты себя чувствуешь, уникум? – подпустив в голос заботы, спросил Хан. Как будто мы были товарищи. – Как, не тошнит тебя?

– Нет.

– Нет… ещё бы. Ты хоть сам-то представляешь, как тебе повезло, прик?

– Повезло – с чем? – спросил я – и вышло без звука.

– Даже грубить не можешь? Колдсмит, дай ему воды. А то я ни слова не понимаю, что он хрипит.

В зубы мне ткнулось горлышко фляги, и я сразу вспомнил, как меня поил Ниткус, я вспомнил Саула Ниткуса. И Очкарика, и шкипера Ван-Келата. И моего Хич-Хайка.

– Пей, клоник, пей, – сказал Хан. – Земная вода. Настоящая. Адаптированная, конечно.

Я сделал несколько глотков, эффективных, долгих, с задержкой. Очень хотел пить, а так – вода как вода. Ничего особенного. Без привкуса. Без какой-либо чудесности.

– Ну? Как? – спросил Хан.

– Никак, – сказал я. – То есть благодарю.

– Считай, я тебя сильно ударил в морду, – сказал Хан. – За пессимизм и непочтительность. Повторяю важный вопрос: ты понял, как тебе повезло?

– Повезло – с чем? – повторил я. Произносить слова, конечно, стало не в пример легче с промоченной глоткой. Никогда в жизни не хотел пить. Свои четыре литра в день всегда я всегда получал бесперебойно.

– С жизнью, сынок, с жизнью. Тебе повезло с жизнью, ты обязан это понимать, как… – Хан щёлкнул пальцами. – Как… Мерсшайр, как?

– Как бином Ньютона, – фыркнул Мерсшайр.

– Я не силён в науках, – сказал Хан с искренностью. – Но и мне пришлось затвердить, как стишок: вероятность иммунитета к SOC-переменной – один шанс на две тыщи семьсот человек. Цифра точная, сынок. Выстраданная многими. У кого иммунитета не было. У нас он есть у всех. И у тебя вот прорезался. Поздравляю тебя, хобо!

– Хобо?

– Хобо. Бродяга. Ныряй на любые грунты – и ничего. Броди не хочу. Как это там определяется, Мерс?

– Да уродство, – сказал Мерсшайр. Он ходил взад-вперёд, словно маятник, у меня за спиной. Он нервничал – из-за меня. – Уродство, в общем. Как у свиней. Свиньи все иммунны, поголовно. И лошади. А приматы – почти поголовно нет.

– Вот так, сынок. Как у свиней. Понимаешь?

– Понимаю. Мне немного рассказали про Марс.

– О! – удивился Хан. – Твоя, наверно, работа, яйцеглавый? – спросил он вроде бы меня, я растерялся, а потом услышал:

– Моя, Хан. Зато тебе теперь не надо читать длинных лекций. Да у тебя бы и не вышло. Забыл бы, с чего начал, не дойдя до середины.

– Ну, что ж, Мерс, лыко и тебе, – сказал Хан без угрозы. – Я запишу.

– Не называй меня яйцеглавым, Хан. Ты не Ска Шос, а я не новик. Пока мы в поле – я твоё кушаю. Но на твоём первом «яйцеглавом» я уже сижу. Больше кушать некуда. Запиши и это.

– Слыхал, сынок?– спросил меня Хан.– Как мне хочется его убить! А ему меня. Но нельзя, сынок. И мы не боимся суда за убийство. Мы боимся друг за дружку. Он знает – за скольких живу я, а я знаю – за скольких он. Мы друг дружку бережём, сынок. Сегодня я его прикрыл своим плечом. Завтра он меня прикроет. Мы хобо, сынок. Нас мало. У нас так и записано – «Нас мало». Но как мне с тобой поступить – я ума не приложу, сынок! Везучий-то ты везучий, но ведь не наш? Прик ведь, клон, а ни один клон не иммунен. А? Молчишь? Из свиней людей не клонируют. Пробовали: бесполезно. Почему тебе повезло? Непонятно. В непонятное я стреляю. У нас в венах текёт жизнь. А что у тебя? Жизнь текёт? Или кровь какая-нибудь?

– Я вас не понимаю.

– Не надоело тебе ничего не понимать?

– Что вы от меня хотите? – спросил я.

– От тебя? Я? Да хрен бы с тобой, прик, сынок. Мне от тебя ничего не надо. Я тебе хочу помочь, вот оно что. Ты молодец: жив до сих пор. Разодолжил всех нас. Но мы тебе отплатим. Расклад такой, прик, сынок. Старый расклад был: либо ты, сынок, даёшь сок, как твои старые приятели с грузовоза, либо ты хобо, как мы, твои новые приятели. Ты сыграл. Бросил фишку, прилипла в цвет. Молодец. Ты – хобо. Но ведь жизнь продолжается? И теперь новый расклад: либо ты в хане, либо тебе хана, хобо. Я предлагаю тебе выбрать. Пора. Я очень сильно тебе помогаю, заметь. И благодарности не надо, не благодари меня. Единственно, извини, времени мало. Я обозначил – ты выбрал. Прямо сейчас.

– Вы убьёте меня?

Он засмеялся. Его жестокое обаяние, несомненное, но ощутимое обычно лишь как бы аурно, явно, но невидимо, вдруг обрело образ – в блеске прищуренных глаз, в самом звуке его смеха, – он очень красиво смеялся, и я поймал себя на том, что непроизвольно улыбаюсь – в ответ.

– Как тебя звать, хобо? – спросил он, смеясь. – Я не запоминал.

– Байно.

– Нет, но имя, имя есть?

– Марк.

– Марк? Серьёзно? Марк! Тёзка! Слышаланахана?

– Тёзка? – переспросил я.

– Ну имена у нас с тобой одинаковые. Называется – «тёзки». Ты Марк, и я – Марк.

– Понял.

– (…)[103]. Уже кое-что. И оставайся таким же понятливым. Так вот, тёзка Марк. Если ты играешь за нас – мы тебя убивать, естественно, не будем. Кто ж убивает своих? Нас мало. Что, очень всё сложно? – спросил он, увидев, что я молчу.

– Вы убили моих друзей, – сказал я.

– Врёшь, – сказал он серьёзно. – Они, Марк, сами умерли.

Мы их всего лишь похоронили. Как наших подруг только что. Зачем, посуди сам, вас было убивать? Вас тут вообще быть было не должно. Если уж напрямки, то это ты убил их. Кто тебя просил сажать грузовоз? Нет, я знаю, ты не знал, но что это у вас, в заводе? увидел планету вблизи – и давай сразу всё сажать?

– Но грузовоз уже шёл на грунт! – сказал я. – Программа вела «ОК» на грунт! Я вмешался, чтобы выжить.

– Никуда он не шёл на грунт, – возразил Хан терпеливо.

– Вы пилот? – спросил я.

– Я не люблю, когда мне задают вопросы не спросившись, – предупредил он. – Кто я и что я – не твоего ума вопросы. Ты запомни! Нет, сынок, я не пилот. И?

– Я же объяснял вам, товарищ…

– Товарищ тебе не я. И никогда не стану, – перебил он, не повышая голоса. – Я никому не товарищ. Запомни и это. Продолжай. Что ты мне объяснял?

– И вам, и вот – господину Мерсшайру…

– Хан, а время не потянем? – вмешался Мерсшайр. – Опять. Зачем он тебе – сейчас-то?

– Мерсшайр, заткнись. Видишь, с тёзкой говорю. Продолжай, Марк Байно. Ты – уже нам – объяснял…

– Я перехватил управление, то есть пытался перехватить, когда грузовоз уже был глубоко в пике, – сказал я, выбирая слова. – Уже за точкой возврата. Мы могли уже только сесть. БС.

– Бэ – что?

– Баллистический спуск. На машине был выставлен баллистический спуск, и она его проводила. С пиком тяги в девятнадцать джи, за четыре минуты набирался. И сам пик очень длинный, почти двадцать секунд. А экипаж приходил в себя, все бы погибли… мы все бы погибли. Я спасал себя и экипаж. Я расстрелял БВС…

– Бэ Вэ – что?!

– Компьютер управления. Я расстрелял компьютер…

– Из незаконного флинта… – вспомнил Хан. – Парень не промах.

– Да… Я расстрелял, открыл ручное и с рук подал на прямую автоматику команду «авария, угроза жизни». Экипаж же – приборы показывали – проснулся, понимаете? Как раз вот – проснулся. Один – точно. Они были не готовы к пиковой тяге, девятнадцать убили бы их… а если чудо – переломали и контузили бы. Манёвр «аварийная посадка» – раздел корпусов, запенивание обитаемых объёмов и парашютирование. Слава богу, всё сработало. Я почти не верил, что парашюты сработают. Сработали. – Я запнулся. – Программа посадки, которую я прервал, убила бы всех стопроцентно, – сказал я твёрдо. – И вас, скорее всего. Вы ведь тоже просыпались?.. Ну, и мы принялись к грунту. Погиб шкипер. Поломался динамик. Но выжившие – в сознании. А про вас я не знал. У нас было почти два часа, чтобы собраться и использовать «лифты». Вы нас остановили. Саул Ниткус и… соператор и динамик умерли. Вы их убили.

– Экий ты настойчивый, – сказал Хан, потирая подбородок. – Мы их убили…

– Если бы оставался хоть малый шанс увести грузовоз в космос без принятия к грунту – до 15 единиц на десять минут – я бы рискнул. Но грузовоз не шаттл. Он «космос – космос». Он, может быть, всего раз за всё время эксплуатации садится на тяжёлую землю. И потом – капитальный ремонт. Две бочки, без следов планера… Грузовоз падал прямо как бомба. Прямо на ЭТАЦ. Могли бы прямо попасть… И я знал, что мои товарищи – да и я – не адаптированы к переменной сферы ориентации сознания. С какой же стати мне сажаться?

– Но ты-то адаптирован. Даже иммунен.

– Но я же не знал.

– (…)[104] какая-то, – заметил Мерсшайр. – Время, Хан, время!

– Эхе-х-хе,– сказал Хан.– Мне нравится твоя убеждённость, Марк Байно, сынок. Не скажу – убедительность, но ты не врёшь явно. Значит, либо мы имеем сбой программы, либо так и было задумано и сбоя не было, либо, парень, ты всё-таки очень убедительно врёшь, и корабль посадил ты. Но зачем? У меня есть, конечно, подозрения… точней, я бы мог, если б захотел, объяснить себе, зачем ты корабль сажал… Но – пока – поверю. Тебе. Приму, как рабочую гиппотезу.– (Он так и сказал – «гиппотезу», удвоив глухой и с ударением на «е», и Мерсшайр фыркнул.)– Сбой программы. Возможно. Самое простое… Один раз я тебя переспрошу, сынок. Когда ты очнулся – грузовоз уже не был на орбите?

– Да нет же, я очнулся уже в пике. – Я помолчал. – Я не могу доказать, но я считаю, что мы с пунктира сошли в атмосферу… Записей-то нет: полуриман… Но всё остальное писалось, можно прочитать: «чёрная дыра» активируется сразу по нисхождении, с БВС синхронизирована односторонне, и данные идут широким потоком прямо на кристалл. А он точно цел. Мы же выжили… Да нет, цел кристалл, мы очень мягко, по ситуации, сели.

– Спасибо тебе? – спросил Хан.

Я пожал плечами.

– Я не знаю.

– Снова не знаешь… Говоришь, значит, запись есть? Мерсшайр, а ведь можно было сообразить и проверить, а? Когда ты его у грузовоза допрашивал? – Мерсшайр фыркнул. – Главное, среди нас такое количество экспертов-космонавтов, что плюнуть мимо Блэк-Блэка промахнёшься… ОК. Сняли тему. Сейчас, в общем, всё это неважно. Я просто хотел с тобой побеседовать. Послушать тебя. А теперь – о деле. Ты заметил, тёзка, что по нас кто-то здорово прошёлся? Кое-кого даже зацепило. И убило кой-кого. А? Лошадей нам убило. Снаряжение. Однако ж, деваться некуда нам. У нас есть тут дело. Важное дело, космач, не чтобы что, а приказ Императора. Как ты сам к Императору?

– Да я в Космосе по приказу Императора, – произнёс я осторожно.

– Иными словами, ложил бы ты на него, но деваться некуда. Всё верно, хобо. Деваться некуда. Я вот что решил. Дам я тебе автокарту, покажу направление, и ты нам сходишь осторожненько к ЭТАЦ, и найдёшь там одного парня…

– Хан, Хан, Хан, Хан!.. – наперебой заговорили Мерсшайр и Колдсмит, а Лейбер (она полусидела, прислонившись к стене оврага) выпрямилась, села прямо, без опоры. Но Хан продолжал, как бы ни в чём не бывало. Но больше он не улыбался. И у меня быстро онемела переносица – так он уставился на меня, так изменился.

– Здесь – на Эдеме – есть один парень. Парня зовут Ян Порохов. Янис Порохов. Мы не знаем, как он выглядит. И не знаем точно, где он там сидит в комплексе. Но он там. Ты найдёшь его. Спросишь: как тебя зовут. Он ответит: Ян, мол, Порохов, (…)[105] его мать. Он обязательно ответит, не волнуйся. Он должен. Когда он ответит, ты ему скажешь – вот так же убедительно, как ты про твой бэ-эс вещал. Скажешь: заслуженная вами награда близко, она у нас, но по нас кто-то очень метко и сильно стреляет. Такая (…)[106], прямо диву даёмся. Но завтра утром, – он пошевелил губами без звука, – в девять местного, – пусть он, Порохов, выйдет к этому клятому полутанку. В автокарте есть диктофон. Проверь диктофон, Колдсмит! Беседу запишешь. И назад. Он тебя не задержит, ты – посланец. – Пауза. – Ну? Ты понял?

– На Эдеме?

– Ну здесь, здесь, на Четвёрке.

– Но здесь быть никого… – И я осёкся сам.

– И стрелять по нас, соответственно, некому, – поддержал меня Хан. – Я ж и то: диву даёмся. Но ты понял, что тебе придётся сделать, хобо? Считай, приказ Императора. Деваться некуда. Я уполномочен, если тебе важно. Мне – нет. Просто – сделаешь. Колдсмит!

– Я. Лидер?

– Поводок и ошейник мне смастери. Там, ты знаешь.

– Aye.

– Ты, тёзка, чтобы не мешкал, и не искал тяжёлых дорог, и не раздумывал, понимая то или это, я приму меры, помогу тебе. Вот какие. Есть понятие у нас, у хобо: подслащённый приказ. Умники придумали, ну и прижилось. Куда мы ходим, никто не ходит. Как мы, что мы – бесконтрольно. Беспокойно выходит властям. Чтоб что не – вместе с приказом ты получишь таблеточку. Пилюльку. Это яд… не дёргайся, космач. Тебе пилюльку мы дадим… аж суточную. Сейчас пять часов по месту. До ЭТАЦ отсюда шесть кило. Ты довольно целенький, вон и руки уже отмякли, я вижу. Час туда, час обратно. Ну, хорошо – по полтора на конец. Три часа на дорогу, двадцать один час там. Пилюлька, не беспокойся, точная. Ждать тебя с ответом от Яниса Порохова мы будем прямо тут. Вернёшься – получаешь противоядие. Оно есть, без обмана. А выбора нет. Чего эт я? Есть выбор, конечно.

– Убьёте.

– Придётся, тёзка! За саботаж. В боевых условиях. Именем Императора Александра, его мать Ирину. Исполним закон. Убьём.

– Но ведь и по мне тоже будут стрелять, если я пойду.

– Да тут мы сами виноваты, понимаешь ли, – сказал Хан доверительно. – Я виноват, как командир. Пёрли, понимаешь, как псы-рыцари, на лошадях, с машиной, напролом, напрямки. Днём. Орали. Моя вина, в натуре. Понижаю себя в звании – до генерала. А ты – ты иди тихонько, впотьме, потому что мы приобрели ценой жизни двух хун из моей ханы дорогой опыт и делимся им с тобой безвозмездно…

– Ты – хобо новик, – вмешался Мерсшайр. – Часов пятьдесят ещё обсли тебя не почуют. Я же тебе говорил.

– Если, конечно, нос к носу не столкнёшься, – сказал Хан. – Немного внимания. Осторожности. На верную смерть я бы тебя не посылал. Ты же мой тёзка!

– Вы генерал? – спросил я, помолчав.

– Конечно, сынок! – расхохотался Хан. – Был я адмирал, стал я генерал: разжалован собственноручно. Ну что ж, славно мы с тобой поболтали. Колдсмит, готово? Спасибо тебе, душа моя тёмная. Вот это, сынок, – компас тебе, – объяснил он, тряся небольшим модулем с охристым дисплеем передо мной. – Наводка по полутанку. Ты у нас пилот, с такой машинкой и без фонарика не заплутаешь. Под ноги только гляди, не подверни ногу. Разберёшься сам с машинкой? Ну, я и не сомневался. А вот это, сынок, тебе надо скушать. Она не горькая.

Я взял модуль и повертел его в руке. Граммов сто весит прибор. Местонахождение, цель, пунктир. Масштабирование сносное. Примитивное, но сойдёт. Шагомер. Допустимая погрешность – пятьсот метров, пять градусов. Всё ясно. Я спрятал прибор в боковой карман.

– Таблеточку скушай, – напомнил Хан.

– А если я его не найду?

– Тебе придётся найти его, тёзка, – сказал Хан, и я его понял.

Юпи «Эбони» Колдсмит протягивала мне обрывок упаковки с запрессованной таблеткой и крышечку от фляги. Я с трудом продавил пластик, вылизнул яд, взял крышечку и запил его. Таблетка буквально лопнула у меня на языке, наполнив рот вязкой приторной сладостью. Глоток воды не всю её смыл, но больше глотка мне не предложили. Я вернул крышечку.

– Спасибо, – сказал я.

Мерсшайр фыркнул.

– Ну, двигай. Мы тебя ждём с победой, Марк, – очень благожелательно сказал Хан Рукинштейн. – И аккуратней там. Мистер Хендс!

– Да, лидер? – послышалось сверху.

– Прик уходит. К ущелью. По моему приказу. Поясните ему там.

– ОК, – сказал Блэк-Блэк, нисколько не удивившись.

Через несколько минут после моего ухода Салло сказала, прервав выразительнейшее молчание:

– Новичкам везёт. Может выпасть.

Мерсшайр фыркнул.

– Так что, Рукинштейн, вот так сидим тут и ждём? – спросил он. – Выпадет новику, или он выпадет?

– Слишком уж много загадок, – проговорил Хан. – Слишком сырой и ненадёжный план нам спустили. С нашей точки зрения. Но контора над нами серьёзная, значит, резон у них имелся. Нам надо хоть половину загадок отгадать. Иначе как нам с Мусором и Капёром разговаривать? Что предъявить за правду? Они нас сольют, ведь облажались мы, ясно же… А тут же ещё и Шос, ублюдок… Если мы ничего им умного не скажем – сольют нас и будут, кстати, правы. Виноватых бьют.

– Не соглашусь с тобой… – начал Мерсшайр.

– Мерс, – очень ласково сказал Хан. – Выжить в одного я тебе не позволю, милый. Дай-ка линк свой мне, Адам, и тот маленький диктофон – тоже сюда мне дай. Боря!

– Мерс-слышал-что-лидер-приказал.

– Отпусти, Бля!

– Колдсмит, Луна, Валера. Разоружите-ка комиссара. Пока Боря его никуда не пускает.

– Лидер…

– Шевелись, шоколадная моя! – заревел Хан.

– Лидер, всё в порядке? – спросил сверху Блэк-Блэк. Белки и зубы засияли над кромкой обрыва.

– Да, мистер Хендс. Всё в порядке, – ответил Хан. – Мы опять спорим с комиссаром. Вы знаете – судьба у нас такая.

– Исмаэл! – крикнул Мерсшайр.

– Почему комиссара держат за руки, лидер? – поинтересовался Блэк-Блэк.

– Возвращайтесь на пост, старшина, – приказал Хан. – Достаточно с меня одного красного. Не будем ссориться, мистер Хендс. Возвращайтесь на пост. Всё в порядке.

Все замерли.

– Долли? – спросил Блэк-Блэк, помолчав.

– Иди, Исмаэл, – сказала Салло.

– Есть, лидер. Прика я направил. – И Блэк-Блэк скрылся полностью.

Довольно Хан откровенно перевёл дух.

– Мерс, не связать ли тебя? – спросил он.

– Нет. Отпустите меня. Диктофон в нагрудном кармане. Идиоты.

– ОК, комиссар. Чтобы ты не дёргался – послушай меня. И вы все, хана, слушайте. Вот что я думаю. Эдем – последняя доступная с Земли Запрещённая планета. Последний шанс. Последний. И всё идёт неправильно. Поменяли план. Нет телеспутника. Мы боимся максимум двух случайных молодых обслей с флинтами – а нас встречает минимум восемь аномалов с ракетными установками и арбалетами. И тоже всё неправильно. Мы корчимся от ужаса, не сопротивляемся, а они нас не режут, а оттесняют… Нас не убивали, нам просто повернули оглобли… Неправильно. – Колдсмит и Салло одновременно кивнули. – Хана, крестоносцы нас сольют. Для отчётности. У нас меньше недели. Надо выживать. Плевать мне на собственность Императора – откровенно вам говорю. Как лидер я должен заботиться о вас. Будем повышать себе цену. ПРО у нас остался единственный. Одна и три астроедных до Города. Значит, точность отражения – на критической. Вызываем звездолёт сюда. ПРО доставляем к ущелью. Обороняем установку, в ущелье не входя. Приходит «Черняков» – подаём несущую наверх, но приём не включаем. Требуем за включение противоядие и транспорт. Берём транспорт под контроль. Проверяем противоядие, принимаем. Тогда включаем приёмник. Пусть Мусохранов и Джэйвз идут на контакт сами. Они у нас крестоносцы. А мы охраняем зону контакта. Вышло, нет, – не наше дело. Мы возвращаемся. Задание выполнено. Наше задание. Хобо нужны Императору.

– Ваш план принимается, Рукинштейн, – тихо, но очень внятно сказал голосом Ска Шоса блик Мерсшайра в руке Никополова. Никополов выронил блик. – С единственной поправкой. Противоядие вы получите, только когда я увижу Судью Порохова. Если его не приведёт новик – пойдёте в ущелье сами. Кстати, «Чернякова» ждать не надо. Я, ублюдок Шос, уже здесь.

Глава 26 Галлюциногенный прожектор

Если привыкнуть и стараться, то можно многое разглядеть даже и в темноте. Или довообразить невнятно видимое. Вот следы в грязи, уже подмёрзшие. Вот пустая коробочка от курительных картриджей. Вот очередной этанный овраг, спасибо, что неглубокий и старый… Обрывок исподней майки – в общем, окровавленное тряпьё… Пустая одноразовая обойма – перезарядили флинт… Следы, следы. Дырявый обожжённый шлем, выдранное с корнем забрало. Никополова? После шлема я попал в плотную полосу невысоких круглых деревьев, чуть ниже меня ростом, называемых кусты, неширокую, но я вломился в неё не по проторённой тропе отступления (потерял), а в девственную чащу – и едва не заблудился, как пикмэн. Влага с голых веток просочилась под комб, и текла под ним по телу, и скоро забралась и в ботинки. Не знаю уж, как, но вышел я, вышел я, проломился, выбрался, исцарапав руки и по нескольку раз каждого не лишившись глаз… и выбрался – к двухметровому круглому валуну, про который упомянул, напутствуя меня, Блэк-Блэк.

Валун белел блестя, абсолютно мокрый, как и всё остальное на этой планете. Валун означал, что холмы кончились, и меня отделяла от гряды с разломом ЭТАЦ лишь четырёхкилометровая овражистая равнина, густо покрытая двумя видами засохшей травы – короткой и длинной. Когда она пойдёт под уклон – значит, до полутанка недалеко, кило – кило двести. Там надо учетверить осторожность. «И не вляпайся в трупы лошадей – там будет такая ложбинка. Мы через неё отходили, перемазались. Да и просто противно… И непрезентабельно». Последнего слова я тогда не знал.

Если б не сгустившаяся темнота, я бы уже видел гору, видел бы и верхушки белых столбов, служащие воротами в ущелье, и, может быть, я бы не удивился, разглядев на одной из них фигуру со скорчером на плече, как в кино. Но я был не в кино. И темнота сгустилась. Седьмой час местный, и – где-то ноябрь посередине.

У валуна я сделал привал – как и намеревался. У меня стучало изнутри черепа в виски, у меня скакал пульс. Мне не мешало сейчас поюзать мои новые способности: погасить сердце, погасить дыхание. Очень не мешало.

Я опустился на корточки, осторожно привалился спиной к валуну, обнял колени, стиснул зубы. Задержал дыхание, пережил привычную уже минуту удушья, сердце остановилось само. С болью в позвоночнике поделать я ничего не мог: гравитация на всех действует одинаково, дышишь ты, не дышишь. Отбитая задница бездыханьем тоже не лечится. Но впервые с начала моего приключения – заработала голова. Вышел робот из standby’я? Вышел-то он и вышел, но прежде всего надлежало выгрести эмоциональный шлак из контура. Душа просила отвести её, да, товарищи, выплеснуться, вот так.

Вот что из меня вышло.

Шкаб, разумеется, никакой не серьёз, а элементарный результат неудачного полового извращения, хоть у него и были живые папа и мама, и исповеди Шкаб принимает ввонь как плохо, а днём рождения своим может отныне и впредь подпоясываться вместо стираных многоразовых памперсов, кои тайно предпочитает; а никто от него ничего хорошего и не ждал; прик он прик и есть, со своим авторитетом и серьёзничеством… Со Шкабом я расправился за пару минут, но тщательно, чтобы больше на своих не тратиться.

Император Галактика. С Императором дело пошло хуже – но дальше, вглубь веков. Родословная монарха, вне всяких сомнений, родословная подлинная. Но собачья. Такие животные. Украденной из титановых сейфов Главного Земного Собачьего Питомника Породистого Собаководства, о котором я однажды слышал в аудиокниге. Но тут нельзя было исключить ошибки, и с Императором дело, может быть, обстояло ещё сложней. Животные свиньи наверняка в (…)[107] метрополии под ласковым Солнцем тоже делятся на породистых и непородистых, и у породистых животных свиней, как я понимаю, тоже есть родословные; могли украсть документ и у свиней. А своей Солнечной Визой можете подтираться ежедневно, отныне и до скончания, Ваше Величество Император. Марк Байно как гражданин Земли никогда не исполнится. Пока на троне Александр наш свет Галактика – минимум. Аминь, бля. Бессвязно, но честно, так.

С «Черняковым» я покончил мельком: ассенизационная, профильным продуктом заполненная цистерна есть «Черняков», вот и всё с «Черняковым».

А марсианскую хану я пропустил. И пропустил сознательно. Там было над чем поразмыслить не в сердцах, а рационально, в негативной тональности, но с некоторым пониманием.

Себя, идиота, я изничтожил без угара, но до очень глубинных слоёв добравшись. Себя я знал хорошо, бил ниже пояса. К сожалению, была причина и для восхищения собой: процент выживших после аварийной посадки на тяжёлую планету с тяжёлой атмосферой грузовоза «космос-космос». И землян-кораблестроителей пришлось помянуть очень добрым, не одиноким словом: тех, кто сорок лет назад укладывал парашюты в колодцы и рядил бустеры МD-системы, Император Александр своими подданными считать был не достоин никак.

А Хайк… Хоть он и подсуропил мне навязаться моему несчастному Очкарику в попутчики… Но Хайк… Хайк погиб, погиб мой Хайк, а я даже рядом с ним не был… А он наверняка звал меня.

Я не дышал, и моя боль была словно ватой обложена. Хорошо, что я умел не дышать.

Таким образом, всего за пять минут я привёл свой разум в более-менее рабочее состояние. Я сумел теперь расслабиться: лёг на мокрый грунт навзничь и сильно и правильно подышал этим невидимым, но свежим, насыщенным воздухом моего первого мира, моё сердце в смысле душевном успокоилось, в смысле физическом – пошло по моей команде, и я включил чек-ап.

Растворившийся в крови сладкий яд Рукинштейна меня не беспокоил: это неизменимо. Да и: эка невидаль! Против Щ-11 вообще нет противоядия, и ничего, не сгнил. Постоянная гравитация утомляла сильно. Очень, ужасно болел позвоночник, надо больше лежать, всяк космач сам себе врач, но лежать и негде, и некогда. Опасная, ненадёжная позиция – колени, а икры пока спасают высокие ботинки, шнуровка сильная. Но колени уже распухли. Ступни – тоже вопрос времени. В общем, настроено тело не очень. Но пока ничего фатального. Синяк на заду, стёртые ляжки – пустяк.

Мобильность, автономия: я на коротком поводке, но вне пределов видимости, и за выстрелом.

Экипировка. Крепкое вымокшее бельё, рабочие бриджи, мокрые «носки» под пилотскими ботинками, поверх всего – комб. Повреждений нет. Дальше. Сбитый таймер. Полпачки пластиковых зубочисток. Капа в упаковке. Совершенно новенькая, несосанная, земной работы, «конакс»… Негодный аккумулятор-пальчик, Осин, века назад я сунул его в карман, уходя с вахты: Оса попросила заправить контрабандой, у меня есть личный блок питания, в столе, в «личке» спрятан.

И трофейный, так сказать, модуль автокарты.

Поспикивает очень приятным голоском. Ну и зачем он поспикивает? А так устроен. Как отключить спик, в интерфейсе найти не удалось. Неведомым силам обороны спятившего ЭТАЦ, мать его колба, будет гораздо легче меня, разведчика засечь. Свет клином сошёлся, ЭТАЦ, на тебе, тьма-ть, и порвался на тринадцатикратную радугу, борт об нос на прогнистый его фарфор!

Называется – оборудование боевой группы. В кино и то правдоподобней.

Но я был не в кино. В сказке какой-то. Отыскал под рукой камешек, выбил из корпуса модуля пластинку «звучка». Стало тихо. Сказочно тихо. И навалилось, навалилось на меня… Я осторожно лёг на бок.

Нет. Я должен, должен что-то придумать, что-то, что поможет прогнать видение двух женских голов на ладно обструганных колышках полуметра от грунта… неповреждённая головка Прхаловой с распущенными волосами, и с раскроенным черепом головка Устоцы… светящийся оскал с красным кантом запёкшейся между зубами крови, две чёткие чёрные дорожки из носа через губы, крупно засохшая капля в ямочке на подбородке… Обезглавленных тел я так и не видел. Вряд ли мясорез старшина Блэк-Блэк, даже и с помощью Салло, успел их зарыть в грунт, а головы воткнуть сверху в роли надмогильных крестов. Да-да, не колышки, кресты, вспомнил я, сдерживая себя лёжа на грунте моего первого зелёного мира, сдерживая, чтоб не побежать прочь без выбора расстояния на время до активации яда…

Головы были насажены на кресты. Поперечины торчали из-за ушей: головы отрезали высоко, под корень, по челюсть. Распустившиеся волосы Прхаловой поперечину почти скрывали, да и дальше она была от меня, но на крест с головой девушки Устоцы я буквально налетел, едва выбравшись из оврага… Блэк-Блэк меня удержал.

Похороны, значит. Я приподнялся на локте. Нет, так нельзя. Надо думать, Марк, сказал я себе. Надо думать. Голодно, холодно, с морозцем думать, ледяно, кристально, с хрусталём в паузах, с чётким счётом на «четыре», цифрой умиротворяющей и понятной… Мантра помогла. Значит, Ниткуса, старину Ван-Келата и бедного Очкарика они «похоронили» так же.

И значит, убийство почти на моих глазах Ниткуса, так что его побелевшей гноистой кровью мне вымазало волосы на правом виске, было не убийство… чудовищно, но Хан Рукинштейн, марсианин, действительно, по-видимому, не острил… ритуал. Головы им отделяет автоматическая гильотина, вспомнил я.

Но ведь действительно, подумал я вдруг, Ниткуса же не могло спасти ничто, уже даже чудо не могло спасти его, ну так чего и тянуть-то… с похоронами?

Я сознательно не хотел ничего и гордо просить у ханы с её сэром Ханом, но сейчас пожалел о гордости… пару-то сигарет не пожалели бы они мне, попроси я… А я бы покурил бы их сейчас: было б очень кстати. Ведь какие у нас, в сущности, на Трассе развлечения и блага после смены перед сном? Попить, покурить, да романтики потискать разных степеней погружения… Под музыку… (Я рассвирепел.) Да и ту – контрабандную… Едва ли не впервые в жизни я удивился: музыку-то почему земляне на Трассу не пропускают, кроме разрешённой? Чем помешает? Что страшного? Высшая земная психология? «Я, Главный психолог УПК Солнечной Империи Ктототам Нуивот, УТВЕРЖДАЮ данный список музыкальных произведений, разрешённых для распространения в Солнечных Колониях». Это ведь не шутка. Сам видел документ (Шкаб спьяну показал). Что такое? На степень нашей лояльности к метрополии влияет Майкл Джексон в худшую сторону? Ничего нет гаже психолога. Ни один психолог никогда не станет исповедником. Технология эффективной манипуляции людьми. Даже если манипуляция обладает всеми признаками оказания помощи… Но обнажить, описать надлом не значит извлечь его… Пробитый метеоритом отсек можно закрыть, но если там твоя единственная зубная щётка, а подвоза не предвидится никогда?

Итак.

Грузовоз с усыплённой ещё в Солнечной системе группой Рукинштейна проходит низким пунктиром (в полуримане) дистанцию Форт – Четвёртая и занимает скорость и место над планетой на какой-то кем-то заданной стационарной. Предполагается сброс спутника. Затем просып группы, решение ситуации с экипажем из субъектов привилегированных клонов, и – заход на стыковку с Птицей, где есть и малый шаттл, и «Нелюбов», в конце концов. И далее – десант – наводимый со сброшенного спутника в точку ЭТАЦ, где Императору что-то нужно. Кто-то нужен, по имени Янис, по фамилии Порохов.

Вот как должно было быть. Или немного не так – если исключить стыковку с Птицей. Слишком много приков. Операция секретная. Секретная до звона в ушах. До яда в крови. Но тогда – а Ван-Келат с Ниткусом, и Очкарик? И «ОК» не умеет садиться… Нет, стыковка с Птицей была в плане… «ОК» не умеет… не умел садиться. Был ли БС из полуримана в грунт аварийным? не запланированным? Я почувствовал наконец, что нашёл хороший вопрос.

ЭТАЦ. ЭТАЦ… Янис Порохов. Да оставим же пока за толстыми скобками этого Яниса Порохова, не знаю уж, чьей матери трещины?! В любом случае, у этого Порохова мама – даже и не колба, а предметное стекло, лизок на пробнике!.. Продолжим, мы успокоились. Продолжим. Без Янисов Пороховых, а холодно и с ледком. «ОК». БС. ЭТАЦ.

«ОК» попал точно в цель, вот что. Но не в десять, а в край девятки. Моя заслуга: я ведь сбил, я, сбил я! грузовоз с курса! Так, но это интуиция. Давай сначала, холодно, с математикой. (Плохо без калькулятора.) Положение Форта. Положение Четвёрки. На момент старта. На момент восхождения в полуриман. Восемь и шесть ноль два средних, на пунктире дрейф нулевой… Но попал же грузовоз точно в девятку, даже в полдесятки! Так, снова: положение Форта относительно Четвёрки на момент старта, восемь и десять средних пунктир, дрейф нулевой, а нисходить из полуримана… целимся в околопланетное, а не в планету… а ведь не выходит. Не выходит, не могли мы так – промахнуться мимо промежуточной цели, а попасть в главную. Наш БС не есть ведь совпадение вероятного с нежелательным. Это совпадение невероятного с желаемым. Это, реябта мои марсиане, точный прицел, и покойная Тютюля Ниткуса сработала по вредоносной земляной программе ОК, приведя одноимённого в назначенную цель точнейшим образом… Там было должно: слепое нисхождение сквозь планетарный массив, осуществление грузовоза в римане глубоко в атмосфере, 30–40 километров над грунтом, и брюхом в надир, главными дюзами в надир, и на полную тягу! Прекрасная работа расчётчика и адекватное исполнение задания автоматикой. Если бы не я… эх, не хватало мне сейчас калькулятора, но и по приближённым я уверился: если бы я не вмешался, то, без этих моих рысканий, с выработанной до конца программой – «ОК» осуществился бы в римане секундой ближе от точки старта, а это всего… даже не 30–40 кило высота, а всего 10–20, а не мои – 70, и это выходит совершенно другая обложка для бортжурнала… и это, товарищи мои марсиане, у нас получается почти что мягкая посадка на брюхо без разделения корпусов… Я ведь читал и запомнил данные: БВС брала на ось скорость планеты по вращению, два звена аварийных бустеров выстрелила как бы впустую, а не впустую, а чтобы скорости соотнести и грузовоз развернуть… вот тут-то я и появился с пистолетом.

Ай да я. Хорошо, что не просчитал этот вариант раньше. Хан, наверное, прав – виноватых бьют, а до сих пор я не чувствовал себя виноватым. Но, выходит, Хан снова прав, и моих убил я…

Я хочу домой, наверх, в Город. Поговорить со Шкабом. С Осой. Хочу домой.

Найти им Яниса Порохова. И вернуться домой.

Я перевернулся на спину. А не так уж мне и больно. Осваиваем Космос понемножку, подумал я, пялясь в зенитную мглу, в которой воображались невесомые клубящиеся кучи разных степеней мглистости. Вдруг меня что-то ужалило в глаз. Какая-то песчинка – как раз ветерок пролетел.

– Ай! – сказал я, рывком садясь, за глаз хватаясь, но лишь попутно, а не загодя соображая, что грязные у меня руки, что делаю хуже, и вместо одной песчинки набиваю себе в глаз тысячу. С прискорбием сообщаю: борьбу за чистоту взгляда пришлось вести долгую. Вслепую я вывернул все самые укромные уголки комба и поддёвки в поисках салфетки, ну быть же того не может, чтобы не завалялось в комбе хоть использованной! а вот не завалялось. Глаз резало невыносимо, и в закрытом варианте, и в открытом, и в моргающем. С головой у себя за пазухой, потираясь глазом об относительно чистую подкладку, пережидал я катастрофу, внешнюю информацию сканируя аудио. Оставалось радоваться, что чужая планета одёрнула меня, можно сказать, нежно. Так, лёгко замусоренным ветерком погладила… Движения воздуха происходят из-за разности давлений в атмосферных локалях, вентиляторов здесь нет: шелестит – это те кусты раскачиваются… а тихий басовитый гул с тонким подвыванием вторым голосом – это сквозняк у меня под мышкой – задувает ветерок под комб. Как же тут холодно.

Резь утихла. Слёзы промыли глаз. Я выпростал голову и увидел свет. В виде сферы свет в уплотнённом до полупрозрачности воздухе несколько ниже меня в моей горизонтали. Я застыл, выключил сердце, погасил дыхание, в борьбе за зрение распоясавшиеся. Свет был костёрного цвета. Сфера его разрасталась – он приближался, от центра к грунту свет, рассечёный длинной тенью. Близкое воспоминание – щель оврага, наполненная электричеством,– выскочило, наложилось на эту тень, и образовался крест из чёрной перекладины и белой перекладины. Одно из значений креста – (…)[108].

Кто-то приближался прямиком ко мне, длинный, худой, по краям объеденный из-за спины светом – свет испускал живой огонь в фонаре с шеста через плечо длинного худого. Приближающийся был жутким силуэтом на фоне багрового круга подсвеченного влажного воздуха, почти что водяной взвеси… как вертикальный зрачок жуткого… Мерсшайр сказал бы – ужасного красного буркала. Буркало приближалось. Оно не выискивало меня – оно меня видело.

Спокойно. Надо сначала спрятаться. Очень страшно мне. Обсля, несомненно: со стороны ущелья, с огнём на палочке. «Чуют за десять километров», – а до ущелья дважды меньше. Но ведь я же, как его? – хобо новик. Уже неубедительно. Надо спрятаться. И не пытайся, поздно. Решал одну проблему, а другая за спиной стояла. Вот тебе и standby, вот тебе и робот, в курсе событий и дееспособный. В глубоко внутренне обоснованном желании увеличить расстояние между собой и приближающимся мертвецом, я ударил каблуками в грунт, выбив, наверное, порядочные ямки, и распрямил колени, толкая себя прочь – и врезал головой белому валуну в живот, – и крепкий же был живот у валуна! действительно каменный. Вот ведь удачный денёк, всё время я сегодня прав. Точно замечено строкой выше – проблема стояла за спиной, и не один миллион лет, вероятно.

Атака валуна стоила мне кратковременного выпадения сознания с последующим моментальным повышением мягкости членов до уровня их абсолютной соплистости. Я нахожусь уже внутри злого буркала, и ужасный его зрачок надо мной ломается пополам, длинная стальная прожилка вспыхивает и, ледяной искрой, пройдя без усилия комб, вонзается в мою грудь. Стропорез стандартный, никуда больше не торопясь, отмечаю я. И неторопливо же умираю. Неторопливость моя позволяет хорошо расслышать и понять слова, произносимые убийцей:

– Смердишь ты на сто кило вокруг, хобо! Как сто кило тухлятины!

Как же так, ведь я же этот… как его… хобо новик.

Вот тебе и вышел из standby. Буквально – весь вышел. Я умираю.

Нуивот.

Имеем некие пальцы. Они ощупывают некое небольшое, меньше шарика для пинг-понга, мягкое волосатое полусферическое образование, имеемое в некоем данном пространстве. Образование имеет большую влажность. Влажность имеет свою липкость. И всё это как-то со мной связано, всё это я имею. Я имею к пальцам и волосатой мягкой полусфере некое, но прямое отношение. Я двигаю пальцами – и чувствую боль в полусфере. Это я ощупываю свою затылок. Который имею. А он меня.

А это что мы имеем ощупывать? Какая знакомая штука: рукоять стропореза. Торчит у меня посредине груди. (…)[109] моя!

«Нож не трогай», – говорит Хич-Хайк. Я стремлюсь иметь его в поле зрения. Нахожу. Имею, вижу, как бы через чистое, но омываемое неспешными струями воды стекло. Хайк в шортах и распашонке – той самой его единственной паре, имеемой им в ходе его бенганнствования… Со словом «иметь» пора что-то решать, иметь его как-то. А в общем, Хайк выглядит отлично. Стоит свободно руки в бёдра – внутри островерхой арки.

«Хайк?»

«Не трогай, тебе говорят, нож! – повторяет Хайк. – Руку убери с ножа! Вот так. Привет, Марк!»

«Привет, Хайк, – отвечаю я, мне всё ясно, сделать ничего нельзя, жаль, только жаль, что я был убит не мушкетёром, а мертвецом. А голова моя у меня на плечах (шишка свидетельствует), и, значит, ничем от мертвеца я теперь не отличаюсь, а Хайка послали, вероятно, помочь мне перенести ужасную правду, поддержать меня в тяжёлую минуту. Не соображу только, хорошо это или плохо – что голова при мне. Может ли мертвец (согласен, ещё совсем свежий) сам себе отрезать голову? Сам себя похоронить? Бред – говорите вы? Перед смертью организм вбрасывает в мозг шоковую порцию адреналина, анестезируя его, не давая погибающему сойти от боли и страха с ума. Все мы умираем в здравом уме – под защитой своеобразного наркаута. Видимо, смысл в этом есть. То есть хочется верить, что смысл вообще хоть в чём-нибудь есть. Или был. Или будет».

Хорошая мина при плохой игре делается так.

«Ну что, Хайк, я умер, что ли?» – спрашиваю я весело. Блю-э… бля бу… блюду стиль.

«Ты давно уже умер, Марк. Щ-11 тебя убила тогда, на пороге моей бутылочки».

«Я подозревал», – я стараюсь, чтобы прозвучало глубокомысленно, с оттенком небрежности.

«Ничего ты не подозревал, – говорит Хайк раздражённо. – Даром я, что ли, тогда с тобой возился? Подозревал он. Полсебя на тебя потратил, а Рину и Ксаву – целиком».

Значит, такое дело тут, реябта. Все вы спали, почти все вы – хоть раз в жизни видели сон. Выносимые иногда обо сне воспоминания вас, если вы человек серьёзный и положительный, заставляли испытывать примерное, немного ностальгическое недоумение. И – сожаление. Законы сна универсальны и дружественны чрезвычайно. Нет, кошмары есть, и вас едят, я не об этом, когда говорю о дружественности. С точки зрения бодрствующего, сны наполнены нелепостями и несуразностями, – но как же глубоко внутренне они обоснованы, и образом очевиднейшим! – когда вы спали. Вы летали – и удивляло вас, что ваши ночные шлёпанцы вам жмут, словно новые ботинки, – но в самом полёте-то ничего удивительного, летим, всё нормально, всё ясно, подумаешь; все летают.

Я совершенно понимал слова Хайка. Они меня не удивляли. И нож у меня в груди неудобен, но неудивителен. Я сижу, спиной чувствую клятый валун, которого здесь, на устеленном этаким туманцем десяти сантиметров от полу полу, набранном из мраморных плит, – нет. Неудивительно. Мраморный пол на ощупь под туманцем – мокрая холодная земля. Разумеется. Мраморный пол и туманец принадлежат неудивительному коридору, уходящему в точку. Коридор имеет профиль многократно увеличенной арки, оправляющей Хич-Хайка. Своды коридора остро смыкаются в чудовищной, зенитной вышине. Хич-Хайкова арка не одинока. Их тысячи на протяжении коридора. Сам коридор и состоит из тысяч островерхих арок в тысячу ярусов. Совершенно неудобописуемо – но выглядит всё вполне устойчиво, удобно для зрения, мозгом переворачивается без труда и несбойно, – словом, коридор имел свои логику, историю и предназначение и не удивлял. Построено всё из мрамора. Чистый белый мрамор, немного больничный. Но нестерильный, живой, как огонь в фонаре обсли, только цвета не костёрного. Спим, словом, космачи. Туманчик на полу светится… но основной свет – от мрамора. Пахнет тоже мрамором. Откуда я знаю, как пахнет мрамор? Спим, космачи, спим: всё знаем.

«Осмотрелся», – утверждает Хич-Хайк.

«Осмотрелся. Пусть будет… Стало быть, ты меня тогда оживил», – утверждаю я в ответ.

«Воскресил, Марк. Вот точное слово».

«Так ты у меня, Хайк, типа бога?»

«Не богохульствуй, Марк. Бог – это очень серьёзное слово. Пореже с ним. Да и ни при чём оно тут. В нашей миссии Бог не участвует».

«ОК, Хайк, тебе видней. Тут ты серьёз, а я девственник. Теперь что – по этому коридору мне, и не бояться света?»

Хайк хмыкает.

«Извини, что тебя убили, Марк».

«Да ладно».

«Идиоты, что тебя послали, не знали, что ты старый хобо, с запахом. А мы тоже не сообразили! Привычка, видишь ли – что в хобо принимают грунты. Вообще мы думали, что с тобой только завтра встретимся. Ну, накладка. Извини, Марк. – Хайк пожимает плечами. – Все мы, по сути, земляне. Накладки у нас – образ жизни. Двигатели не заводятся, спички гаснут, прокладки текут, а музыканты – ублюдки… Что молчишь?»

«Слушаю тебя. Ума набираюсь. У меня это теперь хроническое».

«Вот как. Невопросно тебе?»

«Ты знаешь, Хайк, что я знаю, а чего не знаю. Да и спасибо за то воскрешение, раз так».

«Мы квиты по умолчанию, Марк, благодарность не принята. И ты очень удачно ко мне тогда попал – вторая тысяча лет ещё не истекла. Так что это я тебе должен».

«А! – говорю я. – Сокровища царей земных?»

«Ты не подозреваешь, Марк, насколько ирония всегда права».

«Так ты – „джинн“, всё-таки?»

«Конечно. Но и бенганном я не притворялся. Я им стал, когда тебя воскресил. Я джинн, похожий на бенганна».

«ОК, – говорю я. – Но ты мне тогда ничего не должен. Я тебя спас – ты меня. Останемся друзьями».

«Но ведь ты же не нарочно умер?»

«А что, можно было подгадать?»

«Нет. Я о том и говорю. Ты не виноват, что умер. Виновата лотерея. Пять к одному и трём. Не забыл ещё? А твоя нестандартная реакция на Щ-11 – случайность в полной мере, над случайностью и боги не властны».

«Кстати, моя нестандартная реакция таки в теории описана – я отыскал. Но теория не предусматривает, наоборот, отрицает выживание пациента».

«Но тебе хватило времени войти ко мне в балок. Ты – мой аладдин. Не кто иной, как ты, откупорил бутылку. Ну, не один ты, конечно, вы все понемножку, но с остальными я расплатился».

«А, твоё чутьё на отказы».

«Да. Девять жизней я сохранил Палладине. Долг с большими процентами, плюс бонус. Но бутылку открыл ты».

«Сокровища царей земных», – повторил я.

«Старые сказки не лгут».

«А она старая?»

«Доледниковая, Марк. Но давай поговорим о насущном».

«А до сих пор мы витийствовали?»

«Не понял».

Я объяснил ему. Это слово я знал давно. Наконец нашёл где ввернуть, и с удовольствием.

«Ну, можно сказать и так. Перейдём от небес к земле».

«Я должен потрудиться получить?»

«Я всегда был рад, что именно ты пришёл ко мне первым. Сам ты не умён, но твой язык – очень. Не обижайся».

«Мой язык, мой комплимент».

«Верно. Значит, так, хобо. Я реальный космач, пошёл в форвардную с Мартой за Солнечную Визу. Нам всем в дело поставили, помнишь? Моё желание вернуться… попасть на Землю было родом филии. Геофилии, как однажды пошутила… Одна товарищ. Я безумно хотел на Землю. Религиозно хотел. Настолько хотел, что мои молитвы услышали. На меня вышли, мне предложили сделку. Я выполняю квест – меня отправляют на Землю».

«Вот так вот. И квест?..»

«Ну, откровенно сказать, я не столько джинн, сколько посредник, Марк, между тобой и джинном. Я доставляю тебя к владельцу сокровищ царей земных. Вот мой квест».

«И зачем я владельцу?»

«Зачем ты ему – не знаю».

«Вот так вот?»

«Я посредник. Не болтаю лишнего. Не влияю».

«А говоришь – сокровища».

«Ты сказал о сокровищах».

«А назад мне хода нет?»

«Извини, Марк. Но от джинна не отвяжешься. Мы – существа твердолобые. Держим клятвы. С собой договариваться не умеем. Заслужили – получите. Чего бы это вам ни стоило».

«Я буду рад, если ты попадёшь на Землю, Хайк».

«Я знаю, Марк, что ты будешь рад. Я очень высоко ценю твоё отношение ко мне. Оно мне тем более дорого, что ты не знал, что я тебя воскресил».

«Чушь. Кое-что я знал».

«Чушь. Ничего ты не знал. Не спорь со мной».

«Ладно, неважно. Я немного за тебя порадуюсь, потихоньку, ты и не заметишь».

«Не уверен уж я теперь, что стоит. Очень Земля планета… сложная. Боюсь, она меня вмиг излечит от моей геофилии. Но мне тоже нет дороги назад – сделка есть сделка, оплаченный товар будет доставлен независимо от желания клиента».

«Ух ты!»

«Я был космач начитанный».

«А с Землёй ты прав, Хайк… Я тут на землян поглядел… Ну а тот, кто…»

«Вот он – джинн натуральный».

«Ты меня интригуешь».

«Интригую, Марк, интригую. Давай прогуляемся».

«По коридору?»

«Ну да. Нам в ту сторону».

«По коридору – и не бояться света?»

Хайк наконец хохочет – чего я и добивался. Мне важно это.

«Да, да, да. Только сними ботинки, Марк: так надо. Мы пойдём не торопясь. И за нож не хватайся – угораздило же тебя…»

«Зато спокойно поболтали».

«Верное – истинно».

Я разуваюсь, составляю ботинки аккуратно у стеночки, подхожу к Хайку. Пол холодит ступни – приятно. Странно. Анестезия? Я отворачиваю манжету на рукаве. Контактный датчик сияет белым. Ничего себе, да у меня жар под сорок!

«Спокойно, хобо, – успокаивает Хайк, разобравшись в высказанном мной недоумении. – Ты странный. Тебе нож воткнули в солнце, сантиметр до позвоночника! Естественно, жар у тебя. Пошли».

«Пошли… Чего ты стоишь?»

«Я иду. Вперёд, дружище».

Способу передвижения Хайка я позавидовал. Я работал, шагал, а он – стоял себе в каждой из арок первого яруса по правую руку от меня, руки на груди сложив, и болтал себе со мной. Разговаривать было удобно – между Хайком пройденным и Хайком близящимся было всегда пять метров. Даже голос повышать не приходилось.

Мы о многом поговорили. Он всё сокрушался, что с обслёй так вышло: «они» (Хайк и Ктототам) были заняты и упустили следить за выжившими в столкновении с ханой. «Следить?» – «Ну да, обсли на хану напали по приказанию… Ну, по нашему приказанию». – «Вашему?» – «Всё узнаешь, Марк. Многое». – «Посредник ты, и больше ничего…» – «Потерпи, Марк. Помнишь – „УРКУМ-МУКРУ“? Ты мне читал? „Увидишь ржавый камень…“ – „…унаследуешь многое“ – заканчиваю я. – „Вот и потерпи, пока не увидишь свой ржавый камень“. – „Мне и белого вот так хватило“»…

«Зачем было на марсиан-то нападать?» – спросил я в другое время пути. «Отгоняли их – за пределы слышимости». – «Слышимости? Зачем?» – «Тебя с ними не было, вот зачем. Зря они тебя сразу не взяли – все бы выжили». – «Убивать было необходимо?» Тут Хайк рассердился. «Обслю контролировать тяжело, Марк. А эти, которые на Эдем явились, – очень мощные. Специальные. В четыре сущности каждый, даром что оба из космачей. Спэб Герц да Номо Кемеров. Кемеров – знакомый мой… Невозможно было, чтобы они никого не убили. Это у них безусловный рефлекс». Я надолго замолчал. «Внезапно настигло чувство вины? – спросил Хайк, понимающе улыбаясь мне навстречу и провожая меня этой же улыбкой. – Понимаю тебя. Но зря, Марк. Тебя не утешит, когда я скажу, что ты вообще ни в чём давно уже не виноват, но – говорю это. Я ведь тебя затащил в пивную и встретил с Очкариком». А ведь верно, сообразил я. Я ведь только что думал об этом. Я смотрю на Хайка с яростью. «Ну вот ты и начал правильней относиться к ситуации, – спереди и сзади – в два голоса, для убедительности и акцента, говорит Хайк. – Мы с тобой не друзья, Марк!

Аладдин никогда не дружил с джинном. Это всё позднейшие напластования копоти и розовых цветов. Арабчонок смотрел на жизнь верно. Ты раб лампы, я бог лампы. Неравенство – гироскоп для отношений в любом мире, сколько их не… Друзей не существует, Марк. Нет равенства – нет друзей». – «Гироскоп, значит. Но база-то для гироскопа? Платформа? Что он стабилизирует и направляет, твой гироскоп?» – «Слово. То самое, что едино и для „слова“, и для „клятвы“».

Я приостановился, видя его и впрямую, и боковым зрением.

– Сделка?

– Слово. Слово, Марк, слово.

– А друг – не слово? Вот я произношу его: друг, друг. Что же ты не таешь?

Хайк молчит.

– Твой язык умнее тебя. Хорошо, что мы уже пришли.

Бесконечный коридор, как и все бесконечные коридоры, заканчивался дверью. Квадратной, стальной, на стальном косяке, со штурвалом запирания. Хайк вышел из своей арки, постоял, прижав ухо к металлу и прислушиваясь, крутанул штурвал (дверь отселась) и повернулся ко мне.

– Тихо!

Он толкнул дверь наружу. Ни дуновения, ни оттуда, ни туда, давления равны – у давлений бывает. Хайк высунулся в темноту, стоящую в проёме, огляделся в ней, подошёл ко мне и стал сбоку от меня, справа.

– Мы пришли, Марк. Сейчас мы расстанемся. Не знаю, увидимся ли ещё. Если и да, то один раз и коротко. Но ведь в Космосе не прощаются?

– Флагами машут, – сказал я.

– Прости меня, за то что я прав, – сказал он. – Не простишь – тогда хоть не обижайся.

– Ладно. Спали в одном личнике.

Он положил мне левую руку на спину, правой взялся за рукоять стропореза.

– Первое время ты не очень хорошо будешь помнить эту нашу встречу. Но всё восстановится. Не бойся. Не больно, не больно. Не упирайся. Расслабься. Флаг.

И он выдернул из меня нож и дослал меня толчком в спину по ходу выходящего клинка – в занавесь темноты. Я вытянул навстречу ей руки и удержался на ногах, сразу принявшись в холодную мокрую силовую решётку на корме полутанка № 50.

Глава 27 Гнор по имени Порохов

Я двинулся вдоль левого борта, ведя ладонью по фарфору обшивки. Прежде я не приближался к наземным машинам за ненадобностью, с закрытыми глазами на ощупь определить, где на полутанке что, не мог. Но вот я нащупал трапик в две ступеньки. Некоторое время лез вверх по нему, словно ступенек там было десяток. Ступеньки резали босые ноги. Вдруг громко скрипнуло – я задел и сдвинул открытую дверцу. Я замер, вслушиваясь. Сейчас вспыхнет прожектор на башне ЭТАЦ, меня ярко осветят и попадут мне в голову из скорчера с первого раза. Или страшные костяные лапы мертвеца обхватят меня, и клыки – вопьются мне… Брошусь назад, покачусь и поползу, если что, подумал я, сдерживая нервный смех. Я ждал, я не боялся. Ничего не происходило. Я поднялся на вторую ступеньку. Руки попали внутрь кабины – в тепло. Да. В кабине было намного теплей, и воздух был другой. Спящее электричество берегло себя.

Всё выключено. Фальшивая, холодная флуоресценция марок и указателей не радовала, но определиться в кабине помогла. Я сел в кресло водителя. Прихлопнул дверцу. Спорамин. Это непременно. Адреналином долго не пропитаешься. Аптечка… да вот она, добрый красный крест. Вышла из крепления легко и беззвучно. Немного, несколько минут отдохнуть. Потом – ущелье. Фонарик. И вообще надо пошарить по танку: бельё, еда, снаряжение… ботинки. Я опустил спинку пассажирского кресла, чтобы пролезть в салон.

Дверцу кабины слева рывком распахнули снаружи, вдруг проснулся автомат, и во вспыхнувшем свете зелёной потолочной лампочки я увидел Яниса Порохова. С тех пор – все двенадцать с половиной средних часа нашего с ним сосуществования в одной точке мира – мне так и чудился на его лице – и на всей его фигуре – стойкий зеленоватый тон…

Я замер, вися на полусогнутых над водительским креслом. Между моим лицом и его лицом было дециметра два. Не берусь представить, что выражало моё, а он – взирал на меня со спокойным любопытством. Неторопливо что-то жевал по часовой стрелке.

– Ecce hobo! – воскликнул он секунд через семь паузы. – Привет, парень! Какой язык? – деловито спросил он. – Надеюсь, не английский? А то я уже с вами запутался; скажи что-нибудь, парень.

– Что-нибудь, – сказал я.

Он засмеялся, зажав в зубах свою жвачку.

– Тарантино бессмертен! А «Звёздные войны» ты смотрел?

Пока я метался между «нет» и «не понимаю», он взял и спрыгнул вниз.

– Вылезай из вездехода и пойдём, – услышал я.

– Куда? – спросил я.

– Никуда, – ответил он и опять засмеялся. Обычный человеческий смех.

Самый страшный кошмар в Космосе – любой космач скажет, если его припереть, хоть какой он ни серьёз, – покрытая хищно шевелящимися каплями конденсата неосвещённая приборная доска в боковом свете местной звезды через обмётанный инеем иллюминатор. Но я теперь, вспоминая это «никуда» ясным громким голосом из темноты и этот смех, – стараюсь проснуться, даже если не сплю.

– Нет! – сказал я, и то только потому, что это лежало вблизи языка. А потом сразу выскочило и второе: – Не понимаю! – И снова: – Нет!

А он снова появился – вскочил на лесенку.

– Парень! – сказал он. – Если я тебя начну как бы упрашивать не бояться – ты мне не поверишь. Если я тебя начну убеждать мне поверить – дело затянется. Если я тебе начну объяснять, куда это – «никуда», я сам как бы запутаюсь. Ты сам куда-то ведь шёл? Парень! Я скажу просто: ты выживешь. Понял? You survive, – сказал он с чудовищным акцентом. – Understand? Вылезай. Пойдём.

– Куда? – спросил я.

– Никуда, (…)[110]! – сказал он. – Со мной. Просто – пошли со мной. Я тут как бы самый главный. Ты познакомился с нужным человеком. Это я! И он тебя спасёт. Пошли! – Он подождал и воскликнул, видя продолжение моего ступора: – Ё-моё, я знаю полсотни, как бы, языков, но я почти не знаю этого вашего грёбаного межнационального общения! – Он зажал нос и сказал: – Каламбия пикчерз представляет… Ты русский понимаешь?

– Да, – ответил я, наконец вспомнив хоть что-то ещё.

– Так по-русски говорю тебе: вылезай, блин, наружу. Хорош ослиться, мой оранжевый Иа! Не прибавляй себе работы: сколько лишних одинаковых слов ты потратишь, вписывая в свои мемуары рассказик о нашей мимолётной встрече. Давай всё будет у тебя как бы кратко: я пришёл, ты меня увидел, я махнул рукой, а ты сказал: поехали! Вылезай.

Ну, скажу я, ступор – настоящий ступор – штука не простая. Это штука такая, если которую разбить на кусочки, то из них легко складывается слово «вечность». И я утверждаю, что Янис Порохов знал это предметно, своешкурно: поглядел он на меня – и не стал прибавлять обороты, а наоборот, спустил их.

– Никуда не ходи с незнакомцами? – спросил он, тихонько смеясь без раздражения. – Господи, как же давно я это всё, как бы, не видел… О’кей, док. Меня зовут Ян Порохов, а тебя как? Не Форрест ли, Форрест Гамп?

– Марк Байно, – сказалось мной неожиданно.

– Значит, записываю в свою книжечку: Марк Байно. Вот мы с тобой и познакомились! – воскликнул он. – Так что всё у нас с тобой теперь безопасно! Как бы: путём всё, док! Хватит дурью маяться, вылезай, пошли, там у меня повозка.

Мне трудно понять и поныне, почему дикая, детская логика этих его слов произвела на меня впечатление волшебное, в том смысле, что на мой ужас, не сравнимый по яркости и шоковому воздействию ни с каким солнцем, вдруг упал спасительный светофильтр.

Он спрыгнул с подножки в свою темноту, и на сей раз я полез из кабины за ним. Он ждал меня в шаге от гусеницы, скрестив руки на груди: света из кабины хватало, чтобы я различил его позу. Он показался мне гигантом: очутившись на грунте, я смотрел на него снизу вверх.

– Темновато на дворе сегодня? – спросил он. – А чего тебя, приятель, так скрючило-то как бы?

Только тут до меня наконец донеслись истошные, да уже даже истеричные вопли моего бедного позвоночника. Выпрямляясь, я взвыл, – но в пояснице щёлкнуло гораздо громче. Но я не свалился: Ян Порохов как-то странно, будто кадры вырезали, очутился близко и поддержал меня, помог устоять, и я почувствовал и запомнил вкус его выдоха, словно мы были не на открытом грунте тяжёлого зелёного мира, а в застойной кабине, с одним обратом на двоих. Острый, свежий, холодящий сладкий вкус.

– Ногами упирайся в землю, – заботливо, тоном терпеливого инструктора, сказал он мне в ухо. – Упёрся? И толкай её вниз, толкай. Не бойся, удержит. И медленно-медленно я тебя отпускаю. А ты остаёшься стоять. Как бы сам. Красивый собою.

Я устоял. Росту Янис Порохов был не гигант, как мне, скрюченному, с высоты собственных гениталий почудилось, а обычного – всего с меня, 170–175. Ткань его одежды на ощупь напомнила старый, многажды реставрированный эластик-бинт. Что-то на нём (обувь?) издавало длинный скрип, скорее приятный, чем нет.

– Ботинки мы тебе найдём попозже. Попозже – это скоро. Ты сюда пришёл один? – спросил он. Он продолжал поддерживать меня под локоть. – Стоять можешь? Снегом пахнет. Носилок для космонавтов у меня с собой нет, да и вообще, как бы, нет. Прекрасная ночка, ты не находишь? Фонарик у тебя есть? Эй, приятель, ты заговоришь со мной когда-нибудь или нет?

– Здесь есть ещё несколько… Могу… Нет… Заговорю, – ответил я, пропустив, едва на них не застопорившись снова, «носилки для космонавтов».

– Ты не понял меня, – сказал он. – Вот сюда, к вездеходу, ты пришёл один?

– Меня послали найти Яниса Порохова… Меня послали. – А был ли Хайк? И нож в груди? Комб на груди был распорот.

– Одного?

– Одного. – Корка засохшей крови в разрезе.

– Похоже, как бы, не врёшь… Тебе удалось найти Яниса Порохова, приятель! Эх ты, бедолага космический. Вот что. Упрись в землю посильней и закрой-ка ты глаза. Я скажу, когда открыть. Да не бойся ты, я просто достану фонарик: темно, замучаюсь я с тобой, слепошарым… Ну, упёрся и закрыл!

Ох, я и повиновался. Изо всех сил. Порохов сказал: «Эй, ты!» – но куда-то в сторону. Что-то приблизилось. Порохов спросил что-то: «Дай мне твой фонарь, мумиё моё… Работает? А где у него кнопка? Всё, отдались отседова, (…)[111].Шпиона тащите ко мне в берлогу, ту, что под крестом, номер два… В первой чересчур людно, ха-ха. Не входить в дом, ты понял? Снаружи ждите! И поаккуратней со шпионом! У папы Мюллера есть вопросы».

Что-то отдалилось.

Веки мои наполнились электричеством.

– Открывай глаза, приятель!

Я открыл глаза. Порохов стоял передо мной и светил мне под ноги из фонарика.

– Пора идти, понимаешь? – сказал он проникновенно. – Я пойду, а ты как бы за мной. Чего бы тебе ни стоило. Сам я тебя тащить не хочу, а звать зверей… ты мне нужен нормальным. Иди за мной, не теряй меня из виду, свети себе на дорогу. И умоляю тебя, не гаси фонарик, даже для того, чтобы сбежать. Палуба здесь, старичок, чрезвычайно странная, неровная! На.

Он протянул мне фонарик лучом вниз. Я взял фонарик. Стандартный фонарик, у меня у самого точно таких два в шкафчике на «Будапеште». Сильный, сытый луч, абсолютно белый.

– Алё, на Байно-о! – позвал Порохов. – Ты понял меня? – Он хихикнул. – Или ударить тебя?

– Я понял тебя, – сказал я. – Не надо ударить меня. Я пойду следом за тобой, не буду гасить фонарь. Я готов.

И я был готов идти, но он молчал, не двигаясь. Я не решался осветить его и увидеть его, но молчание Яниса Порохова таинственным образом имело позу: он стоял, крепко расставив ноги в приятно скрипучей высокой обуви, уперев кулаки в бока, смотрел на меня, видел меня… заговорил он грустным голосом и снова сказал странное:

– Как долго я тебя искала…

– Я меньше суток на планете, – сказал я осторожно.

Он (я уверен) помотал головой и повторил:

– Как долго я тебя искала! – Затем я услышал усмешку, затем он захохотал – ясно, сильно, ничего не боясь, ни темноты, ни мертвецов, ни марсиан – не боясь… Он был дома. – Чёрт побери! – сказал он, оборвав смех. – Какой я стал впечатлительный, ах, уму непостижимо! Но у меня, как бы, есть оправдание – моя тысяча лет тысячу лет как кончилась! Любой идиот, держащий слово на тысячу лет дольше положенного, имеет право на сентиментальность и непосредственность при виде своего избавителя. Это же ясно! Вперёд, мой Гоша, Жора, Юра, он же Гога, вперёд, за мной, ейбо единственным путём пойдём мы, ейбо другого нет!

Ейбо?

– Меня зовут Марк Байно, – проговорил я, светя в спину Янису Порохову, уходящему от меня. Высокие блестящие, как гудрон, ботинки, узкие штаны, в ботинки заправленные, длинная куртка, перехваченная блестящим в лад ботинкам поясом…

Он только весело махнул мне рукой, не оборачиваясь: вперёд, за мной, как бы ты ни звался!

И я сделал шаг, и, забежав вперёд себя, скажу: это и был первый шаг хобо Аба, впоследствии капитана.

Я ожидал, и мои ожидания подтвердились: Янис Порохов вёл меня прямо в ущелье, по крайнему известному людям пути Станаса Нюмуцце и Лодии Скариус. Всего триста десять моих шагов. Но в темноте, под аккомпанемент жалкого фонарика, вслед за невероятным и невозможным Янисом Пороховым… свидетельствую: годы и годы шёл я эти триста десять шагов. Кстати, босиком.

Трудно не знать, сколько тебе до финиша. Но ведь я же вроде и не бежал? Не взбирался? Шагом шёл? И самое главное, космач, – ведь ты не знаешь даже, оторвался ли от грунта? Сколько можно держать готовность и не лопнуть? И как узнать без отсчёта временную точку старта? Я ж не робот, великие имена бога, не калькулятор, я ж не на солнечной энергии работаю… Да и где оно, солнце: сутки я на грунте, а неба не видел за тучами, ни солнечного, ни звёздного. Это называется: пасмурно. Так говорил Мерсшайр. Я устал в этом предстарте, реябта, вот о чём я. Я просто сейчас потеряю надежду, и всё. Не говорите мне – где финиш, хотя бы объявите старт.

Долговременно безнадежное выживание. Бабушка моей напарницы по «квинте» Ноты, доктор Мелани-По Верба Валентиновна нам читала курс в лётке. Самую верную, спасительную, психологическую формулу ДБЖ (рассказывала Верба Валентиновна) нашёл давным-давно один учёный писатель. Им придумана похожая на мою, нынешнюю, ситуация. На некую планету высаживаются исследователи (вымысел, вымысел, проблемы SOC, дышать и есть – выведены из условий). На орбите планеты висит модуль связи и обеспечения амбаркации. Внезапно аппаратура модуля выходит из строя и, сумасшедшая, спускает исследователям информацию о глобальном вымирании человечества в результате некоего космоцида. После чего модуль умолкает, попытки восстановить связь неуспешны. Исследователей, разумеется, трое. Один кончает с собой, второй сходит с ума, а третий – выживает, внушив себе некую последовательность психомарок и скорректировав своё мировоззрение по ним: а) человечество бессмертно по умолчанию; b) проблема выживания всегда лишь частная проблема, личная; c) всё безнадёжно всегда; финиш недосягаем; награды не будет; ergo: рассчитывай себя на бесконечность, и тогда часы никогда не кончатся.

О чём я сейчас, бессонный, под звуки MESSIH, диктую пред фронтом романовского «персонала» внутри палатки nike, раздутой в наркобоксе 12-7 шипоносца «Чайковский»? О чём я, бессонный, думал тогда, в клубе ЭТАЦ, превращённом стараниями Яниса Порохова в странное жилище странного человека?

Сим дополняю последовательность: d) информации всегда недостаточно.

И ergo: информации достаточно всегда. И лишь post ergo: часы никогда не кончатся.

Вот о чём я, ты, мы, тогда, сейчас, завтра, человек, Судья, пишущий, читающий, живой, мёртвый, вот чем я, капитан хобо Аб, бывший Марк Байно, Судья, хозяин Ночи и Утра, заполняю кристалл «персонала» Ермака Романова. Информации всегда достаточно, и часы никогда не встанут.

Я просто перестал искать в себе удивление и выжил. Я отлично помню, что меня по-настоящему удручала именно невозможность удивиться – ведь вокруг меня и в связи со мной происходили вещи поистине удивительные! Мне казалось, что стоит мне удивиться – и облегчение наступит столь великое, что и тучи рассеются над планетой, и альфа выскочит и засияет, и опустится шаттл, и выйдет из шаттла живой Ниткус и скажет, мотнув головой на пандус: пошли, у нас там с Ван-Келатом и твоим Очкариком есть немного… Но я не удивлялся, и я сходил с ума от неудивления. Плохо больному без температуры.

Так вот, я перестал тужиться, удивляясь, – и выжил, и помог мне, отвлёк меня, случайно, разумеется, самый удивительный персонаж истории моей жизни – Янис Порохов, 1971 года урожая города Москвы человек, бывший человек, царь земной, Судья и подонок, спасибо ему. Я сказал: случайно? Я чаще всего думаю, что случайно, но может быть, и нет, может быть, с длинным умыслом он помог мне, произнеся вслух, когда укрывал меня клетчатым колючим одеялом (или это был плащ? он был очень колючий), вслух сказав, даже нет, не сказав, а бормотнув в сторону, но очень внятно – или слух у меня тогда уже обострился? – так вот, он сказал фразу, спасшую меня от сумасшествия. Он сказал, бормотнул, в сторону, но очень внятно:

– Если всё так, а не иначе, значит, всё так, а не иначе, парень.

– Расслабься, – продолжал он, – а я за тобой поухаживаю. А то ведь сдохнешь от реактивной простуды, мне и поговорить будет не с кем! Сиди, грейся, сейчас я налью тебе чаю, к печке тебя подвинуть ближе? ты сиди, сиди, знаю я, про кого ты, не беспокойся, он, Нортон твой Кротик, жив, здоров и спит. Вон, в соседней комнате. И не он один! Целая компания подбирается. Да сиди ж ты, горе ты луковое! Космонавты в моё время знаешь, как вели себя, завершив орбитальную вахту? И после благополучного возвращения на родную землю? Тихо сидели в носилках и глупо улыбались окружающим. Так что уж ты давай, космонавт, сиди и глупо улыбайся. Контузило немного твоего Кротика и сильно забрызгало неприятным. Контузия пройдёт, а от неприятного я его отчистил. Не надо его тревожить, а тебе не надо тревожиться. У него есть время поспать, а у нас с тобой есть время выпить чаю, согреться, позавтракать – и поговорить.

Янис Порохов хмыкнул, поправил жаркую колючую ткань у меня под подбородком, на шаг отступил, рассматривая меня, словно скульптор незавершённое произведение, – а я и походил на незавершённое произведение, на мраморную каменюку с не извлечённой скульптурой внутри: клетчатый кокон с торчащей из него моей башкой в очень удобном моему бедному позвоночнику кресле. Икры у меня ныли в лад позвоночнику. Невыносимо чесалось под кровяной коркой. Налюбовавшись, Янис Порохов открыл стенной шкаф, вынул оттуда ботинки и сказал:

– Ейбо ваш – с тебя ростом. Должны тебе подойти. Нет, ты сиди, а я их на печку поставлю, наденешь подогретые. Ты знаешь, что посуду положено подогревать?

Подойдя к позвякивающей от расширения и разящей горелым железом печке, Янис Порохов поставил ботинки на печкин верх.

– Не сгорят, не бойся, – предупредил он меня. – Так сделано.

– Спа… си… я не бою… – что-то такое из меня вылезло.

– Ты, парень, помалкивай пока, – сказал Янис Порохов. – Отдыхай, двигай глазами, осматривайся; но ни о чём не думай! Времени нет! – воскликнул он со странной интонацией, как будто киногерой. – Угощение и чай! Сейчас сделаем. Кстати, а ты мне ничего не должен сказать сразу? – вдруг спросил он. Например: «Грузите апельсины бочках»! (Он так и сказал – отчётливо выпустив предлог.) Или – «Сегодня прекрасная весна»! Нет? Не понимаешь? Да знаю я, знаю, что тебя послали, знаю… И кто.

– Дровишек надо подбросить… – говорил он сам себе тихонько, но я всё слышал, а он уходил из клуба, возвращался через минуту с охапкой частей нарезанного дерева и по одной закладывал эти части в костёр, горящий внутри железного куба недалеко от меня справа. Да, навидался я костров. – О сладок дым продуктов сгорания! – говорил он, поднимаясь с корточек и отряхивая ладони и живот. – Жаль, что сейчас не утро. Я бы был вправе сказать: люблю запах горящих ботинок поутру! Шутка, выживут твои ботинки. Ты не обращай внимания, я цитирую, я цитирую… Цитировать безопасно, парень, слова чужие, отвечать не тебе. Подлый приёмчик! Меня и самого уже тошнит от цитат. Дотошнит, и стану я совершенно нормальным. Ты ещё соскучишься. А видал, парень, какой у меня чугунный чайник? Это, парень, настоящий инопланетный артефакт! А какая на мне курточка? – Он хохотал, горстями бросая в чайник чайный порошок из хорошо мне знакомой стандартной упаковки, хохотал, понимая неведомый мне смысл своих слов, хохотал, наливая в чайник какую-то тягучую жидкость из зелёной бутылки. – Ты видел «Звёздные войны»? Нет? Был такой трёхсерийный фильм-сказка на моей великой старой доброй Земле, планете непростой… Чего ты, что я сказал? «Планета непростая»? Экзюпери, мой мальенький друг, – (Он так произнёс – «мальенький»), – да, да, у нас с тобой общие знакомые, о счастье. «Мне всегда казалось, что в наших песнях и в этой книге… хм-хм, скорее наоборот, в этой книге и в наших песнях… очень много общего…» – И он хохотал непонятной мне шутке, отводя в стороны чайник и только что налитую большую чашку.

– Жаль, что ты не видел «Звёздные войны», – говорил он, помогая мне выпростать из-под ткани одну руку и вставляя мне в неё чашку. – Я, парень, уже тысячу лет играю в Оби-Ван Кеноби, – доверительно сообщал он, придвигая большой лакированный ящик с расчётом, чтобы, когда он, Янис Порохов, на ящик сядет, мне бы не пришлось скашивать глаза. – Тысячу лет: с тех пор как кончилась первая тысяча. И это не смешно! – (А я и не думал смеяться.) – Ты, может быть, сейчас вообразил, что это метафора – «тысяча лет»? Ошибаешься. Смею вас уверить.

– Пей! «Не пей. – Почему? – Вино отравлено! – Что придумал, подлец!» Чего ты дёргаешься, это опять цитата! Пей, это, во-первых, чай, а во-вторых, не ядовитый, – сообщал он. – Сахара нет, налил сиропа… Ты не должен считать меня праздным болтуном, – говорил он мне с упрёком. – Я просто рад, рад я, ну все мы люди, все мы человеки, каждый в своём роде, но – все. Ну что, Марк Байно, парень – «чокнемся чаем»? «На поцелуй»? Ну вот ещё, с тобой цаловаться!

– Ты согрелся? – спрашивал он, отхлебнув из своей чашки в очередной раз. – Чай, парень! Жаль, что сейчас не пять часов. А помнишь: «С тех пор у нас всё время файф-о-клок!» – Он хохотал. – Я хотел плеснуть тебе спирта, но поверь мне! – Он делал трагическое лицо. – Рано пить спирт! Слишком рано! Или тебе ничто не слишком? Я тебя не утомил? – Он прыскал в свою чашку, совершенно как будто только что вылупившийся из секвенсора девственник. – Выпить мне, конечно, хочется с тобой… Прямо-таки патологически. Ты знаешь, что такое «патологически»? – Тут я кивал, шептал: «Знаю…», чем приводил Яниса Порохова в восторг – совершеннейший, если не сказать – сумасшедший. Так продолжалось, наверное, час. Пока мне не понадобилось в туалет. Я дал ему это понять, он вскочил – он очень легко и красиво двигался, как хорошо отрегулированный робот, – он вскочил, схватил с печки ботинки и бросил их мне под ноги.

– Надеюсь, ты по-маленькому, – сказал он заботливо. – По-большому тебе сейчас, хобо, нежелательно. Кстати, ты знаешь, что «по-маленькому» называлось у нас «сурлять»? Пойти посурлять… А по-большому – поверзать… Так вот, верзать тебе сейчас будет не очень здорово. Ты давно ел?

– Нет, мне помочиться… – сказал я. – Я ел давно. – Я больше понимал его по его интонациям. У него был выразительный голос.

– Хорошо. Обувайся. И не сочти за жадность – есть тебе действительно нельзя. Пока грудь, как бы, не зарастёт побольше. Два дня. Запомни!

И он помрачнел. Пока я распутывался, попадал носками в ботинки, вставал, с трудом ловя вертикаль, он и помрачнел. И больше не шутил.

На вид ему тысячи лет не было. По меркам космача он, конечно, был стар, но за прошедшие сутки я успел насмотреться на стариков Рукинштейна и Мерсшайра, так что по изношенности кожи на лице, по каким-то ещё, ещё неотчётливо осознаваемым мной, признакам – Янис Порохов был где-то старше первого и моложе второго. Пока шутил и улыбался. А помрачнев разом стал старше, опередив и Мерсшайра…

В Космосе мы все из одной пробирки, отличия считает и разбрасывает вычислительная станция секвенсора. Я не раз слышал от старших, что как будто земляне нас между собой почти не различают. Не знаю. Если говорить о росте, то – правда: 172–170 у нас рост; но верно и обратное: когда стоял я над хорошо ухоженным унитазом в клубном гальюне (со штатно работающей сантехникой) и пытался вспомнить лицо моего гостеприимного хозяина, всего несколько секунд назад виденное, то собиралось передо мной нечто среднее из лиц Мерса, Бори-Бля, Хана, Порохова и актёров из земных фильмов. Когда я вышел из туалета, сложившийся образ настолько окреп, что Янис Порохов, встретивший меня посередине клуба, показался мне незнакомцем. Да, Янис Порохов несомненно был землянином, и да, несомненно земляне были для нас, космачей, одинаковы в своей разности… Но я всё равно спросил его:

– Янис, вы из экипажа Марты Кигориу?

Он сразу кивнул, – но не на мой вопрос, а тому, что этого-то вопроса он и ждал, и дождался.

– Нет, парень Байно, – он ответил. – Я настолько не из экипажа Марты Кигориу, что мало того, что неотчётливо знаю, кто такая Марта Кигориу, так я вообще, как бы, ни из чьего экипажа, парень.

– Вы землянин, – сказал я.

– Да, я же говорил. – Он кивнул. – Я родился на Земле, в Москве, в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году. И жил там, можно сказать, долго – до одна тысяча девятьсот девяносто шестого года. Ты сядь. Сядь, парень, на этот вот деревянный ящик. – Я оглянулся и сел на «этот» лакированный деревянный ящик. – Но очень давно я родился, – продолжал Янис Порохов, – очень много собственных лет назад. – Вот тут была усмешка. Последняя усмешка Судьи Яниса Порохова, которую я видел. – Очень много назад. Так что я вряд ли очень уж, как бы, землянин. Так… – Он показал пальцами когтистые «кавычки». – Немного.

– Видите ли, товарищ… – начал я.

– Как ты сказал?! – перебил он. – Как ты сказал?!

Я смешался.

– Ты сказал, – сказал он утвердительно. – Не я. Ты сказал: товарищ. О господи. Не я, не он, не они, не оне. Сказал ты. – Он откашлялся в кулак. У него блестели глаза. Он оскалился. У него были неровные, нездорового цвета зубы. – Ладно, Байно, парень. Ты сказал, и ты очень, как бы, хорошо сказал. Это – Рубикон, Рубик-джян…

– Не понимаю вас, – предупредил я.

– Это-то как раз понятно, – сказал он. – Но непонимание не оправдывает. – Он втянул сквозь зубы воздух и знакомо выругался. – Бля, три тысячи лет не могу отвыкнуть от этого дерьма. Слишком я стар для него: не отвыкнуть… Не понимаешь меня? А придётся. Знаешь почему? Потому что: «Дело сделано, сказал Чёрный Пёс».

– Стивенсон, – сказал я и засмеялся.

– А чему ты радуешься? – спросил он. – Разумеется, Стивенсон. Он же Роберт Льюис. Я всё помню. Никак, твою мать, не забуду… Ты не понимаешь меня, Байно, как Кельвин не понимал Снаута. Но, Байно, боюсь, с тобой будет так же, как с Кельвином. Потому что дело сделано, карты сданы, тронуто – хожено.

Повторяю, он больше не улыбался, не усмехался, – скалился нерадостно. Ему было муторно. И я чувствовал, что ему муторно оттого, что он испытывает какое-то огромное облегчение. Обрадован, свалив с больной головы на здоровую. Как я был прав! Первое ощущение – как первая любовь, всегда верна. Это цитата.

Итак, он сказал:

– Боюсь, с тобой будет как с Кельвином…

– Как? – спросил я, обмерев. Я читал. Все в Космосе читали.

– Ну, Кельвин понял Снаута в конце концов, – объяснил он.

– Я читал Станислава Лема, – сказал я.

– Ну вот видишь, как замечательно. Значит, мне с тобой будет легче, чем было Снауту с Кельвином. – Он помолчал. – Слова. Сло-ва, – сказал он. – В словах всё дело. Делают дело слова. Дело есть слова. Понимаешь, Марк Байно, я долго… я о-о-очень долго провёл в местах, где к словам относятся правильно. Не так, как на Земле. Не так, как люди относятся. Сказано и сделано там, в тех местах, – синонимы. Вот ты сказал – «товарищ», и дело было сделано. Как теперь ни крутись, как теперь ни старайся, ничего назад уже не вернёшь. – Он сморщился, взял себя за нос. – Скажи друг и войдёшь… – пробормотал он гнусаво.

– А это откуда? – спросил я. Мои чувства возвращались ко мне. Меня начинал увлекать разговор на цитатах. И про слова было интересно, и совсем недавно от кого-то очень знакомого я слышал нечто похожее – про слова…

– Толкиен. Писатель Толкиен. Джон Роналд, что характерно, Руэл Толкиен. Некоторые произносили как Толкин. Не знаю, как верно… и стоит ли чего-нибудь вообще этот нюанс. – Он оборвал себя. – Неважно. Ничего он не стоит. Извини, я, как бы, перебил тебя. Ты там начал спрашивать.

Я не сразу вспомнил.

– Как вы могли оказаться здесь? Вы ведь не с «Флааса»?

Он снова кивнул своей проницательности – если это была проницательность.

– Долгая история, – сказал он с удовольствием. – Очень, Марк. Долгая-предолгая. Я никак не успею тебе её рассказать в подробностях. Да и не хочу. Но коротко: я обещал. Я обещал побыть здесь. Обещал хорошему человеку. И я здесь был – и много дольше, чем должен был. У обещания был срок, тысяча лет, и она тысячу лет назад кончилась… но уж очень хорошему человеку я дал слово. Закрой рот, парень, и сделай то лицо обратно: у тебя неплохо получалась невозмутимость бывалого космического волка Язона дин Альта. Особенно если учитывать, что тебя отравили. Ах да, я, конечно, не с «Форварда», – добавил он.

Уж не знаю, чья и как там у меня до сих пор получалась невозмутимость, но рот я закрыл: он действительно был у меня разинут на полную, раззявлен.

– Но почему же ты не протестуешь? – спросил он. – Ведь я же не на тот вопрос тебе ответил?

Как мне было понять его? Я не понимал его – я его не понимал… Но я был молод тогда, не следует смеяться надо мной.

– Я тебе сказал, почему я тут,– объяснил он (объяснил! эченный вирусом в колбе растатарах квадратным в круглое Янис Порохов! объяснил!) – А ты спросил: откуда я тут. А я вывернулся. Ну и что ты мне на это предъявишь? Какие будут ваши доказательства?

– Тайм-аут, Янис, – попросил я.

Он должен был хотя бы усмехнуться! Но он не усмехнулся.

– ОК, – сказал он так, как будто был одним из наших, да ещё и передразнил меня: вытянул губы трубочкой, сделал брови домиками и похлопал глазами. – Тайм-аут. Ты помолчишь. А я поговорю. Садись поудобнее, чаю ещё налить? Что, тебе никак не удобно? Ну, тогда хоть чаю.

В общем, так, Марк мой Байно. Две тысячи лет я, по просьбе одного хорошего человека, сижу здесь и, как бы, храню некоторые вещи. Человек просил меня хранить их тысячу лет. Прошло две. Я давно мог бы в любой момент этой второй тысячи лет уйти, куда мне хочется, но вещи пришлось бы оставить, потому что очень неуклюже мы договорились – пьяны были. И – подбирай вещи, кто угодно. Тем более желающих – целая очередь. А, как бы, нельзя. И человек был хороший – и вещи замечательные. Не спрашивай меня – где тот человек… Я не знаю. Важно, что тут его нет. Но больше ждать его у меня сил нет. Ещё чуть-чуть, и я бы либо подох, либо спятил бы окончательно. Но сейчас ты видишь перед собой не труп и не сумасшедшего… – Он покусал огромную нижнюю губу. – Ч-чёрт, парень! Мне очень неловко, поверь, но я обязан быть с тобой честным, да и не хочу врать. Помнишь, Штирлиц говорил про Плейшнера: а почему я должен его жалеть? Ведь это его страна?.. Не помнишь? О’кей, не помнишь – так поймёшь. Я тебя создал, хобо. Привёл тебя ко мне на Запрещённую планету. Чтобы ты нашёл меня. Пока я человек, не мертвец и не псих. Пока мы оба, ты и я, – люди, и следовательно, имеем право заключить новую сделку. Не спьяну. Такие дела, Марк.

Он уставился на меня. Я бы сказал – выжидательно.

– Вы читали Грина? – спросил я.

– Нет, никогда, – сказал он, удивившись. – Александра Грина? Никогда. Смотрел, естественно, кино про Вертинскую с парусами. Чепуха какая-то. Никогда, как бы, не тянуло. При чём тут Грин-то?

Вот только теперь, именем всех имён бога, удивился я. Наконец-то я удивился…

…

пауза

сценарий 3: пауза

продолжение —?

выход —?

продолжение – break

Put-out (attmpt 1)

Поставив свою самому-себе-повесть на паузу, Аб снимает очки и обнаруживает себя в позе эмбриона под потолком плащ-палатки. Тяга прекратилась уже давно, где-то в районе Семнадцатой главы – когда подошло время реанимации Блэк-Блэка, для обеспечения её. А подалась – в районе главы Пятой. Эволюции «Чайковского» планировал Аб самолично, один из его внутренних таймеров показывал, что к очередной из них надо будет как следует приготовиться через часок, момент предстоит долгий и тяжёлый. Аб осторожно, с ладони, отталкивает от себя упругий потолок, закрепляет на полу «персонал» и очки, и выбирается из палатки, оставив её открытой. «Семь – шестьдесят девятая» уже и пар стравила, но Блэк-Блэк, пристёгнутый на выдвинутом в отсек «топчане», ещё не очнулся. Аб осматривает контрольную панель «семь – шестьдесят девятой». Живёт мой мистер Хендс, дышит. Аб оттягивает старшине веко, маневрируя головой, чтобы свет не застить, всматривается Глаз мистера Хендса пронзительно-голубой, на свет реагирует штатно. ОК. Кожа тёплая, влажная. Всё нормально. Аб оставляет старшину. Очнётся сам. Здоровье Блэк-Блэка даже роботам ГРОА внушало трепет. А вот сам-то ты как, хобо? Аб плывёт к своему кресту, запускает руку в разрыв РСМ-ткани и притрагивается к прохладному дереву. Ему хочется обнять крест, прижаться щекой и побыть так, но это было бы чревоугодием и грозит потерей времени: Блэк-Блэк не решился бы его разбудить, и очень легко в небытии провести бы мог Аб хоть сутки, хоть год, и дольше…

Медленные острые токи впитываются в ладонь. Голова становится ясной. Да, он не зря мучил себя и «персонал», записывая свой «мемуар». Идея правильная. Спасибо, Мегасопелл, спасибо, лучший враг. Мучения письма – а это были именно мучения, хуже асфиксии, – себя совершенно оправдали, хоть последние сутки предстарта ляпал он в такту сплошную получушь, прыгая от нелишнего воспоминания к воспоминанию бесполезному, а уж все эти сопли с «мечами», с молитвами… «младой всегда восторжен», как говорится… Но даром не пропало, нет, не пропало: теперь можно точно сказать, где он воскрес по-настоящему – глава 9. Старичина Макарова, сошедшая в центр ЕН-5355 и нашедшая там призраков и призраков их… Теперь он помнит, как сладко мучился над «девяткой», – как вчера сотню парсек назад в тяжёлом приступе изнасилования злой музой под присмотром Мнемозины вкодировывая в текст мантру-код… и помнит он теперь, что, завершив её, испытал очередное, крайнее к моменту «тогда» чувство «преодоления реальности». И как, закончив период, без колебаний подвесил к «девятой» экшен «удалять после чтения» – чтобы поверить стопарсековым пунктиром это чувство, в проверке в общем-то не нуждающееся: опыт загробной жизни хобо Аба свидетельствовал тому уже весьма внятно… но сто парсек есть сто парсек, беспримерный пунктир, и на пунктире космачи не шутят хоть он будь внутрисистемным… И вот. И вот: да, пожалуй, проверки можно больше не устраивать никогда, смириться со своим гением, записать в бэкграунд: я умею предсказывать будущее, и всё тут. Я – Судья.

(Не торопись, Судья. Никуда. Так говорил Янис Порохов.)

– Капитан, сэр… – слышит Аб и откликается, отняв ладонь от креста:

– Приветствую вас, мистер Хендс! Как вы себя?..

– Я себя – чувствую, – отвечает Блэк-Блэк, с прилежностью выговорив все слова.

– Вода, сигареты? – спрашивает Аб, поправляя на кресте РСМ.

– Нет, сэр, я разберусь… – Блэк-Блэк сильно кашляет. – Спасибо, сэр. Дайте мне пару минут.

– Конечно, – говорит Аб. – Даю вам полчаса. Думаю, вашему мозгу и эта реанимация нипочём, хобо. Освоитесь, реанимируйте нашего Мегасопелла и доложите мне. Я буду в плащ-палатке. И выпейте спиртного: к сожалению, скоро нам предстоит неприятное.

– Да, сэр.

Аб оборачивает себя. Голый, опутанный световодами, трубками катетеров и обрывками пластыря, Блэк-Блэк висит на поручне на станине «топчана», пытаясь висеть по стойке «смирно». Белки его глаз, всего минуту назад белые, заплыли кровью. Аб толкается к нему и жмёт ему руку. От Блэк-Блэка остро пахнет – едкий, кислотный запах, как от того безымянного коня… Оп-са, любопытно, думает Аб, а ведь несчастный коник ведь так и остался на Эдеме, выжил ли он? Пасётся сейчас там – одинокий несчастный конь, среди развалин старых городов… жуёт инопланетную траву, удобряет инопланетный грунт. И некому освободить его от седла и строп упряжи…

– Со мной всё в порядке, сэр! – говорит Блэк-Блэк, и сказать бодро – удаётся ему.

– И с ним, надеюсь… – говорит Аб, продолжая думать о коне.

– Сэр?..

– Помните, мистер Хендс, того коня? последнего? – спрашивает Аб, сознавая, что вопрос ненужный, неуютный, напрягающий. Блэк-Блэк и напрягается. Он помнит.

– Неотчётливо, капитан, – отвечает осторожно. Не бойся, старшина, не будет продолжения… Да, негр-еврей великолепно перенёс наркосон. Реакции моментальные. Кровоизлияний только много… Глаза, ногти… Ничего не поделаешь – второй длинный наркосон в жизни у нашего старшины. Потрясающая физика. Да и лирика.

– Ну и неважно, Хендс. Приводите себя в порядок, реанимируйте Мегасопелла. Когда он очнётся – позовите меня, я помогу его включить… – Аб медлит. – Знаете, Хендс, советую вам снова залечь в «кормушку» и заказать полный тест. Кровоизлияний многовато. Давайте-ка я дам вам целый час. Через час длинная тяга на единицу, разгон к подъёму. «Кормушка» вас немного подправит за час. И спиртику, спиртику, Хендс!

– Да… возможно, сэр, вы правы.

– Подлечитесь – и далее по плану. Действуйте.

Аб возвращается к мемуару. Полными глотками напивается воды, жуёт галету. Прочесть мемуар целиком, разумеется, некогда. Аб вызывает статистику: от того места, где сообщение о реанимации Блэк-Блэка прервало «сценарий 3», до конца Пятой части остаётся ещё три полных главы, более семидесяти пяти тысяч знаков. Пятую часть он додиктовывал в уже почти бессознательном состоянии, сомнамбулически блуждая в своём словаре, сузившемся от недосыпа и нервного истощения до сотни навязчиво повторяющихся слов… К Пятой части Аб загнал себя, словно лошадь, лошадиными дозами спорамина и большой громкостью Большой Музыки, специально, сознательно. Проживать заново проклЯтое и прОклятое седьмое сентября полной душой, в здравом уме, с ясной памятью – значит их снова надолго лишиться… Кстати! А что я тогда вынес в Приложения к Пятой? Ну-ка. Начало одной из рукописей Судьи Светковского! Да, я был совершенно невменяем. Ведь пальцами копировал! Аб поверх «персонала» смотрит на закрытый сундук. С-собственность Императора… Хрен тебе, Император ты или там кто.

Пятую часть, Первую книгу я закончил 22 числа. Шесть с половиной суток кошмара! Выключился на сутки… нет, меньше – спал двадцать часов. До старта оставалось двое с половиной… да, пришлось поспешить. 24 утром принялся за «Три половины» и закончил его вечером 25! хорошо же я выспался. Проснулся истым профессиональным писателем. Чем у меня всё кончилось? Я не успевал. Задержал я старт, что ли? Аб закуривает, смеясь. Маньяк. Скорострел. Быстродум. Мало что мертвец в третьей степени, так ещё и маньяк-мемуарист. Мою бы страсть да в полезных целях – Галактику бы освоил в одно поколение.

Он решил дочитать «Времена Смерти» до конца. Исключительно, в общем-то, по старой пилотской потребности непокидания поста до полной остановки тайма миссии. Цель уже достигнута – капитан Хобо Аб воскрес, а не Марк Байно, но надо закончить, хотя бы в лайт-режиме. Сколько там осталось и чего? Аб отключил автоскроллинг, заглянул в дайджест по оставшимся трём главам и присвистнул. Больше сотни гиперссылок в главе 29-й, за пятьдесят – в 30-й!.. крепкая работа психа-профессионала. Нет уж, как вырезают кадыки реябтам, я смотреть больше не собираюсь… И пьяные откровения Романова слушать… Аб упростил сценарий до «txt-only» и ткнул концом мундштука в заголовок: «Глава 28».

…

…

…Глава 28 Без названия (в трёх частях)

1. Time-out

«Ты помолчишь, а я поговорю», – сказал Янис Порохов? Ха! Не было так! Потому что я взорвался.

…Удивление сработало как пиропатрон. Янису Порохову пришлось сидеть, а говорил я. Не буду прятать греха! орал я, а не говорил. Ого, как, оказывается, мне к горлу подступило! Когда я начал, Янис Порохов даже отшатнулся. Но мне было плевать на его эмоции. Царапало где-то край сознания, что похожу на Мерсшайра в истерике… О, горек стандарт исповедника! Всего лишь дважды я вкусил от него – Шкабу поспособствовал год назад, да вот днём Мерсшайр меня поимел, – и насытился я навсегда. Хватит с меня. Получите теперь вы. По клубу ходили сквозняки, вызванные моим обильным жестикулированием, редкие длинные волосы Яниса Порохова шевелились от них, и тени пробегали по его лицу. Но он не улыбался, а я потрясал перед ним кулаками и орал. Чай пошёл впрок – брызги из меня летели. Теперь-то ясно, что Порохову-то на мои эмоции было плевать с колокольни, стократ длинней моей вышечки. Запомнилось ещё, что, начиная с какого-то момента, когда ему, вероятно, стало искренне скучно, да и время поджало, – он принялся меня передразнивать: каждая моя вопросительная фраза приветствовалась глубоким кивком, начинавшимся при первом слове и кончавшимся на последнем; фразы обличительные отгонялись прочь покачиванием головы вправо-влево; восклицательные знаки, в моей истерике естественно-преобладающие, сбивались с курса щелчком указательного пальца… и летели мои восклики, минуя Яниса Порохова, рикошетили от стен и, некоторые, возвращались ко мне, испустившему их, и били меня по лбу… Но, как и Мерсшайр, я был неостановим.

Известное истерическое состояние. Всё вокруг так долго шло нескладно, само собой, своецельно, но по мне… так долго моя личность и моё мнение стояли в игноре по умолчанию… так долго мои реакции и мои эмоции не интересовали никого и болезненно (для меня) диссонировали с событиями в такой запредельной мере, что я сам их, реакции и эмоции, и гасил, держа себя на обрыве в рективность… Мне хамили, меня били, меня использовали, мной помыкали, меня катали на лошади, меня убивали… И вот наконец кто-то допустил меня до собеседования, до общения… вот и рвануло меня, как агрегатный отсек исторического «Одиссея», только не кислородом, а забродившими жидкими каловыми массами… Нет, реябта, не излечила меня моя тихая матерная истерика, исполненная для безжалостного невидимого неба Четвёрки-Эдема, мне требовалась истерика горячая, фокусированная, со зрителем, публичная. Ужасно. Исповедники – настоящие герои космических буден, ибо им приходится во всяком произвольно берущемся девственнике видеть лицо значительное, с душой и порядком в ней… Не раз и не два Шкаб поминал при мне старинное проклятье, принятое исповедниками для внутрикланового употребления: «(…)[112] ты унитаз, коллега!»

…Вот я, Марк Байно, и я совершенно не собираюсь верить ни единому слову Яниса Порохова. Может быть, он считает, что я и в имя его поверю? Никаких Янов Пороховых в экипаже Кигориу не водилось. Я бы узнал имя. И нечего тут разыгрывать из себя гнора. Александра Грина он не читал, видите ли! Выжил, тронулся немного – так что ж в этом стыдного? Зачем мне тут голову-то морочить? Тысячу лет он тут сидит. Меня ждёт. Две тысячи лет? Долго ждать пришлось. Часы встали? А солнышко тебе – не часы? Ну, гнор, чего молчите-то? Листочек выронили?

…Вот я, Марк Байно, и всё враньё вы мне тут плетёте в виде цитат. Всё враньё, тем более зловредное, нетоварищеское и эченное, что это у вас выходит такое враньё, такое несусветное, фантастическое, что ни доказать творящуюся ложь, ни опровергнуть её не хватит фантазии ни у кого на Трассе и вообще в Космосе, сколько его, Космоса, ни есть на божьем свете!..

…Вот я, Марк Байно, и скажите пожалуйста, Грина он не читал! А цитата? Что, за цитату отвечать Александр Грин должен? Гнор, не читавший Грина!..

…Вот я, Марк Байно, и я…

– Дался тебе этот Александр Грин, парень, – перебил меня Янис Порохов. – Не понимаю, какие такие глубокие твои религиозные чувства я, как бы, оскорбил… Ислам, как бы, у вас на Трассе такой, что ли?

– Так вы же его цитируете! – заорал я. – «Вы могли найти человека, труп или сумасшедшего! Я не труп и не сумасшедший!»

– А! – сказал Порохов. Но не засмеялся. – Парень, я это сам придумал.

– Вы лжец! – объявил я. – Отвечайте, где Кигориу и её люди?

Здесь Янис Порохов и счёл моё выступление состоявшимся до конца. И прервал меня. Справедливости ради: у меня уже давно темно кровило в глазах, заглатываемый воздух я тратил на крик до молекулы, и уже сам считал, что пора, пора ко мне прилететь откуда-нибудь доброй товарищеской затрещине… Она и прилетела. Да так быстро! Я не заметил никаких приготовлений. Бац. Левая сторона лица у меня зажглась, что-то сзади подсекло меня под колени, и пол-решётка добавил по мне дважды: по спине и по затылку. Я лежал навзничь, молчал, мои ноги покоились на сундуке, через который я и свалился.

– Прости, но я не лжец, – сказал Янис Порохов, появляясь в вышине надо мной.

– Недоказуемо! – возразил я по инерции.

– Доказуемо, – сказал он. – Этим сейчас и займёмся. Если ты, разумеется, заткнёшься и начнёшь слушать. Ты не ушибся?

Ответить я не сумел.

– Ты должен сказать: меня ушибли, это было, – сказал он назидательно. – Ладно, парень. На хрен мне твои истерики. Но не справлюсь я с тобой, мне не дуэль нужна, а переговоры. Мне нужны союзники. Кто-то знакомый тебе. Кротик отдыхает, он снова на тебя потратился (а ты и не помнишь!), но вот ваш десантник Нюмуцце, надеюсь, тебя обрадует и успокоит. Я схожу за ним. Полежи, подожди меня. Впрочем, можешь и сесть… Но не убегай. Тебя догонят.

– Ейбо?! – переспросил я, мигом забывая обо всём остальном. Десант выжил?! Мне сразу стало легче, мои невзгоды поблёкли. Я приподнялся на локтях. – Ейбо Нюмуцце?! Он живой?! А Метелица?

– Увидишь… Мы даже не так сделаем. Ты меня раздражил, парень. Наверное, это к лучшему. Не буду тебе ничего объяснять. Хватит с меня иных миров – даже в виде, как бы, нереальностей. Сам потом прочтёшь – литература,– он не усмехнулся, – имеется. А я… А мне пора моё участие в этой истории прекращать. Сделаем так. Нам нужны с тобой два свидетеля, и Кротик не подходит: он часть сделки, и он уже не участвует, он исполнил своё, ему пора на его Землю. Ейбо ваш – подойдёт… И славно, что эти ребята, марсиане, послали за тобой шпионить этого негрилу…

– Кого-кого? – спросил я.

– А я не знаю, как его зовут. Негритос такой огромный – шпионил за тобой… Приведу-ка я его тоже…

2. Сила духов

…

txt screened

введите код

…

put-out (attmpt 2)

– Оп-са!

Аб удивился, поиграл кнопками. Четыре скрытых экрана подряд. Аб наморщил лоб. Да-да, что-то такое я тогда придумал… Он включил отображение служебного текста. А, ну да. «Re-mark. Код доступа к закрытой 28 Главы части 2 „Сила духов“ – количество знаков главы 8 части 2 книги 2 „Три половины“». Ага, это я на всякий случай тогда сделал. Помню-помню. Если, значит, меня «Туча на солнце» не воскресит. Ну что ж, правильно, хобо, запас карман не тянет. Но я и воскрес, и не тянет меня сейчас через две с половиной задницы открывать авторизованный протокол, как сваливают дерьмо с больной головы на мою почти ещё здоровую… при свидетельстве сли Ейбо и марсианина Блэк-Блэка…

Такое и так не забудешь. А уж как несло по клубу смертной вонью от старины Хендса! Почти как сегодня. Ну, ладно.

Аб проверил, не вернулись ли самовзводом в актив гиперссылки на видео– и аудиофайлы в крайних главах «Времён Смерти», и начал просматривать «Переговорный процессор». Аб был благодарнейшим читателем своего мемуара! Запах снега он почувствовал мгновенно, едва открыв первый экран главы. Навалило за ту ночь – выбелило весь Эдем…

«А на небе не было ни тучки. Мы вышли на „веранду“ ЭТАЦ – Порохов, я, Хич-Хайк и Ейбо. Молчали. Смотрели на снег. На следы Блэк-Блэка – его отпустили час назад. Между следами было расстояние метра по полтора – бежал марсианин сломя свою лысую голову… Надо было прощаться. Мне не хотелось прощаться с Пороховым, а с Хайком я обнялся в клубе, десятью минутами раньше, сильно стукнувшись лбом о шлем трансляторного устройства, надетый на него… Но Порохов протянул мне руку. И я пожал её… Мы не разговаривали. А, нет, разговаривали. Ейбо проговорил: „Там это… Судья, слышь? Там Лодия моя… Найди крайнюю минутку. Сожги её, что ли…“ И Порохов кивнул и ответил: „Конечно, десантник. Сделаю. Только, как бы, я уже не Судья. Вот тебе Судья!“ – и в последний раз крепко тряхнул мою руку…»

Слово «последний» слишком глубоко вошло в мой словарь, подумал Аб. Вросло в него, суко, как дерево. Как там и было.

Конечно. Часть третья Главы 28 —

…

…

3. Без комментариев

Из памяти выпало и позднее так и не вернулось в строй: решил ли я следовать советам Яниса Порохова сразу? Я ведь именно о его советах размышлял в те последние минуты нашего личного знакомства, докуривая в портале шлюза ЭТАЦ дарёную сигарету Camel… и Хайк был – протяни руку и потрогай, и сам Порохов курил с о мной дуэтом… Но принял ли я какое-то решение? И какое, если принял? Начисто не помню. Одна из немногих, но самая кромешная дыра в памяти. Во всяком случае, советы № 4 и № 5 («никогда не оглядывайся: где прошёл, там чисто» и «никогда не воображай невесть что: всё именно так, а не иначе») я нарушил моментально, несколько десятков шагов спустя. У меня ни лицо не успело замёрзнуть, ни рука, обожжённая последним рукопожатием Порохова.

Так вот, я оглянулся, и позади было чисто. Ни Яниса Порохова, ни моего Хич-Хайка. Они скрылись от меня, плита люка, сильно нездорово подрагивая, заходила на место. Выходные огни погасли. Снег посинел, ровно в тон утреннему небу, сжатому надо мной стенами ущелья в широкую неровную полосу… Сквозь купол просвечивали несколько десятков звёзд. Одна сияла особенно электрически. Я усмехнулся ей. Вряд ли разрешение телескопа DTL даст разглядеть выражение моего лица. Но какая суета сейчас на Птице – представить приятно. Может быть, за воротами ущелья ожидает нас с Ейбо «Нелюбов»? Жаль, что выход за поворотом. Я посмотрел вниз. Снег. Я присел, набрал пригоршню. Задумчиво полизал, невесть какого вкуса ожидая. Был только холод и были иголки. Позади всё чисто. Снег, камни, железо рудного комплекса и двух роботов – и я, с моим отсроченным долгом Хич-Хайку… десятком марсиан, караулящих меня неподалёку… землянами… и сокровищами царей земных в мешке, прикрученном стропами к боку БТ. Фасад ЭТАЦ, весь в многочисленных разновеликих синих мохнатых бровях над многочисленными закрытыми глазами – снег подчеркнул и обозначил карнизы и выступы. Вдруг я понял, что это лицо. Да-да, морщинистое живое лицо. Старое, как у Яниса Порохова, гнора, гнора, никогда не читавшего Грина… Огромная отрубленная голова перегораживала ущелье в плече Крестовой горы, голова богатыря-ветерана, плохо выбритый подбородок, синие огромные бакенбарды, брови… в шлеме с шариком на шипе. Отрубленная, но живая голова, спящая, преградившая мне путь к отступлению. Я всерьёз рассматривал вариант – уйти по руднику на ту сторону, в лес, скрыться, спрятаться. Но спящая голова преграждала вариант, дурацкий ещё и по сотне других причин. Руслан и Людмила, подумал я, доел снег, вытер мокрую ладонь о колено и выпрямился. Похоже, что «нереальности», о коих и «не надо воображать невесть что», поскольку «всё так, а не иначе», – действительно со мной отныне навсегда. И действительно, придётся как-то научаться отличать «нереальности» от бытовых галлюцинаций, и чем скорей научусь – тем полезней будет мой личный коэффициент…

Чушь, мистика, кино! Окончательная реальность – мистика?! Этат твою колбу! Стоило жить и не сдаваться! Был ли я вообще когда-нибудь пилотом Марком Байно? Живым здравомыслящим человеком? (Ах, простите-простите – живым здравомыслящим приком, согласно последним полученным данным, конечно, поправляюсь.) Не лежу ли я сейчас в изоляторе с системной насадкой на локте и катетером в (…)[113]?

Бройлеры не люди? Так и мы, прики, – тоже не. Открытие нашего космического столетия! Главное открытие. Прики. Мы. Расходуемые материальные духовности. Мы. Пенетраторы, невозвращаемые. Мы, колбы наши раскатить по лабу! «Никогда не оглядывайся». «Никогда не воображай». Да, реябта: позади у нас Земли нет. Именем Императора.

Ладно, прик, ладно, хобо. Ладно, Судья. Судья? Решение принято?.. Да ведь ну бред же, бред, я брежу, это же всё не может не быть бредом! (Я чуть не закричал это.) Гарнитура жала голову – со лба и затылка. Я снял её (БТ-Я зажёг сигнал BREAK на головогруди), покрутил штифты, примерил, снова снял, подкрутил ещё, примерил, оставил. Спустил на глаз монокль. Когда-то, когда я был живой, я не худо водил БТ, много выигрывал на Днях Бройлера. Конкретно эта БТ-пара, судя по недлинным логам, в праздничных поединках участвовала только раз, пара была совершенно новая, из состава «Сердечника-16», но участвовала в командном варианте, и блок ПРИВАТ в контур пары был введён, и настраивал его Славочка Боборс, кривые руки – золотые мозги. Поэтому БТ-Я и косил на бок, но ПРИВАТ был отстроен блестяще, и мы с Ейбо могли невозбранно кодировано общаться на дистанциях до двух кило. Такая вот дополнительная функция. Полезней сейчас и представить трудно.

– СЛУШАЙ, БАЙНО, Я МЁРЗНУ, – прервал молчание Ейбо глубоко у меня в ухе. «SAM» войс-агента даже немного похоже имитировал голос Ейбо, каким я его помнил. Подходил Ейбо восьмибитный «SAM».

– Вы же не можете мёрзнуть, старичина, – заметил я. Мне достаточно было говорить шёпотом. – Вы мёртвый, Станас. Ваше место шесть. У вашего трупа Цельсий окружающей среды.

– А Я МЁРЗНУ ПСИХОЛОГИЧЕСКИ. ФАНТОМНО. НАЗЛО ВСЕМУ,– парировал Ейбо[114]. И несколько раз кашлянул.

– Вы это так смеётесь? – спросил я. – Или это просто помехи?

– ТЕБЯ НЕЗРЯ ПРИНЯЛИ В КЛУБ, – сказал Ейбо. – ТЫ ОЧЕНЬ УМНЫЙ. ДА, Я ЭТО СМЕЮСЬ ТАК. КХ, КХ. НО КАК-ТО ВЕДЬ НАДО? УЖ ИЗВИНИ, КАК МОГУ, ЕЙБО.

– ОК, Станас, – сказал я. – Вы тоже не дурак, раз не боитесь признать мой ум. Но как же вы тогда кашляете?

– А Я, БЛЯ, ВООБЩЕ БОЛЬШЕ НЕ КАШЛЯЮ!– сказал он^115. – Я Ж МЁРТВЫЙ! ЕЙБО, СПАСИБО ТЕБЕ ЗА НАПОМНИЛ, ДЕВСТВЕННИК!

– Но вам же холодно. Вы должны кашлять. Простудные явления.

– ЕЙБО, МЛАДОЙ, НИ (…)[115] НЕ УМНИЧАЙ! ТЫ ТЕПЕРЬ ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ, ПРИЗНАЮ ПО ФАКТУ, НО МНЕ И БЕЗ ТВОИХ ОСТРОТ ТОШНО.

– Тут, Станас, тошно всем, – заметил я. – Но блюёте один вы.

– ТАК НЕ ДЫХАЙ ПРОГОРКЛЫМ В ДУШУ! – заорал Ейбо.

– Так не скулите по углам, – заорал я. – Я рад вам, рад, что в (…) мне не одиноко: спасибо вам, за то, что есть вы у меня. Но хватит о ней!

Он помолчал – чуть слышно фоня.

– НИ ХРЕНА ПРИВЫКНУТЬ НЕВОЗМОЖНО, – сказал он. – ОЧЕНЬ НЕВЕСЕЛО.

Я фыркнул, совсем как Мерсшайр, с тем же выражением.

– НУ ДА, НУ ДА, – согласился Ейбо. – НИКОМУ НЕ МАЛИНА. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, ЧТО-ТО МЕНЯ РАЗНЫЛО ЗА БЕРЕГА. СОРРЮ, БАЙНО. КХ, КХ, КХ. ВСЁ, Я СНЯЛ. БОЛЬШЕ – ВСЁ. НУ, ТЕПЕРЬ ПОШЛИ НАВСТРЕЧУ СОЛНЦУ? ИЛИ – ЕСТЬ О ЧЁМ ВСЕРЬЁЗ ПОГОВОРИТЬ? ПОКА МОЖНО?

– Да, надо поговорить. Как серьёзы, купно.

– НУ, Я РАД. ПОМЕЧЕНО. COPIED. ДЕРЖИ РЕЧЬ, Я НА ХОДУ ПОДЛИПНУ.

– Старший вы, – сказал я с невесёлым смешком, в ответ Ейбо просто послал меня. Затем мы и поговорили.

Разговор был тяжёлый. Рассказывать о нём должно как можно легче. БТ-СТАДА стоял неподвижно, а я ходил вокруг него, как вокруг новогоднего дерева, вытоптав в снегу идеально круглую тропинку с идеально ровными краями – я тщательно следил за этим. Снегу было чуть выше подъёма стопы.

С самого начала – по моей инициативе – мы твёрдо-натвердо условились: Стада – робот, просто робот. («Я – РОБОТ», – согласился он с пометкой «грустно».) Все переговоры только по ПРИВАТу. А лучше вообще без них, когда мы на людях. У марсиан мощное современное радио и умелый Мерсшайр. Ейбо согласился и с этим, хотя напомнил мне: а негрила? Или ты веришь, что он своим ничего про меня не рассказал? Но что он знает про вас? – спросил я в ответ. Ну видал он БТ с трупом за спиной, стоял робот в уголку, пока Судья Порохов мозги паял мне, прику. Вы довольно лихо помалкивали, сказал я Стаде. Этого негритоса недооценивать не следует, Марк, с пометкой «значительно» сказал Ейбо. Я бы этого негрилу в серьёзы по умолчанию определил, вот так, а глаз у меня верный. Зря Судья негрилу отпустил, ейбо, зря. Надо было запереть его где в руднике. Пусть бы он там посидел. Я не отрицал, что Блэк-Блэк – величина в раскладе неопределённая. Но он, Блэк-Блэк, был ОЧЕНЬ напуган. Большой шанс, что своим он расскажет только, что дозволено Судьёй. Именно, значит, с перепугу? – с пометкой «ядовито» уточнил Ейбо. – Поверь мне, Байно, такие, как этот негр, люди за своих головы кладут. Но что он видел-то? – разъярившись, спросил я. – Робота с трупом в углу? Ейбо помолчал, покряхтел неопределённо и сказал, что хрен с ним, с негритосом этим. Как бы он там ситуацию своим ни обрисовал – нам всё в кучу. Надо на землян выходить. А то уж очень мы получаемся, космачи, – в далях… к-космических! – траблово сказал он.

Культура ведения дискуссий Станаса Нюмуцце в нашем конце Трассы известна была широко, и я просто согласился с ним, что да, мы тут в очень космической дали. И как бы нам тут не загнуться. А к этому очень уж близко. Как выяснилось. С трудом, на множественных пинках помещается в сознании, но событиям, Янису Порохову и, в особенности, перепуганному негритосу Блэк-Блэку «Хендсу» удалось меня убедить, что Императорская наша – венец Трассы, вершина её, конец, финиш, последний Колодец. Вот она, цель – деревянный лакированный ящик, а точнее – его Содержимое, и стоит Императору Содержимое обрести – Трасса перестаёт быть нужной. Вообще. Не приспособлен Космос для жизни человеческой! 191 парсек, 12 Новых земель плюс наша Палладина, 12 Городов плюс наш Форт, 500 тысяч космачей и бройлеров. 100 лет. Всё это было затеяно и оплачивалось исключительно ради старого сундука с кучей бумаги и несколькими действительно занимательными вещами внутри… Жаль, что я не видел «Звёздные войны»…

Да, дорого стоят некоторые деревянные сундуки, вставил тут, с пометкой «вздох», Стада. Помнишь, что лепетал наш негритос? («Ну Блэк-Блэк твой?» – уточнил Ейбо). Трасса существует только за счёт непрерывной подпитки животворными материалами и технологиями. Флот принадлежит Земле. «Сердечники» трансформируются, форвардные «ключи» невместительны. Налоги наши – смех один. Пересылки не окупают. Торговать нам с Землёй нечем. SOC-переменная – непреодолимый барьер, адаптация дурацкой тонны нефти – или хоть золота – стоит дороже, чем того же – две тонны. Какая неожиданная новость, правда, Марк?..

Неужели никто из наших не задумывался? – спросил я.

Я не слыхал о таких, – сказал Ейбо. – Ты сам-то задумывался? Ты вон – рулил себе планетолётами… Получал свой стандарт, четыре литра воды плюс два подмывочных, в День Бройлера тешкал своё естество… (Тут я почему-то подумал про списки культурных ценностей, запрещённых к передаче в колонии…)

Это всё шлак, Байно, сказал Ейбо. А вот то, что мы, оказывается, к Земле по SOC не подходим – вот это очень интересно. Об этом мы точно не думали. Что Земля для нас ровно такой же иной мир, как вот эта, видите ли, Четвёрка. Вот это – да, это по яйцам.

Не верю, – сказал я.

И я хочу не верить, – сказал он.

Не верю, – повторил я.

И ты можешь себе это позволить? – спросил он. – Помнишь: худшее опровергается только натурно.

Вот с этим не поспоришь! – сказал я. – Стада, но тогда ведь действительно выходит – ДЕШЕВЛЕ закрыть Трассу. Ни копейки дополнительных вложений. Просто – забываешь про нас, и всё. Эвакуация-то невозможна. Вырубается Солнечный Колодец. Обрыв НРС. Прекращение поставок. И, начиная с нас, – Трасса вымирает. И неважно, сколько кто продержится. Выйдут расходники – все вымрут. Стада, ведь мы же – персонал обеспечения! – сказал я, задохнувшись. – Обслуживающий персонал! О господи, одно из твоих имён! Обслуживающий персонал – и всё! 500 тысяч человек. 100 лет. 191 парсек. Мама моя колба!

Ну, реябта, не так уж дорого выходит – за сокровища-то царей-то земных, сказал Ейбо с пометкой «кротко».

– Чего? – переспросил я.

– НУ, ТЫ ВЕРНО ОБРИСОВАЛ НАШ (…)[116], – сказал Ейбо. – НО ТЫ ЗАБЫЛ – СУНДУК У НАС.

Я охренел.

БТ-СТАДА наставил височную пару объективов в зенит.

– ВИСЯТ, – сказал он без пометок. – КАК ДУМАЕШЬ, БАЙНО, ЧТО, ОНИ СЕЙЧАС НА НАС СМОТРЯТ? КУПОЛ ЧИСТЫЙ, ОПТИКА ХРУСТАЛЬНАЯ.

– Танцует рядом с двумя роботами какой-то прик, – сказал я хмуро. – Ну и что?

– ДА, ТЫ ПРАВ, НЕ НАШИ В ЗЕНИТЕ, – сказал Ейбо. – НАШИ БЫ ДАВНО НА ВСЕХ ЧАСТОТАХ… ДА ЧТО ТАМ – УЖЕ «НЕЛЮБОВ» НА ГРУНТЕ БЫЛ И СИРЕНАМИ ДУЛ БЫ НА ВСЮ ОКРУГУ… ТАК ЧТО ТЫ СТАРАЙСЯ ВСЛУХ НЕ ОРАТЬ, МАРК. ПРЕДЧУВСТВИЯ У МЕНЯ ХРЕНОВЫЕ. Я ИМЕЮ В ВИДУ – ВСЯ ТРАССА СЕЙЧАС ПОВИСЛА НА НАС С ТОБОЙ. НА ТЕБЕ КОНКРЕТНО. ЗАПОЛУЧИТ ИМПЕРАТОР ЯЩИК – С НАМИ ДАЖЕ НЕ ПОПРОЩАЮТСЯ. ЩЁЛК – И ПОГАС НАМ СОЛНЕЧНЫЙ КОЛОДЕЦ.

– Ты – железный человек, – проворчал я.

– КАК ЕСТЬ. ТИТАН, – БТ-СТАДА стукнул локтями в бока. – ТИТАН И КЕРАМИКА. МАРК, ГОЛУБЧИК МОЙ ДЕВСТВЕННЫЙ, ГОЛУБЬ КОСМИЧЕСКИЙ, ОБЪЯСНИ МНЕ ВПРОСТЕ, ЧЕГО ТЫ КОБЕНИЛСЯ, «НЕ МОГУ Я ВЗЯТЬ ВАШ ЯЩИК», А?

А я знаю?!

– А я знаю? – спросил я. «Ю-ю-ю-ю!» – повторило эхо.

– ПО-МОЕМУ, ТЫ ПРОСТО ТРУСИШЬ, БАЙНО.

– А вы бы не трусил? – спросил я.

– МНЕ ЭТОТ ЯЩИК НЕ ПОДНЯТЬ. НЕ ДЛЯ МЕНЯ ОН ПРЕДНАЗНАЧЕН. А ПРЕДНАЗНАЧЕНО МНЕ, ПОХОЖЕ, ВЫБИТЬ ИЗ ТЕБЯ ДЕРЬМО. ТЫ ПРОШЁЛ КВЕСТ. СОГЛАСЕН: ТЕБЯ ПО НЕМУ ПРОВЕЛИ. НО ТЕПЕРЬ-ТО ЧТО?

– Вы меня что, уговариваете, серьёз? – спросил я.

– МАРК. ЭТОТ ЯЩИК – СТОИТ ВСЮ ТРАССУ. ЯЩИК У НАС. У ТЕБЯ. НО ТЕБЕ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ. НАДО СКАЗАТЬ СЛОВА. ВОТ СЕЙЧАС МЫ ВСТРЕТИМСЯ С МАРСИАНАМИ. С ЗЕМЛЯНАМИ. И? ЭТОТ НАШ НЕГРИТОС ВСЁ КАК ЕСТЬ ДОЛОЖИЛ: ПОРОХОВА НЕ БУДЕТ, ТЫ – ТЫ, МАРК, – ЗА ПОРОХОВА. СТРЕЛЬНУТ В ТЕБЯ ИЗ ПУШКИ И ЗАБЕРУТ ЯЩИК. И – ЩЁЛК, СОЛНЕЧНЫЙ КОЛОДЕЦ.

– Вы железный человек, Стада, – повторил я.

– МЛАДОЙ МОЙ ТЫ ЛЮБЕЗНЫЙ! – сказал Ейбо, перемигнув у меня в монокле десятком пометок. – Я ВЕДЬ ТУТ ТРИ НЕДЕЛИ НЕДАРОМ С ПОРОХОВЫМ ОБЩАЛСЯ. ОН МНЕ ИСТОРИЮ СТО РАЗ РАССКАЗАЛ. СБОКУ ПОПЕРЁК И НАБОК ЗАНАЧАЛА. Я НА ТЕБЯ НЕ ДАВЛЮ, МАРК! Я НА ТЕБЯ НЕ ДАВЛЮ… Я – КОСМАЧ. ХОТЯ И ДОХЛЫЙ. Я ТОВАРИЩ. И ТЕБЯ Я ТОВАРИЩ, И ВСЕХ НАШИХ. Я ЛОДИЕЙ ЗАПЛАТИЛ, БАЙНО! ЗНАЕШЬ, КАК ОНА ХРИПЕЛА, КОГДА Я ЕЙ… – «SAM» его щёлкал, не в силах подобрать марки к интонации. – (…)! – «рявкнул» Ейбо. – В ЭТОМ (…) (…) (…) СУНДУКЕ – ЖИЗНЬ НАША ВСЕХ! А ТЫ КОБЕНИШЬСЯ, ЩЕНОК!.. – Он «захлебнулся». – Я НЕ ДАВЛЮ НА ТЕБЯ! Я ПОМАЛКИВАЛ ПРИ ПОРОХОВЕ ЭТОМ! ПОМЕТЬ СЕБЕ ЭТО!

БТ-СТАДА взвыл мотором, развернулся на каблуках, выбросив гору снега пополам с искрошенным грунтом, и затопал прочь. Я пялился ему в спину, не в силах ничего. Тело Ейбо в плотно закрытом на все клапаны мешке на спине робота мерзко вздрагивало, ёкало в такт яростному шагу.

– Подождите, куда вы? – сказал я. Ейбо остановил носителя. Молча фонил мне в ухо. Окликать его я больше не стал. Не было у меня выбора. За джойстики берётся тот, кто ближе к пульту. Я не хотел, не хотел я, но я подвёл к себе своего БТ, возложил (тьма-ть!) на шершавый мешок с сундуком руку и проговорил, кривясь от неловкости:

– Беру себе… Обещаю.

Дурацки получилось. Но грудная помпа, мучившая меня – долгие века (я и забыл уже, что жил когда-то без этой помпы), вдруг перестала сосать мою душу. Ейбо. Нет, мой страх не покинул меня, не испарилась волшебно неуверенность, холод Эдема по-прежнему лез ко мне под комб… но помпа – выключилась. Ейбо, бля. Мгновенно. Когда иголку из вены выдёргивают – ранка продолжает болеть. А тут – раз, и как не болело.

– Я НА ТЕБЯ НЕ ДАВИЛ,– сказал Ейбо[117].

– Я знаю, Станас.

– Я НЕ ЗНАЮ, ПОЗДРАВИТЬ ТЕБЯ… ИЛИ ПОСОЧУВСТВОВАТЬ.

– Хватит, ейбо. Пора идти. Есть повод поторговаться.

– МОГ БЫ Я СПЛЮНУТЬ – СПЛЮНУЛ БЫ. МАЛО ИНФОРМАЦИИ.

– Значит, пошли добывать её.

– ОК, СЕРЬЁЗ. ТЕБЕ НАДО ПОКИНУТЬ ЭДЕМ. ПОМНИШЬ?

– Помню. Совет номер один.

Ни слова больше не говоря, он зашагал. Пока я двигал моим роботом, БТ-СТАДА успел скрыться за поворотом, знаменовавшим половину оставшегося до выхода из ущелья пути. Я скоком догнал его и, примерившись к нему, зашагал рядом, делая полтора шага на его один. БТ-Я следом громыхал – кося на свой больной бок. Потом надо будет пофиксить дефект – он явно не железный, а в настройках, слава Боборсу. Мешок с сундуком прикрепил я на роботе неудачно – сундук постукивало об керамику. Я поставил автошаг на «оператор – 10 м» и на ходу, боком вперёд семеня рядом с роботом, перевязал верёвки.

Мы вышли в створ «ворот» одновременно со Стадой, и Стада резко затормозил, а я, отвлечённый последним узлом, сделал шаг из тени, альфа ослепила меня, и я увидел хану позже, чем она увидела меня, – когда прикрылся от альфы рукой.

На небе не было ни тучки. Никаких звёзд. Снег нежно сиял. На солнце он был абсолютно белый. Равнина поднималась от меня к далёким холмам, объекты цивилизации чётко, как следы от БТ, выделялись на белизне. Перевёрнутый, разорванный копчёный остов ровера валялся чуть в стороне, не загораживая от меня оранжевый, словно пылающий, полутанк. (Судьба у полутанка № 50, ничего не скажешь, насыщенная. Сколько вокруг него всего накрутилось в Космосе!) Да, теперь, на свету я мог абсолютно точно определить расстояние до него от «ворот» – чуть больше ста метров. А сто метров – не расстояние. Так что искорку во чреве подогретого скорчера я разглядел сразу, и очень хорошо. Она уколола меня в мозг, попав в монокль. Я едва не вскрикнул.

Это меня с колена держала на прицеле Салло. Прямо между глаз мне – искорка даже не помаргивала. Мерсшайр как раз прикладывался, по ходу снимая свой скорчер с предохранителя, а между ними, спеша, но медленно и неуклюже поднимался на ноги Рукинштейн.

Меня ждали. Всё без обману. Хан сказал – Хан сделал. Ровно девять часов утра, как по заказу. Я совершенно забыл про всё это! Но и было ведь отчего!

У них под ногами валялись какие-то оранжевые пластины. Наверное, сняли с кузова полутанка, чтоб сидеть на снегу, подстелить под костёр. Костёр догорал – почти бездымно, догладывал серые горючие брикеты. Пластина под ногой Рукинштейна скользнула, Рукинштейн чуть было не упал. Но не упал.

Я посмотрел налево. Те же сто метров – Лейбер (на колене, скорчер на локте) и Никополов (спиной ко мне, прикрывает Лейбер). Значит, Колдсмит – справа, тем же порядком. Я посмотрел и убедился, что угадал. А где Блэк-Блэк? Он стоял прямо за Рукинштейном, безоружный, понурый. Изображал собой бэкграунд ханы.

…

…

…Глава 29 Переговорный процессор

– Стрелять только по ногам! – протяжно прокричал Мерсшайр.

– Не надо стрелять! – крикнул я.

– Кто говорит? – прокричал Мерсшайр. А он сегодня в авторитете, подумал я. Я начинал себя чувствовать энергично. Активизируются приобретённые свойства?

– ЭТО ЧТО, И ЕСТЬ ТВОИ ЭТИ МАРСИАНЕ? – спросил Ейбо.

– Да, – сказал я.

– А ЧЕГО ИХ ТАК МАЛО? – спросил Ейбо. – Я ДУМАЛ, ИХ СОТНЯ.

– Ну извини. Сколько есть. Вчера их было больше, – сказал я, медленно поднимая руку. Приветствие надо было изобразить в любом случае. – Не двигайтесь, Стада. Вы робот. Вы – робот, Стада!

– ДА РОДЖЕР, РОДЖЕР… – Он закашлял.

– Вообще не двигайтесь. Попалят. Видите – на взводе.

– МОГУТ, – согласился Ейбо. – ЭТИ – МОГУТ, ВИЖУ. НО Я ИХ ПОНИМАЮ, ЕЙБО ТЕБЕ ГОВОРЮ.

– Я их тоже понимаю, – убыстряя речь, сказал я. – Если б это что-то облегчало; молчите, Стада!

Хан наконец утвердился и в подвижной руке теперь держал какой-то прибор. Он поднёс прибор к лицу, и усиленный прибором голос проревел на весь Эдем:

– Привет, тёзка! Решили вот тебя тут подождать, тёзка. Подумали: чего тебе далеко бегать. За противоядием. Времени-то почти нету уже. Ты как, нормально?

– КЛАССНАЯ ШТУЧКА У НЕГО!– транслировал Ейбо[118]. – ТЕХНОЛОГИЯ, ЗАПРЁЩЕННАЯ К ПЕРЕДАЧЕ. НУ И КАК ТЫ ЕМУ БУДЕШЬ ОТВЕЧАТЬ? А ХОЧЕШЬ, Я ГАРКНУ? ИСПОЛЬЗУЯ НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ?

Я уверен, что и умер Стада ворча, что ему вот тут неудобно, и что вот в его времена так не умирали, и куда катится эта Трасса, и в зад бы оно всё шло с такими смертями.

– Ейбо, у меня и своих новых навалом! – огрызнулся я умоляюще, продолжая размахивать рукой. Был бы у меня флаг – был бы я ему рад. – Помолчите же, старичина!

Тут БТ-Я решил, изволите ли, поменять позицию и выступил во всей красе на свет. Низом живота – я почуял, как мгновенно зашкалило напряжение на территории контакта. Ейбо, ради бога не двигайся, подумал я, включая внешнюю громкую моего непослушного.

– Всё в порядке! – закричал я им. – Никакой агрессии! Всё в порядке! Приветствую вас.

– А я вот смотрю, какие у тебя роботы, и прямо диву даюсь! – крикнул Хан. – Спокойно всем! Решил, тёзка, прибрать добро? Ясно. Понимаю. Но только пусть они смирно стоят. Понимаешь, наших девчонок вчера прямо здесь порезали. Нервное очень место. Хоть и снежком присыпало. Понимаешь меня?

– Да!

– Ну и молодец! А ты парень не промах, тёзка! Нам тут наш мистер Хендс чудеса какие-то про тебя рассказывает! Значит, Янис Порохов не придёт?

– Да, он не придёт! Он не может. Он ушёл. И он не вернётся. Его тут больше нет.

– МЕНЬШЕ СЛОВ, МАРК,– сказал Ейбо[119]. – СРАЗУ ВСЕ ПУЦЦЛИ В ЗОНУ НЕ ВАЛИ. ПУСТЬ ПОЛОМАЮТ СЕБЕ ГОЛОВЫ.

Ну, всё. Я помахал Рукинштейну: секундочку! – повернулся к Ейбо и беззвучно сказал, артикулируя медленно и чётко, чтобы старый десантник смог прочитать, и гримасничая, чтобы он уловил акценты: «Ейбо заткнитесь (вскл. знак выражением лица) – у них тут мощная радиостанция – видите позади них рэк (впрст. знак) – они не поймут нас, но (вскл. вскл. вскл. знак-знак-знак, колбу вашу мать!)» Через секунду Стада сообразил, как ответить: мигнул плечевой фарой – зажёг и медленно погасил, фара эдак затухла, словно он эдак, насупив брови, важно кивнул.

– Что ты там делаешь? – крикнул Хан.

– На «стоп» поставил машину!

– Поставил?

– Да!

– ОК, теперь внятно: где Порохов? Что значит – «он ушёл»? Он не мог уйти.

– Марк, нам с вами надо поговорить! – сказал я.

– Э, нет, тёзка! – ответил Хан. Блэк-Блэк что-то ему сказал. Хан выслушал его, досадливо кивнул и повторил, отвечая и Блэк-Блэку: – Нет, нет, хобо! Вспомни, как мы с тобой договаривались? Либо ты – наш, и тогда мы не разговариваем, а ты докладываешь, а я слушаю, – либо ты труп. А «нам надо поговорить» – это что-то сразу с рынка. Понимаешь меня? Ты пока не вправе, тёзка, со мной говорить. Я так пока ощущаю…

Теперь ему что-то сказал Мерсшайр.

– Мерс, shut up! – рявкнул Рукинштейн в усилитель. Отвёл от лица, и мне не слышно, но явно налаял на Мерсшайра, как вроде я на Стаду только что. – Тёзка! – вернулся он. – Ответь мне, ясно и коротко: где Янис Порохов?

– Его не будет, повторяю, его не будет!

– Значит, наш мистер Хендс ничего не путает?

– Как я могу знать? Я ведь не слышал, что он вам рассказал!

– Чёрт побери, логично! – крикнул Рукинштейн и задумался. По-моему, нужный вопрос напрашивался сам собой, буквально на куполе аркой написался – огненными буквами. Но Хан Рукинштейн сдержался. Он ощущал, что время свистит слишком быстро, время надо придержать. И так уже много ошибок. Слишком много ответственности. Лучше подать сигнал на приём. Пусть Мусохранов является в истинной плоти сюда и разбирается с этим удивительным приком. И не забудет противоядие.

– Да, ночка была с приключениями! – сказал он. – Согласен со мной? – Я пожал плечами с видимой ему амплитудой. – Ну хорошо, тёзка, – сказал Рукинштейн. – Пусть твои роботы стоят, а ты иди-ка ко мне. Ты прав: надо поговорить. А то мы так орём с тобой, мало ли кто из-за сугробов подслушивает. Ты как, с обслями не столкнулся?

– Нет! – ответил я. Я же не сталкивался, правда? Ейбо закашлял своим «SAM’ом».

– Марк, подойдите вы ко мне, – крикнул я.

Даже отсюда я разглядел, что все трое (бывшие в поле зрения) одинаково и одновременно задрали брови и (хоть и за нижней кромкой забрал – наверняка) раскрыли рты.

– Всё в порядке! – продолжал я. – Никакой агрессии! Никто на вас не нападёт! (Ах, это зря!) Эти роботы под моим контролем, оба на «стопе».

– Ах вот так вот? – спросил Хан. – Значит, ты точно знаешь, что мы тут все в безопасности? А скажи, пожалуйста, у робота там случайно не труп у тебя? А?

– Это наш десантник! – ответил я. – Он мёртв! Вы таких называете «слями»!

– Шевелится?

– Да, но только!

– Мерс даром не базарил? – спросил Хан. – Ты, прик, уже разбираешься во всём?

– Вынужденно! – сказал я. – Как и вы!

Так или иначе, прику необходим антидот, подумал Хан. А мне осталось только убедиться, что донесение Блэк-Блэка истинно, что Судья Порохов действительно передал патент удивительному прику. В любом случае, это не Марс-Второй. Мы сдвинули дело с мёртвой точки. Мы близко от известных вещей. От амнистии – мы – близко. Так подумал Хан, проговорил: «Мерс: связь, нах!», бросил усилитель под ноги и двинулся ко мне. Ему было трудно ходить. Он с трудом переставлял ноги. И сильно опирался на скорчер.

Он оставил между нами расстояние в десять шагов. По пути – отклонился в сторону, чтобы не перекрывать линию огня Салло и Мерсшайру. Остановился. Оглядел меня и моих БТ – поочерёдно, внимательно.

– Покажи-ка мне твоего десантника, – потребовал он, задыхаясь.

Он выглядел плохо. Слабым выглядел. Голосом он владел, но говорил тихо, на задохе, с усилителем было лучше. За ночь, которую я провёл в гостях у Судьи, обпиваясь горячим, – хана совершила подвиг в буране Эдема, и раненый Хан вместе со своей ханой. С одной лошадью и на своих на семи двоих они перебросили комплект радиоаппаратуры от того холма – сюда. За десять часов. Раненый старый полный Рукинштейн вытратил в марш-броске весь свой резерв сил. Он явно похудел, толстые щёки, поросшие пучками неравномерно рассаженной щетины, обвисли. Он отморозил себе кончик носа. Он стоял передо мной, навалившись на скорчер животом, как на костыль. Я понадеялся, что скорчер на предохранителе… Клянусь, я пожалел Марка «Хана» Рукинштейна!

– ОК, Марк.

Я подошёл к БТ-СТАДЕ, осторожно раздёрнул липучку на спальном мешке – зелёное лицо десантника показалось под альфой Перстня Короля. Один глаз был закачен, второй – выкачен. Из носу текло. Хорошо, что серьёз сам себя не видел. Гарнитуру транслятора я прикрыл рукой.

БТ-СТАДА кашлянул и свистнул.

– Что это? – спросил Хан подозрительно.

– Сигнал перекрылся. Я же двоих контролирую. Один канал.

– Угу, – сказал Хан. – А ты, тёзка, освоился! Освоился! Молодец. Ну, что, побеседуем?

– Спрашивайте.

– Я, да?

– Как вы и хотели. Вы спрашиваете – я отвечаю.

– Блэк-Блэк сказал, что ты теперь… э-э… за Порохова. Это так?

– Это так, Марк.

– И Порохов тебе отдал всё, чем владел. Меч, печать, перстень.

– Два меча. Печать и перстень.

– Два меча?

– Их пара. Меч-пара. Так сказал Порохов.

– Он прямо Заратустра, этот Порохов. Жаль, что не пришлось на него полюбоваться…

– А оно вам надо, Марк? Мне вот пришлось – ничего радостного.

Ейбо кашлянул.

– Ведь не вы должны вести с Судьёй переговоры, Марк?

Он долго глядел мне в глаза. Не мигая.

– Почему ты не спрашиваешь про противоядие, тёзка? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Я выполнил уговор. Передал Порохову всё, что вы сказали. Вы мне должны. Долги не требуют.

– Это у вас на Трассе так?

– А у вас на Марсе не так?

Я его уел.

– ОК, тёзка. Нас сейчас слушает моё начальство. Мне надо с ними переговорить. Покажи мне… вещи.

– Нет.

Ответ был правильный, удовлетворил его совершенно. Слова Судьи достаточно.

– Подожди.

– Передайте сразу вашему начальству: я намерен покинуть Эдем. Сейчас же.

Он покачал головой. Не отрицательно – удивлённо. Но сказал только:

– Передам. Ч-чёрт, угораздило же тебя влезть в это чёртов грузовоз!.. – Я не удержался и кивнул. – Да, вот ещё, тёзка. Мы смотрели – от тётушки Софьи ничего не нашли. И тел наших девчонок тоже нет.

– Я ничего про них не знаю.

Он покивал, огляделся с выражением на лице, словно впервые видел этот мир.

– Ладно, жди.

– Я МАХА, ГОТОВА К ПЕРЕДАЧЕ. ПРО-КАНАЛ «ЧЕРНЯКОВ» – ЭДЕМ ЧИСТЫЙ, ЯРКИЙ.

– Спасибо, МАХА, – сказал Мусохранов. – Держи горячим. Ну, генерал-майор, ваше мнение?

Шос, наблюдавший за происходящим на мониторе телескопа DTL в виде «сверху», переключился на камеру Мерсшайра. Невысокий прик в оранжевом грязном комбе, в сравнении с роботами казался карликом. Шос покрутил верньер, взял лицо прика очень крупно. Ничего невозможно прочитать по их лицам. Они слишком одинаковы на наш взгляд. Но кто мог знать, что пойдёт так, как пошло?

– Кажется, Нераз, вы ошиблись, – сказал Шос. – Марк Байно подошёл Янису Порохову.

– Возможно, я ошибся, – сказал Мусохранов. – Но возможно, и нет.

– Как так?

– Вы слышали его последнюю фразу?

– «Я намерен покинуть Эдем»?

– Рад, что вы поняли меня не буквально. Да, эта фраза.

– Слушаю вас.

– Порохов может его лишь использовать.

– Слушаю вас, Нераз. У меня уже есть возражения, но я слушаю.

– Я даже знаю какие. Судья не может лгать. Если атрибуты у него. Если они ему принадлежат. Если он – Судья. Наш Рукинштейн неправильно задал вопрос. Только и всего.

– Продолжайте.

– Мы знаем, что Порохов искал установить контакт с внешними мирами. Простите, что я пользуюсь нашей внутренней терминологией…

– Пустое, говорите!

– Что, если он его установил? Очень всё неверно в этой Палладине, Дайм. Если он установил контакт и договорился о передаче атрибутов? Сам он – по условиям – вынести атрибуты с Эдема не вправе. Аномалы – по тем же условиям – не вправе ему в этом помогать. Но он мог запудрить мозги несчастному прику, всучить ему атрибуты на хранение – изобрести подходящую формулу, описывающую временное хранение… или даже обладание – временное… нетрудно. Прик настаивает на эвакуации. Очень искренне. Без задней мысли. Мы не соглашаемся – он будет пытаться выбраться самостоятельно. А Порохов сидит у себя в ЭТАЦ… или где он там – под горой, и ждёт. Атрибуты покидают Эдем – Порохов свободен. Он свободен даже вернуть себе атрибуты и распорядиться ими в меру своих безмерных интересов. Он маньяк.

– Хорошо. Гипотеза не противоречащая…

– Слушайте моё приказание, генерал-майор. Именем Императора. Любыми средствами не допустить утечки атрибутов за пределы Запрещённого Мира Эдем. Повторите.

– Повторяю, – сказал Шос.

– Я иду на контакт. Обеспечение моей безопасности силами десантной группы приказываю координировать вам. Прерывание ПРО-передачи передаю под ваш контроль также. МАХА, отмахни.

– ПРИНЯЛА. КОНТРОЛЬ ПЕРЕДАН.

– Дайм. Я намерен разыграть с приком этюд. Обсуждать некогда, ПРО-канал я могу поддерживать недолго. Вы всё поймёте в процессе. Я – хороший, вы – плохой. Прикажите своему Мерсшайру определить и включиться в теле этих двух роботов, что прик отыскал.

– Я вас понимаю, Нераз. Ну и ублюдок же вы.

– Что ж, верно, хотя я и не убиваю прекрасных причек только от раздражения. МАХА, начинай передачу.

Мусохранов просто возник на снегу. Без предваряющих спецэффектов. Посередине между мной и ханой. Ходили, ходили у нас слухи, что есть такая машина – ПРО. Я никогда в неё не верил. Шкаб тоже не верил. Мы несколько раз с ним это обсуждали. Мы ошибались. Где она у них, интересно? Блок в радиокомплексе Мерсшайра? Землянин был одет в чёрный спецкостюм с белой… вроде бы – мишенью, во всю грудь. Он был без шлема, без респиратора. Без оружия. Он не торопясь огляделся, кивнул Рукинштейну, сделал остальным что-то вроде ручкой и направился ко мне. Ко мне, но на меня не обращая внимания.

– НИ-ХРЕ-НА-СЕ-БЕ! – не выдержал Ейбо. – ПРОСПОРИЛ Я ЯЩИК МАЛИНЫ ДЁГТЮ! Я ДУМАЛ – СЕЙЧАС ШАТТЛ ПРИЛЕТИТ! НИ ХРЕНА СЕБЕ!

– Приветствую вас, Байно, – нейтральным тоном сказал землянин, останавливаясь в метре от меня. Я опомнился и вскочил: я до этого присел посидеть на снежок, спасибо комбу. – Дипломатическая служба Управления Солнечных Колоний, действительный тайный советник Мусохранов. Вообще-то я должен был говорить с Судьёй Пороховым.

– Его не будет, – сказал я.

Он заложил руки за спину.

– Да, я слышал. Видите ли, в чём дело, Байно. Из-за своей преступной легкомысленности вы ввязались в очень большое и серьёзное дело. Вы некомпетентны, вы случайны, вы – никто. Прошу прощения, но мне некогда выбирать выражения. Однако вы, оставаясь никем, стали, по-видимому, обладателем меча, печати и перстня, то есть атрибутов Судьи, эй кей эй – Собственности Императора. Не перебивайте. Всё, что вы могли сказать, – вы уже сказали, и я это слышал. Итак, атрибуты у вас. ОК. Мы это приняли. Возникает любопытная ситуация, Байно. Вы – субъект привилегированного клона, Байно Марк, номер, код, файл такие-то – сами и юридически, и фактически являетесь собственностью Императора. Статус гражданина Солнечной Империи вам, субъекту привилегированного клона, выдан в кредит, вы прекрасно это знаете. Вы становитесь полноценным гражданином только после истечения двадцатипятилетнего срока службы на Трассе. Таким образом, вы, прик Байно Марк, номер, код, файл такие-то, собственность Императора, вступили во владение мечом, печатью и перстнем, атрибутами Судьи, эй кей эй – Собственностью Императора. Не соблаговолите ли вы передать мне, полномочному представителю Императора, Его собственность? Император желает получить её немедленно. Тотчас.

– ЗАКРОЙ РОТ, ДЕВСТВЕННИК, – прошептал Ейбо. – ВОТ СУКА, А?

– То, что я сказал, – совершенная истина, – подытожил Мусохранов. – Таково положение дел. Итак?

– ПОШЛИ ЕГО ВДАЛЬ! – сказал Ейбо.

Утверждение, что «Марк Байно» есть собственность «Императора Солнечной Империи А. Галактики», – ложно по определению. Принято, и истинно, и неизменимо, что существо любого рода, вида, происхождения, пола и возраста, сознающее свою индивидуальность и/или наделённое бессмертной душой, не может являться ничьей собственностью.

Утверждение, что атрибуты Судьи: меч-пара, печать и перстень, – есть собственность названного «Императора», – ложно по определению. Атрибуты Судьи принадлежат и подчинены только Судье. Судья может быть отделён от своих атрибутов, передать их во владение или на хранение, отставить их от себя навсегда и безоговорочно – только и только по собственному желанию.

Утверждение, что сказанное землянином Мусохрановым есть совершенная истина, – ложно по определению.

Также ложно по определению, что положение дел – таково.

На(…)[120] его. Конец.

– Да текли б вы по катетеру! – сказал я.

Космачи, он даже бровью не повёл, ейбо. Через секунду только поднял руку ко рту и подышал в расслабленный кулак. Так что по катетеру – от удивления нулевой его реакцией – чуть было не потёк я.

– Это отказ, – констатировал он.

– Решительный, – подтвердил я.

– СЕРЬЁЗНО СКАЗАНО! – заметил Ейбо.

– ОК. Очень жаль. Видите ли, Байно, – сказал землянин тем же ровным тоном. – Я был уполномочен вести переговоры с Судьёй Янисом Пороховым. Янис Порохов устранился от переговоров… Ничего не поделаешь. Он подставил вас. Байно, при всей моей искренней симпатии к вам и к вашим товарищам… С огромным сожалением вынужден напомнить, что согласно законам Империи вы есть прик и не можете быть стороной переговорного процесса. Вы – прик, раб Императора. Обладание вами атрибутами Судьи не отменяет этого факта. Вы вольны считать себя кем угодно. Судьёй, божьей голубкой, одуванчиком. Но это лишь иллюзии, Байно, неосновательные заблуждения. Но с вами никто не будет играть в бирюльки. Если вы намерены в своих заблуждениях упорствовать, то вам придётся заплатить за это.

Ваш отказ подчиниться воле Императора трактуется однозначно. Это мятеж. Миссия «Каплун» – миссия военная. В её на-местное руководство входят офицеры оперативной службы УПК. Если вы не измените – немедленно – своё решение, то я не могу гарантировать вам ничего. Ни вам, ни вашим товарищам. Мятеж – преступление тягчайшее. Миссия «Каплун» будет приостановлена. В игру вступят военные. Очень грубые люди. Умеющие подавлять мятежи. Вы не первый. Вы не знаете истории Трассы. Вы ничего не знаете, Байно. Разумеется, я безотлагательно буду связываться с Императором, я доложу ему ситуацию и, возможно, получу какие-то новые инструкции… Но до тех пор…

– План предусматривает приостановление миссии «Каплун»? – спросил я, очень коряво выразив, что хотел.

– План предусматривает всё. Байно, вы ничего не знаете, точнее, вы знаете только то, что вам сказал Порохов. Таким образом, можно утверждать, что не знаете вы ровным счётом ничего. История атрибутов Судьи – долгая история. Очень долгая и очень сложная. Мне жаль вас, и я повторяю: ваше решение ошибочно. Оно дорого вам обойдётся. Измените его.

– Я хочу покинуть планету, – сказал я. – Поговорим в Космосе.

– Нет. Вы в любом случае останетесь в пределах Запрещённого Мира Эдем. Надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю. Попытки покидания вами грунта Эдема будут пресечены. Не обсуждается. Вы измените своё решение? Передадите мне, полномочному представителю Императора, атрибуты Судьи?

– Нет.

– Объявляю вас мятежником. Возможности мирных переговоров исчерпаны. Сожалею. Прервать передачу!

Он исчез.

– НИ ХРЕНА СЕБЕ – ЗЕМНАЯ ТЕХНИКА, ДА, МАРК? – воскликнул «восторженный» Ейбо.

Тут у меня в наушниках произошли какие-то переключения, голос – я узнал – Мерсшайра сказал что-то про антидот, кто-то рявкнул непонятную команду, и у меня в монокле появилась чёрно-белая картинка. Рабочий пост «Нелюбова». Фото Кашка-обнажённая на панели между щитами распределителей – по оси картинки. Кашку заслонила чья-то фигура. Сработал автофокус. Человек в таком же, как у Мусохранова, спецкостюме с крестом.

– Байно. Я – генерал-майор ВКС, первый специальной миссии оперативной службы Управления Солнечных Колоний, крестоносец Ска Шос. Требования Императора вам только что были переданы. Подтвердите, что вы отказываетесь их выполнять. Автофайл.

– Подтверждаю… – сказал я. К такому напору событий я всё-таки готов не был. Там ведь должно же было быть какое-то уважение к статусу Судьи, и вообще…

– Принято. Байно. Ваш отказ подчиниться Императору расценивается как государственная измена. Вы – мятежник. Но вам несказанно повезло, Байно. Атрибуты Судьи, в незаконное обладание коими вы вступили, на какое-то время гарантируют вам жизнь. А вот ему ваш мятеж гарантировал смерть.

В кадре появился медленно крутящийся в невесомости округлый предмет размером с человеческую голову, небрежно запакованный в пакет. Я вгляделся, не понимая, что это такое. Картинка была очень контрастной, но пересвеченной. Шос, видимо, понимая это, остановил вращение предмета, зажал его в ладонях, натянув целлофан, – и резко приблизил к объективу. Из-под целлофана, заляпанного изнутри чёрными пятнами, на меня мутно глянул Пша Володница.

Я узнал его по родимому пятну на лбу. Сломанный нос страшно распух, рот был искривлён, оскален, язык – прикушен.

– Две минуты назад этот человек был жив, Байно. Вы считаетесь мятежником до тех пор, пока не подчинитесь требованиям Императора. Пока вы считаетесь мятежником, каждые полчаса кто-то из ваших товарищей – потенциальных союзников – будет умерщвляться. Как вот этот. – Шос постучал пальцами по щекам головы.

– Генерал-майор, генерал-майор, это всё-таки чересчур! Неоправданная жестокость! – сказал из дальней дали Мусохранов. – Вы всё-таки должны принимать во внимание…

– Действительный тайный советник Мусохранов, вы признали свои дипломатические возможности исчерпанными. Прошу вас не вмешиваться в действия оперативной службы Управления Солнечных колоний. В Молодой земле Палладина Дальняя имеет место мятеж. Мятеж должен быть пресечён в зародыше. Вам ли этого не сознавать. Байно. На борту «Нелюбова» в моём распоряжении ещё трое приков. Предлагаю вам немедленно выразить готовность к прекращению мятежа. Автофайл…

Судья должен сознавать, что любое давление на него – возможно. Судья обязан противостоять любому давлению. Судья не может смягчить свою, единожды выраженную позицию, ни при каких обстоятельствах. Судья имеет право использовать для отстаивания своей позиции…

Три молнии сверкнули у меня под черепом, осветив мой разум. Четвёртая – сожгла моё сердце. Я, Судья, свидетельствую.

Я выломил монокль из гнезда гарнитуры.

– Ейбо,– сказал я.– В «пятидесятый», быстро![121]

…

…Глава 30 Добрая ночь, доброе утро

Вызов загудел моментально. На панели радиостанции перебросились мнениями транспаранты и сошлись на зелёном. Я знал, кто вызывает. Сработал автоответчик.

– Байно, к связи.

– Только одно, – произнёс я. – Не убивайте больше никого. Себя вы уже не спасёте, вы мертвец, но спасите своих. Проявите товарищество.

– Байно, – с глубокой укоризной сказал Шос. – Через двадцать минут я, безусловно, казню следующего заложника. Это будет некто Валехов. Он осведомлён о своей участи. Умоляет о милосердии. Мне так хотелось бы, чтобы вы услышали его молитвы. Вы сейчас его бог. Его жизнь и смерть в ваших руках…

– ТЫ, (…)[122], МРАЗЬ! – «заорал» Ейбо в эфир.

– А это там ещё кто? – искренне удивился Шос.

– ЭТО ТОТ, СУКА, КТО БУДЕТ ТЕБЯ НА ЧАСТИ РВАТЬ!

Я отключил Ейбо от сети.

– Сейчас ваши шутки стоят очень дорого, Байно, – сказал Шос. – Не полчаса, Байно, будет у нас брейк. Пятнадцать минут. Значит, мальчугану Валехову осталось всего пять. Следите за эфиром. И сообщите, как только надумаете подчиниться приказам Императора.

Он замолк. Полутанк с воем взбирался на первый из холмов.

– Капитана Койна к связи, – сказал Шос, переключив канал. – Шос вас беспокоит, капитан.

– Здесь Койн, крестоносец.

– Оставить на Птице гарнизон… Кто там сейчас – пусть там и остаются. Сами немедленно отстыковывайтесь и идите ко мне. Не мешкая. Полная боевая. Ракеты в стволы. Полный набор. Не знаю пока, что мне понадобится. Передаю вам зайчик от полутанка «пятидесятый». Принять, вести, по моей команде уничтожить.

– Принято. Цель замкнута.

– Сколько мне вас ждать, капитан?

– Два часа, крестоносец.

– Неприемлемо. Час, капитан.

– Я постараюсь, крестоносец.

– Не старайтесь, капитан. Будьте у меня через час. Флаг.

– Флаг.

Спи-ик!

– Дайм, это я.

– Привет, Нераз. Давно не болтали. У меня две минутки.

– Не передавим, Дайм? Очень уж вы, действительно, рьяно, я даже не ожидал.

– Мятеж.

– Мило, правда? Держите его на планете, Дайм. Но не передавите. Может быть, одного трупа пока хватит? Зачем нам больше?

Затем, что после 12 идёт 13, подумал Шос. И первый был лишним! Как он рванул… Куда он? К развалинам грузовоза? Зачем? Чёртов наркаут! Сорвался.

– Но и вы считали, Нераз, что, неверно оценивая своё положение, Байно с высокой вероятностью…

– Не в эфире, Дайм.

– Ах вот как!

– Не только Император нас может услышать, Дайм. Именем Императора приказываю вам немедленно прекратить убийства его рабов. Вы отстраняетесь от участия в миссии…

– Да-да, я слушаю.

– …но мой приказ вступает в силу после окончания операции по блокированию Байно на Четвёртой. Передоверить эту операцию, к сожалению, некому.

Как по нотам, подумал Шос. Очень тупо, примитивно, – но если не ослабить напор – пройдёт. Я уверен. Я уверен. Надо же быть в чём-то уверенным…

– Роджер, Нераз. Я слуга Императора.

– Самого Байно уж мне не повредите, Дайм.

– Ну что вы. Пылинке не дам на него сесть.

– Как вы решите с ханой?

– Наземная группа нужна так и так. А спускать на Эдем шаттл нам так и так нельзя. У нас новый, конечно, но Судья. Конфискует – и поминай как звали.

– Правильно. Я связываюсь с метрополией.

– Рад за вас. Мне вас ждать у Эдема?

– Пока не знаю. Флаг.

– Флаг.

Валехов сопротивлялся отчаянно. Надеть пакет ему на голову Дейнеко никак не удавалось. Теле у Байно всё равно было выключено, воплей и уговоров не убивать его, пожалуйста! – в эфир ушло достаточно, Шос махнул Дейнеко рукой – она убила Валехова ударом ножа в основание черепа и голову отрезала у мёртвого.

– Следующий будет у нас некто Линёв, – объявил Шос.

Зачем же ему грузовоз, думал он. Радио? Но радио было у него под рукой, мерсшайровское… Как интересно! Тут ему показалось, что он получил ответ. На пульте давно мигал вызов от Рукинштейна. Шос решил ответить.

– Здесь Рукинштейн, вызываю командира! – раздался в кабине «Нелюбова» рваный голос. – Прошу помощи! Немедленной! При свете дня атакован тройником обслей, у меня убиты Никополов и Лейбер! Никополов восстал, присоединился к нападающим! Прошу помощи! Генерал, я не продержусь и десяти минут, снимите нас с грунта.

А-а, вон оно что, подумал с немалым облегчением Шос, слушая крики и визг скорчеров. Так полутанк у нас пустой путешествует! И с нами говорит робот. Молодец, прик! Остроумно. Сидишь там в сугробе, ждёшь шаттла. Жестоко! Не по-товарищески…

– Койн. Открыть огонь по полутанку. Время подлёта ракеты сообщать мне посекундно.

– Рукинштейн. Держитесь. Немедленной эвакуации предоставить не могу. Держитесь. Флаг.

– О-оу, блядь! – близко от микрофона прокричала Салло. Шос перебросил флажок на канал полутанка.

– Байно-о, – позвал он. – Ты, наверное, слышишь и даже видишь, как моих людей режут мертвецы. Ай-ай-ай, космач. Две вещи. Через одиннадцать секунд я уничтожаю полутанк – ракета на подходе, и через тридцать секунд я режу третьего заложника. И это уже ничем не остановишь. Я тебе потом позвоню. Да, шаттла не будет, не надейся.

– Ейбо, вон из машины! – заорал я, выбивая всем телом дверцу. (Как я успел сундук вытащить? Вопрос не ко мне. Я нашёл его через несколько минут после взрыва – он целенький стоял в метре от меня…) БТ-Я всё это время оставался у меня на контроле и вывалился из ниши параллельно со мной. Ракета прилетела в крышу кузова, когда полутанк был на самой верхушке очередного холма. Нас с Ейбо таким образом раскатило – его на ту сторону холма, меня – на эту.

Ейбо шипнул мне в ухо вызовом.

– Здесь, старичина, – ответил я, отплевавшись от снега.

– НЕПЛОХО ОНИ НАС, ДА? – спросил он.

– Неплохо. Доложите состояние.

– Я OKAY, МАРК. ЛЕЖУ В СУГРОБЕ. МАСЛО СТЫНЕТ… Я ВОТ ЧЕГО, СЛУШАЙ…

– Слушаю.

– Я ВОТ ЧЕГО, МАРК. Я ПРО ЭТИХ ТВОИХ, ПРО МАРСИАН. ПОРВУТ ИХ ТАМ. ТЫ ВЕДЬ СЛЫШАЛ, КАК ОНИ ОРАЛИ?

– Да.

– ТАК НАДО БЫ ПОМОЧЬ, – сказал Ейбо решительно.

Я вздохнул.

– Нашим бы помочь…

– ТАК НАС ДВОЕ, – напомнил Ейбо. – НА ТЕБЕ КОСМОС, НА МНЕ – ГРУНТ. Я ПОНЯЛ, ЧТО ТЫ ЗАДУМАЛ. НО МНЕ В «ЛИФТ» ВСЁ РАВНО НЕ ВЛЕЗТЬ. А ЭТИМ Я, МОЖЕТ, И ПОМОГУ.

– Всем не поможешь, – сказал я.

– ТЫ ТАК НЕ СКАЗАЛ, – с упрёком молвил Ейбо. – НЕ ДЕВСТВЕННИК, ЕЙБО ЖЕ, ТЫ, А?

– Оно само сказалось. Стада, давай конкретней.

– Я ТАК СЧИТАЮ, МАРК. ТВОЙ БТ ТЕБЯ ВЫНЕСЕТ. ТЫ ДАВАЙ К ГРУЗОВОЗУ, А Я – ВЕРНУСЬ К РУДНИКУ. ПОТОЛКАЮСЬ С НАШИМИ ЗОМБИ. ПОБЛИЖЕ ПОЗНАКОМЛЮСЬ. ПОСТАРАЮСЬ ВЫРУЧИТЬ ДУРАКОВ. НЕЛЬЗЯ ЛЮДЕЙ БРОСАТЬ, МАРК.

– И потом?..

– ПОБЕЖУ ЕСЛИ – СПРЯЧУСЬ. БАТАРЕЙКИ У МЕНЯ ПОЧТИ ЦЕЛЫЕ. ЕСЛИ ТЫ ПОБЕДИШЬ – ВЕРНЁШЬСЯ ЗА МНОЙ. СНИМЕШЬ С ГРУНТА. Я БУДУ ЖДАТЬ В ПЕЩЕРЕ.

– А как я найду её, эту пещеру? Она вообще есть? Ты её видел?

– ОН НАЗЫВАЛ ЕЁ «НОМЕР ВТОРОЙ ПОД КРЕСТОМ». ПЕЩЕРА ЕСТЬ, ЕЙБО. ТУДА НЕГРИТОСА ТВОЕГО МОЙ МЕРТВЕЦ И ЗАНЁС ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ. ЕСТЬ ПЕЩЕРА, ЕСТЬ. НАЙДЁШЬ ЕЁ. А Я БУДУ ТАМ.

– Байно, к связи! – включился до бешенства знакомый голос. Как он прорвался через блок? Я проверил блок. Галка стояла. Умелая падаль – Ска Шос, палач.

– Байно, отвечайте, – говорил Шос ровно, с толикой насмешливости. – Всё равно я вас вижу. Ну хоть ручкой мне махните. Вы меня разочаровали. Вы были в танке. А я было восхитился вашим тактическим гением. А обсли, оказывается, напали на моих людей в порядке частной инициативы. А вы, оказывается, ни сном ни духом. Но товарищ Линёв прекратил свою жизнедеятельность. Извините, судебная ошибка. Как Судья вы должны понимать, судебные ошибки неизбежны.

– ТУЧКУ ТЕБЕ НА ОБЪЕКТИВ, СУКА, – проворчал Ейбо.

– Там, Ейбо, не только объектив. Там целый DTL. В твою, кстати, честь.

– А ЗВЕЗДОЛЁТ ТЫ ЗЕМНОЙ ВИДАЛ, МАРК? – спросил Ейбо. – КРАСИВЫЙ ХОТЬ?

Забавно, подумал я. Там – людей мертвецы режут, там – людей режут нелюди, Стада – на старости лет стал робот, я – неизвестно кто вообще… а реакции у нас с ним – медленные, величавые, и что угодно творись, но найдутся и минутка, и лошадиная сила, чтоб только потрепать языком об отвлечённом. Звездолёт ему опиши. Ничего у них звездолёт, что говорить…

– Красивый, Стада. Иди. Выручай их – кого успеешь.

«АБОНЕНТ БТ-01 НА ПРЕДЕЛЕ ЗОНЫ „ЗА СВЯЗЬЮ“»! – сообщил мне вдруг войс. Да. Старая школа. Таких космачей уже больше не делают, такие только, видите ли, в роботах сохранились. Не величав Стада Нюмуцце и не медлителен – ейбо напраслину возвёл я в его корень квадратный. В двух километрах от меня он уже, старичина.

– ТЫ МЕНЯ, МАРК, ИЗВИНИ: Я ДАВНО ПОШЁЛ. ТОЛЬКО НЕ ОРИ, Я СЕЙЧАС УЖЕ ТЕБЯ НЕ УСЛЫШУ. ФЛАГ ТЕБЕ, АБ.

– Роджер, Станас. Выскакиваете на связь через десять секунд. Удачи, старичина. Я найду вас. Если…

Связь по ПРИВАТу прервалась. В большой эфир ходу нам со Стадой не было. Я долго не знал ничего о судьбе и приключениях Стады Нюмуцце. Впрочем, ему было не привыкать к анонимности подвига.

– Смиренно напоминаю вам, Байно, что близится очередной труп на вашей совести. Не хотите об этом поговорить?

Я поднял своего кривого робота на ноги. БТ – крепкая штука. Механических повреждений он не понёс, я потратил на внешний осмотр несколько секунд, обежал его кругом, как новогоднюю ёлку. Проверил крепление мешка с сундуком. Выпустил из наплечников робота упряжь, подтянулся на затылочном гребне его каски и просунул в «муфту» упряжи ноги. Сидеть было удобно. «MD-тонус» грузовоза спичил ровно, в автокарте робота пунктир к «ОК» сиял жирной уверенной зеленью, я пометил маршрут – и дал полный вперёд. Цены адаптированному к грунту БТ – нет. У моего даже радар работал. Овраги, залепленные поверх снегом, он видел и преодолевал играючи. Я намерен свидетельствовать: поездка на закорках у БТ – железной, многоугольной штуки – предприятие гораздо более здоровое и приятное в сравнении с поездкой на мягкой умной животине «лошадь». Не зарекаюсь ни от чего – но не могу предположить даже теоретически, как должны сложиться обстоятельства, чтобы меня снова загнать на верх коня. Очень сложно должны сложиться.

– Но куда же вы так резво?! – вопросил Шос. – И куда же побежал ваш второй БТ? Вы его отпустили с миром? Двоих не удержать вам, Байно? Или вы поручили ему что-нибудь, вам не принадлежащее, спрятать? Байно, пора вам включить теле. Клиент готов, Байно. Полюбопытствуйте! Эй ты, прик. Сейчас тебе перережут глотку. Тот, Линёв, не сопротивлялся. Одеревенел. А ты что нам предложишь, прик? Ты видел своих «товарищей»? (Шосу удалось интонацией закавычить «товарищей»). Как тебя зовут, прик?

Пять километров.

– Микрофон на него наденьте, Лиса. Наш молчаливый друг не желает видеть – пусть послушает. Ну и что, что неудобно будет!.. Байно-о! Три минутки осталось жить товарищу твоему Филу Фагу. Посмотрел бы ты, как безумно косит он глазом! Как взволнованный конь! И ему есть от чего волноваться… Байно-о! Байно, ему страшно. Спаси его. Эй ты, прик. Не мы тебя убиваем. Тебя убивает твой же собственный товарищ – Марк Байно. Вся Палладина узнает об этом! Стоит Байно отозваться – и ты спасён, дружище прик Фил Фаг.

– М-марк… – услышал я. Эмаль треснула у меня на зубах.

Четыре километра.

– С кем ты собираешься связаться, Байно? – продолжал Шос. – Город – под нашим контролем, Птица – тоже. Не спятил ли ты, Байно? Постой, подумай: ведь ты спятил… Минута осталась, Байно! Спаси Фила Фага! Лиса, пусть он подаст голос.

– Запонку тебе на губу, крыса!.. – вдруг звонко крикнул ЛитР.

– Неправильный голос. Дурак. Украл у себя целую минуту жизни. Последнюю.

– Хр-р-р-а-ах-х-х!..

Я потерялся. БТ сбился с шага, споткнулся, упал, но успел мгновенно растопыриться крестом, уберёг меня от травм.

Надо оставлять автокурсор в активном положении, спокойно подумал я, придя в сознание. Тогда мои переживания не будут генерировать помехи. В груди у меня, где-то над желудком, в самом болезненном месте, опять сосала душу огромная помпа. Я приказал роботу встать. Но я успел сжать в кулаке пригоршню снега. Я поднёс образовавшийся комок ко рту и съел его. Снег показался мне сладковатым на этот раз.

Два километра. На «Нелюбове» остались живыми только земляне. Пша, старина… ЛитР Фаг, Кросс, Линёв…

Ни с кем я связываться не собираюсь, Шос, кнюк.

– Лиса, не порвите пакет, тут и так всё уделано уже!– сказал Шос с неудовольствием.– Уберите его, пусть в шлюзе додёргивается… Байно-о-о!– пропел он.– А ведь его даже сейчас можно спасти. Полевая медицина в наше время творит чудеса! Молчите?.. Знаете, а я ведь по его безумным глазам понял – он думал о вас… Прошу прощения, мне надо ответить… Да, здесь Шос. Роджер, капитан Койн, займите вис в километре от меня. Спасибо, что так быстро явились. И знаете что, приготовьтесь-ка вы уничтожить этот (…)[123] грузовоз. Пары ракет хватит, капитан? ведь мы не жадные? Dad-gummit, Байно, я с тобой уже по-человечески разучился разговаривать! Койн, (…)[124]-ка грузовоз (…)[125], ОК?

Я был на месте. Вот «ОК». Привет, старина. Снег загримировал грузовоз – легко было представить, что катастрофа очень старая.

– Бедный, бедный прик Байно! Куда ты бежал, зачем ты торопился! Столько усилий, столько жертв, а капитан Койн через пять минут превратит скорбные обломки в (…)[126], не извольте сомневаться! Капитан Койн – замечательный стрелок, Байно, ведь вы должны помнить, как он с-за полмира какой-то полутанк накрыл болванкой, а уж прямо из зенита-то! Да он на глазок стрельнёт, Байно. Байно, поговорите со мной, я так устал от монологов! Роджер, капитан, огонь по готовности… Пять минут, Байно. У вас есть время у-бе-жа-ть на безопасное расстояние. Главное – берегите глаза. Жалко, у меня тут прики закончились, но я уже связался с Птицей, там их, приков, навалом. На пару суток содержательного общения с вами хватит. А начнём мы с вашего исповедника Ошевэ, пожалуй. Хотя его жаль. Он так прилежно выполнял мои приказы, так, можно сказать, истово. Показав себя истинным подданным Императора. Его убедила знаете кто, Байно? Такая Фозина. Одна лишь Фозина его сумела убедить, а вас и четверо не смогли. Вы дурной подданный, Байно. Император не похвалит вас…

Не успеваю. В В-корпусе десять «лифтов». Пока я пройду к ним, пока хотя бы один «лифт» активирую (это в него сесть, закрыться, пристегнуться – и успеть выскочить!), потом отсчитать ему цель, запустить… Если даже я попаду сразу и «лифт» сойдёт из надримана точно внутрь корпуса «Чернякова» – не факт, что перебьётся у землянина что-то важное. «Нелюбова» я бы заклинил и одним «лифтом», но компоновки «Чернякова» я не знаю, не знаю даже, где у него машина, а где энергоцентр, а если он децентрализован?.. Три-четыре «лифта» надо в землянина всадить – моя надежда на меньшее не согласна. Не успеваю.

– Мне тут сказали, что твой Фил Фаг сдох, Байно. Зачем ты убил его? Он был молод. Мне не доставляет радости смотреть, как глупо гибнут шестнадцатилетние дети, Байно. Ты-то уже взрослый, тебе уже восемнадцать. Не жаль тебе детей? На Птице много юных девчонок.

– Молись, землянин, – произнёс я.

– О! Прорезался! А есть от чего мне молиться? – спросил Шос с весёлостью.

– Было бы тебе кому молиться, – сказал я. – А от чего – сейчас будет.

«Утро дружелюбен, – сказал Янис Порохов прямо посредине души, там, где сосала помпа. – Он с тебя ничего не потребует за общение, парень. Он всегда рад. Но вот если ты решишься познакомиться с Ночью, – парень, считай, ты принял и моё основное предложение, назад, как бы, не будет».

Терять мёртвому нечего? Кроме живых товарищей? Что есть у мёртвого? Душу ли сосёт эта помпа? Мне было так хорошо без неё жить.

– Три минуты до запуска, – сказал в эфире незнакомый голос. Или мне показалось это? Countdown ведь шёл и на моём внутреннем таймере, пометилось автоматически… Хоть таймер у меня, у мертвеца, сохранился от прежних беспечных времён.

А я уже начинаю привыкать, хобо!

– Капитан, стреляйте, стреляйте. Байно-о, отойдите же на безопасное расстояние! Не будьте ребёнком. Не разочаровывайте зрителей. Один раз вы так потешно выскочили из-под ракеты! Покатились в овраг! Кверх тормашками!

– Ты не молишься, землянин? – спросил я. – Теряешь своё последнее время.

– Да что ты, прик.

– Я не прик, землянин. Я Судья.

– Ну наконец-то! – обрадовался Шос.

Как далека от меня его фальшивая радость! Я сказал ему всё, что мог бы сказать за все оставшиеся миру времена. Я выключил робота. Спрыгнул в снег, снял шлем – и, по-моему, выбросил его, не отбросил, а именно выбросил. Очень резкий мороз. За раздёрнул молнию на груди и, обняв Ночь пальцами, вывел её в мир и поднял её повыше. Она ещё спала, но и спящая, она мир резко высветлила… или обострила моё мировосприятие? Тогда я не разобрался. До запуска ракет две минуты. Как, оказывается, малозначительно время! Я сдвинул предохранитель и разбудил Ночь нежным нажатием квадратной ребристой кнопки. Клич Ночи превратил занимаемое им пространство в бессветие. Мир стал двухмерным. Теперь его можно было прорезать, редактировать, можно было рисовать на нём Ночью любые узоры. Мой палец вернул на место предохранитель автоматическим движением, привычным, как всегда. Да, с Ночью мы были старые знакомые. И за вечность нашего знакомства мы многое обсудили, о многом переспорили, мы познали друг друга, во многом друг с другом не согласились, но я полюбил Ночь – и она позволила мне это. И платила мне честно – не предавая меня, не обманывая.

…Я с интересом рассмотрел и даже потрогал пальцем метровой величины – для меня – «Чернякова». Он был какой-то нецелый. Видимо, к Эдему пришёл только один корпус. Но всё равно – землянин был очень красив. Надо будет Стаде описать его поподробнее. Звездолёт мне было жаль. Я отступил от «Чернякова» на шаг и разрубил его Ночью надвое, а потом начетверо. Когда корма взорвалась (помедлив несколько секунд, как бы от неожиданности не сразу сообразив, что следует взрываться от подобных повреждений), пришлось отступить ещё на шаг. Ракеты выйти не успели. Выживших не будет.

Я поднял голову и посмотрел вверх. Прямо надо мной плыло второе солнышко. Кое-что уже даже вошло в атмосферу и торило в ней свои последние белые следы. Отличная сегодня погода на Эдеме. Ясное небо. Я постучал пальцем по наушнику. Шос молчал. Что же ты молчишь, Шос? Или задело тебя? Я спохватился. «Нелюбов» же был всего в километре! Я вник в ситуацию. Шаттл от обломков уберёгся. Или это я его уберёг? То есть Ночь?

Да, это Ночь уберегла шаттл. Она без восторга сделала это, но понимая мои резоны. Она нарисовала передо мной Знак, отдёрнула, как занавеску, мир в черте Знака – и я увидел Шоса прямо перед собой, на расстоянии удара. И Шос увидел меня. Прямо перед собой он увидел меня, на месте вертикальной панели радиостанции. У него расплылось лицо. Мороз Эдема схватился с положительным Цельсием в кабине «Нелюбова» врукопашную. Сквозь дурно пахнущее облако пара я увидел, что Шос среагировал, – начал лихорадочно рвать замок привязного ремня на груди, но лицо продолжало оставаться расслабленным, мягким, как полупустой пакет. Я осторожно, не касаясь краёв Знака, просунулся в кабину – я хотел рассмотреть Шоса хорошо. И я хорошо рассмотрел его лицо, оно врезалось в мою память. Кабина была вся уделана кровью моих товарищей. Пластиковые пакеты не гарантия от загрязнений, если занимаешься резанием горл.

– Покорми моего брата, – прошептала Ночь.

Утро как бы и без моей помощи пришёл в мою левую руку и проснулся. Я был быстрый – слишком быстрый даже для собственного восприятия. Клич Утра был лимонно-жёлтый, с искристым сердцем в пяти сантиметрах от линзы излучателя. Я ввёл Утро в переносицу Ска Шоса. Голова Ска Шоса лопнула от жара буквально через мгновение – для меня, но, свидетельствую, Шос умирал полную тысячу лет.

Я вернулся на Эдем. Ночь закрыла занавес, Знак стАял. Облако пара рассеялось, выпалось из себя мелким серебром. Как я позабыл про Дейнеко! Но я позабыл.

– Доброе Утро, – сказал я ему и выключил его.

– Добрая Ночь, – сказал я ей и выключил её.

И я упал на снег, выключившись тоже… Френч Мучась, лучший бывший первый пилот Трассы, на взмыленном «Кругозоре» появился над трупом «ОК» и отыскал меня, когда я лежал без сознания. Я много видел в жизни и смерти, но вот управляемого с рук нисхождения из полуримана к грунту тяжёлой планеты тэкаэсом – я не видел. Без сознания я был.

…

put-out (attmpt 3)

Аб жалеет об этом безмерно. На этот цирковой трюк мог решиться только Мучась. Да нет, решились бы многие – идя на вовремя. Но провести его мог только Мучась. Но Аб всё пропустил. Но Аб был без сознания. Хотя когда это кого оправдывало?

ПРИЛОЖЕНИЯ К 5.х

open file: H-zone/Doc+/arj_R.I.S/ Nectar&Cikuta.dc

done

file info: хххх

name: nectar&cikuta-1.dc

created: 23.03.124 ATC

process: scanning R.S.I. samsung-must; TXT-H.O. noda pR+fINE

name: manuscript-2/ «Нектар» и «Цикута» /crtr-1

author: ххх

language: русский

statistics: off

txt: ходовые огни – в положении «капитан на мостике», а я полулежу напротив огней в «капюшоне». Девять лет назад я покинул подсудную мне планету. «Капюшон» отстоит от капитанской приборной колонки так, что голые ноги мои с полным удобством располагаются на подлокотнике правого сегмента пилотской консоли (градусов на тридцать севернее оси хода), а голой спине, голой заднице и мытой шее упруго и плотно – «капюшон» у меня всегда надут на полный ход; я на мостике, я капитан, и я курю, пуская дым поверх висящей у подбородка чашки, на треть наполненной степлившимся кофе со льдом; на животе у меня текст-программер, я бог всех волшебных ламп. Я мог бы диктовать, но спешить мне никогда некуда, и я печатаю пальцами.

Мне, пожалуй, хорошо. Разве что локти упираются в надлокотники – из-за клавиатуры, – а регулировать «капюшон» девятый год уж как мне лень. Вероятно, именно такое времяпрепровождение и расположение голых и мытых членов в пространстве наиболее мне эндемично, и, выходит, желать превосходящего – означает – единственно и только – гневить бога всех миров. Мне действительно хорошо. Только локти упираются.

Слева от меня звезды, а правый экран я давно отключил от внешней оптики и смотрю по нему то кино, то старые телевизионные программы, а сейчас на нем белые на синем буквы, происходящие от текст-программера в старой доброй редакторской среде WORD-7. Помню, когда я регулировал комфорт рубки, оказалось, к моему удивлению, что ходовые экраны имеют жёсткие прямые подключения, без возможности дистанционного редактирования, два раза я выходил наружу с ключами, лазерными паяльниками и мотками световодов, и, как матрос с кистями и ведёрками, свисал с кран-мачты над вскрытым пакетником, путаясь в схемах… Додумался неведомый конструктор неведомого КБ, как проводить провода… Поскольку удовольствия от ползания по борту звездолёта в спецкостюме, да ещё при постоянном ускорении ноль один один, я не получаю давным-давно (я, прямо скажем, не Юрковский Владимир Сергеевич покойный) – правый экран вряд ли в обозримом будущем заработает обратно, как ему по штатному расписанию полагается – вовне корпуса… Впрочем, я тут и расписание, и штатное, и я именно тот, кто его, расписание, расписывает, штатит и расчерчивает в таблицу на два листочка… Один я среди звёзд, Великий и Ужасный, и мне всё ещё, девятый год как, хорошо. Звездолёт идёт себе, стелется мантией, ветрила давно остыли, рулевые пакеты приморозило к корме… когда там осенит меня ускориться или свернуть? – даже я сам не знаю… И по оси хода у меня хорошо – пусто, года на четыре вперёд пусто… покой и скорость, я иду без ста единица в направлении Краба, занимаю себя чтением, здоровьем и той сладчайшей жутью одиночества, что привлекает меня в мире пуще всего самого остального – стократно. Сегодня среда, ноябрь. Моя жизнь покойна и бессмысленна.

Осознание и полное приятие бессмысленности моей жизни – лучшее, что могло со мной произойти за все времена. «Люблю, ибо бессмысленно!» – старикашка, конечно, был прав; да чтоб я сдох, если есть и нужно нечто более того. Люблю – зачем? Но однажды я вдруг ответил на этот вопрос – хорошо ли, плохо, долго ли, коротко, – но ответил раз и надолго (уж не зарекусь – что навеки); не вижу, почему благородный дон не может совершать в покое и одиночестве творческий процесс низачем, не задумываясь, ни для кого, – в конце концов о людях пусть думают люди – от любви к, без зачем.

А у меня здесь и некому со мной спорить. Разве только киберпилот разговаривает, но он мой друг. Разве что призраки моих друзей и женщин, но им меня на спор не подбить, ибо каждому своё, «вы выбрали сытый бунт, благо вам, чего на меня-то набрасываться?» Да плевать мне! – эта змея иссохла: моё честолюбие, сколько бы его ни было, удовлетворено вполне и, похоже, на ближайшие века.

Ах ты, блин-малина-водолаз, что за хвилософ средь Млечного пути! Вот тебе кофе глоточек. Вот тебе свежая сигаретка. «Красиво, правда, Джо-Джим?» – «Что „красиво?“» – «Звёзды… Конечно. На душе от них лучше становится…»

Вот суточный отчёт прошёл на штурманский стол. Сутки у меня земные, средние. Я ни пса не понимаю в математике, но киберпилот у меня отменный, терпеливый и приучен настройкой показывать мне ситуацию на квадратной голограмме, то есть буквально как бы на пальцах… Впрочем, в ближайшие года два отчёт останется неизменным; впрочем, хватит уже Йона Тихого из себя строить… впрочем, почему – нет? раз пустой бочонок из-под кислорода – под рукой, и к тому же я очень люблю рассказывать всякие истории?

Слушайте, вот что раз было: (…)

конец цитаты

put-out (attmpt 4)

– Капитан! – слышит Аб. Выключает «персонал». Блэк-Блэк не входит в палатку, заглядывает в щёлочку, оттянув край мягкого люка.

– Сэр? – повторяет деликатно зов он.

– Я с вами, мистер Хендс, – отвечает Аб. – У вас всё в порядке? У Мегасопелла?

– ОК, капитан. Вы надолго ещё заняты?

– Нет. Я закончил. Следует провести чистку жилухи, мистер Хендс.

– Прикажете мне?..

– Разумеется пойдём вместе, мистер Хендс. «Чайковский» – большой корабль. Три тысячи трупов. И мне ещё надо из них пять-десять пощадить.

– Я снаружи, капитан. Жду.

– Секундочку, мистер Хендс. Скоро будет тяга. Приготовьтесь. Момент на полчаса.

– Aye, сэр.

В течение полчаса, в вернувшейся невесомости, Аб протирает тело несколькими салфетками, надевает новое бельё, вскрыв пакет, и надевает мундир. Мундир все годы пролежал под спальным мешком. Сохранились даже строчки на рукавах кителя. Только дурацкая эполетина на левом плече почти оторвалась. Но сохранить её стоило и здесь, у проксимы Центавра, – в память о Расе. Аб подклеил эполетину скотчем – на какое-то время хватит. Влезши в портупею, проверяет флинт, включает предохранитель, тщательно кобуру застёгивает. А где же пилотка? Он не помнит. Пилотка отыскивается в сундуке, под верхней пачкой рукописей. На правое плечо её, пилотку, под хлястик. Наконец, Аб, ломая пену, достаёт из сундука кофр с мечами. Стимул Ночь и проектор Утро. Но я так и буду звать вас – мечи, друзья мои, думает он, гладя рукояти. Бархат внутренней обивки футляра совсем уже истёрся, надо бы заменить… – не впервые думает Аб. Странная мысль, и, главное – чем ты его заменишь? Утро Аб подвешивает к поясному ремню, как всегда. Ночь осматривает тщательней, пробует пальцем включатель. К сердцу Ночь, под мундир. Напоследок Аб вешает на шею пустую оправу печати, достав её из тайничка, к голой коже печать, чтобы коснулась шрама против сердца, почуяла Ночь – так и происходит, и, почуяв Ночь, печать поёт. Когда я отыщу камень, думает Аб, и вставлю его в оправу, я больше никогда… Он не додумывает своё желание. Он закрывает сундук.

Блэк-Блэк занимается Мегасопеллом. Мегасопелл весело сопротивляется. Аб спешит на помощь и силы равняются: на стороне Мегасопелла против Блэк-Блэка была невесомость. Наконец удаётся вставить контакты в затылочные клеммы. Блэк-Блэк держит генерала Мегасопелла, облапив его, как паук муху, а Аб набирает ключ и запускает БТ-оконечник. Мегасопелл некоторое время сопротивляться невесело, всерьёз. Но настройка проходит по готовому шаблону, за две минуты, и пришедший в себя генерал уже сам помогает повесить оконечник в сумке к себе за спину.

– Привет всем, – говорит он. – Вот и я. Привет, Хендс, старина, здравия желаю, сэр капитан!

– Мы тоже рады вас видеть, генерал, – говорит Аб, растирая по лицу пот. – Сегодня ваш мертвец был в ударе.

– Он соскучился по игре, – сказал Мегасопелл. – Хендс, он тебе нос разбил. Но вы назвали меня генералом. Вы что, меня оскорбили?

– Да, сэр, следует?.. – присоединяется и Блэк-Блэк.

– Ну я присвоил вам звание генерала, Лем, – объясняет Аб. – Вы спали как раз. Мне почему-то пришло в голову.

Блэк-Блэк как раз закончил затыкать себе ноздрю одним тампоном и тыкает другим в пульсирующие в воздухе капельки крови, собирая их.

– Иди ты, Лем… в неё… – говорит Блэк-Блэк. – Оба вы, и лейтенант и генерал. Это твой мертвец мне. Капитан и не мог, не дотянулся бы.

– Капитан, а товарищ Хендс вас оскорбляет! – говорит генерал плаксиво. – Он утверждает что вы чего-то да не могли!

– Посерьёзней, лейтенант, генерал, – говорит Аб. – Посерьёзней. Нас со старшиной ждёт не очень приятная работа. Вы же нам поможете? Или лучше…

– С вашего позволения, сэр, – «или лучше», – говорит Мегасопелл. – Понимаете…

– Мистер Хендс, – говорит Аб, кивнув Мегасопеллу: «ОК, Лем». – Пора идти.

– Сэр, – предупредительным тоном говорит Мегасопелл. – На «Чайковском» сейчас почти три тысячи тел. Половина – на свободе. Многие – агрессивно активны. Не лучше ли будет… э-э… проветрить шипоносец. Мы легко можем потратить пару танков аргона. У нас целый новенький техкорпус нетронутого добра. Надуем жилуху до без четверти один и разинем ограничники. Покусают вас, как вы ни берегись.

– С удовольствием согласился бы с вами, – отвечает Аб. – Но, во-первых, мы теряем уже имеющуюся атмосферу, мне, с моей биографией, это прямо невмочь, и, во-вторых, процедура есть процедура. Поверьте… поверьте нам с Блэк-Блэком: нам видней.

– Что ж… – сказал Мегасопелл. – Тогда я вам посвечу. – И он поплыл к унимодулю, завис над ним, бросил с пояса к пайоле стропу, пулемётно затарахтел тактой. – Сейчас я устрою себе гнёздышко и подиктую вам обстановку.

– Вы будете делать с рук, мистер Мегасопелл? – удивлённо спрашивает Аб, наблюдая за ним.

В тарахтеньи сверкнула пауза.

– Пока – да, сэр. У меня в голове не один мертвец. Но у меня тоже есть сундучок. Вон в том шкафчике. В нём – в них – таится хороший компьютер. Я устроюсь, не беспокойтесь.

– ОК. Проверьте оружие, мистер Хендс.

– Готов, капитан.

– И всё же,– настойчиво повторяет Аб, снова проверяя флинт, проверяя, как ходит в ножнах стропорез. Затем он будит Утро. Меч запел. Мегасопелл сразу оборачивается и смотрит. Аб делает салют, расслабляет локоть, чтобы по отдаче от клича понять, насколько Утро сегодня в форме. С благодарностью выключает светлый меч, будит Ночь. Ночь, хоть и сыта,– но сразу же косится, подаётся в сторону Блэк-Блэка. «Добрая Ночь, добрая!» – шепчет Аб, прогуливая Ночь в салюте, промахивая Ночь начертанием Знака в пространстве, стиранием Его – лаская Ночь…

– Мурашки по коже, – говорит Мегасопелл. Блэк-Блэк, держась от Ночи подальше, аж из-за купола дальней «кормушки» звучно на весь отсек сглатывает. – Я понимаю, почему вы называете их мечами, сэр. Экие штучки инопланетные!

– Добрая Ночь, – говорит громко Аб. Чёрный клич тает. – Форвард, мистер Хендс?

– Кы-хым! Форвард, сэр. Надеюсь, Ночь нам не понадобится.

– Кто знает.

Мегасопелл открывает им входной шлюз. Блэк-Блэк вступает в воронку шлюза, и тут же в грудь ему вцепляется обсля-самка в форме младшего офицера. Передние зубы у неё раздроблены – что-то стальное она пыталась загрызть, какую-то магистраль, наверное. Блэк-Блэк бьёт обслю ногой, её выносит в коридор, Аб прыгает за атакующим Блэк-Блэком следом, и дверь шлюза моментально заваливается: Мегасопелл, знавший многих и многих на «Чайковском», бережёт нервы своего мертвеца. Правильно, подумал Аб. Должен же быть у меня кто-то, никогда никому низачем не отрезавший головы. Блэк-Блэк тем временем переломил убитой руки, просунул их в ближайший поручень и оттянул, замкнув обслю в капкан.

– Чёрт возьми, мистер Хендс! – сказал Аб. – Эдак все три тысячи побарывать… Не прав ли наш генерал?

– Не думаю, сэр. Тихо, тихо, моя, сейчас я тебе, голуба, помогу…. Шейку прямо держи… Не больно, не…

– Мистер Хендс! – говорит Аб резко.

– Я, сэр.

– Посерьёзней. Она была человек.

– Copy, sir. Я тоже когда-то был.

– Посерьёзней. Поле – диспетчеру.

– Здесь… Вы уже всё там с Еленой?

– Вы знали её, генерал? Мне жаль. Держите себя в руках. Что там с путь нам посветить?

– Грею видео. Где уже вижу – в центральных диспетчерских – вообще никого, хотя тел много. Думаю, многие просЫпались, сэр. Надеюсь. Но ГРОА с ума сходит, так что не зевайте.

– ОК, я тоже надеюсь и зевать не собираюсь. Нас не ждите, реанимируйте шипоносец, программа пусть идёт. Когда-то я умел реанимировать звездолёты… И гляньте в Космос – вот сейчас – Форта не видно?

– Видно. Я не успел сказать. Совсем недалеко под нами.

– Холодный Форт?

– Не понял, сэр.

– Радио, теле, НРС?

– Со всем уважением, сэр, но я так быстро не могу с унимодуля сделать всё на свете, – рапортует Мегасопелл надменно. – Со всем уважением, сэр. Дайте мне минутку, я свою машину заведу.

– ОК. На связи. Посвечивайте нам по возможности. На маску мне схему шипоносца прямо сейчас опустите. Идём мы в центральные диспетчерские. Работайте. И, простите, что напоминаю вам, Мегасопелл, – но не прикасайтесь к моему кресту и не заходите в плащ-палатку. Хоть вы и не женщина, но я – самый настоящий Синяя Борода. Поверьте мне на слово.

– Капитан, я смещён, но не безумен. Вы мне сегодня уже демонстрировали Ночь. Спасибо. Я совершенно проснулся.

– Рад за вас, лейтенант… генерал. Хендс, может, сразу запустим десятку БТ в отсеки? Пусть просЫпавшихся собирают.

Хендс, привязывая ещё кривящую гримасы голову к поясу обезглавленного тела (чтобы не ловить потом), пожимает плечами.

– Я не возражаю. Хотя предпочёл бы лично и просыпавшихся ножиком потыкать.

– У вас будет возможность. Форвард, мистер Хендс. Один БТ здесь недалеко, а остальных отобьём в диспетчерской.

И они отправляются в страшную экспедицию по дебрям захваченного ими способом страшным («ужасным» – сказал бы лживый правдолюб Мерсшайр) квадрокорпусного шипоносца «Чайковский», что менее пяти средних часов назад осуществился в римане системы проксимы Центавра – всего-то в четырёх световых летах от Солнца. Сегодня мы с вами не закончили нашу историю, вы не дочитали, а я не дорассказал, прервал нас непримиримый старшина Блэк-Блэк, но вы уже немного знаете меня, а я уже хорошо знаю вас, и мы обязательно встретимся через не очень долго; поверьте, не успеют Судья Байно и старшина мистер Хендс очистить дебри «Чайковского» от «посмертно активных» вполне, – как мы снова встретимся с вами, и побеседуем, и почитаем друг друга, как не старые, но – друзья. То есть – я надеюсь. Чтоб всем нам, дыша, не облажаться. Нуивот.

Сергей Жарковский

ЛПК-2 – Москва – ЛПК-2

2005

В настоящем издании c благодарностью закрыты замечания Владимира «zvantsev» Дьяконова, Романа «city-rat» Ермакова, schisma, Александра «guest-informant» Гузмана.

Я от всего сердца благодарю Андрея Тужилкина, первого издателя «Времён Смерти» и моего друга, и Марину Емельяненко, первого корректора «Времён смерти», вынесшую основную тяжесть кошмара последнего черновика.

Я от всего сердца благодарю Александра Жикаренцева и Александра Гузмана за их потрясшее меня долготерпение и понимание.

Работа с редактором настоящего издания Ириной Епифановой доставила и мне, и Судье Байно (а также Лему Мегасопеллу, тайно следившему за нами всеми) удовольствие почти чувственное. (Почему, собственно, «почти»?) – (С.Ж. – 2024)

Сергей Жарковский

Примечания

1

Дерьмо (трбл.).

2

Этит (трбл.).

3

Нах (трбл.).

4

Блядь (трбл.).

5

Пахнет (трбл.).

6

Очень (трбл.).

7

Хорошо (трбл.).

8

Хернёй (трбл.).

9

Эченный (трбл.).

10

Бох (трбл.).

11

Об (трбл.).

12

Блум (трбл.).

13

Ним, нехорошим (трбл.).

14

Них (трбл.).

15

Этит-тываю (трбл.).

16

Абзац (трбл.).

17

Skipping – (прим. Байно.).

18

Skipping – (прим. Байно.).

19

Император (трбл.).

20

Вот так (трбл.).

21

(…) (трбл.).

22

Обнанную (трбл.).

23

Эбнанных (трбл.).

24

Марк (трбл.).

25

Skipped – прим. Байно.

26

Обанная (трбл.).

27

Эбанная (трбл.).

28

Хуёв (трбл.).

29

Обанной (трбл.).

30

Замечательная (трбл.).

31

Бох (трбл.).

32

Блядство (трбл.).

33

Блядство (трбл.).

34

(…) (трбл.).

35

Нах (трбл.).

36

Сука (трбл.).

37

Блядь (трбл.).

38

Такому-то папе (трбл.).

39

Такой-то маме (трбл.).

40

Херня (трбл.).

41

Бля (трбл.).

42

Бздеть (трбл.).

43

Нах (трбл.).

44

Нах (трбл.).

45

Пананарама (трбл.).

46

Вежливости через анальное отверстие (трбл.).

47

Бля (трбл.).

48

Хуй (трбл.).

49

Прик – субъект ПРИвилегированного Клона (земн.).

50

Сошёл с ума (трбл.).

51

Обанным (трбл.).

52

Нах (трбл.).

53

Них (трбл.).

54

Бля (трбл.).

55

Заэтил (трбл.).

56

Эх ном тя (трбл.).

57

Нах (трбл.).

58

Спитчь (трбл.).

59

Ё (трбл.).

60

Тьма-ть (трбл.).

61

Х (трбл.).

62

Ёб вашу мать (трбл.).

63

Еттичение (трбл.).

64

Саботаж (трбл.).

65

Утомил (трбл.).

66

Сука (трбл.).

67

Клюзом (трбл.).

68

Грёбаный (мтрн.).

69

…ть (трбл.).

70

Мерсшайр употребил именно это слово. (Прим. Байно.)

71

Я просто цитирую Мерсшайра, дословно! (Прим. Байно.)

72

Я цитирую, цитирую! (Прим. Байно.)

73

Позднее я узнал, что я не ошибся, лошади действительно ложь чувствуют. А Хан не вор, а много хуже, и с Блэк-Блэком всё сложней, и с Устоцей, не говоря уж о роли личности самого Адама Мерсшайра в истории… (re-mark Байно.)

74

Подчёркиваю: в тот день Мерсшайр много врал, так что; но. (Прим. Байно.)

75

По контексту (трбл.).

76

11 утра местного, 45.17.06.09.123 UTC.

…«Черняков-В» стыкуется с Птицей Второй, Шкаб, потрясённый разговором с Пулеми, в переходнике дожидается Ска Шоса, а форменная майка на Аллочке Фозиной цела и чиста.

…Весёлый крестоносец Айвен Ти Цунг второй час избивает Славу Боборса в главном операционном зале Города. Колониальный инспектор Романов, пьяный, как спирт, валяется на ковре в своём роскошном номере. Мэр Мьюком распевает весёлые песни, запертый в какой-то каморке наедине с нетронутой бутылкой коньяка.

…Роман Володница, стоя всего в ста восьмидесяти километрах над ЭТАЦ в герметизированном контрольном колодце DTL, ещё раз внимательно, строчку за строчкой просматривает лог НРС-ctrl-комплекса спутника, пытаясь сообразить: что за удивительный отказ такой постиг умный калькулятор?

…А марсиане – марсиане уже с полчаса отдыхают перед контактом. До цели – полкилометра. Только что подъехал ровер, Морячок и Долли разогрели себе по стандарту. Все остальные уже поели… Далее см. Глава 23.1 «Флэшинг особого рода». (Прим. Автора).

77

(…) (мтрн.)

78

(…) (мтрн.)

79

(…) (мтрн.)

80

(…) (мтрн.)

81

(..ли) (мтрн.)

82

Утомились (мтрн.).

83

(неразб.)

84

(неразб.)

85

(неразб.)

86

Блин-малина-водолаз (трбл.).

87

а) Приём ораторской речи – утверждение в форме вопроса; б) Вопрос, ответ на который известен заранее.– Ист. Moshkoff-Encyclopedia.ert. (re-mark Байно).

88

Иннах (трбл.).

89

Обанный (трбл.).

90

Нах (трбл.).

91

Эхан (трбл.).

92

Эпатться (трбл.).

93

Херово (трбл.).

94

… (sensored – мтрн.)

95

..пе (трбл.).

96

Урня (трбл.).

97

Эннабень (трбл.).

98

Сучья (трбл.).

99

..пе (трбл.).

100

..пу (трбл.).

101

(…) (трбл.)

102

…дь (трбл.).

103

Иппато (трбл.).

104

Урня (трбл.).

105

Об (трбл.).

106

Незадача (трбл.).

107

Обанной (трбл.).

108

(sensored – мтрн.)

109

Колба (трбл.).

110

Блин (трбл.).

111

Уё (жарг.).

112

Обанный (трбл.).

113

Хую (censored).

114

«Раздражённо» (hstr-mark).

115

Хуя (мтрн.).

116

П….ц (мтрн.).

117

«Непримиримо» (hstr-mark).

118

«Завистливо» (hstr-mark).

119

«Авторитетно» (hstr-mark).

120

Х (трбл.).

121

Когда я, БТ-Я и БТ-СТАДА побежали к полутанку – марсиане не двинулись с места, пропустили нас беспрепятственно. Я не обращал на них внимания. БТ-СТАДА с трудом упаковался в свою нишу, придавив мёртвое тело к переборке так, что Ейбо взвыл. Я грубо приказал ему заткнуться. Сундук я взял в кабину, опорожнив правое отделение: надел на шею печать, надел на указательный палец перстень, а Утро и Ночь сунул за пазуху. Танк завёлся сразу. Марсиане лишь смотрели. Я не могу и сейчас представить, что бы я сделал с ними в том моём состоянии – сунься они ко мне. Но когда я высунулся из кабины, чтобы захлопнуть дверцу, Хан вдруг меня окликнул. Увидев, что я услышал его и жду продолжения, он вытащил из кармана пресску с пилюлями и бросил мне. Я поймал пресску. «Это противоядие. Ты сделал – я сделал», – сказал Хан. Я кивнул и бросил пресску ему обратно. «Мне это не поможет», – сказал я ему и, развернув машину, дал газ. (Прим. Байно.)

122

…ская (censored).

123

Грёбаный (мтрн.).

124

…..те (мтрн.).

125

Нах (трбл.).

126

Грязь (мтрн.).

Content

Сергей Жарковский
Я, Хобо: Времена смерти

put-in

Часть 1 Время смерти

Глава 1 Без названия

Глава 2 Без названия

Глава 3 Человек Шкаб

Глава 4 Всерьёз поговорили

Глава 5 Без названия

Глава 6 Бенганн по прозвищу Хич-Хайк

Часть 2 День рожденья исповедника-1

Глава 7 Лимоны к малине

Глава 8 Кто бреет брадобрея

Глава 9 Туча на солнце

Часть 3 татарины

Глава 10 Кантуют всухую

Глава 11 Без названия

Глава 12 Без названия

Глава 14 Мельком появляюсь

Глава 15 Закулиса эшафота (реконструкция Байно)

Глава 16 Бедный родственник (реконструкция Байно)

Часть 4 Спасти и уничтожить

Глава 17 Смертельная борьба с неведомым

Глава 18 Проба грунта планеты Эдем, или знакомство с Мерсшайром

Глава 19 Без названия

Глава 20 Хана моя меня мне

Глава 21 Хана моя меня мне-2, или триумф Мерсшайра

Глава 22 Мёртвые идут, или кто стрелял

Глава 23 В кого стреляли, или Мерсшайр ужасается

Глава 23.1 примечание, или Флэшинг особого рода

Часть 5 Нож в мачте

Глава 24 В двух частях (реконструкция Байно)

1. Орбита Эдема (Четвёртой ЕН-5355), борт СБК «Птица-ZERO-2»

2. Орбита Эдема (Четвёртой ЕН53-55), борт ИТМ «Нелюбов» – DTL «ОРБИТЕР-04/02»

Глава 25 Ранним вечером в овраге, и Мерсшайр фыркает

Глава 26 Галлюциногенный прожектор

Глава 27 Гнор по имени Порохов

Put-out (attmpt 1)

…Глава 28 Без названия (в трёх частях)

1. Time-out

2. Сила духов

3. Без комментариев

…Глава 29 Переговорный процессор

…Глава 30 Добрая ночь, доброе утро

Примечания