Наталия Терентьева

Два солнца в моей реке

© Н. Терентьева, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Тебя убьет не тот медведь,

которого ты видишь.

Эскимосская пословица

Ты со мною прощался,

И снег был похож на цветы,

А сегодня вернулся,

И цветы так похожи на снег.

Фань Юй, V век н. э.

Глава 1

Каждое утро, идя на работу, я смотрю на лица людей, спешащих мне навстречу, и думаю – может быть, кто-то из них только что записался ко мне на прием. И завтра или через пару дней придет, чтобы рассказать обо всем плохом, что произошло у него в жизни за последнее время. За месяц, за год, за пятнадцать лет. Время идет так быстро и с такой разной скоростью, что иногда трудно уследить за происходящим. Вроде только что окончила школу, ты еще никак не можешь почувствовать себя взрослой, а вчера отпраздновали тридцать лет. Недавно покупали сыну первый велосипед и прикрепляли маленькие колесики, чтобы он не упал, а сегодня сын, смущаясь, спросил, надо ли ему сбривать пробившиеся над детской еще губой темные усики или немного подождать. Пока ты думала, что ответить, у сына выросла борода и появилась девушка, которая лучше знает, надо ли ему брить усы или лучше ходить похожим на нарядного дикобраза – девушка подарила ему оранжевую бандану и разноцветные носки, а ты ничего не можешь поделать – жизнь летит вперед, не ждет, пока ты сама повзрослеешь и помудреешь.

Я стараюсь рассуждать как можно более общо, представлять, что мне не тридцать восемь, а, скажем, две тысячи триста восемьдесят восемь, и я знаю всё, что было и что будет, что прошло и что еще не началось, все тайные причины человеческих бед и страданий. А иначе я сама сойду с ума, каждый день выслушивая истории моих посетителей – про усы, велосипеды, невест сына, свекровей, соседей, начальников и самих себя, потерявшихся в бурном потоке жизни. Некоторые из них считают себя моими пациентами – но я не врач в собственном смысле слова, и по образованию, и в обычном понимании – «прием – диагноз – таблетка».

Некоторые называют себя «клиентами». Но я не продаю услуги. И не считаю то, что я делаю, «услугой». Ничего плохого в этом старом русском слове нет, у глагола «услужить» даже есть приятный, добрый смысл. «Хочу чем-нибудь тебе услужить…» И слышишь – «помочь, сделать хорошее». Но сегодня в слове «услуга» слышится что-то приниженное, бытовое, сиюминутное, дешевое по сути своей.

Я работаю в кабинете бесплатной психологической помощи, открытой усилиями нашего городского главы. Говорят, что его первая жена когда-то выбросилась в окно, потому что не смогла пережить неизлечимой болезни обоих детей и их ранней гибели, одного за другим. Так это или нет, но первое, что он сделал, когда стал управлять городским округом, – предложил открыть несколько таких кабинетов и по конкурсу пригласить туда работать.

Я увидела в Сети объявление, слегка удивилась – довольно необычное предложение, и решила попробовать. Мое образование дает мне эту возможность. Конкурс был, но совсем небольшой, потому что требовалось иметь высшее психологическое образование, диплом гособразца и опыт работы с людьми не менее семи лет. Зарплата предлагалась по меркам нашего города неплохая, но очередь, мягко говоря, не выстроилась. В результате из пяти обещанных центров открылись три, два вскоре закрылись, наверное, глава не успевает следить за всем происходящим в нашем городе и всех относящихся к нему теперь поселках, селах и деревнях. А мой кабинет остался работать, и мне неожиданно понравилась новая работа, поглотившая меня полностью.

До этого я преподавала психологию в нашем университете, любила свою профессию и никогда не думала, что появится что-то, что заставит меня уйти с кафедры и перестать читать лекции и вести семинары. Но потом на наш факультет назначили нового декана и… многое в моей жизни изменилось, скажем так.

– Ольга Андреевна, на двенадцать мужчина не придет, можно мне с вами поговорить? – В дверь заглянула моя секретарь Юлечка.

Юлечка проходила практику в нашем кабинете в качестве стажера, она учится на психолога уже шестой год, время от времени уходя в академический отпуск. Работать у меня ей понравилось, она задержалась здесь, я подозреваю из-за того, что я помогаю ей разобраться в ее запутанной личной ситуации.

Она состоит в том, что Юлечка беззаветно любит смазливого мальчика, которого нужно встряхнуть, отобрать у него машину, деньги, большую часть ненужной одежды, все украшения и лишние игрушки и заставить пойти работать хотя бы три раза в неделю. Но Юлечка его любит и ничего поделать с собой не может. Видит что-то свое. Терпит, страдает, возмущается и любит.

Как можно любить нечто очень жалкое, ничтожное, не имеющее воли, цели, совести? А если у этого нечто – симпатичное личико, длинные ровные ноги и очаровательная улыбка? Спросите у мужчин, они большие специалисты в том, как выбирать себе любовь по экстерьеру, не заглядывая внутрь, точнее, наполняя нутро по своему воображению. Красивая – значит, хорошая. Гармония мира – внутри нас, и нам очень трудно с этим что-то поделать. Так я объяснила однажды Юлечке, и она услышала в моих словах что-то приятное для себя.

– Да, заходи, конечно.

– Ольга Андреевна… Он вчера ночью поставил фотографию вот с такой подписью… – Она протянула мне телефон.

«Ожидая тебя, мой малыш» – было написано по-английски под фотографией довольно молодого, но уже очень потрепанного жизнью человека. Как-то в прошлый раз он выглядел получше… Может быть, обработал ту фотографию – убрал второй подбородок, мешки под глазами, обвисшие щеки. И не такой уж он очаровательный, оказывается.

– Это строчка из песни, – стала быстро объяснять Юлечка, – но я понимаю, что он что-то имеет в виду. Как вы думаете, кому он это пишет? Вэйтинг фор ю…

– А ты как думаешь, кого он вэйтинг?

– Я чувствую, – Юлечка отбросила волосы, все время сваливающиеся ей на лицо, – что не меня.

– Почему?

Юлечка с надеждой посмотрела на меня. Для нее надежда – даже в моем вопросе. Я не успела больше ничего сказать, потому что дверь открылась, и зашел мужчина лет сорока восьми. Больше сорока пяти, но меньше пятидесяти, лучше так сказать, возраст я обычно вижу очень хорошо.

– Я без записи, ага? – Мужчина, не дожидаясь ответа, прошел и сел передо мной.

Не могу сказать, что кабинет психологической помощи как-то концептуально рассчитан на то, чтобы я могла доверительно разговаривать с моими посетителями. Посреди небольшой светлой комнаты с двумя высокими окнами стоит стол, за ним сижу я на белом крутящемся стуле, для посетителей предназначены два стула перед столом. Хотя за год вдвоем ко мне приходили не более пяти пар, из них две – мама с подростком. Большие окна иногда очень мешают, потому что для людей с внутренними проблемами слишком яркое солнце, сильный ветер, дождь, стучащий об откос, вороны, сороки, воробьи, синицы – это всё дополнительные факторы для раздражения или печали. Под дождь хочется плакать, солнце зовет и манит туда, куда дороги нет, от ветра хочется спрятаться в объятия того, кого уже нет, птицы поют слишком жизнерадостно или кричат слишком мрачно и тревожно. И еще сижу я, подозрительно доброжелательная и спокойная.

Вот и сейчас мужчина сел и первым делом с неприязнью посмотрел в окно за моей спиной, где с самого утра заливались две очень веселые пичужки. И солнца сегодня нет, и ветер с мелким дождем, а они сидят где-то под карнизом и поют о чем-то своем, о птичьем. Или жалуются на жизнь, так же, как мои посетители.

– Не думаю, что вы можете мне помочь, – сказал он и, взяв со стола чистый листок бумаги, стал его складывать. Пополам, еще пополам, еще… Я думала, что он складывает журавлика или самолетик, и терпеливо ждала. Но он свернул лист раз в десять, скомкал остаток, поискал ведро для бумаги, не нашел, подбросил шарик вверх, ударил по нему, как по мячу. Потом проследил взглядом, куда улетел бумажный шарик. И так и продолжал туда смотреть.

– Я постараюсь, – наконец сказала я.

– Бесполезно. Не знаю, зачем я пришел.

– Расскажите, что произошло.

– А ничего. Ни-че-го! Я разорен. У меня нет больше ничего. И трое детей. И еще двое в первой семье. И они хотят есть. Каждый день. А мне нечем их кормить, потому что я поставил на кон всё и всё проиграл.

Я внимательно посмотрела на мужчину. Игрок? Не похоже. Игроков обычный человек глазом из толпы не выцепит. Я тоже могу ошибиться, но в разговоре пойму, если у человека есть такая пагубная страсть – играть, ставя на кон, как выражается мой сегодняшний посетитель, всё, в том числе и жизнь своих детей.

– Расскажите по порядку.

– По порядку? – Мужчина вскинул на меня глаза. – А в чем порядок? В том, что сначала обманули меня, потом я решил тоже обмануть, чтобы хотя бы вернуть свое, и не смог? Вот такой порядок. Вы это хотите услышать? Они – смогли, а я не смог. Даже обмануть не смог!

Я смотрела в глаза человеку, пришедшему, чтобы рассказать о своих проблемах, чтобы с чьей-то посторонней помощью не сломаться под их тяжестью, и не могла поймать его взгляд. Да. Тяжелый случай, а с легкими ко мне, как правило, не приходят. Иногда я думаю, что если бы моя жизнь сложилась по-другому и меня дома ждали бы дети и моя собственная семья, я бы не смогла, наверное, каждый день заполняться чужими проблемами, большей частью неразрешимыми. Чаще всего я могу лишь помочь человеку адаптироваться к новой, более сложной, чем вчера, жизни. Иногда, конечно, находится какой-то выход, которого человек сам не видит. А если не видит – может быть, лично для него это и не выход? Я всегда об этом думаю, когда пытаюсь распутать чьи-то проблемы и помочь.

– Я слушаю вас.

Мужчина посидел еще молча.

– Хорошо, я расскажу. Я пришел, потому что мне некуда идти. Все друзья отвернулись. Потому что я должен каждому, а вернуть деньги не могу. Я могу только повеситься или прыгнуть с моста, привязав к ногам кирпич. Но у меня даже нет страховки на мою собственную жизнь, и мои дети ничего не получат.

– А почему?

– Что – почему?

– Почему нет страховки?

Мужчина удивленно посмотрел на меня.

– А что? Если бы была, то что?

– Ну вы же хотите повеситься или прыгнуть с моста. Тогда пригодилась бы страховка.

Он хмыкнул.

– Вот видите, – сказала я. – Можно ведь застраховаться. И спрятаться в лесу, лет на пять. Потом появиться, сделать новый паспорт и начать жизнь заново.

– Это совет психолога? – Мужчина недоверчиво посмотрел на меня.

Я пожала плечами.

– Я не даю советы.

– «Бесплатная психологическая помощь»!.. И вы не даете советы?

– Нет. Как я могу посоветовать взрослому, дееспособному человеку как-то поступить? Любой поступок – это ваша ответственность. Если вы свободный человек, то вы можете поступать лишь по-своему. Совет, которому надо следовать, это навязывание чужой воли. Моя воля может вам не подойти. – «И сломать вас до конца» – могла бы добавить я, но, разумеется, промолчала.

Мужчина поерзал на стуле. Большой, вполне крепкий, и, если не видеть лица, помятого, измученного, то даже солидный.

На экране моего телефона в беззвучном режиме появились слова «Тот, кто не должен тебе звонить». Мне не хочется, чтобы кто-то из посетителей или Юлечка однажды увидели эти слова. Но мне самой необходимо напоминать себе – он звонить не должен, а ты не должна отвечать. Даже если он звонит. Встает утром, идет гулять с собакой и звонит. Или пишет. Но он больше любит звонить, потому что родился и вырос в то время, когда звонок любимого человека был счастьем. И когда-то для меня тоже его голос в трубке, его дыхание, его смех были самым большим счастьем на свете…

Я встряхнула головой. Как-то сегодня особенно трудно слушать других. Может быть, потому что на улице серая мокрая взвесь, пронизывающий ветер, темно? А должно быть вообще-то тепло, солнечно и сухо. В конце той недели началось бабье лето и как-то неожиданно свернулось. Пришел арктический циклон и за одну ночь убил все цветы, собиравшиеся цвести до конца сентября, загнал котов в подвалы, где еще нет горячих труб отопления, раскрасил зеленые листья, едва начавшие желтеть, в ржаво-бурый цвет. Мороз в сентябре. Наверное, с моим состоянием души это очень созвучно. Ведь у меня только брезжит впереди женская осень, она близко или в самом-самом начале, но еще должно быть много теплых дней. Должно быть солнце, ясные безветренные дни, когда не верится, что скоро всего этого не будет. Должно быть, но не всё бывает так, как нам хочется. Не проживешь жизнь по своему собственному сценарию – кто думает иначе, бьется головой больше других.

Я перевернула телефон. Можно просто отключить. Но это слабость. Не запрешься от мира в своей крохотной капсуле, где никого и ничего нет. «Не прячь голову в песок, хвостик твой все равно снаружи, и все его видят!» – смеялась когда-то мама, когда я трусила и пряталась от маленьких детских проблем.

– У вас какие-то сложности? – Мужчина кивнул на мой телефон.

– Хотите поработать со мной?

Он непонимающе взглянул на меня.

– Хотите посидеть и послушать людей, с чем они приходят?

– Вы издеваетесь?

– Нет, почему? Возможно, вы взглянете по-другому на свои проблемы.

– У меня пятнадцать миллионов долга. Я могу рассчитаться с половиной, продав квартиру и дом.

– Зачем вы брали столько денег в долг?

– А пёрло. – Он ухмыльнулся. – Пёрло! Мне все говорили – тебе везет. А потом перестало переть.

Я посмотрела в его помятое лицо. Если он пришел сюда, в маленький кабинет к незнакомому человеку, наверное, это последняя соломинка. Или одна из последних. Еще есть церковь. Не помогу я с аргументами логики – пойдет за сверхъестественным. Креста и даже цепочки на шее не вижу, но можно пойти к другому Богу, главное, чтобы там открылась дверь, и кто-то незримый сказал тебе: «Заходи, ты правильно пришел! Здесь можно раствориться и отдаться в руки высшей силы».

– Всё! Больше не прет. Всё улетело в трубу.

– Тем не менее у вас есть квартира и дом.

– Да! – с вызовом ответил он мне. – Есть! Мои дети должны где-то жить!

– Продайте что-то одно.

– Не могу.

– Почему?

Он помолчал.

– В квартире летом жить невозможно.

– Почему?

– Душно. Почти все окна южные. И смотрят на дорогу. Мы живем на центральной улице. Брал в старом доме пол-этажа. Потолки три с половиной метра. Не думал, что будет шумно, окна поставил тройные. Все равно гул, особенно по ночам слышно.

– А сколько у вас окон на дорогу?

– Шесть или семь… Не помню. А что?

– А как живут остальные люди в этом доме?

Мужчина опять крайне недоверчиво посмотрел на меня.

– Мне не кажется, что вы хотите мне помочь.

– Вы хотите сказать, что вам не кажется, что я очень вам симпатизирую?

– Ну вроде того.

– Вы же не за симпатией сюда пришли.

– Уже жалею, что пришел, – сказал он и сделал неопределенное движение, как будто хотел встать. И остался сидеть.

– Не жалейте. Расскажите, что вас мучает.

– Вы издеваетесь?! Вы не слышали, я сказал – у меня пятнадцать миллионов долга! И – ничего! Ни копейки больше на счету!

– Вас мучает страх, что кредиторы заберут квартиру? Или страх, что вас убьют? Или, может быть, стыд?

Он непонимающе посмотрел на меня. Как здорово, что у нас кабинет бесплатной помощи. Сейчас бы он сказал: «Я плачу вам деньги, чтобы вы меня выслушали, поняли, посочувствовали…» Ведь именно так многие понимают психологическую помощь. Хотя иногда человеку нужна шоковая терапия, нужно, чтобы кто-то сильный или просто равнодушный вдруг посмотрел на его проблему совсем с другой стороны.

– Я хочу всё вернуть, всё, что у меня было!

– А что у вас было? Расскажите.

Он снова дернулся, как будто хотел вскочить, и снова остался на месте. Взял еще один листочек чистой бумаги, сложил вчетверо, разорвал.

Как быть, если мне глубоко несимпатичен человек, которому я должна помогать? Ведь уже понятно, что ничем хорошим он не занимался. Не лечил, не учил, не пек хлеб, не водил троллейбус, не шил одежду и не чинил обувь. Даже не руководил кем-то, кто делает что-то полезное. Скорей всего перепродавал то, что не надо было производить, получая на порядок больше, чем тот, кто варил, шил, клеил, паял.

– Что вы продавали?

– Продавал? – Мужчина хмыкнул. – Нет. Я не продавал. Я просто… – Он подумал. – Хм… Как сказать… делал так, чтобы другие… Хм… – Он посмотрел в угол, потом резко развернулся ко мне. – Неважно! Я жил так, чтобы моей семье было хорошо! Имею право! Меня просто подставили! И больше ничего! Захотели от меня избавиться!..

Я молча слушала его. Ведь он пришел сюда, он не пошел и не ограбил кого-то, он мучается, мается, потерял равновесие, ищет помощи. А мне его не жалко. Надо попытаться пожалеть его детей. Или никого не жалея, найти выход из лабиринта, как в игре. Когда я к каждому человеку, приходящему ко мне за помощью, стану относиться так, я вернусь в университет. Приду с утра на кафедру, привычно открою шкаф, повешу пальто, зайду к нему в кабинет и скажу: «Привет, как дела?»

Что за мысли сегодня! Отчего? Оттого, что сквозь рваные темные тучи, несущиеся по небу, проглядывает полоска неожиданно ярко-голубого неба, обещая то, чего никто мне пообещать не может? Оттого, что на экране телефона перед собой я вижу слова «Ты мне нужна, я измучен»? Оттого, что мне кажется, что я пойду сегодня домой и случайно по дороге встречу того, кого больше не хочу встречать никогда в жизни? Встречу, потому что он иногда ждет меня в машине после работы и делает вид, что мы встретились случайно, как будто нам по пятнадцать лет, и все так ярко, так отчаянно, так навсегда, так переворачивает и уносит… Я встряхнула головой.

Мужчина неправильно понял мое движение.

– Что? Что?! – прокричал он. – Что не так? Почему я должен оправдываться? В чем? Я жил, как хотел, как все живут! И был прав!.. Что мне делать теперь? Как отдавать долги? Чем кормить детей?

– Давайте обсудим все рациональные решения, – вздохнула я. Зачем он пришел? Почему? У него в душе есть что-то человеческое? Значит, я должна ему помочь. Он на грани отчаяния, еще хуже – самоубийства? И такое может быть. Руки нервно мнут очередной лист бумаги, глаз подергивается, говорит он путано, нервно, на лбу выступила испарина.

– Давайте!!! Давайте!..

– Продайте квартиру. Купите поменьше, с северными окнами, на первом этаже. Или живите в загородном доме.

– Дом заложен. Скоро придется его отдать.

– Хорошо. Снимайте что-то, расплатитесь с долгами.

– Не хватит денег.

Еще полчаса мы пробовали так или иначе обсудить, что делать в ситуации, в которую моего посетителя загнала жизнь и он сам. Потом он встал и ушел. Не бросил в меня скомканной бумажкой или ботинком – и то ладно. Тяжелых вещей я, наученная нервными повадками некоторых моих посетителей, в кабинете не храню. Но стулья к полу не прикручены – это может испугать кого-то. Поэтому у меня всегда есть шанс не увернуться от брошенного в меня стула, в случае чего.

Есть люди, которых раздавила существующая сегодня система вещей. И я могу лишь обмануть их, если получится. Так, как в безвыходных ситуациях обманывают мои коллеги, специалисты смежных профессий, к которым люди обращаются за помощью. Без обмана прожить невозможно. Ведь мы живем, не думая большую часть жизни о смерти – и это есть самый большой и важный обман нашей жизни. Думая о смерти, жить невозможно. Хотя древние и предупреждали себя и нас «Memento mori», но, скорей всего, они имели в виду что-то принципиально иное. Они предупреждали – не забывай, что настанет момент, когда все суетное, ненужное, что заполняет твою жизнь, закончится. И не останется ничего. Не забывай, что ты можешь не успеть прожить свою жизнь, запутанный в суете и глупостях, замученный и замусоренный ими.

Глава 2

Я так хорошо помню этот разговор…

– Ты не права. Ты не должна так поступать! Послушай… Ты все, что есть у меня…

– А дети?

– Дети вырастут и уйдут. Уже выросли.

– А жена?

– Вика? Вика это Вика… Это почти что я сам. Смешно… Почему мы не в Иране родились? Или Кувейте. У нас бы не было таких проблем. Две жены – это нормально.

– Я бы не согласилась.

– Согласилась бы! Я бы тебя любил так же, только нам не надо было прятаться и страдать.

Он всегда был прав, как-то так получалось. Я спорила с ним, но на самом деле мне совсем не хотелось спорить. Мне хотелось прижаться к нему головой, закрыть глаза и слушаться. Так продолжалось до тех пор, пока однажды я не проснулась утром и не поняла – так будет всегда. Я всегда буду страдать. Я всегда буду виновата. Я всегда буду ловить на себе вопросительные и насмешливые взгляды своих коллег, которые наверняка давно обо всем догадались, и снисходительные – моих соседей, которые тоже давно все поняли.

Я знаю, что в принципе всем всё равно, и каждый живет своей жизнью и думает о своих проблемах. Как, чем, с кем живу я – никого на самом деле не интересует. И тем не менее. Любовница декана, с которой он тайно встречается, не самое приятное место в коллективе. Поэтому я ушла. И поэтому тоже. Для себя я нашла такой выход, потому что именно это я посоветовала бы другой женщине. Не бороться за свое счастье, не разрушать в этой нечестной борьбе то, что создавала не я, не лезть в чужую жизнь, не заставлять его принимать никакие решения, а просто уйти. По-настоящему уйти, а не для того, чтобы заставить его бросить семью и прийти ко мне. Мне бы это счастья не принесло.

Если ему верить, то меня он ждал всю жизнь. Жил, учился, работал, защищал диссертацию и ждал. Встретил Вику, женился, родил одного ребенка, девочку, через четыре года второго – мальчика, обоих здоровых и хороших, умненьких детей, похожих на него и Вику, и продолжал ждать. Понимал, что у него все еще впереди. Что настоящие чувства – впереди. А это так – разминка. Правда ли это? Зачем ему было врать? Или он обманывал самого себя? Или врал, чтобы я не ушла, когда поняла, что он не будет ничего менять. Я не спрашивала и не хотела этого, я просто влюбилась так, что не могла дождаться утра, чтобы снова увидеть высокую быструю стройную фигуру, внезапно появляющуюся улыбку на обманчиво хмуром лице, улыбку почти детскую, искреннюю, зажигающую веселые огоньки в глазах, таких умных, таких добрых, таких родных… Фу-у-у…

Что такое со мной сегодня!.. Я обещала себе не вспоминать – в памяти иная жизнь, иная я, верившая в настоящую, единственную в моей жизни любовь. И в его тоже. Я не знала, женат он или нет. Как хотелось верить, что нет. Кольца он не носит, приехал из другого города, семью привез не сразу. На второй день его работы мы случайно – или не случайно, я уже теперь не знаю – оказались за соседними столиками в столовой. Банально до жути. И так же необыкновенно – до дрожи, до мурашек. Я помню каждое его слово, каждый взгляд.

Да, конечно, я была совсем не девочка, я уже успела побывать замужем два с половиной года, даже побыть мачехой. Мой бывший муж расстался с женой, точнее, она рассталась с ним и с ребенком, с четырехлетней девочкой. И он быстро, меньше чем через год нашел себе другую, для воспитания ребенка. Другой оказалась я. Ребенок меня не принял, за два года в наших отношениях мы продвинулась еле-еле, и к обоюдному счастью в семью вернулась слегка загулявшая на Западе жена и мать. Попробовала там быть и европейской женщиной, и свободной американкой, не понравилось, вернулась к родным щам, которые я варила неправильно, паленому коньяку, который я так и не научилась пить с ее брошенным мужем, длинному остекленному балкону с тридцатью семью горшками цветов, из-за которого во всей квартире было темно в любую погоду и, главное, к ребенку и рано полысевшему мужу, искавшему ее во мне и никак не находившему.

Это я сейчас, с высоты прожитых лет так легко и рационально всё раскладываю, а тогда было обидно, больно и несправедливо. И жалко прекрасных юных лет, потраченных зря. Спасибо университету и науке, я увлеклась своей темой, погрузилась с головой в проблемы структуры личностной идентичности и роли образа ближайших родственников в ней, закрылась на время от окружающего мира, что дало мне возможность легко и хорошо защититься, по-настоящему, с нужной, актуальной, невероятно интересной мне самой темой, поездить на разные конференции по России и даже за рубеж, в Финляндию, Италию и Китай, посмотреть на другие города и страны, познакомиться с людьми, почувствовать себя личностью, а не жалкой обманутой дурой, которая однажды пришла из магазина с полными сумками еды и новой игрушкой, а возле двери увидела свои вещи и записку: «Оля, извини. Будь счастлива без нас». Соседка, выглянувшая из своей двери, пояснила: «Так Ленка же приехала! Нагулялась! Ты не знала? Она вчера еще приходила на разведку. А сегодня уже заехала с вещами». А вчера еще все было нормально, и он мне ни слова не сказал, никак себя не выдал, ни намеком, ни словом, ни взглядом. Съел мой ужин, рассказал, как прошел день, поинтересовался даже, люблю ли я его (теперь я понимаю, почему, надеялся, вдруг я скажу, что нет), позволил мне уложить своего ребенка, простирнуть ей одежду, отдохнул в моих объятиях от суматошного дня, и всё это делал, зная, что завтра с вещами придет Ленка, так и не покорившая ни Европу, ни далекую и чужую Америку, поманившую ее океаном, на берегу которого можно проводить выходные, и абсолютной свободой от всего.

И восемь лет после этого, восемь долгих и быстро пролетевших лет, я была совершенно одна. Никого не встречала, как в выжженной пустыне. И мне никто не нравился, и за мной никто не ухаживал, как будто я превратилась в невидимку. Вот нет никого – и всё. Я так к этому привыкла, что почти смирилась. Одна – так одна. Все вокруг парами – временными, постоянными, официальными, тайными, а я – одна. У одноклассниц и однокурсниц по одному, а то и по второму ребенку, подружка моя лучшая, с которой мы дружили со школы, уехала в Германию и там родила подряд троих, от местного русского. Я подумывала – не попробовать ли и мне родить ребенка… Или так – не начать ли мне думать о том, что я могу родить ребенка – просто так, без любви… В этом месте наступал ожидаемый когнитивный диссонанс, а по-простому, у меня что-то перегорало в голове от несовместимости цели и способов ее достижения.

Да, наверное, пройдут еще тридцать-сорок-пятьдесят лет, и вопрос о том, что можно, не встречая любви, родить любимого, родного, драгоценного, нужного от первой секунды его появления на свет до твоей последней секунды на этой земле ребенка, перестанет быть вопросом, а станет утверждением, данностью. Но пока это вопрос – прежде всего для меня самой. От кого? Как его найти? Где? Кто он, этот человек, каков он? Или это просто некий человек, сдавший свой здоровый биоматериал в генный банк? Но – какой он, этот человек? Какая жизнь зародится во мне, с какими предками, с какой генной памятью, с какими неожиданными сюрпризами природы? Нет, нет, дальше мои мысли не шли и не идут по-прежнему.

И я жила, работала, любила своих учеников – некоторых, которым было интересно то же, что и мне, они были тогда немногим моложе меня, но я поставила себе за правило – не дружить со студентами, потому что это мешает учебе и дисциплине. Я писала статьи, выпустила даже книгу в популярном жанре облегченного доморощенного психоанализа «Живу однова́» (которая вызвала иронические усмешки в университете, но зато переиздавалась трижды), стала вести страничку в сетях и видеоблог. Всё это наполняло мою жизнь, и я думала, что так будет всегда. Ну что ж – есть ведь такие женщины, мимо которых идет любовь, не заходя к ним. Не то чтобы я выбирала – не из кого было выбирать. Пару раз на отдыхе кто-то пытался со мной знакомиться с целью скоротать вечерок-другой, еще пару раз подъезжали мальчики-аспиранты, тоже с очевидными намерениями, без любви и восхищения, а потом и они перестали подъезжать.

Поэтому когда солнечным осенним днем я села в столовой, размышляя о том, как лучше закончить статью – вопросом, или все-таки сформулировать мою гипотезу как ответ, в котором я не вполне уверена, и столкнулась взглядом с внимательными темными глазами, в которых тут же вспыхнули те самые удивительные веселые искорки, которые освещали мою жизнь с того дня в течение самых лучших четырех лет в моей жизни, я сначала ничего не поняла. Не поняла, что я теперь другая. Что всё сместилось, всё поменялось – верх и низ, расписание будней и выходных, мои желания, мои тревоги, мои радости и мои планы. В них теперь навсегда – так мне казалось поначалу – появился другой человек.

Я не могла сразу спросить, женат ли он. А он не говорил. Я видела, что он живет один. И собиралась спросить каждый раз. И боялась. Да, боялась. Это трусость, это слабость, это, наверное, непорядочность. И поэтому мои страдания теперь заслужены. Как это легко сказать другому. И как трудно – себе.

Когда через три месяца безоблачного счастья однажды он произнес: «Я должен был сказать раньше… Я не мог. Прости, я боялся, что ты уйдешь», счастье закончилось, и потянулись дни, недели и месяцы постоянной вины, боли, огорчений. Видеться с ним каждый день на работе – больно. Не видеться – еще больнее. Он приходит и уходит – больно. Не приходит совсем – невыносимо. Он тоже извелся, как может известись мужчина, у которого, в принципе, все есть. Жена, любимая жена, я уверена в этом. Дети, хорошие, здоровые, веселые подростки, похожие на него и на жену. Интересная работа с высоким окладом – декан получает в пятнадцать раз больше, чем любой другой преподаватель. Квартира в центре нашего старинного города, в новом доме. И еще я. Любимая женщина – да, наверное, любимая, ведь всё, что было, не может быть ничем иным, как любовь. Что было и что есть. Ведь это он пишет: «Пожалуйста, ответь мне, я больше так не могу», а не я. Я просто стараюсь как можно меньше думать о том, что было.

Сначала я жила в прошлом, в этих четырех годах. То пыталась понять, где был тот момент, когда можно было ничего не начинать – жить и жить, как прежде, без любви и без страданий. Старалась попасть мысленно в тот момент и сделать по-другому. Ведь так часто кажется – вот сейчас мы в прошлом чуть подождем или, наоборот, поспешим, или не скажем то самое слово, перечеркнувшее всё, и что-то изменится. А прошлое изменить невозможно. Разве что чуть-чуть подкорректировать в своей собственной голове. То мучила себя тем, что вспоминала – как было хорошо, когда я еще не знала, что на самом деле у моего Саши есть жена. Что место рядом с ним занято, занято давно и навсегда. Наверное, кто-то другой на моем месте сказал бы: «Как навсегда? Жена – не стена, подвинется».

«Олюшка…» На экране моего телефона появилось только одно слово и цветочек – фотография нежно-палевой розы из нашего Ботсада, где мы гуляли с ним не раз, и осенью, когда розы доцветали до самых заморозков, и зимой, когда смотреть особо не на что – на вечнозеленые хвойные и друг на друга, и весной, когда Ботанический сад наполняется ароматами нарциссов, гиацинтов, и, конечно, летом. Теперь я не хожу в Ботсад. Я перевернула телефон, чтобы не видеть продолжение Сашиного послания, я видела, что он дальше что-то пишет.

Не знаю, зачем мне нужна эта моя гиперпорядочность. Может быть, это что-то совсем другое. Может быть, это страх. Страх сделать что-то, что нанесет боль другому человеку, и эта боль потом отзовется во мне самой. И я даже не буду знать, отчего у меня вдруг заболела селезенка или нога. Просто чужая боль материализовалась вот таким образом. Не знаю. Я не святоша, не монахиня, и, наверное, почти неверующая. По крайней мере, в того Бога, в которого надо верить, соблюдая придуманные людьми законы, я не верю – почти не верю. Они придуманы так давно, что воспринимаются как божественные. А ведь они придуманы такими же людьми – у которых была совесть или ее не было, у которых болели ноги, голова, зубы, умирали родные, которым было нечего есть или, наоборот, нечего делать. Мы ведь даже точно не знаем, кто именно что придумал. Так, все наши установки – это плод коллективного разума таких же людей.

Ко мне верующие почти не ходят, потому что все психологические проблемы привыкли решать в другом месте. Хотя бывают и исключения. Полгода назад ко мне пришла женщина с историей, которая заставила меня саму задуматься над, казалось бы, очевидными вещами. В семье, живущей по христианским законам (внешне, по крайней мере), дочь-девятиклассница стала категорически отказываться ходить на службы и исповеди, соблюдать посты и все прочие внешние атрибуты веры и принадлежности к церкви. Мало того, она выкрасила свои прекрасные пепельные волосы в черный цвет, вставила кольцо в нос и вступила в какие-то опасные группы в Интернете. Ссоры, скандалы, увещевания не помогают. Чем больше родители бились, тем больше она отдалялась.

Женщина спрашивала меня, что делать, потому что обычные ее советчики не помогли ни ей, ни дочери, ни их отношениям. А я стала в очередной раз думать о том, чего же на самом деле хочет в данной ситуации Бог, если он где-то есть и думает о нас. Предложила женщине прийти вместе с дочкой. Но немного не успела – девочка сбежала в Москву, прислала оттуда одну фотографию с новыми друзьями, явно мало интересующимися верой и религией. И побежала дальше – поехала в Питер, в Калининград (благо в пятнадцать лет уже разрешено свободное передвижение по стране и даже трудоустройство), оттуда еще куда-то. Женщина пришла ко мне еще раза два, во всем винила атеистов, сатанистов и депутатов, все уменьшающих и уменьшающих возраст полной самостоятельности подростков. И просила помочь как-то связаться с дочерью и найти нужные слова, чтобы та услышала и вернулась домой.

Мои размышления прервала Юлечка, заглянувшая в дверь со словами:

– К вам пришли!

Юлечка за несколько месяцев работы как будто не привыкла, что к нам обязательно кто-то должен приходить, иначе нас просто закроют. Юлечка приходит на работу совсем не затем, чтобы записывать в журнал посетителей и отвечать на вопросы по телефону и в онлайне. Она хочет общаться со мной, пить кофе со вкусом ненастоящей ванили, клубники, орехов, кокоса, грустить или листать ленту с котиками и смешными мемами, читать чьи-то посты, записывать свои «истории», маленькие видеорассказики, у окна, где идет дождь, снег, дует ветер или поют птицы и сияет солнышко, и это у нее получается, когда ни у одного из жителей нашего города не болит душа. А такое бывает крайне редко. Вот и сейчас Юлечка с тяжелым вздохом впустила в мой кабинет женщину в светлом костюме, стройную, приятную на вид, мою ровесницу или чуть старше.

Пока я быстро пыталась понять о моей посетительнице всё, что можно понять с первого взгляда, та оглядела кабинет, задержала взгляд на стуле у моего стола, прошла к дальнему от меня окну и там встала. Всего у меня в кабинете три окна, на юг и на запад, благодаря чему в кабинете всегда светло.

– Возьмите стул.

– Нет-нет… Я постою…

– Хорошо.

Я стараюсь не спорить с теми, кто приходит ко мне, по крайней мере, в первые минуты.

– Даже не знаю… Ведь моя фамилия вам не нужна?

– Нет, конечно.

– Но девушка спросила, как меня зовут…

– Вы сказали?

– Еще нет.

– Вы можете назвать любое имя, просто мы записываем посетителей. У нас полная анонимность. Желательно оставить любой удобный вам настоящий контакт.

– Ладно… Допустим, я Татьяна… В общем… я хотела рассказать кому-то, чтобы перестать постоянно думать об этом.

– Конечно, я слушаю вас. Может, все-таки присядете?

– Нет.

Все так же стоя у окна, женщина начала говорить. О том, что муж как-то странно себя ведет, то ли любит ее, то ли уже не любит.

– Я не понимаю, что с ним. Вроде все нормально. А вроде и нет. И… – Женщина замолчала. – Зря я, наверное, пришла.

Я постаралась как можно благожелательнее кивнуть – не в том смысле, что она зря пришла, а имея в виду «Продолжайте, продолжайте!..» Хотя сама не знаю почему, мне было трудно ее слушать. Я почти точно знала – нет у нее никакой серьезной проблемы. Середина дня, делать нечего, явно нигде не работает… Я остановила саму себя – не имею права. Даже если не работает, даже если от нечего делать пришла. Но пришла же! Счастливые ко мне не ходят. А было бы здорово, если бы вдруг пришел кто-то и сказал: «Представляете, я такая счастливая!» Кстати, не все приходят и потом, если всё налаживается. Иногда пишут: «Спасибо, у меня всё теперь хорошо». Иногда – нет. И я тогда не знаю, наладилось ли что-то в жизни у человека, которому я пыталась помочь.

Женщина почувствовала, что я невнимательно ее слушаю, достаточно резко спросила:

– Вы со всеми так? Или только мне сегодня повезло?

– Продолжайте, пожалуйста.

И она тем не менее стала рассказывать дальше. Придет муж с работы, сядет читать что-то в Интернете или просматривать какие-то свои документы, потом они идут гулять – сами или с детьми, уже подросшими. И что тут плохого? Нет, всё хорошо, просто он мыслями далеко. Откуда она знает? Чувствует. Она его чувствует почти как себя…

Вот неужели так на самом деле бывает? Я всегда первым делом пытаюсь отделять в речи моих посетителей правду от игры, рисовки, самообмана. Хотя на самом деле это не всегда получается. Где кончается правда и начинается рисовка? А если поза и игра – это то, что определяет суть этого человека? Он не может не играть, это его способ существования в мире. Отними у него каждодневную игру, и он погибнет – без всех своих привычных удобных масок, нарядов. Все равно что заставить любого из нас выйти вдруг на улицу не только без краски на лице и хоть какой прически, а и без одежды. С кем-то точно случится сердечный приступ.

Женщина так и стояла у окна, я больше не звала ее присесть. Среднего роста, хорошая фигура, милая, не красавица, но вполне симпатичная, возраст ей не мешает.

– Сколько вам лет?

Она отвернулась к окну и промолчала. Ясно, значит, проблема возраста уже существует.

– Вы думаете, что у мужа появились какие-то интересы на стороне?

– Уверена. Он стал другой.

– Давно?

– Наверное, да. Просто я сначала не понимала.

Я никогда не знаю, насколько мои слова повлияют на человека. И никогда не уверена, насколько серьезные советы могу давать. Ведь я знаю о них то, что они рассказывают. А многого о себе люди и сами не могут понять. И рассказывают вовсе не главное.

– Как вы думаете, если он уйдет, ваша жизнь сильно изменится?

Женщина подошла к столу и оперлась на него обеими руками.

– Моя жизнь закончится.

– Почему?

– Почему?! Вы спрашиваете – почему?

– Да.

– Потому что мы – одно целое! Он – мой! Он – мой муж!

– Он другой человек. У него другая жизнь.

– Что вы говорите? Да как вы смеете?

– Не горячитесь.

Почему-то я не могла найти правильных слов. Что-то мне очень мешало. То ли мои собственные мысли, то ли сильный сладкий запах ее духов, наполняющий мой кабинет, то ли ее уж слишком резкий тон. Каким только тоном со мной не разговаривают иногда, но сегодня почему-то мне не хотелось принимать на себя чье-то плохое настроение и тяжелые мысли. Я не имею на это права, это моя работа и мой долг. Но я пытаюсь быть честной самой с собой, не обременяя результатами этих честных бесед никого.

Через полчаса она ушла, пообещав прийти еще раз. Наверное, я все-таки смогла найти какие-то верные слова. Не очень искренние, но кто сказал, что моим посетителям нужна искренность?

Глава 3

Посетитель, записавшийся сегодня на три, хотел прилечь на кушетку, которой у меня нет. Капризничал, требовал, чтобы ему хотя бы дали стул для ног. Он видел в каком-то американском фильме, что на приеме у психолога все обычно лежат, играет ненавязчивая музыка и наглухо закрыто окно сливающимися со стеной жалюзи. Всё это он мне подробно описал, даже нарисовал, как именно должна стоять кровать «для пациентов». Я не стала переубеждать его, кивала, соглашалась, надеясь, что он уйдет. Но он сам придвинул себе второй стул, соорудил некое подобие неудобного ложа и лег на два стула, положив под голову куртку. Длинные ноги в коричневых замшевых башмаках свисали со стула.

– Удобно? – спросила я, предчувствуя длинный разговор.

– Нет. Так же неудобно, как всё остальное в моей жизни.

Мужчина, который представился «просто Олегом», рассказал, какие перспективы у него были в жизни и как он ими плохо распорядился. Перспективами он называл две бабушкины квартиры, которые он продал, и купил помещение на первом этаже жилого дома. Я знаю, что должна входить в положение моих посетителей, даже если мне совсем не нравится их жизненная позиция, но я разрешаю себе иногда провоцировать их, если вижу, что самое опасное в их жизни – это рельсы, по которым они очень часто едут в никуда.

– Что вы сделали с бабушкиными вещами?

– Что? – Он подумал, что ослышался. – С какими вещами? Я говорю, сначала открыл магазин автозапчастей, а в соседнем доме ребята тоже открыли салон, и…

– С бабушкиными вещами. Ведь в обеих квартирах, наверное, было очень много старых вещей.

– Вывез грузовиками. Три или четыре грузовика.

– Куда?

– Что?

– Куда вывезли?

Он посмотрел на меня так, как будто я спросила, не ест ли он на завтрак личинки жука-короеда.

– Куда вывезли вещи? – повторила я как можно нейтральнее.

– На свалку! Куда еще можно вывезти старьё?

– А себе что оставили?

– А что можно было оставить из этой рухляди?

– Не знаю. Что-то на память хотя бы.

– Я не разрешаю дома держать старьё.

Иногда я думаю, что неверно выбрала профессию. И еще не поздно ее поменять. Например, пойти в судебные приставы. Или в садовники. Требовать алименты у жестоких и равнодушных отцов или растить цветы, которые не умеют говорить, доказывать свою правоту, жаловаться… Может быть, я устала? Накопилось? Нужно уехать куда-нибудь в горы, в дикое место, где летают огромные птицы, растут эдельвейсы, где остались еще люди с какими-то понятными ценностями. Бабушки, которые месят тесто руками и пекут лепешки в огромных каменных печах, прядут нить из овечьей шерсти и вяжут из нее большие теплые носки. Мужчины, которым непонятно сколько лет – то ли пятьдесят с хвостиком, то ли сто. Они пьют некрепкое вино, говорят на языке, который ты никогда не выучишь, и выбирают невест – сыну, правнуку или себе.

Я заставила себя вернуться мыслями к своему посетителю, который недовольно кашлянул.

– А фотографии?

Он непонимающе смотрел на меня.

– Старые фотографии, – объяснила я.

– На фиг все это.

И такой человек приходит к психологу, чтобы тот помог ему разобраться со своими чувствами. Значит – у человека есть чувства. Или только проблемы, которые не дают ему спокойно наслаждаться жизнью. И надо найти способ перестать реагировать на эти проблемы.

– Понимаете? Я хочу поставить барьер. Как в боксе. И не могу. Вы должны дать мне какой-то универсальный ключ.

– А выпивка не помогает?

– Печень сдает.

– Жаль. Потому что это самый лучший способ.

– Вы серьезно?

«А вы серьезно?» – хотелось спросить мне, но я не стала. Ведь я добровольно пришла сюда работать, и должна помогать любому. Даже человеку, который выбросил всю прошлую жизнь – тех людей, которые дали ему жизнь, как будто сам отрезал себе ноги и хочет теперь бегать. Но ведь у кого-то получается. Кто-то может идти по трупам, по пепелищу, по разрушенным домам и разбитым судьбам, богатеть, жировать, быть абсолютно счастливым. А кто-то нет. Хочет, но не может. Если бы у него получилось всё так, как он планировал, он бы, наверное, был счастлив. Просто у всех не может получиться. Один выигрывает за счет других. Дикая, дикая природа конкуренции, нечестной, нечеловеческой, если под словом «человек» мы понимаем некое высшее существо. А если нет?

Сколько копий сломали философы, сколько слов сказали, пытаясь разгадать природу человека, вычисляя, сколько в нем божественного, сколько человеческого, а сколько животного. И ничего не разгадали. По разным подсчетам приблизительно пять миллиардов людей верят, что сотворены по образу и подобию высшего существа, то ли с плотью, то ли просто духа, то ли высшего разума, имеющего облик, подобный нашему. Остальные верят во что-то свое или не верят ни во что. И никто не сказал, что уповающие на высший разум и высшую силу – правы, а остальные – нет. Верящие в свою слабость и зависимость от необъяснимой силы пытаются огнем и мечом убедить остальных, что эта сила есть. Потому что ведь правильно то, во что верю лично я, мое – истинное, ваше – нет.

Как сказать сейчас моему посетителю, что он неправ изначально, где-то далеко в прошлом? Как найти эту точку и оттуда начать разматывать клубок? Как заставить его пройти этот путь назад и потом переставить все в голове? И возможно ли это? Особенно если человек далек от мысли о том, что неправ – он. Не судьба, не окружающие его люди, даже не его родители. Он. Попробовать осторожно приблизить его к этой мысли. Или обрушить на него правду. Такую, какой она кажется мне.

Глава 4

Дни на работе иногда тянутся бесконечно, но я не могу сказать, что мне это тяжело. Я читаю новости, просматриваю свои записи о посетителях, хотя никогда точно не знаю, придет человек снова или нет. Порой рабочие часы пролетают, особенно если в один день несколько человек решат прийти ко мне со своими трудно разрешимыми проблемами.

Мне казалось, что я пришла на работу еще вчера, так долго тянулось время. Солнца видно не было, поэтому было ощущение, что время остановилось, и один долгий-долгий темный день никак не кончается.

Когда Юлечка заглянула ко мне с обычным вопросом «Можно мне пораньше сегодня на пятнадцать минут, всё равно никого нет?», я увидела, как за ее спиной открывается дверь и заходит женщина. Поэтому мне пришлось Юлечке ответить «Нельзя» и снова включить компьютер.

«Тридцать два – тридцать три годика» – прикинула я, глядя на молодую женщину. Граница «тридцать» обычно очень хорошо видна, так же как и сорок. Хотя одета, как в седьмом классе. Валяная розовая шляпка, коротенькое сливочно-белое пальтишко, художественно порванные и заштопанные цветными нитками поверху джинсы, огромные светлые ботинки, с черными шнурками и перламутровыми бабочками по бокам. В общем, засиделась в отрочестве. Посмотрим, что будет рассказывать.

– Он так меня ревнует! – начала без предисловий посетительница. – Так ревнует!

Я ждала, что будет дальше. Судя по виду молодой женщины, сегодня в ее расписании появилась новая графа – «поход к психологу». Проблем серьезных нет, но новых развлечений хочется.

– Хорошо, продолжайте.

– И он страдает. Я же вижу! Как ему сказать – «не ревнуй!»?

– Так и скажите. – Надо было отпустить Юлечку, она так хотела пойти в кино.

– Я говорю… а он… Ну как мне между ними быть?

Я незаметно вздохнула. Кажется, я не психолог. Я не люблю людей, рассказывающих мне ерунду.

– Между ними – между кем?

– Аркаша – мой хороший друг, партнер, у нас маленький бизнес, и… ну там… Иногда он остается у меня на выходные. А Гарик – живет всегда. Как он может не ревновать? И как мне быть?

Женщина шлепала надутыми губами и смешно поднимала брови. Я поняла, что лоб у нее проколот ботексом, брови поднимаются с трудом, и говорить ей тоже неудобно. Наверное, еще не привыкла к таким губам. Мне ее не жалко, мне не интересно, что она говорит, я не хочу развлекать явную бездельницу. «Бизнес»… Интересно, что подразумевается под этим словом, чем торгует ее друг-партнер, он же любовник на выходных? И как она решает вопросы с Гариком, когда у нее ночует ее партнер Аркаша?

– Вот… – Посетительница протянула мне телефон с фотографией. – Ну как ему сказать: «Ты мне важнее Аркаши?» Аркаша все равно всегда уходит, и я сама не хочу с ним жить, он вредный и эгоист, и мне не нравится его запах, эти его протеиновые батончики и коктейли… Как это всё объяснить Гарику? Ну как?

С фотографии на меня смотрел симпатичный белый пес, явно не карманный, но и не волкодав. Даже странно, что она купила собаку такой породы. Теоретически мы выбираем собак, похожих на нас самих, и у этой тридцатилетней школьницы должен быть сопящий мопс, или, скорее, йорк с бантиком или дрожащий от холода и тревожных мыслей пекинес.

– Это – Гарик? – уточнила я.

– Да! Да… Ну что посоветуете?

– Сходите на консультацию к зоопсихологу.

Женщина усмехнулась.

– Вот и вы туда же! Что мне может сказать зоопсихолог, если у Гарика душа человеческая? Если он умеет плакать, страдать? Ладно, я поняла. Давайте так. Я вам заплачу частным образом, ведь эта консультация бесплатная? А вы постарайтесь мне помочь. Нам – нужна – помощь. Понимаете? Мне и Гарику. Он мне больше не верит. Я его предала.

Я вздохнула. Смешно, но больше почему-то грустно.

– Приходите вместе с Гариком.

– Сюда?

– Конечно.

– Издеваетесь? – Женщина обиженно пошлепала губами.

– Нет. Собака не понимает слов, но поймет мыслеобразы. Не мне вам объяснять.

– Да-а… – Женщина покивала. – Хорошо… Я запишусь. Договорились? Я заплачу.

Я покачала головой.

– И для людей, и для собак – бесплатно. Платит город.

– Ага, это вам. – Она протянула мне шоколадку и, поскольку я не взяла, сама положила мне на стол. Ладно, отдам Юлечке.

Пусть придет с собакой. Я ей верю, что пес страдает. Ведь он любит ее всей своей собачьей душой. И скорей всего не ревнует, а просто чувствует, что хозяйка приводит неискреннего человека.

Дома меня ждали коты, суп, который я вчера заставила себя сварить, новый цветок, несколько дней назад появившийся у меня под дверью. Кто-то поставил мне под дверь горшок с азалией. Думаю, кто-то из соседей, пытающихся таким образом избавиться от лишних цветов. У меня на всех окнах цветы, понятно, что я не выброшу такой подарок.

Коты появились у меня один за другим, два года назад, почти случайно. Поняли, что меня можно взять на жалость. И взяли.

Рыжая пушистая девочка, нежная, но своенравная глупышка гуляла со мной в парке на некотором расстоянии, могла прогулять и час, и два, не отставая, бегала по деревьям, спрыгивала мне под ноги, летала вокруг меня рыжим ветром и беззвучно мяукала, чем очень тронула мое сердце. Девочку я назвала Айя, потому что она пытается говорить, отвечать, но не может издать ни одного нормального кошачьего звука, у нее получается тихий звук, похожий на «Ай!»

Серый, некрасивый, но верный и сильно привязавшийся ко мне мальчик однажды подошел к скамейке, на которую я присела в том же парке, уже имея дома рыжую кошечку. Посидел передо мной, а потом прыгнул на колени и свернулся клубочком, как будто всегда так и привык сидеть. Больше, кстати, он на колени никогда не садился, домой я взяла его сразу, решив, что моей Айе будет хорошая компания. Я назвала его Питирим, как философа, потому что вид у него не просто умный – глядя в глаза Питириму, думаешь, что коты знают от нас гораздо больше, чем мы о них.

Третий, тоже серый, но пушистый, сидел под дверью неделю. Приходил и сидел, терся об ноги, заглядывал в глаза. Два дня я его не кормила, надеялась, что уйдет, но он не уходил, забирался на перила лестницы, когда слышал мои шаги внизу, и старался как можно теснее ко мне прижаться, когда я проходила мимо. Я ему говорила «Ку-ку!» и шла дальше. Через неделю я пустила его домой, помыла, поставила третью миску и назвала Кукуном.

Главное, не начать относиться к ним, как к людям, напомнила я себе после того, как попрощалась с последней на сегодня посетительницей, хозяйкой Гарика. Я стараюсь не запоминать имен посетителей, потому что многие приходят по одному разу, и если помнить всех, то голова пухнет от ненужной информации. Не запоминать имен случайных посетителей, не называть кошек и собак человеческими именами… Это просто рекомендация самой себе. Себе-человеку от себя-психолога. Это не истина, не абсолют. Да и в чем он – абсолют? Когда всё так быстро меняется в жизни, все наши устойчивые фундаменты и незыблемые стены. Падают, складываются от ветра, рассыпаются в прах, как будто их и не было.

Есть темы, которых я всеми силами пытаюсь не касаться с моими посетителями. Политика, интимные отношения, криминал. На темы политики бесполезно спорить, иногда ко мне приходят те, кто отчаялся найти сотоварищей в семье. И человек надеется если не найти во мне друга, то хотя бы выкричать здесь всё, что накопилось. Если слушать интимные излияния, то можно подвинуться рассудком, и я все-таки не сексопатолог, хотя многие этого не понимают и пытаются рассказывать мне то, что и другу за бутылкой не расскажут. А мне – можно, у меня на двери написано «Психолог», я должна внимательно слушать и не морщиться, не смеяться, не выгонять посетителя.

Что же касается криминала, то я по неопытности в первый же месяц работы чуть не попала под суд, потому что выяснилось, что «покрывала преступника», то есть попала под статью 206.5 Уголовного кодекса «несообщение о преступлении», хотя не знала ничего точно, только догадывалась. Пока я пыталась понять, не о себе ли случайно рассказывает человек, фактически ограбивший свою сестру, на него завели уголовное дело. Все закончилось купленным диагнозом, трудным примирением родственников, недолгим пребыванием моего клиента в психиатрической лечебнице. У человека были остатки совести, которые не давали ему спать спокойно и привели его ко мне, и слабая психика, поэтому он чуть было не остался надолго в психиатричке. Но я обожглась и теперь очень осторожно и внимательно слушаю упоенные или сдержанные рассказы моих посетителей. Не кроется ли в них гипотетическая статья Уголовного кодекса.

Григорий – так звали того посетителя с говорящей фамилией Хлюпов – сначала долго придумывал, как отобрать у сестры квартиру, которая ей совершенно не нужна, потому что есть участок, огород, а на огороде – сарайчик с ведрами и лопатами, при желании в нем можно жить. Придумал, отобрал, сестра сначала даже не поняла, что произошло, Григорий квартиру быстро продал, половину денег спрятал, половину положил в ненадежный банк под большие проценты. И стал регулярно видеть во сне покойную мать, общую с сестрой. Мать то гладила его по голове и молча плакала, то просила на проценты купить свечек, самых дешевых, тоненьких, и поставить их в чистом поле, то звала к себе, обещая угостить домашними варениками с вишней, которые делала ему в детстве (и Григорий их очень любил, часто покупал теперь готовые), то лежала в гробу мертвая, и Григорий плакал над телом, понимая, что это конец – конец всего. Мать ни слова не говорила про сестру, как будто ее и не было, не укоряла его, наоборот, очень ласково и душевно с ним общалась.

Григорий рассказывал мне всё это не о себе, а как будто о своем друге, которому очень плохо, и спрашивал, что тому делать, чтобы мать больше не снилась и ночью его не мучила. Первый раз я почти поверила, что он так беспокоится о своем армейском товарище – мужчины умеют дружить, в отличие от большинства женщин. Но когда он пришел ко мне еще и еще раз, я заподозрила, что рассказывает он о себе, тем более, что он сбивался и говорил «я, мне…»

Выдал он себя сам, без моей помощи, ко мне потом пришли просто для уточнения деталей и как к свидетелю – ведь он рассказывал мне что-то в подробностях. Ту половину, которую он положил в банк, он потерял, потому что банк разорился и испарился. А первую часть Григорий пытался «пустить в дело», в какое именно, он мне не сказал, рассердился, набычился, я поняла, что дело нехорошее. Но кто-то оказался умнее Григория и деньги его забрал себе. Григорий так растерялся, так всполошился, что где-то проболтался. Сестра все узнала, поняла, кто стоит за тем обманом, которым ее заставили отдать квартиру, и заявила о нем в полицию. Григорий отказывался, но недолго, он уже так себя измучил, что сил у него на сопротивление не было. Ко мне следователь пришел, потому что мой контакт у Григория был среди важных.

Про политику же сейчас так или иначе пытаются говорить многие, тем более, что эта тема разделила огромное количество семей. Не заставишь думать по-другому, можно заставить замолчать, самого слабого и безграмотного можно уболтать, но в основном семейные политические споры трудно разрешаемы. Основной способ – просто наложить табу на темы мира и войны, партий, сменяемости власти, устройства общества как такового. И… о чем тогда говорить? О котлетах, о котах, о внуках – те, которые есть и которые когда-нибудь будут? О погоде. О соседях, которые поссорились из-за политики и даже развелись.

С интимными проблемами приходит каждый пятый, приблизительно. Иногда человек никак не решается заговорить о том, что его привело. Мой обычный вопрос, как только я понимаю, откуда и куда дует ветер: «Почему ко мне, почему не к сексопатологу?» вызывает одинаковую реакцию: «А зачем мне к сексопатологу? У меня никакой патологии нет». И дальше некоторые пытаются мне объяснить, что вообще патологий нет, всё естественно и от природы. Мужчина заглядывается на свою пушистую собаку – от природы, мальчик, о котором пришла поговорить его любящая мама, смотрит порноролики без устали и скуки – весь во власти природы, пара, никак не успокаивающаяся в поиске новых форм сексуальных развлечений, и пришедшая ко мне за советом, можно ли пригласить сводную сестру мужа на огонек, или это будет аморально (все-таки сестра, все-таки росли вместе, все-таки все мы христиане…) – тоже дети природы.

Возможно, те, кто приходит ко мне, лучше тех, кто имеет схожие проблемы и не приходит. Но иногда выдерживать откровенности моих посетителей непросто. Мне становится тошно, и я долго-долго еще не могу выкинуть из головы подробности, которые взрослые люди беззастенчиво выкладывают мне. Я же за это деньги получаю! Какие ни какие, а деньги, поэтому обязана слушать. И после этих разговоров я больше всего хочу пойти к психологу и поговорить с ним о том, как мне жить дальше – с кучей чужих тайн, стыдных, страшных, странных, невыносимых.

Глава 5

– Лёля! Почему дверь у тебя открыта?

Только один человек в мире зовет меня так. Когда-то звала мама, но это было очень давно, совсем в другой жизни.

– Ты ждешь кого-то? Или рассеянная до предела?

– Рассеянная до предела. И жду.

– Кого?

– Тебя.

– Ты знала, что я приеду?

– Конечно. Просто не успела уйти.

Мариша хмыкнула, подошла ко мне и обняла меня, пару секунд подержала в крепких объятьях, потом чуточку встряхнула, чмокнула в лоб и отпустила.

Мариша старше меня на четыре минуты, и она совсем другая. У нее другой цвет волос, другой цвет глаз, другая группа крови, у нее другие гены, как-то иначе распределились гены всех наших родственников по маминой и папиной линии. Мы разные во всем – разные, разные, разные… Так всегда говорила мама, так говорит Марина, так говорю я. И тем не менее, вопреки всем научным и ненаучным теориям, я знаю, когда Мариша болеет, она знает, когда мне плохо, я знаю, когда сестра решает ко мне приехать, садится и едет за двести пятьдесят километров, не написав мне ни единого слова, а она знает, когда я решаю сделать решительный шаг в отношениях с ним, и пишет: «Не спеши, подумай еще».

Как это происходит? Если иногда читать новости физической науки о микромире и его удивительных законах и понимать хотя бы пятую часть из того, что там происходит, знаешь – мир гораздо сложнее, чем нам говорят наши несложные органы чувств. Мы состоим из того, что не можем увидеть, пощупать, услышать – из квантов, а кванты – это энергия. У энергии другие законы, чем у материи, видимой, понятной нам, законы таинственные и сложные. Поэтому к одним людям идут бездомные собаки и коты, лисы, белки, еноты, не боятся, надеются на помощь и понимание, чувствуют… – что? А от других убегают свои же собственные закормленные четвероногие друзья и двуногие тоже.

Марина погладила мою рыжую кошечку Айю, которая бесстрашно подошла к ней. У милой, нежнейшей Айи плохой музыкальный слух, она любит самую невыносимую музыку и фальшивое пение моего соседа. Айя – глупышка, поэтому она не боится Марины, которая может накормить бездомную собаку или кошку, не поленится, вынесет им что-нибудь, но никогда не возьмет никого в дом, потому что на самом деле не любит, не понимает, не переносит рядом с собой никакую живность.

– Зачем ты приехала? Айя, уйди, Марина не любит животных!

Мариша пожала плечами.

– Села и поехала. Решила навестить сестру.

– Я не болею, чтобы меня навещать.

– У тебя портится характер.

– У тебя тоже. Ты стареешь. Ты раньше станешь старой. Ты вредная и бесчувственная. И родилась раньше.

Марина рассмеялась и отбросила рыжие волосы. Она их красит, ей идет, потому что она рыжая на самом деле и любит добавлять оттенки своим ярким волосам – медный, золотой. Я тоже однажды покрасилась в ярко-рыжий цвет, но мне невероятно не шло.

– Лёлька, ну я просто так приехала, соскучилась.

У Марины тоже нет детей. Это очень странно. И у нее, и у меня могут быть дети, просто не складывается, у каждой по своей причине. Я неправильно построила свою личную жизнь, потратила душу и время на неправильного человека в юности, и теперь вот тоже трачу в никуда. Марина занимается делами, которые не позволяют ей заводить семью, нет времени и возможности. И она не хочет бросать свое дело ни на один день. Иногда ей хочется тепла, и тогда она едет в питомник к бездомным собаками, кошкам, которые тоже хотят тепла, кормит их, разговаривает с ними, даже гладит. И уезжает, никого не взяв. Или едет ко мне. Я тепла не хочу, мне и так нормально, но я рада, когда приезжает Мариша. Кто-то может подумать, что мы чужие, ругаемся на каждом слове. Но нет. Мы так существуем с детства, никто не знает почему. И нам нормально.

Однажды в детстве я слышала, как бабушка выговаривала маме, допрашивала ее – не может ли так быть, что отцом одной из нас является вовсе не наш папа. Это ненаучно, но уж слишком мы непохожи. Я сказала об этом Марише, мы подрались, потом пошли к маме и хотели ее спросить напрямую. Но ни Мариша, ни тем более я не решились.

Папа погиб, когда нам было девять лет, в цеху, где он был инженером, упала балка, бабушка умерла, когда мы учились в седьмом классе, а мама, когда мы закончили одиннадцатый класс, сказала: «Ну вот, теперь я могу вам всё рассказать!» Оказалось, что мама ждала нашего совершеннолетия, чтобы всё рассказать, оставить нам квартиру и уехать жить в Австралию. Нам уже было по восемнадцать лет. Мама уехала, но так толком ничего и не рассказала.

Благодаря соцсетям мы знаем, что с ней все в порядке, что у нее там новая семья, мама родила нас совсем рано, в восемнадцать лет, и в Австралии родила еще мальчика, но с нами она почему-то общаться не очень хочет.

Марина думает, что мы приемные, поэтому мы такие разные. Я иногда думаю, что Марина права, и никакие мы не сестры, и поэтому мама нас не любит, но никогда ей этого не говорю. То, как поступила мама, даже если она и не родная нам, странно и чудовищно, ведь она нас растила. Как она могла так перечеркнуть всю свою жизнь? Но может быть, она так же, как я, растила чужих детей, и ей это просто надоело? И она нас не очень любит, так же, как я, не смогла по-настоящему полюбить дочку своего бывшего мужа?

– Ну что, всех психов вылечила? – Марина села на стол и достала электронную сигарету.

– Сигарету убирай, слезь со стола. А психи ко мне не ходят, ко мне ходят обычные люди.

– Ага, обычные люди, которые не могут решить свои проблемы без врача.

– Я не врач.

– Ай! – Марина махнула рукой. – Давай я тебе нормальную работу найду! Хватит уже на попе сидеть.

– Ты знаешь способ сидеть на чем-то еще? Нормальную – это продавать что-то?

– Чем еще можно заработать в нашей стране? Продавать то, что сделали китайцы, что вообще не нужно было делать. Но зато ты будешь нормально жить. И кстати, продавать необязательно. Я могу посадить тебя в какой-нибудь общественный фонд, будешь деньги распределять.

– Я хорошо живу, Мариш. Не переживай.

Меньше всего мне хотелось сегодня ссориться с сестрой. Иногда она мне кажется такой близкой, такой понятной, я знаю, что она сейчас скажет, я понимаю, почему она щурится, морщится, улыбается. Я так хорошо ее чувствую. И сегодня я знаю, что она приехала, потому что ей холодно и неуютно в ее огромной, шикарно обставленной квартире. Зачем ей это все?

Нашу квартиру, где мы жили с бабушкой, папой и мамой, потом только с мамой, мы продали. Купили себе квартиру в областном центре, где теперь живу я, а Марина – в столице соседней республики, где народу живет еще меньше, чем в нашем городе. Она поехала в эту столицу работать и неожиданно не пошла, а просто взлетела по карьерной лестнице. Тому были и личные причины, но моя сестра заслуживает быть на этом месте, я уверена.

Марина купила себе еще в пригороде на озере дом с большущим участком, а в городе выкупила квартиру наверху, соединив их и сделав себе двухэтажную. Зачем – не знаю. Может быть, мечтала, чтобы наверху была детская, а в ней – дети. Она говорит – нет, а мне кажется – мечтала. Я ведь никогда до конца не знаю – то, что я понимаю о своей сестре – это правда или просто мои выдумки. Квартира у Мариши теперь такая огромная, что в некоторых комнатах по ее собственному признанию, она не бывает неделями – нет времени и незачем заходить. Комнаты ждут каких-то других людей, которые будут там мусорить и убираться, смеяться, ссориться, дышать и распахивать окна, впуская речной воздух – часть окон смотрит на речку, пересекающую город. Речка небольшая, но живописная, особенно в тех местах, где природа упорно пробивается сквозь цивилизацию – лезет трава сквозь плитку набережной, растут сильные, ярко цветущие розовым и фиолетовым сорняки, птицы вьют гнезда на быстро растущих вдоль реки деревьях. И Мариша выходит на свою тридцатиметровую лоджию, похожую на небольшой стеклянный домик, закуривает и смотрит на эти гнезда, на желтые клювики птенцов и на заботливых родителей, приносящих им червяков.

– А ты как? Все распоряжения отдала?

Марина хмыкнула.

– Мне не кажется, что ты лояльно относишься к власти, а сейчас за это можно и загреметь.

– У меня сестра министр культуры соседней республики, мне не страшно.

– Сегодня министр, завтра пойду масло подсолнечное продавать на рынок, всё зыбко.

– Ну ладно! Что такое?

– Да надоело всё. Такое воровство, такое бессмысленное распыление денег. Ни на что. Гранты, гранты… Пилим, пилим… Откаты, отмывание денег… В общем, систему мне не изменить. Поправить ничего не могу. Стало бесить.

– Сходи к психологу.

– К тебе, что ли? Ты плохой психолог.

– Это почему еще?

– Себе помоги сначала.

– У меня всё в порядке.

– Ага. И дети, и семья, и денег куры не клюют, и цель есть, и ты к ней потихоньку топаешь…

– Мне нормально.

– Нормально! А должно быть отлично, понимаешь! А это рутина. И жизнь проходит.

– Любая цель – ложна. Придумана слабой головой.

– Превращаешься в даоса и советуешь всем созерцать дао? Которое то ли есть, то ли нет, и знает об этом только само дао, неуловимое, как время?

Я засмеялась:

– Я живу сегодня, Мариша. И всем советую.

– Опасные советы… – покачала головой Мариша, и ее рыжие кудри весело запрыгали в разные стороны.

У моей сестры время от времени бывает хандра. Не знаю, как она работает в такие дни. Наверное, разгоняет всех подчиненных, всем отказывает, всё меняет, что может изменить. Может быть, дерётся, не знаю. В детстве она всегда дралась, когда у нее была хандра.

– Зачем ты приехала?

– Я же сказала – соскучилась! – Марина меня обняла.

– Больше работай.

– Изработалась вся, в том месяце не было выходных. Вот, первый выходной, к тебе приехала.

– Вместе с хандрой?

– Да.

– Сиди дома, если у тебя хандра.

– Одиноко.

– Заведи кошку.

– Ненавижу запах.

– Заведи собаку.

– Не смогу гулять каждый день, мотаюсь по области.

– Заведи собаке гувернера, симпатичного аспиранта.

Мариша махнула рукой и подошла к шкафчику, где у меня хранятся продукты, достала бутылку ликера, который сама же мне и привезла когда-то.

– Совсем не пьешь?

Я помотала головой.

– Зря. Понимаешь? Зря-а-а!!! Русский человек должен пить! Это снимает стресс. Мы живем в такой стране, где постоянно стресс, хотя бы от полугодовой зимы. Жизнь это рост, это деление клеток. А у нас – полгода белая смерть. Надо спать зимой, а мы пытаемся жить. Поэтому надо пить горячительные напитки, разгонять кровь!

– Не могу пить, не лезет.

– Пей по чуть-чуть. Давай вот… за любовь!

– Да ну ее, Мариш! – Я отвернулась.

– Что? Опять? Пишет, да?

– Не хочу говорить. – Я вздохнула. Кому мне сказать, если не Марише? – Не понимаю, зачем ему это.

– Развлечения ищет. С тобой весело. А с женой – что? Компот из сухофруктов для перистальтики кишечника, постирушки, быт, быт…

– Не надо, пожалуйста.

– Почему? Я тебе скажу правду, голова твоя ее переварит, и – всё пройдет.

– Мариш, я психолог, а ты не психолог. Ты грубая и бесцеремонная. Ты не разбираешься в этом. Не надо.

– Ладно. Чем угощаешь?

– Ничем.

– Тогда пошли в ресторан. Тут у меня один знакомый открыл в вашем городе ресторан азиатской кухни, чем мы хуже Москвы. Попробуем кузнечиков в соусе из утренней росы. Давай, одевайся.

– Я одета.

– Ты в таком виде пойдешь на улицу?

Я кивнула. Ненавижу, когда Марина начинает общаться со мной, как с неполноценным ребенком. Наверное, это у нее компенсация, оттого что нет детей. Но у меня ведь тоже нет детей, и я не общаюсь с ней, как с ребенком. Может быть, я общаюсь с ней, как с мамой? Нет, я маме никогда не грубила. Я маму очень любила, восхищалась ей, хотела быть такой, как она. Когда она уехала, когда мы всё это осознали, я плакала так, что у меня глаза на время стали плохо видеть.

– Я думаю, мама уехала из-за тебя, Мариша. Потому что ты невыносимая.

– Она мне, кстати, написала.

– Что?! – Я не поверила своим ушам. – Мама?! Тебе? Где?

– В запрещенной соцсети. Нашла меня и написала.

– Почему не мне? А когда?

– Вчера.

Я быстро полезла посмотреть, нет ли у меня где-то новых сообщений. Нет.

– Покажи.

Мариша вздохнула:

– Она спросила, можно ли у нас поживет один ее знакомый, временно. Она же не знает, где мы с тобой теперь живем. Вообще ничего не знает.

– Странно как… И больше ничего?

– Ничего.

– Может быть, это не она?

– Она.

Мариша протянула мне айфон:

– Смотри.

«Привет, Марина! Может ли у вас пожить один мой знакомый?»

– Что за ерунда…

– Ну да. Первое письмо за двадцать лет.

– Не письмо – вопрос, – уточнила я. – Сколько ей сейчас?

– Считай. Ей было тридцать шесть, прошло…

– Ой…

– Ну да.

– А непохоже по фотографии… Пятьдесят шесть? Нашей маме? А кажется, что под сорок, как и нам…

– В Австралии, наверное, по-другому идет время. Это же другое полушарие, они вверх ногами ходят. Или она не работает. Плавает в океане с дельфинами. Они делают ее моложе, своей энергией, и вообще – они же лучше нас. Гладкие, быстрые, веселые… – Мариша подмигнула мне. – Я бы не отказалась от таких друзей. Что-то щебечут, можно не вслушиваться.

– Мариша! Ненавижу этот твой цинизм!

– Поэтому ты там, где ты есть, а я – министр.

– Министр ничего в республике, которой нет.

– Лёль, какая же ты дура… Я удивляюсь, как люди к тебе за советом ходят.

– Так они тоже глупые. Мы с ними на одном языке разговариваем.

Лёля погладила меня по голове.

– Дурашка моя. Даром что кандидат наук. Тебе хватает денег?

Я пожала плечами и сняла ее руку со своей головы.

– Залезь в холодильник, убедись. У меня даже деньги остаются.

– Копи, спрячь и потеряй. Помнишь, как ты потеряла деньги дома? Нашла, кстати?

– Нет. Где-то лежат и смеются.

– Или ты их в химчистку сдала.

– Или сдала. Ничего в моей жизни из-за этого не поменялось. Просто не сделала каких-то глупых покупок. Кстати, а почему ее знакомый не может пожить в гостинице?

– Не знаю.

– Что ты ей ответила?

– Она спрашивает нас обеих. Спрашивает «у вас». То есть помнит, что нас двое.

– Как будто не мать… Давай спросим, как у нее дела? Как она вообще…

– Ты ее простила?

– Не знаю. Наверное, простила.

– Тогда спрашивай сама. Я не простила.

– Как можно не простить мать? Она же не маленьких нас бросила. Она нас родила и вырастила. Мы здоровые и вполне успешные.

– Благодаря ей? – хмыкнула Марина.

– В том числе.

– Ты так разговариваешь со своими клиентами?

– Я их называю посетителями.

– Смешная ты, Лёля. И другая. Наверное, всё как-то не так было у нас в младенчестве, не так, как нам рассказывали. Ничего мы не знаем.

– Если учесть, что всё человечество ничего не знает о своем детстве, рождении и настоящих родителях, то ничего страшного с нами не произошло.

– Если ты очень хочешь знать, родные ли мы, давай сдадим генетический анализ.

– Ты серьезно? – Я посмотрела на Маришу.

– Это теперь просто решается.

Я помотала головой.

– Нет, не надо. Я боюсь. Вдруг мы и правда не сестры?

– Мрак! – Мариша взъерошила рыжие кудри. – Я не о нас с тобой. О нашей маме.

– У нас еще ведь есть брат…

– Ага, или сестра! – засмеялась Мариша. – На одной фотографии похож на дядю, на другой – на тетю. А на третьей – на чучело, забывшее, кто оно. Или еще не решившее.

– Мариша, для министра тебе не хватает европейской толерантности.

– От избытка, как ты выражаешься, толерантности, вся наша жизнь скоро превратится в полный хаос. Я ему противостою, часто в одиночку. И в основном в свободное от работы время.

Теперь уже я обняла свою сестру.

– Иногда мне кажется, что мы такие разные. А иногда я чувствую, что мы как будто один человек.

– А я никогда так не чувствую. – Мариша отодвинула меня. – Ты глупая, даже туповатая, и всегда такой была, а я умная.

– Ладно! – засмеялась я.

Отчего-то Маришины слова мне не показались сегодня обидными. Гораздо обиднее знать, что ты совсем не нужна своей матери, нисколечки, ни капельки. Годы идут, теперь меня это мучает гораздо меньше. Я Марише говорю, что я простила маму, и иногда мне самой так кажется. И мне так часто снится, что мы едем к маме. Или я открываю дверь, а она стоит – молодая, смеющаяся, она всегда смеялась, даже когда ей было грустно. У нее был такой замечательный способ встречать все беды – смехом. У меня так никогда не получается. Я никну. Мариша идет в бой. А наша мама только смеялась. Я знаю, что живу с детской обидой на мать, и это определяет многие мои поступки. Увы, тот психолог, который должен мне это объяснить, – это сама я. Конечно, когда она уехала, мы были уже не совсем детьми, но обида эта – не взрослая, обида детская. Взрослый человек поймет другого взрослого, если он хочет жить как-то по-другому, и для этого ему нужно уехать и жить в другом месте. А ребенок не поймет. Будет плакать и звать обратно. Я, конечно, была уже не совсем ребенком, хотя бы по паспорту, и маму не звала, тем более, что и не знала, куда ей писать. Просто это был шок, который не быстро прошел. И вот теперь она объявилась. Да, больше всего я хотела бы с ней поговорить. Спросить ее о многом.

– Чаю налей. – Мариша подошла к окну. – Да, хорошо у тебя здесь, тихо. Отлично выбрали квартиру. Иногда я думаю – брошу всё и приеду жить к Лёльке.

– Бросай.

– Не могу. Заскучаю. Видела мою новую машину?

– Ты сама за рулем сегодня?

– Да. Ты ж знаешь – люблю погонять. Отдыхаю так. Машина – зверь. Послушная, ловкая.

Я тоже подошла к окну.

– Какая твоя?

– Желтая.

Я посмотрела на сестру.

– Ты издеваешься? Зачем тебе такая машина?

– Хочу. Могу себя побаловать.

– Куда ты дела старую?

– Никуда, стоит во дворе.

Я пожала плечами. Наверное, моя сестра может себя баловать. Наверное, заслужила это право. Она занимается важным и хорошим делом – развивает и сохраняет культуру в национальной республике.

– Ты начала учить язык, кстати?

– Ага. Выучила «привет», «сколько» и «пока». Еще умею считать – «один», «два», «много». Мне хватает.

Марина сама поставила чай, заварила, быстро выпила его и пошла в прихожую.

– Обиделась на что-то? – спросила я, не рассчитывая на честный ответ.

– Нет, Лёль, просто больше нет времени.

– Ты ехала почти двести километров, чтобы выпить чашку чая и уехать?

– Хотела с тобой повидаться. Зверею, становлюсь роботом. Когда вижу тебя, чувствую, что я еще живая. Ты меня бесишь. Значит, я не робот.

– Или тебе такое обновление поставили. Ладно. – Я обняла сестру. – Приезжай почаще.

Мариша развела руками.

– Как? Вот брошу всё, приеду насовсем, буду тебя воспитывать.

Глава 6

Женщина прошла через кабинет, села передо мной, взглянула на меня и отвернулась.

– Сама не знаю, зачем я пришла.

Я хотела сказать, что так говорят многие, кто приходит ко мне на прием. Но что-то удержало меня от этих слов. Иногда я решаю – заведу в кабинете чай для посетителей. Но не завожу. Мне нужна дистанция, и им тоже, как ни странно.

Я молча ждала, пока она начнет говорить. Ведь, в конце концов, это ее решение – рассказать постороннему человеку о себе. Заставлю, спровоцирую на откровенность – изменю ее решение. А вправе ли я?

– Не вижу больше смысла в жизни.

– У вас что-то произошло?

– Нет. Сын вырос. Я больше ему не нужна. А я жила только тем, что растила его. Наверное, это было неправильно. Но сейчас это не изменишь.

– Он уехал?

– Нет. Просто живет отдельно, в нашем городе. Ко мне иногда приезжает. Он чужой и взрослый. У него девушка, которая мне не нравится.

– Почему?

– Потому что она сразу, с первого дня стала плохо ко мне относиться. И сын старается, чтобы мы общались как можно меньше.

– Настраивает его?

– Он самостоятельный, но, может быть, и настраивает. Хочет, чтобы я разделила квартиру, сын сейчас снимает. Как разделить? Я со своими стенками срослась. Я здесь с детства живу, с рождения. Почему я должна уезжать из своего дома из-за нее? Жить со мной она не хочет, хотя место есть. Сын домой приходит как чужой. Посидит и бежит к ней, как будто она денется от него куда-то. Намертво привязала.

– Почему не женятся?

Женщина нервно повела плечами.

– Надеюсь, что и не поженятся. Что это всё закончится. И вообще, я совершенно одна.

– Вам некомфортно одной?

Женщина с удивлением посмотрела на меня.

– Одна – это не одинока, – объяснила я. – Одиночество может быть и в большой семье.

– У вас большая семья?

Я представила себе Маришу с копной непослушных кудрявых волос, своих котов, маму, живущую в Австралии, ее сына, похожего на дочь, представила и того, кого должна забыть навсегда…

– Ну, в общем и целом – да.

– А у меня никого нет. Что вы мне можете посоветовать?

И правда – что? Если у врача-гастроэнтэролога так же постоянно болит печень и идет по ночам желчь, как у его пациентов, как он может их лечить? Делиться советами, которые не помогают?

– Вы работаете?

– Теперь нет.

– Животные есть?

– Кошка убежала, погибла скорей всего где-то.

– Возьмите котенка.

– Не хочу. Точнее, не могу. Искала свою, все надеялась, что найду. И до сих пор еще жду. Иногда кажется – скребется в дверь. Встаю ночью, иду открывать – там никого. Сижу потом на темной кухне, жду утра.

– А какие-то родные есть? Братья, сестры?

Женщина покачала головой. Как же хорошо я ее понимаю. И никогда ей этого не скажу, иначе я сразу же превращусь из человека, который может дать совет, помочь, в товарища по несчастью.

– Кто вы по профессии?

– Работала в отделе кадров.

– Попробуйте устроиться на работу, хотя бы месяца на два, на любую, это вас отвлечет.

– А я не хочу отвлекаться. – Женщина сощурила глаза. – Я хочу, чтобы сын вернулся ко мне, хорошо питался, жил дома, а не скитался по съемным комнатам. Хочу, чтобы мы разговаривали по вечерам, смотрели вместе фильмы, передачи… Чтобы он однажды встретил девушку, которая увидела бы во мне друга.

– Какой она должна быть?

Женщина нервно повела плечами.

– Не знаю. Но точно не такая, как эта. Я ему так и сказала – кто угодно, но не она.

Мы еще долго-долго разговаривали, и так и эдак я пыталась подвести ее к мысли, что сын выбрал то, что по каким-то причинам ему милее всего.

Напоследок она сказала так:

– Я надеюсь лишь на то, что это не навсегда. Расстанется когда-нибудь с ней, буду этого ждать. И делать все, чтобы это произошло как можно скорее.

– Постарайтесь не поссориться с сыном.

– Даже если поссорюсь! Главное – чтобы он ее бросил!

Глядя, как она резко закрывает дверь, я неожиданно подумала – а вдруг она права, а я, уговаривавшая ее дать сыну возможность решать самому, – нет? Вдруг она материнским сердцем чувствует что-то, что невозможно знать? То тонкое, сложно определимое словами, что находится за пределами нашего логического понимания? Вдруг она чувствует, что этот выбор принесет только плохое ее сыну, она, выносившая, выкормившая, вырастившая его? Разве не бывает, что мы выбираем не того человека и это определяет нашу судьбу? Человека, с которым мы становимся хуже или несчастнее? Она уверяла меня, что сын ее не выбирал, что девушка подошла к ее сыну, взяла его за руку, и он покорно пошел за ней. И что он сейчас как заколдованный, но совсем не счастливый. Кажется это любящей матери или правда – как понять? Даже если это так? Разве я имею право сказать этой женщине: «Собирайте войска и бейтесь на смерть»?

Я плохой психолог? Я так не уверена в себе? Если я пытаюсь оперировать категориями непознанного и непознаваемого в принципе. Или же я, наоборот, развиваюсь в сторону глубокого анализа, часто лежащего в области бессознательного. Сознание проанализировало и отдало все на откуп бессознательному. И там началась своя работа, парадоксальная, нелинейная.

Дальше размышлять мне помешали следующие посетители. Я еле-еле успела проглотить кусочек конфеты, которую только что откусила. Юлечка почему-то не предупредила меня о том, что пришли незаписанные посетители. Наверное, не успела. Судя по тому, как женщина прошла, развернула рывком к себе стул, села, положив ногу на ногу, и уверенно показала дочери, чтобы она села на другой стул, они не стали слушать Юлечку. То, что это мать и дочь, сомнений не оставалось – полная, рыхлая девочка с бледной и очень плохой кожей была похожа на мать как две капли воды, только моложе лет на… я прикинула… – на тридцать. Девочка выглядела плохо, а мама так плохо, что определить ее возраст сходу было трудно.

– Добрый день! – как можно приветливее сказала я.

– У нас – недобрый! – резко ответила мне женщина. – Не пришли бы, если бы был добрый!

Я согласно кивнула:

– Недобрый так недобрый!

– Ну, понятно!.. Мне говорили, ведь мне говорили: «Ну, к кому ты идешь!..» А я думаю – а что, городская психологическая служба не должна помочь моему ребенку?

– Расскажите, что у вас произошло.

– У нас?! У нас – ничего. Это у них произошло! Какое они имеют право над ней смеяться? Ребенок хороший, добрый, всех любит, со всеми хочет дружить…

Я взглянула на девочку, смотревшую на меня исподлобья и грызшую пальцы. Жиденькие пегие волосики небрежно свисают на лицо, бесцветные брови, небольшие светлые глаза, толстые щеки, много ест этот ребенок, очень много лишнего ест. Лет… тринадцать или пятнадцать. Или семнадцать. Из-за сильного перевеса не поймешь.

– Как тебя зовут?

– Не надо с ней разговаривать, тем более таким снисходительным тоном! – тут же вскинулась мать девочки. – Она пришла послушать, что скажут! А то ведь она мне не верит! Плачет каждый день! А я говорю – нечего плакать. Они пусть плачут! Заплачут, когда придется за все отвечать!..

Мама тоже ест слишком много. В принципе ничего плохого в хорошем аппетите нет, если люди при этом радуются жизни и нравятся себе самим. Если их печень справляется с лишними углеводами и жирами, если организм работает как вечный двигатель или хотя бы как механизм, собранный хорошим квалифицированным мастером на долгие года.

Девочка подняла на меня глаза, шумно вздохнула и отвернулась. Наткнулась взглядом на фигурку шумерской богини Иштар, милую поделочку из темного металла, которую мне принес один посетитель, благополучно помирившийся с женой и считавший это результатом наших бесед.

Богиня имела тончайшую талию, круглые выпирающие груди, крутые бедрышки и длинные ровные ножки, а выше щиколоток – небольшие крылышки, и в каждой руке держала по маленькой извивающейся змейке.

Почему именно такую фигурку принес мне тот моложавый дедушка, имеющий внуков, детей, бывшую жену-ровесницу и еще молодую, с которой он и помирился, не знаю. Возможно, шумерская богиня похожа на его новую жену с плохим характером, которую он ревнует и любит, как в первый раз. Мне рассказал всё, что надо и что не надо.

Наверное, я что-то дельное посоветовала, хотя мне кажется, что я хотела, чтобы он побыстрее ушел, вместе со своей слегка припозднившейся первой любовью, юношескими обидами, детской злостью на игрушку, которая ломается и ломается – новая жена оказалась со вздорным характером, со сварливой мамой на два года младше зятя, с нелюбовью к готовке и неожиданной азартной страстью к покупке бессмысленных дорогостоящих вещей – меховой ушанки со стразами, фиолетовой шубки из убитых зверьков, специально для этого выращиваемых, розовой шубки, палевой шубки, а также колечек, кофточек, брючек, сумочек, часиков…

Мужчина спрашивал, как сделать так, чтобы жена пекла блины, лепила хинкали, варила холодец, тушила кролика и перестала выписывать себе одежду, от которой ломятся шкафы и трещит бюджет. Я посоветовала поменять новую жену на старую. Мужчина рассердился, но не ушел. Стал кипятиться, доказывать, что физиология это залог долголетия и крепкого здоровья тела, а счастье души, живущей в этом теле, непосредственно зависит от физиологии. Доказывал-доказывал, пил воду, глицин, нитроглицерин, снова доказывал и ушел. И больше ни разу не пришел.

Поэтому я очень удивилась, увидев его вчера с шумерской богиней в руках. Он молча поставил передо мной статуэтку, купленную в салоне на углу центральной улицы, – я давно видела эту фигурку в витрине и еще думала – выписал хозяин поделочку из провинции Гуанчжоу, где делают и подделывают теперь вообще всё, или кто-то сдал милую вещицу, завалявшуюся дома, чтобы купить таблеток и курицу на обед.

Я не успела спросить мужчину, как у него все уладилось, он послал мне воздушный поцелуй и ушел, пританцовывая, из чего я сделала вывод, что он как-то договорился с новой женой (похожей, вероятно, на гологрудую шумерскую богиню), чтобы она иногда вместо фиолетовых шубок покупала фарш, а вместо золотых колечек – баклажаны. Вывод, может, и неверный. Ведь я не знаю, отчего он танцевал. От счастья быть молодым мужем, от победы над бессмысленностью своей избранницы или оттого, что старая жена согласилась его иногда кормить и выслушивать. Почему-то я не думаю, что он вернулся к женщине, с которой прожил тридцать один год и однажды забыл, что когда-то ее любил.

Девочка уставилась на богиню, долго ее разглядывала, потом напустила полные глаза слез.

– Что? – Мать быстро повернулась к ней.

Как она заметила, что девочка собирается плакать? Почувствовала спиной? Родное, любимое, несчастливое дитя своё.

– Вы нарочно? Зачем вы такое ставите? Это намек? А вы знаете, что намекать на то, что у человека проблемы с весом – это противозаконно?

Я ко всему привыкла. К тому, что мои посетители – пациенты, клиенты, как их ни назови – сами придумывают и утверждают помимо Госдумы законы, видят то, чего нет, слышат голоса, толкуют сны, свои и чужие, лучше меня всё знают, хотя приходят за советом, кидаются стульями и другими тяжелыми предметами, врут мне и себе, забывают, как врали, врут по-другому, мечтают о несбыточном, упорно не хотят видеть очевидное, мучают себя и других. Собственно, как почти все люди на земле. Ведь все хоть один раз в жизни бросали предметы – пусть не в окно и не в стену, а хотя бы на пол. Так, чтобы разбилась, наконец, чашка, порвалась книга, рассыпался сахар, оторвалась голова у куклы, или нога, или обе…

Наверное, я не настроилась на разговор с женщиной – она так ничего мне толком не сказала, ушла, уведя за руку дочь. Написала в книге посетителей: «Безобразно! Не когда больше не прийду!», оставила такой же отзыв на сайте, добавив: «Противная тётка все время хотела ржать. Не рекомендую не кому!»

Саша часто говорил мне, что ему нравится моя улыбка, что она удивительная – как будто я знаю что-то хорошее, веселое – о мире, о нем, о себе самой, и вот-вот скажу ему это. Но не говорю, от этого всегда есть маленькая тайна и приятное ожидание. Я считала, что он это просто придумывает, видит то, чего нет. Вот еще кто-то увидел… Только так мной не очаровался.

Мать девочки подумала и добавила второй отзыв: «Не разабралась в проблеме булинга!!!»

Больше никто не пришел, я отпустила Юлечку, досидела до положенных 17.45 и не спеша пошла домой, радуясь, что к концу дня стих ветер, и можно брести по городу, глядя на окна домов, на людей, идущих с работы или просто гуляющих, на бездомных кошек и собак, с надеждой заглядывающих мне в глаза – они знают, что я могу взять кого-то из них, что однажды мое сердце опять дрогнет и я возьму – самого несчастного, самого беспомощного, самого доверчивого – и он станет царствовать у меня дома вместе с хвостатыми королями Питиримом и Кукуном и королевой Айей.

Я шла и думала про ту женщину, которая ищет свою убежавшую и, скорей всего, погибшую кошку и ждет сына обратно. Ждет, когда он поймет, что больше мамы его все равно никто любить не будет, никто так не поймет, никто не будет тетёшкаться, оправдывать, заботиться.

Я знаю, что самое правильное для моей работы – не погружаться душой в проблемы моих посетителей. Умом – да, но не душой. Душа – плохой советчик в этом случае. Я начинаю переживать вместе с ними и теряю ясность ума.

Если бы меня спросили высшие силы: «Чего желаете?», я бы заказала себе в подарок холодный трезвый ум. Не счастье, не любовь, не благополучие, и даже не здоровье. Ум. Четко расставляющий приоритеты, определяющий главное, жестко отсекающий все ненужное. Ум, которому подчинялась бы душа. Хочу быть хорошо продуманным и тщательно собранным механизмом. Приходить на работу, включаться на положенное время и потом ровно в 17.45 выключаться, не страдая от своих ошибок, не думая о посторонних людях, которым я не могу помочь, просто потому что не могу. Потому что я не Бог, потому что мне не влезть в их душу. И главное – потому что я боюсь кардинально менять их собственные решения. Эта боязнь появилась не сразу. Чем больше я работаю, тем осторожнее даю советы, стараюсь вообще ничего определенного не советовать. Человек должен делать свои ошибки, а не мои.

Глава 7

Мужчина, стоящий у подъезда, обернулся на мои шаги.

– Здесь очень тихо, – сказал он с легким акцентом. – Я был в Москве, там очень громкий шум. А здесь тихо.

Какой странный акцент или говор – не пойму. Как будто он слишком старательно выговаривает все звуки, и от этого они звучат неправильно. Наш язык – неуловимый и свободный. Гласные – нечеткие, согласные меняем, оглушаем звонкие, озвончаем глухие, съедаем концы слов, не заботясь о четкости звучания… Отражает ли это национальный характер? Наверняка. Только в чем он? В любви к свободе? Мы любим свободу, но не больше, чем, скажем, греки, французы или итальянцы.

– Вы – Олга?

– Да.

– Я видел ваше фото. Здравствуйте, Олья. – Он протянул мне руку, я с некоторым сомнением пожала ее. Теплая рука, крепкое пожатие. – Я Эварс.

– Простите?

– Вам написала Мария?

Я не сразу поняла, что Мария – это наша с Маришей мать. Прошло несколько дней с тех пор, как Мариша приезжала ко мне, странный разговор быстро забылся. Неужели правда кто-то приехал из Австралии сюда, нашел меня? Зачем? Что ему нужно в нашем городе? Почему он приехал не к Марише? Или это она послала его ко мне? Как он узнал мой адрес? От Мариши? Но почему она не предупредила меня? Все эти вопросы пронеслись у меня в голове, перегоняя друг друга, наталкиваясь друг на друга, сбивая и не давая мне сосредоточиться ни на одном.

– Я могу у вас остановиться?

– Зачем?

– Что, простите? – Мужчина, назвавшийся именем, которое ни с чем у меня не связалось (кажется, Эварс…), растерянно улыбнулся. – Можно мне зайти к вам?

Я пожала плечами. Ерунда какая-то. Я набрала номер Мариши. Она сбросила меня и написала коротко «Не могу позже». То есть моя сестра-министр занята, разговаривать не может, позвонит мне позже. Хорошо, что у меня есть время – смотреть на окна, на людей, на кошек и собак, мечтающих о доме, на ветки деревьев и лужи, на закатные отблески на стеклах, на птиц, расхаживающих по краешку тротуара. Я бы ни за что не хотела поменяться с Маришей местами. Она иногда говорит: «Вот были бы мы одинаковые, настоящие близнецы, ты бы иногда могла побыть министром, а я посидеть вместо тебя в консультации. Так, для развлечения и отдыха. Ты сходила бы на какой-то прием хотя бы, надела бы платье в пол и бабушкины бриллианты. А я бы с обычными людьми пообщалась». Но, к счастью, мы такие разные, что никто не заподозрит в нас не только близняшек, но и просто сестер. Одна сестра забрала себе бабушкины бриллианты, другая – всю свободу, которая отпущена нам была на двоих. И ничуть не жалею о своем выборе.

– Заходите…

Он подхватил большую кожаную сумку и попытался галантно открыть мне дверь подъезда. Он не знает, что наш подъезд надежно закрыт от чужаков тайным кодом.

– Здесь есть секрет, – улыбнулась я. – Нажимаете ноль и решетку.

– Какая замечателная улыбка у вас! – приятно улыбнулся он мне в ответ.

– Вот и познакомились. У вас тоже ничего.

– Ничего?

– Вы давно учите русский?

– М-м-м…. Да! С двадцать пять лет, с пе-ре-ры-ва-ми. – Он произнес по слогам и сам засмеялся. – Самое трудное – это русские падежи и еще ударение. Сейчас русский не в моде, но это моя профессия. Я приехал, чтобы написать книгу. Моя диссертация – о современный русский язык и его особенности.

– Неужели это кому-то интересно в Австралии?

– Если честно – нет, – широко улыбнулся он. – Но это наука, она живет сама, независимо от политика. Это интересно мне. Я ищу общие корни.

– Корни?

– Да, корни – близкие и далекие языки имеют одинаковые корни. Я пытаюсь понять, как развивается язык. Почему в какой-то язык один и тот же корень имеет много формы, и они… м-м-м… имеют гласные звуки, а в другом есть толко три согласные. Например, русское «горло» и чешское «крк», и также английское “throat”. Это одинаковые слова. Как это связано с история и характер народа? Это же очень интересно, правда?

– Наверное. Проходите. – Мы уже поднялись на третий этаж, я открыла дверь квартиры, и мои коты с опаской вышли навстречу незваному гостю. – Где вы собираетесь остановиться?

– Хм… У вас. Можно?

– Нет, конечно. Это неудобно.

– Я хотел бы больше общаться с носитель языка.

Я с сомнением взглянула на мужчину.

– Вы и так отлично говорите.

– Спасибо, это неправда. Понимаю отлично, говорю хуже. И говорить – это еще не все. Чтобы сделать то, что я хочу, нужно чувствовать язык. Я искал человека, с который можно проводить много времени.

– И нашли меня? – усмехнулась я.

– Да.

– Каким образом?

– По совету друзья… друзей!

– Ерунда какая-то… Друзья посоветовали вам пожить у меня?

– Да.

– Какие друзья?

– Вы против?

– Послушайте, что за бред! Кто вы? Откуда вы? Почему вы приехали именно ко мне?

Мужчина прошел, не снимая ботинок, в гостиную, сел на бортик кресла и стал смотреть на меня, улыбаясь.

– Да, вот об этом я и мечтал. Я правилно говорю?

Я отмахнулась.

– Вы говорите слишком правильно, можете не беспокоиться. Многие русские сейчас так не говорят. Не об этом речь. Вы не можете жить у меня.

– Вы красивая. Сколько вам лет?

– А вам сколько лет?

– Тридцать семь. Может быть, мы пойдем вместе куда-то поесть? Я последний раз ел в Москве вчера.

– Долго были в Москве?

– Нет, несколько часов. Я гулял немного в центр Москвы. Не хотел остановиться в Москве, поехал сюда сразу.

Легкий, приятный акцент, сам – довольно симпатичный, поджарый, спортивный, еще не начал седеть, рыжеватые волосы, веселые внимательные глаза, хорошая улыбка, небольшая аккуратная бородка и усы. И что? Зачем мне это?

– Вы можете идти обедать со мной? – повторил он.

Я покачала головой:

– Вы простите. Я устала, я пришла с работы. Я никуда не пойду.

– Можно вызвать такси. Или заказать обед домой. Что вы любите?

– Послушайте… – Я в растерянности не знала, что сказать. – Ну хорошо, давайте так. Я вам помогу снять номер в гостинице…

– Нет, нет, не беспокойтесь! У вас очень милая квартира, такой приятный вид. Покажите мне моя… мою комнату. И поедем в ресторан. Я прочитал, что здесь есть замечателный ресторан, где можно провести вечер с друзья.

– Вы издеваетесь?

– Нет. Куда можно положить вещи?

От абсурда ситуации у меня даже застучало в висках. Может быть, он никакой и не австралиец, а просто проходимец? То вроде без ошибок говорит, то все в именительном падеже, легкий акцент, слишком легкий, не смягчает согласные, но это легко подделать. На лицо… А чем мы особым отличаемся от австралийцев и белых европейцев? Или это всё какой-то розыгрыш? Надо просто его выгнать. Наверное, все эти сумбурные мысли были написаны у меня на лице, потому что Эварс сказал:

– Я не вор и не… – Он быстро открыл в телефоне переводчик, – не мошенник! И, пожалуйста, не выгоняйте меня сразу. Я могу платить за комната. Скажите, сколько. Я хочу общаться с настоящий русский человек. Книги – это совсем другое.

– То есть вы хотите наблюдать за мной?

– Нет. Я же не психолог, в отличие от вас.

– Вы знаете, что я психолог?

– Да. И вы можете наблюдать за мной, если вам интересно.

– Мне хватает наблюдений на работе.

– Хорошо. Но я просто хочу почувствовать, что такое русский человек, который говорит по-русски. Мне интересно. Я знаю ваш язык, но не понимаю его глубоко.

– И будете в диссертации описывать свои ощущения?

– Да.

– Давайте поедем в ресторан. Я тоже голодна, и готовить не хочется, я сегодня устала.

– Отлично! Только я приму душ. Где будет моя комната?

Я указала ему на свою спальню. У меня в квартире две небольшие комнаты. Я решила сейчас больше с ним не спорить.

– Но это же ваша комната?

– У меня нет комнаты для гостей. В России принято гостю давать лучшее.

– О, это интересно… Но я буду спать здесь! – Он сел на диван в гостиной. – Мне… ммм… устраивает!

Коты, которые давно наблюдали за Эварсом из разных мест, вышли и сели тоже, рядком, как три маленьких и совершенно беспомощных стража моей квартиры и мои собственные.

Если за ближайшие пять минут он не сделает ни одной серьезной ошибки в русском, у меня исчезнут сомнения в том, что он мошенник или, по крайней мере, не тот, за кого себя выдает. Надеюсь, мой план сработает. План так себе, я хитрю плохо, вру бездарно, из конфликтных ситуаций выхожу без потерь редко. Но ведь я дипломированный психолог, я обязана сейчас вывести саму себя из этой странной ситуации.

Глава 8

Девушка, вошедшая в кабинет, чем-то напомнила мне большую тряпичную куклу, слишком сильно набитую ватой. Все такое мягкое, немного неправильное, милое и одновременно некрасивое. Не получается шить тряпичные куклы красивыми или не хочется. Хочется, чтобы они были уютные, смешные, приятные на ощупь и – не красавицы.

– Я сяду? – Голос у нее оказался неожиданно резкий и высокий, как будто от другого человека. Так бывает у людей, в чем-то очень неверно устроенных.

Я показала ей рукой на стул.

– Конечно.

– Я просто хотела… У меня нет проблем!

Я кивнула. Может быть, есть методичка для тех, кто идет к психологу? Где первым пунктом написано: «Сообщи психологу о том, что у тебя все в порядке в жизни, и ты зашел просто так». Или эта методичка – внутри нас? И в ней написано – не позволяй своим тревогам завладеть тобой полностью? Поэтому, если люди решаются на такой крайний шаг и идут к постороннему человеку рассказать о своих страхах, трудно разрешимых проблемах, комплексах, они не хотят ставить себе диагнозы и подписывать приговоры. И правильно делают. Все наши диагнозы – до случайно встреченного на улице одноклассника, с которым ты вдруг ощущаешь себя молодым и свободным, до неожиданного поздравления от человека, с которым давно не виделся, до солнечного весеннего утра, до доброй улыбки близкого человека. У кого он есть. У меня есть Мариша, например. И был еще тот, чей номер я так и не заблокировала в телефоне. Почему? Потому что психолог, к которому я обратилась недавно, объяснил мне – это слабость – блокировать. Каждый раз, когда ты не отвечаешь ему на звонок или письмецо, ты делаешь шаг в другую сторону от него. Возможно, вперед. Психолог этот смотрел на меня из зеркала внимательно и спокойно. Он знал, что говорит. У него высшее образование, опыт и искреннее желание помочь.

«Эварс сказал, что ты его не пустила к себе. Это правда? Что произошло?» Я написала «Его не пустили коты» и перевернула телефон, на котором и дальше приходили Маришины рассерженные сообщения. Она знает, что я на работе, но, наверное, не считает мою работу важной. Не нужно обижаться на Маришу. Мариша хороший человек, и у нее, как и у меня, личная жизнь не складывается. Точнее, складывается как-то иначе, чем у большинства людей. Поэтому ей можно простить стремление к гиперопеке. Я для нее – настоящая младшая сестра, которая нуждается в заботе.

– Как вас зовут?

– Это важно?

– Не очень.

– Маша. Или Настя.

– Хорошо. Просто имя человека многое определяет.

– Имя мне дали родители. Что оно может определять?

– Так и жизнь дали родители. И определили всё.

– Вы хотите сказать, что я проживу всю жизнь с тем, что дали мне родители?

– В этом есть что-то, что вас не устраивает?

Больше всего мне хотелось бы назвать эту девочку по имени и на «ты». Но она ощущает себя взрослой, и возможно, есть для этого основания.

– Я не хотела говорить про родителей. У меня всё отлично. Просто мне нужен совет.

Я кивнула:

– Конечно.

– Вы ведь можете дать объективный совет?

– Не могу. Но постараюсь. Когда психологов, как и многие другие профессии, заменит искусственный интеллект, он будет давать объективные советы. Большинство из которых будут неправильными.

– Почему?

– Потому что жизнь субъективна и непредсказуема. Все законы нарушаются так часто, что теряют свои четкие границы. Либо мы не способны определить их своим несовершенным умом. Жизнь – это управляемый хаос. И мы не знаем, кем или чем он управляется.

Настя (или Маша) кивнула:

– Согласна.

– Ты еще учишься? То есть… вы еще учитесь?

– Я уже преподаю.

– В школе?

– В университете.

– В каком корпусе?

– На Ленина.

Может быть, сталкивается с ним в коридоре… У нас не такое большое здание, и не такой огромный штат, все преподаватели хотя бы в лицо знают друг друга.

– Я… – Девушка накрутила в очередной раз волосы на палец и отбросила прядь. – Я встречалась с одним человеком… полтора года. И до этого я его любила… Его зовут… неважно… Сначала мы просто были знакомыми. А потом… Я, конечно, сама проявила инициативу… И он меня увидел. А до этого не видел. И… я даже ездила к нему домой… Он не из нашего города… Ну то есть я жила в гостинице, и он ко мне приходил. И я познакомилась с его мамой… И мы нашли с ней общий язык, так мне казалось…

Я видела, что ей трудно говорить. Что еще не всё пережито. Как некрасиво она одета. Это принцип? Совсем нет денег? Больше не хочет красиво одеваться? Или не умеет?

Девушка помолчала, заставила себя не заплакать, походила по комнате и продолжила:

– А в какой-то момент я поняла – всё, что было, ко мне не имело никакого отношения. Просто он мстил девушке, которая ему нравилась. Которую он… – Она заставила себя это сказать, я видела, что ей было трудно, – любил. И до сих пор любит. А меня не любил.

Губы ее задрожали, но она снова сумела не заплакать. Молодец.

– Ты уже приняла это. Стадия непринятия прошла. Значит, впереди брезжит свет. Можно, кстати, называть тебя на «ты»?

Девушка взглянула на меня. Небольшие светлые глаза. Если чуть подкрасить белесые ресницы и мягкие губы, подвести веки, она будет милая и… некрасивая. Никуда не деть толстый нос уточкой, полноватые щеки, неправильный подбородок и слишком широкий лоб, жидковатые бесцветные волосы. Поэтому, к примеру, китайцы смело и безрассудно перекраивают себе лица. Научились и тут же бросились менять себя – свои лица и заодно судьбы. А потом рождаются дети, похожие на тебя настоящего, на того, которого больше нет, которого ты сам не любил, и никто не любил, пока ты не сделал себе новое лицо. И начинаются драмы и разводы. И бедные дети, которые еще не знают о своей внешности ничего и хотят только тепла и любви мамы и папы, наблюдают со страхом, как ругаются их красивые родители, на которых они, некрасивые, беспомощные, совсем не похожи.

– Мне все равно. Называйте как хотите. Мне теперь вообще всё равно. Я хотела спросить вот что: я поставила на летней сессии семь двоек и в начале этого семестра у двоих не приняла пересдачу.

– Мальчикам или девочкам ставишь двойки?

Девушка быстро взглянула на меня и резко отвернулась.

– И тем, и тем. И я вдруг подумала – я злая? Я им мщу за то, что он… Да? Я теперь всегда такой буду?

– Если тебя это занимает, это очень хорошо. Значит, ты выздоравливаешь.

– Я не больна!

– Нет. Но у тебя рана, она должна зажить.

– Пока болело… я написала много стихотворений и даже… – Девушка усмехнулась, – стала победителем большого поэтического конкурса. И… как-то перестала писать. Всё, отрезало. Сажусь писать – ни одной строчки, ни одной рифмы. Пустота и тоска.

– Но ведь уже не такая тоска, как раньше?

Девушка покачала головой:

– Пусто, и больно, и тошно. И не проходит. Время идет, но не проходит.

– Давно вы расстались?

– Прошлой зимой. В самом конце зимы. В день всех влюбленных. – Девушка усмехнулась. – Я послала ему сердце, хорошие строки, и спросила, когда он придет. А он написал: «Никогда». И даже «извини» не написал. Ничего больше, ни одного слова. И везде удалил наши фотографии.

– У него кто-то есть?

– Нет. Я думаю – нет. Он любит ту.

– Ты не можешь этого знать.

Девушка помотала головой.

– Не могу. Но знаю. Чувствую. Я его чувствую, как будто он рядом. Чувствую, как ему плохо, как одиноко, как нужно тепло… Но не мое. Он любит ту, которая над ним просто смеялась.

– Должен пройти год. Все сезоны – осень, зима, весна, лето. И начнется жизнь сначала. Вот увидишь.

Девушка выпрямилась.

– Не надо меня утешать! Я пришла за советом. Мне просто нужен совет.

– Слушаю тебя.

Прищурившись, она смотрела куда-то в сторону. Я ее не торопила. Потом девушка резко встала и ушла, не обернувшись и ничего так и не сказав.

Я не смогла нормально поговорить с ней, поэтому она ушла. Не нашла нужных слов, переворачивала телефон, смотрела, что дальше пишет Мариша («Ты вообще, что ли? Тебе сколько лет? Почему ты так поступаешь? Тебе не важно, что…»), думала о себе в том числе. И вообще, говорила не то и не так. Она так и не сформулировала свой главный вопрос. Ведь она хотела в чем-то посоветоваться с посторонним человеком. Потому что с близкими не посоветуешься. Потому что близким надоела твоя тоска, они не понимают, почему в молодом здоровом теле такая несчастная душа. Почему не радует свет солнца, пение птиц, не радует молодость и сама жизнь. Подруг наверняка нет, или они советуют ерунду. Или просто жалеют – разве нужна жалость подруг? Нет, конечно.

Я написала Марише одно слово: «Услышала тебя». Так проще. Спорить с моей сестрой невозможно. Тот, кто в тридцать пять лет стал министром – пусть республиканского масштаба, не привык слушать возражения нижестоящих. А я точно в Маришином ранге стою ниже. Кстати, это было и до того, как она стала министром. Она ведь успела на четыре минуты раньше меня родиться. Если, конечно, это все правда, и мы на самом деле родные сестры. Единственное, зачем я бы хотела повидаться со своей мамой, – это спросить ее, почему мы такие разные и всегда ли так было. Раньше я хотела спросить, почему она уехала от нас и перестала общаться. Но со временем эти вопросы переродились просто в данность. Данность такова: я не знаю, почему наша мама уехала. И почему она перестала с нами общаться. Не знаю. И не хочу знать. Это правда. Потому что знание вряд ли прибавит мне счастья.

Глава 9

– Здравствуйте…

Я поняла, что недавно видела эту женщину, но почему-то не сразу вспомнила, с чем именно она приходила.

– Я уже была у вас…

– Да-да, я помню.

Конечно, да. Она не хотела садиться, стояла у окна. И говорила о том, что чувствует – у мужа какая-то другая жизнь. А я убеждала ее, что человек это не вещь и не принадлежит тебе полностью. Как-то так. Насколько я помню, не убедила.

Сейчас она прошла к столу и села напротив меня, чуть сбоку, как обычно все садятся, и даже чуть развернула стул, чтобы смотреть на меня. Некоторые смотрят в окно, за окном – та жизнь, которая их обманула или разочаровала, кто-то смотрит в стену, на которой висит замечательная картина местного художника – ранний закат, лето, июль, когда еще так хорошо, тепло, тихо – впереди долгий летний вечер, никуда не надо спешить, можно наблюдать, как постепенно тени становятся длиннее, чистое небо окрашивается в разные цвета – фиолетовый, темно-оранжевый, густо-розовый, слушать, как одна за одной начинают петь вечерние птицы и стрекочут сверчки, все громче и громче, ничуть не мешая вечерней тишине.

Женщина взглянула на меня. Какой неуверенный взгляд… А уверенные разве ко мне приходят?

– Я решила все-таки всё рассказать, да… Раз уж я пришла. Просто мне нужно это кому-то сказать. Я… точно знаю, что у мужа есть другая женщина.

– Чувствуете или знаете?

– Знаю. Теперь знаю. Он сам сказал. Сказал, что не может врать, потому что я – это часть него самого́. Но лучше бы… лучше бы я этого не знала. И еще рассказал, какая она. Чтобы я поняла, почему он мне изменял. Потому что я всё всегда понимаю, и за это он меня любит.

Тонкая светлая кожа, видно, как на виске бьется жилка, светлые глаза без краски, нежные губы, чуть-чуть тронуты помадой. Правильный небольшой носик, милая, в молодости, наверное, была очень милая и даже красивая на чей-то вкус. Сейчас усталость и печаль – главное в этом лице. Она, словно услышав меня, улыбнулась. Улыбка сильно не поменяла лицо. Грустный человек улыбается грустно.

– И я хочу спросить вашего совета… Я не знаю, как мне быть. Правда, не знаю. Я думаю об этом с утра до вечера, а ответ не приходит. Я не могу с ним больше жить. И не могу жить без него.

– У вас есть дети?

– Да.

– Мальчик, девочка?

– И мальчик, и девочка. Какая разница? Они скоро вырастут и уедут в Москву, как все. А мы останемся.

– Он же не предложил вам расстаться?

– Нет, конечно.

– Просил прощения?

– Нет. Мне это совсем не нужно. Я просто не понимаю, зачем он сделал мне больно, зачем все это рассказал.

– Ему трудно было жить с тяжестью на душе. Он, наверное, хороший человек. Или слабый человек.

Она покачала головой.

– Он не слабый. Он просто любит себя.

– И вы его любите.

– И я его люблю.

Может быть, мне тоже сходить к психологу? К другому, не к тому, кто живет в моем зеркале. И сказать: «Что мне делать? Я его люблю. И он меня любит. И мы не можем быть вместе. Он не хочет расстаться с женой, которая всегда рядом, много лет, так близко, что этой близости не ощущаешь. Ощутишь, только если вдруг однажды это место станет пустым. И не хочет до конца расстаться со мной. А я не хочу за него бороться, не считаю себя вправе. И не могу никак начать жить без него. Так, чтобы не тосковать, не ждать, не вспоминать, чтобы не чувствовать себя одинокой. Я ведь одинока не потому, что одна. А потому что рядом нет его». Что бы мне сказал хороший психолог? Что жизнь коротка, что в ней есть закаты и рассветы, долгие летние сумерки и брызжущий солнцем март, теплая осень, далекие моря – и это всё не навсегда. Люди приходят и уходят, а ты остаешься один, всё равно. И счастье или несчастье зависит только от твоих ощущений. Тяжело идущая, хромающая пожилая женщина останавливается и с улыбкой слушает заливающегося где-то в ветвях дрозда. А мимо идут молодые, здоровые, глупые родители очаровательного трехлетнего малыша и ругаются так, что в испуге замолкает и дрозд, и все остальные птицы. У кого из них больше счастья? Спросил бы меня психолог. А я бы сказала – у его жены. Ведь она каждый день просыпается и засыпает рядом с ним, она может подойти, обнять его на глазах у всех, может планировать с ним будущее и растить детей. Может – по возрасту – даже родить еще.

Женщина осторожно провела рукой по краю стола. Рука тонкая, ногти недлинные, с аккуратным, явно домашним маникюром, эти руки много готовят, моют, может быть, шьют или вяжут.

– Не могу. Не знаю, как мне быть. Каждый день – му́́ка…

Я постаралась больше не думать о себе – как будто меня нет, как будто я механизм, без прошлого и будущего, без чувств и эмоций. Никому мои чувства особенно не нужны. Нужен разум, а он страдает, когда мною обуревают чувства – пасует перед ними.

Она говорила и говорила, останавливалась и снова продолжала без моих вопросов. Удивительно, как любовь у некоторых женщин наполняет всю их жизнь. Вот как было у меня, особенно те четыре с половиной года, когда мы были с ним вместе. Я думала, что у меня так, потому что нет детей. У нее – двое. Но она живет отношениями со своим мужем. Может быть, они на самом деле – одно целое? Почему тогда она не может его понять, простить? А разве можно простить свою руку, которая стала болеть в локте и мешает готовить, писать, водить машину? Или ногу, которая не хочет ходить, устаёт, ноет? Или спину, начинающую болеть в самое неподходящее время, отвлекающую внимание, заставляющую думать о себе? А другой человек, как бы он ни был близок, все-таки не твоя рука или нога.

Насколько проще врачу, который может прописать физиотерапию, уколы, капельницы, лечебный массаж и скандинавскую ходьбу своим пациентам. А также диету и минеральную воду. Я тоже могу прописать физкультуру, прогулки на свежем воздухе, хорошую музыку и добрые дела. Но меня мало кто слушает и выполняет такие простые рекомендации. Душевная боль лечится трудно, и не все на самом деле хотят ее лечить.

– Вчера вечером… – Женщина остановилась на секунду, но все же продолжила, – он хотел… как обычно… не знаю, как это все сказать… А я… ну не могу, понимаете? У меня его слова в ушах… Смотрю на него, и у меня всё сжимается внутри…

Она снова стала пересказывать, как муж рассказал ей об измене, почти теми же словами, что и в первый раз.

– Сформулируйте свой вопрос.

– Вопрос?

– Да, вы же сказали, что пришли за советом.

Я понимала, что она пришла просто высказаться. Пока будет внутри крутиться эта пластинка, пока не остановится, пока не уйдет обида, ей нужно выговаривать и выговаривать обиду, растворять ее в словах – потихонечку, по кусочку, по капельке. И она будет приходить ко мне и говорить. А я буду слушать. Ей больше ничего не нужно. Не нужны ей никакие мои советы. Она ведь уже всё решила – она с ним осталась жить и приняла эту измену, иначе бы она не ходила к психологу, а ждала развода.

Женщина растерянно посмотрела на меня.

– Так я же… Что мне спросить?

– Сформулируйте свои мысли в виде вопроса.

– Хорошо… – Она подумала. – Как мне быть?

– Жить дальше.

– Но как?

– Подумайте, что вам важнее. Та длинная жизнь, которую вы прожили вместе, или его случайное увлечение.

– Он встречался с ней пять лет.

Пять лет… И мы с ним встречались почти пять лет, четыре года и семь месяцев.

– Он мне врал пять лет. Он зачеркнул всё, что было.

– Нет. Если бы зачеркнул, вы бы ко мне не пришли. Просто сильно обидел вас. Вы можете разъехаться?

– Разъехаться? Как… Я не хочу… а дети как же?

– Вот и ответ. Простите его и живите дальше.

– Не могу. Я не могу понять, как он мне врал пять лет. Смотрел в глаза, обнимал… Не могу. Поэтому я пришла к вам. Я не хочу говорить об этом с подругами. Это унизительно.

– Расскажите, как вы познакомились.

Женщина с удовольствием стала рассказывать, как она познакомилась с мужем, как они поженились, как родилась дочка, потом сын, как они приехали сюда из Москвы, где муж преподавал, но не было перспективы, а здесь ему сразу дали хорошую должность… Чем дольше она говорила, тем больше разглаживались морщинки на ее лбу, тем светлее становилось лицо. Как хорошо иногда бывает в прошлом, как не хочется оттуда уходить. Как странно, что то, чего больше нет, живет внутри меня. И будет жить, пока я живу. Становится частью меня. Вот как эта женщина стала частью своего мужа. Или он – частью нее?

Хорошо самодостаточной Марише. Она сама иногда шутит, что она «плюс на минус» и не нуждается ни в ком. Мариша встречается время от времени с разными молодыми и не очень молодыми людьми, но никто из них не задерживается надолго в ее душе и жизни. Разве что один, за которого она собиралась замуж. Но то ли долго собиралась, то ли он не знал об этих ее намерениях или не поддерживал их – Мариша не любит говорить об этом всерьез, предпочитает отшучиваться. Но я не такая. Я совершенно не самодостаточная, мне нужен человек, с которым я становлюсь собой. Потому что я должна любить, я должна ухаживать, я должна заботиться. Конечно, я забочусь о своих котах, и они этим беззастенчиво пользуются. Но это все-таки немножко другое.

– Вы верите в Бога?

Я спросила, потому что женщина замолчала и так сидела некоторое время, как будто забыв о моем существовании.

– Нет. То есть… иногда верю. А что? – Она вскинула на меня глаза. – Саша не верит.

Саша… Слишком много в моей душе связано с этим именем. Как странно параллельно порой складываются судьбы.

– Почему вы спрашиваете?

– У Бога иногда есть ответы на те наши вопросы, на которые у человека их нет.

Женщина отмахнулась:

– Нет. Я так не хочу. Саша говорит, что это рабство. Что мы родились свободными и свободными умрем. А зависимыми нас делает жизнь. Любовь, религия, наши увлечения, даже дети.

У меня что-то стукнуло внутри.

– Часто он так говорит?

– Что?

– Нет, ничего, продолжайте.

Чем дольше она говорила, тем сильнее стучало мое сердце. Я даже перестала слушать ее на некоторое время и потом просто заставила себя вслушиваться. Может ли быть такое совпадение? Надо спросить, как ее зовут. По нашим правилам человек может написать любое имя, когда приходит – настоящее или нет. Я не знаю, как она записалась у Юлечки. Кажется, в прошлый раз она представилась Татьяной, причем как-то неуверенно. Неужели это его жена? Я как будто выспрашивала ее… Но она же сама сюда пришла, тоже не зная, кто я. Но ведь и я ничего не знала… Я и сейчас не знаю. Я только могу догадываться. Если она – Вика… Если, конечно, он назвал мне ее настоящее имя… А мог не назвать? Не знаю… Я уже ничего не знаю, ни в чем не уверена…

– Ольга Андреевна… – В дверь заглянула чем-то очень встревоженная Юлечка. – Ужас какой, не представляете!

– Юля!..

Что-то должно было произойти экстраординарное, чтобы она нарушила главное правило – не заходить в кабинет во время моей беседы с посетителями.

– Та девушка… Помните, приходила недавно… Ужас… Вот… – Юля протягивала мне разворот бесплатной городской газеты, которую нам всегда приносят утром.

Юлечка, не спрашивая разрешения, протопала через весь кабинет и положила передо мной газету. «Несчастный случай… молодая преподавательница… из окна… в тяжелом состоянии…» На фотографии, была та самая девушка, которая пришла рассказать о своей тоске и пустоте, начала было говорить, но как-то разговор не получился.

Я отложила газету, повернулась и увидела, что моя посетительница незаметно ушла, ничего больше не сказав. И очень хорошо. Я была бы рада, если бы это было совпадение, и… чтобы она больше никогда ко мне не приходила.

Я отпустила Юлечку домой, поскольку у нас на сегодня больше никто не был записан и сама пошла домой. Если кто-то и решит заглянуть к нам без записи, он увидит табличку «Перерыв». Да, у меня перерыв до завтра, я человек, не искусственный интеллект, я не могу сейчас быть полезной людям, могу быть только вредной, мне нужен отдых.

Глава 10

Я брела домой самой длинной дорогой, чтобы немного привести в порядок свои мысли, мне так легче – я иду, смотрю на небо, на птиц, на людей, идущих навстречу, и на ходу мне легче думать. Как такое могло быть? Это моя вина. Я не нашла нужных слов, не поддержала ее, не помогла ее тоске выйти наружу. Совсем молоденькая девочка, только окончила университет, говорила о каких-то стихах, я даже не поискала их, кажется, она записалась своей настоящей фамилией, оставила телефон… Или нет… Не хотела говорить своего имени… Не помню… Нужно съездить к ней в больницу… Или не нужно, ведь я совсем чужой ей человек и никак ей не могла помочь.

– Вас подвести? – Кто-то положил мне руку на плечо и прижал к себе.

– Саша…

Я не видела его так давно, что забыла это ощущение. Его рука на моем плече, он так близко, я ничего больше в жизни не хочу – только быть рядом с ним, всегда… Я помотала головой и отошла на шаг.

– Привет.

– Увидел, как ты идешь, задумчивая, медленно, и остановился… Пойдем пообедаем? У меня ученый совет в три, есть время.

Я кивнула. Не могу сопротивляться. Устала. Да, я пойду с ним обедать, буду смотреть на человека, которого люблю, буду слушать его голос, буду греться его улыбкой… Не имею никакого права. Нет.

Он увидел сомнения на моем лице.

– Оля, ну хватит уже! Жизнь такая короткая, пожалуйста… Просто пообедаем, поговорим. Расскажешь, как ты живешь.

Рассказать ему, что ко мне приходила его жена? Но ведь я не уверена в этом. И сейчас вообще у меня мысли не об этом. И я устала думать за всех – за тех, кого обидели, у кого не получилось, кого предали, обманули – люди или судьба. Я устала тащить свою вину… Я знаю, что я поступаю сейчас неправильно. Но я так устала быть самой хорошей, самой правильной. Я устала от одиночества. А мое одиночество неизбежно. Или нет?

– Олюшка… – Саша прижался губами к моему виску. – Садись в машину.

Где-то сейчас может идти или ехать его жена. Может быть, она стоит на противоположной стороне улицы и смотрит на нас. На своего мужа, родного, любимого, законного, и на меня. Я – как воровка, пойманная с поличным, все время, постоянно. Именно поэтому я и разорвала наши отношения. Потому что я не хочу и не умею красть. И учиться не буду.

Я покачала головой.

– Нет, Саша, нет.

Он еще крепче меня обнял и второй рукой открыл дверь машины, которую припарковал у тротуара.

– Ты понимаешь, если это все было не нужно никому, мы бы давно забыли друг о друге?

– Хорошо, давай поедем обедать, но…

– Я ничего другого и не предлагаю. Правда.

В ресторане, куда мы пришли, был только один человек, мужчина сидел у окна с небольшим ноутбуком и что-то сосредоточенно писал.

Мы сели подальше, а он поднял голову, увидел нас и радостно помахал мне рукой.

– Привет, Олга!

– Ты его знаешь?

Я вздохнула и развела руками. Наш город сравнительно небольшой, но не настолько, чтобы случайно в один и тот же день встретить двух знакомых. Ну вот, я называю теперь Сашу знакомым. А раньше я называла его своей судьбой. Но когда это было!

– Сколько времени мы не виделись? Ты хорошо выглядишь. Только уставшая и грустная.

– Я устала от консультаций.

– Возвращайся в университет. У нас девушка ушла в декрет, как раз есть место.

– Я тоже хотела бы уйти в декрет, Саша.

Он погладил меня по руке и ничего не сказал. А что он скажет? «Рожай, буду тайным отцом твоему ребенку?»

Эварс, а это был он, улыбаясь, подошел к нашему столу и, не спрашивая разрешения, сел рядом со мной.

– Отлично! Добрый день! Как дела, Олга? Это хороший случай – мы встретиться здесь.

В первый (и последний) раз, когда мы виделись, мне показалось, что он говорит лучше. Наверно, показалось тогда, просто от неожиданности.

– А у вас как дела? – спросила я, не здороваясь. Почему, ну почему именно сегодня я встретила обоих – и Сашу, которого не видела всё лето и весну, и начало осени, и этого странного, очень странного человека, который зачем-то приехал в Россию и почему-то решил, что будет жить у меня. И я с огромным трудом и хитростью смогла от него избавиться. Даже испортила отношения с Маришей, которая считает, что это наш первый шаг к сближению с мамой. А я его не сделала. Точнее, не дала маме его сделать. Я думаю, что Мариша ошибается, в обычной своей несущейся череде бесконечно важных дел она чего-то не поняла.

– У меня все отлично! – широко улыбнулся Эварс – и мне, и Саше. – Конечно, сейчас я в отеле, но я не… ммм… уроняю надежду.

– Не теряю надежды, – автоматически поправила я.

– Прекрасный русский язык! Ты можешь учить его всю жизнь!

Эварс сегодня выглядел как-то по-другому. Подстриг бороду? Отрастил усы? Что изменилось? Или так влияет Россия, и человек быстро становится другим?

Саша внимательно поглядывал то на Эварса, то на меня, явно ничего не понимая.

– Эварс… Давайте мы с вами в другой раз поговорим?

– Нет проблем! Когда? Я могу приехать позже вечером.

– Нет уж!

– Нетуш! – весело повторил он. – Нетуш… Это как? Это – «нет»? Почти нет?

– Это очень нет.

– Мммм… понял. Очень нет. «Нетуш!» Хорошо. До встречи! – Он с улыбкой помахал рукой мне, отдельно – Саше и вернулся за свой столик, как ни в чем не бывало стал что-то писать.

– Наверно, записывает, что такое «нет уж», – проговорила я.

– Он кто?

Неревнивый Саша спросил спокойно и равнодушно. Можно не отвечать. Он совсем не ревнивый, и это не обидно, это приятно. Я не люблю, когда меня ревнуют. Меня задевает и унижает ревность. Я не хочу быть чьей-то вещью, наверное, поэтому я и одна. Ведь многим мужчинам нужна вещь, на которую можно с удовольствием смотреть, которую можно трогать, вещь для удовольствия, вещь для удобства. Так я говорю обычно женщинам, если они не понимают своих мужчин, которые не хотят вдаваться в тонкости их переживаний. Права ли я? Кто знает, где здесь правда? И вынесем ли мы всю правду, если когда-нибудь узнаем ее о себе, о нашем мире – почему мы именно такие, как есть?

– Не знаю, Саша, кто такой этот человек, на самом деле не знаю. Приехал из Австралии вроде как. Знакомый моей мамы.

– Мамы?

Я ведь рассказывала Саше, что наша мама уехала, но попросила ничего больше не спрашивать, потому что на самом деле мы просто ничего о ней не знаем.

– Да, – вздохнула я. – Нашей сбежавшей мамы.

Саша погладил меня по руке.

– Ты прекрасно выглядишь.

Именно в этот момент Эварс посмотрел на нас, и я видела, как он приподнял брови. А он что думал? Что я живу совсем одна и буду рада любому незнакомцу, который постучится ко мне в дверь, даже если он на самом деле и прилетел из Австралии? В качестве кого, кстати? Как он сейчас получил визу? Как ученый? А он на самом деле ученый? Я ведь ничего о нем не знаю. Может быть, это нас никуда не пускают, а иностранцы по-прежнему могут к нам приезжать и изучать наш язык, который изучить на самом деле невозможно? Меняющийся, ускользающий, легко впитывающий чужое, насыщенный полутонами, скрытыми смыслами. Ты никогда не знаешь, как ставить ударение в незнакомом слове, все слова изменяются, постоянно надо следить за окончаниями, за беглыми гласными, за переходом ударения… Хорошо, что это мой родной язык. Наверное, он отражает нашу национальную сущность, содержит в себе тот самый русский парадокс, сочетание несочетаемого.

– Полчаса назад ты сказал, что я выгляжу усталой.

– Одно другому не мешает… Моя прекрасная, немного уставшая, любимая… – Саша говорил так просто, обычно, со стороны могло показаться, что он говорит о чем-то обычном, бытовом – мирно, душевно, по-дружески. Саша ведь мой лучший друг, самый верный, самый нужный, который знает обо мне все, потому что я хотела, чтобы он знал обо мне все, я хотела быть его частью…

Я таю под его взглядом, я теряю ощущение реальности, я забываю о всех обещаниях, данных самой себе… Такой ненадежный друг – ты сама…

Я распрямилась на стуле, сильно потерла виски. Как морок какой-то. Что со мной?

– Саша… – Я заставила себя сосредоточиться, говорить внятно. – У меня проблемы на работе. Точнее… У одной девушки, которая пришла ко мне за советом. Поэтому я очень расстроена. Она бросилась из окна и теперь в больнице в тяжелом состоянии.

– Да что ты? Почему?

Я немного отвыкла от этого олимпийского спокойствия, с которым Саша принимает плохие новости. Он в принципе спокойный, поэтому с ним всегда хорошо. Даже когда он пишет, что он измучен, он ставит все запятые внутри и точку в конце предложения. Он не ставит отточий, восклицательных знаков, тем более не посылает рассерженные фиолетовые смайлики, рыдающих котят, скачущих от восторга кроликов, как мы обычно с Маришей, когда обмениваемся эмоциями письменно. У Саши мало эмоций, наверное.

– Она это сделала из-за несчастной любви. Ее обманул мальчик, наверное, это была ее первая серьезная любовь, первые отношения. Я чувствую себя виноватой. Я плохо с ней поговорила. Не смогла помочь.

Саша развел руками.

– У тебя теперь сложная профессия. Преподавать легче. Зря ты ушла, Олюшка. Ты хороший преподаватель, да еще и со степенью. Возвращайся!

Мы сидим вместе, говорим, как ни в чем не бывало, как будто не было этих месяцев. Мы взрослые, спокойные люди, мы можем держать слово, данное себе, друг другу, мы не будем делать глупости…

– Я, наверное, пойду, Саша.

Он помолчал, на секунду положил руку на мою и тут же отнял ее.

– Хорошо.

И ничего больше не сказал, не остановил меня, не догнал. Дождался, когда я уйду, и только тогда вышел. Я видела, как он проехал мимо меня. Почему-то мне стало так обидно, так невыносимо больно. Зачем он подошел ко мне, зачем разбередил душу? Уже ведь почти не болело. Почти забылось, почти заросло.

– Олга! – Эварс догнал меня, когда я уже свернула на другую улицу. – Ты ходишь быстро. Быстрые длинные ноги. Ты красивая женщина.

– Спасибо, – машинально сказала я. Я увидела, что Саша развернул машину и поехал обратно. Но, заметив, что я иду с Эварсом, проехал мимо.

Нет, это не Саша. Это мои миражи. Просто похожая машина. За рулем сидела женщина с поддутыми и сильно накрашенными губами, как будто говорила «У-у-у-у-у…» А я решила, что Саша. Обрадовалась… Сильно стукнуло сердце… Мое сердце любит Сашу. Голова не любит или не хочет любить, а сердце любит, сильно стучит, разгоняется при встрече с ним, пытается заставить меня развернуться и бежать за ним, не думая, что будет завтра. Жить сегодня. Не получается так. Сегодня заканчивается и наступает завтра – то завтра, о котором ты не думала, боялась, прятала голову в песок. Мне мама часто говорила, когда я была маленькой, – пока ты прячешь голову в песок и думаешь, что тебя никто не видит, кто-то подойдет и выдернет у тебя самое красивое перо и убежит с ним. Я сначала не понимала, где же у меня находятся эти перья? Спросила как-то маму, она долго смеялась, обнимала меня и сказала, что перья – невидимые. Лет до десяти я верила, потом поняла, что мама шутит, как обычно. А еще лет через двадцать пять поняла, что моя юная мама очень много знала о жизни. Как я хочу с ней поговорить! Может быть, мы неправы с Маришей, что решили не общаться с ней? Ведь мы ее нашли! Почему бы нам просто не забыть обиду и не написать ей? Точнее, не попробовать еще раз… Ведь я писала, когда мы ее нашли. Мама тогда ничего не ответила, даже не открыла мое сообщение. Не открыла – и всё.

– Когда вы уезжаете?

– Русский человек говорит «вы», если хочет показывать дистанция, – улыбнулся Эварс.

– А австралийский человек чего на самом деле хочет?

Почему-то улыбающийся иностранец, ничего не понимающий в нашей жизни, незнамо зачем приехавший сюда, привязавшийся ко мне, появившийся сегодня в самый неподходящий момент (зачем он вообще пришел в это кафе?!), раздражал меня неимоверно.

– Мне очень нравится Россия. Жить в России. Это другой мир. Я не понимал ничего, когда был дома. Здесь я вижу всё по-другому. Наверное, я русский в моя душа.

В этот момент две машины на наших глазах столкнулись на повороте, ни один водитель не хотел пропускать другого, а тут еще и развозчик продуктов на велосипеде решил быстренько пролететь по переходу и навстречу ему – два школьника на электросамокатах. Мальчики упали, столкнувшись с велосипедом, сумка разносчика открылась, из нее выехала колбаса и рассыпался пакет с мандаринами. Из слегка стукнувшихся машин выскочили два водителя и пошли друг на друга. Эварс вытащил телефон и стал их снимать.

– Ставите истории о нашей жизни?

Он неопределенно улыбнулся.

– Красиво! Русская жизнь имеет интересный колорит.

– Вы неплохо говорите.

– Я учил русский в университете. И у меня соседка русская, моя хорошая подруга. Мы часто разговариваем по-русски.

– Она давно уехала из России?

– Убежала! – засмеялся Эварс.

– А вашу соседку зовут не Мария, случайно?

– Пойдем есть очень вкусный русский суп… боршть… В тот ресторан, где мы сейчас были, невкусно, но хороший кофе. А боршть надо есть в другой ресторан… в другом ресторане, – сам себя поправил Эварс. – Трудно. Постоянный контроль. Рестора-ну, рестора-не, рестора-ном. – Он помотал головой. Как вы это делаете?

– Автоматически.

– Идем?

Я кивнула, сама не знаю почему. Я не хотела супа, и тем более борща, я не хотела ни о чем говорить с Эварсом. Но какая-то мысль или ощущение, что-то невнятное, немного тревожное, но в общем хорошее заставило меня кивнуть.

Эварс за несколько дней успел обнаружить наш самый лучший и дорогой ресторан. Я была здесь один раз, с Сашей, в самом начале наших отношений. Я так хорошо помню этот день, темный, сумрачный, с сильным пронизывающим ветром, помню чай с облепихой, который мы не стали пить, выпили вина и поехали ко мне. И это был один из самых лучших дней в моей жизни. Не потому, что произошло что-то необыкновенное, то, чего не было до или после. Не знаю почему. Я была счастлива до кончиков пальцев. Я понимала, что так не будет всегда, что таким счастьем невозможно наполняться долго. Но я чувствовала – это мой человек, это человек, с которым я буду долго-долго, наверное, всю жизнь, человек, для которого я родилась. Чтобы сделать его счастливым и чтобы он сделал счастливой меня. Я просто не знала, что у него уже есть дети, которые хотят его любви и внимания, есть жена, близкая и родная, и хорошая, от которой невозможно уйти, как от самого себя. Не знала. И была счастлива. Как инфантильная, глупая, бессмысленная дура.

Я заставила себя поднять глаза на Эварса, который что-то говорил мне, сам посмеивался, кивал. Вот хорошо человеку! Самодостаточен абсолютно, прямо как моя сестра-двойняшка Марина.

– Вы сказали, что хотите написать книгу о современном русском языке?

Эварс горделиво улыбнулся. Улыбка у него приятная. Ну и что? Что мне его улыбка?

– И о его носителей.

– Носителях.

– Да.

– Это будет кому-то интересно в мире?

– Конечно! Разумеется. Непременно. Еще бы. А то! Без сомнений.

Я с некоторым подозрением посмотрела на своего собеседника.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Да! Отлично! Особенно потому, что вы сидите здесь со мной. Это много другие разные способы сказать «конечно».

– Ясно…

Я повнимательнее взглянула на иностранца. Что мы знаем о них? Что они такие же, как мы? Все, без исключения? Что у них другой язык, другая история, другие гены, но тоже два глаза, два уха, две ноги и две руки, на каждой из которых по пять пальцев, гнущихся только в одну сторону, и от этого мы с уверенностью считаем, что они совершенно такие же, как мы?

– Олга… – Он смело положил руку мне выше запястья. Я аккуратно вытащила руку. – Вы такая красивая, я не могу дышать.

– Не дышите.

Эварс засмеялся.

– И остроумная. Очень редкий… – Он не знал слова и показал руками – сложил ладони вместе, как будто лепил снежок. – Микс!

– Сочетание.

– Да!

Я пожала плечами:

– Я не вижу своей красоты, даже если она и есть.

– Почему вы сегодня грустная?

– У меня проблемы. Девочка, которая пришла ко мне за помощью, вышла в окно.

– Она умерла?

– Нет, но она в больнице. Я должна была помочь, но не смогла.

Эварс сочувственно покачал головой.

– Вы могли ее остановить?

– Не знаю.

– Вы хотите поехать к ней?

– Да. Я не уверена, что ей это нужно.

– Доброе слово нужно всегда.

Странно, что так говорит иностранец, и не сказал мой Саша, самый лучший на свете Саша, близкий, любимый. Нет, ничего не прошло. Нет, я врала себе. Я по-прежнему тоскую, я его не забыла, и забыть, наверное, не смогу. Но почему он так равнодушно ко всему относится? Он знает какую-то другую правду? Понимает, как очень хороший психолог, что мы мало что можем? В основном портим? Что у того, кто плывет по течению, путь проще, надежнее и длиннее, не оборвется в одночасье? Если ты не борешься с течением, оно тебя не захлестнет, не накроет с головой. Так учат, кажется, даосы. Китайской цивилизации пять тысяч лет как минимум. Возможно, передвижение по независимо текущей от тебя реке во времени и пространстве позволило им выжить и сохранить свою цивилизацию без кровавых купюр. Но мы не китайцы. «Плыть по течению» в русском языке это слабоволие и малодушие, а не мудрость, терпение и сила. Но ведь на самом деле иногда нужна сила, чтобы отступить, чтобы не бороться за то, что ты иметь хочешь, но не должен.

– Олга…

– Да? – Я с трудом заставила себя посмотреть на Эварса. Зачем он сидит сейчас передо мной? Что ему от меня нужно?

– Вы как будто здесь и не здесь.

– Это правда.

– Где вы?

– Ешьте борщ, остынет. Его надо есть горячим.

– Русские едят много очень горячая и очень холодная пища. Мне нравится это. Яркие эмоции. Яркий вкус.

– Вы знаете нашу маму?

Он неопределенно кивнул, улыбнулся и поднес мне свою ложку:

– Вкусно… М-м-м… Хотите попробовать?

– Спасибо, нет. Я пойду. Я поеду в больницу к девочке.

– Я с вами. – Он махнул рукой официанту и положил на стол две тысячи рублей.

– Не будете доедать?

– Нет.

– А ждать сдачу?

Эварс широко улыбнулся:

– Первое правило в России, если хочешь понравиться русским, – «не показывай, что ты любишь деньги больше, чем людей». Нет, не буду. Я еду с вами.

– Где вы прочитали такое правило?

– Слушал блог о России, вела одна девушка, которая много общается с иностранцы. Это правильный совет?

– Абсолютно.

То неопределенное, но приятное чувство, которое было у меня в самом начале сегодняшней встречи с Эварсом, снова появилось. Как будто кто-то тихо шепнул мне на ухо: «Всё не так уж и плохо…» Больше ничего – никаких определенных обещаний, даже намеков. Просто не плохо. Не пусто и не тошно. Не одиноко и не простреливает душу от холода и боли.

Глава 11

Я была уверена, что меня не пустят к девушке, которую на самом деле звали не Маша и не Настя, а Оля, так же, как меня. И меня это как-то неприятно поразило.

К Оле меня неожиданно пустили. Оказалось, что меня знала женщина в приемном покое, я тоже не сразу, но смутно помнила ее лицо. Она приходила ко мне два или три раза, у нее пропал муж и после двух месяцев бесполезных поисков обнаружился в соседнем районе, без документов, денег, почти без одежды, избитый и ничего не помнивший о том, что было, – ну вроде как. И мы с ней пытались понять, как же ей быть дальше, потому что она-то подозревала, что никто его не увел в рабство, не опоил и не ограбил. А что он просто уехал к своей старой зазнобе, там пил-гулял и догулялся вот до такого состояния. Она вся извелась, потому что он, с одной стороны, нашелся, а с другой, был виноват и к тому же требовал жалости и внимания, но она ему совсем не верила, потому что не верила еще до исчезновения.

Я очень хотела посоветовать ей расстаться с мужем, дрянным, слабым мужичонкой, но не решалась этого сделать. Мне казалось, что она привыкла жить в постоянной борьбе с характером и дурной природой мужа, дети, родившиеся рано, выросли и уехали в Москву, и, лиши ее этой привычной борьбы, она останется в пустоте. Она привыкла его воспитывать, исправлять, радоваться своим маленьким успехам – три месяца не курил, два не пил, полгода не ходил в букмекерскую контору просаживать деньги на ставках. Когда она рассказывала об этом, щеки ее розовели, спина выпрямлялась – а не наоборот. То есть она от борьбы не устала, она этой борьбой жила. Она его простила и стала бороться дальше. Даже сейчас она успела сказать мне, что муж пьет по-черному, и она не знает, что делать, но уже кое-что придумала.

Оля лежала в палате реанимации, куда пускают и родственников с трудом, только в самом крайнем случае, но меня, как психолога, пустили. Она была в сознании, дышала сама, рядом стояла капельница. В палате, кроме нее, было еще четыре или пять человек, мужчины и женщины вместе, все, как и положено в реанимации, абсолютно голые, кто-то прикрыт простынкой, кто-то нет.

Мужчина, лежащий рядом с Олей, стучал рукой о кровать, говорить он не мог (у него в горле была дыхательная трубка) и только стучал и стучал. Санитарка или медсестра, которая привела меня, шикнула на него:

– Серёнь! Ну харэ уже! Стучишь и стучишь! Нервов нету на тебя!

Мужчина застучал изо всей силы.

– Может, ему что-то надо? – повернулась я к медсестре.

– Ну, спроси его, чего ему надо! Кто ж знает, чего он хочет! Уйти, наверное.

– Плохо, можно попить, плохо… – прошелестела женщина с другой койки.

– А кому ж сейчас хорошо? Мне хорошо?

– Дать ей воды?

– Ну дай, вон налей из-под крана. Добрые все, одна Лена злая… – Медсестра обернулась к женщине. – Тебе можно воды-то? Что сказал врач? Или капельницу привезти?

– Можно…

– Ну, давай, налей, – махнула мне медсестра, – чашка вон там стоит.

– А… – немного растерялась я, – чья это чашка?

– Чашка-то? А кто ж ее знает? Я вот тоже не знаю, чья я. А ты говоришь – чашка…

Жалко, Эварса не пустили. Вот он бы сейчас порадовался – такая колоритная картинка российской жизни. Записал бы себе – и словечек, и ситуации – для будущей книги. Все равно бы ничего не понял, разве поймешь русского человека с полпинка? Но ярких деталей набрался бы.

Мне врач успела сказать, что маму Оли в палату реанимации не пустили. Я видела в коридоре около отделения женщину, которая, похоже, сидела уже очень давно – судя по усталости позы, обреченности на лице. Еще врач предупредила, чтобы я была в палате недолго и по возможности уговорила Олю что-то сказать. Врач считала, что девушка говорить может, но просто не хочет. Она вышла из окна второго, довольно высокого этажа, и по счастью даже ничего себе не сломала. Ей сделали рентген, поставили капельницу, но она не реагировала на врачей никак, хотя по физическому состоянию должна была.

– Оля…

Я видела, как у девушки слегка дрогнули ресницы. Глаза ее были по-прежнему закрыты. Я к ужасу своему поняла, что не подготовилась. И с ходу не знаю, что сказать. Я, достаточно опытный психолог, не знаю, что сказать девушке, которую мама когда-то назвала так же, как моя – меня. Жесткое, холодноватое полное имя Ольга и мягкое, легонькое Оля, застревающее на языке говорящего, остающееся там – то ли произнесли, то ли нет, ойкнули, хлюпнули или побаловались просто…

– Привет, Оля… Это Ольга Андреевна… Ты меня слышишь?

Ресницы ее дрогнули опять. Слышит, конечно. Но будет ли говорить? Спросить ее, зачем она это сделала? И так понятно. От отчаяния и нахлынувшей пустоты, в которой она утонула. Сказать, что жизнь прекрасна? Она мне не поверит. Что жизнь и без того коротка? Какая ей разница – она не хочет жить, ей жизнь эта не нужна больше. Взяла и вышла в окно – хотела уйти туда, где ничего уже не больно. Не получилось, осталась пока здесь – мучиться, стесняться своих щек, носа, ног, всего, что не пригодилось тому, кто обманул, кто не любил, а был рядом, пользовался – Олиным телом, Олиной душой, Олиной огромной любовью. Осталась – сожалеть об ошибках, думать, в чем была неправа, почему так вышло, вспоминать, вспоминать…

– Оля… В коридоре сидит твоя мама, ее к тебе не пускают.

Я не надеялась на ответ, осторожно погладила девушку по руке. Детская еще ручка, с коротко остриженными ногтями, царапками от кота, кривым паучьим мизинчиком и безымянным пальчиком на правой руке – много училась, писала на клавиатуре, я вижу часто такие руки у очень молодых. Как, наверное, разрывается сердце у ее матери… Я еще постояла рядом и хотела уйти. И увидела, что губы девушки слегка разомкнулись. Я замерла. Почти не открывая губ, Оля проговорила:

– У меня больше ничего нет.

– У тебя есть жизнь.

– Моя жизнь – это он. Он меня обманул. Он ушел. Я не хочу без него жить. Не могу.

Она говорила еле слышно и совсем невнятно, мне пришлось наклониться ниже, и все равно часть слов я не понимала – догадывалась. Я очень надеялась, что Оля когда-нибудь сможет говорить четче и что неудачный во всех отношениях прыжок из окна не сделал ее инвалидом. Врач сказала, что девушка скорей всего сильно ударилась головой, и это может проявиться позже.

– Заговорила? – Только что зашедшая в палату врач, проверяющая состояние остальных больных, обернулась на Олю. – Ну вот и хорошо. Переведем ее завтра в обычную палату.

– Я все равно умру, – сказала Оля уже громче и достаточно четко.

– Тогда перевезем в психиатрическую больницу, – вздохнула врач. – Мне проблем не нужно. Пусть тебя там полечат – от жизни и от глупостей. Как раз филиал отремонтировали, там раньше курятник был, а теперь еще одиннадцать коек поставили. Психов все больше становится. Людей меньше, а психов больше.

Я вышла из палаты, Олиной матери на ее месте не было, и я малодушно порадовалась. Я решила, что просто обязана позвонить ей и постараться им чем-то помочь.

– Олга! – Эварс, оказывается, никуда не ушел и поджидал меня во дворе больницы.

Не ушел и… хорошо! Мне не хотелось сейчас оставаться наедине со своими мыслями, горькими сожалениями, сомнениями. Приятный человек, вежливый, интеллигентный, симпатичный, ищущий. Чего-то хочет, приехал в нашу страну, пытается понять нас и наш язык. Почему он мне сначала так не понравился? Потому что рядом со мной – Саша, постоянно, ежесекундно, в прошлом, из которого я никак не уйду, и в настоящем, невидимый никому, мешающий мне жить? Потому что я, как Оля без своего неверного возлюбленного, тоже не хочу жить без Саши? Жить нормально, радоваться солнцу, небу, птицам, хорошим людям, вкусной еде, цветам, книгам? Я хочу тосковать и упрекать себя – то в том, что я встречалась с Сашей, зная, что он женат, то в том, что не стала настаивать ни на чем, довольствовалась ролью тайной любовницы, то в том, что не могу его забыть.

– Как себя чувствует эта бедная девушка?

– Плохо.

– Время лечит всё.

У него такой милый акцент, добавляющий всему, что он говорит, какого-то особого смысла. Мы вообще любим иностранцев, но особенно тех, чей родной язык – германской группы. Какая-то особая прелесть в том, как они коверкают наш язык, прокатывают «р», спотыкаются на шипящих, не смягчают согласные, не справляются с длинными словами, падежами, бесконечной игрой слов и смыслов нашего податливого и сложного языка, падкого до всех заимствований, которые он поглощает, перерабатывает, подминает под себя, заставляет жить по своим законам, хотя сам законы никакие не любит, как, собственно, и мы сами, безалаберные носители великого языка. Кто сказал, что он великий? Ну конечно, мы сами. Главное – вовремя объявить себя царем. На планете, где главный закон жизни – борьба за выживание, нельзя проморгать свой трон – займут, а тебя заставят мести пол и мыть царю ноги.

– О чем вы думаете?

– О том, как вы симпатично говорите по-русски.

– Правда? – Эварс так искренне улыбнулся. Симпатичный иностранец. Никогда не будет мне по-настоящему мил, потому что сердце мое занято. Но на самом деле невероятно симпатичный. Хорошая улыбка, открытая, глаза смотрят прямо, в них – интерес и симпатия.

Наверно, я слепа и глуха. Я выбираю не тех и не то, всегда, всю жизнь. А тех и то – отметаю.

– Вы не были еще на нашей колокольне, откуда виден весь город и окрестности?

– Колокольне… Колокол… Собор, церковь, да?

– Да. Пойдемте.

– Ты знаешь, что «церковь» и church это одно и то же слово?

– Правда? – удивилась я. – А звучат совсем по-разному.

– Много таких слов. Корова и cow, ветер и wind, Луна и Moon, даже любовь и love.

– Точно? Такие разные слова…

– Чувство не разное, – Эварс подмигнул мне. – Через немецкий язык это хорошо слышать, немецкий ближе, он меньше м-м-м… идти в разные стороны, так?

– Разошлись, – подсказала я.

– Да! Меньше разошлись! Любовь – Liebe – love. Теперь слышишь?

– Теперь слышу…

Слышу и то, что он называет меня на «ты». Моя бабушка всех называла на «ты», не потому что была такой уж простой женщиной, она часто говорила – в Швеции даже короля называют на «ты», потому что люди все чувствуют свое родство. У нас страна гораздо больше, чем Швеция, и вообще – где мы, а где шведы, всё другое, но мы же все дальние родственники. Права ли была бабушка, чьи близкие родственники потерялись во время войны, не знаю. Мне иногда трудно перейти с человеком на «ты», с Эварсом это произошло само собой. Иностранец, не так чувствует наш язык. В его родном языке все зовут друг друга на «вы», даже мать своего младенца. Так далеко люди друг от друга, так глубоко и прочно сидят в своем коконе.

Глава 12

Иногда очень нужно посмотреть на привычное глазами чужака, которого восхищает и неожиданно смешит или пугает наше обычное, останавливает то, что я даже не замечу.

Мы шли с Эварсом по городу, и я смотрела на всё его глазами. Старые вывески с советскими буквами – когда-то центральный универмаг, от слова «центральный» осталось «тра…ны», и Эварс прочитал это как «штаны», новехонькая церковь с тяжелыми формами, неправильно вытянутыми ярко-голубыми куполами и рядом – старая без крестов, которые когда-то сняли, а поставить обратно не собрались, наша знаменитая голубятня с белыми мохнатыми голубями, которую оставили, не стали разрушать, спрямляя трамвайные пути, – хозяин голубятни стоял в полном смысле насмерть, точнее лежал на проезжей части. И его почему-то не забрали в кутузку и не оштрафовали, а пожалели. И, конечно, наша местная достопримечательность, про которую только ленивый не писал в Сети – большой бюст Ленина с отбитой наполовину головой, которую перетащили уже в четвертый раз – из двора университета в парк, потом в другой, потом зачем-то на старую автобусную базу и вот теперь – просто бросили на пустыре. Там когда-то один успешный человек начал строить себе большой дом в стиле московского барокко, больше у него похожий на стиль марокканских доджей, но, не достроив, сначала сел, потом, вернувшись, взял закопанные деньги (так считают у нас в городе) и уехал куда подальше.

Все наши блогеры и неблогеры уже сто раз сфотографировались с несчастным бюстом Ленина, телевидение показывало его, по-разному трактуя плачевное состояние скульптуры, но она так и кочует с места на место, привлекая все новых и новых энтузиастов, в основном юных, которые на потеху будущим зрителям ковыряют ей нос, запихивают в разбитую голову сор, рисуют на ней свастики, другие знаки, менее наполненные сакральным смыслом, смешные и ужасные рожицы, карябают свои имена и загадочные письмена, не имеющие рационального объяснения, в стиле граффити. Скульптура постепенно стала настоящим арт-объектом, коллективным творением отсутствующего разума.

– Это странно… Вы, русские, всегда отказываетесь от всё ваше прошлое…

– Да. «До основанья, а затем…»

– Что?

– Ничего.

Никогда мне не станет настоящим другом человек, который не знает нашего культурного кода. Как ему это объяснить? А собственно, почему я решила, что мы должны стать друзьями? Я с подозрением взглянула на Эварса, который увлеченно фотографировал несчастную скульптуру вождя с огромной пробоиной в голове. Чем он мне вдруг так понравился? А как он может не понравиться? Я постучала себя по щекам. Нервный день, не могу собраться. Шарахает, мысли толкутся, наступают друг другу на ноги. Да, у моих мыслей есть ноги, они могут разбежаться в разные стороны, и тогда в моей голове не останется ничего, кроме одного имени, которое я не хочу больше никогда произносить.

– Пойдемте, пожалуйста. – Я слегка потянула своего неожиданного товарища за рукав куртки. Приятный материал. На вид – обыкновенная плащовка, а по ощущению – как тонкая замша. – Вы хотите забраться на колокольню?

Я уже сама не хотела идти пешком до колокольни, и ехать не хотела, и вообще как-то расхотела смотреть на город глазами иностранца. Почему у нас столько убожества? Нищета, облезлые стены, рухнувшие крыши и провалившиеся лестницы, вросшие в землю дореволюционные домики, пережившие две мировые войны и не пережившие первые двадцать лет нового тысячелетия. Хозяева бегут, бегут, за счастьем, за лучшей жизнью, за комфортом в большие города, в основном – в один и тот же город, равнодушно принимающий и так же равнодушно пережевывающий людей разных мастей, религий, убеждений. Хозяева уезжают, и дома очень быстро ветшают, самоуничтожаются, без человеческого духа и тепла. Зачем всё это видеть иностранцу? Зачем мне с ним говорить на эти темы? А если мне больше не с кем об этом поговорить? Раньше мы обо всем говорили с Сашей, и всегда находили общий язык. Мы так редко спорили с Сашей… А если и спорили, то о чем-то далеком, что не касалось меня лично, моей души. Почему я об этом думаю? Я только что видела Сашу, впервые за столько времени. И, кажется, должна была что-то понять. Что-то, чего никак не могла понять раньше. Разве он сделал шаг мне навстречу? Настоящий, внятный шаг, который не спутаешь ни с чем? Писать «я скучаю» – легко. А сказать что-то внятное в лицо – трудно или… невозможно. Скучаешь – можно встретиться и вернуться к прежней жизни. И уже не так скучать.

Я остановила себя саму, тем более, что Эварс что-то меня спрашивал, а я не могла взять в толк, чего же он хочет.

– Олга… Я купил одну удивительную вещь… Не понимаю, как ее открыть.

– А что это?

– Ммм… Я думал, что это… сейчас… – Эварс посмотрел в телефон. – Само-вар! Да-да, самовар. Забыл слово. Сам варит! И туда надо налить воду, чтобы пить чай.

Так мило не смягчает согласные – «пит», «налит»… Всё не так, и всё так мило. Он заметил мою улыбку:

– Что? Неправильно говорю?

– Нет-нет, всё отлично, продолжайте! Продолжай…

– Я купил чай. Но не могу открыть самовар. Где налить воду? Можете зайти ко мне, посмотреть? Возможно, это какая-то русская тайна…

– Лучше сказать «секрет». Может, он не открывается? Просто сувенир? И не русский, а китайский? У нас в основном всё китайское продается. Где вы его купили?

– В центре города, в особый магазин. В особом магазине. Да, так?

– Да. Он старинный?

– Не уверен. Точнее, надеюсь, что старинный.

– Магазин на первом этаже в зеленом доме?

Эварс протянул мне фотографию магазина.

– Здесь!

Это тот магазин, где я однажды увидела кастрюльку, которая пропала у нас в детстве. Кастрюльке было много лет, снизу на дне было написано какое-то слово, которое никто не мог разобрать, ручки у нее были сделаны в виде переплетающихся змеек, на крышке сверху сидел человечек в островерхой зеленой шляпе. Бабушка в ней никогда не готовила, фарфоровая кастрюлька стояла в буфете, несколько раз в году на праздники ее доставали, и бабушка укладывала туда теплые пирожки или кабачки, жаренные кружочками, и ставила на стол. Мы с Маришей всегда загадывали – на кого из нас первую посмотрит человечек на крышке, той и будет счастье. Какое именно счастье ожидало нас, мы не уточняли, но споров всегда было много, потому что нельзя было поворачивать кастрюльку к себе и тем более подкручивать крышку, чтобы тебе повезло больше.

Когда кастрюлька пропала, бабушка переживала, рассказала нам, сколько, оказывается, приключений и передряг пережила эта кастрюлька. Бабушка говорила, что ее сделали в девятнадцатом веке, она, как и еще несколько вещей в нашем доме, принадлежали прабабушке, дочке «красного священника», перешедшего на сторону советской власти и убитого за этого кулаками.

Я так жалею теперь, что невнимательно слушала бабушкины рассказы. Мне это казалось чем-то неважным, скучным, никому теперь не нужным. Все интересное – здесь и впереди, зачем копаться в темном, страшном, далеком прошлом? Наверное, я была не очень умным ребенком. Как бы мне теперь было интересно поговорить с бабушкой, узнать как можно больше о своих предках, понять, почему я такая, почему Мариша совсем другая, на кого мы похожи, чей бессмертный дух живет в нас и не дает покоя.

Кастрюлька пропала при странных обстоятельствах – просто однажды перед майскими праздниками бабушка всплеснула руками и стала перерывать весь буфет, а потом и все остальные полки. Пропала, как будто ее и не было. В апреле и марте к нам никто чужой вроде бы не заходил, а до этого бабушка перемывала все в буфете, и кастрюлька была на месте.

Пару лет назад я увидела кастрюльку в антикварном магазине, куда зашла, чтобы купить какой-нибудь оригинальный подарок Саше на Новый год. Я не могла ее спутать. Кастрюлька стоила невероятно дорого, полторы моих зарплаты – продавщица уверяла меня, что это дореволюционный фарфор, фабрики Кузнецова. Я все равно решила ее купить, даже хотела оставить залог. Продавщица залог не взяла, зато обещала поговорить с хозяином, попросить скидку. Я договорилась с Маришей, что мы купим ее напополам. Но когда я пришла через день, кастрюльки уже не было. И продавец был другой. Про кастрюльку ничего не знал, не помнил ее и активно предлагал мне столовый сервиз, сделанный в ГДР в 1978 году. Или хотя бы подстаканник РЖД, или матрешку ручной росписи, или кольцо с крошкой лунного камня, или медный сувенир-оберег под матрас, для семейного счастья (или здоровья, если семьи нет), или латунную миску для собаки, сделанную в виде чашки с блюдцем, или дверной колокольчик с черным кожаным ремешком, похожим на нагайку.

Я еще пару раз заходила в магазин, Мариша уверяла меня, что я всё придумала, что кастрюлька мне приснилась – от одиночества и ностальгии по детству. Со временем я решила, что так оно и было. Если только ее не купила сама Мариша, чтобы я не прочитала то загадочное слово и не поняла что-то про нас и наше прошлое. Ведь иногда стоить потянуть за какую-то ниточку и – пошло-поехало…

Глава 13

Стало темнеть, я вызвала такси, мы с Эварсом все-таки заехали на колокольню, где теперь сделали платный вход, платный подъем по лестнице и платное фото с колокольни, для этого специально поставили наверху человека.

– А если я сфотографируюсь и не заплачу? Что ты сделаешь?

Парнишка лет пятнадцати, замерзший на ветру, который задувал так, что два самых больших колокола время от времени задевали друг друга и издавали томительный низкий звук, испуганно на меня посмотрел:

– Вы не заплатите за фото?

– Ты хочешь сказать, что все платят? Ты в каком классе учишься?

Он так же испуганно захлопал глазами.

– В девятом. Я маме помогаю.

– Хорошо, молодец. Только с какого перепуга лестница на колокольне платная стала?

Эварс прислушивался к нашему разговору, что-то записывал. Интересно, что? Мой интеллигентский городской фольклор?

Таксист, пожилой, но очень бодрый, услышав иностранный акцент Эварса, стал приставать к нему с политическими вопросами, убеждая его в том, что страна наша хороша сама по себе, независимо от того, сколько у нее на сегодняшний день друзей и врагов. Эварс улыбался, кивал, соглашался, таксист все равно кипятился, поехал вокруг города, чтобы поговорить с иностранцем подольше.

Я видела, что мне пишет Саша, читала начало фраз на экране. Сообщения не открывала, но переименовала его контакт, пафосное «Тот, кто не должен звонить», сократила до аббревиатуры ТКНДЗ. Поскольку выглядело это странно, добавила гласных, получилось Токанадзоев. Как будто мне пишет осетин или адыг, пишет и пишет, надеется на взаимность… Черноглазый, горячий, с аккуратной бородкой или без… А я еду в такси с австралийцем, у которого такой милый акцент, хорошая улыбка и никаких политических убеждений – так он сказал таксисту.

– Я филолог! – повторял, улыбаясь, Эварс, не поддаваясь ни на какие провокации. – Совсем ничего не понимаю в политике, не люблю такие темы. Давайте поговорим о том, почему в русский язык остались падежи, а в английский – нет. Как вы считаете?

Тут уже таксист ничего не смог сказать, резко завернул, и мы оказались около гостиницы. Я поняла, что мы проехали пару раз мимо, пока он хотел подраться с Эварсом на тему политики и дискриминации нашей страны в англоязычном мире.

Эварс выбрал хорошую гостиницу, неприметную, построенную на боковой улице в центре, и, судя по отлично отремонтированному фасаду и входной группе старинного здания, самую дорогую.

– Заходите… – Он пропустил меня вперед. – Можно заказать что-то в номер выпить. Что вы будете?

– Ничего, – пожала я плечами. Я поняла, что я даже зря философствовала про себя о «ты» и «вы», он путается, он вообще не чувствует разницы.

– Все русские любят выпить, нет?

– А все австралийцы – потомки сосланных преступников, нет?

– Нет, – засмеялся Эварс. – Но многие.

– Ну и многие русские любят пить, у них есть ген, позволяющий им много пить. А у меня, наверное, нет. Я плохо себя чувствую, когда пью.

– Твоя голова болит?

– И голова болит, и вообще я чувствую, как будто я внутри какой-то капсулы, и я не могу оттуда вырваться.

– Капсулы… это что?

– Таблетка! – я показала пальцами крохотную капсулу. – Я большая, а капсула маленькая, меня туда посадили, мне плохо и тесно.

– Интересно… – улыбнулся Эварс. – Хорошо, тогда мы будем пить китайский чай из русский самовар! Если ты знаешь, как налить туда вода.

Я огляделась. В номере не было ни одной вещи, вообще ничего.

– Где ваши вещи?

– В шкаф. Я всегда всё убираю в его место.

– На свое место, – автоматически поправила я. – Почему?

– Почему?! Потому что не люблю… сейчас… – он потыкал в телефоне, – бардак!

– Понятно…

Я покрутила в руках самовар, щедро расписанный по бокам.

– Самовар ваш – подделка, не старинный. И судя по всему, не открывается. Можно отнести его обратно. Сколько вы за него заплатили?

Эварс протянул мне чек. Я хмыкнула:

– Щедро…

– Щедро?

– Когда не жалко денег.

– А! Бросать деньги ветру!

– На ветер. Ну да.

Эварс принес горячей воды из кулера. Я не стала садиться на диван, где удобно расположился мой новый товарищ, а пододвинула большой черный стул и села напротив, кресла в комнате, обставленной строго и пафосно, не было.

Пуэр, который заварил Эварс, пах рыбой. Кажется, это правильный запах для этого сорта чая, но я не люблю сложные китайские чаи, ядрёные индийские приправы, приторные турецкие сладости… Я нервничаю, я бешусь? Конечно. На экране появляются Сашины сообщения, я их читаю краем глаза. Я выключила совсем телефон, чтобы не видеть их. Зачем он мне это пишет? «Давай поедем куда-то на выходные», «Давай поедем в Казань». А что будет в Казани? Прекрасная гостиница с удобным номером, который может позволить себе декан, дорогой ресторан, много часов вместе, близко, невыносимо близко, когда тебя нет, ты растворяешься в нем, его запахе, его руках, его желаниях, когда время останавливается. А потом – обратная дорога с разговорами ни о чем – потому что говорить о главном невозможно. Ведь он всё решил. А я всё равно ничего не решаю. Быстрая мучительная близость утром, на прощание – еще предстоит обратная дорога, в поезде, в отдельном купе-люкс с раскладывающимся диваном для любовных утех и дальше на Сашиной машине, которая будет ждать нас на хорошей охраняемой стоянке недалеко от вокзала. Хорошая машина хорошего человека, который любит меня и хочет быть со мной – иногда. И я тоже хочу быть с ним, только я хочу быть с ним всегда. В этом наша главная разница. Я хочу, но не должна хотеть. Порядочный человек во мне сердится на того слабого и непорядочного, который любит Сашу, любит себя, свои удовольствия, который боится остаться один, боится остаться без детей – есть очень большая вероятность, что так и будет, самые последние годы женской молодости я провела с Сашей, просто так, ради удовольствия, получается так.

– Олга! – Эварс приятно улыбался, протягивая мне лукум. – Это тоже подделка?

– Не знаю. Не люблю лукум.

– У вас плохое настроение?

– Простите. Я, наверное, пойду, ведь я уже оценила ваш самовар.

Эварс легко встал и подошел ко мне, слегка обнял за плечи.

– Почему вы, русские, всегда думаете о всё плохое?

– С чего вы так решили?

– У вас такие лица.

Я положила руку на его ладонь, чтобы снять ее со своего плеча, но он только крепче обнял меня.

– Олга… Ты очень красивая…

Чужой, совершенно чужой мне мужчина, обнимает меня. Я вижу его второй или третий раз в жизни, я почти ничего о нем не знаю. И мне почему-то не противны его объятия. Я люблю Сашу, а сейчас меня обнимает другой. Или я думаю, что люблю Сашу. Просто мне одиноко, мне не хватает тепла, я хочу быть любима?

Все произошло так легко и естественно, как будто мы с Эварсом уже не первый раз были близки. Это было хорошо и приятно, я забыла на время о Саше, о своих мучительных сомнениях, мне доставляли удовольствие его объятия и поцелуи, его простая и неожиданно настойчивая близость.

– Тебе хорошо со мной? – Эварс улыбался, и я загляделась, уже не первый раз, на эту улыбку. Неужели он так живет всегда? Так часто улыбается, почти всё время, милое, очень милое улыбчивое лицо, как было бы приятно видеть эту улыбку часто, с ней всё светлее и лучше.

– Да.

Я понимала, что должна спросить его, есть ли у него жена, девушка, невеста, постоянная подруга. Обязана – не ради далекой подруги или жены, оставшейся ждать его в Австралии. Ради самой себя. Грабельками по лбу хватит уже себя бить. Я встала и быстро оделась.

– Я всегда думал – что есть особенное в русские женщины? Часто пишут в книгах, что вы особенные.

– Понял сейчас?

– Нет. Я вижу, что это есть. Но пока не понимаю.

Я повернулась к нему:

– У тебя есть жена?

– Нет! – Эварс широко улыбнулся. – Конечно, нет!

– А девушка?

– Девушка? – переспросил он, чуть нахмурясь.

– Да, постоянная подруга. Гёрлфрэнд.

– А, нет! Девушка нет.

– Ты живешь один?

– У меня есть очень добрая белая собака, ее зовут Марта.

– С кем она сейчас?

– Увез Марта к моя тетушка.

– Отвез… – улыбнулась я, – к своей тетушке.

– Ох, эти приставки на глаголы движения… и ваши падежи… Тяжело! – засмеялся Эварс.

У меня отчего-то резко поднялось настроение. Оттого, что я, как взрослая свободная женщина, не задумываясь, отдалась – с удовольствием – почти незнакомому человеку, не боясь вообще ничего, оттого ли, что он сказал, что у него нет ни жены, ни подруги, или оттого, что он так по-доброму сказал о своей собаке и так приятно старомодно о тете? И ведь он не может говорить старомодно, мой родной язык, в котором я считываю коды и внутренние смыслы, для него – чужой. Он случайно выучил слово «тетушка» и поэтому его говорит. Как бы выключить психолога внутри себя, попросить взять выходной хотя бы на пару дней…

– Ты мне очень нравишься, Олга, – проговорил Эварс, одним движением встал и подошел ко мне, никак не стесняясь своей наготы. Надо бы смело рассмотреть его, ведь я взрослая, свободная женщина, мне не стыдно и не страшно быть в номере с иностранцем, я не знаю даже его фамилию. И что? Вот я знаю Сашину фамилию, дату рождения, адрес и даже группу крови, разве наши отношения от этого становятся лучше и чище?

Я не поняла, как это произошло, как я снова оказалась в его объятиях. Я же собиралась уходить и подумать обо всем спокойно. Может быть, рассказать Марише. Или не рассказать, ведь она не рассказывает мне о своих мальчиках и мужчинах, о своих удовольствиях и разочарованиях. Но я же младшая. Мои минус четыре минуты позволяют мне искать – иногда – защиты и понимания у старшей сестры.

Глава 14

Столько сил и страсти у спокойного на вид мужчины. Почему я с ним? Я… влюбилась? Или я сошла с ума? Или я устала от того, что я люблю и люблю Сашу и мучаюсь, и продолжаю любить? Устала и хочу другого? И другое мне очень нравится, очень, я не узнаю сама себя… Я не бываю такой. Неужели правда, что каждый человек открывает в нас что-то иное, что может и не открыться, если будешь просто сидеть дома и смотреть в окно с тоской, думая о том, что было и чего не было, и чего уже никогда не будет. Мы никогда не знаем, что будет завтра. И это так хорошо. Можно насладиться минутой, можно на час или два почувствовать себя бабочкой, которая живет один день, другого ей не отпущено, и прожить этот день счастливо, летая по солнечному саду, наполненному ароматами, цветами, волнующими ощущениями, невыносимо прекрасными, и снова, и снова… Бабочкой или стрекозой. Я – стрекоза? А кто будет моим муравьем? Который однажды скажет мне: «Поздно! Ты все профукала! Ну заходи, покажешь, что ты умеешь, что знаешь, чем хороша. Может, и налью тебе тарелку супа…»

– Ты смеешься? – Эварс приподнялся на локте и убрал волосы с моего лба. – Оу, какая ты красивая.

– У нас есть одна басня…

– Басня? Что такое басня?

– Ммм… Короткое стихотворение с одной идеей. Например: человека можно легко обмануть, если его все время хвалить. Или – не надо наливать пятую тарелку вкусного супа своему гостю, ему станет плохо. Или – надо иногда думать о том, что будет завтра.

Эварс провел губами по моему лбу и прошептал:

– Зачем такие мысли в голове очень красивая женщина?

– Мыслям не прикажешь.

– Не прикажешь?

Я засмеялась.

– Как приятно с тобой разговаривать. Ты ничего не понимаешь. И поэтому я не могу думать о серьезном.

– Это неправда. Я понял про… басну, да? Что имеет отношение к тебе? Суп? Не надо было нам еще раз…?

– Нет, не то. Ничего. – Я сама обняла его. – Ничего. Моя мечта – иногда выключать голову. Кстати, тот поэт, который писал эти басни, обладал невероятным саркастическим талантом, но еду любил больше, чем жизнь.

– Он был знаменитый кук… ммм… повар?

– Нет, он был знаменитым едоком, обжорой и умер, потому что не смог справиться с количеством блинов, которые съел.

– Ясно. У тебя есть автомобильные права?

– Да.

– Давай возьмем машину и поедем просто по дороге. Я очень хочу поехать по России, смотреть деревни, люди, все вокруг. Я, может быть, возьму машину. Но у нас другой… – Эварс показал руками руль, я поняла.

– Да? Левый руль?

– Да, руль! Я могу водить правый руль тоже, но я пока мало еще в России. У вас другие правила, я не привык. Другой сайколоджи.

– Другая психология. – улыбнулась я. – Поедем, да…

Неужели так может быть всегда или хотя бы некоторое время? Столько тепла, улыбок, счастья, столько удовольствия и так хорошо? Неужели так бывает? И мне не надо думать, что я делаю кому-то плохо? И нам не надо прятаться и идти в разные стороны, как будто мы просто так, случайно встретились, не надо оглядываться, не надо ничего бояться?

Мне уже раз семь звонила Мариша, она не выносит, когда я сразу не отвечаю на ее сообщение и начинает звонить. Я рада, что у моей сестры-министра есть столько свободного времени, чтобы опекать меня.

Эварс показал мне прогноз погоды:

– Пять дней будет отличная погода.

– Если не врут…

– Не врут?

– Конечно. Это может быть просто надеждой. Синоптики дают надежду, так приятнее жить.

– Красиво. Это русская парадигма?

– Я думаю, это общечеловеческая парадигма.

– А если я догадываю, что это не так?

– Догадываюсь. Ты не можешь знать, что так, а что не так. Мир слишком сложен.

– Очень по-русски… У тебя есть возможность не ходить на работу? Ты можешь закрыть свой офис пять дней?

Я секунду задумалась и кивнула:

– На два. А дальше выходные.

Конечно, могу. Это не «мой офис», я там не хозяйка, но я не стала этого объяснять Эварсу. Я могу взять отгулы – и не ходить на работу целую неделю. Я же не вожу рейсовый автобус, без которого люди не доберутся до дома, не делаю операции, не учу детей считать и писать. Я просто помогаю людям перенести сложные жизненные ситуации. Иногда у меня это получается, иногда нет. Но я ведь имею право на личную жизнь? Даже если кому-то завтра приспичит срочно пойти к психологу.

– Поедем завтра, ты согласна?

– Сегодня. Возьмем сейчас машину в аренду, это несложно, я иногда так делаю, и поедем.

Он не спросил, почему такая спешка, а я не сказала, что боюсь передумать. Что позвонит Мариша, что напишет Саша, что я приду домой, сяду в свое кресло, меня обступят коты, которые очень не любят, если я даже на один день уезжаю, и тут же заболевают или ложатся на пол, тяжело дышат и демонстративно ничего не едят. Котов покормит Юлечка, которая будет счастлива получить неожиданные отгулы, они на самом деле у нас есть, мы работали несколько выходных в период летних школьных экзаменов, мамы водили ко мне детей на беседу и психологическую подготовку. Я должна была объяснять детям – и сделать так, чтобы они мне поверили, что экзамены – это очень важно, но не вся жизнь зависит конкретно от экзамена по математике. И не надо выходить в окно, пить бабушкины снотворные или паниковать до обморока или рвоты.

Большинство детей уверены, что тот лифт, который должен повезти их наверх (а ведь жизнь только там, наверху, им это настойчиво объясняли и обещали скоростной лифт в счастливую жизнь), не будет ждать их и никогда больше не опустится на минус пятидесятый этаж, где сейчас находятся их мама, папа, бабушка и младший брат. Один раз! Один шанс! Завтра! За четыре часа экзамена решить девятнадцать задач по математике, или написать пять сочинений по литературе, или сделать тридцать четыре задания по химии… Если нет – всё, жизни конец! И детская неокрепшая психика не выдерживает этого.

За одну-две консультации трудно изменить представления, которые вбивались годами, но чуть-чуть повлиять на настрой можно. Особенно если не мешает мамочка, которая привела ребенка для успокоения, а сама просит объяснить ему, что завтра – самый важный день в его жизни («самый!»), от которого зависит вообще всё («всё!!!»), но волноваться совершенно не стоит.

Очень многие, приходя ко мне и особенно приводя детей, знают, как надо разговаривать, что надо говорить, в чем убеждать. Просто у них не получается, и они просят, чтобы их правду рассказала я. Ведь мне за это деньги платят! С этой установкой практически невозможно бороться. Все сами – лучшие учителя, психологи и врачи. И каждый день общаются с десятками доморощенных психологов в Сети. Но почему-то не помогает. И пробуют пойти ко мне, вдруг поможет. Иногда у меня опускаются руки, потому что я понимаю, что именно тот человек, который привел ко мне подростка, и виноват в его состоянии. И этот человек совершенно не готов услышать, что проблемы не у его ребенка – проблемы у него самого.

– Всё хорошо?

– Разговариваю мысленно сама с собой.

– Это сложный разговор?

– Нет. Всё, поговорила! Кажется, разрешила себе внеплановый отпуск! – Я погладила Эварса по груди. Приятная кожа, почти нет волос, небольшой шрамчик около ключицы. Можно спросить – откуда. Или не спрашивать. Зачем мне лишнее знание? – Поедем вместе ко мне домой, я быстро соберусь, покормлю котов, оставлю под ковриком ключ секретарше.

– Ковриком?

– Да. У входной двери.

– У вас в городе нет криминалз?

– Есть.

– Почему тогда…?

– На авось.

– Авос?

– Да, главный русский принцип, ты не знал?

Эварс засмеялся.

– Много главные русские принципы.

– Это самый главный.

– Авос… Что такое «авос»?

– М-м-м… – Я задумалась. – Это «надеюсь» или «Бог даст», так, наверное.

– Надеюсь – от слова «надо»?

– Нет. Это сложнее, корень «делать»… Потом когда-нибудь объясню. Пойдем, а то будет поздно ехать.

– Конечно!

Как приятно, когда человек не говорит лишнего, ничего не спрашивает, не учит, ему нравится всё, что я говорю. Саша тоже не учил и лишнего не говорил, учил бывший муж – объяснял, что такое «что», пытался переделывать, воспитывал. А Саша не учил. Но Саша, любимый, единственный, самый лучший в мире Саша меня измучил и не отпускает. Я устала. И я не чувствую сейчас никакой вины. Поэтому я и не хочу ехать домой одна – я начну думать, подключится моя голова, и я никуда завтра с Эварсом не поеду.

– Давай только заедем еще раз в больницу… Если пустят, конечно, уже поздно.

Глава 15

Олиной мамы в коридоре не было, и вообще никого не было. Меня никто не остановил, когда я зашла в реанимационное отделение. И Оли в палате уже не было. Я подумала, что ее перевели в терапию или в психиатрическое отделение, как грозилась врач.

– Ушла она! – Медсестра, подошедшая ко мне, устало махнула рукой. – Капельницу сняли, она и ушла. Ей лежать надо, у нее ушибы такие и сотрясение мозга, а она… А что с ней сделаешь?

– Как ее отпустили? Зачем?

– А кому она нужна? У нас, что, больных мало? Не хочет жить – пусть не живет.

Я побыстрее кивнула и ушла из отделения, вместе со мной из двери реанимации выкатили тележку, покрытую черным пакетом. Я не врач. Я психолог. Я не занималась в анатомичке. Я обычный человек и боюсь смерти, и всего вокруг нее. И это нормально. Тем, кто здесь работает, приходится становиться чуть-чуть другими, иначе психика не выдерживает.

Эварс поднялся мне навстречу. Пока меня не было, он сидел в приемном покое на банкетке и что-то сосредоточенно писал в небольшом планшете.

– Как себя чувствует девушка?

– Сбежала.

– Бежала?

– С-бежала. То есть у-бежала.

– Глаголы движения имеют чертовые приставки!

– Где ты учил язык? – хмыкнула я.

– Расскажу тебе потом. Как можно сбежать из хоспитал?

– У нас можно. У нас свободная страна.

– Это не свобода, это… сейчас… я помню… да! Бардак!

– Нам подходит. Нашему национальному характеру подходит. Мы предпочитаем свободу уверенности в завтрашнем дне.

Эварс задумчиво повторил:

– Пред-по-читаем свободу уверенности в завтрашнем дне… Хм… Очень интересно.

Я хотела сказать Оле, что ее стихи можно издать отдельной книжкой, что я договорюсь со своей сестрой. Я была уверена, что для Мариши это не будет сложно – издать где-то книгу маленьким тиражом, договориться с местными издателями. Пусть будет книжечка, стихи хорошие… И еще у меня были важные слова для нее. Ведь у меня ничего нет – ни таблеток, ни уколов, ни упражнений ЛФК, у меня только слова. И этими словами я должна лечить своих пациентов. Можно как угодно их называть, но если человеку остро нужна психологическая помощь, разве он немножко не болен?

Я хотела сказать Оле про завтрашний день, про то, что мы не знаем, что впереди, и в этом наша слабость, и наша сила, и наше счастье. И все, кто пытается нарисовать будущее и к нему идти, лжет. Наше будущее складывается не только из наших желаний.

Ровно половина моих пациентов – люди, у которых реальность не соответствует их планам. Когда-то они придумали что-то нереальное, то, чего у них в принципе не может быть. И веря обещаниям «надо увидеть, и оно придет», старались добежать туда, куда нет дороги. Девушка, у которой нет голоса, не может стать большой певицей. Если ей поможет случай, то она однажды встретит человека, который спросит ее: «Малыш, чего ты хочешь? Петь в Большом театре? Может, просто с Лепсом или сольник в Лужниках? Или клип тебе снимем? А хочешь полететь на Луну? Там споешь, в скафандре, никто еще так не пел. Договоримся с индийцами, они запускают на Луну модуль, полетишь, споешь там…» Но фактор случая, капризного и взбалмошного, в своих планах учитывать нельзя.

Стать богатым, знаменитым, любимым как можно быстрее и затрачивая как можно меньше усилий – этому учат на курсах, куда ходили многие мои пациенты. Суть этих курсов – получить деньги с людей, которые очень хотят славы и богатства или любви и счастья. И верят, что есть универсальные способы этого достичь. Вот сходят на курсы, и всё будет. На курсах они получают тот самый заряд странной, ни на чем не основанной веры в себя, которая ведет их к ложной, недостижимой цели. Авторы этих курсов живут в далекой стране, где больше всего в мире миллиардеров в пересчете на душу населения, очень много людей, живущих в собственных домах, купленных в такой долгий кредит, что не все доживают до его окончания, а также много людей, потерявших и дом, и кредиты, и работу, и себя, и живущих под мостами в картонных коробках. У этой страны нет истории, наверное, поэтому люди, в ней живущие, начали писать какую-то иную историю человечества, придумывать иную мораль и творить иную культуру, без учета всего, что было до. Мы иногда спорили с Сашей на тему Америки, ее ценностей, американцев и их права учить мир. В споре всегда побеждал Саша – не убеждал, а побеждал, потому что я не хотела с ним ссориться.

Не знаю, ходила ли Оля на какие-то курсы самообмана, где ей сказали: «Представь себе, как он делает тебе предложение, только очень четко представь, и так оно и будет! Обязательно!», или просто не смогла справиться со своей большой и безнадежной любовью.

Я решила позвонить Олиной маме и попытаться поговорить с ней. Наверное, уже после того, как мы вернемся с Эварсом. Я понадеялась, что Оля ушла домой не для того, чтобы снова выйти из окна.

Глава 16

Я хорошо знаю человека, с которым смело отправилась в путь?

– Олга? Всё хорошо? – Он как будто почувствовал мои сомнения и легко провел пальцем по моей руке, которой я держала руль.

– Думаю, да. – Я улыбнулась. А мне важно, где он учил русский? Важно, как зовут его мать? Важно, ест ли он мясо или вегетарианец? Эварс чуть-чуть похож на прекрасного принца (при ближайшем рассмотрении, сначала мне так не показалось), который приснился и вдруг явился. Так какая разница, откуда он приехал и что ест на обед? Прекрасный принц он и есть прекрасный принц… Пришел именно ко мне, в мои серые грустные будни, это же замечательно!.. И тем не менее. – Расскажи мне о себе.

– Что рассказать тебе, Олга? – Эварс легко дотронулся до моего плеча и убрал мне прядку за ухо.

«Вперед четырнадцать километров!» – бойко ответил за меня навигатор. Я теперь редко вожу и практически не пользуюсь навигатором, потому что езжу по прямой, одним и тем же маршрутом – к Марише в соседнюю республику и обратно, и забыла, что он, а точнее она, разговаривает требовательно и снисходительно одновременно.

– Расскажи то, что ты считаешь самым важным. Или самым интересным для меня.

– Ммм… – Эварс улыбнулся. – Мой рост один метр восемьдесят один сантиметр. Это интересно тебе?

– Слов нет!

– «Слов нет»? Это как?

– Крайне интересно! – засмеялась я.

– Я читал, что в России очень легко получить права?

– Достаточно легко. Все получают. Главное, заплатить за автошколу. И потом за сами права, если не можешь сдать экзамен. А в Австралии сложно?

– Конечно. Сначала надо доказать, что ты в любая ситуация можешь делать правильное решение.

– Так не бывает! – засмеялась я. – Но я просила тебя рассказать о себе.

– Да! Я родился в небольшой город. И не очень люблю большие города.

– Кто твои родители?

– Родители? – Эварс как будто удивился моему вопросу.

– Ну да. Мама и папа.

– Мммм… врач и воспитатель.

Как мило русскому ухо это коверканье родного языка! «Воспитатэл»… Почему мило? Не знаю.

– Папа был врачом, а мама работала в детском саду?

– Нет. Почему «был»? Моя мама врач, сейчас тоже работает в клинике, ей шестьдесят три года, но она консультирует сложные случаи. Она невролоджист. Правильно, так по-русски?

Я кивнула:

– Почти. Невролог.

– А, да! И мой папа работает сейчас воспитатель в… Я забыл, как это называется. Где живут криминалз.

– Где?

Эварс показал перекрещенные пальцы – по всей видимости, универсальный знак для людей, говорящих на разных языках.

– Он работает в тюрьме?

– Да. Папа тоже врач, он сайкаэтрист.

– Сай-ка…? – не поняла я.

Эварс улыбнулся и постучал себя по голове:

– Как Олга, только врач. Ты говорила, что ты не врач.

– Нет, не врач. А, понятно! Твой отец – психиатр?

– Да! И он работает в тюрьме, да.

– И воспитывает преступников, – уточнила я.

– Да. Прес-туп-ни-ков, да. Почему у вас такие длинные слова?

Я глубоко вздохнула:

– Здорово. Ну кто-то же должен работать с криминалз, конечно. У индийцев еще длиннее слова.

– Я тоже хотел быть врач. Учился два года. Но потом понял, что я буду плохой врач. И что я не хочу быть плохой врач. И тогда я поменял специалност. И я обыкновенный филолог. И сейчас пишу диссертация о русский язык. И хочу печатать книгу.

– А какая у тебя тема?

– Деривативз. Не знаю, как по-русски… сейчас… – Он потыкал пальцем в телефоне. – Спросим у переводчика… А! – Он засмеялся: – Дериваты!

– Дериваты?

– Да, дериваты.

– Я… не помню, что это такое.

– Сейчас… – Эварс подмигнул мне. – …Вот… по-русски: «вторичная единица номинации».

– А попроще?

– Есть слово любовь. А есть любовник. Любовник это дериват.

– И любовник это не любимый.

– Почему?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Так в русском языке. Это разные слова.

– Но корень один.

– Да, «любить».

– Одинаковый с английский корень «лав».

– Я никогда об этом не задумывалась.

– Конечно! Это очень интересная тема. Очень много общие слова.

– Но сейчас у нас совсем нет ничего общего. Эварс.

– У тебя и у меня?

– У тех, кто говорит по-русски и кто говорит по-английски.

– Я думаю, что это неправильно. Это неправда.

– Мне хочется тебе верить.

– Олга, какая разница между «любовник» и «любимый»?

«Любовник – это ты, любимый – Саша», – могла сказать я. Думаю, он бы не обиделся. Но я уже два раза чуть не врезалась, решила меньше разговаривать с Эварсом и внимательнее смотреть на дорогу.

Когда-то я водила, у моего мужа была машина, и у меня самой тоже была машина, мне ее подарила Мариша на день рожденья, но я продала ее несколько лет назад, решив, что мне так проще – меньше нервов, меньше расходов, на работу я хожу пешком, продукты заказываю или покупаю в магазине рядом с домом, а отдыхать езжу на поезде или на самолете. Если надо куда-то поехать, я беру машину на час, на день или такси. Зачем мне собственная машина? Деньги за проданную машину я не стала класть на счет, спрятала дома и… забыла куда. Пробовала привязывать красную ниточку к ножке стула, чтобы домовой отдал деньги – так учила нас с Маришей бабушка. Я хотела спросить у Мариши, пользуется ли она бабушкиным советом до сих пор – в детстве мы частенько что-то теряли или прятали друг от друга, а говорили, что спрятал домовой. Но не стала. Это бы добавило снисходительности в Маришино ко мне отношение – я практически уверена, что моя сестра и не хранит дома деньги, и никогда ничего не теряет, и не беседует больше с домовым.

Вся дисциплинированность, которая должна была нам достаться с Маришей от рождения, досталась ей одной. А также самоуверенность и любовь к самой себе – та любовь, что вполне здравая. Любить себя, всё, что ты делаешь, говоришь, любить свои достоинства и недостатки. Без этого индивидуальный успех невозможен. Но и научить любить себя очень сложно. Особенно, когда тебя саму раздражают самовлюбленные люди, а нравятся скромные, забывающие о себе, делающие что-то для себя только в последнюю очередь.

На телефоне, который я прикрепила на подставку перед собой, чтобы смотреть на маршрут, появилось сообщение от Саши: «Мне жаль, что мы так неудачно с тобой поговорили. Я знаю, что ты теперь грустишь».

– Это твой друг? – спокойно спросил Эварс. – Который сидел с тобой в ресторане?

– Это мой… – Я замолчала. Мой – кто? Я только что хотела сказать Эварсу, что это мой любимый человек. А Саша сам как считает? Кем себя считает?

«Саша, ты мне кто?» – я могла бы спросить Сашу, но никогда не спрошу. Я взглянула сбоку на Эварса. Какое не наше лицо. Ведь тоже белый человек, но совсем другой. Даже смотрит по-другому. Молчит по-другому. Другой. И это мне нравится. А почему я не могу спросить Сашу, кто он мне? Я ткнула поле сообщения на телефоне и быстро набрала текст голосом: «Саша, ты мне кто?» Пусть подумает, что ответить. Саша ответил мгновенно: «Я тебя люблю, Оля». Эварс тоже прочитал это и улыбнулся:

– Приятно, когда говорят такие слова.

– Ты не ревнуешь?

– Нет. Ревность… – Эварс посмотрел слово в переводчике, – унизить. Значит, унизает.

– Унижает! У нас говорят: «Ревнует, значит, любит».

– Как еще у вас говорят?

Я засмеялась.

– Еще говорят: «Бьёт, значит, любит».

– Пьёт?

– Нет, бьет. Вот так! – Я шутливо ударила Эварса по руке. – Бить, битый, бьёт! Пословица такая есть – «За двух битых одного небитого дают». Но она к ревности не имеет отношения. Если глубоко не копать.

– Ты очень интересная, Олга. Я правильно сделал, что приехал. Я всегда думал, что Россия немного другая, чем в книги и фильмы. Я слушал один ваш блогер, но потом я узнал, что он давно не живет здесь.

– Убежал?

– Да, – Эварс засмеялся. – Устал от России. Сам так говорит: «Устал от дикость и маразм!» Но отлично гейн мани…

– Зарабатывает деньги.

– Да! Зарабатывает деньги из того, что ругает Россию. Я больше его не слушаю. Потому что не знаю, сколко процентов правды он говорит.

– Может быть, нисколько.

– Мало? Несколько?

– Нет. Нисколько, ноль.

Недавно одна моя посетительница спросила меня: «Как мне влюбиться?» Хорошо, что я не стала всерьез обсуждать с ней эту тему. Потому что оказалось, что у нее появился ухажер, и ей просто хотелось с кем-то об этом поговорить. Я подходила на такую роль лучше всего, потому что никто из знакомых и родственников ее бы не понял. Ухажер был со скверным характером, небогат, старше ее, но ей очень хотелось любви, свиданий, легких размолвок и страстных примирений, ревности, хоть каких цветов, подарочков, хотелось жить любовью.

А мне? Мне тоже хочется любви, и поэтому я сейчас еду куда-то на ночь глядя с малознакомым человеком, взяла отгулы, сумку с теплыми вещами, бросила котов, доверчиво втроем провожавших меня, на ненадежную Юлечку и не отвечаю Марише, которая (как это у нас с ней бывает), чувствуя, что у меня происходит что-то необычное, звонит мне. Мариша, скорей всего, уже пришла домой, министерский долгий рабочий день, наконец, закончен, дома у нее молодой друг (если она его еще не выгнала и не завела другого), хороший обед, заказанный из ресторана, и – тревога обо мне. Я – как привычная Маришина заноза. Младшая сестра, у которой всё не слава богу, которая нуждается в опеке и защите. Я иногда думаю, что Мариша все-таки должна была родиться мужчиной, так сильно в ней желание руководить, опекать, направлять. Или стать многодетной матерью. Но Мариша родилась всего лишь моей двойняшкой.

– Еще что-то расскажи о себе, Эварс.

– Могу рассказать о моя семья. Нет, о моей семье. Так? Сложно. Я сам недавно узнал. Я очень хотел узнать свой генетикс. Генетикс – он или она в русском?

– Она, генетика, – улыбнулась я.

– Как вы это различаете? Почему рука – она, нос – он, любов – она? Или он?

– Конечно, она. Как может любовь быть он? Земля, жизнь, родина, вера – она.

– Война тоже она. И смерть – она. Правилно?

– Да, к сожалению. Так ты узнал свою генетику?

– Да, я изучал архивы. Сейчас… – он посмотрел слово в электронном словаре, – раскапывал. И получил очень странный ответ о свой дедушка. Когда-то он приехал из Америки, мы все это знаем. И он был орфан.

– Сирота?

– Да, сирота. Но в архиве была еще статья из старая газета… Молодой человек, другое имя, но очень похож на дедушку, и возраст одинаковый… Он убил мать и отец, закопал их в свой…своем дворе и убежал из Америка. Люди думали, что в Австралия. Такая история!

Я чуть не врезалась в неторопливо едущий впереди грузовик, приостановилась у обочины.

– Ты серьезно?

– Да. Очень плохая история.

– Зачем ты… То есть… Ну да. Хорошо. Фу… – Я заглушила мотор и вышла из машины. Стал накрапывать мелкий дождик, на улице было темно, неприятно, ветрено, но мне хотелось немного подышать воздухом.

– Олга… – Эварс вышел за мной. – Ты очень сенситив…

– Чувствительная. Да нет, просто как-то я не ожидала.

– Дедушка давно умер.

– А зачем он их убил?

– Я не очень уверен, что это мой дедушка. Похож на фотографии. Я не знаю, зачем я читал эти старые газеты в архив. Было интересно, как жили люди в середине двадцатый век и раньше. Я думаю, может быть, это не он. Похожий. Или он, мы не знаем.

– Господи, ты так просто говоришь об этом!

– Я его плохо помню. Он много смеялся и очень много курил. И еще он имел служанка абориджин, и она родила ему дочь. Но мы с ней не общаемся. У меня есть два другие тёти.

– То есть одна твоя тетя – наполовину австралоид?

– Да. И это мне не нравится.

– Почему?

– Я немного расист. Не люблю другие расы. Думаю, что надо сделать так, чтобы белые было много, а цветные меньше.

Я глубоко вдохнула. Вот и приехали. А с другой стороны, спроси любого моего соотечественника – он очень любит «цветных», как выражается Эварс? Арабов, негров, китайцев? Не чувствует превосходства белой расы? Не страдает европоцентризмом? Сам не преклоняется перед любым белым европейцем, не мечтает поехать в любую, самую занюханную европейскую страну, попить там кофейку/пивка/винца, поесть пиццу/пасту/шпикачки, покататься на гондолах/северных оленях/двухэтажных автобусах, влюбиться серьезно или не очень в сероглазого чеха, веселого француза, горячего итальянца, даже рассудительного немца или приятного во всех отношениях швейцарца? Как может быть неприятным человек, живущий в швейцарском кантоне? Или англичанин, флегматично бредущий по берегу серой речки, смотрящий в серое небо, мечтающий о завоевании мира, где есть другие краски?

Юлечка недавно мне призналась, что единственный человек, ради которого она могла бы бросить своего ветреного возлюбленного, это англичанин средних лет, с которым она второй год переписывается в Сети, фармацевт, живущий в каком-то провинциальном городишке типа нашего и чем-то очень приглянувшийся Юлечке, даже начавшей вспоминать плохо выученный когда-то английский ради такого случая. Чем приглянулся скучноватый, полноватый, плохо одетый, плохо побритый британский фармацевт Юлечке?

– Олга?

– Прости, задумалась.

– То есть?..

– То есть ушла немного в свои мысли. Жутковатая история, Эварс, которую ты мне только что рассказал.

– Как ты сказала? Жу… Шу…

– «Ж», жуткая. То есть страшная, неприятная, мрачная. Иными словами, плохая. Пугающая.

– Я понял. Шутковатая… Страшная шутка?

– Ну, в общем, да. А ты внешне похож на дедушку?

– Я? – Эварс рассмеялся. – Нет. Я другой. Холодно, давай сесть в машину. Ты теперь нормально дышать?

– Да, я теперь дышу вполне нормально, всё хорошо, – улыбнулась я.

Я ведь хороший психолог, ну, скажем так, – сносный. Образованный. Я читаю статьи в научно-популярных журналах, я хорошо, честно училась, у меня есть опыт и даже научное исследование на тему влияния образа родственников на развитие личности, защищенное как диссертация. Я вижу, что Эварс мирный и спокойный, комфортный в общении и стабильный, я была с ним близка и ничего странного, особенного не заметила. Мужчина и мужчина. У меня не бог весть какой опыт, но странность от нормы я ведь отличу? Почему тогда мне страшно?

– Ты пошутил насчет дедушки?

– Нет! Это правда. – Эварс улыбнулся. – Моя мама, его дочь, не верит, что это он убил. Говорит, что просто похож. А мой отец думает, что это правда. Говорит, что мама в её молодости была очень похожа на это фото. Одно ухо правилно, другое – так. – Эварс отогнул себе левое ухо и подмигнул мне.

Я сбоку взглянула на Эварса. Ведь я на самом деле совсем ничего про него не знаю. Руководствуюсь ощущениями и тем, что он сам рассказывает о себе. А разве не так происходит в большинстве случаев, если люди знакомятся случайно? Остается надеяться на свой разум и подсознание.

«Через шестьсот метров – резкий поворот налево», – предупредила меня навигатор, и мне послышалась скрытая насмешка. Да-да! Искусственный интеллект чувствует мою слабость и подсмеивается надо мной. Я ведь еду с неким иностранцем, с которым я по легкомыслию и безрассудству сблизилась, еду по городам и весям, показывать ему наше убожество и неубиваемую красоту нашей природы и древней архитектуры. А впрочем, я не знаю, что именно он хочет смотреть, о чем спрашивать – или выспрашивать. Он же пишет книгу – о нас. Говорит, что его тема – дериваты, а сам рвался поселиться в русскую семью. А я, глупая и не видящая дальше своего носа, хочу забыть Сашу и иду самым-самым-самым глупым путем, от которого всегда предостерегаю своих клиентов/пациентов/посетителей, особенно женского рода. Я ведь просто сапожница без сапог. Шью-шью другим людям обувку, перешиваю, чиню, подгоняю под размер, да вот только себе никак ничего толкового не сошью. Хожу босиком, спотыкаюсь голыми ногами, обдираю кожу, раню ноги, донашиваю старьё… Верю в то, что однажды придет прекрасная фея и подарит мне хрустальные башмачки.

– Осторожно! – Эварс крутанул мой руль, и сделал это ловко и вовремя, а иначе я бы врезалась в синюю машину без фар, которая ехала перед нами.

– Уф… Я давно не ездила ночью. – Я изо всех сил погудела машине, а ее водитель ответил мне тем же. Он не знает, что у него не включены фары, или не хочет их включать, и никакие мои замечания ему не нужны.

– Ты не виновата, Олга. Это особая манера вождения. Я читал, что в России водители не любят правила. Это обычно есть в Азия, Ближний Восток.

– Ну да… – Я с трудом перевела дух. – Мы же между Европой и Азией. И ни то, ни то. Хотим быть Европой, а по сути – азиаты. Ничего плохого в этом нет, просто признаться себе трудно.

– Прекрасно! – Эварс широко улыбнулся. – Это то, что я хотел!

– Что ты имеешь в виду? – слегка нахмурилась я.

– Разговаривать с русскими! Вы очень…сейчас… про-ти-во-ре-чив-ные.

– Противоречивые. Противоречие.

– Ммм… Против… речи?

– Да, корень «речь». Сначала говоришь, то есть «речёшь», а потом тут же говоришь совсем другое, то есть против, наоборот.

– Живое! Это очень живое! Ты такая живая! Настоящая русская!

– Не знаю, комплимент это или нет…

– Да, конечно!

«Вы приехали!» – обиженно заявила навигатор. Смешно. Искусственный интеллект развивается так быстро, мы совсем его не боимся – мы, обычные люди, не подозревающие о скорости его развития – вот я, к примеру, думаю, что ирония, обида, высокомерия навигатора – мои собственные выдумки. А я даже не знаю, каков алгоритм его самообучения, способен ли он слушать нашу речь, анализировать ее, менять свои интонации в соответствии с ситуацией? Почему запаниковали сотни специалистов, причастных к созданию искусственного интеллекта, и подписали петицию в отчаянной попытке остановить камень, катящийся с горы и могущий раздавить нас всех, написали, что в скором времени не мы будем контролировать развитие искусственного разума, а он будет решать, как нам жить? Может быть, ничего плохого в этом нет? Он не будет брать взятки, откаты, не будет подличать, издеваться, искать личную выгоду? Хотя это зависит от алгоритмов, заложенных в него человеком, бесконечно субъективным, слабым, зависимым от здоровья, личной жизни, наследственности, даже погоды.

– Какая неожиданная гостиница… – Я с сомнением смотрела на небольшое двухэтажное здание, наверное, бывший детский сад или ЖЭК, еле-еле освещенное двумя покосившимися тусклыми фонарями. – Ты уверен, что мы здесь остановимся?

– Я прочитал, что это самое… – Эварс быстро ткнул слово в словаре, – впе-чат-ляю-щее место в городе. Атмосферное!

Когда мы вошли в гостиницу, я поняла, почему Эварсу так понравилось ее описание.

– Нет, я здесь не остановлюсь.

– Но почему?

– Нет.

– Хорошо. Минуту, я сделаю несколько фото.

– Сто пятьдесят рублей фотография, серия – со скидкой, – подскочил к нам молодой, но уже очень сильно потрепанный жизнью менеджер, когда Эварс хотел сфотографироваться на фоне настенной живописи, топорно изображающей «ужасы» предыдущей исторической эпохи. Ужасы в стиле Босха, сдобренные площадным юмором и матерными надписями. Свальный грех в кабинете начальника под портретом одного вождя, изуверские пытки в натуральную величину, голые жирные девушки, повернувшиеся к нам татуированными соответствующей политической символикой задами, страстные поцелуи с престарелыми мужчинами еще одного советского вождя, некоторые из этих мужчин забыли одеться…

Эварс протянул бойкому менеджеру тысячную купюру, но не дал в руки, а попросил:

– Покажите… сколко…

Я видела, что мой друг забыл слово.

– Покажите прейскурант, – подсказала я.

– Ага! Щас! – Менеджер хмыкнул. – Все цены на сайте, сайт на профилактике. Платить будете?

Я поняла, что мы не впечатлили администратора, он решил, что мы просто хотим бесплатно сфотографироваться и уйти. На вид – небогатые, одеты неброско, не задиры, сдачи не дадим в случае чего, в ответ не пнем. Он ведь не такой хороший психолог, как я. Сходу не понял, не услышал акцент, не привык к иностранцам, не знает, что они выглядят по-разному. Просто хочет человек заработать пятьсот рублей. Или хотя бы сто пятьдесят. Вряд ли сегодня, в дождливый поздний вечер, сюда кто-то еще заглянет.

– Пойдем отсюда! – потянула я Эварса за рукав.

– Вот это всё очень плохая идея, – я обернулась к менеджеру. – Оскорбление исторической памяти.

– А так? – Он подошел к стене и ловко опустил большой тканевый баннер, на нем была девушка с косой, в сарафане, с умильной улыбкой и надписью «Моя Россия».

– Я сделал фото, – подмигнул мне Эварс. – Не волнуйся. – Он взял меня под руку, и мы вышли из этого душного, неправильного, странного места. – Я понимаю, это ваша история. Можно найти другой хотэл.

Отчего-то мне стало так тепло, хорошо, что-то пронеслось в воздухе – он понял то, чего я не сказала, услышал каким-то другим, внутренним слухом.

…Так никогда еще не было. Я такого о себе не помню. Я спокойная, порядочная женщина, я не страдаю нимфоманией, я не мечтаю с утра до вечера об интиме, я живу чувствами, не чисто платоническими, но у меня всё всегда идет от души. Почему тогда я соглашаюсь на такие юношеские безумства? Почему мне так хорошо с этим человеком, которого я почти не знаю? Почему я вдруг такая смелая, такая свободная, почему я ничего не стесняюсь? Почему мне не стыдно обниматься с ним в машине? Почему я разрешаю ему то, что с трудом разрешала Саше? Разве это нормально? Разве Мариша бы одобрила это? А что я знаю про свою сестру? Есть вещи, которые мы не должны знать друг о друге, но Мариша всегда всё спрашивает, даже то, о чем я совсем не хотела бы говорить. Она объясняет, что меня очень легко обмануть, даром что я психолог. Что во мне живет какой-то другой человек, возможно, наша тройняшка, которая ничего не понимает о самой себе и о тех, кто подходит ко мне слишком близко. Я понимаю, что Мариша видит во мне своего не рожденного пока ребенка и отдает мне всю нереализованную материнскую любовь.

Зачем я сейчас думаю о Марише? Понимаю – что-то не так, происходит что-то, чего не должно быть? А почему, собственно, не должно? Помогла мне моя правильность? С чем помогла? С кем? С мужем, который дождался возвращения первой жены и выставил мои вещи за дверь и никогда – никогда после этого! – не поинтересовался, как я живу? Я правильно выбрала этого мужа? С Сашей, мучающим себя и меня, не отпускающим меня и не принимающим никакого решения?

– Не надо думать… Иди ко мне…

Теплые, сильные руки Эварса притянули меня к себе, и я перестала думать о Саше, о Марише, о том, права ли я, или это все зря. Даже если я делаю сейчас ошибку, это моя ошибка. И мне кажется, что я не настолько глупа, чтобы не отличить настоящее от поддельного.

Гостиница, которую мы быстро нашли в Интернете, вторая из трех в этом городе, и в которой мы в результате остановились на ночь, была напичкана старыми вещами – фотографиями, самоварами, утюгами, патефонами, барометрами, картами, посудой, что сразу примирило Эварса с тем, что мы не стали ночевать в бывшем ЖЭКе, где кто-то, оголтело ненавидящий «совок» или просто страстно любящий деньги, разрисовал стены жалкими и стыдными, ничтожными, безобразными картинками.

– Ты любишь всё советское? – спросил меня Эварс. – Ты коммунист?

– Я люблю свою родину, это тоже часть моей родины, ее прошлое. Мне не кажется, что можно пинать своих родителей, особенно если их больше нет. Ничего советского больше нет. Зачем упиваться ошибками прошлого? Или придумывать их для развлечения. Можно вполне говорить о проблемах сегодняшнего дня. Их не меньше, а на порядок больше.

– Но коммунизм виноват в них, нет?

Я не поняла, хочет ли Эварс поспорить со мной или просто раззадоривает меня.

– Я не лучший собеседник на политические темы, Эварс. Я больше по человеческой душе и психологии.

– Хорошо. Я тоже не люблю говорить на эти темы.

Искренне ли он это сказал, я не поняла. Но я точно не стала бы с иностранцем обсуждать ошибки своей родины, ее боль, ее болезни. Даже с таким прекрасным иностранцем, быть рядом с которым мне все больше и больше нравится. Черт побери, неужели это я? Мне нравится быть такой. Как же нас меняют люди, с которыми мы преодолеваем границу, за которой близость становится основным качеством. Вчера это был незнакомый человек, а сегодня – самый близкий. Ближе Саши – да, Саша, да! – ближе Мариши, ближе всех. И я не хочу ни о чем больше думать, ни о чем, ни о ком. Я хочу быть с ним, снова и снова, чувствовать его дыхание, ловить малейшие нюансы его ощущений, увлекаться ими в другой мир, где другие законы и другие ценности. Я так давно живу без этого мира, и то, что было раньше – было ненастоящее. А это – настоящее. Я, кажется, немножко потеряла голову. Но это так хорошо – иногда не принадлежать себе совсем, не помнить ни о чем, не думать ни о каких обязательствах. Да и какие обязательства у меня есть? Перед кем?

Глава 17

– Мне сложно говорить…

Я заставила себя сосредоточиться. Нет, так нельзя. Я пришла на работу вовремя, как обычно, за пятнадцать минут до первого приема, даже если никого нет, никто заранее не записался, я всё равно должна быть на месте. Вдруг кто-нибудь, у кого кошки на душе скребут, будет идти мимо нашего скромного особнячка с неприметной надписью «Психологическая помощь» на левой двери и зайдет, попробует рассказать то, что тревожит, беспокоит, мучает.

А сегодня все пятнадцать минут я переписывалась с Эварсом, с которым рассталась вчера вечером, и уже успела соскучиться. По его милому акценту, по неожиданной искренней улыбке, по быстрому веселому взгляду, от которого становится тепло, по его рукам, по его голосу, по нему самому. Что делать, если тебе нравится в человеке всё? Говорить себе – вот оно пришло, настоящее? А с Сашей было не так? Не знаю. Я теперь уже ничего не знаю. Я больше не принадлежу себе.

– Я…

Девушка, сидящая напротив меня, начинала говорить уже несколько раз и останавливалась. На вид – лет двадцать – двадцать два, не больше. Обычно не такая слабая, как сейчас. Довольно взрослая, уже что-то пережила в своей жизни, может быть, не горе, а долгие отношения.

– Короче! – Она тряхнула головой. – Ну я же зачем-то сюда пришла? – Она спросила это явно не у меня. – Да. Мне не нужен совет. Я просто хотела поговорить. Я должна избавиться от ребенка. Я понимаю, что должна.

– От будущего ребенка? – осторожно уточнила я.

– Да! От будущего. Но он уже живет во мне. Я уже другая.

– Первая беременность?

– Нет. Уже был аборт.

– Почему?

– Так вышло. Забеременела в одиннадцатом классе.

– От него же?

– Да. Это мой единственный парень.

– Почему не женитесь?

– А зачем? – вздернула она голову.

Наверное, ей не первый раз задают этот вопрос – люди тех поколений, для которых брак был одной и понятной формой отношений.

– Зачем? – повторила она. – Чтобы маме стало спокойней?

– Я просто спросила. Почему сейчас нужно избавиться от ребенка?

– Я сказала – «должна»! Это разные вещи.

Мне не хотелось, чтобы она сразу ушла, поэтому я не стала спорить.

– Я не понимаю… – продолжила девушка. – Всё так повернулось…

– Расскажите, – как можно мягче сказала я. Как часто приходят люди, чтобы рассказать о своей проблеме или беде, а говорить не могут. Высказанное чужому человеку неожиданно оказывается другим. Или другим кажется.

– Он уезжал за границу… Ну, как многие… Покрутился там, пожил, родители ему деньги присылали, с его профессией ничего не заработаешь, он учитель географии, пытался что-то делать онлайн, какие-то консультации, подрабатывал грузчиком, сорвал спину, потратил деньги на лечение, а остаток – на переобучение… никакой работы не нашел… Ну, в общем вернулся. И я забеременела. А он другой. Не пойму, не знаю. Другой. Что-то изменилось. Как будто что-то между нами есть.

– Может быть, там кто-то у него был?

– Говорит, что нет. И не в этом даже дело. Не знаю. Я изменилась, или он изменился… Вроде все время переписывались… А вернулся – другой. Чужой. Зачем мне ребенок от него?

Я часто говорю с женщинами на эту тему. И каждый раз, практически всегда, внутренне сомневаюсь – имею ли я право что-то советовать. Как обычно, впрочем. Но в таких ситуациях особенно.

– У тебя может больше не быть детей.

– Мама тоже так говорит. Но некоторые делают аборты по двенадцать раз.

– Они сами тебе об этом рассказывали? И сколько у них после этого родилось детей?

Девушка затравленно посмотрела на меня.

– Как я могу рожать от человека, с которым вряд ли буду жить?

Если бы я родила от своего бывшего мужа, у меня бы сейчас был ребенок. И у него был бы отец, который жил бы в другом месте. И я постаралась бы сделать так, чтобы они дружили, по крайней мере, часто общались. Я не стала ей говорить этого, я сказала ей по-другому. Я никогда не ссылаюсь на себя, не считаю это правильным. Мой опыт – это мой опыт. Лгут учителя жизни, рассказывая о себе и предлагая другим повторить их путь. Нет. То, что хорошо русскому, немцу – смерть, это нам из глубины веков, посмеиваясь, передали наши предки, ни лиц, ни имен которых мы уже не помним.

– А что говорит мама?

– Мама ругается…

– Приходи с ней.

– Нет.

– Почему?

– Она… она не любит Сашу.

Интересно, а моя мама любила бы моего Сашу? Мама, которая не хочет со мной общаться, но которая послала мне Эварса. Я попробовала еще раз поговорить с ним о моей маме, но он сказал, что почти ее не знает, что ему посоветовали знакомые. Мне казалось, Мариша говорила, что Эварс мамин сосед, но, наверное, я что-то не то услышала. И я не стала выспрашивать Маришу. Почему-то мне не хочется копать, как будто я боюсь услышать что-то не то.

Я вернулась мыслями к своей посетительнице, отгоняя промчавшиеся тут же мысли обо мне самой.

– Ну и что. Она же любит тебя.

– Любит. Но у нее своя жизнь. Папа давно умер. Теперь у нее какой-то кабан, совершенно ей не подходящий. Но она как будто немного тронулась. Ничего не видит. Зато критикует Сашу. Он ей никогда не нравился. А когда он прошлой весной убежал, тут уж вообще началось. Ее кабан – из администрации, ничего особенного, какой-то зам на побегушках, такой весь… – девушка скривилась, – тупой охранитель. И мама, которая раньше всегда критиковала власть, вдруг резко стала вместе с ним молиться Богу и царю.

– В переносном смысле? – уточнила я. – Или они верующие?

– Да кто их поймет. Ходят в церковь, потом на шашлыки едут, он пьет, обжирается, она рядом стоит, млеет. Глоточками коньячок цедит. Не знаю.

Как она это сказала! «Глоточками коньячок…» Застарелая неприязнь? Ревность? Разошлись с матерью, когда повзрослела? Мать устала от нее, взрослой, глупой, неправильной? Она устала от матери, которая хочет быть молодой? Или все дело в «кабане»-охранителе?

– Мой тебе совет – не спеши.

– Не могу. У меня два с половиной месяца.

– Понятно.

Я посмотрела на часы. Началось время следующего приема, на которое никто, судя по всему, не был записан.

– Пойдем прогуляемся. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Тошнит все время.

– Тем более. Пойдем подышим. Сегодня свежо, но солнечно.

Теоретически, если бы жизнь повернулась как-то иначе, у меня уже могла бы быть такая дочь, чуть младше (девушке на самом деле оказалось двадцать два года). Но не сложилось, и я одна. Мариша не в счет. Мариша – как будто часть меня, живущая отдельно. Так мне кажется иногда. И одновременно Мариша – сама по себе, так мне кажется с годами все чаще и чаще. Есть еще где-то мама, я часто с ней разговариваю, как будто она меня слышит. И я не хочу думать, что за причина, почему она с нами перестала общаться.

Пока не случились всякие события в нашей стране и не закрылись границы, я все собиралась поехать в Австралию и спросить ее напрямую. Год собиралась, два, пять, семь. Сначала совсем не было денег. Потом, когда Мариша вдруг вознеслась и стала региональным министром, что в нашей стране означает достаточно богатый человек, вопрос денег отпал. На такое я бы у Мариши взяла денег. Почему я не поехала, когда была возможность, деньги и границы были открыты? Это вопрос. То было время бурного романа с Сашей, и мы виделись почти каждый день. Потом начались страдания, я пыталась с ним расстаться, а он меня не отпускал – жизнь была наполнена этим.

Наверное, все это отговорки. Просто я боюсь. Я боюсь что-то узнать, что-то, что разрушит мой собственный миф о моей самой лучшей в мире маме, которую я до сих пор люблю, и с которой привыкла разговаривать, хоть она меня и не слышит. Ну и что. Я же знаю, что она мне скажет. Я отлично помню все ее слова. Ее улыбку, быструю, легкую, ее смех, ее ловкую, изящную фигуру, ее руки, с тонкими пальцами, на правой всегда сильно проступала венка, ее светлые волосы, которые убирала назад, и одна-две прядки всегда выбивались, и она очень смешно сдувала их назад. Мне кажется, я стала на нее очень похожа. А Мариша – нет.

Я стараюсь не дружить со своими посетителями. Хотя форма нашего общения очень к этому располагает. Но странное дело – как только с кем-то преодолеваешь некую границу, человек начинает сомневаться в твоих словах гораздо больше, чем когда он пришел к тебе в первый раз «на прием». Как другу или приятелю тебе, может, рассказывают и больше. Но имеют право на свое мнение, на спор, на возражение.

Какой смысл доказывать своё, особенно придя к психологу? Иногда, конечно, ты нигде больше это свое не можешь доказать, кроме как у психолога. Весь остальной мир говорит тебе «Нет!», и только добрый, умный, вдумчивый, равнодушный по сути психолог – вдруг – скажет тебе: «Да, ты прав! Не надо менять свою жизнь, хотя она летит под откос. Не надо менять себя – дело не в тебе. Не надо сомневаться – расставайся с человеком, который довел тебя до такого состояния, ведь дело точно не в тебе! Не надо вдумываться в непростые отношения сына с невесткой – пусть лучше сразу расстанутся. Не надо вдумываться в метания дочки-подростка и искать в них и свою вину. Живи, как живешь, ты во всем прав».

Мы вышли на улицу, я с удовольствием вдохнула свежий прохладный воздух, а девушка неожиданно шагнула в сторону. Это было моей ошибкой – выходить на улицу. Сама не знаю, почему я решила прогуляться с ней. Бледная, не очень здоровая кожа, быстрое дыхание, нервно теребит пальцами шарф – мне показалось, что ей, как и мне, нужно оказаться на свежем воздухе. Я всегда верю в невероятную силу природы – любой, лишь бы она не была сильно испорчена и изменена человеком. И это во мне тоже от мамы.

Я помню, как мы гуляли в любую погоду, она водила нас в парк, в лес на краю города, мы собирали кленовые листья осенью, цветы и землянику – летом, делали снежную бабу зимой и считали дни до настоящей весны в начале марта. А чтобы она быстрей пришла, сбивали сосульки снежками на большой трансформаторной будке в нашем дворе. И когда она не приходила, мама говорила: «Ну вот, Оля сколько сосулек сбила? Семнадцать? А Мариша всего семь… Как весна придет, когда еще столько сосулек висит?»

Я не знаю, почему на меня сегодня так нахлынули воспоминания. У меня иногда так бывает. Я живу и живу, а потом вдруг открывается какая-то дверь в прошлое, в детство, где все было по-другому, и я как будто попадаю туда, где тот день, когда мама уехала от нас, еще впереди, и я ничего о нем еще не знаю.

Я понимаю, что нельзя всю жизнь тащить эту странную историю, надо от нее избавляться. Поэтому я так хочу поехать в Австралию. И поэтому я так трушу. Ведь неизвестно, что я получу взамен этой истории. Что именно мне скажет мама, когда я к ней приеду и скажу: «Привет, мама. Это я, Оля. Прошло столько лет. Теперь ты можешь сказать мне, взрослому человеку, что произошло? Мы не твои дети? А почему мы похожи на тебя? Ты в кого-то влюбилась? Но почему ты потом ничего не написала? Мы ведь были уже взрослые, могли жить сами? Ты плохой человек?» Нет, конечно, разве наша милая, добрая, любящая мама может быть плохим человеком? Как вообще можно жить с ощущением, что твои родители – или один из них, особенно главный, мать, – плохой человек? Наша голова блокирует это, и правильно делает – для того, чтобы душа была здоровой, иначе заболеет и душа, и сама голова, и ко мне такие люди тоже приходят.

Девушка, ее звали Вася, Василиса, все-таки не ушла, и мы с ней потихонечку дошли до парка, покормили голубей семечками, которые у меня всегда припасены для птиц – странная моя привычка, над которой подсмеивался Саша. Почему у меня такое ощущение, что я прощаюсь со своим прошлым? Потому что у меня в жизни появился другой человек, когда я меньше всего об этом думала – совсем не думала.

Вася пообещала мне прийти ко мне еще раз, через два дня. И, конечно, не пришла. Я почему-то знала, что она не придет. У меня был ее телефон, это условие – если ты пришел на консультацию, ты должен оставить хоть один настоящий контакт – почту, телефон. Можешь не оставлять своего имени. Иногда контакт бывает ненастоящий. Но чаще всего люди сами хотят, чтобы я могла спросить их, как у них дела. Телефон она оставила ненастоящий. Имя, скорей всего, тоже придуманное.

Я поискала в Сети девушку по имени Василиса, живущую в нашем городе, и не нашла. Я очень хотела знать, как у нее дела, стала ли она избавляться от ребенка.

В очередной раз я ругала себя за то, что недостаточно твердо и уверенно разговаривала, ни в чем не убеждала. А как я могу убеждать в том, в чем сама не уверена? Рожать от человека, которого больше не любишь? Делать второй аборт до родов? Да, некоторые делают и пять. А некоторые и после первого родить не могут. Как я могу что-то советовать? Степень кандидата наук в данном случае мало прибавляет уверенности в подобных житейских ситуациях.

Мой совет был – прийти ко мне с другом, если он согласится. Или хотя бы попробовать в следующий раз сказать, что именно перестало в нем нравиться. Я понадеялась, что это скачки настроения беременных. И что она не станет избавляться от ребенка. И как обычно, всю вину вообще за все взяла на себя. Люди мне не говорят, как их зовут, не оставляют своих телефонов и адресов, а я мучаюсь, переживаю, что происходит у них в жизни. Но я дала себе слово – как только я перестану мучаться, я уйду преподавать. Вот где точно не надо тащить ничью вину и чувствовать себя постоянно виноватым. Ставить тройки платным студентам, с трудом говорящим на родном языке, чтобы они продолжали весело или просто лениво времечко вести на нашем не самом нужном миру факультете, и те же тройки, положительные оценки, иностранцам, которые тоже теперь есть у нас в университете, Саша был как раз один из инициаторов заключения договоров с китайским университетом.

Эти милые дети, похожие на инопланетян, иногда стараются учить наш сложнейший язык, коверкают его, путая «р» и «л», «б» и «п», иногда совсем не стараются, живут здесь в своем коконе, никак не соприкасаясь с нашей действительностью – говорят на своем языке, общаются только со своими и по телефону с родителями, заказывают свои продукты, смотрят свои фильмы, слушают свою музыку. Получат наш диплом и вернутся обратно. Диплом психолога (или учителя, социолога, филолога) поможет им найти место продавца в хорошей компании, продающей экскаваторы, текстиль, лапшу, чай, обувь, очки, пылесосы, телефоны, машины, лекарства и все остальное, что делают на заводах те их соотечественники, у которых нет диплома о высшем образовании.

Когда я уходила из университета, как раз появились первые китайские студенты, а теперь их там много. Первые приехали, освоились, рассказали своим, и те поехали массово. По городу они ходят стайками, держатся вместе.

Когда мы гуляли с Васей, нам навстречу попались две пары, мальчики и девочки, одеты похоже, почти одинаково, они шли попарно за ручку, весело щебетали на своем певучем неуловимом языке, не обращая ни на кого внимания. Ко мне они, понятное дело, не придут никогда, и я никак не узнаю, какие проблемы у них есть. А мне бы очень хотелось поговорить с этими инопланетянами. Услышать, что их волнует, отчего болит их инопланетная душа и болит ли вообще, или мудрость, доставшаяся им от предков, позволяет спокойно путешествовать по реке времени – из молодости в старость, не тратя драгоценное время на борьбу с тем, с чем в принципе бороться невозможно, принимая всё происходящее с тобой как данность.

Глава 18

– О чем ты сейчас думаешь?

– О девушке, ее зовут Вася, Василиса. Очень редкое сейчас женское имя, древнее. Она хотела избавляться от будущего ребенка.

– Из-бав-ляться?

– Не рожать. А я советовала не спешить.

– Мне кажется, ты будешь очень хорошая мать. – Эварс, улыбнулся, провел рукой по моей спине. – Ты такая заботная…

– Заботливая.

– Да, заботливая!

Он больше ничего не сказал, притянул меня к себе, и я уже привычно растворилась в нем, в том чудесном и всегда слишком коротком ощущении другой реальности, где нет меня – где есть мы.

Я потом вспоминала его слова, и они меня грели. Он хочет ребенка, раз так говорит, ведь у него нет детей. Понятно, что хочет, у него уже такой возраст. Нет, конечно, бывают мужчины, которые не хотят детей никогда, но это не об Эварсе. А я? Хочу детей? У меня ведь просто так как-то вышло, такая неровная жизнь у меня была, со слишком большой предосторожностью подходила я к этой проблеме. А родить ребенка – это разве проблема? Разве это не счастье? Разве не надо рожать ребенка от человека, которого любишь? Почему я не родила от Саши? Боялась, что у моего ребенка не будет отца? А куда денется порядочный Саша? Я боялась, что он не даст ему фамилию? Саша, который так любит и не отпускает меня? Боялась, что мне будет тяжело? Не знаю. Не хотела неправильных отношений. Мучалась, рвалась, пыталась прекратить то, что прекратить было невозможно. Но прекратилось же. И я осталась одна.

Но это всё в прошлом. Сейчас у меня есть человек, ближе которого никогда никого не было. Я не помню уже, как было с Сашей. Не так. Эварс – человек, с которым мне хорошо, тепло, который понимает меня, и я понимаю его. О чем бы мы ни заговорили – кроме политики, а я в ней все равно не очень разбираюсь – мы находим общий язык. Вчера он сказал: «Ты должна обязательно приехать в Австралию! Ты приедешь, я знаю». И ничего больше, ни одного слова. Но сказал так, что это было обещание чего-то очень большого, хорошего, настоящего. Я стала говорить про визу, про сегодняшние сложности, но он мало что понял и стал меня целовать. А я, соответственно, перестала думать о чем-то другом, кроме его поцелуев, потому что думать о другом, когда тебя целует Эварс, невозможно.

Саша, как будто что-то чувствовал, писал мне теперь почти каждый день. Он неожиданно изменил тон и писал, как будто он мой самый лучший, самый верный, самый нужный друг. Рассказывал что-то о работе, даже спрашивал совета, жаловался на здоровье, на сомнения в принятии каких-то решений по работе. Спрашивал обо мне, о Марише, о котах, о моей работе, настроении, самочувствии, о том, как я сплю и что ем. Сплю с Эварсом, ем что попало – влюблена, не чувствую вкуса еды, могла бы написать я, но не писала. Сама не знаю почему. Я никак не ощущала реванша. Ведь Саша меня не бросал, я сама решила расстаться. Потому что он не решился поменять свою жизнь. Но я была этому даже рада, потому что не хотела тащить по жизни вину. И сейчас я спокойно отвечала Саше, иногда подробно, иногда кратко, когда совсем не могла сосредоточиться на его вопросах, когда рядом был Эварс, не ревновавший к Саше. Да и как можно ревновать, когда у нас такие отношения, когда мы практически каждый день вместе? Иногда мне кажется, что Эварс младше меня не на восемь месяцев, а на восемь лет. Слишком он молод, с европейцами так бывает, я читала, они как будто немного задерживаются в развитии. Но Эварс – не европеец. Про Австралию мы говорили мало, потому что я все время спрашивала что-то не то. И Эварс заливался смехом, ничего толком не говоря.

– Я пришла по совету соседки. Вы ей сказали, что у ее сына скоро родится сын, и тогда все наладится.

Я с трудом сконцентрировалась на том, что говорит моя посетительница. На экране бежали наперегонки сообщения от Саши и от Эварса. Как странно. Почему я не напишу кому-то из них «У меня есть другой»? А кто у меня есть на самом деле? Самый лучший на свете Эварс, такой хороший, каких не бывает, подходящий мне человек во всех отношениях? Или Саша, который раньше тоже был самым лучшим, единственный изъян у моего Саши был тот, что Саша женат и на самом деле не мой. Зачем он мне пишет, взрослый, состоявшийся человек, у которого есть всё для счастья? Проснулась ревность? Или это обычная мужская полигамия – для счастья ему еще нужна я, он в этом убедился, когда мы расстались, убедился, не отказываясь при этом от всего остального?

– Вот я решила спросить у вас – что будет у меня в ближайшее время? Когда все это закончится? – Женщина достала бумажный платочек и вытерла глаза.

– Пожалуйста, не плачьте, расскажите по порядку. И – на всякий случай – я не гадаю, я не могу сказать, что у вас будет. Я могу только помочь разобраться в том, что было и что есть сейчас.

– Но соседке вы все правильно нагада… то есть сказали!

– Соседка ваша сама рассказала мне, что жена его сына, с которой у нее никак не налаживались отношения, ждет ребенка, а именно сына.

– Да? – Женщина даже перестала плакать. – А я думала…

– Вы расскажите. Вам ведь нужен совет.

Я просто заставила себя это сказать. Я не могу совсем деградировать, отказаться от своей профессии, оттого, что у меня у самой раздрай в личной жизни. Я споткнулась о свою неожиданную мысль – раздрай? Разве не счастье у меня в жизни? Почему – раздрай?

– Не знаю, как быть… Замкнулась, ничего не говорит. А если мне он не нравится? А кому он может понравиться? Как? Откуда это все? Как я просмотрела? Араб… Она, что, с ним поедет в Кувейт? Там же рядом где-то всегда идет война! Она не знает языка! Он мусульманин! У него еще наверняка там есть жена!

Из сбивчивого рассказа женщины я поняла, что ее дочь, студентка третьего курса, влюбилась в араба, тоже студента нашего университета. Точнее, он в нее влюбился, а она растаяла. А ее мать не знает, как отвадить этого араба и категорически не хочет, чтобы дочь с ним встречалась.

Как часто женщины именно с этим приходят! Чаще разве что проблемы, как у ее соседки, которой я «нагадала» внука, – непонимание и взаимная неприязнь с женой сына. Надо не полениться, составить рейтинг самых распространенных проблем. Надо или… нет? Зачем? Зачем вообще все это, если меня ждет мой самый лучший человек, самый близкий, самый лучший, от близости с которым мне хочется петь, танцевать, летать?

Я перевернула телефон, чтобы не видеть сообщения своих друзей и еще Мариши, которая нашла минутку в рабочее время, чтобы спросить, как дела у меня и моих кошек. Мариша знает, когда я в смятении. Мы, наверное, как два кванта, которые повторяют движения друг друга, находясь на огромном расстоянии. Тот, кто однажды поймет, почему это происходит у близких людей, узнает какой-то очень важный закон нашего мира. Возможно, один из тех, что знать нам совсем не положено. Мы ведь выворачиваем все наизнанку, используем во вред, и природа тщательно от нас скрывает всё самое главное.

– Попробуйте куда-нибудь увезти дочку в каникулы.

– Бесполезно! Они с утра до вечера переписываются!

– Куда-то, где нет интернета…

– Нет… не поедет, придумает что-то. – Женщина покачала головой. – Я уже хотела пожаловаться на него, чтобы его выгнали. Придумать что-то. Ведь это не грех.

– Это оговор.

– Нет! Это самозащита! Я не хочу, чтобы она уехала туда, чтобы на нее надели хиджаб, паранджу, не хочу! Я что, зря ее растила, она зря училась? Она отличница!

– Он красивый?

– Он? Араб?

– А почему араб не может быть красивым?

– Не знаю… – Женщина покачала головой. – У нее такие поклонники, наши мальчики, хорошие… А он просто нахрапистый. Привык обращаться с женщинами как с вещью, а ей это нравится! Он ей пишет: «Приходи!» Она срывается и бежит!

Мы еще долго разговаривали с женщиной, она показывала фотографии, рассказывала что-то из детства своей дочери, отвечала на мои вопросы как можно подробнее. А я думала – я имею право помогать ей? Ведь она просит не просто совета – она хочет знать алгоритм действий. Что придумать, чтобы отвадить девочку от парня. А если это единственная любовь, которую та встретит в жизни? Как я могу это точно знать?

– Ох… – Женщина стукнула себя по лбу. – Ну все. Забывать всё стала. Я когда нервничаю, половину слов забываю. Я же самое главное не рассказала! Я когда к вам собиралась, как раз дочке выговаривала, чтобы она пораньше домой пришла, чтобы с ним не загуливалась до ночи. И как только имя его произнесла, рядом со мной упал плафон с лампочки. Тяжеленный! Я говорю дочке: «Видишь, видишь, какие знаки подают!» И дальше говорю – она вроде слушает, не перечит. Я опять имя его называю, и вдруг эта лампочка взрывается! На мелкие кусочки взорвалась, всю прихожую засыпало стеклом! Я ползала два часа, всё убирала, поэтому к вам не в свое время пришла.

– А как его зовут?

– Витя.

– Витя? – удивилась я. – Странное имя для араба.

– Да на самом деле он Абдалла Абдурахман не-пойми-что! Буду я запоминать это имя! Их в университете нашими именами для простоты зовут! А он еще с гонором! Мы как-то неправильно его имя арабское произносим! Поэтому он добавил себе еще одно, шестое имя Витя.

– Почему – Витя?

– Не знаю. – Женщина поджала губы. – Сам выбрал. Так вот я думаю, лампочки – это сигнал кому? Ей? Конечно, ей, я сразу так подумала и ей сказала. А она мне говорит – мама, а, может, это тебе сигнал, чтобы ты мне жизнь не портила? А вы как думаете?

– Я думаю, что это сигнал, чтобы проверить проводку и поменять старые светильники. Или хотя бы не вкручивать в них дешевые лампочки. У меня недавно разорвалась лампочка так, что все коты были засыпаны битым стеклом, пришлось одного немножко побрить, не смогла всё вычесать.

Женщина вздохнула и встала.

– Так мне и люди говорили. Говно вы, а не психолог.

Я развела руками. Даже если это и так. Особых желающих работать здесь нет, никто не рвется. Кстати, странно, почему. Зарплата небольшая, но стабильная, и ты абсолютно свободна, над тобой нет начальника, хорошее светлое помещение, есть секретарь. Если любишь и слушаешь людей, возможно, сможешь помочь им наладить порядок в душе. Страшных историй, правда, хватает, но они обычно идут косяками, как рыба на нерест. То всё милые домашние истории, без крови, насилия, страшного обмана и уголовной статьи. А то – как пойдут рассказывать такое, что мне впору бежать в полицию писать заявления. Но я не бегу. Я ведь никогда не знаю, что из рассказанного мне правда, что домыслы, что подозрения, что фантазии моих посетителей.

В самом начале работы, после того, как меня чуть было не привлекли за «пособничество» Григорию, обманом лишившего родную сестру жилья, я написала такое заявление после визита еще одного клиента, молодого человека, который сказал мне, что он убил свою девушку. Оказалось, он это придумал, чтобы ее напугать. Чтобы к ней домой приехала полиция, чтобы испугалась ее мать, бабушка и, конечно, сама девушка, которая грозилась его бросить. После этого я осторожно отношусь к рассказам людей и не спешу бежать к полицейским.

Женщина пинком распахнула дверь и ушла, не обернувшись. Ах, как хорошо, что моя работа бесплатная! И как плохо, что я ничем не смогла ей помочь, хотя бы чуточку. Неужели она права, и я правда – никчемный психолог?

– Оленька Андревна! Как я вам благодарна! Вы не представляете себе! Мне казалось, что вы совсем ничего не понимаете, ну то есть… что я плохо рассказываю… Но я поступила, как вы сказали… И вы представляете – он вернулся! Вернулся! Виноватый, всё делает дома, в глаза заглядывает. Я так счастлива. И никак к вам не зайду. Боюсь спугнуть. Но тут уж решила – нехорошо, ведь всё благодаря вам, благодаря вам! Он мне предложение сделал – после десяти-то лет жизни! Представляете! А я вот думаю – может, не надо? Может, оставить ему свободу? Он ведь так ею дорожит…

Я смотрела на женщину, которая внеслась в открытую ногой предыдущей посетительницы дверь, и пыталась вспомнить – что, что там такое было? Ведь было же что-то особенное, не бытовое, какая-то загвоздка, или особая мелочь… В чем там было дело? Что я такое посоветовала, что она в точности выполнила, я-то, собственно, не по этой части – не советчица…

– Придете к нам на свадьбу? Только вы уж ему не говорите, что это вы все придумали…

Как вернуть уставшего от дома, быта и самой женщины мужчину? Существуют десятки отличных советов, тонны книг написаны по теме и около нее, советы действуют плохо, но женщины все равно пытаются. Некоторым удаётся, если хватает ума и терпения и если у ее героя нет отличной альтернативы в виде желанной свободы, скажем. Я вспомнила – у того, кто ушел от этой женщины, редкая и удивительная профессия, он стеклодув. Завод закрыли уже лет десять как, и он сделал себе небольшую мастерскую на даче. Такие поглощенные своим делом мужчины уходят редко, надо их очень достать, что и делала моя сегодняшняя посетительница, требовавшая непременно куда-то ездить в каждые выходные, в короткие и длительные отпуска – она работает в школе. А ему ничего не надо было – только спокойно сидеть рядом с печью и делать из раскаленной стекольной массы удивительные, ни на что не похожие вещи. Я просто посоветовала оставить его в покое.

Она последовала совету не сразу, он все-таки ушел, но поскучал, попробовал завести небольшой роман (или продолжить старый), и решил, что раньше было лучше. Тем более что учительница ему сказала, что устала от беготни по разным городам, названия которых она потом и вспомнить не может, один долгий экскурсионный день в голове. И готова сидеть вместе с ним на даче, растить редиску и флоксы и восхищаться его искусством. Правда это или нет, уже не важно. Он, видимо, поверил.

– И еще я беременна… – потише сказала женщина. – Всё, тянуть больше некогда. Сорокет брезжит, а у меня сосуды не очень. Да и он давно на чужих детей заглядывается.

Бойкая, энергичная, она быстро стала завучем в школе и мечтала быть директором – мечта с детства довольно удивительная для девочки. И поэтому всё откладывала с ребенком, надеясь, что пожилая директор уйдет на пенсию, а назначат ее.

– А как же директором быть?

– Ну… – Она развела руками. – Наша сидит пока. Тяжело ей уже, но что я буду ждать, пока мне самой рожать уже трудно будет. Нет, всё.

– Он рад?

– Он пока не понял.

Я счастлива, если на самом деле помогли мои советы. Не уверена, так ли это. Я бы сама, наверное, не решилась следовать советам чужого человека, только с моих слов знающего, что происходит у меня в душе и жизни. Слова искажают реальность. Я рассказываю о себе не то, что есть, а то, как я это воспринимаю. Часто это совсем разные миры. Своим посетителям я этого не говорю, но пытаюсь задавать им такие вопросы, чтобы из их слов выстроить мало-мальски объективную картинку. Хотя – что такое объективно? Кто видит объективно? Бог? До всех ли из нас ему есть дело?

Как я иногда завидую глубоко и слепо верящим людям. Открытые глаза в нашем не самом дружелюбном из миров часто приносят много боли. Закрой глаза, услышь голос любящего тебя высшего существа, который любит тебя просто потому, что ты есть, потому что он тебя создал таким грешным, маленьким, ничтожным, слушай его голос, делай, как он говорит, – и будешь счастлив, избавленный от сомнений, метаний, чувствуя себя вечным ребенком Всевышнего, который знает всё и может всё. Ведь на самом деле это счастье. Некоторым это удается.

Иногда ко мне приходят и верующие люди, у которых хватает проблем с близкими, и в какой-то момент Бог перестает им помогать – так им кажется. Но с безоглядно верующими разговаривать трудно. Если им что-то не нравится из того, что говорю я, часто оказывается, что они, в отличие от меня, знают, чего хочет Бог. Он ведь в принципе знает, что было, что будет, отчего мы такие, какие есть, знает все ответы на вопросы, мучающие нас, знает, что нам надо делать, чтобы быть счастливыми. И сообщает об этом верующим в него. Если у них что-то не получается – значит, не то услышали или не смогли выполнить.

Порой моя беседа с верующими заканчивается тем, что человек, пришедший со своими сомнениями, бедами, неразрешимыми вопросами, объясняет мне, как надо жить, и уходит. И я ставлю очередную зарубку у себя в голове – не смогла.

Помнят ли врачи всех пациентов, которых они не смогли вылечить? Помнят ли хирурги всех, кого не спасли? Я помню всех, кто ушел недовольный от меня. Считаю это своей виной.

– Лёля! Я не могу дозвониться до тебя!

Мариша вошла в кабинет, и легкий аромат ее духов тут же наполнил комнату. Когда-то мне очень нравились эти духи. Но то ли они изменились, то ли изменилась я. Теперь мне кажется, что нежный, прозрачный, чуть сладковатый аромат так не подходит моей сестре, как будто она надела чью-то чужую, совсем не подходящую ей одежду, и хочет, чтобы ее не узнали в таком виде.

– Привет, Мариша!

– Почему ты взяла манеру отключать телефон?

– Устаю от…

Я замолчала. Зачем я буду говорить Марише, что я устаю от дружеских посланий Саши и любознательных вопросов Эварса? Устаю от разброда в моей собственной душе. Если они пишут мне оба, я не радуюсь, я чувствую себя обманщицей. Причем обманываю я саму себя – не их.

– А я к тебе на целый день – на его остаток, и не одна, если ты не возражаешь.

Я взглянула на Маришу. Если я хороший психолог, то по тому, как выглядит сегодня Мариша, как смеется, как прохаживается по моему кабинету, как ловко закуривает сигарету, выпуская дым точно в форточку, – я должна понять, с кем она. А с кем может быть Мариша? Купила собаку? Привезла с собой очередного фаворита? И то, и то маловероятно. Но выглядит она решительно и удовлетворенно. И капельку настороженно. Поэтому скорей фаворит. Может быть, она привела кого-то ко мне на прием? И заранее радуется за сестру, что она, то есть я, сейчас проявит свои лучшие профессиональные качества?

Мариша хмыкнула.

– У тебя всё на лице!

– Что именно?

– Все твои сомнения. Не сомневайся! Хватит уже сомневаться в каждом своем шаге, Лёля! Ну сколько можно! Нужно жить и всё! Сделала ошибку, проанализируй ее, отбрось всё и иди дальше!

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего конкретного! Как там австралиец, кстати?

– Эварс?

– А ты знаешь еще кого-то с этого континента?

– Знаю нашу маму…

– Лёля! Детский сад! Я должна говорить психологу о том, что нужно расстаться с детством, юностью и всеми детско-юношескими гирями, которые тянут тебя туда, где больше ничего и никого нет?

– Не должна. Мама есть, и однажды мы с ней встретимся.

Мариша развела руками, как будто я сказала какую-то чушь.

Как она с таким характером стала большой начальницей? А может быть, именно задиристый характер ей помог? И ничего плохого в таком характере нет, если не оценивать всё происходящее с тобой с точки зрения даосского монаха, сидящего в позе лотоса двенадцать часов в день и думающего о вечном, которое для него замещает все остальные мысли. Но где мы, а где – даосские монахи. Кусачая, насмешливая Мариша отлично уживается с окружающим миром и населяющим его людьми. А я? Как практикующий психолог я должна посоветовать самой себе внимательно присмотреться к окружающим меня людям и понять, кто из них, какие именно отношения вызывают у меня эти сомнения и легкий невроз. Ведь это невроз – спрашивать себя ежеминутно, правильно ли я поступаю. Мариша, увы, права. Но говорить я ей этого не буду.

– Пошли обедать в ресторан! – Мариша щелчком бросила сигарету в окно и засмеялась. – Чуть дядьке в карман сигарета не попала. Матерится! – Она рывком развернула стул и уселась на него, положив локти на спинку.

– Мариш… у меня еще полтора часа прием.

– Я записалась к тебе на прием, чтобы освободить твое время.

Я покачала головой.

– Нет, Мариша. Так нельзя. Во-первых, ты заняла время у людей, которые могли бы ко мне прийти…

– Кто-то должен явиться с серьезными проблемами?

– Без проблем ко мне не ходят.

– Лёля, ты сегодня скучная и задумчивая. Так не пойдет. Надо выпить хорошего вина и вкусно поесть.

– А во-вторых, – продолжила я, просто уже назло Марише, – мы же не в вакууме живем. Есть Юля, я не могу просто так взять и убежать вместе с тобой.

– Почему? – хмыкнула Мариша. – Если бы ты знала, сколько я всего нарушаю каждый день…

– Я не могу. Это нарушение границ, субординации.

Мариша развела руками, подошла ко мне, обняла.

– Лёлька, тебе нужно отдыхать. Не знаю, насколько ты помогаешь людям, но сейчас тебе нужна помощь. Я тебя не узнаю.

– Сама себя не узнаю.

Кому мне еще рассказать, что происходит в моей душе? У меня нет более близкой подруги, чем Мариша. А Марише я не хочу рассказывать. Потому что она всё знает за меня, потому что она всё равно рассудит всё по-своему. И станет настойчиво советовать. Иногда Маришины советы похожи на ультимативные требования, вложенные в милый розовый конвертик с бантиком. Может быть, именно поэтому я не хочу ничего никому настоятельно советовать, диктуя свою волю?

– Через полтора часа я жду тебя на улице! – Мариша чмокнула меня в висок и выпорхнула. Моя сестра стала поправляться, но у нее сохраняется пока ее легкая походка, привораживающая мужчин. Мариша всегда устремлена вперед. Она знает, что впереди. Она еще чуть-чуть, и как будто взлетит. Она не оглядывается назад, не ноет и не сомневается.

Почему такая приятная во всех отношениях Мариша – одна? Слишком уж приятная? Страшно к ней подойти и невозможно соответствовать? Или моя сестра достигла той степени самодостаточности, когда места рядом просто нет – постоянного места, которое дорого стоит, цена которого – чья-то судьба? А я? Почему одна я? Рядом со мной есть место. И я тоже приятная во всех отношениях дама на самом-самом излете молодости, когда еще можно кого-то встретить, когда есть силы любить, прощать, даже меняться – ради кого-то. Эварс… Неужели появился тот человек, который займет пустующее место рядом со мной? Дипломированный психолог внутри меня хмыкнул, но я не разрешаю себе консультировать саму себя – хотя бы из соображений безопасности. Не лечат себя сами стоматологи, не удаляют аппендиксы хирурги. А я чем лучше их? Я тоже не могу оказать себе квалифицированную помощь.

Я правильно поняла – сестра приехала со своим новым другом. На всякий случай я дождалась, пока она четко произнесла его имя, потому что я уже попадала впросак с ее постоянно меняющимися кавалерами. И они так похожи… Мариша любит крепких, ловких, веселых, неглупых, способных поддержать разговор, прилично вести себя на людях и перенести упитанную Маришу через лужу. Если верить Марише – а я предпочитаю верить – не со всеми она вступает в самые близкие отношения. Некоторые просто некоторое время болтаются рядом с ней. Ей так веселее, она часто ездит по республике и в соседние регионы, любит быть сама за рулем, терпеть не может сидеть сзади за шофером. Она берет своих кавалеров в поездку, чтобы было с кем поговорить, чтобы быть в тонусе, чтобы ловить на себе восхищенные взгляды.

Я, кстати, верю, что почти сорокалетняя Мариша нравится в том числе и тем, кто сильно моложе ее. Быстрая, яркая, веселая, смелая, хорошенькая на лицо, чуть полноватая, но это скорее украшение, чем недостаток. Покажите мне мужчину, которому не нравятся женщины с приятными округлостями, не комплексующие, а наоборот, подчеркивающие свою фигуру.

Друг Мариши оказался аспирантом республиканского университета, говорил хорошо, интересно, и я как-то на время перестала думать о своем, о девичьем, с удовольствием переключилась. Новый фильм, который я еще не смотрела, новости политики, громкое увольнение одного министра, с которым Мариша как раз недавно повздорила – Мариша смеялась, что не надо с ней ссориться, аспирант с восторгом на нее посматривал, кажется, неподдельным. Где у некоторых людей заканчивается страх и начинается восторг – иногда непонятно.

– Лёля, ты где витаешь? Ты ничего вообще не говоришь. Рассказывай, что происходит.

Я пожала плечами. Приехала бы одна, может, я бы и рассказала. Ну и пусть бы Мариша вынесла молниеносный вердикт, никто не заставляет меня ему следовать. Но не рассказывать же этому аспиранту, что я встретила другого, еще не разлюбив Сашу. И теперь не знаю, как быть – прежде всего с самой собой.

Мы поехали в тот самый ресторан, где я встречалась с Сашей в последний раз. И засели там до вечера. Заиграла живая музыка, очаровательная молодая певица пела без устали романтические песни, Мариша раскраснелась, выпила лишнего, я тоже выпила пару бокалов вина, чувствуя себя одновременно и счастливо свободной, и невыносимо одинокой.

Почему я одинока, если у меня есть Эварс? Но ведь его сейчас со мной нет. Мне нравится моя свобода, но гораздо больше мне нравится быть влюбленной. Но влюбленность – это зависимость. Мне нравится быть зависимой? Интересно, Мариша на самом деле влюблена в этого симпатичного аспиранта? А он? Тоже влюблен в мою сестру? То ли я устала сегодня, то ли вино оказалось слишком крепким для меня, или выпила многовато, но я как-то потеряла ощущение реальности. Веселая Мариша, аспирант, смело обнимающий ее прямо на глазах у всех, все-таки Мариша – министр, какой-никакой… Министр культуры… Ничего себе культура…

Я заставила себя встать, дойти до туалета, умыться холодной водой. Не зря я не люблю выпивать. Кто это в зеркале? Что за бледная, растерянная особа, с плохо слушающимися губами, глазами в разные стороны? Это кто? Психолог, к которому люди ходят, чтобы спросить, что делать, если хочется выйти в окно, но и жить все-таки еще хочется?

Я прошла бочком подальше от столика, где сидели Мариша с аспирантом, и вышла на улицу. Скорей бы включился полностью мозг. Как же я не люблю, когда из-за алкоголя он отключается! А ведь многие люди страдают от присутствия этой странной субстанции – мозга – в своем организме и пытаются его отключать или хотя бы переключать как можно чаще, благо нашими предками найден тому легкий способ. Выпил – и всё, мозг работает в другом режиме. Было холодно, стало тепло, было грустно, стало весело, было тяжело, стало легко, давили мысли, больше их нет. Собственно, все обезболивающие препараты вредны, алкоголь еще не самое страшное. Ко мне иногда приходят люди с парализованной волей, полгода пытающиеся вылечить свою душу сложными химическими формулами.

Я шла по темной улице, стараясь глубоко дышать, складывая числа в уме, это всегда помогало мне не уснуть за рулем, должно наверняка помочь побыстрее протрезветь. Восемь плюс восемь – шестнадцать… И зря я только продала машину… Шестнадцать плюс шестнадцать – тридцать два… Была бы за рулем, не напилась бы сегодня… Тридцать два плюс тридцать два – шестьдесят четыре, шестьдесят четыре плюс шестьдесят четыре – сто двадцать восемь… На тридцати двух тысячах семистах шестидесяти восьми мой мозг сказал: «Всё, я в норме».

Мариша меня потеряла, настойчиво звонила, писала, и я ей написала в ответ одно слово: «Занята» и больше не отвечала. Нет, меня не тяготит опека сестры. Она и сестра, и подруга, но… Иногда мне хочется принимать решения самой, не обсуждать их с Маришей, не возвращаться снова и снова к больным темам. Между абсолютной свободой и искренней дружбой со своей единственной сестрой я выбираю… – что?

Глава 19

Мы ехали с Эварсом уже часа два по пустой дороге, добираясь до деревни с говорящим названием Голяши, где Эварс хотел сфотографировать старые деревянные дома с необыкновенно красивыми дверьми. Двери он увидел в интернете, какое это отношение имеет к русскому языку, его морфемам и дериватам, я выяснять не стала. Едем вместе, машина, которую мы арендовали, идет легко, я, оказывается, очень люблю водить, я уже подзабыла это приятное ощущение полета по трассе, Эварс рядом, я ни в чем ни перед кем не виновата, мне хорошо. Когда мы свернули с трассы на грунтовую дорогу, довольно плохую, машину стало трясти и подбрасывать на ямах, Эварс засмеялся:

– А-а-а… это настоящая русская дорога!

– Нам нормально, а враги не пройдут.

Эварс внимательно посмотрел на меня, помолчал, улыбаясь, и спросил:

– Помнишь, ты сказала: «Мы предпочитаем свободу уверенности в завтрашнем дне…» Почему так?

– Я думаю, потому что мы столетиями были рабами, крепостными, принадлежали помещику, как вещь. – Я хотела объяснить Эварсу, что такое «помещик» и «крепостные», но он показал мне экран своего телефона, где с ошибками, но в целом правильно шел перевод моих слов.

– Здесь всё есть! Я скачал приложение для устный перевод, очень удобно. Конечно, это мешает учиться, но иногда мне хочется понимать сто процентов, что ты говоришь.

– Понятно. Смешно…

– Смешно?

– Ну да. Как будто здесь есть еще кто-то, кто участвует в нашем разговоре… Ладно. Я думаю, что у этих несвободных, полностью зависимых людей, наших предков, самой главной ценностью была свобода, которой у них не было. И это вошло в наш генетический код. Я как раз недавно думала о том, что такое свобода для меня. И что для меня важнее – близкие отношения или абсолютная свобода.

– И что ты решила?

– Подожди… – Я с трудом объехала сбитое на дороге животное. – Фу, черт… Надеюсь, это не кошка.

– А кто?

– Не знаю… лиса, может быть.

– Лиса не жалко?

– Кошка – домашнее животное. Лиса – хищник.

– Человек тоже хищник.

– Не каждый человек хищник.

– Мне интересно с тобой говорить. Ты очень интересная женщина.

– Если ты имеешь в виду интеллект, лучше сказать «интересный человек».

Эварс кивнул и тут же открыл блокнот, который он всегда брал с собой, старательно, некрасивым, но аккуратным почерком записывая всё интересное с его точки зрения. Именно от руки в блокнот – не в планшет, не в телефон. Хотя я ведь не знаю, что именно он пишет. Смотреть не буду – вдруг увижу что-то не то… Почему меня то и дело посещает эта мысль – не спрашивать лишнее, не читать то, что мне не предназначено… Моя сверхтревожность, неуверенность в себе – кто в этом виноват? Саша? Бывший муж? Вся моя предыдущая жизнь? Или же я сама? От тревожности есть таблетки. Но я не прописываю таблеток ни другим, ни себе. И не потому что я не врач, а потому что я не думаю, что душевную боль, растерянность, отчаяние надо лечить таблетками.

Как хорошо с человеком, который не дает тебе долго сидеть в душной запертой комнатке твоих сомнений в самой себе.

Эварс, как неугомонный мальчишка, ходил по деревне, которую мы с трудом нашли, потому что отключился навигатор, а бумажной картой мы не запаслись. Двери оказались на самом деле необыкновенно красивые, двустворчатые, с резными украшениями, сделанные явно одним и тем же мастером в одиннадцати домах, но все немного разные.

Людей в деревне было мало, точнее, сначала мы увидели только двоих – парня на хорошей машине, заехавшего во двор, где был выстроен новый дом, и совершенно пьяную женщину, бившую свою собаку сухой хворостиной. Собаке, очевидно, было не больно, она не отходила далеко от женщины. Наверное, привыкла к пьянству и чудачествам своей хозяйки и любила ее такую, как она есть. Идеальная подружка.

Когда мы прошли по деревне до конца и обратно, нас догнал мужчина лет пятидесяти, не пьяный, лишь чуть поддатый.

– Что смотрим? – довольно нагло поинтересовался он. – Риелторы?

Эварс или не услышал его тона, или решил не связываться.

– Вот! – показал он свой телефон. – Фотограф! Красиво!

– Иностранцы? – Мужчина с крайним недоверием осмотрел нас. – Чё надо-то? Вынюхиваем? Ничё вам тут не перепадет!

Эварс обернулся ко мне.

– Электорат?

Я дернула его за рукав. Я сама научила его этому слову, объяснила его конкретное значение, но совсем не предполагала, что Эварс будет некстати его употреблять. Мужчина, к счастью, недослышал, и продолжил напирать:

– Кто разрешил съемку? Есть разрешение?

– У вас есть разрешение пить с утра?

– А я не с утра! Уже два. Ничего не надо у нас снимать! Убирай, давай, телефон свой! Ходят, вынюхивают, потом в окна цыгане залазят!

– Кто делал эти двери?

– Чего?

– Кто строил дома и делал двери?

Мужчина пожал плечами.

– А я почем знаю? Давно дома стоят. Довоенные еще. Сто лет некоторым домам. Ломать пора. Да денег нет строиться. Вот Ромка построил дом нормальный, но Ромка пробки китайские перепродает, а мне что продавать?

– Проп-ки? – заинтересованно спросил Эварс. – Пропы – это что?

Я потянула его за руку:

– Пошли, бесполезно.

Мужчина еще что-то выкрикивал нам вдогонку, уже примирительное, кажется, даже приглашал выпить вместе, но мы не стали дальше с ним разговаривать. Мне было немного стыдно перед Эварсом, а он записал что-то в блокнотик и шел, задрав голову, с удовольствием вдыхая свежий воздух.

Бывают такие дни в самом начале зимы, когда еще толком нет снега, но уже нет ни одного листочка. Четкая геометрия голых веток на фоне чистого неба, необъятные просторы, открывающиеся сразу за последним домом, кромка темного хвойного леса сбоку и поле вокруг – пейзаж, радующий в любое время года. Особенно человека, у которого есть теплая квартира с горячей водой, газом, электричеством, батареями, двойными окнами, которого не слишком пугает неумолимо надвигающаяся бесконечная зима. Жизни в природе не будет еще долго-долго. Но будет жизнь у нас, в наших теплых домиках, квартирках, в наших душах. Наши предки когда-то выбрали эту землю для жизни, землю, где зима – восемь месяцев в году, и это время надо жить, а не пережидать. Я взглянула на Эварса, он улыбнулся мне в ответ:

– Хорошо! Красиво!

– Да, хорошо, – искренне согласилась я. Вокруг меня всё мое, родное, прекрасное и убогое, бесконечное, непознаваемое до конца. Рядом со мной – мой любимый человек, теплый, хороший, веселый, в котором нет второго дна.

Эварс крутил головой и фотографировал все подряд – старые заборы, новые, пейзажи, сидящую старую собаку на дороге, двух котов, черного и серого, на заборе, который был когда-то зеленым, бабушку, вешающую видавшую виды тряпку на веревку, ржавую бочку с прожженным боком, машину со спущенными шинами и выбитыми стеклами, из которой росли засохшие сорняки выше нас ростом, деловитых ворон, клюющих что-то на дороге, обрубленные на треть елки и березы у одного участка, варварски накромсанные деревья – у другого. Эварс был в полном восторге.

– Олья, можно здесь пожить неделю?

– Наверное, можно. Только видишь – многие дома нежилые. А в жилых туалет на улице.

– Почему?

– Почему – нежилые?

– Почему здесь туалет на улице?

– А, ну так это же старые дома. У вас такого нет?

– Только у абориджиналз.

– Так у нас тоже только абориджиналз здесь живут, туземцы по-нашему! Коренное население, им нормально! – засмеялась я и взяла Эварса под руку. Как хорошо идти с близким человеком и не бояться, что тебя увидят. Эварс как будто услышал мои мысли и крепко меня обнял.

– Ты такой хороший… – негромко проговорила я. Ведь это для меня главное – не то, что он симпатичный, (а он очень симпатичный и обаятельный), не то, что мне с ним всегда хорошо – и просто идти рядом, и в те моменты, когда время останавливается, и я растворяюсь в другой реальности, где только он и я, и даже не то, что мне с ним невероятно интересно. Главное – что он порядочный, хороший человек, он не заставляет меня врать и не врет сам. И еще мне очень нравится дело, которым он занимается. Дело, далекое от политики и торговли, в нем нет никакой корысти, это чистая наука. Саша тоже занимается наукой, но Саша прежде всего декан, функционер, Саша не идеалист. А Эварс – настоящий идеалист. А кто из иностранцев еще будет заниматься сегодня русским языком как научной категорией, кроме идеалистов?

Глава 20

– Я к вам уже приходила некоторое время назад… Помните?

– Присаживайтесь, конечно, помню.

Точнее, я сразу вспомнила что-то тревожное, связанное с этой женщиной. Надеюсь, она напомнит мне свою историю.

– Я вам говорила про мужа…

Да! Точно, конечно! Мне еще показалось что-то странно похожим, какая-то слишком близкая параллель с Сашей. Я всё это придумываю, на воре шапка горит, но всё равно от разговора с ней остался осадок.

– Я знаю теперь, кто она. Мне сказали его сослуживцы.

Я с облегчением выдохнула. Если сослуживцы – значит, волноваться не стоит, это точно не Сашина жена. Мы ведь с Сашей давно не работаем вместе.

Женщина встала у окна, так же как в прошлый раз. Да, конечно, она и тогда не хотела садиться близко ко мне.

– Вам стало легче, когда вы узнали имя соперницы?

– Она мне не соперница, – твердо сказала женщина.

Милая. Бывают же такие женщины, у которых милое все – нежный подбородок, приятные губы, спокойные ясные глаза, аккуратные бровки, ровный лоб и небольшой нос, маленькие уши, хорошая фигурка, красивые тонкие пальчики, светлые волосы. Зачем ее мужу еще кто-то? Разве что для развлечения. С такой женщиной рядом хорошо и спокойно. Наверное. Если у нее характер такой же милый, как внешность.

– Она… – Женщина отвела взгляд, помолчала немного и затем заставила себя посмотреть на меня прямо. – Она зря так поступает.

– Она мешает вам жить?

Ведь почему-то она пришла сюда. Что-то не дает ей покоя.

– Да, мешает. Муж продолжает с ней общаться.

– Он изменяет вам? – уточнила я.

– Не знаю. Наверное, да. Пишет, встречается, разговаривает по телефону. У него своя, какая-то другая жизнь, и я ничего не могу поделать с этим. Раньше мы были вместе, как одно целое, много лет. И я не думала, что это может измениться.

– Может быть, вам стоит просто подождать.

– Подождать чего? Пока он к ней уйдет? Что вы посоветуете? Что сделать, чтобы он перестал с ней общаться?

Тот же вопрос я задаю себе – что мне сделать, чтобы Саша перестал меня мучить, писать, звонить. А второй вопрос – зачем вообще ему всё это нужно. Может быть, нам объединить усилия? Ведь мы с этой милой женщиной по разные стороны одной и той же проблемы. Она – чья-то жена, я – чья-то любовница, пусть и бывшая. Статус почти тот же.

– Вы улыбаетесь? Вы считаете – то, что я говорю – смешно?

– Нет, простите. Просто у меня похожая ситуация.

– Похожая?

Что-то прозвучало в ее тоне, что-то особое…

– Ну да. Я никогда не ссылаюсь на свой опыт, это неверно – говорить о себе. Но я сейчас невольно перенесла ваши слова на себя. И улыбнулась. Вот и всё.

– У вас – похожая ситуация? Вам изменяет муж?

Она так отчего-то разволновалась, что на ровном светлом лбу ее появились красные пятна, а губы задрожали. Да что такое, какая, оказывается, неспокойная женщина, что я ей далась-то?

– Пожалуйста, давайте не будем говорить обо мне. Это случайно вырвалось, простите.

– У вас – есть – муж?

Почему она так настойчиво спрашивает, почему так цепко смотрит на меня? Да что за ерунда происходит? Зачем я вообще выбрала такую профессию, зачем стала вести консультации?

– Да.

Даже не знаю, почему я так сказала, заставила меня какая-то пробежавшая вдруг догадка, мысль, которая не смогла сформулироваться четко, но родилась в подсознании и рвалась теперь в сознание, а оно ее не пускало. Наше сознание стоит на страже нашего психического здоровья и бдительно следит за перегрузками, порой выключает все неприятные мысли, которые мы не можем одномоментно вынести.

– Я ничего не понимаю… – Женщина вдруг закрыла лицо руками, я увидела, как дрожат ее руки с сильно обозначенными венами и простым обручальным кольцом. – Ничего… Зачем тогда он… Всё неправда… Ведь он сказал…

Она стремительно вышла из кабинета, оставив открытой дверь. В дверь тут же заглянула Юлечка.

– Следующий не записался, можно мне с вами поговорить?

– Подожди… Хотя ладно, заходи.

Отчего-то мне не хотелось сразу искать ответа на странное поведение этой женщины. Вдруг она больше никогда не придет. Когда ко мне приходят люди не вполне здоровые, можно не пытаться им помогать. Мои слова – бесполезны. У нее явно плохо с нервами, измена мужа может быть причиной, а может быть и наоборот. Он просто устал от такой нервной, трепетной, мгновенно начинающей плакать птички. И я могу его понять.

Один мой знакомый кардиолог любит говорить, что сердце это абсолютно метафизическая субстанция, и никакими лекарствами его не вылечишь. Лечить надо душу. А я говорю наоборот: если причина душевной боли – нездоровье физическое, если у человека плохо с печенью, сосудами или суставами, то всё происходящее в жизни окрашено постоянной болью, и боль душевная это лишь производное от боли физической. Перестанет мучить подступающая к горлу желчь, станет человек спать ночью на любом боку, не боясь пронзающей ногу боли, уйдет хромота или изводящая головная боль, глядишь, и жить станет веселее, и чудачества мужа, сварливость свекрови, лень и хамство детей станет не таким тяжелым испытанием.

Поэтому мой знакомый кардиолог рассуждает с пациентами об их семейной жизни и отношениях на работе, а я часто спрашиваю о том, чем они болели в детстве и что их мучает сейчас. И кто из нас прав, знает лишь тот, кто создал нас совершенно неприспособленными к жизни на этой земле. Или, как считали древние, выгнал оттуда, где жилось бы нам легко и весело, если бы мы не хотели так много знать – о себе, о мире, о Создателе, не лезли бы с лишними вопросами, не умничали, не сомневались бы в величии Его замысла.

– Сколько у нас сегодня еще записалось?

– Двое. Сейчас женщина позвонила, что не придет…

Юлечка, пододвинув ко мне коробочку конфет, сама отправила в рот большую мягкую помадку и пустилась в долгие рассказы о своем кавалере. Кавалер всё тот же, мучитель. В начале отношений он задаривал Юлечку шоколадными яйцами, Юлечка обожала отгадывать, что в очередном подарке – машинка (значит, у нее скоро появится своя машина), солдатик (значит, за ней начнет ухаживать военный, а кавалер будет ревновать), нарядная куколка (значит, Юлечка получит премию и купит себе новое платье или сумочку). Потом стал заваливать претензиями – и Юлечка бросилась было менять свою внешность (красить, стричь, снова красить и наращивать волосы, менять брови, клеить огромные синие ресницы, поддувать верхнюю губу, увеличивать бедра с помощью упражнений, которые надо делать не меньше сорока минут в день, желательно на работе, когда приходит очередной расстроенный жизнью житель нашего города поведать о своих бедах). А теперь он просто игнорирует ее огромную любовь. С самого первого дня общения Юлечка попала в плен и терпит, вместо того, чтобы расстаться с ним. Кавалер ее хамоват, и Юлечке это нравится. Нравится быть рядом с ним нежной, слабой, даже обиженной. Юлечка любит страдать, и всегда будет выбирать себе того, кто даст ей такую потрясающую возможность.

Уйти от собственных мыслей надолго мне не удалось. Но ведь это не Сашина жена? Нет, конечно. Что-то она проговорила, прежде чем убежать, что-то странное, невнятное, но это же не имеет ко мне отношения? Я не знаю, как выглядит жена человека, которого я еще недавно любила – или думала, что люблю. Саша не ведет никакой странички в Сети, кроме научной, ставит анонсы конференций, научных мероприятий на факультете, потому что он категорически против каких бы то ни было откровенностей о своей жизни, и думаю, он прав, особенно учитывая его статус. Как-то я дала слабину и решила посмотреть, как выглядит его жена, попыталась ее найти по фамилии – по Сашиной фамилии. Но такого человека в Сети нет, возможно, он и ей не разрешает ничего ставить, и детям. Или ее в Сети зовут как-то по-другому. И я даже обрадовалась. Я ее не знаю, я не представляю, какая она, и мне так проще. Я не буду следить за их жизнью, я не буду думать, как они живут.

Глава 21

– Я прочитала отзывы о вас… – с ходу начала женщина. – В основном положительные… Мне кажется, что вы хороший человек.

Начало настораживает. Я осторожно кивнула.

– Мне не с кем говорить. Понимаете? Все умерли, или уехали, или изменились. – Она заговорила неторопливо, спокойно, мне показалось, что эти слова для нее привычны. Возможно, она уже пробовала это кому-то рассказывать, может быть, какому-то случайному знакомому. Или просто думает об этом постоянно, и слова эти у нее где-то близко. – Дочка совсем взрослая. Мне не всё нравится в ее жизни, я стараюсь ей об этом не говорить, чтобы не отдалиться окончательно, но она чувствует это.

– Вы вместе живете?

– Уже нет. Она уехала в Москву, там училась, там и осталась. Можно я буду иногда приходить сюда и просто с вами разговаривать?

– О дочери?

Женщина покачала головой:

– Нет. Мне в прямом смысле слова не с кем поговорить.

– Вы работаете?

– Да, онлайн, записываю к врачу. Отвечаю на звонки дома, с девяти до семи. Иногда мало звонков, иногда до хрипоты. Иначе зубы на полку. Но это же не общение! Я хочу разговаривать с кем-то, понимаете?

– А соседи, одноклассники, может быть, общаться с кем-то в Сети?

– Нет. Никого нет. В онлайне – это все неправда. Общаешься с человеком, а потом он пропадает, перестает отвечать.

– В обычной жизни тоже никто нам ничего не обещал…

– Мне не замещает обычного общения переписка в Сети. А общаться не с кем. Подруг больше нет. Моя лучшая подруга… – женщина усмехнулась, – вышла замуж, убавила себе года, подчистила биографию, и я теперь в ней лишняя, слишком много знаю и помню. Главное, помню, сколько лет новобрачной. Я бы никогда не рассказала ничего ее мужу, но она боится. Всю жизнь счастья не было, надеется, вдруг сейчас будет. Я ее понимаю.

Я внимательно посмотрела на посетительницу. Лет шестидесяти или чуть больше, очень хорошо выглядит, моложавая, говорит хорошо, грамотно, одета аккуратно, фигура подтянутая.

– У вас есть кошка или собака?

– Нет.

– Попробуйте завести.

– Нет. Это подмена. Животное не заменит человека.

– Ну что делать, если человека нет. Зато животное будет вас любить за то, что вы есть.

– Вы серьезно говорите это?

– Конечно.

Мы еще долго говорили с этой женщиной, делать тесты и смотреть картины, которые я иногда показываю своим посетителям в качестве мягкой терапии, она отказалась, потому что пришла не лечиться, а общаться. Потом она ушла, пообещав записаться в хор в доме культуры, а также съездить в приют и присмотреть себе собаку. Я продиктовала ей список фильмов, которые могут поднять настроение, и сама записала ее на следующую неделю. «Психологическая консультация» – понятие растяжимое. Редкий случай, когда человек приходит с такой не ярко выраженной проблемой, которую можно решить малой кровью. Если разговоры со мной сделают ее жизнь немного лучше – почему бы и нет.

Эварс подъехал на такси к концу моей работы. Как обычно, улыбающийся, свежий, как будто только что встал и умылся, он обнял меня и поцеловал в висок.

– Ты пахнуть весна.

– Ты стал плохо говорить из-за нового приложения в телефоне! – Я шутливо ударила его по плечу. – Всё теперь переводит телефон, а ты ленишься!

– Да, правда, это плохо. Но я буду стараться.

Почему этот человек мгновенно поднимает мне настроение? Как бы я ни устала, как бы грустно мне ни было, видя его, слыша его голос, смех, я тут же забываю про свое плохое настроение. Было ли так с Сашей? Не знаю, не помню. Наверное, только в первое время, когда я не знала, что он женат. Было ли так с бывшим мужем? Нет, конечно, ведь я сразу погрузилась в его быт, стала хозяйкой в чужом доме. Зачем мне это было в двадцать три года, теперь уже трудно сказать, может быть, это была игра, и мне просто хотелось быть взрослой? Мне даже нравилась моя жизнь, заполненная чужим бытом и проблемами мужа-артиста (Вадик пел в филармонии) и его маленькой дочки, но я не была счастлива, я это понимаю только сейчас.

– Пойдем гулять!

– Эварс, погода плохая…

– Ты бледная. Ты должна немного гулять, потом вкусно ужинать.

– Хорошо. Пойдем тогда на колокольню, помнишь, мы с тобой ходили? Там повесили новые колокола, скоро как раз будут звонить.

– Да, конечно, если ты хочешь.

Вчера вечером я думала, что я так толком ничего и не знаю о его жизни в Австралии. И решила, что сегодня спрошу его – о его доме, о работе, ведь у него есть где-то кафедра, где он разговаривает с коллегами, собирается защищать диссертацию, о его соседях, одна из которых, скорей всего, моя мама… Не знаю, почему так получается, но разговоры об Австралии дальше шуток не идут. Как-то он мне объяснил: «Здесь как будто другая жизнь, не хочу думать о доме». Не могу сказать, что мне как психологу понравилось это объяснение, но, возможно, я слышу что-то другое.

– Олья, тебя есть виза?

– Виза?

– Да. Или что должно быть у русских, чтобы поехать за границу?

Я замерла. Ведь он еще ни разу ни о чем таком не говорил. Говорил, что не хочет уезжать, говорил, что здесь ему лучше, чем дома, говорил, что должен понять, что такое настоящая русская зима, которую так любят русские и боятся иностранцы, должен прожить всю эту зиму, спрашивал, какая у нас весна, и говорил, что хочет ее увидеть. Но о том, чтобы я приехала в Австралию, пока не говорил.

– Ты приедешь ко мне?

– Конечно. У меня есть загранпаспорт, мы ездили с сестрой на море.

– На море?

– Да. В Турцию и Грецию. Я люблю плавать в море.

– Отлично!

– Ты собираешься уезжать?

– Да.

– Да? – Я даже остановилась. – Когда?

Эварс засмеялся:

– Когда-нибудь!

Я шутливо стукнула его по плечу:

– Тогда не говори «да»!

– Хорошо, я говорю «нет»!

– Расскажи мне о своей стране. Я тебя уже много раз просила.

– Не знаю, что рассказать. Для меня это обычное, для тебя – интересное. Что рассказать?

– Ты видел кенгуру?

– А ты видела медведь? – засмеялся Эварс.

– В цирке и в зоопарке.

– Я видел кенгуру, но они не живут в городе. Еще я не ем мясо кенгуру.

– Почему?

– Белые австралийцы почти не едят кенгуру. Что еще я могу рассказать? У нас есть оооочень длинный забор, который построили фермеры еще в девятнадцатый век, потому что дикие собаки ели овцы. Но сейчас военные охраняют этот забор.

– Зачем? Там военные базы?

– Не знаю, – довольно равнодушно пожал плечами Эварс. – Я не интересуюсь политика и война. Некоторые люди думают, что из Австралия идут тоннели в Антарктида. И блогеры пытаются найти эти тоннели. Короче, это наши мифы. Как ваши медведь и балалайка. Так, правильно?

– Да, еще берёза и Пушкин, чтобы был полный набор.

– Тогда еще холод, автомат Ка-ла-шни-кова и – водка! – засмеялся Эварс. – Но это для туристы, а я не турист. Я хочу узнать Россию изнутри.

– Почему? Я всё время хочу тебя спросить – почему? Почему – русский язык? Зачем он тебе?

– Знаешь, у меня очень рано в детстве появилось ощущение, что есть какой-то огромный мир – далеко, как будто на другая планета. Я люблю мой город, где я родился и живу, я плаваю в океан, это здорово, я люблю плавать. Если ты спросишь – ты скучаешь, хочешь домой? Я тебе скажу – я хочу плавать в океан, для меня это часть моя жизнь. Океан – это особая энергия, мне не хватать ее.

– Не хватает.

– Да! Но мне нравится узнавать другая жизнь. И я думал сначала, что буду учить китайский или хинди и поеду туда жить. Но потом я посмотрел фильмы о России и решил – вот это настоящая другая планета. Другие люди, другая музыка, другой язык, холодное солнце, снег. И решил полететь туда. То есть сюда.

– Ты правда такой романтик?

– Нет. Я прагматик.

– Ты? Ты учишь русский просто так, из научного интереса, приехал сюда. Что здесь прагматичного?

– Сейчас… – Эварс быстро набрал что-то в переводчике. – Практика – критерий истины! Я приехал и смотрю.

– То, что ты видишь – не истина. Ты видишь лишь то, что видишь. И понимаешь это по-своему.

Эварс поднял обе руки:

– Сдаваться! Я не сильный в философия. Я очень трудно сдал философия, не мог запоминать ничего. Мне нравится лингвистика. И немного психология, но только потому, что моя подруга психолог.

– Я?

– Да, ты, – засмеялся Эварс. – Мне нравится чистая наука о языке. И еще нравится смотреть на люди, слушать их.

– Почему ты так мало рассказываешь мне о своей стране?

– Зачем? Приедешь, посмотришь все сама. Я расскажу тебе о моя Австралия, но ты, возможно, не будешь любить ее.

– Она мне не понравится?

– Да! У нас очень агрессивное солнце. Много ядовитые змеи. И ядовитые…ммм… – он быстро посмотрел в переводчике, – пауки! Много высокие заборы, много небоскребы и много пустая земля. Много овцы.

– А крокодилы? Я смотрела фильм, там в океане были крокодилы.

Эварс хмыкнул:

– В русском лес… лесу? или лесе?

– В лесу, с ударением на «у», – засмеялась я.

– Да, в русском лесу есть волки?

– Да, где-то есть.

– Они опасные для люди?

– Конечно.

– Вы ходите в лес?

– Да, за грибами и просто…

– И мы плаваем в океан. Русский волк – это нормално, наш крокодил – это тоже нормално. Тебе нравится моя страна?

– Мне нравится всё, что связано с тобой. – Я провела рукой по его волосам. – Нравятся твои волосы, твоя улыбка. Твой характер. У тебя есть фотография, где ты без бороды и усов?

– Зачем? – удивился Эварс.

– Интересно.

Он поискал в телефоне и показал мне фотографию.

– Ой…

– Что? Не нравится?

– Нет, но…

Без бороды его лицо было совсем другое, как это часто бывает, и я бы, наверное, не сразу его узнала. Что-то слабое или неуверенное проступало в нем. Или мне так показалось, я привыкла к его приятной коротко стриженной бородке, аккуратным нешироким усам.

– Как лучше?

– Так, как сейчас.

– Ты очень красивая, Олга…

Эта магическая формула, которую Эварс повторяет часто, действует на меня одинаково, я не привыкла пока, я никогда не думала о том, что я красивая. Наверно, это правда, ведь Саша тоже меня любит. Но Эварс говорит это так, как будто он теряет последние силы от моей красоты, сражен ею, покоряется ей. Мне важно, что я красива? Не знаю. Мне важно, что я нужна Эварсу.

Глава 22

– Я продала мамину квартиру! – Женщина прочно села на стул, поправила бант на ярко-синей шелковой блузке, перекинула спадающую прядь светлых крашеных волос, прядь упала на глаз снова, женщина снова и снова старательно заправляла прядь за ухо, задевая длинную серебряную сережку. Спиральные сережки крутились и крутились, одна быстрее, другая медленнее. – Да, продала. – Она замолчала, как будто ожидая от меня какой-то реакции.

– Вас обманули при продаже?

– Нет! Что вы! Всё отлично! Я купила большой дом на краю города. Всё отлично! Всё, как я хотела! – Сквозь сильный макияж проступил настоящий румянец, совсем другого цвета, покраснели даже уши и шея.

Я налила воды и пододвинула посетительнице стакан. Та недоуменно посмотрела на воду, потом резко взяла стакан и жадно сделала несколько глотков.

– Да! Всё получилось! Но я продала квартиру вместе с мамой. А мама – умерла. Через три дня. Понимаете? Я ни в чем не виновата! Я же хотела взять ее к себе, в новый дом! Мне не хватало денег. Да, ей не нравился мой муж, и ему не нравилась мама – и что? Места много, она жила бы в своей комнате, как королева! С окнами в сад!

Я могла задавать вопросы, могла не задавать. Я знала, что эта не очень юная, но еще не пожилая дама всё равно расскажет всё, что не дает ей спокойно спать и есть, встанет и уйдет. Мои реплики, вопросы, оценки, тем более советы ей совершенно не нужны. Но женщина молчала. И я тоже молчала.

– Я пришла получить помощь, – сжав губы, наконец, сказала женщина.

– Какого рода?

– Какого рода? Вы получаете деньги за то, что оказываете услуги психологической помощи!

– Я слушаю вас.

– Я всё сказала!

Отпетые, конченые подонки ко мне, как правило, не ходят. Ходят те, у кого есть хотя бы остатки странной нематериальной субстанции, называющейся «совесть». Именно она не даёт есть с аппетитом, крепко спать и наслаждаться отпущенными днями жизни. Иногда приходят и негодяи, убежденные в своей правоте и нуждающиеся в совете постороннего, ни в чем не заинтересованного человека. Поскольку я не священник, за моей спиной не стоит ни Бог, ни угодники, ни бестелесные ангелы, права миловать и отпускать грехи у меня нет, то я считаю себя вправе не помогать советом или добрым словом тому, чьи поступки вызывают у меня самой оторопь.

Что мне сказать этой женщине?

– В чем я неправа? – требовательно спросила она.

Кем она, интересно, работает? Учительница, методист, секретарь судьи, специалист в управе – кто? Просто так шелковые блузки с бантами не покупают, большие висячие сережки, похожие на спираль ДНК, в которой спрятаны все тайны нашей короткой жизни, не надевают. В магазин, на прием к больным, в диспетчерскую так не нарядишься.

– Скажите, что вас мучает. Сформулируйте хотя бы для себя.

– Ничего не мучает. То есть… – Она глубоко вздохнула, – мучает! Я не виновата в смерти мамы. Нет. Она сама перевела на меня квартиру.

– Зачем?

– Чтобы ей было спокойней. Есть еще брат… Всё сложно, это не имеет отношения. Я же не думала, что она возьмет и… Мы даже не успели въехать в новый дом. Понимаете? В чем моя вина? Уже прошло почти два года. Два года, понимаете? Памятник хороший поставили, всё, как положено! Брат денег не пожалел… И она мне почему-то стала сниться.

Если бы знала эта женщина, как часто мои посетители рассказывают мне свои сны, и как часто в них приходят те, с кем больше нельзя поговорить в жизни. Почему мы не знаем во сне, что человека уже с нами нет? Потому что где-то есть его бессмертная душа? Или потому что часть его живет в нас, и мы все состоим из других людей – из их убеждений, страхов, надежд, ошибок, людей близких и чужих?

– Сядет передо мной, ласковая, – продолжила женщина, – улыбается, потом встанет, подойдет к окну и всё, главное, молча, молча, ничего не говорит. И мне так тошно, так плохо, всю душу выкручивает. И в голове перегорает всё. Просто морок какой-то. Отчего это? Муж говорит – наплюй, это все химеры, матери давно нет, ей уже ничего не надо. А мне кажется, она мне хочет что-то сказать, оттуда… Лучше бы взяла и всё сказала во сне! Я с ума схожу, да? Отчего? Что я такого ей сделала? Она же этим меня мучает!

– Может быть, она вас просто жалеет, поэтому снится вам, – осторожно сказала я.

Женщина недоуменно посмотрела на меня, пытаясь понять, помотала головой и стала плакать, а я налила ей еще воды, стараясь не думать о своей маме, пославшей мне Эварса. Ведь это она послала мне его. Зачем, почему – я не знаю, как не знаю, почему она нас бросила. Сто раз можно было ей написать, с тех пор, как мы, точнее, Мариша ее нашла. Не ответила на мое первое письмо – написать еще раз. Но я боюсь. Я не хочу услышать что-то, что нарушит мой привычный мир. Я верю, что однажды мы встретимся, мама всё расскажет, это не будет для нас чем-то, что нельзя пережить. Просто мы чего-то не знаем – о себе, о ней, о нашем прошлом.

– Мне очень тяжело, – продолжила женщина, сходив умыться и возвратившись с черными подтеками от туши под глазами. – Я понимаю, что совершила ошибку. Что мне теперь делать? Как исправить ошибку, чтобы мне стало легче?

– Прошлое не исправить.

– Но как мне жить, таща такую вину?

Я вздохнула. И правда – как?

– Вы расплачиваетесь за ошибку своими мучениями.

– Вы серьезно это сейчас говорите?

– Конечно. Вы же плохо поступили, вы сами знаете это. Вас мучает чувство вины, и это нормально. Значит, вы не такой уж плохой человек.

– И что? – Женщина почти кричала. – Зачем вы мне это говорите? Мне нужна помощь! Я не хочу жить, страдая! Зачем я об этом все время думаю? Почему она мне все время снится? Муж говорит – сожги все ее вещи или просто выбрось! А я – не могу! И он стал меня иногда раздражать. Ведь это он всё подговаривал меня побыстрее продать квартиру, он нашел этот дорогущий дом. Мы еще не расплатились за него полностью. Кредит на кредите…

Она говорила и говорила, отвлекая саму себя подробностями – как сложно выплатить кредит, как крутится муж, как устает она сама (она работает в отделе писем в администрации города, восемь часов в день читает обращения обиженных или возмущенных чем-то граждан, пишет им долгие вежливые ответы со ссылками на законы), и снова возвращалась к тому, как жестоко поступает с ней мать, мучая ее во сне своей кротостью и молчаливым упреком. Выговорившись, она выпила еще воды, громко поставила стакан, стукнула обеими ладонями об стол, сказала: «Ну, ладно!», встала и ушла.

Есть разные схемы вывода человека из сложного психологического состояния. Пошагово – через отрицание, обесценивание болевого раздражителя, рационализацию, проекцию. Шоково – через разворот на сто восемьдесят градусов и взгляд с другого угла. Через подробное проигрывание ситуации до тех пор, пока измученное сознание не скажет: «Всё, хватит!» и притупит боль. Через долгие, регулярные, выматывающие душу разговоры об одном и том же, польза которых только в одном – между ними проходит неделя, недели складываются в месяцы, время, лучший психотерапевт, помогает, но не сразу.

Но что касается конкретно это женщины с шелковым бантом – можно я не буду помогать таким людям? Если мне самой тошно от ее рассказа, можно я не буду ей помогать? Зачем она продала квартиру, в которой ее мать прожила полжизни, вместе с матерью, которая еще, к тому же, оказывается, уже три года из квартиры не выходила – перенесла инсульт, плохо ходила, держалась за стенки, за родные стенки. У кого мне спросить разрешения или хотя бы совета? У Бога? Не ответит, уже спрашивала. У Мариши? А разве Мариша знает правду? Моя старшая сестра, которая на четыре минуты раньше меня увидела мир, маму и собственно меня, рожденную второй, почему она думает, что знает жизнь лучше меня? Раньше бы я спросила у Саши, не надеясь на четкий ответ – Саша не очень любит разговаривать на подобные темы, даром что психолог. Поэтому он и работает деканом с большим удовольствием, ведь времени на науку остается совсем мало. Кажется, я не очень хорошо стала думать о Саше. Что-то поменялось? Что-то важное?

А с Эварсом я на такие темы говорить не хочу. Мне хочется говорить с ним только о хорошем. Только смеяться, только слушать его голос, вместе слушать музыку, которую любит он и я – мы любим одно и то же, и это просто невероятно, вместе ходить по улицам нашего города и разных поселков и деревень – Эварс обожает нашу сельскую местность, может без устали ездить, смотреть, фотографировать. А я обожаю ходить вместе с ним. Ну вот, я всё себе и сказала.

Глава 23

Сегодня, как нарочно, все приходили советоваться насчет любви, любовных страданий, любовных отношений, разочарований, хитростей и прочего бреда с точки зрения человека невлюбленного, не любящего другого до потери себя самого. А как иначе можно объяснить рыдания пятидесятипятилетней женщины, чей любимый уехал в Латинскую Америку, женился там на местной, родившей от загульного поляка, и усыновил ее ребенка? Женщина приличная, неглупая, преподает филологию в университете, имеет сына, собаку, маму с папой, прелестное хобби – шить ненужные, но милые вещички из кусочков ткани, она и мне такое принесла в подарок. Уходя, правда, забрала, потому что я недостаточно искренне с ней разговаривала, не помогла, посмеялась над ней (как ей показалось). Или потому что ей очень плохо без того, кто попользовался ее большим чувством и уехал навсегда, в страну, где нет ее, нет ее любви, верности, понимания, всего, что по-прежнему кажется ей огромной ценностью, а ему – ничем.

Еще пришли две девушки, наперебой рассказывавшие о каких-то своих друзьях, потом оказалось, что это один и тот же друг, крутившийся с ними обеими и умудрившийся аж полгода водить их за нос. Фотографироваться и выставлять совместные фото в интернет он категорически запрещал, объясняя, что работает в органах безопасности. Девушек не настораживало, что работает он почему-то не чаще одного раза в неделю, остальное время качается, ездит на велосипеде, ест в ресторане или заказывает ресторанную еду домой, спит подолгу и по ночам играет в компьютер.

Однажды он все-таки попался, договорившись поужинать в городе с одной девушкой и поленившись пораньше выйти из машины другой – вышел прямо у ресторана. Она отъехала немного, бросила арендованную машину и вернулась в ресторан, решила посмотреть, к кому он так бежит, весело подмигивая ей на прощание. Она села потихоньку так, что ее не видела ни подруга, ни он, за перегородкой прямо рядом с ними, послушала, сначала задохнулась, хотела пойти подраться с подружкой, но взяла себя в руки (недаром учится на хирурга), досидела до конца, пока те не ушли. Два дня думала, что сказать ему и лучшей подруге, ведь та много рассказывала о своем друге. Решила с ней поговорить. Подруга сначала тоже задохнулась, но тоже быстро пришла в себя. Девочки дружат с детства и – редкий случай – в долгой и подлой измене любовника обе обвиняют его, а не друг друга. Он знал, что они дружат с трех лет, и очень веселился, ходя то к одной, то к другой, расспрашивая о второй подружке каждую.

И теперь они хотят как-то ему отомстить. Для этого пришли ко мне. Потому что придумали сто разных способов, но ни один не кажется им достаточно убедительным. Они хотят не просто отомстить, а проучить его на всю жизнь. И не сесть при этом в тюрьму. Самый лучший человек, который может им что-то дельное посоветовать, – это я.

Варианты у девушек были от комических и детских – прислать ему коробку его любимых пирожных (мальчик еще и сластена), накачав их слабительным, до страшных – нанять крепких ребят, чтобы те кости ему не сломали, но каким-то несложным способом лишили его возможности вступать в романтические отношения с девушками, хотя бы временно. Девушки – будущие медики, поэтому, наверное, им было нестрашно придумывать и обсуждать всё это. Я посоветовала им остановиться в самом начале этого пути и отдать все рычаги правосудия в руки тому, кого не касаются наши земные законы, кому сверху виднее и понятнее наше земное, суетное, тленное. Девушки внимательно слушали и спорили со мной.

– Месть сладка только в мыслях, – осторожно убеждала я. Девушки уже подрабатывают в больнице операционными сестрами, видели многое, и страшное, и смерть, ничего не боятся, потому что молоды и злы на своего подлого возлюбленного. – Никакого удовлетворения вам это не принесет. Принесет только страх. Вы хотите жить и вздрагивать от каждого звонка, сообщения, думать, не найдут ли вас? Хотите жить со страхом в душе, постоянно, каждый день? Сейчас вам больно или уже не очень.

– Я любила его, – сказала одна девушка, отвернувшись в сторону.

– Я тоже, – добавила вторая.

– Вы просто любили. Потому что у вас такой возраст. Вы должны любить. Это такая же потребность, как дышать и есть. Любовь внутри вас. Кто подвернется, подойдет поближе, того и полюбите.

Девушки переглянулись. Обе красивые красотой молодости, жизнь еще не истрепала, не иссушила, не искривила улыбки и не отобрала здоровье. Как удивительно, что они нашли силы не поссориться. Я так им и сказала.

– На самом деле вы уже приняли эту ситуацию, иначе бы вы не пришли ко мне вместе.

– Мы будем мстить! – сказала одна, вторая кивнула: – Вместе! Отрежем ему что-нибудь или сведем с ума!

Добила меня Мариша, которая, слава богу, не приехала, но позвонила тут же, когда ушли рассерженные подружки (как будто знала, когда звонить), потребовала, чтобы я включила видео, подключилась сама и сказала:

– Лёля, я, кажется, влюбилась.

Поскольку Мариша была сегодня седьмой по счету влюбленной женщиной, то я лишь нервно засмеялась.

– Смейся-смейся, я сама – то смеюсь, то плачу. Может, приедешь ко мне?

– А что плохого в том, что ты влюбилась? Приехать могу только на выходные.

– Не, в выходные мы летим на Алтай.

– С ним?

– Да.

– А он кто?

– Ты же видела его.

– Нет!.. Мариша, ты что? Я видела какого-то очень молодого человека.

– Я тоже молодой человек, Лёля. Молодая женщина.

– Да, а вместе нам почти сто лет.

– Ну ладно! До ста нам еще двадцать четыре года. Возраста нет.

– Возраст есть. Нет ума у некоторых женщин, облеченных властью.

– Да я брошу эту власть, она мне не нужна!

– А он об этом знает?

– Да. Он изучает квантовые миры, он вообще не понимает, что такое власть.

– Изучает? В вашем университете? При помощи логарифмической линейки? Я помню, как он ел и пил с аппетитом, Мариша. Всё он понимает.

– Ты злая. Я хотела поделиться счастьем. А ты злая. Как у тебя с Эварсом?

– Что? – Я подумала, что ослышалась. Ведь я ни слова не говорила Марише о нём.

– Как там австралиец? – Мариша взъерошила рыжие кудри.

– Нормально. Собирает русские слова. Пишет что-то.

– Ну ладно… – довольно равнодушно сказала моя сестра. – Прислать тебе машину? Хотела с тобой вечером в обнимку посидеть, подумать вслух, что мне теперь делать. А то я каждый день сижу с Валерой, и он уже так привык, такой смешной… приходит из университета ко мне, как домой. А я пока не знаю…

– Ну конечно, у тебя же теплее и места чуть побольше, чем в общаге… Он же в общаге живет?

– Короче, ты злая и у тебя нет эмпатии, по-русски – душевности. Тебе надо по-настоящему влюбиться! – Мариша чмокнула меня в воздухе и отключилась.

Неужели я такая же дура, как моя сестра? Нет, конечно, я же влюбилась в своего ровесника, а Мариша в молодого амбициозного аспиранта. Ну и что, что он физик. Разве физики не бывают карьеристами? Эварс тоже чуть помладше меня, когда он только родился, я уже умела сидеть и говорить несколько слов, но это не считается. Возраст есть – и у деревьев, и у птиц, и у нас. Чуть тише начинаешь смеяться, чуть медленнее бежать, чуть спокойнее всё воспринимать. Возраст есть, и возраста нет. Так же, как в шестнадцать, хочется любить, так же хочется верить, что это единственное и навсегда, что ждала его всю жизнь и дождалась. Конечно, я такая же дура, как Мариша.

Глядя на Маришу, вообще трудно предположить, что она способна на серьезные чувства. Она и не способна, она всё придумывает. За серьезные отношения у нас отвечаю я. Все серьезные романы – мои, а Мариша идет по жизни, посмеиваясь. Кто из нас прав? Имея в виду, что результат один. Кто счастливее? Я бы спросила об этом у мамы, которая учила нас читать хорошие книги, верить в добро и настоящую любовь и потом вдруг решила круто изменить свою жизнь.

Я так хорошо помню этот день. Я попала в больницу с подозрением на аппендицит, мама была немного нездорова, но провожала меня в больницу, ехала вместе со мной на «скорой», держала меня за руку и говорила, что я обязательно должна быстро поправиться. Потом в приемном покое стояла в длинном пустом коридоре и долго махала мне рукой, улыбалась, подбадривая меня, когда меня везли на шатающейся, грохочущей каталке неизвестно куда, маме дальше пройти не разрешили. В больнице я промаялась недели две или дольше – операцию мне делать не стали, но сразу не отпустили, проводили мучительные анализы и обследования, перевели в инфекционное отделение, еще там держали, никого ко мне не пускали. А когда я вернулась домой, мама уже уехала. Заплаканная Мариша ничего толком объяснить не могла, потому что мама ничего не сказала. Вроде как сказала, что теперь всё нам расскажет, а вроде и не сказала… Мариша путалась в показаниях и тогда, и спустя много лет. И вообще она не любит вспоминать это время, потому что пережила шок, и возвращаться туда не хочет. Я тоже пережила шок, когда вернулась из больницы, но мы были с Маришей вдвоем. Мы вместе плакали и до бесконечности рассуждали, почему наша самая лучшая в мире мама так поступила. И не могли понять. Мариша мне не разрешала плакать, потому что я была слабая после больницы, и говорила: «Давай я буду плакать, а ты – думать, почему она могла уехать. Какие могут быть причины? Думай!»

Я открыла мамину страницу в Сети. О, появилась новая фотография. Едет с сыном на велосипедах по красивой дороге. Мало деревьев, но много синего неба. Счастливый ее сын. Он гораздо младше нас, мама родила его, получается, лет в сорок пять. От него она, наверное, уезжать не собирается. Лица ее не видно, но по тому, как она счастливо запрокинула голову, как крепко держит руль велосипеда, как энергично едет – понятно, что она вполне довольна жизнью, здорова, любима, нужна кому-то. Ведь кто-то их снимает. Я ревную, завидую? Нет, конечно. Или да.

Я полистала другие фотографии, давно я их не смотрела. Есть фотографии, на которых лицо видно хорошо. Она очень на нас похожа. Не пойму даже – на кого больше. Мы же разные. И в маме есть и Мариша, и я. Потому что она есть и во мне, и в сестре. Хорошо выглядит наша мама. Никто не даст ей ее возраста. Я резко закрыла ее страницу. Зачем себя травить? Странная история, так сильно повлиявшая на всю мою жизнь. Ведь, наверное, никто так больше меня не обманывал и не предавал, как мама. Бывший муж – ерунда по сравнению с ее предательством. Саша меня не предавал. Просто он не смог предать свою жену, а это значит, что я любила (или думала, что люблю) хорошего человека. Эварс… Эварс – подарок судьбы. Мне даже страшно, я не верю, что так бывает. Страшно спугнуть счастье или проснуться и понять, что я все это придумала.

Глава 24

– Тебе мама читала в детстве сказки? – Я погладила Эварса по руке. Кожа тонкая, пальцы ровные, рука, не знающая лопаты, как говорила моя бабушка. А зачем, собственно, мне мужчина, который умеет орудовать лопатой? Мне и такой подходит.

– Сказки? – немного удивился он. – Наверное… Не помню. Да! Помню одну – откуда у кенгуру сумки.

– Откуда?

– Мать-кенгуру спасла один волшебный… как сказать… дух, да? И он на благодарность подарил ей сумку для того, чтобы она всегда могла спасти свой детеныш от дикие звери.

– Детеныша… от диких зверей…

Мне показалось, что Эварс хочет меня о чем-то спросить, о чем-то важном, но он помолчал, проводя рукой по моим волосам. И так и не спросил, только обнял и поцеловал в висок. Самый лучший, самый хороший Эварс, единственный мужчина, который приносит мне только счастье. Как психолог я понимаю, что, возможно, это приятный самообман, необходимый мне после отношений с Сашей, но как человек, проживший почти сорок лет на Земле, я прошу психолога не вмешиваться в мою личную жизнь и не мерить наши отношения общей меркой. У всех так, а у нас – по-другому. Закона нет, как говорил, когда я училась, один наш профессор, рассказав нам про какую-нибудь очередную закономерность психического состояния человека. «Но – закона нет!» – подытоживал он свою лекцию и, посмеиваясь, уходил.

Закон главный для всех, утвержденный когда-то давно, не нами, высшим разумом или природой – мы должны продолжить род человеческий на Земле. Но проявляется этот закон у мужчин и женщин по-разному.

– У тебя ведь нет детей? – задала я Эварсу вопрос, который должна была задать давно. Я уверена, что знаю ответ, поэтому и не задавала.

– Нет, конечно! – засмеялся Эварс. Так весело засмеялся, как будто спросила о чем-то очень смешном.

– Почему?

– Как почему? У меня нет жена и нет дети.

– Дети иногда появляются и без жены.

– Нет, только не у меня!

– Ты хороший… – Я обняла его и в который раз подумала, что больше не хочу ничего и никого искать, потому что я уже нашла. Не искала, даже не думала, что в моей жизни может появиться кто-то, кроме Саши, но нашла. Эварса пока не очень любят мои коты, никогда к нему не подходят, но они просто ревнуют, я уверена.

Я должна рассказать о наших отношениях Марине, потому что она – мой самый близкий человек. Но отчего-то мне совсем не хочется этого делать. Не хочется слышать ее комментарии, отвечать на вопросы, Мариша умеет очень обидно спросить о самых безобидных вещах, а мне не хочется оправдываться или показаться в ее глазах смешной. В общем, у меня настоящий комплекс младшей сестры. Осознание, что он у меня есть, ничуть мне не помогает. Следующий шаг от осознания, положенный по учебникам, я не делаю. Я тащу его по жизни давно, свыклась с ним и только время от времени брыкаюсь. А в принципе мне даже так удобнее и приятнее. Ведь всегда есть человек, который чуть умнее тебя, у которого больше психических сил, а также есть мощные административные ресурсы, которыми так приятно принципиально не пользоваться, зная, что они есть.

Мне хочется поделиться своим счастьем и одновременно хочется его спрятать, чтобы никто ни одним словом его не нарушил. Грош цена счастью, которое может разбиться от чужого слова, но я хорошо знаю цену словам, в том числе сказанным из самых лучших побуждений. «Уходи от него! – сказала мне когда-то соседка моего бывшего мужа. – Он тебя помордует и всё равно прогонит. Будешь пахать на него. А он все равно Ленку свою любит. Вот увидишь». Так оно и произошло. Я, конечно, не последовала совету странной, не очень опрятной, лохматой женщины в сломанных очках, огромном страшном меховом жилете, больше всего похожем на плохо выделанную шкуру медведя, только-только снятую с освежеванной туши. Женщина была отчасти права. Бывший муж меня не мордовал, относился нормально, даже хорошо. И – выгнал, молча, не затрудняясь ложью, объяснениями, извинениями. Но те два с половиной года, что я жила с ним, пыталась быть хорошей женой и любящей мачехой, я не могла до конца забыть ее слова. Не скажи она мне это – я была бы счастлива почти без оглядки. Мир таков, каким мы его сегодня видим.

Мы часто играли с Маришей, когда были маленькие, в ассоциации. Есть много способов играть, но мы придумали свой – мы вместе загадывали слово и на «три-четыре» одновременно выкрикивали ассоциацию. «Осенний дождь» – «Небо плачет!» – кричала я, «Тепло под пледом! Чай с вареньем!» – кричала Мариша. «Мама» – «Добрая!» – кричала Мариша, «Смеется!» – кричала я. Это была бесконечно прекрасная игра. Мы редко говорили одно и то же, а когда так выходило, мы хохотали и обнимались, и чувствовали, что никто и ничто не помешает нашей дружбе.

Глава 25

– Вот так. Что вы мне посоветуете?

Женщина, пришедшая сегодня ко мне на консультацию, только что рассказала о мучительной ситуации развода. Муж добился разделения двоих детей. Одного ей, другого ему. Она предлагала давать ему детей на выходные, на праздники, на каникулы. Но он твердо стоял на своем: расстаться окончательно, всё поделить, включая детей, и больше не видеться никогда. Он будет давать деньги на второго ребенка, но видеться с ним не будет, а она не будет видеться с первым ребенком. Каким-то образом ему удалось убедить судью, женщину, что разделение детей – это самый лучший выход для их семьи. На суде мужчина, конечно, не говорил, что не даст матери видеться со вторым ребенком. Но ей он сказал именно так, и она была уверена, что он выполнит свое обещание.

– Он всегда делал и делает то, что говорит. У него такой характер. Я поэтому и стала с ним жить. Мы еще до брака жили пять лет. Он сказал – я женюсь, когда встану на ноги.

– Что мешало вам пожениться раньше? Вы ведь жили вместе.

– Не знаю. Он так сказал… У него настоящий мужской характер.

– А почему теперь развелись?

– Он от меня устал. И нашел другую. Точнее, она сама к нему привязалась на фитнесе. Она моложе меня на семнадцать лет. Мне тридцать девять, ей двадцать два. На всё готовая, если бы вы только ее видели! Губы надула так, что говорить не может. А ему нравится! А раньше говорил, что надутые губы и сиськи это не для него… Зачем ему Арсений? Зачем он его взял?

Мужчина взял себе сына, чтобы его воспитывать, так он объяснил судье. Что его жена, слабохарактерная и ведомая, не сможет воспитать настоящего мужчину, защитника родины. И судья пошла ему навстречу. Женщина на суде расплакалась, доказав судье свою слабохарактерность и зависимость от обстоятельств.

Она плакала и у меня, обвиняя во всем новую жену бывшего мужа, рассказывала ненужные подробности своей семейной жизни и тяжелого расставания, просила повлиять на бывшего мужа, чтобы он давал ей сына. А я невпопад параллельно думала, стоит ли что-то отвечать Саше, который все пишет и пишет мне как старому другу – то делится впечатлениями от выставки, на которую он ходил с женой, то спрашивает совета, не отпустить ли ему бороду, то пытается развеселить меня новостями с факультета, с которого я ушла из-за него, точнее, из-за своей слабости. Да, я слабая. Вся сила, которую наша мама могла нам с Маришей дать, досталась ей одной. А мне – вся слабость, которая тоже нужна, но я бы с удовольствием поделилась ею с Маришей. Она бы нашла, что ответить Саше, который только что послал мне свою фотографию с подписью «Я».

– Что мне делать? – Женщина смотрела на меня с такой надеждой, что у меня не повернулся язык сказать честно: «Не знаю». Повернуть время вспять, не встречаться с этим человеком, не рожать от него детей. А что делать теперь? Что можно сделать с очевидно плохим человеком, чья кровь течет в жилах у твоих детей?

– Постарайтесь наладить с ним хорошие отношения.

– Как?

– Любым способом. Подождите немного. Используйте любой случай, чтобы немного с ним общаться – дружелюбно, без единого слова претензий или упреков. У вас есть сейчас одна-единственная цель…

– Моя цель – все вернуть! Я хочу, чтобы у нас была семья. Я его люблю. Чем я хуже ее? Я, что, виновата, что мне тридцать девять лет?

Я вздохнула. Вот и приехали.

– Пока наметьте себе цель – любым способом заставить его давать вам сына. Чтобы мальчик от вас не отвыкал, чтобы не скучал. Чтобы вам было легче. Хоть раз в неделю, на время. Мне кажется, это можно сделать только дружески, по-хорошему. Даже если он сегодня и не хочет этого.

– Мне соседка говорит… – Женщина понизила голос и обернулась на дверь, как будто кто-то мог нас подслушивать, – надо этой его… с надутыми губами… как-то написать, что пока у нее в доме чужой мальчик, у нее не будет своих детей, а если и будут, то умрут в младенчестве страшной смертью…

– Его новая жена хочет детей?

– Какая разница, чего она хочет! Муж сказал, что она будет рожать, пока не родит двух мальчиков. Он всегда хотел иметь троих сыновей, как в этих… былях, да?

– Былинах, – подсказала я.

– Ну да. Или, может, мне договориться с артисткой какой-нибудь, чтобы она подловила их где-то и сказала это, как будто она ясновидящая… Ну, запугает пусть. Как лучше, а? Он в монастыри любит ездить, большие свечи ставить, вообще любит постоять в храме, прощения за всё попросить… В монастырях часто шныряют такие странные женщины, подходят, говорят что-то…

– А вы не венчались?

– Нет, не успели. Зато с ней он уже обвенчался, сразу. Хотел со мной, а обвенчался с ней! – Женщина то ли коротко засмеялась, то ли всплакнула. – Ну что, как вы думаете, нанять мне артистку?

– На войне все средства хороши, – ответила я.

– Спасибо, – серьезно кивнула она. – Вот мне так и сказали – сходи к ней, она тебе хороший совет даст.

Каждый раз, невольно вторгаясь в жизнь других людей, я спрашиваю себя – кто дал мне такое право? Врачи дают клятву помогать людям, священники отвечают перед Всевышним за всё сказанное и не сказанное тем, кто приходит к ним за помощью, а я?

Посетители сегодня шли без перерыва. Пришла и та женщина, которая просила меня с ней иногда разговаривать, потому что она не знает, куда деваться от одиночества. Я не уверена, входит ли такое в мои служебные обязанности, но поскольку никто никогда толком мне их не прописал, я решила, что, конечно, входит. Почему-то именно она, не требующая никакого совета, скромно ждавшая своей очереди, тревожила мою душу.

Посетитель перед ней никак не хотел уходить, говорил и говорил, я видела, что он не ждет ни совета, ни оценки, ему просто надо выговориться – он неверующий, в церковь не пойдешь, друг умер, и никому не расскажешь о бесцельности и бессмысленности своей жизни. Раньше пил, но всё свое отпил, больше организм не принимает – такое иногда случается с теми, кому не повезло вдруг очнуться от тяжелого забытья на шестом десятке лет. Очнуться и обнаружить, что ничего в жизни не успел, ничего не сделал, семья развалилась, работа давно потеряна.

Что я могла ему посоветовать? Вспомнить, что когда-то у него была неплохая профессия электрика, попробовать встретиться с выросшими и забывшими его детьми, написать жене, уехавшей в соседний район. Всё это он уже сделал, ничего из этого не получилось. Я посоветовала для начала взять домой бездомную собаку, с которой он привык разговаривать во дворе. И попробовать начать жизнь сначала, шаг за шагом.

От разговора с ним у меня осталось саднящее чувство безвыходности и недовольства собой. Как помочь? Нужно ли вообще помогать человеку, наломавшему в жизни столько дров? Чему верить из его слов? Как жила его семья – бывшая жена, сын, дочка, мать, когда он пропивал всё, дрался, неделями пропадал, тащил из дома всё, что было, не помня себя?

После него без записи зашли мама с дочкой, у которой никак не складывается с мальчиками и не определяется смысл жизни. Маме с огромным трудом удалось уговорить дочку прийти. Девочке семнадцать лет, я пыталась объяснить обеим, что это совершенно нормально, время поиска себя, смыслов, путей, но маме хотелось, чтобы и поиск шел в ускоренном виде, и вообще лучше бы его не было.

– Что искать-то? Я в ее время уже училась в колледже и работала. Что она ищет? Что ты ищешь? С одним побегала, со вторым побегала – где они теперь? Я не удивляюсь, что настроение дурное. Когда дури столько в голове!

Девочка упрямо отворачивалась от матери и ничего не отвечала ни мне, ни ей. Если бы мать пришла ко мне одна, я бы сразу ей сказала, что она неправа совершенно, и разговаривать надо прежде всего с ней самой, а не с дочерью. Но сейчас мне приходилось искать слова, которые, возможно, услышала бы и дочь, и мать.

– Вот расскажи психологу, что тебе нужно?

Конечно, есть и дети, и взрослые, которые воспринимают только такой тон, не понимают по-хорошему, которых нужно ругать, встряхивать, ставить на место, тормошить, применять к ним все возможные силовые приемы.

Я обратила внимание, что дочь незаметно закрыла уши руками. Под распущенными волосами этого было почти не видно. И постепенно болезненная гримаса на ее лице сменилась выражением спокойного равнодушия.

– У вашей дочери бывают отиты?

– Что? – Женщина на полуслове осеклась. – Какие отиты? Причем тут это? Бывают. Ну и что?

– Часто в последнее время?

– Ну… Раз или два… или три… А что?

– А сейчас не болят уши?

– Нет. У тебя болят уши? Маша! Ты слышишь меня? Маша! – Женщина изо всех сил пихнула дочку в плечо. – Ничего у нее не болит! От безделья всё это. От распущенности!

– Приходите ко мне одна, мы поговорим с вами.

– Ага, и вы мне расскажете, что всё дело во мне, что я виновата, что всё из-за меня, из-за отчима, из-за бедности, из-за чего?

– Приходите, – попросила я.

Я видела упрямый взгляд ее дочери, недоброжелательный, несчастный. Уши она, скорей всего, закрывает часто. И вовсе не потому, что они у нее болят. Наоборот. Они начинают болеть оттого, что это ненужные ворота в мир. Через эти ворота приходит плохое, неприятное, злое. И нужно закрыть их. Сложнейшая система человеческого организма предполагает блок в случае аварии. У этой девочки – авария в жизни в лице ее мамы, нервной, непоследовательной, требовательной к дочери, не к себе, но все-таки любящей, заботящейся о дочери, иначе бы она сюда не пришла. Семнадцать лет – через год можно предложить дочери жить самостоятельно, заботиться о себе самой. А можно и не ждать год, некоторые так и делают.

Мама пообещала прийти еще раз – с дочерью, а дочь незаметно показала за спиной неприличный жест. Мне ли, маме ли, жизни ли, которая ей совсем пока не нравится – я могу только догадываться. Как часто жизнь начинает по-настоящему нравиться только в том возрасте, когда ее остается так мало.

Женщина, которая пришла со мной поговорить от одиночества, так и сидела в приемной.

– Пойдемте, погуляем? – предложила я ей.

Счастливая Юлечка побежала закрывать окна, чтобы поскорее убежать домой, хотя бы на двадцать минут пораньше. У нее опять наладилась личная жизнь, ее непостоянный друг временно прибился к ней, и Юлечка, в который раз его с радостью простив, мчалась домой – наряжаться и лететь в ночной клуб, где под громкие звуки музыки можно смеяться, танцевать с тем, о ком так плакала, любоваться им, обнимать его, потом ехать к нему на съемную квартиру, предупредив маму, что она не придет. Юлечка – хорошая дочь, и мне жалко ее маму, которая, возможно, и пришла бы ко мне поговорить о дочери и ее неумной и неизлечимой любви, если бы в приемной не сидела ее собственная Юлечка, то несчастная и заплаканная, то счастливая, сияющая, напевающая модные песенки без начала и конца. У Юлечки прелестный тонкий голосок, но совершенно нет слуха, хорошо, что поет она редко.

Мы пошли прогуляться в наш городской парк, местами больше напоминающей лес. Несколько лет назад власти за него взялись, повырубали лишнее, положили местами рулонный газон, посадили сосенки и ели. Но это все быстро забылось. Газон засох, сквозь него пробилась настоящая трава и сорняки, хвойные в основном не прижились, тоже засохли, зато появилось много березовой и ивовой поросли. Однажды я сказала Эварсу, что самый распространенный и неискоренимый сорняк наших краев это берёза, и он долго не мог поверить, что понял меня правильно. «Значит, если здесь больше не будут жить люди, здесь останутся только белые деревья?» Почему-то его очень заинтересовала эта тема, и он еще несколько раз возвращался к ней. А я в очередной раз подумала, как полезно смотреть на привычные вещи с точки зрения инопланетянина.

– Расскажите мне о себе, – попросила женщина.

Сказать ей, что я не должна рассказывать о себе? Это не входит в мои должностные обязанности, и это только мешает. Но ведь я обещала ей общаться, она просит только об этом. Ей хочется не только говорить, но и слушать. И не телевизор, не радио, и даже не блогера, а живого человека, который идет рядом с ней, видит ее реакцию, смешит или задевает ее чем-то.

– У меня есть любимая сестра Марина.

– Старшая?

– Да.

– Я так и подумала.

– Она умнее и успешнее, чем я. Мы очень похожи.

– У меня тоже есть сестра… – неожиданно сказала женщина. – Была, точнее. Я больше с ней не общаюсь.

– Почему?

Я помню, что она говорила, что у нее кроме дочки, уехавшей в Москву, никого нет.

– Разные. Мы слишком разные. Не можем ни о чем говорить. Встречались раньше раз в год и тут же начинали ругаться. Больше не общаемся. А вы?

Я вздохнула. Хорошо, что сегодня пятница. На два дня можно забыть о чужих проблемах, часто неразрешимых, к которым можно только приспособиться. Разговор сегодня не клеился, я устала за день от излияний моих посетителей, женщина очень хотела расспрашивать меня обо мне. Я вспомнила, что посоветовала ей взять собаку.

– Вы съездили в приют?

– Пока нет. Не знаю… Собака не заменит мне человека.

– А фильмы посмотрели, которые я советовала?

– Они все про бедных… Один включила, второй… От своей бедности не знаю куда деваться.

– Смотрите про богатых.

– Не могу. Смотрю и думаю – почему жизнь так несправедлива?

– Потому что это ее главный закон. Равны мы только перед Богом – по крайней мере, так он когда-то сказал, а люди записали. Если ничего не напутали, конечно.

– А я в него не верю. Нет. Пойду в церковь, посмотрю на иконы, на людей, на попов – понимаю, что все враньё. Всё придумали когда-то люди. Никто ничего не записывал – сели и придумали. Потому что им было одиноко и страшно. И сейчас многие не верят. Вот полтора миллиарда китайцев не верят ни в какого бога и отлично живут. А моя сестра верит, а делает такое… У сирот ворует. Фонд какой-то социальный прибрала, через нее идут деньги, дом отстроила, машины меняет, шубы. И ее бог ей всё прощает. Нет никакого бога.

Я развела руками. На мое счастье стал накрапывать дождь и поднялся ветер, и мы распрощались. Она пообещала испечь мне пирог и принести на следующей неделе. Я шла домой и вспоминала, как сама смотрела по вечерам эти фильмы «про бедных», когда рассталась с Сашей. И мои страдания постепенно стали казаться мне просто игрой. Поэтому и советую их иногда смотреть своим посетителям. Арабские дети, у которых одна пара обуви на двоих – сегодня, сейчас, не сто лет назад; девочка, мечтающая о велосипеде, выучившая ради того, чтобы получить его, наизусть весь Коран; женщины, которые не могут сами доехать на работу на автобусе, без сопровождения мужчин; первые жены, вынужденные терпеть вторых. Я прикидывала – смогла бы я так – быть первой или второй, с одним и тем же мужем на двоих, ведь Саша иногда шутил об этом. Если всё внутри перестроить, совсем всё, стереть память, забыть прочитанные книжки и любимые фильмы, на которых выросла – наверное, можно.

Стереть память… Как хочется иногда о чем-то забыть, навсегда, чтобы не выскакивало невпопад, чтобы не снилось, чтобы не мешало. И как хорошо, что это не получается, что это не в человеческих силах. Эварс мне показывал, как он подправляет немного лица на фотографиях, которые он делает на улицах. У него есть в смартфоне программа, позволяющая менять выражение лица человека одним кликом. Раз – и уголки губ поднимаются. Два – начинают сиять грустные глаза. Три – хмурое лицо становится светлым и радостным. Это очень страшно, так же как попытки стереть или подделать память. Я не говорю о крайних случаях, когда сильный испуг, травма калечат психику. Но в обычных случаях наша память, даже то плохое, что в ней есть, определяет наше сегодняшнее поведение. И я помню не только то, что случилось со мной. Я помню и то, что не случилось – свои мечты и надежды, которым не суждено было сбыться. Я помню то, что было до моего рождения – так, как мне рассказали об этом мои родные или другие люди – в книгах, в фильмах, в сказках. Чтобы мне стать второй женой рядом с первой, надо всё это забыть. Потому что в моем сознании такой возможности нет.

С некоторых пор ко мне ходит на консультации одна совсем молодая женщина, я поначалу никак не могла понять, что же ее мучает. Она рассказывала, что ничего не хочет, ничего не интересно, поучилась там, поучилась здесь, бросила. Работать не хочет, всё скучно, всё не то. Пробовала петь, вести блог, что-то рисовать и даже что-то снимать. Кормит папа, хотя ей уже двадцать три, папа живет отдельно, но хороший, добрый, ее любит. Есть и мама, тоже хорошая и добрая, купила ей квартиру, у мамы есть деньги, мама возглавляет строительную фирму. Поначалу я решила – юная особа мается от безделья, всё есть, поэтому ничего не хочет. Но девушка приходила и приходила. Постепенно рассказала, что уже два раза пыталась наладить личную жизнь, оба раза ошиблась. Что жить одна не хочет, вернулась из своей квартиры к маме. И я всё пыталась понять – в чем причина ее подавленности, что не так в ее мире. Почему так некомфортно она себя чувствует в жизни. И, кажется, поняла.

У ее отца, очень богатого человека, две семьи, практически официально. Наше гражданское право этого не позволяет, мораль вроде как тоже, но ее отец может себе это позволить. У него две большие квартиры, два прекрасных дома, несколько домов за границей, в одной стране – для первой семьи, в других двух – для второй. Мать этой девушки, еще очень эффектная сорокапятилетняя дама, – вторая жена. Первая тоже эффектная, с хорошим характером, двумя детьми и тремя внуками. А у второй только одна дочь, моя посетительница, которая никак не может найти свое место в этом мире.

Лет до двенадцати ей казалось, что в ее жизни всё очень хорошо. А потом она узнала, что больше так никто не живет. Что родители или вместе, или расстались, или одного просто нет. А так, чтобы у отца было две жены, две семьи, чтобы он проводил время то в одной семье, то в другой, что все об этом знают, такого больше ни у кого нет. И почему-то Леру, мою посетительницу, эта ситуация стала угнетать. Может быть, нашлись какие-то недобрые знакомые или насмешники в школе – хотя над чем тут смеяться? Родители любят друг друга, у матери прекрасная работа, у Леры есть то, о чем многие и мечтать не могут, ее отец – один из самых богатых людей не только в нашем городе, но и в области. Но у девочки что-то перещелкнуло внутри, сработал какой-то защитный механизм. И не ссорясь ни с отцом, ни с матерью, она как будто перестала идти вперед – потому что впереди ничего не было, как ей казалось. Ей очень хотелось вернуться в свое детство, где всё было просто, правильно, безоблачно.

Когда в день один за другим приходят люди, потерявшие близких или полностью выпавшие из жизни из-за тяжелой болезни, из-за потери работы, которой посвятили много лет, а затем приходит девушка, а точнее, приезжает на своей хорошей машине, и рассказывает, что ее много лет обманывали любимые родители и что вообще так не надо жить, как они живут, трудно бывает перестроиться и искренне сочувствовать ей. Но я понимаю, что она лично ничего плохого никому не сделала. Что у нее тоже одна-единственная жизнь, одна мать и один отец, и что она тоже имеет право на счастье, как и все остальные. И если у нее этого счастья нет, она его не ощущает, то ни собственная машина, ни квартира, ни деньги на карточке, которые ежемесячно переводит ей ее отец, не избавляют ее от тоски и неудовлетворенности, никто не заставит ее радоваться тому, что у нее есть.

Я посоветовала ей уехать на время в другой город. Нет, она не захотела. Тогда я настоятельно посоветовала ей найти работу, пусть малооплачиваемую, но такую, чтобы погружаться в нее с головой, чтобы не оставалось времени на рефлексию. Как ни странно, девушка меня послушалась, пошла в салон цветов, стала продавать цветы и, конечно, через неделю ушла. Другой мир, другие ценности, другие проблемы, двенадцатичасовой рабочий день, постоянный холод, хамство хозяина и клиентов. Но настроение моей подопечной стало получше. Из чего я сделала вывод, что старое верное средство – излечение любым изнуряющим или хотя бы поглощающим тебя делом, реальным, пусть даже торговлей – работает по-прежнему.

Глава 26

– Как у тебя с Сашей? – Мариша спросила так ласково, так просто, что я не стала прятаться, как я обычно делаю в последнее время.

– Никак.

– Решила все-таки совсем порвать?

Почему я не люблю говорить о себе с самым близким мне человеком? Не хочу услышать ее добрый, не всегда правильный, но всегда искренний совет? Боюсь потерять себя, размыть границы своей личности, начать жить единым организмом с Маришей, когда один думает, другой чувствует, но поступает так, как решил первый, а не так, как говорят ему его чувства?

– Я перезвоню.

Я не перезвоню Марише сегодня и не отвечу больше на ее звонки. Спрячусь от большой и доброй Мариши. Я должна сделать выбор. Я не хочу больше метаться между Сашей, с которым не встречаюсь уже давно, и Эварсом, с которым провожу много времени вместе, с которым мне хорошо. Я разве не сделала выбор? Нет. Иначе бы я не читала с надеждой Сашины сообщения. С надеждой на что? Что он скажет: «Я виноват»? Или: «Я расстаюсь с женой»? Ведь это Сашина жена приходила ко мне, теперь я в этом уверена. Я все-таки поискала ее в Сети, я нарушила слово, данное себе. Я получше поискала и нашла их совместные фотографии. Надо было не трусить и сделать это раньше. У нее в Сети перевернутая Сашина – и ее – фамилия. Саша Ларин, а она Ринла. Вика Ринла, и у нее общие знакомые с Сашей, найти было совсем не сложно, если разрешить себе искать.

Они счастливы, что бы при этом ни говорила Сашина жена. Фотографии, сделанные пять, три, два года назад, и тогда, когда мы вроде как расстались, и совсем новые. Веселый, всем довольный Саша. Улыбающаяся жена, подросшие дети, похожие больше на Сашу. Вместе в лес, вместе пообедать, вместе в Сочи, вместе где-то в красивом старинном городе, где «вечные сумерки и вечные колокола», как писала моя любимая Цветаева. Что тебе надо еще, Саша? Так и хочется спросить его. Но я не буду это спрашивать, потому что Саша найдет слова, которые убедят меня в том, что я ему нужна больше всего этого счастья. А это неправда. И это неправильно. Я не могу и не хочу быть на другой чаше весов. Зря раньше я не видела этих фотографий. Мне гораздо проще было бы порвать с Сашей навсегда.

В любом случае я хочу принять решение сама, без Марины, без ее добрых советов. Даже если это и будет ошибкой, пусть это будет моей ошибкой. Я раньше не знала, что лично я способна любить одновременно двоих мужчин. Наверное, одного из них я не люблю, но я не знаю – кого. Я еще люблю Сашу, мучительной, не нужной мне любовью. И я люблю Эварса, мне легко, хорошо, просто с ним. Он устраивает меня – (какое хорошее слово, если вдуматься в его смысл!), он мне симпатичен, он интересен мне. И я бы хотела, чтобы так продолжалось долго-долго. А Саша… Если бы он сам мне не писал, наверное, я бы забыла о нем.

«Как твое настроение? Прекрасный день, а я даже не могу выйти подышать… Куча дел». Зачем он мне это пишет? «Зачем ты мне это пишешь?» – я написала и стерла сообщение. Надо решиться. Надо поставить точку. Надо отрезать прошлое, по кусочкам не отрезается, надо отрезать сразу. Уже не болит. Но он как будто всё время где-то рядом.

«Пожалуйста, не пиши мне больше. Я больше тебя не люблю». Я полчаса сидела рядом с телефоном и никак не могла отправить это сообщение. И отправила совершенно случайно, блокируя экран. И не стала отменять сообщение. Всё, уже как есть.

«Глупышка», – тут же ответил мне Саша. И послал много разных смайликов – букетики цветов, всплывающие сердечки, грустных котят – это не просто котята, это котята, похожие, по его мнению, на меня. Саша, взрослый человек, декан, отец, человек, у которого столько дел, что в первый солнечный день после двух недель темени и слякоти он не может выйти на улицу. Кто-то играет в футбол, кто-то в компьютере стреляет во врагов, кто-то играет с маленькой глупой мышкой или котенком.

Я не стала ничего ему отвечать. Ведь самое главное, что я это сказала. Сразу мне не стало легче, но когда вечером приехал Эварс, я неожиданно почувствовала прилив сил, у меня было отличное настроение, я сначала не поняла – почему, а потом поняла. Всё, я внутри самой себя поставила точку. Я не глупышка, Саша что-то путает. У меня есть какая-то голова, у меня есть сила воли, у меня есть гордость. И чувство самосохранения. Необходимый набор для выживания на планете Земля. Нет разве что в этом списке традиционной русской добродетели «смирение». Может быть, я просто не отдаю себе отчета в том, что она у меня есть. Разве я не смирялась в первом браке? Хотя бы с тем, что муж не хотел заводить детей. Разве не смирилась, когда он выставил мне вещи под дверь? Разве не смирялась в отношениях с Сашей? Разве не смиряюсь с тем, что Мариша заявляет мне о своем вечном главенстве?

– Ты сегодня очень красивая, – сказал мне Эварс и долго что-то писал в переводчике, протянул мне экран, там было только две фразы, переведенные искусственным разумом. Что точно имел в виду Эварс, я никогда не узнаю, но написано было так: «Прекрасная моя. Давай это продолжить всегда».

– Давай! – сказала я и очутилась в объятиях самого лучшего мужчины в мире.

Мир любви такой сложный, совсем другой. Я не чувствую там времени, в обычном мире я точно знаю, что прошло двадцать пять минут или что уже половина седьмого. Саша говорил, что у меня это от птиц. Какая разница, что говорил Саша! У меня есть Эварс, я могу спрятаться в мире любви, Эварс готов быть со мной в этом мире долго, пока от сладости и полноты чувств я сама не становлюсь как большая тающая на солнце конфета. Не чувствую рук, ног, тем более головы. Я вся другая. Я любима и люблю. И это самое главное. Без этого уже невозможно жить. Не знаю, как я раньше жила без Эварса. Как я жила в мире, где я во всем виновата, где мне надо прятаться, врать, тащить сквозь вереницу солнечных и дождливых дней свою огромную вину.

– Скажи что-нибудь. – Эварс приподнялся на локте и погладил меня по лбу. – Такой красивый… м-м-м…

– Лоб! – подсказала я, видя, что он забыл слово.

– Да. Надо ставить чип вот сюда! – Эварс показал себе на запястье и засмеялся. – Чтобы говорить с моя любимая подруга.

– Лучше сказать – моя любимая женщина…

– Да? – удивился он. – Хорошо. Я сохранять это в мой… майнд…

– Эварс! Ну ты совсем плохо стал говорить! Когда ты приехал, ты говорил лучше!

– Да, но переводчик теперь говорить хорошо. Пе-ре-про-шивка!

– Старайся, пожалуйста! Сделай себе тоже перепрошивку! Как мы с тобой будем дальше жить?

Эварс улыбнулся, поцеловал меня, и на какое-то время вопросы лингвистики интересовали меня меньше, чем те удивительные, ни на что не похожие ощущения, которые возникают в параллельном волшебном мире, куда тебя может привести только любимый человек.

Недавно Эварс перечислил места в России, куда он обязательно хочет поехать – Алтай, Якутия, Дальний Восток, Архангельск, Мурманск. Я поняла, что маршрут его по России долгий, что он не собирается уезжать в ближайшее время. И это хорошо. Ведь я поеду вместе с ним, теперь мне это понятно, когда я поставила внутри себя точку в отношении Саши. Что бы Саша теперь ни сказал, я не поверну назад. Потому что там больше ничего нет. Тот остров, на котором я была вместе с Сашей, отплыл в прошлое. Оторвался от материка под названием «моя жизнь» и уплыл. Мостика туда нет, и переправы тоже.

Хорошо, что у Эварса еще столько планов здесь, в России. Потому что я не готова взять и уехать в Австралию завтра или послезавтра. Мне это будет непросто. Остаться здесь без Эварса я не могу, но и уехать, не приготовившись, я тоже не могу. Дело не в Марише, не моих котах и не в работе. Дело в том, что я здесь живу, это мой дом, моя земля. Чтобы заставить меня отсюда уехать, нужен какой-то очень серьезный повод. Теперь он есть. Но все равно это будет непросто.

– Какой будешь чай?

– Эни…

– Как по-русски?

– Забыл. Все забыл с тобой…

– Любой.

– Да, Олья, любой!

Я налила счастливо улыбающемуся, забывшему нужные русские слова Эварсу чаю в Маришину любимую чашку. Эварсу тоже нравится эта изящная чашка, красная, с красивыми золотым узорами, в ней долго не стынет чай, как будто у нее есть какой-то секрет, который знает только темноволосый человек с темными раскосыми глазами, сделавший эту чашку. Что-то он делает очень плохо, небрежно, а что-то так хорошо, что никто не может понять, как это сделано. Тонкий-тонкий шелк с изящнейшими узорами, ароматный чай, тающие во рту, ни на что не похожие сладости, а также говорящие предметы-помощники, умненькие домашние роботы, почти летающие по воздуху поезда… У нас осталось одно мамино платье из такого шелка. Мы его носили попеременно с Маришей, потом перестали, теперь оно висит у меня в дальнем шкафу, вместе с другими ее вещами, которые я храню. Зачем – я сама не знаю. Маме можно написать и спросить – почему она так поступила. Можно спросить, как она живет. Но я не делаю этого. Я чего-то жду. Ведь она уже сделала первый шаг нам навстречу, она сама написала. И не просто написала – она послала нам – мне – Эварса. Я думаю, это очень много значит, это всё не случайно. Это судьба.

– Это самая вкусная русская конфета! – сказал Эварс, с удовольствием забрасывая в рот второй уже трюфель, самую любимую свою конфету. – Мои дети будет учить русский!

– Мои тоже… – проговорила я.

Эварс счастливо засмеялся:

– Отлично!

И я утонула в его огромном счастье. Мне не нужны никакие слова. Я всё понимаю без слов. Его взгляд, его улыбка, его нежность – они говорят больше слов. Он тоже всё понимает про меня. Может быть, и хорошо, что так отлично теперь работает переводчик, тот самый искусственный интеллект, который даже в своем младенчестве сильнее человеческого. Дитя умнее своего родителя во сто крат. Но ведь так и должно быть. И благодаря этому мы с Эварсом можем свободно говорить на любые темы. И всегда, почти всегда сходимся во мнениях. А если есть какие-то не очень приятные темы, например, политика или история, – так я и с русскими не очень люблю говорить на эти темы, потому что самый лучший друг неожиданно может оказаться по другую сторону политических распрей. Через несколько лет он разуверится в своих политических пристрастиях, а разрушенную по глупости дружбу уже не вернуть – сколько таких историй рассказывают мне мои посетители.

Эварс не очень хорошо и правильно представляет себе нашу историю последних двух веков. Ничего не понимает в том, что происходит сейчас в мире и нашей стране – точнее, понимает как-то по-своему и совсем однобоко. Поначалу я пыталась ему это кое-как объяснять, тем более что он интересовался, спрашивал, сам что-то доказывал, а потом перестал. И я поняла, что он тоже не хочет со мной ссориться. Или я убедила его в том, что он неправ, скорее так.

И еще я поняла, что мы похожи в одном – тот огромный мир, в котором идут войны, мир, который постоянно сотрясается от взрывов, ненависти, подлости, ему так же далек и чужд, как мне. Можно ведь жить в другом мире – пусть придуманном, но спокойном. Если однажды все погибнут – от прилетевшего астероида, от огромной волны, от человеческой глупости или безграничного зла, которое разрывает чьи-то души и в один день разорвет всю нашу прекрасную планету – то погибнут и те, кто ждал и боялся этого дня, и те, кто жил себе и жил, зная, что не в силах помешать этому злу, остановить его. Я не знаю, как я могу остановить творящееся в мире зло – то зло, которое сильнее жизни, которое сильнее всех нас. И я стараюсь жить, не думая о нем.

– Надо сделать маршрут для лето… – Эварс сосредоточенно разложил огромную карту.

– Ух ты… Бумажная карта… Где ты ее взял?

– Купил у одна старая женщина. Она имела много книги, игрушки, самовар. Сидела на вуден бокс…

– Деревянном ящике!

– Да, ящике. Около маркет.

– Около рынка.

– Да, рынка. И очень хотела что-то продать. Но ничего не говорила, просто делала вот так: книга, игрушка… – Эварс вытянул вверх руку. – Я делал ее фото и увидел карта. Отличная вещь! Можно рисовать свой маршрут.

Мы разложили карту на полу, пришлось даже отодвинуть кресло и журнальный столик. Наверное, эта карта висела где-то на стене в кабинете географии или на кафедре. Можно было рассмотреть полустертые стрелки, нарисованные когда-то красным карандашом.

– Здесь поезд, здесь самолет, два дня остановка… Потом взять машина… Прекрасно! Ты хочешь поехать со мной?

– Конечно!

– Сколко дней твой отпуск?

– Целый месяц. Но если надо, я возьму за свой счет еще…

– Счет?

– Неважно! – засмеялась я. Почему мне так хорошо сегодня? Я сбросила такой груз со своей души! Но еще почему-то. Наверное, я чувствую, что Эварс хочет сказать мне что-то очень важное, очень хорошее.

– Здесь всё другое… мне нравятся ваши люди, простые, открытые…

– Ты бы хотел здесь жить?

– Не знаю. Думаю, иногда хотел бы.

Мы стали выяснять, что он имел в виду – иногда хочет или же хочет жить время от времени, это было очень смешно, искусственный интеллект переводил все время по-другому, как будто участвовал в нашей веселой игре. С некоторыми людьми хорошо всё, даже выяснять его планы на жизнь, не понимая половины слов. Так бывает, наверное, с теми людьми, которые тебе подходят во всех отношениях, которые тебе предназначены.

Я попыталась в который уже раз расспросить Эварса про нашу маму. Ведь он знает что-то, его приезд именно ко мне как-то с ней напрямую связан. Но он еще более уклончиво, чем раньше, ответил мне: «Нет, Олья, я знаю ее не очень хорошо».

– Но это же она дала тебе наш адрес?

– Я искал место, такой город, где есть старинные дома, деревни вокруг, но есть жизнь, университет, мои друзья советовали мне много разные места…

– Ты это уже говорил сто раз! – Я шутливо стукнула его по плечу. – А как ты познакомился с моей мамой? Расскажи мне о ней! Она твоя соседка?

– Я не очень хорошо помню, кто советовать мне твой город, Олья… – Эварс улыбнулся. – Ты можешь написать твоя мама.

– Да, конечно, могу. Это такая сложная тема. Я ведь не знаю, почему она от нас уехала. Я хочу это знать и… не хочу.

– Ты настоящая русская женщина! – засмеялся Эварс. – «Хочу» и «не хочу», и ты говоришь это одинаково. Один интонэйшн.

– Да. Потому что я и хочу, и не хочу. Ты правильно говоришь.

Я видела, что он понимает, как мне сложно об этом говорить, и не хочет делать мне больно. Он так добро, так хорошо на меня смотрел. Взял мою ладонь, положил себе на лоб.

– Немного болит голова. Нужно выпить еще чай с мед и коньяк.

Хороший, добрый, понятный мне Эварс. Как я хочу быть с ним всегда. Неважно – останется он жить здесь навсегда или на некоторое время, или же мы с ним поедем в Австралию. Да, мне там будет нелегко прижиться. Я читала всякие отзывы сбежавших туда соотечественников. Всё не то и не так – еда, климат, люди. Но это – не главное. Главное – человек, который на тебя так смотрит, так тебя понимает, так тебя любит. Ласковый, сильный, прекрасный, мой Эварс.

– Ты мой? – прошептала я, обнимая его.

Вместо ответа он поцеловал меня, и я через секунду забыла все свои вопросы, вообще все слова. У меня так никогда не было в юности. С Эварсом мне легко и хорошо, как будто и не было моих неудачных попыток с другими мужчинами. Ведь всё, что было до него – не более чем фальстарты – когда судья тебе говорит: «Стоп! Начинай заново! То, что ты успела пробежать – не зачёт. В зачёт пойдет только настоящее».

Глава 27

Я зачем-то снова открыла в Сети страницу Вики, Сашиной жены. Зачем? Хочу сделать себе больно? Так мне не больно. Уже совсем не больно. Хочу понять, что сделала все правильно? Я уверена в этом. Хочу понять, что за человек Саша, который принес мне столько страданий и отнял у меня – зря, я уверена в этом, зря! – четыре года жизни? Больше, почти пять. Да, вот только зачем мне это?

Вика поставила новые фотографии – они с Сашей катаются на мотоцикле. Надо же! Какие юные забавы! Саша и мотоцикл – чудеса. Не сразу я поняла, что фотографии старые – увидела, что страна, по которой они едут, теперь не особенно привечает наших туристов. Да и Саша моложе – я просто не сразу рассмотрела. Зачем она ставит эти старые фотографии? Хочет кому-то что-то доказать? Кому? Мне? Мне ничего не нужно. Мною движет глупое любопытство.

Я долго не разрешала себе ничего лишнего знать о Сашиной жизни, а не знала, выходит, главного. Что Саша очень любит свою жену, и что они счастливы. Как при этом он мог любить еще и меня – я не понимаю. Думать о наших отношениях плохо я не хочу. Искать какие-то причины, которые унизят меня, – не буду. Я не хочу перечеркивать свое собственное прошлое. Ведь оно живет внутри меня и нигде больше. Пусть лучше я заблуждалась. Это закончилось, но оно вовсе не было плохим, унизительным, стыдным.

– Оленька Андревна! – Юлечка заглянула в комнату с испуганным видом. – Какой-то странный мужчина пришел… Может быть, вызвать полицию?

Я не успела ответить – в мой кабинет вошел сильно потрепанный то ли всей жизнью, то ли вчерашними возлияниями человек.

– Миль пардон, мадам … – Он задел Юлечку и, пошатнувшись, прошел к стулу перед моим столом. – Ольга!.. У меня к тебе разговор на сто рублей.

Я вздохнула. Ну, вот и приехали. Точнее, приехал – мой первый муж. Как некстати я его тут вспоминала – приговорила.

– Что ты хочешь?

– Ты обязана меня выслушать.

– Что тебе нужно?

– Душу тебе открыть.

– Открывай. Я слушаю тебя.

Он начал говорить, а я, особенно не вслушиваясь (ведь никто не может заставить меня слушать бывшего мужа), стала его рассматривать. Да, что жизнь с людьми делает – как любила говорить наша мама. Почему я последнее время все чаще вспоминаю, что она говорила? Мне кажется, это началось с тех пор, как она нам написала, и приехал Эварс. Когда Мариша нашла ее в Сети, я даже сначала не поверила, что это можно было сделать так легко. Потом стала думать, что делать этого не надо было. А потом поняла, что ничего ровным счетом в моей жизни от этого не изменилось. Тем более, что наша мама мало что рассказывает о своей жизни. Ну, я узнала, что у нее есть муж и сын – и всё. Никаких особых сведений о ее жизни, работе, о том, что она любит, о чем думает, там нет. Несколько фотографий, по которым мало можно что понять. Главное не изменилось – она по-прежнему не хочет с нами общаться. Как будто мы в чем-то виноваты. Как будто мы ее обидели так, что она всю жизнь не может нам этого простить. Почему? Почему она не хочет с нами общаться? Ведь мы выросли, мы не будем звать ее обратно – раньше я думала, что она не хочет возвращаться и поэтому не хочет никак с нами общаться. Чтобы мы ее не позвали, чтобы ей не захотелось вернуться.

Еще я думала, что у мамы какие-то проблемы с законом, поэтому она убежала. Например, что мама кого-то убила, например, случайно. И такое тоже я думала. Но, глядя на ее фотографии, трудно в это поверить. Хорошее лицо правильно живущего человека – так мне кажется. Человека, у которого всё в жизни есть, ничего больше не надо. Даже не надо общаться со своими собственными детьми. Наверное, надо все-таки написать ей еще раз и спросить. Сколько можно трусить? Сидеть, засунув голову в песок… Как часто Мариша мне это говорит, упрекая меня в трусости, малодушии, в том, что я овца. Но я вовсе не овца и не страус. Ведь я написала Саше правду, точнее не правду, а… Я запнулась внутренне от этой мысли. Как не «правду»? Я потерла лоб. Надо иногда отдыхать – полностью, от всех и от всего. Надо бегать на лыжах по пятнадцать километров, надо плавать в бассейне час без передыху, и тогда неправильные мысли куда-то уходят, они не выдерживают сильных физических нагрузок – этому, кстати, нас тоже научила мама. Мариша держит дома штангу и поднимает ее по утрам – не очень тяжелую, чтобы не потерять прелесть своей женской фигуры. А я бегаю два-три раза в неделю. У меня есть два маршрута – один старый, мимо Сашиного дома в том числе. Саша раньше ждал, когда я пробегу, и часто выходил как будто выбросить мусор – в его доме, как и большинстве старых домов в нашем городе, нет мусоропровода. И чмокал меня в щеку, как влюбленный подросток. И сам был счастлив от этого. И я была счастлива.

– Оля! Ты меня не слушаешь! – Вадик встал и расставил руки, собираясь, наверное, запеть.

Когда-то мой бывший муж неплохо пел, но петь перестал, потому что нашел более легкое и прибыльное занятие – продавать церковную утварь. Это мне рассказала все та же его добросердечная соседка, которая однажды обманом приводила ко мне своего сына, обнаружившего несколько лет назад, что существует иной мир – виртуальный, где он красивый, ловкий, стройный, быстрый на ответы, нравится девушкам; сын ушел в этот мир и возвращаться оттуда не собирался, существует в нем теперь все время, когда не спит. Читает что-то, дружит, работает, заводит новые знакомства, влюбляется, интригует, ревнует, играет, покупает что-то. Ко мне пришел, думая, что провожает мать к врачу. Разговаривать со мной не стал, посидел, посмотрел по сторонам, встал и ушел. Я посоветовала соседке взять хотя бы собаку из приюта, чтобы заставлять сына два раза в день выходить на улицу. Полный, рыхлый, с одутловатой серой кожей, он не выходит на улицу месяцами.

– Оля-а-а-а-а!.. – Вадик на самом деле, пытаясь привлечь мое внимание, протянул длинную ноту, закашлялся. Мой бывший муж раньше не пил, что он делает сейчас, я не знаю – чем торгует, где поет и поет ли вообще, пьет постоянно или нет (вчера выпивал точно), но я поняла, что он пришел ко мне жаловаться на первую жену Ленку, которая в очередной раз нашла что-то или кого-то поинтереснее, чем Вадик. И… я не поверила своим ушам – звать меня обратно! Я засмеялась.

– Ты вообще, что ли?

– Ты обязана мне помочь. Мы не чужие люди.

– Ага. Да.

– Ты же одна? Я узнавал.

– Тебя не касается.

– Еще как касается! Ты была моей женой!

Еще полчаса я пыталась выгнать Вадика по-хорошему, и у меня это, конечно, не получалось, потому что мой бывший муж не из таких, кого можно прогнать вежливыми интеллигентными словами. В пении и в предпринимательстве у него ничего не получилось, но зато со мной он всегда находил нужные слова, чтобы вызвать у меня жалость. Вот и сейчас, вместо того, чтобы просто открыть дверь и сказать «Пошел вон!», я все-таки вслушалась в его жалкие бредни, растрогалась на некоторое время, перевела ему на карточку пятнадцать тысяч рублей, чтобы он мог купить еды собаке, девятнадцатилетней дочери, страдающей неврастенией и вызванной ею перемежающейся глухотой (так, по крайней мере, сказал Вадик) и себе самому, поскольку он, слабый человек, с горя пропил всё, что у него было. При этом Вадик, сидящий передо мной, не был похож на настоящего алкоголика (в моем понимании) – он был частично выбрит, некоторое время назад посещал парикмахера, на рубашке у него были все пуговицы и пиджак, который я отлично помню, вполне еще можно было носить даже в городе, не привлекая внимание санитаров, как любит говорить моя сестра.

Вадик давил на жалость, думал, что я, как брошенная матерью дочь, хорошо пойму страдания его дочери, тоже брошенной, причем в отличие от нас с Маришей, неоднократно. Его жена, по словам Вадика (которым веры, конечно, нет), за это время успела еще два раза прийти-уйти, но сейчас – окончательно. Забеременела от какого-то пожилого кавказца (по определению Вадика) и ушла. Думаю, все это враньё. У Вадика стало принципиально меньше волос, так мало, что сначала я подумала, он их все сбрил. Он не виноват, мужчины не виноваты, что они лысеют. И принципиально больше тела. И в этом тоже не виноват. С годами съеденное и выпитое имеет тенденцию откладываться в нашем теле про запас – на случай холодов, на случай голода, просто для уюта и тепла. Одно осталось неизменным – Вадик может уговорить любого, живого, мертвого. С ним лучше согласиться, лишь бы он замолчал. Когда мы жили вместе, мне в нем нравилось не всё, но многое. Кроме того, сколько он говорил. Наверное, он неправильно выбрал профессию, ему надо было не петь, а говорить. Найти место, где нужно много говорить ни о чем. В нашем несовершенном мире таких мест хоть отбавляй.

– Ты зачем приходил? – спросила я его, когда он уже меня не слышал. Я смотрела в окно, как мой бывший муж, болтливый, толстый, лысый, неопрятный человек из прошлой жизни, отнявший у меня юность и – на время – веру в людей, бодро топает к своей машине – той же самой, только еле живой – и звонит кому-то. Наверное, голодной собаке или глухой дочери. Или оставившей его жене – просит вернуться. Я вздохнула и задвинула жалюзи. Вот почему я такая идиотка? Почему мне жалко вообще всех? Даже тех, кому я не помогаю концептуально – когда умом понимаю, что это очень плохие люди, совершали и совершают плохие поступки, обманывают, предают, и они просят помочь меня как-то выпутаться из тяжелых ситуаций, в которые загнали себя сами – и вовсе не своей добротой, а тем, что нарушали все мыслимые и немыслимые человеческие законы.

Я понимаю, почему Юлечка так испугалась Вадика. Он на самом деле был похож на совсем невменяемого человека, когда пришел. Как настоящий артист – он же когда-то учился на факультете музыкального театра – он поверил в предлагаемые обстоятельства, которых, скорей всего, нет. В свое отчаяние, в тяжелую ситуацию, в то, что он на краю. Как только я перевела ему деньги, он встал и ушел. Он заставил меня поверить в то, что ему плохо, что он страдает, что ему при этом нечем кормить зависящих от него дочку и собаку. Он просил меня вернуться – был уверен, что я не вернусь.

Почему я думаю, что он всё врет? Я не думаю – я знаю. Знаю своего бывшего мужа, который стал старше, поистаскался, но пользуется теми же приемами, что и много лет назад. Дала денег, потому что понимаю – просто так человек просить денег не придет. Жизнь у Вадика не задалась, скорей всего, часть из того, что он рассказал, правда. Жена, возможно, и правда сбежала, она же сбегает от него время от времени. Деньги могла с собой и прихватить. Когда я пришла к Вадику в двадцать три года, он тоже сидел с пятилетней дочкой без денег. Я очень надеюсь, что девочка не потеряла слух, что Вадик наверняка всё по обыкновению приукрасил. Тогда мне стало очень жалко девочку. Я понимала, что в пять лет невозможно понять и принять, что мама тебя бросила. Я это не поняла и не приняла в восемнадцать, когда многие уже легко обходятся без родителей.

Мне немного мешает душа, особенно в работе с моими посетителями. Жалко того, кого не надо жалеть, страшно за кого-то, стыдно, если не могу помочь. Душа вообще часто мешает думать, трезво оценивать ситуацию, расставлять приоритеты, отказываться от того, что стало лишним, что тяжело тащить, что не дает спокойно спать.

– Олья! – веселый Эварс появился на экране моего телефона. Я почему-то очень не люблю видеозвонки, но когда звонит Эварс, у меня в любом случае улучшается настроение. – Я хочу поехать… момент… забыл слово… тьюрма!

– Что? – Я думала, что все-таки ослышалась. – В тюрьму?

– Да! Я еще не видел российская тьюрма!

– Зачем тебе это? Нет, тебя не пустят внутрь.

– Ну… Хочу посмотреть, как вид…

– Как выглядит, я поняла. А зачем?

– Я обещал отец.

– Понятно, хорошо.

Даже такая странная поездка, но с Эварсом, должна доставить мне удовольствие. Ведь рядом будет мой самый близкий человек, самый лучший, самый нужный. Человек, с которым я избавилась от чувства вины, от чувства ненужности, от ощущения, что я хуже, чем кто-то. И это не главное, как ни странно. Главное, что из всех мужчин, встреченных мною за жизнь – а их было всего двое, Эварс третий – это на самом деле мой человек. Нет нужных слов, чтобы объяснить даже самой себе – почему это так.

Чтобы посмотреть тюрьму, нужно было поехать в соседнюю республику, ту, где живет моя сестра. Не могу сказать, что перспектива ехать по глухим дорогам в той части республики, которую обычно все стараются обходить стороной, меня очень радовала. Я надеялась, что Эварс довольствуется прогулкой по столице республики, милому малолюдному городу с яркой архитектурой разного времени, в том числе новой. Но мы прошлись по центру города, по широким улицам, вполне себе по-европейски хорошо почищенным от чернеющих остатков снега, выпили кофе с вкусными пирожными в ресторанчике на высоком берегу мелкой речки, пересекающей город, и все-таки поехали в исправительное учреждение. Эварс, оказывается, с помощью «друзей», живущих в этой республике, получил разрешение прохода вовнутрь. Я поняла, что я хорошо знаю этих «друзей», но особенно ничего расспрашивать не стала. Главное, что мы вместе, рядом, что нам легко и интересно разговаривать обо всем.

Унылое, тяжелое место, где была расположена одна из республиканских колоний особого режима, не спасала даже прекрасная природа – леса, поля, просторы, еще заснеженные, и ясное небо. Здесь, за городом, еще совсем зима, и как будто не собирается никуда уходить.

Я категорически отказалась идти вместе с ним, хотя на меня волшебным образом тоже оказался выписан пропуск. Пока Эварс ходил на экскурсию (а как иначе назовешь эту мало увеселительную прогулку?), я перепарковалась подальше от входа, на самом краю стоянки, вроде у тюрьмы, а вроде и нет. И стала ходить вокруг машины, протаптывая себе в чистом снегу тропинку. Место страшноватое, хотя понятно, что бояться особенно нечего. Страшно от мыслей. От сознания, что за забором с колючей проволокой находятся триста человек, на счету которых сотни загубленных душ, искалеченных жизней. Люди, которым нет прощения, люди, раз и навсегда перешагнувшие ту самую черту, которую нам рисуют родители с детства, объясняя, что до этой черты всё можно простить, за ней – ничего. Даже если тебя простит Бог, тебя не простят люди. Они поймают тебя и запрут надолго или даже навсегда, чтобы ты не смог больше никому сделать ничего плохого. Бог прощает по своим неведомым законам самых отпетых подонков, давая им возможность жить, получать удовольствие от жизни, портить единственную жизнь другим или даже отбирать ее. Поэтому людям часто приходится корректировать решения Бога.

Я отлично помню, как однажды мама объясняла нам с Маришей, когда мы были совсем маленькие, что такое тюрьма, кого могут посадить в тюрьму и за что. Мы смотрели очень интересный фильм, который мама почему-то резко выключила, и начала с нами серьезный разговор. Наверное, мама испугалась, что в наши детские души попадет какое-то иное, неправильное знание, что мы поймем, что бандиты могут быть симпатичными, сердечными, привлекательными.

Мне так о многом хотелось бы поговорить с мамой. Почему-то с некоторых пор мне стало казаться, что наш разговор очень реален. Что то, что мешает нашей встрече, совсем не так страшно. Что мы примем, я, по крайней мере, приму любую правду. Что мама просто увлекалась кем-то и уехала, а потом ей стало стыдно. Что мама не сделала что-то противозаконное. Я уверена, что мама не сделала ничего такого, за что я бы не смогла с ней общаться. Я видела ее лицо – хорошее лицо порядочного человека, которому нечего бояться. И ее никто не ищет. Если бы она была преступницей, ее бы искали. К нам никто никогда не приходил и не спрашивал – где наша мать.

В том месте, куда привез меня Эварс, подобные мысли пришли в голову сами собой. Я сто раз начинала думать что-то подобное, и сто раз сама себя останавливала. Я помню, как мама провожала меня в больницу. Она была немного нездорова сама, и очень волновалась обо мне. Что такого могла сделать мама, чтобы вдруг взять и сбежать? Или она готовила свой побег, меня увезли в больницу, а она уже имела визу, билет и уехала? Все как-то не сходится. Мы много раз говорили с Маришей об этом. Мариша очень не любит начинать «расследование», как она говорит. Она считает, что это бесполезно, и правды мы никогда не узнаем. А мне было бы проще жить, если бы я знала правду.

Здесь, около колонии пожизненного содержания, мне вдруг пришло в голову – а если мое настойчивое желание узнать правду однажды приведет нашу маму в тюрьму?

Я стояла и смотрела на серые двухэтажные здания за длинным забором с тройным рядом колючей проволоки. Отсюда никогда не выходят – только на кладбище, где хоронят с номерами. Зря даже я поехала с Эварсом сюда. Я не думала, что это будет так тяжело.

Села обратно в машину, попробовала полистать ленту ВКонтакте, чтобы отвлечь себя от мыслей о бесконечном несовершенстве мира. Связь была не очень хорошая, но мне неожиданно вышли новые стихи Оли, той девушки, которая взяла и шагнула в окно из-за несчастной любви. Я звонила потом ее маме, номер телефона мне дали в больнице, пыталась писать самой Оле в Сети, но она молчала в ответ, даже не открывала мои сообщения. Строчки, которые я сейчас прочла, были горькие, пронзительные, судя по всему, она где-то случайно встретила своего бывшего возлюбленного, и снова всё в ее душе всколыхнулось. Жаль, что ему совсем не нужна такая любовь. Кто-то ищет любви, а кто-то ее со смехом отвергает. Я скромно поставила лайк под стихотворением, не стала комментировать, спрашивать ее в сообщении тоже ничего не стала. Льются стихи – и хорошо. Она ведь так переживала, что внутри пустота, что стихи больше не пишутся. С паршивой овцы хотя бы шерсти клок – встретила своего мучителя и написала замечательные строки, обжигающие, искренние. Поэту нужны такие острые эмоции, а человек вполне может без них обойтись – поэт пишет стихи, а человек выходит в окно.

Эварса не было очень долго, так долго, что я стала беспокоиться. Что он может там делать почти три часа? Я написала «Как дела?», звонить не стала, решила просто терпеливо ждать и не заметила, как задремала.

Мама, наша ровесница, подсела к нам с Маришей в кафе. «Что будете?» – весело спросила она. «Я – кофе с коньяком!» – четко ответила Мариша. И я вдруг увидела, как они с мамой похожи. Практически одно лицо, только у Мариши непослушные, вьющиеся жестковатые волосы, а у мамы – аккуратно заправленные за уши, гладкие, приятные на ощупь. «А ты, Оленька?» – мама так хорошо, добро улыбалась, что я стала плакать во сне. «Почему ты плачешь?» – удивилась она. «Я так рада тебя видеть!» – ответила я. «Мы же с тобой каждый день видимся, и с Маришей, что ты, Олюшка? Тебе надо больше отдыхать, вот скоро поедем на юг, на море, будем плавать». Я видела, что мама не понимает, что мы уже не маленькие, гладит меня по щеке, подкладывает мне свое мороженое, потому что я свое уже съела. «Ну, девочки, догоняйте!» – мама неожиданно встала и легкой, воздушной походкой ушла. У мамы была необыкновенная походка. Я ее совершенно забыла за годы. А сейчас вспомнила. Я понимала во сне, что мы взрослые, а мама – нет. Годы прошли, а мама не изменилась.

– Олья! – Эварс постучал в окно. – Я пришел.

– Ох… – Я с трудом вернулась из сна. – Мне приснилась мама… Я расскажу тебе.

– Всё хорошо, я всё посмотрел. Спасибо, что ты долго ждать меня.

– Да, пожалуйста. Поехали, здесь тяжело.

– Почему? Лес, небо, очень красивая природа. Такой белый снег.

– Ага. И люди, точнее нéлюди за забором.

– Что? – Эварс попробовал включить устный переводчик, как он последнее время делает, но связь была очень плохая.

– Как ты с ними там разговаривал?

– Внутри есть вайфай, я включил переводчик. И еще начальник тюрьмы немного говорит по-английски.

– Да что ты? А тебе разрешили снимать?

– Чуть-чуть, – засмеялся Эварс. – Я был… момент… швейный цех! Очень интересные лица. Я делал фото.

– Разве им разрешено работать?

– О-о-о, это очень интересно! Здесь есть некоторые люди, которые имеют… – Эварс поискал слово в переводчике, – большой срок! Они могут, да. А другие не могут.

– Пожизненные?

– Как ты говоришь?

– Которые до конца жизни здесь. Бессрочно. Без срока.

– Да! Интересная информация!

Я перевела дух.

– Ну если тебе это интересно… Давай побыстрее отсюда уедем, пожалуйста.

– Олья, – засмеялся Эварс, – ты очень сенситив!

– Почему твой отец работает в тюрьме? – спросила я, когда мы отъехали. Эварс хотел прогуляться, подышать воздухом, но я предложила подышать в другом месте.

– Он имеет хорошая зарплата и дом. И еще он любит… сейчас… – Эварс быстро посмотрел в переводчике, – строгую дисциплину!

– А ты?

– Конечно нет! – засмеялся Эварс. – Я люблю свободу.

– А меня?

– И тебя.

– Хочешь, мы поедем к Марине Андреевне?

– Мари на древни? – нахмурился Эварс. – Что это? Древний это старый?

– Это Мариша, моя древняя сестра! – засмеялась я. – На четыре минуты древнее меня! Я Ольга Андреевна, а она Марина Андреевна.

– А! Ха-ха! Андреевна! Знаю, да! От-чест-во! Из слово «честь»?

– Нет, от слова «отец». Называют по отцу.

– Да, точно! Я всегда знаю, как зовут отец любой русский человек. Это нарушить свобода личность. Как считаешь?

– Это просто возмутительно!

– Вы-сму-тите? Это как?

– Это ужасно!

Когда Эварс смеется, хочется смеяться вместе с ним, его смех легкий, заразительный, искренний, он видит в жизни ее приятные и смешные стороны.

– Зачем тебе ехать к Мариша?

– Как зачем? Выпьем чаю, у меня завтра выходной, можно у нее остаться, у нее огромная квартира.

– Нет, у меня другие планы.

– Хорошо.

Я бы с удовольствием после посещения такого тяжелого места выпила чаю с местным бальзамом у своей сестры. Но если Эварс не хочет к ней ехать, я тоже не хочу. Это удивительное чувство слияния, растворения в чужой личности. Наверное, у меня такое, правда, первый раз. Мне кажется, ни с первым мужем, ни с Сашей у меня такого не было. Я улыбнулась собственной мысли. Первый муж… Мне кажется, что рядом со мной сидит мой будущий второй муж. И я хочу раствориться в нем, хочу быть с ним одним целым. Ведь в этом и есть смысл брака, семьи – чтобы стать одним целым. Чтобы больше не было «мое», а было «наше». Чтобы «я» превратилось в «мы».

Я чуть вздохнула, когда мы проехали поворот в сторону Маришиного загородного дома. Она, как будто слыша мои мысли, недавно написала мне – я увидела сообщение на телефоне: «Какие планы на выходные? Мы уже в коттедже. Приезжай». Моя сестра тоже пишет «мы», правда, у нее это временно. А у меня, похоже, на всю жизнь. Мои мужчины не отучили меня верить в любовь. Пытались, но не смогли.

– Тебе чай какой заварить? – Маришино улыбающееся лицо появилось на мониторе моего телефона. Я успела увидеть, как ее аспирант – даже не хочу запоминать, как его зовут, нет никакого смысла – помахал мне рукой из-за ее спины. Что за страсть к молодым! О чем можно с ним говорить? Он человек другого поколения. Я могла бы спросить Маришу, насколько он младше ее, но не буду.

– Чай? В смысле?

– А разве ты не едешь ко мне?

– Откуда ты знаешь?

– Значит, зеленый с имбирем и лимоном? Или улун?

– Я не еду, Мариш, я только собиралась к тебе. Как ты узнала?

– Да как обычно, Лёль, другим зрением.

– Я была рядом. Там, знаешь… не важно…

– Я в курсе.

– Ты знала, что мы поедем смотреть тюрьму? Это, конечно, ты помогла Эварсу получить пропуск?

Эварс кивнул вместо Мариши.

– Лёля, я честно не знала, в какой точно день он поедет. И не знала, что ты поедешь зачем-то вместе с ним. Просто я часа два назад почувствовала, что ты где-то рядом.

– Это правда. Но сейчас мы уже подъезжаем к дому.

– Хорошо, ладно… – задумчиво проговорила Мариша и отключилась.

Эта удивительная способность моей сестры иногда пропадает. Мне кажется, она обостряется, когда со мной что-то не в порядке или ей так кажется. Почему она обострилась сейчас – непонятно. Более счастливой я никогда не была. Разве что в самые первые дни и недели общения с Сашей. Я не хочу больше выспрашивать ни у Мариши, ни у Эварса, как точно они познакомились, какую роль здесь играла моя мама. Если человек почему-то не хочет тебе говорить правду, подумай, почему. Я понимаю, что ничего интересного я не узнаю. Изменить мое отношение к Эварсу не может ничто. И самое главное – мне в принципе сейчас все равно. Ведь главное – что мы встретились, главное, что мы вместе.

Я понимаю, что мне нужно готовиться к переезду. Эварс не ищет здесь работу. Эварс когда-то уедет домой. И я уеду вместе ним, потому что мы с ним одно целое. Потому что мне с ним лучше, чем одной.

Когда-то Мариша ответила мне на вопрос, почему она не хочет выходить замуж за чудесного, с моей точки зрения, человека, который три года подряд за ней ухаживал, Мариша с ним встречалась, но о замужестве слышать не хотела. Она мне четко ответила: «Я выйду замуж за человека, с которым мне будет лучше, чем одной». И это при том, что Мариша в принципе не любит быть одна. Рядом с ней обычно мелькает какой-то воздыхатель или просто ловкий аспирант, как сейчас (не уверена, что он искренне влюблен в мою сестру). А если никого нет, то она ездит ко мне, зовет меня на выходные, потому что ей кто-то нужен. Но для постоянной жизни никто не подходит. А мне – подходит. Вот этот веселый, приятный человек, который смотрит на меня с обожанием, понимает каждое мое слово и чувство, который меня любит так же, как я его.

Глава 28

Когда любишь, каждый день наполнен смыслом. Когда любишь и любят тебя в ответ – смысл этот переполняет тебя. Я никогда не была так счастлива. По пути на работу мне сегодня встречались только приятные, красивые, доброжелательные люди. Юлечка показалась невероятно милой в темно-сером мешковатом платье, которое она носит с тех пор, как ее вероломный любовник опять пропал. Первый же посетитель попытался было разрушить прекрасное настроение, но это у него не получилось.

Человек, измученный двухлетним спором с хозяевами московских парковок, пришел ко мне за добрым советом. Два года он пытался оспорить штраф в пять тысяч рублей, который ему выставили случайно за оплаченную парковку в Москве, куда он съездил на своей машине, чтобы сэкономить на билете на поезд. Уже и суд был – мировой судья присудил человеку устное взыскание, непонятно за что, но, главное, письменно подтвердил, что у мужчины есть все документы, подтверждающие его правоту. Но судебные приставы тем не менее взыскали с него одиннадцать тысяч рублей, пять как ошибочный штраф, тысячу – за свое беспокойство и труды, а еще пять – повторно, просто случайно.

И вот шестидесятипятилетний мужчина пишет, ходит, еще пишет, еще ходит, пытается доказать, ругается, и ничего не может доказать. У него на нервной почве началась чесотка, он плохо спит, пьет успокоительные таблетки, от них вяжет во рту и болит желудок, он пьет другие таблетки, от них болит кишечник и гудит в голове, он пьет травяные настои, от них стало вроде получше, но появилась горечь во рту и нет аппетита. Жена живет у детей в другом городе, растит внуков, сочувствует мужу, но на расстоянии и не очень сильно. А мужчина живет с двумя собаками, которые одни его понимают. И он пришел ко мне, потому что ему посоветовала соседка, которой я когда-то помогла некими советами.

Я даже вспомнила эту соседку, точнее ее проблемные отношения со взрослым сыном, который бросил диссертацию, не заводит семью и все свободное время бегает. Бегает и бегает, в выходные, в праздники, первого января и первого мая, постоянно ездит на эстафеты, забеги, марафоны в разные области и города, в обе столицы, никогда не получает первых мест, но он и не за местами туда ездит. Просто ему нравится бегать, как будто он живет только на бегу, а все остальное время – отдыхает между бегом, набирается сил. Я посоветовала женщине принять это как данность, пока он не убежал и от нее тоже, как убежал от научной работы, невесты, друзей и всей обычной жизни.

Пришедшего ко мне сегодня мужчину я тем не менее попросила как можно подробнее описать его соседку, чтобы он немного успокоился, потому что, живописуя свои судебные тяжбы с московским парковочным пространством, он раскраснелся, руки стали дрожать, он несколько раз вставал, садился, двигал стулья, стучал крупными руками по столу, тяжело дышал, пил воду стакан за стаканом, глотал крохотные коричневые пилюли и разжевывал, давясь, крупные белые.

– Это одиннадцать тысяч рублей, всего лишь одиннадцать тысяч рублей, – пыталась сказать я.

– А моя пенсия – три с половиной!!! Я всю жизнь просидел на кране, я крановщик, понимаете? Моя машина после той поездки в Москву два месяца стояла в ремонте. На собак уходит полторы тысячи в месяц. Но это ладно! Я подработаю, потаксую, моя машина меня не подведет. Собаки и машина – все, что у меня есть!

– Еще жена, дети и внуки, – мягко напомнила я.

– А! Кому я нужен! Но я не смирюсь с несправедливостью! Даже если бы это было не одиннадцать тысяч, а одна!

И он начал все с начала. Я дала ему высказаться, хотя понимала, что рассказывает он это сотый раз в жизни. Он рассказывает это всем, кто соглашается его выслушать. Он не может поверить, что бывает такая несправедливость. У него внутри живет отчего-то – как и многих людей – ощущение, что в мире есть и должна быть справедливость. Я понимала, что им движет, что на самом деле не в десяти тысячах дело.

– Поймите и примите, – аккуратно встряла я, – главный закон жизни – несправедливость.

– Что? – Мужчина даже не сразу понял, что я сказала. – Что?!

– Несправедливость. Понимаете? Кому-то выпадает – как в рулетку – умереть ни за что, случайно. Кому-то – быть инвалидом, родиться им или стать. Никогда не думали об этом?

– Я… Да я… Эх! Зачем я пришел к вам!..

– Подождите, не уходите сразу. Услышьте меня. Плюньте на эти одиннадцать тысяч, просто плюньте. Мы не знаем, сколько лет или дней нам осталось жить, никто не знает.

– Вы предлагаете мне смириться? Согласиться, чтобы эти… эти… на мои деньги… И вообще – как так может быть? Где справедливость? Где закон? Пусть возвращают!..

– Я предлагаю вам жить дальше. Вы потратили здоровье, вы боролись с чей-то глупостью, несправедливостью или нечестностью, но больше этого делать не нужно, понимаете? Вы не сломаете эту систему, а вас система сломает.

Мужчина, тяжело дыша, посмотрел на меня, как будто я вынесла ему пожизненный приговор.

– То есть все, что я делал – бесполезно?

– Нет. Вы пытались. Вы не сложили руки, не смирились. Но больше не нужно этого делать.

– Я этого так не оставлю! Да я до самого верха дойду!..

Мы поговорили еще полчаса. Есть замечательная по своей бесполезности схема-методичка «Проработка обид», она не помогла еще никому, но обычно люди охотно хватаются за нее, начинают заполнять, отвлекаются на время. Когда категорически не помогают обычные добрые слова, я, вздохнув, действую по схеме. Когда мы дошли до пятого пункта из девяти «В чем твоя слабость?», мой посетитель просто взвился до потолка.

– Моя слабость? Моя?! Да причем тут я вообще?

– Вы не можете принять эту ситуацию.

– Не могу и не собираюсь! Мне нужно не принимать, а победить их!

Если бы когда-то Дон Кихот имел такую методичку и по ней разбирал свои чувства, мы бы лишились прекрасного образа, одного на все времена – рыцаря бессмысленной, заведомо проигрышной борьбы с мировым злом и несправедливостью. Мой сегодняшний посетитель, заработавший себе невроз из-за одиннадцати тысяч рублей, отнятых у него плохо работающей системой (хочется верить, что это ошибка, а не суть системы), – не Дон Кихот. Простой рабочий человек, заработавший себе кучу болезней от восьмичасового сидения в напряжении на кране высоко в небе, не желающий мириться с несправедливостью.

Уходя, он пообещал мне хотя бы неделю ничего не делать, никуда не писать, не ездить, не ходить по инстанциям, потом прийти ко мне. Я понадеялась, что вдруг за эту неделю он увидит, что жизнь прекрасна, что на дворе уже весна, соберётся съездить на своей старой машине к маленьким шумным внукам, что его что-то отвлечет. Когда он ушел, я присела на подоконник.

Как я люблю это замечательное время года, когда первые крохотные листочки, еще желтые, не зеленые, упругие, маслянистые появляются как будто у тебя на глазах. Ведь еще утром почки были коричневые, а сейчас я вижу, что на ветке, тянущейся к моему окну, уже появился яркий желтый цвет. Жизнь, жизнь везде. Как же это хорошо. Недавно еще за́городом был снег, мы ездили с Эварсом на экскурсию в места заключения, все вокруг было такое зимнее, как часто бывает в конце марта. А сейчас в городе уже настоящая весна, снег в этом году стаял так быстро. Яркое апрельское солнце высушило тротуары.

Мысли мои вернулись к мужчине, который только что ушел от меня. Имею я право останавливать человека, который борется с несправедливостью? Думаю, да. Особенно если эта несправедливость выражается в небольшой, с точки зрения вечности, сумме денег. Он бьется с химерами, он пытается найти виноватого в ошибке, он исходил ноги, истрепал здоровье, забыл про всё, пытаясь доказать, что так не должно быть. А я говорю ему – плюньте и живите дальше. Потому что весна. И мы не знаем, сколько весен еще кому отпущено. Потому что есть что-то важнее.

Наверное, я слишком счастлива и чуть-чуть парю над землей. Как будто мне сделали некую анестезию, мне не больно ни от чего. Мне невероятно хорошо и легко. Я уже – сколько, две недели, три? – не отвечаю Саше. Он упрямо пишет мне о своей жизни, наверное, по привычке. Или ему кажется, что он ведет дневник – читаю я или не читаю, какая разница. Сначала я сказала самой себе: «Да, я люблю двоих». Наверное, так бывает. И у женщин тоже. И через какое-то время я вдруг поняла – нет, я люблю только одного. С Сашей я просто не решалась окончательно порвать. Ну, вот и всё. Порвала, мне стало гораздо легче и веселее жить. И дело не в чувстве вины, которого у меня больше нет. Это гораздо глубже.

Все-таки, даже если на Земле когда-то и был матриархат, и у женщин было два, три, а то и больше мужей (есть же и сегодня где-то на земле такие человеческие сообщества – в Мьянме, в Непале, еще где-то), то женская природа диктует нам иное. Мужчина может одновременно родить детей от многих женщин – они могут ему родить. А женщина – только от одного. Почему я об этом думаю? А почему бы мне об этом не думать? Я думаю и о доме, который у нас будет в Австралии, двухэтажный, белый, с небольшим садиком, и о детях, и о том, как я буду готовить Эварсу завтраки, его любимый омлет с сыром и гренками, и о том, как мы будем сидеть в саду по вечерам и смотреть на наших детей, а утром плавать вместе с ними в океане. Конечно, я думаю о детях. Ведь у меня нет карьеры, которая мне мешает, у меня нет ничего, что могло бы меня остановить, оставить здесь. Я люблю свой город, люблю родину вообще, я никогда раньше не думала об отъезде, мало того, я всю взрослую жизнь, с восемнадцати лет, не могла понять, как могла так легко уехать наша мама. Но с Эварсом я поеду куда угодно. Если он решит, например, уехать в Африку, я сделаю необходимые прививки и поеду с ним. Может быть, это и есть ответ – наша мама встретила кого-то и уехала с ним? И так же, как я сейчас, не могла решить иначе?

– Ольга Андреевна! – мои размышления прервала Юлечка. – К вам там… – По тому, как хихикнула Юлечка, я поняла, что посетитель какой-то необычный.

– Олга! – Из-за Юлечкиной спины появилось лицо моего любимого человека. – Почему ты не отвечаешь? Я волноваться.

– Волнуюсь, – автоматически поправила я и подошла обнять Эварса. – Юлечка! Кто-то записан дальше?

– Ага! – Она снова заглянула в кабинет. – Та тетка, помните? Которую муж сначала кипятком облил, а она его еще защищала…

– Юля!.. – прервала я свою секретаршу. – Сколько раз я тебя просила не называть так наших посетителей! И откуда ты знаешь такие подробности?

– Так у нее рука вся вареная… – обиженно поджала губы Юлечка.

У нее плохое, отвратительное настроение, то, что я обнимаюсь с Эварсом в кабинете, лишний раз напоминает ей о том, что она опять одна, опять обманута, опять растолстела от печали и одиночества, опять переписывается с незнакомцами в Интернете, пытаясь за один день найти себе близкого человека на всю жизнь. Британец-фармацевт, в которого она поверила, тоже разочаровал Юлечку, спросив, как она относится к жизни втроем – у него, оказывается, уже есть близкий человек, они живут вместе, и не хватает в их доме хорошей молодой женщины. Близкий человек женщин не любит, а фармацевт, по старинке, на них засматривается. И они вдвоем, по-хорошему, по-семейному решили найти себе подружку – одному для услад, другому – для разговоров и разнообразия, и просто потому, что другу чего-то не хватает. Почему-то подошла Юлечка. Я умолила Юлечку заблокировать его, не продолжать никакие разговоры, потому что никто точно не знает, фармацевт ли он, британец ли он – и даже если так. Зачем впускать в свою душу чужие химеры и болезненные миры? Я очень хорошо знаю, как трудно бывает потом от них избавиться.

– Прости, Эварс, я выключала телефон, забыла включить, очень отвлекает от работы.

– Я понимаю. Работа – это главное.

– Нет, – покачала я головой. – Нет, нет и нет. Главное – это…

Он улыбнулся. Какая же хорошая улыбка! Как я жила без этой улыбки? Почему я сразу не разглядела его? Ведь гнала его, не хотела с ним общаться! Ничего не видела, была слепой!

– Олга, мне нужна немного твоя помощь.

– Конечно! Срочно?

– Нет! Можно позже.

– Что-то случилось?

– Нет! – засмеялся он. – Не могу выбрать подарок! Не понимаю, что хорошо. Мне нужен хороший подарок для мой друг. Можешь помогать мне?

– Конечно! «Для моего друга».

– Дла мо-е-во друга!

– Да. И «р» помягче.

Женщина, которую муж в сердцах, совершенно трезвый, облил кипятком, потому что ревновал без смысла и повода, ко мне так сегодня и не пришла, написала Юлечке, что у нее все хорошо. Дальше у меня был обеденный перерыв, и на следующее время тоже никто не был записан. И мы с Эварсом пошли на большую прогулку по нашему замечательному городу, из которого я скоро – с сожалением – уеду, возможно, навсегда.

Бывают такие невероятные весенние дни, особенно первые, самые ранние, когда душу переполняет что-то неизъяснимое. Пробуждение новой жизни, какие-то особые звуки, запахи, легкий ветер, который несет из южных стран тепло (может быть, с точки зрения географии это и бред, но мне всегда кажется именно так).

Глава 29

– Вот здесь! – Эварс завел меня в маленький сувенирный бутик на центральной площади. – Не знаю, что хорошо. Посмотри. Я очень хочу купить настоящая русская шапка.

Продавщица, завидев нас, сразу протянула нам две ушанки – голубую с белой оторочкой и цветастую, из нежного материала, тоже с белым мехом, пышным, нежным.

– Можно так… – Эварс надел мне на голову одну ушанку. – Красиво. И теперь эта. – Он протянул мне вторую. – Очень хорошо!

– Да, правда! – Я, смеясь, смотрела на себя в зеркало. – Очень оригинальные шапки.

– Какая лучше? – Эварс сосредоточенно крутил в руках голубую шапку и посматривал на меня.

– В цветочках оригинальнее, мне кажется.

– В цветочках… – повторил он. – Сколко эта?

Шапки были недешевые, ценника на них почему-то не было, я подумала, что продавщица наверняка накинула пару тысяч рублей Эварсу, как иностранцу. Я за него торговаться не стала, потому что от моей торговли, как правило, цена не уменьшается, а растет. Если бы здесь была Мариша, она бы заплатила вполовину меньше, а вторую шапку получила бы в подарок.

– Зачем твоему другу такая шапка? – смеясь, подтолкнула я Эварса. – Только не говори, что он не любит женщин.

– Нет! Все хорошо! – тоже засмеялся Эварс. – Спасибо, Олья! Ты быстро решила проблема.

– На здоровье!

– Ты пойдешь обедать? – Эварс показал на ресторан. Как раз там он подходил к нам Сашей когда-то. А я еще думала: «Зачем мне этот странный, навязчивый иностранец?» Как давно это было, в другой жизни. В той жизни, когда я была одна, была раздавлена, измучена бесконечной рефлексией о наших неправильных отношениях с Сашей, не знала, что у меня впереди, не понимала, в чем мое счастье.

– Пойдем, конечно. – Я поцеловала его в щеку, взяла под руку. Как хорошо! Всё хорошо – весна, мой Эварс, и так кстати не придет женщина, простившая мужа, налившего ей на руку кипятка – чтобы она не вздумала больше подходить на бульваре к какому-то мужчине, когда вечером пойдет выгуливать собаку. Простить она простила, но теперь его боится. И ходит ко мне, чтобы я помогла ей как-то все забыть и перестать вздрагивать от его прикосновений и быстрых движений. Муж импульсивный, резкий и всегда таким был, но раньше кипятком не обливал и даже не дрался, просто мог заорать, бросить чем-то – не в нее – в стенку, в собаку. Детей у них пока нет, это «пока» длится уже несколько лет, и молодая еще женщина не сомневается, что с ним надо жить и рожать детей. Просто боится его теперь. Но любит. И ее любовь включает такой в сущности невероятный для любви компонент – страх.

Эварс быстро заказал суп и мясо, а я никак не могла выбрать между теплым салатом и пиццей. Я понимала, что и то, и то не съем, отдавать Эварсу не очень, он не любит доедать за мной в ресторанах, как всегда делал Саша, если я не справлялась с блюдом. Спрашивал: «Мясо будешь? Нет? Отдашь мне!», как в детском фильме «Внимание, черепаха!» спрашивала перекормленная толстая девочка худенького мальчика, у которого не было аппетита. Мы с Сашей любили одни и те же фильмы. Эварс ничего этого не смотрел. Ну и что? Зато Эварс любит меня, а Саша себя и свою жену.

Я наругала сама себя за чревоугодие и совершенно неактуальные мысли о Саше и заказала только сырный суп с хлебом. Представляю, как бы смеялась сейчас моя сестра, которая считает, что плотно поесть надо в любой ситуации и в любом настроении. Плохо тебе – от еды станет хорошо, а если и так хорошо – станет еще лучше.

– Пойдем после обеда на почту? Можно сразу послать. Здесь рядом почта. У меня еще есть время.

– Почта? Зачем? – удивился Эварс.

– Шапку послать! – Я засмеялась. – Ты забыл, что купил шапку своему другу? Ее же надо послать!

– Я сам отвезу.

– Ну, хорошо, конечно… Что, она будет лежать?

– Лежать? – не понял Эварс.

– Конечно, ждать, пока ты ее отвезешь.

– Нет. Я завтра еду.

– Завтра? Это где-то близко?

– Да, не очень далеко. В Белорусь.

– Ты едешь завтра в Белоруссию? – Я застыла с ложкой в руке, мне только что принесли суп.

– Да, отлично! Очень хочу поехать! Прекрасная страна! Я был там один раз еще.

– Уже, – машинально поправила я. – Ты всегда путаешь «еще» и «уже»!

– Да! – Эварс отрезал большой кусок мяса и с аппетитом стал жевать. – Больше не буду путать! Как говорит Олга!

Он стал энергично есть, а я ждала, что он еще что-то скажет про Белоруссию. Наверное, я просто не поняла.

– Эварс…

– Да? Отличное мясо!

– Ты купил шапку в подарок другу и едешь в Белоруссию? Зачем ему теплая шапка весной?

– Не знаю, – засмеялся Эварс. – Это красиво. Потом будет зима, холодно, она надевать шапку.

– Он. Ну хотя бы «он» и «она» не путай!

– «Она» это правильно, моя подруга.

Я с трудом проглотила густой маслянистый суп. Странный какой вкус, как будто синтетический. Я отодвинула от себя тарелку.

– Невкусно? Можешь заказать мясо, как мое. Очень вкусно! Официант! – позвал Эварс молоденького официанта, маячившего неподалеку. Приди с Эварсом в ресторан – и тебе обеспечен неплохой сервис. Почему-то официанты думают, что иностранцы заплатят им какие-то особые чаевые.

– Эварс, подожди… Ты едешь в Белоруссию завтра?

– Да!

– К подруге?

– Да! – улыбнулся он. – У нее… ммм… забыл… упус… упустик…

– Отпуск.

– Да! Я плохой ученик.

– Включи переводчик, давай поговорим.

– Нет, больше не пользуюсь переводчик, забыл грамматика.

– Хорошо. Давай еще раз. Ты едешь к подруге завтра?

– Да.

– И ничего мне не сказал?

– Как? – Эварс захохотал. – Я же сейчас сказал – е-ду! Олга, с тобой очень весело!

Мое сердце стучало так сильно и высоко, что мне казалось, оно сейчас разорвется где-то у горла.

– Подожди… Это твоя девушка – в Белоруссии?

– Нет!

Я перевела дух. Ладно, что я так всполошилась? Просто это очень неожиданно…

– А где ты будешь жить? Ты заказал уже гостиницу?

– Я буду жить у Таццяна.

– Где?

– Моя подруга Таццяна.

– Ее зовут Татьяна, – уточнила я. – Ладно. Она живет с родителями?

– Нет. Она большая девочка. – Он улыбнулся. – Она живет одна.

– И ты будешь у нее жить? – я постаралась спросить это спокойно.

– Да. Олга, ты немного нервничаешь?

– Да.

– Почему?

Я пододвинула к себе чашку, которую успели принести Эварсу, и налила себе чаю из крохотного чайничка. Эварс любит хороший зеленый чай. У нас нет таких чаев, которые он привык пить, но он всегда заказывает в ресторане молочный улун. Вкус чая показался мне тоже странным, но я отпила, потому что не заказала себе ничего попить, а у меня сильно пересохло в горле.

– Это мой чай, Олга, – улыбнулся Эварс.

– Да, извини. Давай еще раз. Ты едешь к своей подруге, правильно?

– Да.

– Ты будешь у нее жить?

– Да.

– Зачем?

– Не понимаю вопрос.

– Это не твоя девушка?

– Нет! – Эварс погладил меня по руке. – Конечно, нет! У меня нет девушки! Я же тебе говорил! Ты мне никогда не веришь! Какая смешная Олга!

Мне показалось, что красная стена с затейливыми золотыми узорами за спиной у Эварса немного покачнулась и так на место и не вернулась.

– У тебя нет девушки, – уточнила все-таки я.

– Нет! Это честные слова!

Я постаралась подышать глубоко.

– Нигде нет – ни в Австралии, ни в России, нигде. Правильно?

– Да!

– Хорошо. Да. – Я еще отпила горького чая, пахнущего Маришиными летними духами. – А кто тогда я?

– Ты – мой друг! Нет…Моя подруга!

– И… в Белоруссии – тоже подруга?

– Да!

– Ты давно ее знаешь?

– Ммм… Четыре года. Я был в Гродно как стажер. Таццяна была студентка, она помогала мне с русский язык. Я ходил в русский клуб, отличная идея, не так ли?

– Всё так.

– Ты помнишь – Гродно, я говорил тебе! Красивый город!

– Да, помню..

Он как-то обмолвился о своей поездке в Гродно, но мельком, я думала, что это была туристическая поездка, ни про какую Таццяну он точно ничего не говорил. Я не знала, что еще спросить. Спал ли он с ней? Стыдно, что за бред. Что означает – «подруга»? Как спросить? Так и спросить?

– Эварс…

– Да, Олга! Почему ты не ешь суп? Невкусный?

– Эварс… Ты сказал, что у тебя нет девушки. И что я твоя подруга. Сколько у тебя таких подруг?

– Какой смешной вопрос! – засмеялся Эварс. – Не очень много! Ты самый лучший друг.

– Лучше Тани?

– Тани? Что такое «та-ни»?

– «Тани» это родительный падеж. Таня это Татьяна. Я – лучший друг, значит, я – лучше Татьяны?

– Не знаю. Таццяна очень добрая девушка.

Как он старательно выговаривает «Таццяна»… Наверно, девушка так себя называет, дистанцируется от нас, великих и могучих… От наших имен, нашего языка, наших войн, наших амбиций и проблем. Я перевела дух. Спокойно, спокойно, не надо беситься, надо понять, что происходит.

– А я?

– Ты очень красивая.

– Спасибо.

– Хочешь, покажу тебе ее фото?

– Нет.

Эварс хмыкнул.

– Если у меня… момент… – Он потянулся за телефоном и сам ударил себя по рукам. – Нет! Буду без переводчика. Если я… у меня… вдруг будет какая-то девушка… Я – молодец, Олга?

– Да, ты молодец, продолжай.

– Я буду учить русский, я решил! Я думал, что уже хватит. Но теперь понимаю, что надо еще учить. Прекрасная тренировка для мозг. И в Белоруссия тоже можно говорить по-русски.

– Да. Пока они языка своего толком не освоили, можно по-русски, конечно. Ты не договорил. Не закончил фразу. Если у тебя появится девушка, то – что?

– То я скажу тебе. Ты мой друг. Я скажу хорошие новости. Это будет очень хорошие новости!

Я смотрела на него, не отрываясь. Мысли мои скакали, но одно было ясно: это всё – какая-то сложная шутка, я просто пока ее не понимаю. Шапку он купил мне, поэтому на меня ее мерил, попросил меня выбрать, я выбрала по своему вкусу. Сейчас, наверное, он скажет что-то очень важное. Он так смеется, так улыбается, так смотрит на меня – с таким обожанием, с такой любовью – как всегда, как все эти месяцы, пролетевшие, как одно мгновенье. Я понимаю, что сейчас настало время для самых нужных слов. Про Белоруссию он что-то неудачно придумал, это какая-то странная прелюдия к самому важному разговору – о нас.

– Олга! – Эварс положил мне руку на запястье. – Я должен сказать тебе что-то важное.

– Говори.

Конечно, я просто всё не так поняла. Мой самый близкий, самый любимый человек – вот он сидит передо мной, улыбается, держит меня за руку. Я услышала что-то не то.

– Две важные вещи. То, что я понял здесь в России. Это очень важно для меня.

Сердце мое гулко стукнуло, а потом застучало быстро-быстро. Я пересела к нему поближе, обняла его.

– Я слушаю тебя, мой хороший.

– Да. – Он провел пальцем по моей ладони. – Это великолепный результат моя поездка в Россия. Первое – когда я читал книги о Россия, смотрел ваши фильмы, я думал – здесь есть какая-то тайна, загадка. И я очень хотел поехать, сам всё посмотреть.

– Ты разгадал эту загадку? – засмеялась я, утыкаясь носом в его волосы.

– Нет. Я понял, что загадки нет. Все очень просто. Россия очень простая. Здесь работают простые законы.

– Какие?

– Надо иметь хорошие знакомые, надо уметь пить, надо давать деньги, надо… сейчас… – Эварс все-таки включил переводчик, – да, терпеть.

– И всё?

– Да. Я понял Россия.

– Ну… ладно, хорошо. – Я села поровнее. – Немножко обидно, конечно, за родину и за себя. Но я думаю, ты шутишь.

Эварс улыбнулся.

– Правда часто бывает обидно.

– Хорошо, допустим… А второе?

– Да, еще второй результат. О-о, это что-то особое! Я долго учил русский язык и никогда не понимал, зачем в русский язык падежи.

– В русском, – поправила я. Что-то он не то говорит. Я понимаю, что и это тоже шутка, только я не понимаю, где смеяться.

– Ладно! – Эварс засмеялся сам. – Как ты говоришь? «Проехали»!

– В смысле?

– Я понял – падежи не нужны. Нет! Они не нужны! Нет разница – «я говорю ты» или «я говорю тебе». Это не нужно изменять. Я ем говядина или я ем говядины.

– Говядину… Ну, не важно…

Что он говорит? Какие падежи, при чем тут это? Он ведь начал говорить о нас, о наших отношениях, о нашем будущем, о том, что он понял что-то важное о нас. Так мне показалось, по крайней мере…

– Знаешь, – продолжил он, доедая мясо, – человек имеет какие-то ненужные вещи – родинки или волосы на ногах. Мы не обращаем внимания или убираем. Вот падежи надо убрать. Падежи – это тормоза, я так напишу, отличная мысль! Или они умереть самостоятельно. Слова должны быть логичный, простой, короткий.

– Подожди…

– О-о-о! – Эварс что-то прочитал в телефоне и улыбнулся. – Олга, давай говорить «до свидания»! Я еду сегодня. Есть хорошая машина с попутчик до Москва.

Все, что говорил сейчас Эварс, казалось мне уже не просто шуткой, а каким-то ночным кошмаром – когда ты почти проснулся, ты видишь очертания своей комнаты, но страшный сон затягивает тебя обратно, в свою мутную, странную реальность. Что-то странное он говорит про язык, про тайну… Но он правда уезжает? Он уезжает так внезапно? Он едет без меня? Нет, это невозможно. Это правда – про какую-то Таццяну? Про то, что я – всего лишь его «друг»? Нет, конечно, это неправда.

– Подожди. Я не понимаю…

– Олга? Что?

– Эварс… дорогой… Мы ведь с тобой… То есть я… Я думала…

Он смотрел на меня так, как всегда, – своими прекрасными лучистыми смеющимися глазами, в которых была любовь и… и…

– Я очень рад, что ты мне помогала узнать Россия. Я купил тебе тоже подарок для память.

– Шапку? – засмеялась я, чувствуя, как у меня подкатывают слезы к глазам. Ну, нет конечно, я не буду плакать в ресторане в центре города, в этом городе меня многие знают, люди ходят ко мне за советом. Я просто не буду плакать – ни в ресторане, ни в парке, ни дома, нигде.

– Нет! Вот! – Он протянул мне маленький пакетик.

Я достала из пакета желтую мягкую уточку, то ли детскую игрушку для купанья, то ли игрушку для собак.

– Это что?

– Это надо делать вот так… – Эварс сжал моей рукой уточку. – Милая игрушка, правда?

– Зачем это? Что это? – Я просто задохнулась от идиотизма, невозможности всей ситуации.

– Это милая вещь. Я увидел в магазине, купил. Это тебе! Извини, мне звонит водитель. Да! Хорошо, буду через полчаса.

– Ты… ты уже собрал вещи? Ты прямо сейчас уезжаешь? Ты сказал – завтра или вечером…

– Да, сейчас, так удобно. У меня мало вещи, ты знаешь.

Эварс обнял меня, крепко поцеловал в щеку, так, что у меня зазвенело в ухе.

– Будем всегда друзья! – Он положил на стол тысячную купюру, махнул официанту и улыбнулся мне: – Сдача – сто рублей – официант отдай, пожалуйста.

– Твой суп и мясо стоили семьсот, – заставила себя выговорить я. – Сдача будет триста.

– Всё хорошо! Твои кошки любят докторская колбаса, купи для… ним? Их? – Он засмеялся. – Для коты! Падежи это тормоза, я так напишу, отличная мысль!

Мне стало как-то нехорошо. Это все неправда. Этого не может быть. Это шутка, розыгрыш, от начала до конца. Я не понимаю, что я должна говорить, что делать. Эварс тем временем поднял над головой сжатую в кулак руку, потряс этим кулаком, прощаясь со мной, подхватил сумку и ушел.

Что это? Что за бред? Куда он ушел? Какая Белоруссия? Подруга… Падежи… Тайна… «будем всегда друзья»…

У меня кружилась голова, и неприятно давили виски. Нет, нет… сейчас все выяснится, он вернется, засмеется… Я же не могла быть такой дурой, такой клинической идиоткой, такой слепой и глухой… Не могла…

– Будете что-то еще? – Голос официанта раздался как будто издалека. Я с трудом сосредоточилась на его вопросе.

– Да, коньяк.

– Момент! – радостно подхватился официант. – Сколько?

– Нисколько, – сказал кто-то за меня. Клочок трезвого разума, теплящегося в моем жалком мозгу, заставил меня это выговорить.

Я расплатилась и вышла. Чудесный весенний день. Ранняя весна. Густой терпкий воздух пробуждающейся жизни. Яркое синее небо, клочковатые белые облака. Как плохо, тошно, как тяжело гудит голова. Надо собраться. Надо привести мысли в порядок. Я тупая идиотка, доверчивая, как двенадцатилетняя девочка. Эварс уехал к своей подруге. Он разгадал все тайны России, включая ее загадочных женщин в моем лице, и он поехал дальше. У него нет невесты, у него нет будущей жены, у него нет даже «девушки», то есть той единственной, перед которой у него какие-то обязательства. У него есть подруга в Белоруссии и есть теперь еще подруга в России. И еще где-то какие-то подруги, «немного».

Подруга, она же гёрлфренд, это загадочное европоамериканское понятие. Что это – толком никто не знает. Любовница, временная ли, постоянная ли, с какими правами – с никакими, с некоторыми, с правом переспать, изменить по желанию, с правом легко забыть и быть забытой – не знаю. Ничего теперь не знаю. Я в сущности ничего толком о своем друге – бойфренде – не знаю. Папа работает надзирателем в австралийской тюрьме, сам друг пишет книгу о России и ее тайнах – женщинах, падежах, алкашах, культе личностей, великих или ничтожных, о чем там еще, о холоде, наверное. Ведь главное у нас – холод. Поэтому здесь живем мы, а они теснятся в маленькой душной Европе, на туманных островах и в далекой жаркой Австралии. А мы – странные, доверчивые и недоверчивые одновременно, живем здесь. Еще я знаю, что мама Эварса – директор какой-то школы, и что мою маму, приславшую его сюда, давшую наш адрес, он толком не знает. Что еще я знаю? Знаю, как пахнут его руки и волосы, как он улыбается, когда ему хорошо, знаю все его мужские тайны. И… что? Ничего. Ровным счетом ничего. Надо купить котам докторской колбасы и отпраздновать свое полное женское, человеческое, профессиональное фиаско. С котами – с кем же еще? С Маришей? Мариша меня отругает, скажет – она так и знала. Будет пилить, сетовать, что я с ней мало делилась – вообще не делилась.

Я все-таки зашла по дороге в магазин, купила бутылку коньяка и докторской колбасы. Я буду пить, а коты – закусывать. Есть старый проверенный способ – залить горе вином. Кто-то выбирается оттуда, где вином перемешаны мысли, чувства, сожаления, страхи, кто-то – нет. Там и остается. Я плохо переношу алкоголь в больших дозах, поэтому третий большой глоток коньяка в меня уже не полез. Мне показалось, что женщина, проходившая мимо меня, когда я выливала коньяк на землю, поздоровалась со мной, назвав меня по имени. Но я не стала оборачиваться. Кажется. Всё вообще кажется – и этот прекрасный весенний день, и растворившееся в один миг счастье с Эварсом, оказавшимся… кем? Пока не знаю. Пока ничего не знаю. Пока просто больно. Как жалко, что я не могу пить, как нормальный русский человек. Как можно жить в России и не пить? Как можно терпеть полугодовую зиму? Как можно терпеть весь абсурд нашей жизни? Я зашла в другой магазин, купила еще одну бутылку коньяка – все-таки это благородный напиток, попробую напиться со второго раза, вдруг получится. А завтра встану и на трезвую голову пойму, что со мной произошло.

Глава 30

– Лёля? – Голос Мариши разбудил меня.

– Не входи так никогда, я же тебя сто раз просила. Хотя бы позвони.

– У тебя выключен телефон.

– Выключен.

– У тебя все хорошо?

– Да.

– Неправда.

– Неправда, и что?

Я села в кровати.

– И что? Я должна отчитываться?

– Леля… – Мариша села рядом со мной и обняла меня. – Я себе места два дня не нахожу. Как будто что-то болит, только я не знаю что. А это твоя душа, оказывается, болит.

– Это моя душа. Не твоя.

Не хочу, не хочу прижиматься к большой теплой Марише, не хочу, чтобы она меня, болезную, жалела. Не хочу рассказывать, не хочу впускать. Не хочу. И не буду. Это – мое. Моя ошибка, моя любовь, растоптанная, просто втоптанная в грязь, моя глупость, слепота, всё мое. Не наше. Может у меня быть что-то мое?

– Что случилось?

– Ничего.

– Юля сказала, ты взяла больничный.

– Да. Отгулы.

– Мне написал Эварс из Белоруссии… Прислал фото с какими-то друзьями… Когда он уехал?

Я отвернулась.

– Лёля? – Мариша попыталась повернуть меня к себе. – Это из-за него? Ты все-таки в него влюбилась? Что? Скажи.

– Все хорошо. Я просто устала, взяла отгулы. Эварс, да, уехал, он выполнил всю свою программу здесь в России, собрал материал для книги.

– Лёля!..

– Что, Мариша?

Почему она меня пытает? Почему она считает, что мое – это и ее?

– У тебя что-то с Эварсом было?

Проще сказать, чтобы она отстала.

– Что-то – было.

– Серьезное?

Как объяснить Марише, что у меня несерьезное, в отличие от нее, не бывает.

– Неважно.

– Значит, серьезное. И что? Он вернется?

– Нет. Не знаю. Мне все равно.

– Лёлька…

Как меня иногда раздражает эта конфигурация моего имени! Я огляделась. Нормально. Я еще вчера утром убрала бардак, заставила себя, выбросила этот треклятый коньяк. Мама ведь тоже не пила, и тоже жаловалась, смеясь, что она какая-то нерусская. И бабушка не пила, не могла. Всегда говорила: «И хочу, да не лезет». Нет этого гена. А без него приходится переносить все жизненные тяготы без наркоза. Больно. Мне больно. Но я Марише этого не скажу. У Мариши есть ген пьянства, она может пить, а я – нет.

– Что у тебя произошло с ним?

Зачем ей это надо? Хочет помочь? Чем она может помочь? А чем я могу помочь людям, которые ко мне приходят с неразрешимыми проблемами? Перенастроить немного их зрение, разве что этим. Подобрать им очки, ухудшающие зрение, чтобы не так четко видеть окружающий мир, хотя бы временно, пока болит.

Мариша стала шуровать, накрывать на стол, убирать посуду – я не мыла чашки два дня, пила чай и ставила на стол. Больше убирать было нечего, она запустила машинку с бельем, переставила на трех полках книги по цветам – я хорошо знаю свою сестру, она так сама успокаивается. Но когда она затеяла готовку, я не выдержала.

– Мариша! Это моя квартира. Я сейчас не хочу есть. Если ты хочешь кого-то кормить, покорми котов.

– Тебе надо поесть.

Моя сестра всегда знает, что мне надо. Она знала, что мне нужно развеяться и подослала ко мне Эварса – я думала об этом вчера.

– Скажи, правда, что мама дала Эварсу наши контакты?

– Конечно! – Мариша облизала ложку, которой она мешала запеканку. Нашла где-то творог или привезла полезный продукт. – С изюмом сделать или с курагой?

– С тáком.

– С таком, так с таком. Смешно звучит. Вообще нормально, что министр культуры собственными руками готовит и убирает, а ее сестра…

Я ушла в крохотную комнатку, которую я сделала для хранения всего того, что я не могу выбросить, и захлопнула за собой дверь. Надела на голову первую попавшуюся вещь – мне попался старый мамин свитер, и еще закрыла уши руками.

– Лёля! Выходи! Хорошо, я пошутила. Я могу ничего не говорить и ничего не готовить. Ты посмотри на себя в зеркало, и ты поймешь, почему я так всполошилась.

Маришин громкий, хорошо поставленный голос будет слышан, даже если я надену на голову наушники. Мариша умеет говорить так, чтобы люди ее слышали. А я – не умею. Что-то другое слышал Эварс. Ведь я говорила ему, что я его люблю, люблю по-настоящему. Почему он раньше мне не сказал правду? Почему я сама не поняла эту правду? Иду по тому же кругу в семнадцатый раз… Я распахнула дверь.

Мариша сидела на полу и смотрела на дверь.

– Зачем ты здесь сидишь?

– Жду, когда ты выйдешь.

– Ты плачешь?

– Нет. Я хотела тебе кое-что сказать, важное, но… – Мариша перевела дух. – Наверное, не сегодня.

– Обо мне и Эварсе?

– Нет, о себе.

Если уж я младшая сестра со всеми вытекающими, могу я быть маленькой, слабой и капризной и не слушать сегодня еще и о Маришиных злоключениях – а судя по выражению ее лица, ничего хорошего она мне поведать не собиралась.

– Лёля, что у тебя произошло?

– Есть один человек, которому я могу всё рассказать.

Мариша привстала, силком притянула меня к себе, тоже усадила на пол и обняла:

– Говори.

– Нет, это не ты. – Я высвободилась из ее рук, встала, отошла подальше.

– Кто это? Саша?

– Как ты с таким умом стала министром? Я поеду к маме. Единственный человек, кто может меня понять, это мама.

Сначала я это сказала, а потом уже поняла, что ведь это правда. У каждого человека есть мать. И только мать может тебя понять, как никто другой – ни сестра, ни брат, ни бабушка, ни подруга, ни ребенок, ни муж – никто. Я должна к ней поехать.

– Лёля… – Мариша вздохнула.

Я поняла, что она сейчас будет меня уговаривать не ехать. Не надо! Я и так столько лет ждала этого дня. Я сяду и поеду. Только Марише ничего не скажу.

– Я пошутила.

– Точно? – Мариша подошла, повернула к себе мою голову, посмотрела в глаза. – Не врешь?

– Нет, что ты. Я не умею врать.

– Ладно.

Меня сегодня почему-то очень тяготило общество Мариши, но я вытерпела. Мы вместе приготовили ужин, съели его, выпили коньяку – Мариша две рюмки, я – два больших глотка, и пошли гулять по вечерним улицам.

Начинается самое светлое время в году. Оно проходит быстро, как и все другие месяцы, как и вся остальная жизнь. Но пока оно есть, хочется гулять допоздна, смотреть, как темнеет небо, появляются звезды, слушать вечерних птиц. Птицы только-только прилетели из теплых краев, им есть что рассказать местным, оставшимся здесь, чтобы петь долгой темной зимой о любви, которой не бывает и которая ко мне пришла. Чирикать, каркать, насвистывать…

Пока мы с Маришей гуляли, у меня даже немного отступила и притупилась боль. И я осторожно подумала – может быть, ничего это не было – вообще? Не было никакого Эварса, не было этих месяцев, я все это себе придумала – от скуки, одиночества?

Не было Нового года, который я первый раз за последние десять лет провела без Мариши, не было поездки в заброшенную деревню, у которой наша машина застряла в снегу, мы топали до одного из двух жилых домов, где нас ждал местный чудак-художник, с которым мы и праздновали Новый год «по-русски», как хотел Эварс – с баней, валяньем в снегу, водкой, мочеными яблоками, хрустящими огурчиками, кабаниной, запеченной птицей, которую художник называл куропаткой, но мне она напоминала обычную ворону. С теплым пуховым одеялом из кусочков разноцветной ткани, под которым я проснулась раньше Эварса, лежала, смотрела на самого любимого, самого лучшего в мире мужчину, я знала, что это начало моей новой жизни и загадала – если он проснется и первым делом обнимет меня, а потом уже откроет глаза, то мы не расстанемся никогда, так и случилось.

Не было Дня всех влюбленных, когда я подарила Эварсу крохотную золоченую матрешку, из которой можно достать еще три, одна другой меньше, я купила ее в том самом магазине, где когда-то увидела (или придумала это) нашу пропавшую домашнюю кастрюлю. А Эварс не приготовил мне подарок, но очень обрадовался матрешке, купил мне большой букет разноцветных хризантем – наверное, самых ярких, которые были в цветочной лавочке, и стал крутить меня прямо на улице за обе руки, положив букет в сугроб. А кто-то из прохожих снял нас и поставил потом эту фотографию в «Подслушано наш город» – я, хохочущая, с растрепавшимися волосами, в расстегнутой белой шубке, с улетевшей в сугроб шапкой, малиново-оранжево-желтый букет на этом же сугробе, Эварс, счастливый, раскрасневшийся, деловитые голуби вокруг нас, выковыривающие с дорожки крошки хлеба, застрявшие в утоптанном снегу.

Не было Восьмого марта, накануне которого мне неожиданно принесли столько цветов мои посетители, даже те, о существовании которых я почти забыла, что мне пришлось вызывать такси и просить Эварса встретить меня. Он вышел на улицу в ботинках на босу ногу, в коротких джинсовых шортах, в которых обычно ходит дома, в оранжевой майке с надписью на своем языке – «У кенгуру две ноги и две руки, кенгуру это не еда» и маленьким веселым кенгуренком, чем-то похожим на него самого. Я сказала: «С ума сошел, замерзнешь, мороз», а он смеялся и напевал по-английски старую-старую песню «Love me tender, love me sweet, never let me go…», что дословно означает «Люби меня нежно, люби меня сладко, никогда не дай мне уйти». Как же я дам тебе уйти, если ты наполнил всю мою жизнь собой?

Этого ничего не было? Как, куда это девать? Есть много лицензированных способов борьбы с воспоминаниями, от которых становится больно, и кому, как не мне, о них знать. Один из них, самый парадоксальный – погружаться в них с головой, быть там, пока они не перестанут приходить в самое неподходящее время. Они перестают быть такими навязчивыми, подсознание ставит блок независимо от моей осознанной воли – именно этот способ я пробую на себе.

– Я устала, давай вернемся! – Я подергала за рукав бодрую Маришу, топающую рядом широкими шагами в огромных модных белых ботинках. – Пошли обратно, пожалуйста.

Мариша посмотрела на меня скептически:

– Мы даже пяти километров еще не прошли. У меня шагомер сигналы подает, когда домой возвращаться.

Я махнула рукой. Все равно Мариша сделает по-своему. Если ей кажется, что мне надо гулять, проще подчиниться. Тем более, что я на самом деле задохнулась за эти дни дома – от тоски, одиночества, невозможности душой принять то, что произошло со мной. Разум – да, пожалуйста, два раза сказал «Нет, не может быть», а потом приступил к анализу, подробному анализу, сравнительному анализу, синтезу, подготовил выводы, предложил мне их по пунктам, мой разум, привыкший анализировать и искать выход для других людей. Как адаптироваться к невозможным условиям работы, как научиться прощать обиды, как поверить в свои силы, как преодолевать страх – все это мой разум знает и умеет передать другим. Но путь к душе гораздо сложнее и дольше. К своей в том числе. Я всё понимаю, но моя обида никуда не девается, мое отчаяние, моя тоска, мое одиночество. Меня мучают противоречивые чувства, они никак не зависят от трезвых рассуждений.

Мариша старательно веселила меня рассказами о своей работе – в лицах показывала других начальников, их жен, раболепных подчиненных, – Мариша невероятно артистична, если бы жизнь сложилась по-другому, она была бы хорошей актрисой. Она и так хорошая актриса, но никто кроме меня этого не знает. Мужчины, с которыми она встречается, не успевают ее узнать – слишком быстро они ей надоедают. Или слишком быстро она понимает, что они ее не любят по-настоящему. Почему? Почему красивую, яркую, умную, веселую Маришу никто не любит по-настоящему? И об этом я тоже поговорю с нашей мамой. Я уверена, что она ждет, терпеливо ждет много лет, пока мы приедем. Она почему-то не может приехать сама. Возможно, она всё о нас знает. Даже и не придется рассказывать.

Когда Мариша наконец уехала, я почувствовала невероятную пустоту. Коты растеклись вокруг меня – на подлокотнике кресла, рядом, на полу. Но коты не умеют говорить. Надо было предложить Марише остаться.

Эварс прислал фотографии. Простой деревенский дом, валяются по участку ржавые бочки, старый деревянный стол, на нем бутылки пива, Эварс, подозрительно счастливый, в расстегнутой куртке, со сбившимся на бок шарфом, крепко держит в голой руке трепещущую рыбу, он, видимо, только что ее выловил. И от этого так счастлив. Или не от этого. Я сама бы не стала искать никакие фотографии в Сети, но он прислал мне их. Зачем? Чтобы порадовать меня, свою подругу. Наверное, с рыбкой его фотографировала Таццяна, это не селфи, я даже видела чью-то тень рядом. Я не стала ничего отвечать. Не смогла найти никаких слов. Послать по-русски? Послать смайлик-улыбку, означающий «я рада, но слов никаких для тебя у меня нет»? Выбрать особый значок, постараться передать им сложные чувства, которые я испытываю? Просто написать – «здорово» или «ахахах»? Не надо ничего писать. Как будто была у меня драгоценность – я считала, что это драгоценность, например, большой золотой браслет – и случайно уронила его в реку. И река его унесла. А мне говорят – да ты что, разве ты не понимаешь, что это не золото? Нет. Я думала, что золото. Я ведь знаю толк в золоте. Я вообще во многом знаю толк – в людях, в отношениях, в мужчинах – тут я вообще ас, как известно…

Вечером Эварс прислал еще несколько фотографий – он ездил прыгать на канате с моста, такое оригинальное развлечение для взрослого мужчины, лингвиста и писателя. Спрыгиваешь, канат тебя держит, внизу – река, только что освободившаяся ото льда, еще то здесь, то там остатки колотых льдин, а ты – смелый, свободный, болтаешься на канате над бездной.

Я открыла его сообщение – я надеялась, вдруг он напишет: «Прости, Ольга, я сказал что-то не то. Я приеду завтра». Да, я надеялась. Но он прислал только фотографии – себя, обмотанного специальными креплениями, реки под мостом, леса вокруг и группки молодых людей, среди которых была та же Таццяна. Я заставила себя не искать среди трех молодых женщин Таццяну, но я ее сразу увидела – по особому взгляду, по растекающейся по лицу неге, по счастью быть с ним, по тому, как она смотрела на смелого Эварса, который сейчас прыгнет на канате и на несколько мгновений будет ближе к бездне и к ледяной реке, чем к ней. Я закрыла фотографии. Задохнуться от ревности? От унижения? Возненавидеть весь свет? Нет, конечно. Свет не виноват.

Эварс вдогонку прислал еще фото – я все-таки рассмотрела друзей. Простые ребята, Таццяна на вид моложе меня лет на семь-восемь, тоже простоватая, с грубоватым лицом, крашеными волосами, крупным носом, счастливая, как будто пьяненькая – от пива ли, от Эварса ли… Я правильно поняла, что это она. Двух других женщин на этом фото не было. А даже если бы были. Такой счастливой может быть только женщина Эварса, хорошего, веселого, искреннего, доброжелательного Эварса, прекрасного любовника, внимательного друга, любителя словесности и нетуристических уголков.

Я поеду к маме, я обязательно поеду к своей маме, я ей все расскажу – как мы жили, как я жила без нее эти долгие годы. Расскажу о своем глупом замужестве. О том, как люди, которым я отдавала каждый день частичку души – муж и его дочка – выбросили меня из жизни в один день. Расскажу о Саше, о том, как он не сказал о том, что у него есть жена и дети, о том, как я была счастлива, пока этого не знала, и как мучалась, когда узнала, как не могла с ним расстаться. Расскажу о своей работе в университете, о том, как мне было стыдно, когда все стали понимать, какие у нас отношения, и как потом было невыносимо жаль бросать всё из-за Саши. Расскажу о Марише – о том, что она настоящая старшая сестра, четыре минуты, с точки зрения, к примеру, бабочки, живущей всего несколько суток – огромный срок. Расскажу о своей новой работе, часто отнимающей у меня все жизненные силы – если вслушиваться, вдумываться, пытаться помочь каждому, кто приходит ко мне со своей бедой, страхами, комплексами, неудачами. И, конечно, расскажу об Эварсе – как увидела в нем того, кого ждала всю жизнь. Как мы с ним говорили на смешном неправильном языке, часто с участием голосовой помощницы. Расскажу, как он меня любил. Нежно относился, с уважением воспринимал мою работу, прислушивался к словам, восхищался тем, как я готовлю, вообще моим вкусом. Я уверена, что любил. Не могла же я принять за любовь что-то совсем иное. Я же взрослая женщина, психолог по образованию и реальной профессии. Я вижу людей, я понимаю то, что они не хотят рассказывать. И я… так обожглась с Эварсом. Ничего о нем не поняла.

Глава 31

Мариша вернулась – почувствовала, что я тоскую. Развернулась и поехала обратно ко мне. Я решила больше не говорить с ней о маме. Я не хочу, чтобы она вселяла в меня сомнения, разубеждала меня ехать. Обнявшись, мы посмотрели наш любимый фильм, который я знаю наизусть – добрую ироничную индийскую сказку о талантливом математике, посмеялись, съели все запасы орехов, моих любимых карамелей и Маришиных трюфелей, легли спать поздно, утром Мариша уехала засветло, не разбудив меня, а я встала, почти примирившаяся со своей очередной потерей. Кто сказал, что дуракам счастье? Дуракам – дура́ково. И дурам тоже. Доверчивым, самонадеянным, подслеповатым дурам. Это хороший момент – от слез к ненависти. Плачешь по тому, что любишь. Слезы у меня кончились, началось отрезвление. Не золотой браслет это был, а подделка за сто тридцать рублей. Упал в реку – и отлично. Зачем мне такая подделка?

«Олга, тебе привет от Таццяна и наши друзья!» – на экране появились слова и еще два фото. Я не стала их открывать. Зачем?

Интересно, он не знает, как правильно писать мое имя? Или отменил мягкий знак, так же, как собирается отменить падежи – силой своей англосаксонской уверенности в собственной абсолютной правоте и непогрешимости. Даже там, где он как свинья в апельсинах…

Главное – не озвереть. Надеюсь, следующая моя остановка – прощение, но как долго еще мне до нее ехать.

– Ольга Андреевна, без записи можно? – Юлечка сегодня нарядилась, как на праздник – блестящее темно-синее платье до колен, ярко-красный пиджак, огромный, свободный, туфли на толстых прозрачных каблуках, внутри которых были цветы. Надо спросить, как у нее дела на личном фронте, скорей всего без перемен, просто Юлечка решила искать другого, это решение она принимает раз в неделю и бросается менять себя всеми возможными способами. – Девушка пришла, не хочет имя говорить, и время не бронировала.

– Пусть любое имя напишет, что ж делать.

В мой кабинет вошла Юлечкина ровесница – года двадцать четыре или чуть старше. Упрямый, несчастный взгляд, много раз перекрашенные волосы, свисающие по обеим сторонам одутловатого бледного лица, ровные коричневые дуги нарисованных кем-то бровей, поддутые губы, небрежная спортивная форма – ярко-розовая, с красными пантерами, бегущими по одной стороне фигуры, огромные белые кроссовки.

– Мне нужна перезагрузка, – с ходу сказала она.

– В смысле? – удивилась я.

– Ну… Я ходила в Москве на тренинги… Мне нужно всё сбросить и полностью перезагрузить.

– Но вы же не компьютерная программа. Полностью не получится.

Девушка повела головой туда-сюда, как будто разминая шею.

– Получится, если вы на своем месте сидите.

Я усмехнулась про себя. Интересно, когда люди так со мной разговаривают – они надеются на помощь? Или они уже ни на что не надеются? Я могла бы ее попросить уйти – формально у нас все приходят по записи на сайте, так заведено, для того, в частности, чтобы оставались какие-то контакты человека, даже временные. А она не записалась. Но она начала говорить, и останавливать я ее не стала. Пусть хотя бы выговорится. Уехала в Москву за счастьем, любовью, благополучием, интересной учебой, работой, перспективами – в общем, за всем тем, что люди обычно желают друг другу в поздравительных открытках и сообщениях на Новый год и день рожденья. Можно в принципе просто желать уехать в Москву. Крутилась там изо всех сил. Высшее образование, полученное в столице, никак не помогло. Образование пустое, дутое, ни о чем, профессия несуществующая. Родители платили, надеясь, что в столице – «это не то что у нас, в провинции!» Устроилась еще во время учебы в какой-то журнал, без зарплаты, потом работала в торговой компании, потом на сервисе азиатских машин, потом в небольшой гостинице. Все заработанные деньги тратила на одежду, маникюр и кафе. Вечером и в выходные искала любовь и судьбу в ресторанах, спорт-барах, кофейнях. Наряжалась, покупала юбку или пиджак на всю зарплату, пила маленькими глотками дорогущий кофе и ждала, ждала. Знакомилась, приводила в свою съемную квартирку на краю огромной Москвы, сама шла к кому-то в такую же съемную или даже собственную квартиру.

Встретила обеспеченного человека, старше на семнадцать лет, неженатого, со странностями, но в пределах нормы. Уехал из страны насовсем, ее с собой не взял.

Встретила веселого мажорного китайца – красивого, хорошо говорящего по-русски, научилась есть палочками и стала разбирать иероглифы, да испугалась – никак не могла понять, откуда у того появляются на пару недель и куда исчезают шикарные «ламборджини» и «майбахи», и, главное, куда время от времени исчезает он сам, выключая телефон.

Наконец, почти пришла к венцу с верующим, скучноватым, но крайне положительным мужчиной с окладистой бородой и привычкой перед интимными утехами молиться. Но почти у самого венца оказалось, что мужчина выяснил генеалогию своей невесты и не нашел в ней достойных себя и своего будущего потомства дворянских или хотя бы купеческих родственников. Родители девушки – из деревни, в роду все крестьяне. Жених не знает, наверное, что сто лет назад подавляющее большинство людей в России были крестьянами, дворяне уехали на философских пароходах, погибли во время Гражданской войны, лишь единицы остались. О своих предках он рассказывал мало, да невеста и не считала, что это самое главное.

Семь лет в Москве пролетели быстро. Поддутые губы стали плохо шевелиться, удаленные лазером волосы по всему телу местами начали расти заново, перекрашенные волосы на голове – выпадать от плохого питания и расстройства, ногти – ломаться и желтеть, женская природа запротестовала от варварского к ней отношения – с точки зрения самой природы – и стала давать сбои. Молодая женщина вернулась домой с депрессией, с ощущением фиаско и бессмысленности жизни. Перед отъездом начала ходить на дорогие тренинги – на них ушли последние деньги, сходила два раза, один раз оплатила, второй раз оказалось в два раза дороже, она не смогла расплатиться. И вот теперь пришла ко мне, чтобы я помогла ей «сделать перезагрузку».

– Там было шикарно! Я поняла, что я все делала правильно. Надо принять себя такую, как ты есть! То есть я…

Она в подробностях рассказала мне о тренинге. Я слушала с грустью. Мы живем на разных планетах, говорим на разных языках. Я могу ей помочь только в одном случае – если она выучит мой язык. Для этого мне придется насильно лишить ее всех понятных ей привычных ценностей и ориентиров. Это займет очень много времени и сил. И – я не уверена, что имею на это право. Она вовсе не разочаровалась в Москве, она не собирается отказываться от своих планов покорения столицы и ее успешных обитателей. Она приехала немного отдохнуть, подлечить нервы, поесть дома, у мамы, которая не понимает что такое «Патрики» и «Тиндер», побыть простой провинциальной девчонкой, живущей в пятиэтажке с окнами на осыпающийся фасад брошенного завода, и вернуться обратно, искать богатство и счастье. Быстренько избавится от депрессии и «выгорания» и вновь поедет за удачей, будет там скрестись, пока не выгорит дотла.

Она живет химерами. Лиши ее этих химер – она останется в вакууме. Возможно, жизнь предложит ей какой-то иной сценарий. Жизнь, не я. Я могу лишь выслушать, дать ненужные ей советы и попросить ее больше не приходить ко мне. Даже если это будет антиреклама моей деятельности. Это лучше, чем врать. Психолог не врет, он знает другую правду. Я сказала Марише то, что есть, – я врать не умею, не стараюсь, потому что не люблю. Если у меня и получается соврать по необходимости, меня это мучает. Я думаю, что у меня это от мамы, ее свойство и ею нам привитое. Мариша тоже не умеет врать – по крайней мере, мне. Я всегда вижу, когда она врет.

– Ольга Андреевна! – Юлечка успела накраситься так, что я сказала «Ой». Надо обязательно поинтересоваться, что произошло в ее жизни, что заставило ее так разрисовать свое милое лицо. – Следующий пришел. Сказать, чтобы подождал?

– Кто?

– Поэт! – Юлечка смешно округлила глаза и показала рукой рост поэта и пышную прическу. Я вздохнула. Ну конечно, он же писал мне пару дней назад, что опять начнет ходить на «сеансы». Но почему именно сегодня?

Не покорившая пока Москву молодая женщина ушла, недовольно вздернув нос и не сказав «до свидания». Но почему-то мне кажется, что она придет снова. Поэт вошел в кабинет церемонно, из-за спины протянул мне букетик тюльпанов.

– Вам.

– Спасибо, не стоило тратиться.

– Стоило! Разговоры с вами настраивают меня на правильную тональность. Я говорил вам, что у меня вышла еще одна книжка?

Все его предыдущие «книжки» выходили онлайн, он сам оплачивал их верстку, и был совершенно счастлив. Сейчас же он достал из кармана коричневого плаща, видавшего виды, небольшую книжицу и протянул мне. Я почти уверена, что я ему не нравлюсь как женщина, и приходит он сюда лишь для того, чтобы пообщаться с доброжелательным человеком. Общения у него хватает – районная библиотека регулярно устраивает встречи с читателями, он ходит на танцы в клуб и дружит с двумя женщинами – одной нравится он, а другая нравится ему, но она пока в него не поверила как в поэта. А ко мне он приходит рассказать о том, что незаметно подкрадывается старость – день за днем. И просит настраивать его на положительный лад, сам всё знает, но настроиться не всегда может.

– Свободен! – подмигнул он мне. – Сегодня освободился еще от одного друга за щекой! Плохой характерец был у друга! Ныл и ныл! Отвлекал, не давал покоя! Пошел сегодня к Самвелу, говорю – забирай, не моё уже! Да, Олечка… Едем с ярмарки, теряем по дороге родных, друзей, волосы, зубы, ум, опять же… Некоторым в компенсацию за потери остается особое богатство – мудрость. Вот, например, мне. Ума уже нет, задачки внука-третьеклассника не могу решить, а мудрость приходит. Как говорил Эйнштейн, помните? Ю нид экспиэренс ту гейн виздом. Чтобы обрести мудрость, нужен опыт. Вот, вышел сегодня от Самвельчика, вижу – весна, девушки, запахи земли, птицы, а в голове такие грустные мысли… И мудрые.

– Записали?

– Непременно. Минус один зуб, плюс один сборник стихов. Обещаю к лету еще выпустить. Нашел спонсора! Буду теперь печатать!

Мне хотелось поддержать поэта, как обычно. Хороший человек, всю жизнь проработал в школе учителем географии, стал забывать названия городов, рек, гор, ушел, пишет неплохие стихи. Жену похоронил, детей вырастил.

– Кто спонсор?

– Пенсионный фонд! – засмеялся поэт и схватился за щеку. – Ой, еще больно, наркоз отходит… Пошел да и на всю пенсию отпечатал себе сорок экземпляров! Могу, имею право! Буду дарить красивым умным женщинам!

– Еще добрым подарите, – посоветовала я. – С ними теплее.

– Я люблю красивых, – развел руками поэт. – Пусть даже вздорная и капризная! Но чтобы красивая была, особенно в профиль. У моей Валечки такой профиль был…

Первый раз он пришел спустя месяц после смерти жены. Мне стоило больших усилий заставить его поверить в то, что в жизни есть какой-то смысл. Возможно, он бы понял это сам, спустя полгода или год. Но он приходил ко мне каждую неделю, читал стихи, плохие, хорошие, средние, говорил, говорил, плакал, вспоминал, обещал умереть сегодня ночью или под утро, как жена. Потом стал ходить реже, немного успокоился.

– Короткая жизнь, Олечка, совсем короткая. Раз – и нету.

– Не думайте об этом.

– А я и не думаю. Вы же мне тогда сказали – живи сегодня, вот я и живу. Сама большая ценность в жизни – это сама жизнь. Жаль, что это понимаешь только в старости. Много стихов в новом сборнике о смерти, но вы их не читайте. Читайте только светлые, вам по возрасту еще рано о смерти думать.

– А как же я их отличу?

– А у меня там три части – «Мудрым», «Красивым» и «Юным».

– Юные читать уже умеют? – засмеялась я. Я помнила, что у него трое внуков.

– Писать умеют, читать нет. И не собираются даже учиться. Внучка заканчивает седьмой класс, и ни одной книги не прочитала сама. Краткое содержание читает или аудио слушает, тоже в сокращении и на перемотке, убыстренно. И ничего – пишет отличные сочинения, по литературе твердая пятерка.

– Двести лет назад никто ничего не читал, дворянские девушки разве что неприличные французские романы читали, тайком друг другу передавали. А наши с вами предки еле-еле буквы разбирали в лучшем случае. И – ничего, жили как-то. Детей рожали, звезды считали, капусту солили, песни пели, с метафорами, эпитетами и синекдохами.

– Люблю поэтому Вас, Олечка, Ваши парадоксы люблю. Зайду еще. – Он галантно мне поклонился.

– Заходите.

Сколько ему лет? Даже думать не хочу. Подумаешь – невольно прикинешь, сколько осталось. Социологи называют это «возраст дожития». А никто не знает, сколько кому осталось. Это, пожалуй, самый удивительный подарок нашего Создателя, кем бы он ни был. Мало ли, много ли – всё мое, как говорила наша бабушка. А мама просила ее не говорить с детьми – со мной и Маришей – о грустном. Мы смеялись и ничего не понимали. Как я хочу обнять маму и рассказать ей все, что я помню из нашего детства!

Скоро у меня будет такая возможность. От одной мысли мне становится жарко. Ведь это реально. Никогда еще это не было так реально. Я теперь знаю, где она живет – рядом с Эварсом, а его адрес у меня есть, хорошо, что я не выбросила его визитку, которую он, давно еще, смеясь, положил в нашу старую кошку-копилку, говоря, что визитка с контактами друга – это стабильная валюта и мне обязательно когда-нибудь пригодится. Билеты – дорогие, но не дороже денег, так тоже говорила бабушка. Лететь – ой-ёй-ёй сколько! Я несколько лет не летала, последний раз самолет так плохо приземлился, что я решила больше никогда в жизни не летать, прыгал по взлетной полосе, выкатился за ее пределы. Но это полная ерунда. Доехать к маме я могу только по воздуху. И я – полечу. Выпью коньяка – у меня уже есть недавний опыт преодоления жизненных невзгод с помощью горячительных напитков. Зря даже я столько лет с презрением смотрела на пьяниц. Жалкие! Хотят потерять ум – думала я. Конечно, хотят. Иногда невозможно оставаться в жизни абсолютно трезвым. Трезвого тебя жизнь сомнет, разломает на кусочки, и ты себя потом не соберешь. А выпивши, человек становится гибким, гнущимся в разные стороны. Мозг отключается – и хорошо. Нужно же ему немного отдохнуть – от задач, не имеющих решения, предлагаемых нам жизнью, от ее несправедливости, как основного принципа, от того, что законы природы жестоки, а человеческие – глупы и никем не соблюдаются. Так что временное отключение своего мозга, пусть даже таким примитивным способом – это необходимость. Я улыбнулась собственным мыслям. Слышал бы меня сейчас Саша! Он в своей диссертации как раз исследовал необратимое изменение личности под влиянием химических препаратов, алкоголя, в том числе.

Я должна купить маме подарок. Какой? Что привезти из России человеку, который жил здесь сорок лет и уехал, и не хочет сюда возвращаться? Эварс купил Таццяне шапку, мне уточку… И это здесь совсем ни при чем. Что привезти своей собственной матери, которая вырастила тебя и бросила? Немного земли из-под своего окна? Веточку березы? Испечь печенья в виде сердечек? И куда деть котов? Отвезу Марише, у нее огромная квартира, для трех моих любимцев, их горшков и мисок место найдется. Говорят, что кошки живут не с хозяевами, а в доме. Но мои точно живут со мной – когда меня нет, они не разбредаются по квартире, жмутся друг к другу. Несколько раз я приходила поздно вечером, приезжала рано утром, обнаруживала их свернутыми одним клубочком, на головах друг у друга. А когда я дома – они всегда рядом со мной, все трое.

Получить визу в Австралию будет не так просто, но я сразу нашла московскую фирму, которая за приличные деньги берется с этим помочь. Билеты тоже, мягко говоря, удивили меня своей недемократичной ценой. Но я трачу на себя мало, коты мои любят человеческую еду больше кошачьей, кормить их дешево. Поэтому с моей небольшой зарплаты даже остаются какие-то деньги. За последнее время я купила несколько красивых вещей и сдала их – слишком плохо они смотрятся в сравнении с моими старыми любимыми платьями и пальто. Эварсу так нравился мой стиль в одежде, он удивлялся, что я одновременно люблю и простой, молодежный стиль, и изящные женственные платья. У меня целый гардероб маминых платьев. У мамы замечательный вкус. Она шила сама, шила себе и нам с Маришей. Стиль ее одежды такой, что он практически не выходит из моды. Иногда Мариша что-то покупает себе, сама себе в этом не нравится, и отдает мне. И я даже могу это надеть, хотя Маришины платья мне велики. Потому что понимаю – она говорит ерунду, она специально купила мне красивое платье или блузку, но не хочет, чтобы это выглядело гиперопекой. Не такая уж она и старшая сестра, чтобы покупать мне одежду.

Я привезу маме одно ее платье, из нежного бледно-розового шелка, которое она часто надевала на праздники. Не знаю, почему она его не забрала. Вообще, она забрала очень мало вещей. Наверное, хотела начать совершенно новую жизнь. Или убегала впопыхах. Хотя в Австралию впопыхах особо не убежишь. Пока будешь ждать визу, успеешь собрать как следует вещи. Но никто не сказал нам, что мама убегала впопыхах. Могла она, ничего не говоря, молча ждать визу? Я так хорошо помню, как она отвозила меня в больницу. Неужели человек может так лукавить? И никто не сказал нам, кстати, что мама сразу поехала в Австралию. Ведь только спустя некоторое время Мариша сказала, что мама в Австралии. Или сразу? Я плохо это помню. Я вернулась из больницы слабая, измученная болезнью, двумя курсами антибиотиков, капельницами, мучительными исследованиями – мне никак не могли поставить диагноз, думали, что отравление, аппендицит, потом решили, что это вирус. Если я начинаю спрашивать Маришу, она бесится, не хочет говорить. Она болезненно пережила мамино предательство, хуже, чем я. Все-таки Мариша не психолог ни по природе своей, ни по образованию, ни по профессии.

«Олга, привет! Ты не ответила опять! Я хочу знать твое мнение…» Дальше на экране я уже ничего не смогла прочитать и открывать сообщение не стала. Неделю я не отвечаю на письма Эварса. Каждый раз он пишет так, как будто я не ответила только на одно письмо. Я не ответила уже на семь. Зачем мне ему отвечать? Что мне ему сказать? Что падежи так же естественны в моем родном языке, как кенгуру в рационе аборигенов Австралии? Что мой язык великий и могучий, несмотря на постоянное унижение его своими собственными носителями, а его – бедный и примитивный, односложный, и мало того, имеет те же корни, что и мой язык, только выродился, потерял падежи и сократился до короткого гавка? Так и ответить? И заслужить славу злобной, неотмщенной брошенки – если говорить по-простому, а с ним надо говорить именно так. У кого заслужить такую славу? Кто об этом знает? Только он и я. Я сама буду себя презирать еще больше, чем сейчас. Чем… позавчера, скажем так. У меня хватает ума понимать, что он меня не бросал, но мне пока от этого не легче.

Я спрашиваю себя – почему мне было так легко и хорошо с ним, так весело? Потому что вообще с иностранцами всегда всё смешно и весело. Преодоление языкового барьера – одна из самых увлекательных и забавных взрослых игр. Ты не узнаёшь человека, ты постоянно играешь с ним в эту игру. Это веселый бег с препятствиями, никто не знает, куда бежит, уже не обращает внимания, как бежит, только преодолевает препятствия, падает, смеется, вскакивает, опять перепрыгивает. Иностранец так смешно коверкает слова, произносит их с милым акцентом, тебе смешно, до сути уже не дойдешь, смеешься… Я остановила саму себя. Мысли об Эварсе мучают, не отпускают.

Что бы я посоветовала женщине, оказавшейся в подобной ситуации? Ох, как трудно отстраниться, посмотреть на всё со стороны, поставить диагноз самой себе и прописать лечение. Лучше я буду собираться к маме. Давно надо было это сделать, а не сидеть двадцать лет, зарыв голову в песок, с юношеской травмой. Где был мой внутренний психолог? Учился на умных книжках и чужих ошибках? Что полезнее, трудно сказать. Уроки умных книжек трудно применять в жизни, чужие ошибки – на то они и чужие. Со стороны всегда кажется, что непреодолимых проблем нет. Стоит лишь сказать себе, стоит лишь запретить себе, стоит лишь разрешить себе… А вот я читаю сейчас эти ничего не значащие слова «Олга, привет!..», и у меня стучит сердце. Потому что голова моя знает, что Эварс – ничтожная погрешность в моей жизни, а сердце – нет. Сердце не обманешь, говорит русский народ. Еще как обманешь!

Глава 32

– А что мне говорить, если будут записываться? Через сколько дней вы приедете?

– Пока записывай просто так, без даты.

– Вы приедете обратно? – Юлечка, временно переставшая опять краситься и наряжаться как на свадьбу к лучшей подруге, отобравшей ее жениха, была сегодня похожа на растерянную школьницу.

– А куда я денусь? Я еду к маме, понимаешь? Ты же ходишь к маме ужинать?

– Я вернулась к маме, – легко вздохнула Юлечка. – Надоело мне его ждать. И еще за свои деньги. Что я, как дура, в квартире этой съемной сижу одна по вечерам?

– Мама обрадовалась?

– Не-а. Наругала. Но потом обрадовалась.

Я обняла Юлечку:

– Вот и молодец. Поэтому ты меня должна понять. Я давно не видела маму.

– А Марина Андреевна? С вами едет?

– Нет, она пока…

Я замолчала. Я не стала говорить Юлечке, что Мариша пока не в курсе. Зачем моей наивной помощнице такая сложная информация? И так-то я жалею, что сказала ей, что уезжаю так далеко. На радостях, когда получила визу, проговорилась. И к тому же Юлечка будет кормить моих котов, Марише я решила их не отдавать. Я знаю, как моя сестра, моя любимая, единственная сестра, умеет решать за меня и может меня отговорить. Почему? Нипочему. Потому что это решила не она. Или потому что она считает, что мне это вредно. Я понимаю, что Мариша обидится. Кроме того, я чувствую себя порядочной свиньей, а точнее, совершенно непорядочной свиньей, потому что ехать мы должны вдвоем. Это справедливо и честно. А я поступаю нечестно. Но я боюсь, что Мариша меня остановит. Отговорит, разубедит. Мы будем много говорить ни о чем, толочь воду в ступе. Если бы Мариша считала, что нам надо лететь в Австралию, мы бы давно это сделали.

Я ей позвоню оттуда. Включу видеосвязь – ну не зря же фантасты мечтали о видеозвонках, которыми мы совершенно не пользуемся. Обниму маму и скажу Марише: «Надо было сделать это давно. Скажи что-нибудь нашей маме. Мама, это Мариша. Узнаёшь? Она немного изменилась, но все-таки похожа на себя восемнадцатилетнюю. Мариша, скажи маме, что ты на нее давно не обижаешься». Как-то так скажу. И Мариша возьмет билет, с визой у нее больших проблем не будет, она выездная и человек уважаемый, и прилетит сразу же. Я хорошо знаю свою сестру. Она будет меня ругать. Но я просто не могу сделать по-другому.

«Олга, я понял, что ты на меня обиделась. Почему? Что случи…»

Это всё, что я сегодня прочитала на экране телефона. Он видит, что я не открываю его сообщения и пишет главное в начале. Как в той песенке – «Я всё ловлю на лету, но я не понял!..» Не забывая при этом написать мое имя с ошибкой – так, как ему удобно его произносить. Я не открываю и не открою его писем. Я так решила, и решения своего не изменю. Я скажу об этом решении только одному человеку, маме. Она меня поймет. Мариша – вряд ли.

Мариша всегда против категорических решений, она считает, что лишь способность к компромиссам когда-то сделала человека хозяином планеты. Жарить себе на огне падаль или старых, больных животных, избавляться от слабых сородичей, рожать детей столько, чтобы хватало и на помощников, и на неизбежные потери, и на жертвоприношения. Я не люблю спорить с Маришей-историком, ей виднее, и она меня обязательно посадит в лужу. Но просто я не верю ей. Я считаю, что человека сделало человеком чувство любви – иногда совершенно бессмысленное, бессознательное, бесконтрольное, и чувство жалости, часто вредное для тебя самого, и чувство вины. Но мы давно об этом не спорим.

– Можно? – В мой кабинет, отодвинув Юлечку, вошла Сашина жена. Я теперь точно знаю, что это она приходила ко мне и рассказывала об охлаждении мужа. Она так старательно ставит фотографии из прошлого и новые, говорящие миру об их хороших близких отношениях. Имеет право.

– Пожалуйста, если коротко, у меня сегодня прием до часу дня. Я скоро ухожу.

– Конечно. Ольга… гм… Андреевна… Я… – Почему-то она растерялась и замолчала.

Я должна ей помочь? Я должна пообещать, что ее муж, любивший двух женщин, не будет больше любить вторую? Как я могу ей это пообещать? Как я могу что-то сказать за Сашу? За ее Сашу? Я могу сказать только за себя – если она найдет мужество спросить меня об этом.

Вика постояла немного, походила нервно туда-сюда по кабинету, подошла к моему столу, взяла листок бумаги, написала что-то на нем, протянула мне. Я взяла было его, но Вика быстро выхватила у меня этот листок и порвала его. Почему мне ее не очень жаль? Не знаю. Наверное, у меня закончился временно запас жалости к любимым женам и женщинам. Любимым теми, кого любила я.

– Простите, я спешу.

Я не стала говорить, что я уезжаю. Достаточно того, что это знает Юлечка. Мысли других людей часто меняют наши планы, мы не знаем, как именно это происходит, но это так.

У Вики не хватило смелости мне ничего сказать – не знаю, зачем она приходила. Что-то приготовила, что-то хотела объявить или потребовать каких-то обещаний от меня. И не смогла. Ну и молодец, лишний раз не унизила себя и меня. В битве за мужчину главное – не растерять свое нутро, если, конечно, оно еще чего-то стоит, нутро твое, наполненное этим мужчиной.

Я заехала домой, покормила котов, пообещала им вернуться как можно скорее, стараясь не ловить их тревожных и молящих взглядов. Коты знают всё – что было и что будет. Они понимают, что я их временно бросаю, что долгие-долгие дни им придется сидеть запертыми в пустой квартире, смотреть в окно, где уже настоящая весна, вовсю поют птицы и распускаются листья, спать и видеть сны о своем, о кошачьем, о далеких мирах, откуда когда-то прилетели их предки. Мои коты – сто процентов потомки инопланетян, настолько они чудные и не приспособлены к жизни на нашей планете, еще меньше, чем я сама.

Я схватила собранные заранее вещи, села в такси. Всё. Я не верю, что настал этот день. У меня кружилась голова, радостно стучало сердце, от волнения я даже не сразу поняла, что спросил меня таксист, переспросила.

– Да-да, на московский поезд!

Я ехала в купе с двумя женщинами, которые сначала пили чай с хлебом и яйцами, потом достали бутылку вина, выпили по стакану-другому, стали заливисто смеяться и угощать меня. Я вышла в коридор, дождалась, пока они уснут, легла на свою нижнюю полку, постаралась заснуть тоже. Сон не шел совсем. В голове метались воспоминания из детства и юности.

…Мы с мамой, папой и Маришей катаемся на большой горке. Пошел снег с дождем, горка стала блестящей, как поверхность глазированного торта, и невероятно скользкой. Папа очень волновался, а мама крепко держала нас, и мы съезжали все вместе на ледянке, крепко обнявшись. У Мариши на шапке был большой оранжевый помпон, я ехала, уткнувшись в него, и мне не было страшно. А потом мы пили сладкий горячий чай из большого термоса, на котором были нарисованы милые пингвины в разноцветных шерстяных шапочках, и они были так похожи на нас – мама, папа и мы с Маришей, веселые и дружные. Все держимся за руки, и впереди еще целая жизнь.

…Бабушка ругает маму, за то, что она всю ночь не спала, шила нам с Маришей костюмы на школьную елку. Или она ругает маму за то, что костюмы она шила одинаковые? Ведь мы разные, очень разные, нас никогда одинаково не одевали. А мама зачем-то сшила два одинаковых платья принцессы – голубые, с пышными белыми воротниками, с огромными подъюбниками, в которых мы потом путались на ёлке, но были совершенно счастливы и получили приз за лучший костюм – один на двоих, шоколадного мишку, у которого Мариша быстро объела уши и все четыре конечности, а мне отдала оставшееся. Она не знала, что внутри мишки был сюрприз – маленькое блестящее розовое колечко. Мариша надулась, но потом мы решили подарить колечко маме на Новый год. Спрятали его дома – ёлка была заранее, в декабре, и потеряли.

…Мама плачет и плачет, обнимает нас с Маришей. Она так тяжело переживала уход папы и вскоре – бабушки. Печет блинчики и плачет, довязывает кому-то из нас шапку – и плачет. Моет окно и плачет. Она так изменилась, осунулась, стала похожей на бабушку, которой больше нет, и это очень страшно.

Я два раза вставала, ходила по коридору поезда. Надо было поехать дневным поездом. Ночь никак не кончается, и сон не идет. Мысли скачут и скачут – о Марише, о Саше, об Эварсе, о том, как встретит меня мама.

Я скажу маме, что совсем на нее не обижаюсь. Что я понимаю – что-то тогда произошло. Даже не буду требовать, чтобы она мне рассказала, что именно. Ведь она нас нашла, она послала Эварса, я понимаю, что это первый шаг навстречу, что она чувствует свою вину. И что можно идти друг к другу очень долго, на это уйдут месяцы и годы. А можно сесть в самолет и прилететь.

Я давно не была в Москве, уже несколько лет. Столько новых домов, столько развязок дорог, столько машин! В который раз я порадовалась, что мы не живем здесь. Я бы не выдержала такого грохота, чада, суеты. Интересно, какой дом у мамы в Австралии. На одной фотографии был кусок веранды, белой, большой. Но самого дома видно не было. Интересно, кто, кроме нее, там живет. Кто бы ни жил, я подружусь со всеми. Я проведу там неделю или две и вернусь. Отпуск за свой счет я взяла на две недели. Я думаю, мне этого хватит. И я уверена, что я уговорю маму приехать в Россию хотя бы ненадолго.

Путь мне предстоит такой долгий и нелегкий, что я должна запастись терпением. Может быть, я и неправа, что не сказала ничего Марише. Это свинство, хорошая сестра так не поступает. Вместе лететь бы было веселее… Я лечу с двумя пересадками – в Стамбуле и еще в Малайзии. Моя дорога займет с остановками сорок четыре часа. Когда мы летали с Маришей, она обычно съедала всё за меня и за себя. А я только пила воду и чай, поскольку никогда не могла похвастаться отличным самочувствием в полете. Но сейчас все будет по-другому. Когда у тебя есть цель, любые тяготы переносятся иначе. Это азы житейской психологии.

До полета моего оставалось чуть больше двух часов, я приехала заранее. Я зарегистрировалась на рейс еще дома, багажа у меня мало – сумка и небольшой чемоданчик. Почему-то не звонила Мариша. Она вчера пыталась мне звонить, писала ночью в поезде, пока я не спала. Я разговаривать не стала, на сообщения кратко отвечала. Мне показалось, что Мариша как-то тревожно спрашивает: «Ты как? У тебя вообще что и как?», но я постаралась свести все к шутке. Мне не нужно, чтобы она остановила меня в самый последний момент.

Я стояла в магазине, где можно купить нужные и ненужные вещи при вылете из России. Я ведь так подарок маме и не придумала. Решила все-таки купить здесь изящный шарф с размытыми цветами – бледно-голубыми, персиковыми, розовыми. Мне кажется, у нее такой был. Больше его нет. Или она забрала его с собой, или он где-то завалялся при переездах. Напомнит ли он ей о России – не знаю, но мне он очень понравился, я сразу представила в нем маму, как она засмеется, накинет шарф на плечи, чуть сощурит в улыбке глаза… Шарф стоил дорого, здесь всё дорого, в этом магазине ненужных вещей. Но я не стала жалеть денег. Тем более, что мои коты нашли те деньги, которые от меня прятал домовой. Рыжая Айя скреблась и скреблась где-то в шкафу, когда я собирала вещи в поездку, а двое других внимательно за ней наблюдали. Я открыла створку и увидела растерянную Айю, которая выковыряла откуда-то пакетик с деньгами. Я хотела рассказать это Марише, но решила сделать это когда-нибудь потом.

Только я вспомнила про Маришу, и она позвонила. Что-то она чувствует, конечно. Еще бы моя сестра, с которой мы вместе ждали появления на свет девять месяцев, вместе росли и вместе переживали мамин побег, не чувствовала. Но я не буду отвечать. Выключать телефон на всякий случай я не стала. Мало ли что. Вдруг придет оповещение от авиакомпании или появятся на экране какие-то срочные новости. Срочное сообщение пришло – от Мариши. «Оля! Это срочно! Сними трубку!»

Всё понятно. Не хочет, чтобы в моей жизни что-то происходило без ее контроля. Нет, не сниму. «Оля!!!» Если Мариша зовет меня Олей, это означает, что степень важности нашего разговора просто космическая. Нет, меня этим не возьмешь. Что может быть срочного? «Оля! Лёлечка! Умоляю тебя, ответь! Ты где? Я не могу тебя найти!»

Я инстинктивно обернулась. Но ведь не в Шереметьево же она меня ищет? Она не знает, не может знать, где я сейчас. О моем отъезде знает одна Юлечка. На всякий случай я той напоследок сказала, что насчет Австралии, естественно, пошутила, что еду на самом деле в санаторий, лечу на Кавказ, в Минводы, так как мне необходимо восстановить здоровье и нервы. Юлечка поверила, она верит всему и всем – удивительное свойство натуры. Ее молодой человек обманывал ее уже столько раз, что Юлечка могла бы приобрести иммунитет ко вранью и недоверчивость ко всему миру. Но она верит и ему, и всем остальным, и ей с этим хорошо жить. Ведь она живет в мире добрых людей, которые не могут врать. Просто иногда они обижают ее, непонятно почему, она страдает, плачет и снова им верит.

– Далеко летите?

Мужчина, подсевший ко мне, улыбался так хорошо, что я ответила:

– К маме. В Австралию.

– А я к брату в Армению. Шесть лет уже не был, боюсь летать. А он не может прилететь.

Я не стала спрашивать почему, просто кивнула. А он стал рассказывать дальше. Я втянулась в разговор – всё лучше, чем рефлексировать без пользы – надо ли было брать с собой сестру Маришу или нет. Мы поговорили – о лётной погоде, о том, что я тоже боюсь лететь, о том, как надо вести себя на посадке, чтобы меньше укачивало. Мужчина рассказал, что он врач и работает в подмосковной поликлинике, очень удивился, что я психолог, сказал, что я совсем не похожа на психолога – в хорошем смысле. Я даже оставила ему свой электронный адрес и телефон. Я видела, что я ему нравлюсь, что его не заинтересовали мои консультации и знакомится он из симпатии. Это так иногда приятно – видеть, что ты привлекательна, что хороший, явно положительный человек (он сказал, что разведен уже семь лет, поэтому и уехал из Армении) подходит к тебе не потому, что ему некому рассказать о своих проблемах, а просто потому, что ему приятно на тебя смотреть.

Не я ли убеждаю женщин, что хуже объективации женщин ничего нет, что мы не объекты мужских желаний и не должны стремиться ими быть?.. А кто сказал, что я права? Мне же приятно, что я нравлюсь… И я, кажется, совсем не боюсь лететь. И через два дня – чуть меньше – я выйду из самолета на далеком континенте, самом маленьком континенте Земли. Где живет мой самый близкий человек, та, которой мне так не хватало все эти годы.

Время от времени у меня подступало такое волнение, что начинало ломить кисти рук. Я купила мороженое, но не смогла его съесть, посидела с ним и выбросила. Скорей бы уже сесть в самолет, подняться в небо, попрощаться мысленно со всеми, кто остается на земле. Я знаю, что я вернусь немного другой, чувствую это.

Несмотря на бессонную ночь, у меня было такое хорошее настроение, что, возможно, всё казалось чуть лучше, чем было на самом деле. Бывают такие дни, когда внутренний настрой добавляет маленький плюсик ко всему.

– Лёля!!! – Кто-то положил мне тяжелую руку на плечо.

Я обернулась. О, нет. Мариша не дала мне встать.

– Я нашла тебя. Я думала, не найду. Я просто не могла по телефону…

– Что ты здесь делаешь?

– Лёля, послушай…

– Ты решила лететь со мной? Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? Как ты меня нашла?

Мариша щелкнула по экрану телефона:

– Видела, что ты движешься к Москве, Юля твоя сказала, что ты едешь в санаторий, но так неуверенно это говорила. У меня сердце было не на месте, сны всякие снились, ты не отвечаешь… Решила догнать тебя и – видишь – не зря.

– Зря, – упрямо сказала я. – Зря!

Мариша попыталась крепко меня обнять, но я высвободилась.

– Ты режим слежки установила за мной?

– Это не слежка, я просто связала наши телефоны.

– Слежка!

– Лёля…

Я вздрогнула от собственной мысли – а может, Мариша ничего не знает? Главное, самой не проболтаться… Она же ничего пока не говорит об Австралии…Может, она просто обо мне волновалась, у нее бывают такие приступы… Я с подозрением посмотрела на сестру.

– Лёля, не надо никуда ехать! Не надо лететь. Ты ведь в Австралию собралась, правильно?

– А! – Я даже засмеялась, чувствуя, как к горлу подступают слезы. – Ну, конечно! Я поэтому и не говорила тебе!

– Я не могла до конца поверить, что ты собралась туда, но как-то чувствовала…

– Я все равно полечу, и ты меня не остановишь!

– Лёля… – Мариша почему-то отвернулась.

– Что?! Что ты мне хочешь сказать? Я все решила! Я взрослый человек, и могу решать сама!

– Ты сдала багаж?

– Нет. Вот мои вещи. А что?

– Ты много денег заплатила за билет?

Я засмеялась.

– Ты для этого меня искала?

– Лёля… – Мариша опять обняла меня, а я опять высвободилась.

– Что?

– Я не буду тебе здесь ничего говорить, пойдем.

– Нет. Марина, нет. Я не маленькая девочка. Давно надо было это сделать. Я решила, и я поеду к маме. Ты тоже можешь приехать.

– Лёля… – Марина взяла меня за руку выше локтя так крепко, что я не смогла высвободиться. – Послушай…

– Нет, не уговаривай меня.

– Леля, мамы нет.

– Что? Я не поняла…

– Мама умерла много лет назад.

– Нет… не понимаю…

– Мама – умерла.

Я смотрела на Маришу и не могла понять, как она может такое говорить. Такая спокойная, странная…

– Марина! Ты зачем это говоришь? Это же неправда! Ты хочешь, чтобы я не ехала? Так и скажи! Ты чего-то боишься? Что я там останусь? Что тебе некем больше будет руководить? Как у тебя вообще язык поворачивается?

Я увидела, что на табло зажглась, наконец, регистрация на мой рейс.

– Извини, Марина, мне надо сдать багаж.

Мариша резко потянула к себе мой чемодан на колесиках и пошла с ним к выходу.

– Ну и пожалуйста! Я без багажа полечу, даже лучше!

Марина развернулась и так же быстро подошла ко мне.

– Лёля, это правда. Услышь меня. Я всё объясню тебе. Только давай не будем здесь разговаривать. Выйдем на улицу. Я просто не могу здесь всё это говорить.

Как-то так она это сказала… И я пошла за ней, кляня себя за слабохарактерность. Ведь она всё придумала, разумеется, придумала. Я остановилась, раздумывая – смогу я без вещей лететь? Документы у меня в сумке, сумка со мной. Смогу, конечно. Марина обернулась, словно услышав мою мысль, и крепко взяла меня – не за руку, а за сумку. Мариша – практичный человек.

– Пойдем быстрее, Лёля, пока мою машину не эвакуировали. Я встала в запрещенном месте, больше здесь негде стоять. – Она потянула меня за ремень сумки, и я, не понимая, почему я слушаюсь ее, пошла за ней.

– Я не поеду с тобой.

– Садись, Лёля, вперед.

– Ты ведь нарочно это сказала, чтобы я никуда не ехала?

– Нет. Послушай. Мне трудно это объяснить… Давай доедем до какого-то спокойного места, остановимся и поговорим.

Мариша замолчала, быстро отъехала, и я тоже больше ничего не спрашивала. Я понимала, что я никуда не лечу, мой билет пропал, что происходит что-то непонятное, что я ничего не могу поделать, никак это остановить. Я была уверена, что Мариша сказала мне неправду. Она ехала очень быстро, ничего больше не говоря и не спрашивая, не включала ни музыку, ни новости, не отвечала на звонки и сообщения, даже выключила телефон и попросила меня включить навигатор.

Глава 33

Через какое-то время я поняла, что Мариша не собирается никуда заезжать, мы промчались до Москвы, свернули на кольцевую дорогу, потом вывернули на какое-то шоссе и поехали в другую сторону от Москвы.

– Ты сказала, что мы будем разговаривать в спокойном месте?

– Да.

– Где это место?

– Дома.

– Дома?! Мы поедем на машине домой?

– Да. Я же приехала за тобой.

– Сколько часов ты была за рулем?

– Одиннадцать. Или двенадцать. Неважно.

– Ты спала?

– Нет.

– Ты собираешься доехать до дома?

– Да.

– Давай хотя бы меняться.

– Хорошо.

Мариша ехала, стиснув зубы, плотно сжав рот, крепко держась за руль. Я понимала, что пока мы не поговорили, я могу еще немного пожить в том мире, которого больше уже не будет никогда. Я услышала Маришу. Я думаю, что она говорит неправду. Я хочу в это верить – в неправду. А правду знать не хочу. Правда невыносима, правда меня раздавит. Поэтому я сижу рядом с Маришей, просто смотрю в окно – на голубое небо с красивыми белыми облачками, такое весеннее, такое пронзительное, на проносящиеся навстречу трейлеры и автомобили, на деревни, сквозь которые идет наша дорога.

Мы ехали часа два, молча, перекидываясь ничего не значащими фразами.

– Ты устала? – Я спросила Маришу, потому что видела, как она изо всех сил преодолевает усталость.

– Давай остановимся. Как раз впереди остановка для большегрузов. Там есть питьевой колодец, обозначен на карте. Можно умыться.

Мы вышли. Свежий весенний ветерок так приятно обдувал щеки и лоб, остужая горячие мысли, бившиеся в голове. Мариша молчала, глядя в сторону, ковыряя носком большого башмака вздыбившиеся куски асфальтированного покрытия стоянки.

– Ты всё придумала?

– Нет, Лёля. Это правда. Мама умерла, когда ты была в больнице.

– Как? Тогда? И ты ничего мне не сказала? Ты… ты не могла так врать столько лет… Как? Что теперь…

Я никак не могла собрать вместе разбегающиеся мысли и сказать что-то внятное. Мир вокруг меня и внутри меня начал рассыпаться два часа назад, еще в аэропорту, и сыпался, сыпался, отпадая по кусочкам. Мамы нет, никакой мамы нигде нет – ни в Австралии, нигде. Она никогда сюда не приедет, и я никогда к ней не поеду. Я никогда ее не обниму и не скажу, как все эти годы мне ее не хватало. Я не скажу ей, что я ее простила, потому что ее прощать не за что.

– Почему она умерла?

– Она болела. И ничего нам не говорила. Не лечилась или лечилась плохо, неправильно. Не знаю. Что-то с сердцем, я выяснить ничего толком не смогла. Да и какой смысл был выяснять.

– Но как… Как ты от меня все скрыла, почему, Мариша, как ты могла? Как?!

– Ты помнишь, как тяжело ты болела? Ты так рвалась домой, всё хотела к маме, а ее тоже забрали в больницу, и через сутки она умерла. Я не знала, что мне делать. Я боялась, что ты тоже умрешь. Я решила сказать тебе чуть позже.

– И я с ней не попрощалась даже… Где ее похоронили?

– На старом кладбище у Лиходейки, я езжу туда два раза в год. Весной и осенью.

Я смотрела на свою сестру во все глаза. Я совсем ее не знаю. Совсем. Человек двадцать лет мне врал, изо дня в день. Она ездит два раза в год на кладбище. Одна, сама. А я жила и думала, что мама нас бросила.

– Почему не рядом с папой или бабушкой?

– Лёля… Я так растерялась тогда… Что-то сложное было с местами, я не могла разобраться, мне знакомые посоветовали Лиходейку, там мало хоронили, неудобно ехать, дороги нет. Я не могла ничего толком понять…

– Как тебе удалось скрыть это? А соседи? А мамины подруги?

– Удалось. Одна подруга мне помогала, а другой я сказала то же, что тебе. Лёля, я сама была тогда в таком ужасе…

Я ее прервала:

– Но ты понимаешь, что ты сделала?

– Нет. Не понимаю. Я не смогу вынести этого знания. – Мариша через силу улыбнулась.

– Что ты смеешься? Как ты можешь смеяться?

– Я не смеюсь. Я стараюсь не плакать. Нам еще долго ехать домой. Надо беречь силы.

– Подожди. Если все это правда… То кто тогда живет в Австралии?

– Никто.

– А кто прислал… Эварса?

Мариша вздохнула.

– Мне написали из консульства, что едет журналист, хочет поближе познакомиться с российской глубинкой, нетуристической, не могу ли я найти ему подходящего гида, который был бы не гидом, а просто товарищем – так он попросил… – Мариша с опаской посмотрела на меня.

– Да бог с ним, с Эварсом! Не в нем сейчас дело! Значит, это не мама его прислала?

– Лёля, услышь меня! Я понимаю, что это невозможно осознать сразу… Мамы давно нет.

– Я не понимаю этого. Я не верю в это. Ужас… Ты понимаешь, что ты сделала?

– Я не могла по-другому.

– А потом? Как ты могла столько лет ничего мне не говорить? А кто эта женщина в Интернете? Это же мама!

Мариша покачала головой:

– Я сделала ее страничку, а фотографии… оцифровала то, что осталось, подделала немного, состарила. Мало фотографий, ты же помнишь, она почему-то не любила фотографироваться. И телефонов с камерой тогда еще не было. Я несколько фотографий сделала из наших с тобой фото. Поэтому она где-то так похожа на тебя и на меня. Лёля! Тебе плохо? Тебе дать воды?

Как-то все перед глазами у меня начало сдвигаться вбок, и уши как будто заложило ватой. Мариша, ее слишком большое лицо, рыжие кудри, такие беспорядочные, большие голубые глаза чуть навыкате, крепкая шея, темный, почти черный янтарь, плохой камень, не надо носить черные камни, они притягивают горе…

– Ты слышишь меня?

Я с трудом открыла глаза. Как неприятно, мокро…

– Пей воду, пожалуйста, Лёля… Скажи что-нибудь!

– Почему так мокро?

– Я поливала тебя водой.

– Ты дура… – Я приподнялась на локте и огляделась. – Что мы здесь делаем? – Быстро, рывком вернулось всё, от чего я попыталась уйти хотя бы ненадолго. – Я ненавижу тебя!

– Лёля, Лёлечка… – Мариша обняла меня и крепко прижала к большой груди.

Я оттолкнула ее изо всех сил, которые у меня были.

– Уйди от меня! Слышишь? Никогда больше ко мне не приближайся! Что ты сделала? Ты сломала мне всю жизнь!

– Да почему, Лёля… Ну прости меня… Я много раз хотела сказать тебе. Но я сама привыкла к этой мысли, понимаешь, сама поверила в это…

– Ты же не сумасшедшая! Ты ездила к ней на кладбище и верила, что она живет в Австралии?

Мариша молчала. Мне хотелось изо всех сил дернуть ее за рыжие кудри, так, как я делала в детстве, когда Мариша вредничала и отвечала всё за меня. Мариша ловко перехватила мою руку, подержала немного и отпустила.

– Ты мне рассказывала, что мама, уезжая, сказала: «Ну вот, теперь я вам могу всё рассказать…» И я все эти годы думала – что она хотела рассказать? Что? Что мы приемные? Какую-то свою страшную тайну, что?

– Наверное, что она болеет… – неуверенно проговорила Мариша.

– Наверное? Ты сама это придумала? Зачем?

– Не знаю… Я как-то постепенно сама поверила… – повторила Мариша.

– Ни во что ты не верила! – крикнула я. – Как ты могла за меня решить мою жизнь? Я всю жизнь, двадцать лет, живу с сознанием того, что мама нас бросила, что произошло что-то, что заставило ее уехать. Чего только я не придумывала! А она – она просто… – я с трудом выговорила это, – умерла от сердечного приступа. Ужас, ужас какой… – Я села на землю, слезы не давали мне смотреть на Маришу и говорить. Мне было плохо, больно, тяжело, и деваться от этого никуда не было возможности. Больше всего я хотела бы сейчас исчезнуть – совсем, чтобы не было больно и чтобы не было этого мира, в котором нет больше мамы и есть лживая, подлая Мариша, решившая всё за меня раз и навсегда.

– Лёля, Лёлечка, сестричка моя… – Мариша села передо мной на корточки. – Я всё время хотела тебе всё рассказать… Но просто не знала как. Не могла выбрать момент. А потом я придумала эту страничку и, знаешь, мне как-то самой стало легче.

– Ты – издеваешься?

– Нет. Как будто мама живет где-то там, взрослеет, стареет, у нее другая жизнь, она счастлива, пусть даже без нас. Она снова вышла замуж, у нас есть сводный брат…

– Ты – сумасшедшая!

– Не знаю. Мне трудно было нести это знание одной.

– Ты могла сказать мне.

– Нет. Ты болела. Ты же целый год после больницы плохо спала, плохо ела, никак не могла прийти в себя, ты пропустила год, не поступала в институт, как я могла тебе сказать? Ты помнишь? У тебя были осложнения, анемия, ты вся изболелась, а я поступила в университет и перевелась на заочный, потому что надо было работать.

– Хорошо, понятно, да. Ты хорошая, заботливая сестра. Ну, а потом?

– А потом… Потом мне надо было сказать, что я врала целый год. А потом – что пять лет и десять.

– А как же ты обошлась со всеми документами, формальностями?

– Ну, как-то… Мы же продали квартиру, переехали…

– И ты думала, что я никогда не узнаю?

Мариша тяжело вздохнула.

– Я просто не думала, что ты вдруг решишь поехать в Австралию. А тут еще этот Эварс подвернулся, как раз из Австралии. Такое странное совпадение. Какие-то странные и страшные линии судьбы.

– Да никакие не линии! Это же ты все придумала. И с мамой, и с Эварсом! Зачем ты его ко мне подослала?

– Лёля, нет… Ну… Я видела, как ты маешься со своим Сашей, подумала – переключишься немного, пообщаешься с человеком из другого мира…

– То есть – подослала?

– Нет, нет. У тебя что-то с ним…?

Я не дала ей договорить:

– Заткнись и не лезь ко мне больше никогда!

Я взяла свою сумку из машины и направилась к дороге.

– Я доберусь до дома сама, чемодан завезешь на работу или просто выброси.

– Лёля! – Марина обогнала меня и перегородила дорогу.

Толстая, страшная, тяжело дышит, давит на меня своей огромной грудью, хочет раздавить меня…

– Ты уже раздавила меня, что тебе еще надо? Уйди! Я ненавижу тебя! Ненавижу, слышишь?

Я все-таки вырвалась из крепких рук сестры и побежала по дороге, в обратную сторону. Мариша бежала за мной, что-то крича, потом стала отставать. Через некоторое время я обернулась. Сестра стояла на дороге, уже далеко, я видела ее ярко-оранжевый свитер с широкой белой полоской на толстой груди и рыжие волосы. Наверное, она смотрела на меня, не знаю. Я быстро пошла прочь. Надеюсь, что она не будет меня догонять, я все равно с ней не поеду, она это наверняка уже поняла. Я отключила телефон, чтобы Марина не звонила, и чтобы никто не звонил и не писал. А кто мне может позвонить или написать? Мои коты? Юлечка? Эварс из Беларуси? Или Саша, оглядываясь на Вику, чтобы та не увидела? Какая-нибудь моя подруга, чтобы рассказать, что ее бросил муж/любовник или обижают дети, или она комплексует из-за своего веса/возраста/носа/бюста/гардероба, или просто ей грустно, пусто, одиноко. Я же психолог, мне нужно рассказывать всё самое плохое, чтобы я из этого плохого силой слова сделала хорошее. Я попробую так сделать для самой себя, но пока у меня нет сил. Мне надо добраться домой. Дома я разберусь со своими чувствами и мыслями. Дома помогают стены, коты, цветы, старые кастрюли, кресло, подушка. Если нет близких людей, которым можно верить, положись на старые верные вещи. Они не наврут, не предадут. Ох…

– Подвезти?

Остановившийся было автомобилист, увидев мое зареванное лицо, быстренько прикрыл окошко и поехал прочь. Ну и правильно. И я тоже не хочу садиться в твою грязную, видавшую виды машину. Я шла и шла, постепенно стала уставать. Сколько прошло времени? Здесь почему-то не ходят автобусы. Марина поехала по какой-то боковой дороге, чтобы избежать пробок. Телефон у меня совсем разрядился, и я не могла по навигатору найти свое местоположение.

У меня появилась четкая цель – я должна как-то доехать до дома или до Москвы хотя бы. Я не должна попасть ни в какую плохую ситуацию. Я должна оказаться дома и там уже подумать обо всем, что произошло. Как только я немного успокоилась, вдалеке появился указатель населенного пункта. Я дошла до него, уже шатаясь от усталости. Подзарядила в магазине телефон, в течение часа вызвала такси, доехала до Москвы, до вокзала, и как раз успела, просто чудом, на поезд.

Давно я не ехала в плацкарте – других билетов уже не было. Вокруг меня говорили, ели, спали, смеялись люди, и никто из них не знал, что всё плохое о своей жизни можно рассказать мне. Я залезла на свою верхнюю боковую полку, понимая, что никогда не усну в таком гомоне, в такой духоте. И быстро уснула.

Проснулась я ночью от холода. Первая мысль – что всё очень плохо – сменилась второй – есть и что-то хорошее: скоро я буду дома. Если не спится, можно считать про себя, можно просто лежать и пытаться вспоминать свою жизнь – вдруг пригодятся эти воспоминания. Вдруг они выстроятся во что-то иное. Вдруг я что-то пойму, чего никак не могла понять раньше. Например, почему нас бросила мама. Потому что она ничего не могла поделать. Болезнь оказалась сильнее. Ведь я что-то в таком роде всегда и предполагала – что наша самая лучшая, самая добрая, сама любимая мама не могла нас бросить просто так. Пойму, почему она ни разу не спросила – как мы. Потому что она не могла. Она теперь бестелесная душа. Она может только страдать, чувствуя, что страдаем мы, и радоваться, когда радуемся и счастливы мы. Пойму, почему она не пыталась с нами общаться и жила своей жизнью – потому что это дура Мариша придумала мамин фантом, а мама… мама… Я снова начала плакать, уже от беспомощности.

Как вернуть эти годы? На самом деле, чего я только не думала о ней. Самое плохое. Как наполнить их другим? Никак. Зачем это сделала Мариша? Из любви ко мне? Как трудно мне будет в это поверить. Плача, я уснула. Мне приснилась маленькая Мариша и молодая мама. А я уже взрослая. Мама рукой разбирает Маришины золотые кудри и нежно улыбается мне, говорит: «Лёлечка, подойди, я тебя тоже причешу», а я понимаю, что мама не должна понять, что я уже взрослая. «Ну что же ты? Иди ко мне, что ты там одна стоишь?» Я так хочу подойти к ней, обнять ее и не могу. Иначе она поймет, что она умерла. И это так плохо, так неправильно…

Я проснулась от ужаса и даже порадовалась, что это был сон. Люди уже начали вставать, разговаривать. Полезно иногда поездить в плацкарте на верхней боковой полке, чтобы оценить другие способы передвижения и вообще весь комфорт, который есть у тебя в жизни. Если нет счастья, пусть будет хотя бы комфорт. Он не компенсирует одиночество и отсутствие счастья, но все-таки в тепле и уюте своей квартиры переносить тяготы легче, чем под мостом или забором. Помог ненадолго старый верный способ – подумай о том плохом, чего с тобой не случилось, но могло бы случиться, потому что таков наш мир. «У тебя есть всё: две руки, две ноги, оба глаза и все свои зубы, чтобы жевать», говорила моя бабушка, воспитывая нас с Маришей. Не будешь петь от счастья, осознавая это, но заставить себя повеселее смотреть на жизнь, хоть чуть-чуть, можно. Многие психологические курсы, растянутые на месяцы, укладываются в эту простую бабушкину фразу, которой она пыталась привести нас с Маришей в чувство, когда мы дрались, ревели на пустом месте, хотели какой-то ерунды.

Три пушистых существа, живущих и царствующих в моей квартире, радовались мне так, как будто меня не было по меньшей мере год. Катались от счастья по полу, мурчали, пели и хрумтели на все лады, кто как умеет, терлись об ноги, ходили за мной по квартире, заглядывали в глаза. Хоть кто-то искренне, не за что-то полезное любит меня. У котов моих полные миски еды и молока со сметаной – Юлечка была, судя по всему, совсем недавно, еще чувствовался запах ее духов. Как объяснить Юлечке, почему я никуда не полетела – ни в санаторий, ни в Австралию? Опоздала на самолет? Или, к примеру, передумала.

Как только я включила телефон, посыпались сообщения – от Саши, от Эварса, от людей, которые не ожидали, что я уйду в отпуск, и хотели срочно со мной посоветоваться, а также от Мариши: «Не дури! Хватит прятаться! Кстати, я перевела тебе деньги за билет, посмотрела, сколько он стоит». Как-то у меня даже не было больше сил бороться с Маришей. Перед глазами стояла маленькая Мариша, упрямо говорившая маме: «Мы не хотим, мы пойдем, мы устали, мы не будем это есть». И – положа руку на сердце – разве это тогда меня раздражало или обижало? Это было естественно, потому что никогда не было по-другому. Почему? Я никогда не узнаю, почему моя сестра-близнец всегда всё решает за меня, почему она чувствует наше единство, считает, что я – это почти она, часть ее, живущая в другом месте, но абсолютно с ней связанная навсегда. А я так не чувствую и не считаю. Наверное, это одна из тех загадок жизни, ответы на которые природа от нас прячет. Если мы знаем слишком много, мы начинаем употреблять это себе по вред – по своему легкомыслию, страсти к риску, ограниченности нашего сознания, невозможности выйти за пределы своей маленькой жизни.

Дома мне на самом деле стало как-то лучше и спокойнее. Я теперь точно знаю – мама не была преступницей (а ведь и такие мысли приходили мне в голову – что она бежала от чего-то очень плохого). А теперь я уверена, что мама была абсолютно порядочной, любила нас, не могла нас бросить и не бросила.

И – странное дело – мне стало жалко Маришу. Да, мне сейчас плохо, я пока не могу смириться до конца. Но Мариша врала мне двадцать лет, придумывала какой-то другой мир, которого нет, думаю, потихоньку сходила с ума, как это происходит со всеми, кто пытается жить в абсолютно придуманном мире. Мариша придумала мир для меня и стала жить в нем сама. Завела мамины странички в сетях, делала фотографии, писала что-то от ее лица. Странно, страшно… И она не могла ничего сказать мне. Потому что делала это именно для меня. Она всегда боялась, что я прореагирую ровно так, как я прореагировала – поэтому столько лет ничего мне и не говорила, жила с этой тяжестью в душе. Я должна сама найти мамину могилу, Маришу я пока видеть не могу, разговаривать с ней не хочу. Да, мне ее жалко. И больше я не хочу оттаскать ее за волосы и наговорить ей кучу неприятных вещей. Но и обнять ее я тоже не хочу.

Могилу я искала так долго, что уже решила уходить. На старом кладбище давно никого не хоронят. Храм заброшен, окна в нем заколочены, небольшая конторка у входа, в которой когда-то сидели служащие, стала уже разваливаться. Большинство могил заросло не только травой и кустами, но и деревьями. Травы свежей еще не было, но сухие сорняки с прошлого года в некоторых местах были выше головы.

Хорошо, что сейчас весна. Осенью я бы просто не выдержала всего этого. А так – весело поющие птицы, синее небо с нежными облачками, легкий весенний ветерок, обещающий лето впереди, упругие светло-зеленые листочки на березках, то тут, то там выросших рядом с могилами и на дорожках, – всё помогало мне не растеряться и не убежать сразу с практически заброшенного кладбища.

И, наконец, я ее нашла. Понятно, Мариша еще не была после зимы. Могила нашей мамы была, наверное, самой ухоженной на кладбище. Хороший небольшой памятник из светло-серого камня, невысокая черная ограда, крохотная лавочка внутри, на которой Мариша сидит два раза в год – весной, на Красную горку (думаю, как положено), и осенью – убирает сорняки и опавшую листву перед зимой. Сидит и рассказывает маме о себе, о своих бурных коротких увлечениях, обо мне, о том, как у меня всё никак не складывается в жизни. Наверное. Не знаю. Я, оказывается, совсем не знаю свою сестру.

Я провела рукой по маминому лицу на памятнике. Как странно… Как будто я уже когда-то это видела, как будто внутри меня есть картина этого памятника – и заснеженного, и засыпанного сухими кленовыми листьями. Разве здесь есть клены? Я обернулась. Ну да. Вот, совсем рядом. И желто-красные листья с него летят на мамину могилу в октябре и ноябре. Я здесь никогда не была. И… как будто была.

Наверное, мир гораздо сложнее, чем мы о нем думаем. Маришины мысли так или иначе попадали в мою голову, только я ничего не понимала. Мне когда-то снились странные похороны, лет десять назад, еще до знакомства с Сашей. Я так хорошо помню этот сон. Есть сны, которые реальнее настоящей жизни, и ты помнишь их всегда. Я не понимаю, кого хоронят, не могу подойти поближе, рядом крутится Мариша, она вся красная, всполошенная, растерянная – то ли сильно плакала недавно, то ли у нее жар, лихорадка. И вокруг какие-то люди, которых я не знаю. Когда я наконец пробираюсь поближе к гробу, там никого нет, там лежит наша с Маришей любимая кукла. И я понимаю, что это кукла, а больше никто не понимает. Все плачут, убиваются, некоторые женщины криком кричат.

Когда я болею с высокой температурой, я всегда вспоминаю этот сон. И очень боюсь, что он мне снова приснится, и я что-то пойму, что-то узнаю, чего мне знать не надо. Я всегда думала, что это как-то связано с тем, что ни у меня, ни у Мариши нет детей. Даже не знаю, почему. Но теперь понимаю – нет. Это связано совсем с другим – с тайной, с которой Мариша жила двадцать лет и которую ей пришлось открыть, потому что я собралась в Австралию, рассказать маме, как я три раза в жизни встречала своего мужчину и три раза обманывалась.

Рассказать, как я была счастлива с Эварсом, и как все это глупо и стыдно закончилось. Рассказать, что он – другой. Просто другой. Не хороший и не плохой. Он живет в другом мире, где действуют какие-то иные законы. А я думала, что мир один, и все живут по одинаковым законам, что самые главные законы одни и те же. Нет. Он даже не понимает, что произошло. Я не открываю больше его сообщения и не открою никогда, но я читаю их начало. Он задает вопросы, пишет, что ничего не понимает, хочет знать, почему я на него обиделась или рассердилась, ведь мы так хорошо проводили время, дружили, развлекались, разговаривали, и он думал, что он мой хороший друг. Друг! В его словаре тоже есть слово «дружба», но оно подразумевает что-то иное.

Он живет в другом мире, где близкие отношения сродни спорту или хорошей, вкусной еде. Это же удовольствие. Так какая разница, как получать удовольствие? Мы ходим вместе в ресторан, едим борщ, салат, пельмени, лапшу или пиццу с грибами. Мы вместе смотрим фильмы – хохочем или смахиваем слезу, слушаем музыку – Эварс, к примеру, знает и любит классику и хороших композиторов двадцатого века. Мы играем в мяч – в боулинг, пинг-понг, волейбол. Катаем или кидаем вместе круглые предметы и радуемся, дружим на тему этих круглых предметов – поймал ли ты его, попал ли в лунку, отбил ли. Мы играем в карты или шашки, мы вместе ходим по парку или по полю и радуемся красоте, простору, тишине, пению птиц. У нас одинаковые критерии прекрасного. Мы подходим близко друг к другу – так близко, что размывается граница тебя самого, сливаются тела и души – наверное, души тоже, не знаю. Но это не означает ровным счетом ничего.

Эварс – не единственный, кто так думает. И совершенно необязательно ехать в Австралию, чтобы познакомиться с таким человеком. Я не увидела, не поняла, я поверила, что это любовь. Почему? Так сказала мне моя душа. Такое говорили его глаза. И я не могла ошибаться – думала я. Ведь есть вещи, которые сыграть невозможно. И у него не прошла любовь. Просто для него это слово означает совсем другое. Или у него не было любви ко мне. Или он не способен любить. Я не знаю. Я могу оперировать только теми категориями, которые я знаю. Для того, чтобы понять Эварса, надо выучить другой язык. И начать на нем разговаривать. Для того, чтобы понять логику преступника, надо пропитаться этой его логикой. Логику сумасшедшего, логику иного мышления, иных кодов. Для того, чтобы помочь человеку с больной психикой, ты сам должен стать немного шизофреником. А иначе ты не увидишь, где обрывается обычная здоровая логическая нить в голове у больного человека, не поймешь, что он болен. Ты не найдешь преступника, не начав думать, как он.

Я поняла логику Эварса, который встал и ушел, поехал к другой своей подруге и хочет продолжать со мной дружить, и, возможно, приехать когда-то ко мне еще – например, по дороге домой, когда он будет возвращаться в Австралию, чтобы написать дома книгу о России, о русских женщинах, чувствительных, страстных, нежных. С подробностями, наверное. Как они склоняют свои длинные слова, как склоняются сами – перед мужчиной, который пришел, чтобы ими владеть, пусть даже временно.

Обо всем этом я бы рассказала маме. Она бы меня поняла – я уверена. Если бы была жива, поняла бы. Лучше бы Эварс был химерой, а мама – жива.

За те три дня, что меня не было на работе, плюс два выходных, у моих посетителей началось весеннее обострение. Весна пришла окончательно, и – испортилась погода. Но ни холодный ветер с дождем, ни ночные заморозки не могут уже остановить быстро распускающуюся зелень, остудить лучи редко появляющегося солнца, заглушить пение птиц. И, как обычно это бывает долгожданной весной, обостряются все физические недуги и душевные болезни или всё, что похоже на болезнь. Люди шли сплошным потоком, записывались подряд и все приходили, я не замечала, как пролетали дни.

Эварс стал писать реже, но теперь мне написывала Мариша. Каждый день я боялась, что она попытается открыть дверь своим ключом и не сможет – я поменяла замки, понимая, что это глупость и детский сад, но я решила так сделать, чтобы однажды я не проснулась оттого, что моя заботливая старшая сестра открыла широко форточку, чтобы я дышала свежим воздухом, прикрыла ко мне в комнату дверь, чтобы я не слышала звук кофемолки, и потом пошла будить меня веселой утренней песней. Мариша всё делает из самых лучших чувств, она мой самый близкий человек, лучшая подруга, но она всё решила за меня, она меня обманула, обманывала много лет, она заставила меня жить в мире, которого нет. Я не могу ей этого простить и вряд ли когда-то прощу.

Я сто раз могла уже написать Эварсу: «Не пиши мне больше» или взять и заблокировать его – проще простого. И я этого не делала. Потому что я надеялась, что однажды он встанет утром и что-то поймет. Поймет, почему я с ним не хочу разговаривать, почему я обиделась. Я надеялась увидеть хотя бы «Извини, я был неправ». Чем больше проходило времени, тем нереальнее это было. И почему-то я продолжала ждать и читать его сообщения, точнее, их начало. Мне было бы проще, если бы он просто пропал. Хорошо, что Мариша не может отругать меня за слабоволие – она ничего не знает. Не приезжает, потому что не хочет ссориться, ждет, пока я отойду. А я не отойду. Я не собираюсь больше с ней общаться. Мариша осталась в том мире, где наша мама живет и здравствует в Австралии, вышла снова замуж, родила сына, где я в любой момент могу ей написать, могу что-то у нее спросить, могу сесть и поехать к ней. Вот там и осталась жить моя рыжая, толстая, самоуверенная сестра, так многого добившаяся в жизни. Я бы не хотела поменяться с ней местами – даже на один день. Мы разные. Мариша когда-то решила заменить мне маму – и думает, что ей это удалось, вот такой странной и страшной ценой.

Глава 34

– Ольга Андреевна!

Мужчина, вошедший в мой кабинет, не был виден из-за огромного букета. Он протягивал мне букет, одновременно пытаясь обнять меня и говоря что-то. А я судорожно вспоминала – что у него было? Семейное, по работе, просто потерял себя, решил начать новую жизнь, устал вообще от всего – что? И никак не могла вспомнить. Он оставил мне еще огромную коробку конфет, бутылку дорогого вина, сто раз поблагодарил и ушел. И только тогда я вспомнила.

– Юля!

Юлечка сегодня пришла на работу ненакрашенная, с плохо причесанными распущенными волосами, в коричневых свободных штанах, в темно-серой водолазке, так резко контрастирующей с ослепительным солнцем и ярким синим небом. Из чего я сделала понятно какой вывод – Юлечкиному другу опять всё надоело, он пропал или нахамил Юлечке. Поскольку она живет им и только им, его настроением, его прихотями, его грубостью и желаниями, она зависима и несчастна – в данный момент. Когда он вернется, она снова будет счастлива. Это форма жизни, Юлечка прилепилась к нему и без него не живет.

– Возьми, пожалуйста, цветы, конфеты и вино. Это тебе.

– Мне? – Юлечка от неожиданности засмеялась, потом нахмурилась. – А кто это принес? Почему – мне?

– Это я дарю тебе.

– Почему?

– В честь весны. За окном весна. Съешь конфету, запей вином, поставь цветы на стол, они очень хорошо пахнут и красиво выглядят. Смотри на них и радуйся.

У Юлечки задрожали губы.

– Сядь, расскажи.

Десять минут Юлечка, рыдая, рассказывала о свинстве своего друга, другим словом назвать его поведение невозможно, пользующегося преданностью моей помощницы и обижающего ее просто по своей хамской природе и нечистоплотности. Чем я могу помочь Юлечке? У нее мозг не связан со всем остальным. Можно сто раз говорить, объяснять, убеждать, пугать, отвлекать – все ее естество стремится быть с ним.

Когда она, наконец, вышла, забрав подарки, я нашла в компьютере анкету этого посетителя, которую я заполняю для себя самой – чтобы не путаться, чтобы случайно не спросить вдовца, который пришел ко мне на консультацию, как поживает его жена и все ли у них теперь хорошо. А сейчас ко мне заходил счастливый Георгий Б., фамилию он не сказал, но у меня есть его электронный адрес – bykanov, один из тех посетителей, слушая которых, я думаю: «Так тебе и надо, зачем только ты ко мне пришел». Бросил жену с тремя детьми, поделил квартиру так, что ему досталась бóльшая часть, устроил всё с алиментами, чтобы платить две копейки, детей практически не видел, отобрал у друга его часть бизнеса – всё это он мне рассказал сам. А пришел, когда вдруг ему стало плохо. Вдруг прихватило сердце, раз, два, он полежал в больнице, вышел, опять вызвал «скорую», опять плохо. И он стал искать причину. Понял – жена наводит порчу. Нет, он не верит ни во что такое. Но причина-то должна быть! Или друг желает зла. Бизнес неожиданно схлопнулся по независящим ни от кого причинам, времена поменялись, очередная любовница ушла, зачем ей больной и бедный, она любила богатого и здорового, бывшая жена знать не хочет – не может простить плохой развод и все эти годы нищеты и одиночества, упрямится, дети не признают его. И у него началась депрессия, настоящая, та, которая диагноз. Я посоветовала сходить к врачу-психиатру, он сходил, но вернулся ко мне. Психиатр прописал таблетки, а Георгий Б. от них не чувствует в себе жизненной силы и думает о смерти еще больше, чем без них. Ни веселья, ни спокойствия – тоска. Я имею право сказать: «Ничем не могу вам помочь», но я не сказала. Я думала, он сам встанет и уйдет, когда я скажу ему, не вызывающему никакого моего сочувствия, что так ему и надо. Потому что он подонок. Я сказала, а он согласился, сказал, что сам, собственно, пришел к этой мысли. Но годы не вернуть. Он раскаялся, а никому это раскаяние не нужно. Сходил в церковь – бесполезно, не верит. Бог – единственный, кто бы принял его раскаявшегося, да он сам в Бога не верит.

Чем больше я его ругала и говорила, что такому человеку, как он, всё пришло по заслугам, тем больше он расцветал – он хотел от кого-то, кому он верит, услышать такие слова. Он сам их себе говорил каждый день, но сам себя жалел, оправдывал и тут же прощал.

К сожалению, на этом история не закончилась. Георгий Б. пришел в себя, наверное, не без моей помощи, вышел из депрессии, выбросил таблетки, нашел новую любовницу, попроще, замутил новый бизнес, сориентировался, очень быстро наверстал всё, что потерял, подкинул деньжат бывшей жене, как-то нашел общий язык с двумя из трех детей, кто помладше, и понесся дальше.

Считая меня причиной своего успеха, вытащившей его из омута черной депрессии и вдохновившей на дальнейшие активные шаги (хотя это не совсем так), он испытывает ко мне благодарность, что само по себе странно с точки зрения линейной логики. Такой человек не должен бы испытывать благодарность. Но он приходит во второй раз. Первый был совсем некстати, когда я сидела ошарашенная после отъезда Эварса, и он приходил просто так, без цветов и подарков. А сейчас решил вот так – капитально. Зато тогда он рассказал мне о своих успехах. И всё повторял: «А вы – в точку! В точку! А я такой…» И показывал, как он, «такой», самолетиком взлетел вверх, получив от меня «в точку», точка при этом находилась на уровне солнечного сплетения. То есть я технично дала ему под дых, он задохнулся, потом набрал воздуха и полетел высоко-высоко, туда, откуда не видно, что происходит здесь на Земле. У каждое свое высоко, свое небо. У Георгия Б. на небе идет золотой дождь, там вкусно кормят, наливают и подкладывают сисястых див – он показал мне в телефоне фотографию своей новой пассии.

Странное впечатление я произвожу на людей. Почему мне доверяют даже те, кого мне совсем не жалко? Если и жалко, то чуть-чуть. Разве что за то, что они лежат мордой в грязи и не знают этого, думают, что стали как боги – всемогущие и бессмертные.

Я стояла у окна, за которым разгоралась весна, новая жизнь. Надо как-то смиряться со всем – с подлостью Мариши, доброй, любящей сестры, с подлостью Эварса, человека из другого мира, с подлостью Саши, готового и дальше обманывать нас обеих – и Вику, и меня. Или – нет? Всё не так? Я считаю подлостью Маришину любовь ко мне? Я считаю подлой широкую, открытую душу Эварса? Я считаю, что Саша подличает, а он просто любит двух женщин – любит искренне?

Если бы я могла сегодня попросить что-то у Бога или у волшебника, я бы попросила стереть мне память. Начать всё с чистого листа. Чтобы я могла идти по весеннему парку и радоваться нежным листочкам, тугим почкам, свежему ветру, улыбаться, глядя на щебечущих птиц и на бегающих с хохотом малышей, дышать полной грудью, которую не теснят ни сожаления, ни обиды, ни раскаяние, ни сомнения. Почему я не бабочка? Я согласна прожить совсем короткую жизнь, но без страданий, обид, слез. Летать по солнечному саду и радоваться ярким цветам. А назавтра стать пыльцой или радужным отражением в чьем-то окне.

Вчера перед сном я искала в Интернете психолога для психолога. А сегодня утром, когда я включила компьютер, мне уже предложили релаксационную бочку с хвойным отваром в Карелии, горячие источники в Тюмени и дорогого московского психиатра, который обещает вывести из любой тяжелой жизненной ситуации. Я удалила историю поиска в компьютере. Где внутри меня этот чип плохой памяти, который можно взять и удалить?

Глава 35

…Это несправедливо, это невозможно, так не должно было быть. Или это подарок – от Бога, в которого я почти не верю, от судьбы? Не знаю уже. Я понимаю теперь, почему меня так шарахает туда-сюда, почему я не могу успокоиться. Такой простой и страшный ответ. Или не страшный – прекрасный. Не знаю. Не могу понять. Рассыпалась на кусочки, не могу себя собрать, не знаю, радоваться мне или закрыться чем-то с головой, постараться уснуть, чтобы проснуться и понять – это всё приснилось, это неправда.

– Лёля… – На мое плечо опустилась тяжелая рука. Только у одного человека в мире такая тяжелая рука, такой голос, похожий на мой и на мамин, такой легкий шаг. Я никогда не слышу, как она, такая большая, подходит ко мне сзади.

– Как ты меня нашла? Зачем?

– Лёлечка, не бесись. Мне надо сказать тебе что-то очень важное.

– Я не буду тебя слушать. Я не хочу с тобой общаться.

– Лёля… – Мариша села рядом со мной на поваленное дерево у воды, вытянула ноги, сбросила ярко-синие туфли с прозрачными каблуками, пошевелила пальцами. Зачем она делает такой яркий педикюр? А впрочем, какая мне разница. Я поднялась, чтобы уйти.

– Подожди. – Мариша обняла меня за ногу, ухватила за руку и постаралась еще прижаться ко мне головой.

Я не смогла ее оттолкнуть, стояла, молчала. Мариша тоже молчала.

– Сядь, Лёля, пожалуйста.

Я села на бревно, кляня себя за малодушие. Ну сколько можно подчиняться Марише! Просто что-то в ее голосе показалось мне странным.

– Лёля… Никто не знает…

Я взглянула сбоку на сестру. Бледная, под глазами синяки, щеки впали, пухлые Маришины щеки с неизменным упрямым румянцем осунулись. У меня ёкнуло сердце.

– Ты больна? Говори! Что случилось?

Мариша покачала головой и отвернулась. Плачет. Я повернула к себе ее голову. Нет, Мариша смеялась.

– Лёля, я беременна. Я жду двойню.

Я потихоньку обошла бревно и села с другой стороны.

– Я тоже.

– Что? – Мариша даже подскочила и чуть не свалилась с бревна. – Ой…

– Да.

– Ты – беременна? От кого?

– А ты от кого? Вопросики такие задаешь.

– От Вали, фу ты, у меня всё уже в голове перепуталось, какого Вали… Валя – это мой шофер, пенсионер, при чем тут он, заговариваюсь… От Валеры, от аспиранта! Ты его видела.

– Насколько он моложе тебя?

– Какая разница? Он здоровый. Нормальный. Из хорошей семьи. Уши ровные, затылок крепкий, статный мужчина, с мозгами, без вредных привычек, вообще без привычек. Гнется в разные стороны, хобби странных нет. Работа-учеба-дом, поел-подумал-написал две формулы – лег спать.

Тут уже засмеялась я:

– Ты выйдешь за него замуж?

– Пока не знаю. Но рожать буду.

– Какой у тебя срок?

– Три с половиной месяца. А у тебя?

Я вздохнула:

– Тоже.

Мариша засмеялась:

– Ну вот, родим сразу троих.

– Четверых, – тоже улыбнулась я. – У меня тоже будет двойня.

– Двойня… от – Саши, – медленно уточнила Мариша.

– Нет, – покачала головой я. – От того, кого мне подослала моя добрая старшая сестра. От залётного иностранца.

Мариша махнула рукой:

– Неважно! Он здоровый?

– На голову?

– На тело! Ну и на голову тоже.

– Вроде здоровый. Улетел только залётка.

– Что теперь жалеть! Не жалей! Вырастим! Оформим тебе частный садик, будешь директором, там всякие льготы будут положены, вычеты, будет у тебя в садике двое своих и двое моих. Я буду платить тебе зарплату и заказывать клоунов на детские праздники, за свой счет. – Она осторожно обняла меня. – Ты простила меня?

Я пожала плечами:

– Я же глупая и добрая. И беременная. Конечно, простила. Как назовем детей?

– Если будет среди них хотя бы один мальчик, назовем его Аристарх, согласна?

Я даже фыркнула:

– Почему – Аристарх?

– Ну, как патриарх, только А-ри-старх. Красиво. Ну ладно, или в честь папы Андреем. Тоже красиво. Вместе решим!

Я кивнула. Мариша обняла меня:

– Прости меня, Лёля. Я была неправа.

Я чувствовала, что Мариша так и не поняла, в чем именно она была неправа. Она уже решила, что всех четверых буду растить я. Она придумала имя мальчику, может быть, моему. Еще три минуты назад она не знала, что я жду ребенка, точнее, двоих. Но она уже решила, что я буду их всех растить. Не сомневаюсь, что имена всех остальных троих детей она тоже придумает. Встать, уйти, остаться одной на свете с двумя детьми в животе? Я поближе подвинулась к сестре. Она как-то подозрительно раскраснелась.

– Ты плачешь?

– Нет, нет… – Мариша вытерла большой рукой нос и глаза. Тушь размазалась, Мариша любит фиолетовую тушь, она расплылась угрожающими синяками, стала стекать вместе со слезами к ушам. Мариша изо всех сил постучала себя по щекам и несколько раз сильно выдохнула.

– Почему ты плачешь?

– Не знаю, – громко всхлипнула и перевела дух Мариша. – От счастья, наверное.

– Ты не умеешь плакать, ты некрасиво плачешь. А своих детей я буду воспитывать сама, – на всякий случай предупредила я, зная, что это бесполезно.

– Я детей буду только кормить. Воспитывать будешь ты. Из меня воспитатель никакой. Можешь заодно воспитать Валеру, он простоват. Не умеет есть ножом, плохо говорит, сильно машет руками, когда радуется. В общем, разберешься.

– Хорошо, – засмеялась я.

– Ольга Андреевна, это вы? – По дорожке шла пара, женщина отделилась, подошла ко мне. – А я думаю – вы или не вы. Вы так правы были! Я ведь вам сначала не поверила… Отлично себя чувствую сейчас, вижу смысл в работе, вот, стала общаться с коллегой, нашли общий язык… – Она выразительно хлопнула ресницами и счастливо засмеялась.

– Как ты, такая доверчивая глупышка, разбираешься в их проблемах? – покачала головой Мариша, когда женщина ушла.

Я не стала отвечать. Когда-нибудь, когда вырастут и уйдут мои дети, когда у меня будет много времени на прогулки, на отдых, я подумаю о том, почему я простила Маришу. Почему я ничего не чувствую, кроме любви и нежности, к своей старшей сестре, которая старше меня на четыре долгие минуты. А пока мне надо много сил, физических и душевных, потому что со мной произошло самое главное, что может в жизни произойти с женщиной. Точнее, еще не произошло, это только начало.

Еще совсем недавно я шла по этой же аллейке около нашей речушки и думала о том, как мы с Маришей одинаково бесполезны и несчастны на этой земле. А сейчас мы идем, несем в себе новую жизнь, мы прекрасны, мы полны смысла, мы самодостаточны. У Мариши даже есть недовоспитанный Валера. А у меня – десятки и сотни людей, которые придут ко мне, чтобы рассказать обо всем плохом, что произошло в их жизни. Я их не брошу. Как я могу их бросить? Детей будет няньчить Юлечка, в приемной, за стеной, а я буду слушать бесконечные истории своих посетителей, пытаться вытягивать их из темных омутов депрессий, тоски, одиночества. И в перерывах буду играть с детьми, похожими на меня и на Маришу, на Эварса, которого я, наверное, никогда больше не увижу (кто знает?), на Маришиного аспиранта, который или сбежит от властной Мариши, или сдастся ей окончательно в плен, на нашего папу, так рано ушедшего, и на маму, которая живет где-то далеко, в Австралии, и не знает, что скоро у нее появится сразу четверо внуков.

Может быть, мы так и расскажем нашим детям – о далекой австралийской бабушке, которая очень их любит, шлет приветы и подарки, книжки о кенгуру и необыкновенные сладости. Расскажем им, что в далекой прекрасной стране, до которой не добраться – это же огромный остров-континент с другой стороны Земли – живет на берегу океана самая лучшая в мире бабушка, которая выходит на берег рано утром и смотрит, как восходит огромное солнце, кормит дельфинов, которые подплывают к ней близко-близко, и кенгуру, которые подходят к ней без опаски. А в кармане у кенгуру – детеныш, или двое. Один – веселый, активный, рыжий, похож на мать, другой – поспокойнее, поглупее, более доверчивый и внушаемый, тоже похож на мать, тоже рыжеватый. Им тесно в одном кармане, но зато тепло и уютно. И рядом мама, которая будет носить их до тех пор, пока они не станут слишком большими и тяжелыми, не вылезут из кармана и не пойдут дальше по берегу океана, вместе или по отдельности. Однажды оглянутся – мама стоит всё там же и машет им рукой. Или им только так кажется.

Ноябрь 2021 г. – май 2024 г.

Москва

Content

Наталия Терентьева
Два солнца в моей реке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35