Ким Балков

ПРОКЛЯТИЕ БААЛЬБЕКА

Степная поэма

ВЕТВЬ ПЕРВАЯ

В третью луну месяца красных склонов Алга-хатунь увидела сон: ее охраняет тэнгри, одетый в золотые доспехи, а у входа в юрту лежит большая желтая собака. Она спросила у тетушки Уен, что бы это значило, и мудрая старуха, молитвенно сложив на груди смуглые руки, ответила, что к ней приходил светоносный Бодончар, который дал начало всему роду найманов. Он был сыном тэнгри и пятнистой лани Алан гоа. Никто не знает, правда это, нет ли? — но любой найман вырвет сердце тому, кто усомнится в безгрешности Алан гоа.

Алга-хатунь слабо улыбнулась и закрыла глаза. Ей было жаль себя. С тех пор, как рыжебородый Тэмуджин позвал на войну с меркитами славного Чанай-багатура, прошло девять малых кругов времени. Он даже не знает, что скоро у него родится сын.

В книге судеб написано, что внук светоносного Бодончара Амбагай сохэр однажды увидел, как в быстроструйной Толе купаются семь прекрасных девушек. Он подкрался к берегу и в зарослях сукая спрятал одежду одной из них. Заметив Амбагай сохэра, девушки с шумом выскочили из воды и превратились в белых лебедей. И только одна из них осталась. С жалобным видом искала она свою одежду, и не могла найти ее.

Амбагай сохэр взял девушку за руку и увел в лесистые горы Хэнтэя, где в ту далекую пору жили голубоглазые динлины. Она подарила ему восемь сыновей. Вот почему про найманов говорят, что они происходят от белых лебедей.

Небо черным войлоком накрыло степь. Алга-хатунь попросила тетушку Уен разжечь огонь в очаге, но едва старуха потянулась к аргальим лепехам, как в тоно сверкнула молния, и трижды прогремел гром. На улице раздались крики:

— Молния ударила в юрту Большого Бурхана!

Зашлись в лае собаки, жалобно заржал жеребец.

Тетушка Уен откинула полог юрты, и Алга-хатунь увидела, как хукерчины выводят из загона испуганных лошадей. Острая боль прошла через все тело. Она стиснула зубы и вцепилась руками в войлочную кошму.

— Абай-бабай, Отец вечно синего Неба, ты един на небесах и на земле, ты живешь в наших помыслах, ты властвуешь над нашими душами, прости нас, грешных, — беззвучно прошептала Алга-хатунь, и тотчас все смешалось и поплыло у нее перед глазами: рвущийся на дыбы жеребец, хукерчин с укрюком, горящее зарево на горизонте…

Когда Алга-хатунь очнулась, она увидела, что тетушка Уен держит на руках кричащего ребенка с огненно рыжими волосами.

— Радуйся, прекрасная Алга-хатунь, — сказала тетушка Уен. — У тебя родился сын.

Алга-хатунь прижала ребенка к груди и счастливо улыбнулась. Благословенна женщина, родившая сына! Но Чанай-багатур так и не узнал об этом. В безводной степи на границе с владениями Алтан-хана его сразила тяжелая стрела меркитского барласа.

Черную весть принес Хасар, брат благословленного Вечно Синим Небом Чингиса. Хасар сказал, что Чанай-багатур был великий воин. Он рубил врагов подобно небесному джанджуну — ангелу смерти.

Алга-хатунь даже не смогла похоронить мужа. Ей сказали, что вместе с другими павшими воинами Чанай-багатур погребен на вершине родовой горы Тэмэгэй, где покой мертвых стережет тысяча храбрых из личной гвардии Чингиса.

Нукеры Чаная вернулись с войны, обремененные богатой добычей. Они пригнали гурты овец и стада верблюдов. Их повозки ломились от ковров, бахты и драгоценной утвари. Они привели и рабов: жалких, испуганных, в рваных одеждах.

Алга-хатунь приказала отпустить их. Она родилась под свободной звездой и не привыкла видеть рабов в своей ставке. Но многим из них некуда было идти. Алга-хатунь сжалилась над ними, дала им одежду, лошадей и быков, и расселила их у предгорий Хэнтэя.

На сороковую луну после рождения Китбуги — так Алга-хатунь назвала сына, — к ее юрте подошли два странствующих монаха. Они были в пыльных хитонах из верблюжьей шерсти и круглых войлочных шапках с белыми крестами.

— Мир вам, — сказали монахи и низко поклонились.

— Пусть и с вами пребудут благополучие и счастье, — ответила Алга-хатунь.

— На все воля Божия, — смиренно произнесли монахи. — Слава Творцу, дарующему жизнь и отпускающему грехи.

— Что привело вас сюда? — спросила Алга-хатунь, и монахи ответили, что идут из Диарбекира. Путь их был далек и опасен. Они прошли через царство кызылбашей, спустились с бактрийских гор, и на верблюдах добрались до становищ найманов.

— Уже три века слуги Христа томятся в неволе, — хмуро произнес высокий и стройный монах с худым загорелым лицом и глубоко посаженными темными глазами.

— Мы хотим видеть того, кто спасется сам и освободит наш народ от власти нечестивых, — сказал другой, узкогрудый и нескладный, с длинным крючковатым носом и жесткой седой бородой.

— Почему вы ищете его здесь? — удивилась Алга-хатунь.

— Позволь нам взглянуть на твоего сына.

Алга-хатунь подвела монахов к люльке, где лежал маленький Китбуга, и они долго рассматривали его. Наконец высокий сказал:

— У него голубые глаза и рыжие волосы. Он спасется сам и вокруг него спасутся тысячи.

— Исполнилось пророчество, — поддержал его старый монах, и трижды перекрестил ребенка. — Своими деяними он превзойдет славного Елюй Амбаганя.

Алга-хатунь удивилась еще больше. Откуда чужестранцы знают про Елюй Амбаганя — ее далекого предка.

— Я бы не хотела, чтобы Китбуга повторил судьбу беглого вождя киданей, — сказала Алга-хатунь и надолго задумалась.

— Нам было видение, — нарушил молчание высокий монах. — Вдруг сделалось светло и видимо далеко окрест, как если бы на землю снизошла благодать.

— Вы пришли вовремя, — все еще находясь во власти тревожных мыслей, произнесла Алга-хатунь и провела странников в хоймор — место для почетных гостей.

Она велела слугам принести еду и питье. Монахи восславили Господа, но ни к чему не притронулись.

В юрту вошел священник Буха-заарин. Он имел крест и бубен. Все встали, приветствуя его.

Буха-заарин склонился над люлькой и, ударив в бубен, запел, призывая ангелов-эжинов:

«От распростертого объятия великого Неба,

Раскинувшейся широко матери Земли,

От золотого солнца и сияния алмазной луны,

От чистых струй Толы и Онона,

От священного огня и благодати монахов,

От сердец богатыря Чаная и прекрасной Алга-Хатунь

Прими силу, маленький Китбуга.

Пусть сопровождают твою жизнь

Безмерное изобилие и невыразимое счастье.

А, хурый!..»

На крещение Китбуги пришли лучшие люди всех восьми найманских родов. В отстроенной заново юрте Большого Бурхана с красной медной крышей и позолоченным крестом, гордо вознесшимся над лазоревой степью, собрались также старейшины выносливых урсутов и хабханасов, стремительных и беспощадных к врагам тубасов и ойратов, мудрых кэраитов и лунноликих джаджиратов. Не было только мятежных тайджиутов и меркитов, загнанных на обледенелые кручи бактрийских гор.

Чингис объединил разрозненные роды, дал им закон и новое грозное имя. Теперь все стали называться монголами. Он сурово наказал изменников. У тайджиутов вырезали всех, кто перерос колесо арбы. Такая же участь постигла бы и меркитов, но они вовремя покинули родные кочевья, и убежали под защиту Хана-Мелика, надеясь на помощь его многочисленного войска.

Буха-заарин восславил всех, кто пришел на крещение Китбуги.

— Черемухой да степным луком вскормленные, — сказал священник. — Вы доросли до нойонского величия. Корнем чжаухасана вспоенные, вы обрели надобную для праведной жизни мудрость. И да будет с вами мое благословение!

Китбуга не плакал, когда его окунали в холодную воду и окуривали ладаном, который принесли монахи из Диарбекира.

Старейшины одобрительно говорили:

— Он достоин своего отца.

— Воистину это так!

— И да не отступит он от пути, ведущего к истине!

Не заплакал Китбуга и в тот день, когда впервые упал с коня. А ведь ему было всего три года. Он лежал на каменистой земле и смотрел в бледно-сизое небо, как если бы увидел там что-то удивительное, поразившее его необычайною красотою.

Сохор-нойон, брат отца и старший в роду, поднял Китбугу и снова усадил на коня.

— Запомни, — сказал он. — Конь — твой слуга, когда ты садишься на него. Но если ты падаешь с коня, сам делаешься его слугой.

Китбуга не знал детских забав. С утра до глубокой ночи Сохор-нойон обучал его воинскому ремеслу и уйгурской грамоте. В девять лет Китбуга одной стрелой убил матерого изюбра с тяжелыми ветвистыми рогами, а в семнадцать уже командовал десятком воинов в отряде одноглазого Субудэя.

Сохор-нойон заказал для Китбуги саблю у старого дархана, Мастер выковал клинок из упругой тангутской стали. Когда Китбуга пришел к кузнецу, тот протянул ему саблю и сказал:

— Не вынимай попусту свой клинок из ножен. Защищай слабых и не унижай сильных. А если вдруг засомневаешься в себе, посмотри на лезвие — и ты узришь в нем нечто от души моей, и на сердце у тебя станет спокойней.

ВЕТВЬ ВТОРАЯ

«А если вдруг засомневаешься в себе, посмотри на лезвие — и ты узришь в нем нечто от души моей, и на сердце у тебя станет спокойней».

Китбуга вспомнил эти слова у гнилого, заросшего талой и будараном, озера, где одноглазый Субудэй остановил орду.

Чингис послал его наказать глупых меркитов. Они не приняли Джасак и стали изменниками. Но как это сделать? Меркитский Тоохта-беки соединился с кыпчакским Котяном. И теперь у них было вдвое больше воинов, чем у Субудэя. Однако его не зря прозвали великим багатуром. Союзники боялись его, и не решались напасть первыми.

Китбуга был наслышан о кыпчаках. Старые нукеры говорили, что они хитрее лисицы и кровожаднее шакалов, и вот теперь, чуя добычу, они уже три дня идут за ордой.

В десятке у Китбуги подобралась одна молодежь. Все воины были из разных монгольских племен. Они еще не знали жестоких превратностей войны и нетерпеливо искали встречи с врагом, но Субудэй не разрешал им раньше времени обнаруживать себя.

Китбуга сдружился с молчаливым богатуром Донаем из горного Тубаса, чьи вершины всегда покрыты снегом, и шустроглазым Хабичи, жаждущим подвигов и славы.

Хабичи был младший в роду, и, по обычаю баргутов, к племени которых он принадлежал, носил медную серьгу в ухе и посеребренный пояс. Вынужденное безделье действовало на него угнетающе. Как-то Хабичи увидел на каменистом склоне остроглавой сопки алый цветок кералынь, и, ударив жеребца камчой, стремительно поскакал по степи. Когда он, довольный, что поймал цветок на конец копья, вернулся в строй, Китбуга сделал ему внушение. «Зачем, уподобясь глупому суслику, попусту растрачивать силы? — сказал он. — Они еще пригодятся в бою».

Ночь пала на землю. На синем шелке неба появилась алая уздечка заката.

Субудэй выдвинул караулы далеко вперед и приказал всем отдыхать, не разжигая костров и не снимая доспехов.

Воины лежали прямо на земле, прижав к телу копья, сабли и стрелы.

Китбуга улыбнулся: Сохор-нойон велел взять ему в поход три пары белья из китайской чесучи. Он сказал, что чистое белье нужно обязательно надевать перед боем: когда в шелковую рубашку попадает стрела, она не рвется, а втягивается в рану вместе с наконечником, и его легче вытащить.

Китбуга так и не заснул в эту ночь. Он боялся, что враги застанут его врасплох, и мысленно читал Джасак:

«Повелеваем всем веровать в Единого Бога, Творца неба и земли, подателя богатства и бедности, жизни и смерти».

На рассвете Субудэй поднял орду. Скрипуче запели кибитки и арбы. Загыкали встревоженные верблюды.

Китбуга получил приказ соединиться с отрядом безносого Додай-Чербия, замыкающего движение войска. Это было обиднее всего. Его нукеры хотели первыми скрестить сабли с кыпчаками, а их, словно безродных хукерчинов, отправляли сторожить многочисленные табуны степных скакунов и гурты овец.

Субудэй был опытный воин. Он многое повидал на своем веку, и не хотел губить молодежь в мелких стычках и боях, которые не приносят славы.

Орда пришла в движение. Мимо Китбуги проносились сотни воинов в легких кожаных доспехах. Он глотал вязкую пыль, поднятую копытами их коней, и до боли в пальцах сжимал узорчатую рукоять кинжала. Его нукеры редкой цепью вытянулись вдоль песчаного кургана. Лица их были угрюмы и сосредоточены. И только Хабичи по своему обыкновению играл камчой. Но вот показались кэшиктэны, и Китбуга невольно залюбовался их выправкой и снаряжением. Все они были в чешуйчатых кольчугах и высоких шлемах с плоскими забралами. Каждый имел копье, меч и секиру. Колчаны их были полны стрел, а лошади покрыты тигровыми шкурами.

Субудэй ехал на белом верблюде. Он был спокоен. Слабый ветер скользил по высокой собольей шапке.

На знамени орхона был изображен серый кречет — благословенная небом птица.

Китбуга приложил руку к груди и почтительно склонил голову.

Девять коленцев знамени с хвостами яка, подобно ступеням лестницы, ведущей к престолу небожителей и тэнгри, висели один над другим.

Орда шла весь день и всю ночь. А потом еще день и еще ночь. К исходу третьей луны юртаджи донесли, что за рекой видели кыпчу.

Субудэй остановил орду на влажной равнине, заросшей камысом. Во все стороны поскакали гонцы с донесениями.

Тревожное ожидание боя передалось Китбуге и его нукерам. Додай-Чербия успокаивал их: кыпчаки никогда не решатся напасть на Субудэя. Но он ошибался.

Кыпчаки ударили в кожаные дабылбазы и с громкими криками бросились вперед. Их были тысячи. Издали они представлялись Китбуге асурами свирепого Хана Хурмаса, и ему сделалось страшно. Здесь все было чужое: курганы, травы, облака… Он не знал, куда бежать в случае неудачи. Родные степи, монголы называли их державой ранних жаворонков, остались далеко позади. Но Китбуга сумел подавить в себе страх. Он поправил шлем с кожаным назатыльником и сказал Донаю, что Субудэй ни с кем не хочет делиться славой. Тот молча кивнул.

Легкие отряды монголов, выпустив стрелы, сошлись с кыпчаками в рукопашной, а потом неожиданно обратились в бегство.

Разгоряченные погоней, кыпчаки не сумели сдержать коней, и со всего маху налетели на кэшиктэнов. Те опрокинули и смяли кыпчакскую лаву. Расстроенные, обезумевшие от страха толпы бросились к реке, но в зарослях камыса их уже поджидали лучники и копейщики.

Один из заблудившихся в степи кыпчакских отрядов выскочил прямо на нукеров Додай-Чербия.

Китбуга вовремя пригнулся. Над головой просвистели две мохнатые кыпчакские стрелы.

Китбуга вынул из сагадака желтоцветный лук с завитками из козьих рогов, и, свесившись с седла, выстрелил в скачущего на него всадника. Тот рухнул вместе с конем.

Додай-Чербия повел нукеров в атаку. Хабичи врезался в самую гущу врагов. Он рубил, как батор смерти, но кыпчаков было слишком много. Китбуга не успел помочь ему. Три рослых кыпчакских барласа в стеганых халатах подняли его на копья.

Донай закричал от ярости и боли. Он бросил саблю обратно в ножны, вынул тяжелую секиру и стал крушить наседавших на него всадников, опрокидывая их вместе с лошадьми. Кыпчаки в ужасе повернули коней, но Китбуга преградил им дорогу. Смуглолицый кыпчак в лисьем малгае и черном кожаном панцире бросил в него копье. Китбуга отбил копье щитом и ударил кыпчака саблей, но тот хорошо принял удар. Он ударил еще раз, и снова сабля ушла в сторону.

Кыпчак успел повернуть коня. Донай едва не достал его волосяным арканом. Китбуга бросился в погоню, но жеребец передними ногами угодил в волчью яму, и он вылетел из седла.

К вечеру все было кончено. На черном фоне мглилась, истаивая, узкая розовая полоса заката. Всюду, насколько хватало глаз, лежали убитые воины. Подобно безлистому дерисунху торчали копья и стрелы из мертвых тел…

ВЕТВЬ ТРЕТЬЯ

Подобно безлистому дерисунху торчали копья и стрелы из мертвых тел…

Со временем эта картина стала для Китбуги привычной. Он пришел к мысли, что не нужно бояться смерти. Книга судеб пишется на небесах.

Конь падает на скаку, мужчина погибает в борьбе. И дело не столько в воинском счастье и умении владеть оружием, сколько в том, что сокрыто в душе каждого нукера: в его стремлении к жизни и готовности умереть, если так угодно судьбе.

Китбуга осознал это на берегу Амуя, где произошла последняя битва с меркитами. Прижатые к реке, они защищались долго и упорно, а когда поняли, что уже никому не выбраться отсюда живым, разожгли погребальный костер, и сначала бросили в него своих жен и детей, а потом сами шагнули в огонь.

Субудэй мог бы захватить мятежного Тоохта-беки, но он дал ему возможность умереть свободным.

Чингис пришел в ярость, когда узнал о гибели меркитского вождя, и приказал орхону не показываться в ханской ставке до тех пор, покуда тот не измерит вершины гор глупых сартаульцев, вздумавших приютить у себя кыпчу.

В год Зайца тумэны Субудэя переправились через Амуй. Китбуга вел передовую сотню. Первыми, кого они повстречали на том берегу, оказались кыргызы. На лбу у них были горящие кресты. Китбуга спросил, зачем они это сделали, и кыргызы ответили, что поступили так по совету бродячих монахов из Диарбекира, которые на исходе третьей луны месяца Неистовства, когда солнце вылизало все реки, и скот падал от бескормицы, забрели в их кочевья. И еще кыргызы сказали, что давно враждуют с сартаульцами и готовы сражаться с ними. Слава о непобедимом каане с берегов Керулена уже достигла бактрийских гор, где живут храбрые джабдалы. Кожа у них черна от солнца, а лица словно высечены из камня. Они тоже ненавидят Хана-Мелика, и по зову великого каана могут напасть на сартаульцев с тыла.

Китбуга отослал кыргызов к Субудэю, и тот составил из них отряд лучников и копейщиков.

Орда медленно шла по широкой ковыльной степи. Величавые курганы расплывались в слепящем мареве. Глядя на раскаленные камни и морщинистые русла высохших рек, у Китбуги возникло такое чувство, что Субудэй завел их в подлунное ханство, где живут асуры.

Через три дня юртаджи принесли весть, что началась большая война. Сартаульцы убили послов, и Чингис со всем войском перешел Арайский перевал и предал огню цветущую долину Хорезма.

Субудэй получил приказ соединиться у реки Шин с ойратским Шиги-хутуху, который с налета взял древний Орунгечи, и на его окраине выстроил пирамиду из отрубленных голов.

Отступая, Хан-Мелик бросил даже свой гарем. Он мечтал о власти над миром, а оказался трусливее зайца. Нукеры Китбуги первыми ворвались в его степной дворец, где в одной из расписных комнат обнаружили султанских жен и наложниц.

Китбуга еще никогда не видел столько красивых женщин. Это была бы лучшая награда для его нукеров, но он не посмел нарушить Джасак, который гласил, что хан забирает половину добычи.

Китбуга велел нукерам выйти, и поставил у входа в султанский гарем Доная и двух кебтеулов.

Субудэй похвалил его:

— Ты сохранил для каана богатую добычу, и он щедро отблагодарит тебя.

Китбуга молча поклонился. И хотя он был доволен, что сумел угодить орхону, из головы не шла кареглазая наложница с тонким и гибким, как павлинья джига, станом. Она могла бы осчатливить любого нукера. Такие женщины не созданы для работы. Что станется с нею?.. Тревога не покидала Китбугу до тех пор, пока он не узнал, что Чингис, словно драгоценные камни из короны бежавшего падишаха, распределил его жен и наложниц между своими орхонами.

Хан-Мелик надеялся на помощь сына. Про Джелаль-ад-Дина из Хоросана говорили, что он смелый воин. Но одной храбрости мало, чтобы победить мудрого Субудэя. И Хан-Мелик призвал под свои знамена кызылбашей.

Три дня шел жестокий бой, а на четвертый Джебэ, Тохучар и Шиги-Хутуху ударили на сартаульцев с тыла. Немногим из них удалось спастись. После этой кровавой бойни вся страна оказалась в руках монголов.

Как огненный смерч пронеслись они от Хоросана до Астрабада, от Бамиана до золотых минаретов Хорезма.

Сартаульцы пытались защищать Отрар, но его стены не выдержали ударов стенобитных орудий.

Раззорив город, Чингис раскинул свой стан в пустынной степи Барусан-кеер. Он приказал ударить в большой барабан, и позвал на совет орхонов, туманей и беков.

Китбуга тогда впервые увидел каана. Чингис лежал на ложе из белого войлока и смотрел в прорезь шатра. Он был в синей джапанче. Увидев Джебэ-нойона, Чингис похвалил его:

— Когда-то ты именовался Чжир-хоадаем, но, перейдя ко мне от тайджиутов, стал настоящим Джебэ-пикой!

Радость победы была омрачена тем, что сыновья каана, взяв Отрар, не поделились с ним добычей. Заметив в толпе военачальников испуганных Джучи, Чагатая и Угэдэя, Чингис изменился в лице, бросил гневно:

— Ни у кого нет права нарушать Джасак. Я не посмотрю, что вы — мои сыновья, и велю сломать вам хребет.

— Государь! — воскликнул Субудэй-багатур. — Твои сыновья подобны соколам, которых натаскивают на схватку. Они только обучаются бранному житью. Не впали бы царевичи со страха в нерадение. А ведь у нас всюду враг — от заката солнца и до восхода его.

— Ты прав, — сказал Чингис и взмахнул золотым каанским буздыханом. — Повелеваю тебе и Джебэ найти кыпчакского Котяна. Изменники должны быть наказаны.

Субудэй приложил руку к груди, произнес решительно:

— Я найду Котяна. В мире нет места, где кыпчаки смогли бы укрыться от монгольских стрел.

ВЕТВЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В мире нет места, где кыпчаки смогли бы укрыться от монгольских стрел…

И это было действительно так. После разгрома на берегах Джейхуна, реки мутной и коварной, поглотившей тысячи гаскеров, хан Котян бросил несчастного Джелаль-ад-Дина, и увел кыпчакскую орду в привольные касожские степи.

Кыпчаки разбили кибитки в каменистой местности Терис-Тустук.

— Что будем делать? — спросил Котян у своего брата Бачмана, тот молча пожал плечами.

— Это наказание за наши грехи, — сказал старый Азарбук. — Много лет мы приносили несчастья соседним народам, и теперь духи покарали нас.

— Зря мы поддержали меркитов, — сокрушенно воскликнул горбоносый Ташукан. — Монголы упорны. Они не успокоятся до тех пор, покуда не изведут под корень все наше племя.

— Звезда кыпчаков уже давно закатилась, — вздохнул темноглазый, с багровым шрамом через все лицо, Улган. — Надо отправить карбекчи к Субудэю.

От этих слов у Бейбарса кровь закипала в жилах. Он рвался выступить на совете, но отец взглядом сдерживал его. Негоже молодому хану перебивать старейшин.

— О чем вы говорите, почтенные мурзы и атабеки, — вспылил гордый Ярун-бий. — Страх замутил ваш разум. Лучше погибнуть в бою, чем жить в неволе.

— Я согласен с тобой, — поддержал его Бачман. — Монголы не знают жалости. Они вырежут всех, кто перерос колесо арбы. Надо сражаться.

Бейбарс с восхищением посмотрел на отца. Его голос был тверд, как лунный камень в тюрбане несчастного Хана-Мелика.

Котян щелкнул пальцами. В шатер вошли два рослых воина в чешуйчатых бектерах.

— Трубите сбор, — приказал Котян. — Мы выступаем.

Он был старшим ханом, и на войне все подчинялись ему. Но теперь многим было непонятно, зачем покидать касожские степи, где никто пока не угрожает им.

В шатре повисла напряженная тишина.

Котян воткнул кингар в землю, произнес хмуро:

— Здесь мы подобны загнанному зверю, которого со всех сторон обложили охотники. Я попрошу помощи у своего зятя Мстислаба. У него много крепких воинов. Вместе с орусами мы одолеем монголов.

— Да будет так! — воскликнули мурзы и атабеки. — Мы выгоним Субудэя из нашей степи, и вернем Дешт-Ы-Кыпчак прежнюю славу.

После совета Бейбарс пошел к Сероктен, своей невесте. У нее были раскосые, цвета блестящей черной крови глаза и тонкие, похожие на половинки изогнутого лука, брови. Она никогда не заплетала волосы в косы, не занималась шитьем, как другие девушки, не заигрывала с молодыми гулямами.

В походе Сероктен носила тугой кожаный панцирь, на котором были изображены красный зверь, голубая птица и желтое дерево.

Бейбарс подарил девушке феску с павлиньей джигой. Сероктен звонко рассмеялась:

— Вайе, молодой эджегет. Я благодарю тебя за подарок, но было бы лучше, если бы ты принес мне не феску атабека, а голову монгола.

Бейбарс вспыхнул и выскочил из юрты. Тогда он даже помыслить не мог, что скоро навсегда потеряет Сероктен.

На рассвете Котян поднял орду и повел ее на соединение с Мстислабом. Субудэй шел следом.

Оба войска остановились на холмистой равнине Улуг-Ана, ее пересекала узкая бурливая река. Скоро подошли орусы. Они перегородили степь своими червлеными щитами.

Небо пылало закатом. Котян скрытно повел орду в обход, но Субудэй предупредил его.

Взревели от ярости ряды железных дада, когда они увидели передовые отряды монголов. Взвизгнули стрелы, и оба войска стремительно понеслись навстречу друг другу.

Бейбарс помнил, как ветер свистел в ушах, как Сероктен обогнала его на своем белом иноходце, как гордо размахивала она саблей. А потом… Что было потом?.. Грудь точно обожгло, стало трудно дышать. Он выпустил поводья, пытаясь вытащить из бектера стрелу, но конь взвился на дыбы, норовя сбросить седока на землю. Падая, Бейбарс увидел искаженное злобной гримасой лицо рыжеволосого монгола, который занес над Сероктен тяжелую саблю.

Ее красная феска с обломанной ветром павлиньей джигой стала медленно набухать кровью…

ВЕТВЬ ПЯТАЯ

Ее красная феска с обломанной ветром павлиньей джигой стала медленно набухать кровью…

Китбуга не испытал радости, когда Субудэй дал под его начало тысячу храбрых. Перед глазами стояло окровавленное лицо девушки, медленно сползающей с коня, и судорожно, как выброшенная на лед рыба, хватающей ртом воздух. Не было у него радости и тогда, когда на горизонте показались белые дымы родных кочевий.

Нукеры затянули веселую песню. Каждый из них привез домой богатую добычу, а его торока были пусты.

Сохор-нойон выехал ему навстречу на белом аргамаке. Он сказал весело, что, пока они воевали кыпчу, Чингис разгромил царство Алтан-хана. Сбылась вековая мечта монголов. Дракон был повержен. Чингис разбил хара-китаев, чжурчжэней и чжунсинцев. Взял Чабчиял, Наньгин, Дун-чан и Бегин. Он убил хашинского Бурхана, и теперь никто не будет угрожать найманам с востока. Но и это не обрадовало Китбугу.

Сохор-нойон почувствовал его душевное состояние, спросил, что его угнетает. И Китбуга ответил, что после кровавой битвы с кыпчаками на равнине Улуг-Ана внутри у него словно бы все окаменело. Он перестал радоваться жизни. Ему кажется, что асуры завладели его душой. Надо сходить к Буха-заарину. Он умеет заклинать бесов.

— Хорошо, — согласился Сохор-нойон. — Но после твоего возвращения мы обязательно сыграем свадьбу. У богатура Торалджина выросла прекрасная дочь. Она подарит тебе сына.

Всего три дня пробыл Китбуга дома, а на четвертый взял резной посох с медным набалдашником, и пошел на родовую гору Бурх-а Халдун. Напрасно Алга-хатунь уговаривала сына остаться. Китбуга сказал ей, что асуры отняли у него душу, и он хочет вернуть ее.

По дороге Китбуга поменял свою шелковую нойонскую одежду и высокие кожаные сапоги на дырявый халат простого хукерчина и стоптанные гутулы.

Вроде бы и рядом гора Бурх-а Халдун, а не сразу доберешься до нее. Три луны пробежало в небе, прежде чем Китбуга поднялся на скалистую вершину. Отсюда хорошо просматривалась вся найманская степь. Но не это сейчас занимало его, а маленькие синеокие цветы сагаан-дали. Было непонятно, как они могут расти на безжизненных камнях.

Буха-заарин появился внезапно.

— Я ждал тебя, Китбуга, сын Чаная, — сказал священник. — Ты проделал долгий путь. Но остались ли в тебе силы противостоять асурам?

— Да, — ответил Китбуга.

Про Буха-заарина говорили, что раньше он был великий воин. С двумя тысячами верных нукеров Буха-заарин опрокидывал целые тумэны и брал приступом большие чжурчжэньские города. У него было много скота и наложниц. Но после того, как потерял на войне сына, Буха-заарин раздал нищим все свое имущество и ушел в горы. С тех пор минуло столько лет, что даже быстроструйная Тола побежала в обратную сторону. Однако и сейчас Буха-заарин все еще силен и грозен. Он был выше Китбуги на целую голову. Вот только глубокие, чем-то похожие на русла высохших рек морщины да клочья седых бровей на широком, обтянутом желтою кожею лице выдавали его старость.

Буха-заарин развел костер и приготовил настойку из горных трав. Она была вязкой и горькой, но Китбуга через силу выпил целый кунган. Ему хотелось поскорее освободиться от асуров, чтобы снова почувствовать себя легко и свободно.

Над головой висело черное, усеянное тумэнами холодных иглистых звезд небо.

Буха-заарин сказал, что во времена Есугея в Китае жил ростовщик по имени Хашэнь. Он не знал, куда девать свои несметные сокровища, и возле дома разбил сад, где деревья были отлиты из чистого золота, а дорожки усеяны драгоценными камнями. Но пришли чжурчжэни и убили Хашэня, а сад его разрушили.

— Я никогда не стремился к богатству, — слабо отозвался Китбуга и облизнул пересохшие губы.

— Это хорошо, — задумчиво произнес Буха-заарин. — Сосна на протяжении многих лет все такая же стройная и красивая, а трава за год прекращает свое существование. Бери за основу все лучшее, что накоплено веками. Пусть учение Отца Вечно синего Неба, процветающее в наших степях, коснется твоей души по воле Творца.

У Китбуги кружилась голова, а все тело становилось каким-то вялым и слабым, точно бы уже не принадлежало ему. Перед мысленным взором мелькали картины сражений, слышались бой барабанов, храп коней и предсмертные стоны раненых. Наконец он увидел кыпчакскую ханшу. Лицо ее было подобно луне, а длинные темные волосы чем-то напоминали речные заросли.

Китбуга пригляделся и скоро заметил у нее за спиной какое-то странное существо с головой шакала и телом человека.

— Моя кровь не даст тебе покоя, — смеялась кыпчакская ханша. — Я заберу тебя в подземное царство Иблиса.

Девушка пыталась схватить его за горло, а у Китбуги не было даже сил сопротивляться. Но вот появился Хабичи. Три копья торчали из груди баргута. Однако он смело бросился на асуров и разметал их, а потом мечом отсек девушке обе руки…

Когда Китбуга очнулся, Буха-заарина уже не было. Только тлеющие угли костра и опрокинутый кунган напоминали ему о том, что здесь произошло ночью.

Китбуга тяжело поднялся, и, ступая меж камней, свернул на тропу, которая круто падала в распадок. Мир выглядел загадочным и интересным. Он вспомнил слова бродячих монахов из Диарбекира и решил найти древнюю киданьскую столицу.

Китбуга перевалил через скалистые хангайские горы, сплавился на плотах по бурливому Хилку, прежде чем в изножье Хомушэ набрел на развалины Карабалгасуна. Сначала он не понял, что раньше здесь был большой город, но, когда увидел заросший густой травой ров и разрушенные крепостные башни, остановился и присел на обломок гранитной плиты. Она была гладкая и теплая, словно бы люди только вчера ушли отсюда.

Яркий луч солнечного света скользнул по загнутому носку гутула, и в высокой, едва ли не в человеческий рост траве указал извилистую, уводящую в горы тропу.

Китбуга поднялся и пошел по ней, и скоро среди обомшелых камней обнаружил узкую черную плиту, на которой по-уйгурски было высечено имя Елюй Амбаганя.

Китбуга скрестил на груди руки и долго стоял так, вспоминая, как отважный предводитель киданей вывел разгромленную орду из охваченной огнем столицы Срединной империи. Казалось бы, киданям некуда деться. Они должны были неминуемо погибнуть в знойной пустыне. Но Елюй Амбагань сумел отвоевать для своего народа богатые степи на западе Турфана. Он разбил арабов и в изножье Хомушэ построил великий город.

Как все изменчиво и преходяще в подлунном мире! Елюй Амбагань спас свой народ от верной гибели, а люди забыли о нем. Умерло поколение тех, кто был с ним в трудные дни, и имя его затерялось в летах.

На горизонте темнела зубчатая полоса леса. Там, в Черном бору, нашел свою смерть кэраитский Ван-хан.

Китбуга подумал о том, что неспроста покоятся рядом два великих человека. Он вознес руки к небу и произнес потрескавшимися от ветра губами:

— Абай-бабай, Отец Вечно синего Неба, на милость Твою уповаю. Прими их в Свое Ханство и упокой с миром.

После поражения кэраитов у синих хангайских гор в Великой степи воцарилось девятиножное знамя Чингиса. Хвала рыжебородому потрясателю Вселенной, который никогда не преследовал своих подданных за веру! Он даже сломал хребет прорицателю Кокочу за то, что тот сеял смуту в душах молодых царевичей и переманивал от них людей, заставляя совершать камлания.

Китбуга вспомнил спор Буха-заарина с бродячими монахами из Диарбекира. Ему было тогда всего семь лет, а такое чувство, что это случилось вчера.

Монахи увлеченно рассказывали найманам о Царь-граде, где от Церквей с золотыми куполами рябит в глазах, а самую главную из них ромеи называют Святой Софией.

Буха-заарин удивлялся, говорил, что обитель Творца не может носить имя женщины. У Бога нет матери. Он есть начало и конец всему сущему. Раньше была только тьма. Скопления ее двигались беспорядочно, но однажды они приблизились к краю пространства, в котором они обитали, и попытались проникнуть за него, чтобы омрачить «царство света». Против них вышел сражаться первый человек земли. Силы мрака растерзали его тело и отняли душу. И тогда пришел Сын Творца Вечно синего Неба.

— Все, что связывает нас с этим миром, греховно, — задумчиво говорил Буха-заарин.

— Ты не прав, — горячились монахи. — Создатель мира несет людям благо дарующий свет, все созданное Творцом прекрасно. Только мы по душевной слабости и склонности ко греху не чувствуем этой красоты.

На другой день монахи покинули кочевья найманов, а Буха-заарин ушел в горы…

Всю зиму Китбуга прожил на опушке Черного бора, а по весне, когда склоны окрестных сопок сделались синими от цветов ургуя, отправился домой.

Мать так обрадовалась ему, что велела хукерчинам заколоть десять самых жирных баранов, и позвала в юрту музыкантов-хурчинов, чтобы они игрой на лимбе и морин-хуре услаждали его слух.

Китбуга еще никогда не видел ее такой красивой. Алга-хатунь нарумянила щеки, надела туйбу и шэмхургэ.

— Завтра сыграем свадьбу, — сказал Сохор-нойон, отпивая араку из плоской деревянной пиалы.

— Дай мне сначала стряхнуть пыль с гутулов, — улыбнулся Китбуга.

— Ждать больше нельзя, — возразил Сохор-нойон. — У Торалджина горячий нрав. Я еще летом обещал ему сыграть свадьбу.

Китбуга ничего не сказал и вышел из юрты. У входа нукеры играли в шагэ. Он хотел было присоединиться к ним, но раздумал, обошел юрту с другой стороны и присел на серый валун у резной коновязи.

Мысли рождались ровные и спокойные. Китбуга думал о предстоящей свадьбе, о детях, которых подарит ему Борогчин.

Китбуга проснулся утром от ржания сотен лошадей. От яркого солнца и пестрых нарядов рябило в глазах. Он был рад, что Буха-заарин пришел на его свадьбу.

Священник ударил в бубен и запел слабым старческим голосом:

— Бароо, бара, бара даа.

И вдруг, когда на жеребце вороной масти показалась одетая в разрисованные шелка невеста, Китбуга увидел у нее за спиной окровавленное лицо кыпчакской ханши. Она была все в той же красной феске с обломанной ветром павлиньей джигой.

Он понял, что никогда не избавится от этого воспоминания…

ВЕТВЬ ШЕСТАЯ

Он понял, что никогда не избавится от этого воспоминания…

Сероктен приходила к Бейбарсу даже тогда, когда, устав от бесконечных побоев и унижений, он рвал зубами вены на руках и бился головой о ребристое днище галеры.

— Вайе, эджэгет, — говорила она вкрадчивым голосом. — Тебе еще рано уходить к предкам. Ты должен отомстить за гибель Дешт-Ы-Кыпчак.

Но что он мог сделать? Двадцать лет Бейбарс был прикован цепями к вонючему днищу генуэзской галеры. Он слышал только свист бича над головой и лающие крики надсмотрщиков.

Бейбарс проклинал себя за то, что в последнем бою проявил слабость, и не бросился на монгольские копья.

Хабиру нашли его под грудой мертвых тел. Он сказал купцам, что является сыном хана Бачмана. Однако хабиру не поверили ему и отвезли его на невольничий рынок в Кафу.

Бейбарс никогда не забудет, как, закованный в цепи, он стоял на раскаленных от солнца плитах, и толстый купец в полосатой чалме пытался открыть ему рот. Он откусил краснобровому персу палец, и тот с ревом отскочил от него. А потом Бейбарса повалили на землю и стали нещадно бить палками.

Ненависть помогла ему выжить…

Галера подходила к Каиру. Бейбарс понял это по разговорам надсмотрщиков. Он знал, что генуэзцы хотят продать здесь старых рабов.

Едва корабль причалил к берегу, на его борту появились трое воинов в белых бурнусах и красных плащах.

Сердце чуть не выпрыгнуло у него из груди, когда Бейбарс услышал родную речь. Он воспринял это, как провидение свыше.

— Нет земли краше, чем Дешт-Ы-Кыпчак! — закричал Бейбарс.

На какой-то миг все стихло, а потом со скрипом отвалилась крышка люка, и кто-то крикнул в темноту:

— Если ты кыпчак, назови свое имя?

— Я Бейбарс, сын хана Бачмана.

Воина, который освободил его, звали Кутуз. Он был высок и широкоплеч, с круглым безбровым лицом и раскосыми темными глазами.

Кутуз отвез Бейбарса в цитадель Каира, где жили мамлюки, составляющие гвардию египетского султана. Почти все они по происхождению были кыпчаками. В какой-то миг Бейбарсу даже показалось, что время побежало в обратную сторону, и он снова находится в родных степях…

Когда Бейбарс окреп, Кутуз повез его в город.

Каир был шумен и многолик. Кутуз сказал, что город основал Амру, знаменитый полководец арабского халифа Омара. В его палатке свила гнездо голубка. Как раз с этого места и начинался великий Каир.

Улицы города были переполнены лавками, кофейнями, шумными торговцами и кричащими верблюдами.

Бейбарс с восхищением смотрел на белые и розовые, в пестрых куполах мечети, на узорные и тонкие минареты, на толпы феллахов и коптов, с безучастными лицами сидящих прямо на земле. Изредка попадались бедуины — худые, темноглазые, рослые. Все они были с огромными кинжалами, которые носили либо на спине, либо за поясом.

— Бедуины — смелые воины, — сказал Кутуз. — Но они не умеют драться строем. Только мы сможем защитить Каир. Аллах милостив, феллахи и копты доверяют мамлюкам.

Бейбарс с интересом слушал своего спутника.

В конце улицы находилась белокаменная мечеть. Кутуз спрыгнул с коня и постучал камчой по ажурным металлическим решеткам на окнах.

Смуглолицый мулла распахнул дверь, и, разутые, вступили они в прохладу и сумрак мечети.

Все стены были испещрены причудливой вязью арабских надписей.

Кутуз пал на колени, а Бейбарс лишь склонил голову. Он был еще далек от того мягкого и трепетного чувства, какое испытывают верующие в Храме, и молил Всевышнего о мести. Сероктен, озорная и звонкоголосая Сероктен!.. Он должен отомстить за нее.

Уже стемнело, когда они вышли из мечети. Все небо было усеяно крупными звездами, а у дальней кромки, там, где расплывался во тьме самый высокий минарет Каира, неподвижно застыл тонкий серп луны.

Ночью Бейбарс долго не мог заснуть. С открытыми глазами лежал он на жесткой циновке, слушая жалобную песнь пустынного жаворонка.

Всевышний сжалился над ним, и он снова стал воином, но тогда отчего так больно и горько на сердце.

Белая кость, сын хана, а простые нукеры командуют им.

Кутуз говорил, что ему нужно обязательно принять ислам. Таковы здешние обычаи. Мамлюки не имеют права жениться. Только смерть может освободить гаскера от клятвы, которую он дал египетскому султану. Но их владыка милостив. Каждую субботу, когда хабиру рыдают в своих синагогах о разрушенном Храме, в крепость приводят сотни наложниц. Они довольно искусны в любви.

Бейбарс согласился поменять веру. Впрочем, у него не было другого выбора. Кутуз привел к нему муллу, и каждый вечер они уходили к зеркальному пруду, где тот читал Бейбарсу суры из корана. У него была хорошая память. И скоро он знал наизусть десятки наставлений пророка.

Однажды к Бейбарсу привели высокую и стройную гречанку с удивительно белой кожей. До этой встречи он еще не знал женщин, и сначала обращался с наложницей грубо и неумело, однако потом стал понимать ее желания и не отпускал девушку до самого утра. Ему захотелось, чтобы она пришла к нему и в следующую субботу. Но вместо нее прислали нумидийку. Она была черна, как дочь Иблиса и неутомима в любви. А потом он познал кареглазую хорезмийку и застенчивую персиянку, которая боялась посмотреть ему в глаза…

Бейбарс быстро охладел к наложницам. Он сказал об этом Кутузу, и тот, изменившись в лице, произнес шепотом:

— Мы не вправе пренебрегать милостью султана. Если ты откажешься от наложницы, тебя отправят в каменоломню.

Бейбарсу стало грустно. Вдруг до боли в груди ему захотелось снова оказаться в родной степи. Он мысленно увидел могучего орла, степенно и гордо восседающего на остроглавом кургане, каменное изваяние и косяки длинногривых лошадей…

— Мы должны терпеть и ждать, когда придет наше время, — сказал Кутуз. — Скоро мамлюкская сабля распространит свет истинной веры по всему миру, и горе тому, кто встанет на нашем пути.

— Слышал ли ты что-нибудь о моем отце? — неожиданно спросил Бейбарс.

Кутуз внимательно посмотрел на него, ответил:

— После резни на Калке мы ушли к уграм. Степи их были широки и привольны. Мы радовались, что обрели здесь покой. Стада наши увеличивались с каждым годом.

Кутуз замолчал, как бы собираясь с мыслями, продолжил немного погодя:

— Монголы налетели, как ураган. Они проникли в степи угров через «урусские ворота» в горах. Король Белла разослал во все концы страны гонцов с окровавленными саблями. И скоро в его столице собралось великое воинство. Здесь были угры и хорваты, черные булгары и кыпчаки.

Каждое слово давалось Кутузу с трудом. По всему чувствовалось, что он тяжело переживает случившееся.

— Напрасно хан Котян умолял короля не выходить из города, — промолвил Кутуз и закрыл глаза. — Глупые атабеки угров убили его. Монголы смеялись над нами. Мы сгрудились на тесной равнине и были совершенно беззащитны. Из семидесяти тысяч войска на поле боя полегло шестьдесят. Хан Бачман храбро сражался и погиб. Лишь с несколькими гулямами я ушел в Рум, а оттуда морем добрался до Египта.

— Я благодарю тебя, атабек, что ты сказал мне правду, — задумчиво произнес Бейбарс, и Кутуз обнял его:

— Аллах милосерден и всемогущ. Скоро мы обретем великую силу и освободим мир от слуг Иблиса…

ВЕТВЬ СЕДЬМАЯ

«Аллах милосерден и всемогущ. Скоро мы обретем великую силу, и освободим мир от слуг Иблиса…»

Клятва мамлюков достигла и лесистых отрогов карпатских гор, откуда спускались в долину грозные монгольские тумэны.

Китбуга увидел на камнях мертвого кречета и подумал, что скоро смерть соберет в здешних местах богатый урожай.

На небе тоже шла большая война. Демон Шара-Хасар и злые шумнусы задумали проглотить солнце.

Мудрая бабка Манзан-Гурмэ, что с рождения мира держит чашу добра и зла, попросила небожителей и тэнгри найти славного Бухэ-Бэлигтэ.

Шара-Хасар убивал всякого, кто встречался ему на пути. Напрасно прекрасная Наран-Гохон, дочь солнца и жена первого багатура восточных небожителей, звала Бухэ-Бэлигтэ на помощь. Он был далеко отсюда. И тогда Наран-Гохон обернулась жаворонком, и, перелетев через вечное море Манзан, нашла своего мужа в цветущей долине Морэн. Она сказала ему, что злые шумнусы раззоряют их ханство.

Бухэ-Бэлигтэ вскочил на коня и помчался навстречу асурам. Когда багатур скрылся между облаками, Наран-Гохон опустилась на колени и горько заплакала. Она знала, что Бухэ-Бэлигтэ низвергнет Шара-Хасара с небес, но и сам будет смертельно ранен в этом бою…

На рассвете призывно заиграли боевые трубы, и тысячи ляхов с развернутыми знаменами пошли в атаку. Они наступали весело и беспечно, совсем не заботясь о флангах.

Китбуга дал им возможность переправиться через бурливую реку, а потом бросил навстречу асов Вихря. Они осыпали ляхов тучами стрел и сошлись с рыцарями в рукопашной. Завязалась бешеная круговерть битвы.

Асы сражались отчаянно. Сбитые с коней, они продолжали драться пешими, с одними ножами и сулицами, бросаясь на тяжелых латников.

Ляхи уже праздновали победу, когда у них в тылу появились нукеры из хошунов Халхи, Чахара, Ордоса, Тушэта и Джарута. Среди них был и его сын Архай.

Он служил под началом Доная, и Китбуга просил бека, чтобы тот присматривал в бою за молодым нукером.

Ляхи не выдержали удара и стали сдаваться в плен, но монголы не знали пощады, и скоро вода в реке покраснела от крови, и вышла из берегов.

После боя Китбуга позвал к себе Вихря. Тот был в рваном чекмене, сквозь который просвечивало худое жилистое тело, и лихо заломленном набекрень малгае.

Китбуга поблагодарил его и отправил на соединение с царевичем Бандаром.

Утром тумань собрал на совет всех беков и нойонов. Пришли могучий Донай, славный Магнай-багатур, неутомимый и яростный в бою Сэцэн-бокэ и мудрый Эрхэг из степного Тушэта. Все они прославили свое имя в многочисленных битвах.

Китбуга сказал, что немецкий король Генрих Благочестивый собрал против них лучших рыцарей вечерних стран. Скоро они будут здесь. У них есть два пути: либо отступить к урусам, либо завязать бой и вывести рыцарей прямо на орду Бандара. Он просил нойонов и беков хорошо подумать, прежде чем принять решение. Кони устали, а тумэн отягощен добычей.

— Каждый из рыцарей дерется только за себя, — произнес Донай. — Надо отправить обоз и раненых к Бандару, а самим напасть на Генриха.

— Мы утомим их преследованием, — поддержал его Сэцэн-бокэ. — А потом повернем коней и вместе с Бандаром раздавим так же, как великий Бату раздавил угров и кыпчу короля Беллы.

Монголы еще не знали поражений и свято верили, что гибель в бою дарует им вечную жизнь в Деважане.

После совета Китбуга заглянул к Донаю. Он застал друга молящимся и осторожно, боясь потревожить его, опустился на край белой кошмы и поджал под себя ноги.

Когда Донай закончил, тумань сказал:

— Твои сотни пойдут первыми. Я не хочу, чтобы рыцари сразу смяли твоих воинов. На них много железа. Завяжи бой и отходи.

— Хорошо, — кивнул Донай, устраиваясь напротив Китбуги. Произнес немного погодя: — Одноглазый Субудэй всегда берег молодых нукеров.

Ночью они услышали топот многих тысяч коней и изготовились к бою, но скоро юртаджи донесли, что это царевич Бандар привел к ним свои победоносные тумэны. Хвала великому Бату, он достоин славы грозного потрясателя Вселенной!..

Битва еще не началась, а участь Генриха Благочестивого и его многочисленного доблестного войска была уже предрешена.

Рыцари построились в несколько линий и стали медленно двигаться вперед. И тотчас им навстречу вылетела свирепая монгольская лава, осыпала тучами стрел и дротиков, а потом, слегка подавшись назад, выгнулась полумесяцем и зажала лучшую конницу Европы в смертельные тиски.

Напрасно доблестные герцоги и бароны пытались вырваться из окружения. Монголы были повсюду. Длинными пиками с железными крючьями они стаскивали рыцарей с коней, набрасывали на них арканы и безжалостно волокли по земле.

Архай прославился в этой битве. Он взял в плен бургундского графа, и сам царевич Бандар похвалил его.

Китбуга думал, что теперь они повернут коней к последнему морю, о чем написано в книге судеб, но великий Бату приказал им возвращаться в родные степи. Тогда он еще не знал, что в Каракоруме на престол каана взошел Гуюк — злейший враг Бату…

Путь домой занял долгих четыре года. В безводных кыпчакских степях Китбуга потерял едва ли не треть своего тумэна. Они съели всех быков, верблюдов и запасных лошадей. Когда впереди показались заснеженные вершины Хэнтэя, Китбуга остановил тумэн и принес Создателю бескровную жертву.

Радость его скоро была омрачена известием о смерти Сохор-нойона. В последнюю луну зимы беловатого зайца он превратился в тэнгри и ушел к Творцу Вечно синего Неба.

Хукерчины говорили, что, почувствовав приближение смерти, старик сел на коня и ускакал в степь. Через три дня его истерзанное тело нашли в изножье родовой горы Бурх-а Халдун, а неподалеку обнаружили матерого волка с перерезанным горлом.

Воистину, конь падает на скаку, мужчина погибает в борьбе…

ВЕТВЬ ВОСЬМАЯ

Воистину, конь падает на скаку, мужчина погибает в борьбе…

Бейбарс не мог понять, почему рыцари из Сидона и Акры все время нападают на караваны паломников, совершающих хадж в Мекку. А недавно он узнал, что франки собирают большое войско, чтобы захватить Египет. Султан издал фирман, в котором призвал всех правоверных встать на защиту страны.

Семь глаз безумных у Иблиса, бесконечен путь к престолу Всевышнего. Объяснения хадисов были сложны и туманны. Они говорили, что мусульмане в равной степени почитают Инджиль Шериф и Коран. Правоверные с уважением относятся и к Мусе. Ведь Измаил является сыном Агари — наложницы Авраама.

Бейбарс спросил у седобородого Бургали, имадеддина из Багдада, в чем суть учения Мухаммеда? И старик как-то странно улыбнулся, ответил немного погодя, что простым смертным не дано понять откровения пророка. До Мухаммеда были Адам, Ной, Давид, Иса с Мэриам. И все они говорили правильно. Но со временем люди все перепутали, все забыли. И тогда пришел Мухаммед и сказал:

— Ла Илла иль Алла, Мухаммед расуль Алла.

Бейбарс поблагодарил суфия за беседу и ушел, довольный, что познал истину. Все просто. Надо только верить в Аллаха и уничтожать неверных. И тогда Всевышний пошлет к нему благословенную птицу Хумай, обитающую на краю земли.

В сражении под Дамаском Бейбарс не знал страха. Кресты на плащах рыцарей напомнили ему о рыжеволосом монголе, который убил Сероктен.

Бейбарс поднял коня на дыбы, и тотчас вся равнина огласилась гортанными криками. Тысячи мамлюков, блестя на солнце чешуйчатыми бектерами, стремительно понеслись навстречу рыцарям, с флангов их уже охватывали толпы арабов и берберов в полосатых бурнусах.

Франки в ужасе повернули коней к городу, надеясь укрыться за его высокими стенами, но мамлюки с ходу пошли на приступ. Они не обращали внимания на жестокие потери. Сотни гулямов, пораженных камнями и стрелами, сразу погибли у крепостных ворот, однако другие пробили стену.

Бейбарс спрыгнул с коня и бросился к разлому.

— Аллах Акбар! — закричал он, и тысячи мамлюков яростно подхватили его призыв.

Сверху на головы нападавших бросали тяжелые камни и лили кипящую смолу, но это не остановило мамлюков.

Бейбарс первым ворвался в город. Он был похож на свирепого барса, обезумевшего от крови. Кутуз с трудом вывел его из боя. Бейбарс ничего не понимал, кричал, что нужно истребить всех неверных, и рвался обратно в город. Он успокоился лишь тогда, когда по его узким улицам весело побежали алые языки пламени, и в воздухе резко запахло гарью.

Кутуз бросил к ногам султана богатую добычу из Дамаска и Асколона. Однако вместо награды Тураншах велел мамлюкам пересилиться из Каира на пустынный остров Аль-Бахр, расположенный в дельте Нила. Мамлюки не стали противиться, хотя в душе затаили обиду.

Они изнывали от жары и вынужденного бездействия на каменистом острове. Как-то после эзана Кутуз пригласил к себе в шатер Бейбарса, Кагера и Котлубяка.

— В этой стране ценят лесть, а не воинскую доблесть, — мрачно произнес Кутуз. — Султан окружил себя улемами и щедро раздает им титулы и награды.

— А не ожидает ли нас участь хорезмийцев? — спросил Котлубяк, и все надолго задумались, вспоминая, как в прошлом году султан велел мамлюкам истребить хорезмийцев, хотя они ни в чем не были виноваты перед ним.

— Что мешает нам сделать эту страну своей? — прервал Бейбарс затянувшееся молчание.

— Мы клялись султану в верности на Коране, — сказал Кутуз.

— Хорошо, — поддержали его Кагер с Котлубяком. — Только не забудь предупредить нас, когда султан прикажет истребить мамлюков.

Ночью в казарму мамлюков пришел Бургали. Он был в длинном черном плаще и войлочных туфлях с загнутыми носками.

— Что привело вас сюда, почтенный Бургали? — спросил Кутуз.

— Меня послала к тебе несравненная Шеджерет, — ответил имам.

Кутуз изменился в лице, услышав имя жены султана. Он позвал Бейбарса, и они втроем вышли на берег и сели в узкую, пропахшую рыбой лодку, и поплыли к султанскому дворцу. Никто из мамлюков не знал об их рискованной затее. Из оружия Кутуз с Бейбарсом взяли только кинжалы.

На другом берегу их встретили евнухи Шеджерет. Они тоже были одеты в черное. Стараясь ступать бесшумно, Бейбарс и Кутуз прошли через сад в султанские покои, где спрятались за резными мраморными колоннами.

Тураншах сидел на парчовой подушке и отпивал понемногу из щербетного кубка. Невозмутимо стояли вдоль стен ряды черных тавашей с обнаженными саблями.

Бейбарс еще никогда не видел султана. У него было морщинистое, оплывшее жиром лицо, узкая старческая грудь и короткие пухлые руки. Даже не верилось, что это тот самый Тураншах, от которого зависят судьбы стольких людей.

Султан трижды щелкнул в пустоту пальцами и приказал тавашам принести светильники. Когда они зажгли их, Тураншах медленно сполз со своего ложа. Лицо его налилось кровью. Он стал гасить светильники, срубая огонь саблей.

— Вот так я расправлюсь с мамлюками! — кричал Тураншах, даже не подозревая, что за колоннами прячутся его злейшие враги.

Когда султан успокоился, Бейбарс с Кутузом незаметно вышли из дворца, и ночь сразу поглотила их.

— Я пойду до конца, — сказал Кутуз, запрыгивая в лодку.

Они знали, что все кыпчаки поддержат их в заговоре против султана, но среди мамлюков было немало черкесов и туркмен, которые пришли в Египет после гибели Джелаль-ад-Дина.

— Ты великий воин, — произнес Бейбарс. — Но позволь мне первому обратиться к сарбазам.

— Пусть будет так, — согласился Кутуз. — Только нужно сделать султаном туркмена Айбека. Это сплотит нас.

На заре глухо заурчали барабаны и заревели боевые медные трубы, которые с трудом удерживают в руках десять крепких воинов. Толпы мамлюков, надевая на ходу бектеры, шумно выскакивали на улицу. Они были уверены, что началась большая война.

— Братья! — закричал Бейбарс, гарцуя на горячем вороном жеребце. — Султан предал нас неверным. Пора вернуть Египет на тропу Аллаха!..

— Пусть скажет Кутуз, — заволновались мамлюки.

— Вы все меня знаете, — произнес атабек. — Я не раз водил вас против неверных.

— Да, это правда, — одобрительно загудели мамлюки.

— Сегодня ночью мы стали свидетелями того, как султан распорядился истребить нас, — повысил голос Кутуз. — Он считает, что мамлюки больше не нужны Египту.

На миг все стихло, и Бейбарсу показалось, что мамлюки усомнились в словах Кутуза. Но тут взревели от ярости ряды непобедимых дада, и тысячи кривых сабель со зловещим свистом рассекли воздух:

— Веди нас, Кутуз!

Мамлюки опрокинули и растерзали жидкую цепь тавашей, которые попытались задержать их у входа во дворец султана.

Тураншах открыл окно, спрыгнул в сад и побежал к Нилу, но Бейбарс догнал его и одним ударом сабли отрубил несчастномуголову.

— Хвала Аллаху! — сказал Бейбарс подбежавшему Кутузу. — Мы стали хозяевами Египта.

Кутуз шумно перевел дух, бросил саблю в ножны и отвел глаза от окровавленной головы султана.

Создатель не вмешивается в дела смертных. Его суд вершится на небесах…

ВЕТВЬ ДЕВЯТАЯ

Создатель не вмешивается в дела смертных. Его суд вершится на небесах…

Когда умер Чингис, нойоны, тумани и беки возвели на престол каана Тулуя. Выбор пал на него не случайно. Он был не по годам рассудителен и мудр, и сумел убедить братьев не обнажать мечей друг против друга. Кэраитская царевна Соркактани-беки подарила ему четырех сыновей: Хубилая, Ариг-бугу, Хулагу и Мункэ. Все они были воспитаны в духе любви и уважения к истинной вере. За это их не очень жаловали черные монголы, которые при Угэдэе стали пользоваться большой властью.

Сегодня решалась судьба Великой степи, и Китбуга пошел на Курултай. Ему не хотелось, чтобы верх взяли сторонники Гуюка, своенравного и заносчивого сына Угэдэя. В год Лошади, когда реки только освободились ото льда, а трава еще не набрала силу, он оскорбил Бату и чуть не развязал в степи большую войну.

Кэраиты и найманы не хотели сражаться за Гуюка. Кто знает, чем бы все закончилось, если бы не внезапная смерть каана?.. На Великую степь снова легло черное траурное покрывало.

Бату распустил тумэны, и с тремя тысячами верных кэшиктэнов ушел на Итиль, где на месте разрушенного Булгара построил свою новую столицу.

Два года степь жила в тревожном ожидании. По улусам без устали сновали вестники Туракины и Соркактани-беки. Одни призывали монголов твердо держаться старой веры, другие ратовали за Мункэ, дескать, он мудр и справедлив, и сам Бату, старший в роде Чингиса, уважает его. Кто, как не он, достоин яшмовой тамги, на которой высечены бессмертные слова, омытые кровью многих тысяч нукеров:

— Бог на Небе. Хаган — могущество Божье на Земле…

На Курултай съехались лучшие люди всех монгольских племен. В открытой степи они поставили огромный пурпурный шатер, вмещающий две тысячи нукеров. Вокруг него располагались свирепые, высеченные из мрамора багатуры, призванные отгонять злых духов.

Китбуга взял на Курултай Архая. Ему хотелось подольше побыть с сыном, но едва они развернули юрту на пологом, заросшем тальником и осокою берегу Онона, как Хулагу позвал туманя к себе. Китбуга не посмел ослушаться и простился с Архаем, наказав, чтобы на Курултае он все время держался Доная.

Архай был высок и широкоплеч. По примеру Сохор-нойона он носил медную серьгу в ухе и никогда не расчесывал жесткие темные волосы.

Нукеры уважали его за храбрость. Китбуга не раз слышал, как они говорили, что в трудном бою он умеет поддержать и вселить уверенность в тех, кто уже давно растерял свои стрелы и надежды. Но тумань замечал в сыне удивительное равнодушие к добыче и воинской славе. Китбуга усматривал в этом влияние его матери, смиренной Борогчин, которая в любой войне видела только происки асуров…

Архай скрылся в степи, и Китбуга, сожалея, что ему так и не удалось поговорить с сыном, тронул коня к юрте Хулагу. Напротив нее гордо развевалось темно-фиолетовое знамя монголов, а по бокам стояли белые и красные стяги Орус-Кыпчак и Поднебесной империи.

Хулагу был в хорошем расположении духа. Он сказал, что Отец Вечно синего Неба явил к ним свою милость, и с этого дня в степи прекратятся раздоры и нестроения.

Китбуга и другие тумани вынесли из юрты резной трон из чистого золота и поставили его на вершине остроглавой сопки.

Сделалось необычно тихо, а потом вся степь взорвалась приветственными криками.

Китбуга заметил в толпе собольи шапки урусов, яркие кафтаны армян, и высокие чалмы посланцев багдадского калифа, и лисьи малгаи башкурдов, и шелковые халаты китайцев, и его охватила гордость, что здесь, на этих каменистых холмах, собрались представители стольких народов. И он закричал вместе со всеми:

— Бог на небе. Хаган — могущество Божье на Земле.

Откинулся расшитый тесьмой кожаный полог, и из шатра вышел Мункэ. Он был в черных гутулах, белом тэрлике и золоченных доспехах.

— Хвала Создателю! — облегченно вздохнул Китбуга. — Он услышал мои молитвы.

Кэбтеулы усадили Мункэ на трон.

— Мы желаем, мы просим, мы требуем, чтобы ты стал нашим ханом! — сказал Хулагу, и радостный гул побежал по холмам.

Но едва Мункэ взмахнул золотым каанским буздыханом, как в степи установилась звонкая тишина.

— Если вы хотите, чтобы я был вашим ханом, то служите мне мечом! — воскликнул Мункэ.

— Мы готовы! — закричали монголы в едином порыве, и тысячи сабель рванулись из расписных ножен…

Кэбтеулы разостлали на земле белую кошму, на которую усадили каана и его молодую жену.

— Взгляни ввысь и узнай Бога, — торжественно произнес Хулагу. — Если ты будешь почитать своих багатуров по их достоинству и силе и заботиться о простом народе, Бог даст тебе все, что ты пожелаешь.

— Но если ты забудешь заветы предков и нарушишь Джасак, — сказал Хубилай, младший брат хагана, — то сделаешься ничтожен и жалок. И у тебя не будет даже кошмы, на которой ты сейчас сидишь.

Он первым, давая знак орхонам и кэбтеулам, схватился за кошму. Они высоко подняли над головой Мункэ и его жену.

— А, хурый! — крикнул Хубилай. — Слава Хагану — Владыке середины мира, что есть середина всему…

В степи еще не смолкли радостные крики, а к Мункэ уже подвели несчастных сторонников Туракины.

Их раздели до пояса и бросили на землю.

Кэбтеулы ударили в барабаны, и Мункэ, сжалившись над заговорщиками, велел сломать им хребет. Они стойко, без единого крика, как и подобает знатным монголам, приняли смерть. Так в свое время погибли Джамуха и Джучи — названный брат и старший сын Чингиса…

Год Мыши принес большую войну. Армянский царь Гетум просил Мункэ о помощи против багдадского карифа. Он писал хагану, что агаряне не дают паломникам прикоснуться ко Гробу Господню.

Мункэ призвал к себе Хулагу и приказал ему наказать халибо-солтана.

Китбуга лично снаряжал свой тумэн. Он смотрел, чтобы каждый нукер имел по два колчана стрел, кожаную баклагу-борхото, далинг, где должно храниться сушеное мясо, хотя в случае крайней нужды любой монгол мог рассечь вену запасной лошади и утолить жажду кровью, а потом перевязать рану жильной ниткой.

Хулагу приказал уйгурам и киданям покинуть степи, лежащие между Каракорумом и Бишбалуком и навести мосты через бурные горные реки.

Собираясь на войну, Китбуга говорил, что она будет последней для монголов. Об этом написано в книге судеб. Но Борогчин не разделяла уверенности мужа. Однажды она не выдержала, сказала, что хорошо бы Архаю остаться дома.

Китбуга сдвинул к переносью желтые клочья бровей, спросил хмуро:

— Разве можно удержать в клетке вольного кречета?

Услышав их разговор, тяжело поднялась со своего ложа Алга-хатунь.

— Я подзадержалась на этом свете, — сказала она, щуря подслеповатые глаза. — Асуры уже давно стучатся в нашу юрту. Если ты не убережешь Архая, погибнет весь наш род.

Китбуга молча вышел из юрты и долго смотрел, как на горизонте медленно гаснет узкая розовая полоса заката.

Слова Алга-хатунь зародили в душе сомнение. Он хотел просить Хулагу разрешить Архаю остаться дома, но потом раздумал. Если сын узнает об этом, то будет презирать его.

На рассвете в ханскую ставку пришел Буха-заарин. Он был в боевых доспехах.

— Ты нарушил обет? — спросил Хулагу.

— Нет, — ответил Буха-заарин.

— Тогда что привело тебя к нам?

— Вам понадобится моя помощь.

Столпились стада за рвами, гурты и табуны. Нукеры не спеша седлали коней.

Китбуга знал, что впереди их ожидает долгая дорога, и не всем суждено вернуться к родным очагам.

Тумань отпил кумыс из деревянного иракского, обшитого серебром ковша, сказал, обращаясь к Буха-заарину:

— Благослови нас, ахай.

Буха-заарин снял тяжелый, потускневший от времени медный крест, поднес его к губам Китбуги и запел, ударяя в бубен:

— Абай-бабай, Отец Вечно синего Неба, сделай нас бесстрашными и неуязвимыми для стрел агарянских и помоги одолеть Мангатхая и злых шумнусов его…

ВЕТВЬ ДЕСЯТАЯ

— Абай-бабай, Отец Вечно синего Неба, сделай нас бесстрашными и неуязвимыми для стрел агарянских, и помоги одолеть Мангатхая и злых шумнусов его, — говорили монголы, и никто не мог остановить их, как если бы Создатель и в самом деле помогал им.

Кыпчаки выкликнули султаном Айбека. Это явилось неожиданностью для других мамлюков. Кыпчаков было больше всего, но они предпочли туркмена. В благодарность Айбек назначил Кутуза верховным везирем. А тот сделал Бейбарса командиром дворцовой стражи.

Багдадский кариф просил помощи у Айбека, но султан отказал ему.

Мамлюки глухо роптали. Они хорошо понимали, что над правоверными нависла большая угроза, и если султаны и эмиры не сумеют договориться между собой, слуги Иблиса возьмут Каир и снова обратят их в рабов.

Но Айбек ни о чем не хотел слышать. Он окружил себя музыкантами и танцовщицами и предавался безудержному веселью.

У Бейбарса было тревожно на душе. Его не радовали ни мелодичные звуки лютни, ни игривые наложницы, резвящиеся на ковре. Он думал, что правоверные слишком беспечны и легкомысленны. Хулагу раздавит Каир так же, как раздавил веселый Аламут и зеленую твердыню Дженашека.

Однажды ночью его позвала к себе Шеджерет. Бейбарс не посмел отказать жене султана, которая просила сопроводить ее в гробницы дэвов, хотя эта прогулка могла стоить ему жизни.

Пирамиды начинались сразу за дворцом. Шеджерет сказала, что в них живут духи великих людей. Бейбарсу стало не по себе, когда тропа, скользящая вдоль берега Нила, вывела их к гробнице первого владетеля Египта. Ночью черная пирамида выглядела устрашающе. Бейбарс замедлил шаг, прислушиваясь к каким-то непонятным шорохам.

— Это дэвы, — сказала Шеджерет. — Они стерегут покой мертвых.

Бейбарсу сделалось стыдно за себя. Чего он испугался: бездушных камней или едва различимых шорохов внутри них? Мертвые не имеют силы. Другое дело, если Айбек хватился своей жены и выслал за ними погоню… Если их поймают, ему не поможет даже Кутуз…

Они миновали огромную ступенчатую пирамиду и спустились в бесконечные черностенные катакомбы.

Летучие мыши шумно вспорхнули при их появлении.

Шеджерет прижалась к Бейбарсу всем своим гибким, дрожащим от волнения телом.

— Тебе страшно, атабек? — спросила она, блестя в темноте большими агатовыми глазами.

— Я не боюсь даже Иблиса, — ответил Бейбарс.

— Тогда обними меня.

Бейбарс удивленно посмотрел на Шеджерет, и женщина улыбнулась лукаво, сказала:

— А говорил, что ничего не боишься.

Она как бы невзначай толкнула его плечом, и Бейбарс схватил ее за руку, притянул к себе и поцеловал в длинную и тонкую, на которой разноцветными камнями переливалось ажурное серебряное ожерелье, шею…

Они вышли из лабиринта только под утро. Бейбарс удивлялся, что Шеджерет ведет себя с ним так, словно бы ничего не случилось. Однако на следующую ночь она снова позвала его в долину дэвов.

Гизе, Хуфу, Серапеум, — таковы были их потаенные гроты страсти. Соскучившиеся от бесконечного одиночества духи каждый раз открывали перед ними новые двери своих владений.

Шеджерет была искусна и неутомима в любви. Она умела делать то, чего не умели даже наложницы.

Находясь во дворце, Бейбарс думал только о своей возлюбленной и с нетерпением ждал ночи, которая снова бросит их в объятия друг другу.

Стояло время Шаму. Они неслись с Шеджерет на стремительных арабских скакунах вдоль зреющих полей ячменя и пшеницы, и ветер упруго бил в лицо.

Шеджерет спрыгнула с коня близ огромного каменного чудовища на берегу моря. Она была в широком халате красного шелка, в тройном ожерелье из рубинов, в толстых золотых браслетах на обнаженных руках.

— Это сфинкс — хозяин Египта, — сказала Шеджерет, указывая на чудовище рукой.

Туловище его было целиком высечено из гранита. Рядом с ним Бейбарс чувствовал себя маленьким и жалким.

Он попробовал обнять Шеджерет, но она оттолкнула его и пошла туда, где черным гранитом лоснились зубчатые скаты пирамиды Хуфу. Это было так непохоже на нее, что Бейбарс растерялся.

Шеджерет остановилась возле черной пирамиды, словно бы собираясь заглянуть внутрь, но потом раздумала, заспешила дальше. Бейбарс с трудом поспевал за ней. Ему было непонятно, почему они бросили коней и идут пешком?

Шеджерет привела его к гробнице халифа. С виду она была похожа на заброшенную мечеть. В усыпальнице окна горели цветной мозаикой, а на месте разрушенного входа висело черное покрывало с арабской вязью.

Шеджерет молитвенно сложила на груди руки и склонила голову. Она долго стояла так, шепча суру из Корана, а потом сказала, что до недавнего времени здесь находились два камня из Мекки — один синий, другой — розовый, но глупый Тураншах продал их купцам йеменским, и теперь над «страной солнца» нависла большая беда.

— Готов ли ты защищать Египет? — спросила Шеджерет.

— Я поклялся в этом на Коране, — ответил Бейбарс.

— Ты должен стать во главе войска, которое разгромит неверных, — сказала Шеджерет.

— А как же Айбек?

— Он не способен защитить Египет, — поморщилась Шеджерет. — Я дала евнухам двести магрибских динаров, и они скоро отправят его в долину смерти.

Бейбарс промолчал. Он любил эту странную женщину и не хотел подвергать ее опасности, но в тоже время не мог пойти против султана. Ведь Айбек тоже был мамлюком.

За всю обратную дорогу они не проронили ни слова. Едва на горизонте показались обрызганные солнцем минареты Каира, Шеджерет ударила коня тугой ременной плетью и, отрываясь от Бейбарса, понеслась наметом к открытым воротам султанского дворца.

Бейбарс задержался в саду. Он не знал, что говорить Кутузу. Его вдруг обожгла страшная догадка. Шеджерет сама хочет управлять Египтом.

Заметив в саду везиря, Бейбарс поспешил к нему.

— Где султан? — спросил он, подойдя.

Кутуз рассеянно посмотрел на него, ответил, усмехаясь:

— Султан с утра выпил много вина и теперь играет с евнухами в шары.

— Надо остановить его, — сказал Бейбарс.

— Зачем? — удивился Кутуз.

У атабека перехватило дыхание. Показалось, между деревьями стоит Шеджерет и с горьким сожалением смотрит на него.

— Ты что-то знаешь, — изменился в лице Кутуз. — Говори.

Бейбарс хотел уйти, но везирь остановил его:

— Мы погибнем, если не будем держаться вместе.

— Да, ты прав, — согласился Бейбарс. — Мы родились под одной звездой. Надо спасать султана.

Но было уже поздно. Когда они пришли на поляну для игры в шары, Айбек, задыхаясь, корчился в предсмертных судорогах.

Бейбарс так и не сказал Кутузу, что это Шеджерет подговорила евнухов отравить султана, но они под пытками выдали ее имя.

Шеджерет заключили в красную башню, и Бейбарс услышал ночью пронзительный женский крик:

— Будь ты проклят!

Он бросился к тюремному замку. Кованые железные ворота тяжело отворились перед ним.

Во дворе корчились от мук распятые на крестах евнухи.

Бейбарс в ужасе замер, увидев нанизанную на копье, с черными провалами вместо глаз и неестественно открытым ртом, где застрял кровавый обрубок языка, голову Шеджерет. Он представил ее муки и возненавидел Кутуза. Зачем, зачем везирь так жестоко поступил с Шеджерет?.. Ведь она хотела добра Египту.

На рассвете медный голос трубы возвестил о начале нового дня…

ВЕТВЬ ОДИННАДЦАТАЯ

На рассвете медный голос трубы возвестил о начале нового дня…

Хулагу был в ярости. Копыта монгольских коней топтали земли десятка стран, сотни племен и народов изъявили покорность великому каану с берегов Керулена, а его тумэны целый месяц не могут взять крепость, которую защищает горстка федаинов во главе с загадочным старцем горы.

Хулагу позвал к себе орхона и сказал:

— Я хочу, чтобы ты привел ко мне на аркане старца горы.

Мудрый Додай-Чербия — ран на его теле было больше, чем стрел в колчане у любого из нукеров — благоразумно промолчал в ответ, хотя знал, что им еще долго придется топтаться под стенами Аламута. Без стенобитных орудий крепости не взять, а обозы сильно отстали.

Юртаджи донесли, что видели на перевале чудовище зеленой масти с бычьим туловищем и лошадиным хвостом. Это старец горы, о котором по всему Дейлему идет дурная слава, напустил на монголов злого шумнуса.

Додай-Чербия не знал, что делать: то ли приказать нукерам рубить деревья и вязать штурмовые лестницы, то ли отрядить лучших воинов на поиски старца горы, но из них никто не знает здешних мест, и они легко могут угодить в засаду.

Китбуга решил прийти на помощь орхону, сказал твердо, что они погубят много нукеров, если решатся на приступ. Надо найти воду и перекрыть ее. А когда подойдут обозы со стенобитными орудиями, они не оставят от Аламута камня на камне.

Хулагу гневно сверкнул глазами и сломал в руках камчу. Услышав крик совы на перевале, он поморщился, сказал, обращаясь к Китбуге:

— Сова не может кричать днем. Это не птица, а мангус. Убей ее!

Тумань вытащил из сагадака боевой лук с завитками из козьих рогов, вложил в тетиву хангайскую стрелу, прицелился и выстрелил. До совы было триста гадзаров, но Китбуга знал, что убьет ее. Он еще никогда не промахивался с такого расстояния.

Внезапно солнце заволокли свинцовые тучи, и сова превратилась в шинхота. Это был дурной знак.

Хулагу изменился в лице, когда увидел, как стрела насквозь пронзила белого кречета, и он камнем рухнул в бурлящую пропасть.

— Я не хочу тебя видеть, — произнес хан, и Китбуга молча удалился.

Тумань знал, что это происки старца горы. Вчера к нему привели пленного кармата. Он не хотел отвечать на вопросы, и Китбуга приказал пытать его.

— Ты зря теряешь время, — сказал краснобровый перс из Хоросана, которого тумань взял к себе в советники. — Карматы не боятся смерти. Они служат черному Хасану, а тот уже давно продал душу Иблису.

Кармат упорно хранил молчание, хотя его тело жгли раскаленным железом. Он не проронил ни звука даже тогда, когда ему в уши стали заливать кипящее олово.

Отчаявшись, Китбуга приказал вырвать у кармата сердце и бросить его собакам.

Кебтеулы были поражены увиденным. Они еще никогда не встречались с таким врагом.

— Расскажи мне о карматах, — попросил Китбуга, и старый перс произнес, вздыхая:

— Я почти ничего не знаю о них. Карматы тайно вступают в свое братство, тайно вершат зло, и, погибая под пытками, хранят тайну своих деяний. Они всегда действуют под покровом ночи. Когда на небе загорается голубая звезда Зухра, карматы вылазят из своих горных убежищ и убивают ради собственного удовольствия.

— Зачем они это делают? — спросил Китбуга.

— Черный Хасан обещает райскую жизнь на небесах тем, кто больше убьет людей, — ответил перс и замолчал, напряженно глядя, как собаки рвут на куски окровавленное сердце федаина. Спустя немного добавил: — В Испахане один кармат, притворяясь дервишем, заманивал правоверных в засаду, где их убивали.

Китбуга вспомнил этот разговор, направляясь к расшитой темными крестами кибитке Буха-заарина, которая стояла чуть в стороне от других.

— Я творил молитву и бросал кости, — сказал священник вместо приветствия. — Архаты поведали мне, что нам не видать победы, если мы не усмирим злого шумнуса.

Китбуга был удивлен, что Буха-заарин сразу завел речь о Черном Хасане, но не подал вида, сел, поджав под себя ноги, на войлочную кошму.

— Старец горы обладает большой силой, — продолжил священник, — но вещество, которое я приготовил из печени изюбря, убьет его. Мы выступаем завтра на рассвете, и ты сделаешь все так, как я скажу тебе.

— Хорошо, — согласился Китбуга.

Ночью поднялась метель, и все дороги и тропы занесло снегом.

Китбуга и Буха-заарин с трудом продвигались по обледенелому перевалу.

Священник сказал, что Черный Хасан живет не в крепости, а в юрте у слепой вдовы. Это он, сговорившись с Гал Нурманом, вызвал метель, и теперь надо держать лук и стрелы наготове. Старец горы находится где-то рядом и внимательно наблюдает за нами.

Китбуга удивлялся Буха-заарину. Священник совсем не чувствовал усталости, хотя он был намного старше рыжебородого потрясателя Вселенной, чья звезда уже давно ушла в закат.

На перевале раздался страшный грохот, и сквозь метель Китбуга с трудом различил огромное, с бычьим туловищем и лошадиным хвостом чудовище, которое заслонило собой белесое небо.

Тумань натянул лук, но чудовище стало резко уменьшаться в размерах, а скоро и вовсе исчезло. Сначала он не понял, что случилось. Однако немного погодя увидел, как Буха-заарин шепчет молитву. На снегу валялся пустой кунган, в котором священник приготовил сильнодействующее вещество из печени изюбря, положившее конец власти злого шумнуса.

Метель улеглась, и на перевале сделалось необычно тихо.

— Я благодарю Тебя, Отец Вечно синего Неба, что Ты дал мне силы победить злого шумнуса! — воскликнул Буха-заарин и стал медленно оседать на землю.

Китбуга бросился к нему на помощь, но священник взглядом остановил его:

— Не дай уйти Черному Хасану.

Тумань осторожно, прижимаясь к скале, пошел по тропе, и скоро в обледенелой расщелине обнаружил желтолицего старца в высокой медвежьей шапке. Он пристально смотрел на Китбугу большими, глубоко посаженными темными глазами, однако его чары уже были бессильны.

Тумань проткнул старца копьем, а потом вырезал у него сердце и совершил жертвоприношение горе.

Небо содрогнулось, нахмурилось, и на землю упали холодные капли очистительного дождя.

Китбуга вспомнил про вдову, что жила неподалеку от крепости, и пошел дальше. Она уже знала, что случилось, и развела на камнях жертвенный костер, который должен был ее поглотить.

Китбуга одним ударом меча отсек старухе голову, а потом разрубил ее тело на части и сжег их.

Он сделал все так, как велел ему Буха-заарин, но не испытал желанного удовлетворения. Напротив, туманя разбирала досада, что два убогих старца едва не остановили грозное монгольское войско.

Когда он вернулся, Буха-заарин был уже мертв. Только теперь Китбуга понял, почему священник, который много лет прожил вдали от людей, напросился в этот поход. Он должен был поразить злого шумнуса, а сделав это, спокойно предал душу в руки Творца Вечно синего Неба.

Внизу грозно заревели боевые трубы. Это Додай-Чербия повел своих нукеров на штурм Аламута, но крепость была пуста. Узнав о гибели старца горы, карматы покинули ее и спустились в долину…

ВЕТВЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Внизу грозно заревели боевые трубы. Это Додай-Чербия повел своих нукеров на штурм Аламута, но крепость была пуста. Узнав о гибели старца горы, карматы покинули ее и спустились в долину…

Монголы предали Аламут огню и двинулись дальше. На подступах к Багдаду, про который говорили, что его коснулась крылом благословленная птица Хумай, дарующая царственность и бессмертие, они разметали жалкие отряды халибо-солтана и на плечах отступавших ворвались в город.

Не успел Хулагу принять ключи от Багдада, как алые языки пламени охватили копья минаретов и золоченые купола мечетей. Это армяне и сирийцы, воспринявшие поражение халибо-солтана как небесное возмездие за долгие века унижений, стали вершить расправу над ненавистными кадиями и муллами.

Хулагу велел прекратить грабежи и убийства. Он подарил армянскому патриарху дворец халифа, и тот, сравнивая хана с великим Константином, обещал ему любовь и помощь своего народа.

Мечети горели в Алеппо и Хомсе, Дамаске и Баниясе. Владетель Сирии, лукавый Насир, бросил свою страну на произвол судьбы, и Китбуга, посланный ханом для приведения в покорность всех агарянских племен, брал один город за другим. Тумань даже сожалел, что война протекает столь легко и успешно. Нукеры не должны расслабляться.

Китбуга отвел тумэн к Баальбеку. Его охраняла с востока знойная пустыня, растянувшаяся на многие тысячи гадзаров.

Тумань заставлял нукеров днем заниматься воинскими упражнениями, а ночью удваивал караулы, и далеко вперед высылал конную сторожу из асов и башкурдов. Он не очень верил льстивым арабам, которые говорили, что любой монгольский нукер стоит тысячи мамлюков, и они никогда не решатся напасть первыми. Китбуга знал, что в войске египетского султана были только кыпчаки и туркмены. Им нечего терять. Они обрели в Египте новую родину и будут сражаться до конца.

После проверки караулов Китбуга часто уходил на развалины Храма Солнца, разрушенного Хозроем. Напротив обезглавленных колонн и серых каменных плит, беспорядочно разбросанных по мертвому полю, высилась похожая на огромный шатер гора Джебель-Шейх.

Это место обладало какой-то удивительной силой. Китбуга чувствовал здесь горячее дыхание земли. Не раз случалось, что он мысленно садился на аргамак времени и уносился в далекое прошлое. Тумань видел отца, которого не знал при жизни, и Амбагай сохэра, Елюй Амбаганя и белых лебедей, увлекавших его в бесконечную небесную даль.

Однажды Китбуга повстречал на развалинах рослого монаха в грубом черном хитоне и больших кожаных сандалиях на босу ногу.

— Кто ты? — спросил Китбуга.

— Анастас, раб Божий, — ответил монах.

Китбуга с интересом присматривался к монаху. Лицо его заросло густым седым волосом. Были видны только глаза: большие, черные, непонятно о чем скорбящие.

— Это место проклято Богом, — сказал монах.

Китбуга удивленно вскинул брови, спросил:

— Тогда почему ты здесь?

— Хочу вымолить у Бога прощение, — вздохнул монах. — Видишь… — Он показал рукой на большой каменный куб, который стоял на помосте из черного базальта, украшенный луками, стрелами и фигурами тигра, кабана и слона: — Раньше Ливан был подлинным раем. Он утопал в исполинских кедровых лесах, но Каин погубил его.

Китбуге сделалось душно. Он расстегнул тугой ворот тэрлика, и Анастас увидел на могучей груди туманя почерневший от времени кипарисовый крестик.

— Откуда это у тебя? — спросил Анастас.

— Не забывайся, монах, — грубо оборвал его Китбуга.

Анастас понял, что сказал лишнее и отошел в сторону. Туманю стало жаль его. Сказал, подойдя к нему:

— Меня крестили монахи из Диарбекира.

Слабая улыбка тронула лицо Анастаса. Он вспомнил все: обледенелые кручи бактрийских гор, ковыльные кыпчакские степи, белую, с позолоченным верхом юрту Большого Бурхана.

— Чему ты смеешься, монах? — резко спросил Китбуга.

— Я давно ждал тебя, — ответил Анастас.

Ему хотелось признаться монгольскому туманю, что тот является его крестником, но вместо этого Анастас сказал, вытирая рукою слезы:

— Свершилось!.. Свершилось!.. Господь сподобил меня увидеть того, кто освободит Святой град от нечестивых агарян.

— Откуда ты родом? — поинтересовался Китбуга.

— Из Византии, — сказал Анастас. — Орел Зевса уронил над моей Родиной жертвенного быка. Великому Константину было повелено основать город знамением креста, явившимся в облаках над скутарийскими холмами.

— Ты хочешь вымолить у Бога прощение, чтобы Он вернул жизнь в долину мертвых, — задумчиво произнес Китбуга. — Но разве можно повернуть время вспять?

— Господь милосерден, — улыбнулся монах, перебирая блестящие черные четки. — На все Его воля…

Китбуга достал из далинга кусок тарака, протянул старику:

— Возьми. Это все, что у меня есть.

— Спаси Христос, — поклонился Анастас. — Но я не могу принять твое подношение.

— Почему? — удивился Китбуга.

— За грехи тяжкие я наложил на себя строгий пост, — сказал Анастас.

Китбуга попрощался со стариком и направился в лощину, где оставил хулэга. Пройдя несколько шагов, он спросил, обернувшись:

— Откуда ты знаешь, что я освобожу Святой град?

— Мне было видение, — ответил монах. — Но для этого нужно много молиться. Ты придешь завтра?

— Да, — пообещал тумань.

Слово Китбуги было крепче тангутской стали, но он первый раз в своей жизни не сумел сдержать его, и виною тому явилось предательство хромого Жюльена — сиятельного франкского герцога, владетеля Тира и Сидона…

ВЕТВЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Слово Китбуги было крепче тангутской стали, но он первый раз в своей жизни не сумел сдержать его, и виною тому явилось предательство хромого Жюльена — сиятельного франкского герцога, владетеля Тира и Сидона…

Рыцари креста были союзниками монголов, и никто не мог предположить, что, воспользовавшись их малочисленностью, франки бросятся грабить окрестности Газы. Они убили много людей, взяли богатую добычу и отошли к Сидону.

Китбуга был поражен. Еще вчера рыцари клялись ему в вечной дружбе, а сегодня совершили вероломный набег на его владения. Туманю не с кем было посоветоваться. Хулагу отвел войска в цветущую долину Хоросана. Он считал, что сынам вольных степей незачем находиться в большом городе.

Хулагу пребывал в веселой беспечности. Багдадский кариф ежегодно присылал ему сотни красивых наложниц, тюки серебряных мискалей, много алого сукна, бахты и ковров.

Китбуга вызвал к себе Доная и сказал, чтобы тот догнал Жюльена и выяснил с ним возникшее недоразумение.

Тумань не хотел войны. Замки христианских рыцарей прикрывали Сирию, которую уже окружали войска мамлюков и многотысячные толпы арабов, с запада.

Про хромого Жюльена ходила дурная слава. Сирийцы говорили, что герцог за долги заложил тамплиерам свою сеньорию и убил родного дядю, отказавшего ему в наследстве.

Китбуга бросил кости, и они показали, что быть беде. Он хотел остановить Доная, но бек находился уже далеко от ставки.

Донай взял с собой всего десять нукеров. Среди них был и его сын Архай.

Они догнали рыцарей недалеко от Тира. На узкой песчаной косе, отделяющей город от моря, было много погребальных камер и колодцев, перемешанных с гротами страсти, которые получили название «сетей смерти». Здесь Донай и принял свой последний бой.

Бек не верил рыцарям и один поехал на встречу с хромым Жюльеном, приказав нукерам сразу отходить к Баальбеку, если крестоносцы вздумают напасть на него.

Франки попытались взять бека живым, но Донай поднял коня на дыбы и стал крушить их секирой. Удары его были страшны. Они разрубали тяжелые латы и кольчуги. Вокруг Доная образовалась целая гора трупов. Бек рвался к Жюльену, который находился позади своих рыцарей, и тот от страха приказал арбалетчикам убить неистового монгольского берсерка. Десятки стрел впились в его богатырское тело, однако Донай, истекая кровью, продолжал разить врагов. Бека с трудом стащили с коня и стали колоть тяжелыми копьями и рубить мечами…

Китбуга взревел от ярости и боли, когда узнал о гибели своего лучшего друга. Он прогнал Архая, который принес эту черную весть, поднял тумэн и сам повел его к Тиру и Сидону.

Услышав топот многих тысяч коней, Анастас вылез из своей пещеры. Он долго смотрел вслед удаляющемуся войску, и слезы катились по его впалым щекам.

— Я приведу на тебя, Тир, лютейший из народов, — шептал монах сухими, потрескавшимися от жажды губами, — и они обнажат мечи против красы твоей… Сделаю тебя городом необитаемым… Низведу к народу, давно бывшему, и помещу тебя в преисподней… Ибо возгордилось сердце твое…

Анастас уже знал о случившемся, и теперь на его глазах исчезала последняя надежда на освобождение Святого града. Он не успел сказать монгольскому туманю главного, что надо уметь прощать врагов своих и тогда Господь явит Свою милость.

О, Баальбек, город безумцев, низвергнутый в прах! Твои цари вздумали построить Храм до самого неба, и были наказаны. Ты снова искусил воинов Креста, и они стали убивать друг друга.

Анастас упал на каменистую землю и долго лежал так, прозревая будущее. Он видел тень полумесяца над зелеными скутарийскими холмами и желтую найманскую степь, оплакивающую своих сынов. Напрасно в зарослях камыса кричат белые лебеди, и воет волчица на остроглавом кургане. Проклятие Баальбека легло и на кочевья найманов.

Господи, прости и помилуй грешного раба Твоего!.. Анастас вдруг понял, что нельзя силой вернуть утраченное. Ему захотелось сказать об этом монгольскому туманю, но тот был уже далеко отсюда…

Рыцари Тира не ожидали, что расплата придет столь скоро. Они не сумели организовать оборону города и в ужасе устремились к Сидону, однако повсюду натыкались на монгольские сабли и копья.

Китбуга приказал не брать пленных. И скоро все погребальные камеры Тира были завалены трупами несчастных франков, а на том месте, где погиб Донай, вырос курган из отрубленных голов.

Монголы разрушили и сравняли с землей городские укрепления и двинулись к Сидону. Все живое в ужасе разбегалось перед ними.

Жюльен не решился выйти в поле. Его храбрость распространялась только на купеческие караваны и беззащитные сирийские деревни.

Рыцари считали монголов дикарями, которые не умеют штурмовать города. Они надеялись отсидеться за высокими стенами. Велико же было их удивление, когда в стане степняков появились тяжелые осадные орудия. Многие тогда поняли, что им не уйти из Сидона живыми и стали просить у Жюльена разрешения на вылазку, однако сиятельный герцог не позволил рыцарям умереть с честью. В его голове уже созрел коварный план.

Китбуга окружил Сидон баллистами и катапультами и стал забрасывать город огненными стрелами и горшками с зажженной нефтью. От первых же выстрелов вспыхнули ветхие кварталы ремесленников в нижней части города. Напрасно защитники Сидона пытались сбить пламя водой. Огонь бушевал повсюду. Рыцари поняли, что им не удержаться на городских стенах и стали отходить к замку. Они даже не знали, что Жюльен уже давно покинул их. За тысячу золотых генуэзцы взяли его на свою галеру и отвезли в замок тамплиеров.

Жюльен был настолько напуган, что на все вопросы храмовников отвечал только одно:

— Они не знают пощады…

ВЕТВЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«Они не знают пощады…»

Рыцари с презрением смотрели на Жюльена, который не мог сказать ничего вразумительного.

В большом тронном зале тускло горели свечи, оставляя на черном дубовом столе узкие дрожащие тени. За ним собрался весь цвет ближневосточного рыцарства. Здесь были граф Омонт Нормандский, Вильгельм Силезский, герцог Антэн Тулузский, братья Ордена Святого Иоанна Иерусалимского, князья Ливана и Антиохии, магистр Тевтонского Ордена благородный Ульрих фон Гауфштафен, Великий патриарх Ноя, рыцари королевского ковчега и гроссмейстер Ордена Тамплиеров Клермон-де-Малэ.

— Герцог пошел против воли Совета, — сурово произнес магистр Тевтонского Ордена благородный Ульрих фон Гауфштафен. — Монголы — наши союзники, а Жюльен вероломно напал на них и убил много людей. Это может привести к большой войне. Я требую наказать Жюльена.

— Нужно выдать его монголам, — воскликнул могучий и бесстрашный Вильгельм Силезский. — Он поставил под удар все наше братство.

Вильгельма Силезского уважали и боялись. Не раз случалось, что он в одиночку бросался на толпы сарацин и обращал их в бегство.

От страха Жюльен вжал голову в плечи. Сейчас его могли спасти только те, кому до начала рыцарского Совета он успел заложить развалины Сидона. Герцог не ошибся в своих расчетах.

— Бороться с магометанами с такими союзниками, как монголы, то же, что изгонять беса силою Вельзевула, — зашумели тамплиеры.

— Если сюда придут монгольские черти, они найдут слуг Христа готовыми к бою, — поддержали их братья Ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

— Но в рядах монголов много армян и греков, — возразил князь Антиохии Боумэнд VI. — Они горят желанием освободить гроб Господень.

— О чем ты говоришь, доблестный Боумэнд? — рассмеялись тамплиеры. — Греки хуже агарян, а армяне уже давно продали душу дьяволу. Разве ты забыл, что они не признают Папу?

Боумэнд, догадываясь, что госпитальеры и храмовники уже обо всем договорились между собой, пристально, словно бы желая найти этому подтверждение, посмотрел на Клермона-де-Малэ, но тот спокойно выдержал его взгляд, и князь невольно позавидовал выдержке гроссмейстера Ордена Тамплиеров.

— Я слышал, что греки выгнали наших братьев из Константинополя, — вступил в разговор граф Омонт Нормандский.

Как и все потомки викингов, он отличался буйным нравом и невоздержанностью в желаниях. Граф любил войну и совсем не знал, что такое честь и милосердие.

— Да, это правда, — ответил Клермон-де-Малэ. — Вчера гонец привез послание от Святого Папы. Рыцари на миг забыли о Жюльене и стали горячо обсуждать падение Константинополя.

— Святой Папа Климент IV пишет, что нужно быть твердыми в вере и ни в коем случае не идти на союз с еретиками, — повысил голос Клермон-де-Малэ.

— Его устами говорит Сам Господь! — одобрительно зашумели рыцари.

— А как быть с Жюльеном? — спохватился долговязый Антэн Тулузский.

Рыцари снова зашумели, но Клермон-де-Малэ поднял руку в железной перчатке, сказал твердо:

— Сейчас дорог каждый меч. Судьба герцога определится в бою.

Вздох облегчения вырвался из груди Жюльена, но Вильгельм Силезский положил ему на плечо свою тяжелую руку, прошептал угрожающе:

— Ты мой должник.

Рыцари еще спорили, как вести себя по отношению к монголам, даже не подозревая, что тень полумесяца уже легла на синайские пески…

С высоких минаретов Каира муэдзины тонкими голосами пять раз прокричали хвалу Аллаху, и Кутуз поднял мамлюков в поход. Он давно ждал этого часа. У него было шестьдесят тысяч крепких, спаянных железной дисциплиной воинов, которые люто ненавидели монголов и горели желанием вернуть себе родные степи.

Перед выступлением Бейбарс обратился к мамлюкам со словами:

— У нас есть выбор: снова стоять нагими и закованными в цепи и на невольничьем базаре ждать, когда тебя купят и отправят на галеры, или умереть в бою!

— Лучше погибнуть, чем быть рабами! — закричали мамлюки, и войска начали медленно покидать Каир.

По выходе из города Бейбарс остановил коня и с восхищением смотрел, как, блестя на солнце чешуйчатыми доспехами, проносятся мимо него передовые сотни. Еще никогда он не был так счастлив. Ему снова представился случай сразиться с монголами. Они отняли все, что у него было: несравненную Сероктен, отца, власть над гордым степным народом. О, с каким удовольствием он будет рубить слугам Иблиса головы!

Кутуз провел мамлюков в Газу тропой Мусы. Увидев врага, нойон Байдар не стал отсиживаться за городскими стенами.

Кутуз усмехнулся. Он знал, что у Байдара всего две тысячи воинов, но султан не мог предположить, что они будут драться с таким упорством. Бой длился до глубокой ночи. Расстреляв все стрелы, жалкие остатки монголов собрались у крепостных ворот и ощетинились копьями. Многие сняли с себя халаты, а это означало, что они приготовились к смерти.

Кутуз предложил монголам сдаться, но Байдар рассмеялся ему в лицо. И тогда эмир бросил на горстку храбрецов отборных сарбазов Бейбарса. Казалось, скоро все будет кончено, однако монголы неожиданно расступились, пропуская конницу, а потом сомкнули ряды. Бейбарс чудом остался жив. Монгольская сабля только оцарапала шею. Бейбарс просил у султана еще тысячу воинов, но Кутуз не дал. Ему больше не хотелось терять людей понапрасну, и он приказал лучникам расстрелять обезумевших слуг Иблиса.

Три стрелы разорвали отважному нойону грудь, но Байдар, истекая кровью, успел известить Китбугу о вторжении. Тумань велел похоронить багатура в каменной усыпальнице древних царей.

У монголов повсюду были глаза и уши. Спустя пять дней после битвы у Газы юртаджи донесли туманю, что Клермон-де-Малэ впустил агарянских вождей в Аккру. Рыцари выторговали себе мир. Они снабдили мамлюков зерном и оружием, дали свежих лошадей. Только магистр Тевтонского Ордена благородный Ульрих фон Гауфштафен и князь Антиохии Боумэнд VI воспротивились этому решению, и увели своих людей из города.

Путь в Диарбекир был отрезан. Теперь Китбуга мог надеяться только на собственные силы. За тумэном шли многочисленные толпы беженцев. Мамлюки повсюду жгли христианские храмы и резали армян и греков.

Оставаться в Баальбеке было опасно. Китбуга участвовал в десятках войн, но ему еще никогда не приходилось отступать.

Беженцы умоляли туманя не бросать их, и Китбуга взял всех несчастных с собой, хотя знал, что с ними вряд ли удастся пересечь пустыню, чтобы соединиться с Хулагу.

Монголы остановились у Назарета. Китбуга велел окружить лагерь кибитками и отправил гонцов к Хулагу, который должен был собрать новую конницу.

Как все изменчиво и быстротечно в этом мире. Боумэнд и армяне оказались осажденными в своих городах. Насир снова предал, и теперь у Кутуза было сто тысяч воинов…

Анастас знал, что его ожидает, но не пошел вместе с монголами. Он вылез из пещеры, когда мамлюки подожгли православный Храм в долине. Один из них, в высоком золоченном шлеме и развевающемся красном плаще, подскакал к нему на белом жеребце, спросил зло:

— Ты кто?

— Раб Божий, — ответил Анастас.

Мамлюк рассмеялся, ткнул старика копьем:

— Сейчас я поджарю тебя, слуга Иблиса!

Монах не удержался, упал на острые камни. Он вдруг увидел ковыльную степь, белую, расшитую тесьмой юрту и синеглазого младенца в люльке.

Мамлюк спрыгнул с коня, рванул саблю из тугих ножен.

— Боже, прости их, ибо не ведают, что творят, — захлебываясь кровью, прохрипел Анастас.

Он попытался встать, но мамлюк снова ударил монаха саблей, и отшельник, падая, увидел у него за спиной рыжебородого туманя с канжаром в руке.

— Не надо! Не надо!.. — ужаснулся Анастас. — Спасись сам и вокруг тебя спасутся тысячи!..

ВЕТВЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

«Спасись сам и вокруг тебя спасутся тысячи!»

Китбуга услышал эти слова неподалеку от Элеонской горы и вскочил на коня. Однако, проехав немного, резко осадил хулэга и повернул обратно. Показалось, что кто-то произнес:

— Дух его ведет в пустыню, в царство Азазела.

Китбуга испугался, но не за себя, нет, а за тех, кто стоял теперь под Назаретом и надеялся с его помощью вырваться в родные степи.

Тысячи черных стрижей кружили в небе, сверля полдневную тишину скрипучим верезжанием. Там, за горами, была Вифания — ветхая деревушка, окруженная запыленными терновниками. А чуть дальше, в каменистой пустыне, раскинули войлочные шатры передовые отряды мамлюков. Вчера асы Вихря поймали гонца Кутуза. Он вез письмо хану Золотой Орды Берке. Подтверждалось самое страшное, о чем Китбуга думал в последнее время. Хулагу не мог прийти к нему на помощь. Он боялся удара со стороны Золотой Орды и держал на границе три отборных тумэна. Еще один тумэн Хулагу отправил в Колхиду, чтобы усмирить непокорных грузин.

Хан Золотой Орды Берке предал своих единокровных братьев, вступив в сношения с Кутузом. Не зря сын Бату Сартак как-то сказал ему:

— Ты мусульманин, а видеть подле себя лицо агарянское для меня несчастье!

Берке отравил Сартака, а потом убил его сына Улакчи. Несчастная Боракчин-хатунь, вдова великого Бату, пыталась бежать к Хулагу, но нукеры Берке настигли ее у воложских порогов и казнили на дворцовой площади в Сарае.

Оставалась слабая надежда на помощь из Великой степи, но и она скоро исчезла. Киликийские армяне, которые ходили с караваном в Каракорум, принесли черную весть о кончине Мункэ. На два года вся степь погрузилась в траур.

С небольшим отрядом Китбуга метался по Галилее, ища слабое место в расположении войск Кутуза. И он скоро нашел его. Неподалеку от Капернаума стояли лишь арабы и берберы. Их были десятки тысяч, но они наверняка не выдержат лобового удара тяжелой монгольской конницы. У Китбуги сразу созрел план предстоящей битвы. Ложной атакой он скует основные силы Кутуза, а потом бросит кэшиктэнов на арабов и сомнет их.

Довольный, Китбуга свернул к озеру, которое хабиру называли Геннисаретским. Вода в нем была мутно-зеленоватая. На берегу озера, среди колючих кустарников и розовых цветов лежали огромные белые камни. Это и были остатки знаменитого Храма, куда столько раз входил Сын Творца Вечно синего Неба.

Глядя на лазоревые, казалось бы, вырастающие прямо из воды горы, Китбуга вдруг подумал о призрачности и непостоянстве земного мира. Еще вчера все живое трепетало и впадало в дрожь от упоминания одного имени монголов, а сегодня он вынужден предпринимать отчаянные усилия, чтобы спасти своих нукеров от неминуемой гибели.

Китбуга недовольно поморщился. Он был воин и не любил предаваться сомнениям.

— Урагша! — крикнул тумань и, хлестнув коня тугой ременной плетью, поскакал в сторону Капернаума.

Нукеры с трудом поспевали за ним.

Китбуга нашел в Капернауме лишь несколько старых хабиру. Они сидели на высоком крыльце единственного Храма и без устали читали молитву. Вернее, это была не молитва, а плач о Сионе, о покинутом рае и разрушенной стране.

Китбуга подозвал к себе седовласого старца в пегом хитоне из овечьей шерсти и спросил у него, есть ли в городе лошади.

Хабиру, боясь поднять глаза, робко ответил:

— Господь отвернулся от нас. Мы очень бедны.

Китбуга все понял и отпустил старика. Он вернулся к войску, когда на усталую от дневного жара землю легла густая черная полоса сумерек.

Тумань проснулся утром от ржания лошадей и рева многих сотен верблюдов. Это Архай возвращался из ночного набега на арабов.

Китбуга вышел из юрты в распахнутом халате, и тотчас вся долина огласилась приветственными криками. Он с восхищением смотрел на сына, который важно ехал во главе своего небольшого отряда, но стоило посмотреть на кремнистые холмы, как лицо туманя помрачнело. Все они были опоясаны рядами террас, на которых лежали толстые лозы ханаанского винограда.

Китбуга знал, что на этих холмах притаились десятки тысяч мамлюков, готовых по первому зову своего эмира ринуться вниз, чтобы уничтожить все живое…

ВЕТВЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Китбуга знал, что на этих холмах притаились десятки тысяч мамлюков, готовых по первому зову своего эмира ринуться вниз, чтобы уничтожить все живое…

Он вернулся в юрту, склонился перед образом Николы Архата и долго стоял так, шепча молитву:

— Абай-бабай, Отец Вечно синего Неба, спаси и сохрани верных сынов Твоих!.. Никола Архат, моли Творца всего сущего о нашей победе!..

Китбуга знал, что сейчас мамлюки обходят его войска. У них было сто тысяч сабель, а у него всего двенадцать.

Кутуз поставил Бейбарса в центре, твердо наказав ему ни при каких обстоятельствах не трогаться с места, а сам укрыл фланги в глубоких кремнистых лощинах. Он знал, что монголы хитры и коварны и наверняка попытаются, как это уже не раз бывало, ложным бегством заманить мамлюков в засаду. Но то, что скоро он увидел, превзошло все ожидания искушенного в боях полководца. Монголы решили атаковать в лоб. Кутузу даже показалось, что Аллах лишил их разума. Ведь монголов было почти в десять раз меньше.

Ожидание боя захватило Бейбарса. Он был красив в золоченных доспехах, высоком тюрбане с павлиньей джигой и красном плаще, который развевался на ветру, подобно крыльям птицы Хумай.

Перед лицом грозной монгольской лавы Бейбарс вынул из расписных, украшенных драгоценными каменьями ножен, кривую саблю, и, оборотившись к сарбазам, крикнул:

— Делайте, и увидит ваше дело Аллах и посланник Его, и все верующие!..

— Аллах Акбар! — закричали мамлюки, и тридцать тысяч отборных всадников понеслись навстречу асам Вихря и башкурдам Гемябека.

Монголы были полны желания победить. Они приободрились, когда увидели Китбугу. Он занял свое привычное место на каменистом холме возле девятиножного, с изображением белого кречета на синем полотнище, знамени. Этому учил его еще одноглазый Субудэй. Возле знамени уже находились Аткирах, Мэнгэту, Догчин и другие беки.

С холма хорошо просматривалось все поле битвы. Китбуга разделил тумэн на девять частей. Правое крыло составляли уйгуры Аткираха и Дадая, тумэн-ойраты, баргуты и урсуты Оголея, Нэкуна и Мэнгэту, левое — хабханасы, тубасы и ханкасы Ахутая, Намчина и Эмнэга. Чуть впереди находились тумэн-киргизы Догчина и Эршилту. В резерве Китбуга оставил кэшиктэнов Архая и «тысячу храбрых».

Его замысел был прост. Он решил постепенно вводить в бой свои войска, чтобы сковать под Назаретом все силы Кутуза, а потом бросить тридцать отборных сотен Архая на арабов и берберов, которые стояли у Капернаума. Кэшиктэны должны были смять их и вывезти из окружения многочисленные толпы беженцев.

Китбуга отдал Архаю всех лишних лошадей и верблюдов. Сын воспротивился его решению, но тумань напомнил ему о Джасаке, и Архай смирился. Они обнялись на прощание, и Китбуга отдал сыну свой канжар с крестом на фигурной рукояти.

— Это мой подарок будущему внуку, — сказал тумань. — Я хочу, чтобы ты продолжил наш род.

— Позволь мне остаться с тобой! — воскликнул Архай.

Китбуга недовольно поморщился, произнес резко:

— Ступай и сделай все, как я велел!

— Хорошо, — ответил Архай, и, вскочив на коня, повел кэшиктэнов к зеленым холмам Капернаума. За ними медленно потянулись испуганные толпы беженцев…

Асы и башкурды атаковали стремительно. Они метнули в мамлюков короткие сулицы, а потом резко взяли вправо, увлекая за собой самых горячих и нетерпеливых. Этого как раз и боялся Кутуз.

Напрасно Бейбарс пытался остановить их. Строй рассыпался, и первая линия сарбазов устремилась в погоню, но у кремнистой горы мамлюки напоролись на уйгуров Аткираха и Дадая. Они взяли нападавших в кольцо и почти всех перебили.

Китбуга усмехнулся. Кыпчаки так и не научились воевать.

Тумань взмахнул рукой, и в бой ринулись закованные в железные латы нукеры Ахутая, Намчина и Эмнэга. Они опрокинули правое крыло Бейбарса и погнали мамлюков прямо на засадные полки Кутуза.

Эмир был растерян. Бой складывался не так, как ему хотелось. Он бросил на помощь Бейбарсу двадцать тысяч свежих воинов. Но монголы ударили на левом фланге и прижали мамлюков к скале. Это Китбуга ввел в дело тумэн-ойратов, баргутов и урсутов.

Бейбарс медленно пятился к реке, и Кутуз отправил из резерва еще десять тысяч сарбазов.

Все мамлюки были в красных плащах. Со стороны войско Кутуза напоминало огромного огнедышащего дракона, которого с разных сторон атакуют маленькие и юркие степные волки. Они клочьями вырывают из его тела мясо, но вместо старого у дракона тут же нарастает новое.

В другой раз Китбуга вывел бы из боя свои сильно поредевшие сотни, однако сейчас он не мог этого сделать. От Архая еще не было никаких известий.

Сражение утратило прежнюю стройность и распалось на тысячи мелких схваток. Уже многие славные баторы пали в бою.

Китбуга видел, как Вихорь бросился прямо на копья мамлюков, как Гемябек, отчаянно работая саблей, одного за другим, зарубил пятерых мамлюков, а шестой сразил его, как могучий Эмнэг обратил в бегство целую толпу сарбазов.

Тумань обернулся к Догчину, который нетерпеливо ходил у него за спиной, и сказал:

— Настал твой час!

С диким воем покатились с холма сотни тумэн-киргизов. Они рассекли туловище дракона и устремились прямо к ставке Кутуза. Эмир бросил им навстречу десять тысяч мамлюков. В жутком безмолвии началась рубка.

Кутуз ждал последней девятой атаки, в которую монголы обычно вкладывают всю свою силу, но ее не последовало. Карбекчи сообщили ему о страшном поражении арабов у Капернаума, и эмир понял, что Китбуга обманул его. Одно было непонятно Кутузу, почему Китбуга, обрекая на смерть лучших нукеров, решил спасти каких-то армян и греков?..

Эмир еще колебался, когда Китбуга лично повел в атаку «тысячу храбрых».

Он с тоской смотрел, как мамлюки, не выдержав удара монгольских ветеранов, обращаются в бегство. Бейбарс умолял его о помощи.

— Хвалу Аллаху! — воскликнул Кутуз, простирая руки к небу. — Пришло время мамлюков.

Этого было достаточно, чтобы тридцать тысяч сарбазов вышли из кремнистых лощин, и сомкнули кольцо окружения.

Китбуга, истекая кровью, метался по растерзанному полю. Вся кольчуга была усеяна стрелами. Даже умирая, монголы не переставали верить в свою победу, и это придавало ему силы.

Под Китбугой убили коня. Он попытался выбраться из-под мертвого хулэга, но смуглолицый мамлюк ударил туманя саблей, и тотчас все померкло у него в глазах.

Сарбазы на руках принесли раненого Китбугу к белому шатру Кутуза и бросили ему под ноги.

— Ты храбро сражался, — сказал эмир. — Хочешь, я подарю тебе жизнь?

Китбуга слабо улыбнулся, ответил презрительно:

— Я был верным слугой Хулагу, а ты убил своего султана. Скоро мой хан поднимет новую конницу, которая, как море, зальет ворота Египта.

Кутуз дернулся, как от резкой боли, но сумел сдержать себя, произнес устало:

— Твоими устами говорит Иблис. Я дам тебе место в войске, если ты поменяешь веру.

Китбуга с трудом приподнялся на локтях, спросил, глядя в лицо эмиру:

— Как же я могу отречься от Вечно синего Неба?

— Исчадие ада! — закричал Бейбарс, и рванул саблю из тугих ножен…

Он узнал его. Это был тот самый рыжеволосый монгол, который убил Сероктен, но, странное дело, жестоко отомстив ему, Бейбарс не почувствовал желанного удовлетворения. Он бросил окровавленный клинок в ножны и, шатаясь, побрел к своему коню.

Кутуз хотел было помешать атабеку, но Бейбарс так взглянул на него, что эмир раздумал. Он в растерянности отошел в сторону, задумчиво глядя, как голова Китбуги покатилась к родным кочевьям, оставляя за собой узкую кровавую полосу, которая тут же прорастала синеокими цветами сагаан-дали…

Примечания

Ветвь первая

Тэнгри — Бог вечно Синего неба.

Найманы — монгольское племя.

Тэмуджин — имя повелитиля монголов Чингис-хана.

Меркиты — монгольское племя, которое не подчинилось Чингис-хану и было почти полностью истреблено.

Хэнтэй — монгольский Алтай.

Бурхан — Бог.

Хатунь — уважительное обращение к женщине.

Тоно — отверстие в юрте.

Хукерчины — пастухи.

Абай-бабай — обращение к Богу.

Святая Мэриам — дева Мария.

Барлас — воин, лазутчик.

Нукеры — воины.

Диарбекир — земля в междуречье Тигра и Евфрата.

Кызылбаши — персы.

Бактрийские горы — горы на севере Афганистана.

Кыпчакские степи — степи между Волгой и Доном.

Елюй Амбагай — легендарный вождь монголоязычного народа киданей. После разгрома чжурчжэнями в ХI веке империи Ляо увел часть народа в Восточный Туркестан, где основал собственное ханство.

Уйгуры — народ тюркского происхождения.

Хан Мелик — так монголы называли хорезмшаха Мохаммеда.

Субудэй-багатур — полководец Чингис-хана.

Дархан — мастер.

Ветвь вторая

Бударан — полынь.

Джасак — закон, степное уложение Чингис-хана.

Кыпчаки, куманы, половцы — народы тюркского происхождения, кочевали между Волгой и Доном.

Кэраиты, баргуты, джаджираты, найманы — монгольские племена.

Кэшиктэны — гвардия монголов.

Орхон — полководец.

Юртаджи — разведчики.

Асуры — злые духи.

Хан Хурмас — мифологический владыка западных небожителей, по преданию превратился в дьявола.

Батор — богатырь.

Ветвь третья

Дерисунх — степная полынь.

Амуй — река в Средней Азии.

Сартаульцы — хорезмийцы.

Год Зайца — в данном случае 1219 г. от Р.Х.

Месяц Неистовства — июль, самое жаркое время года в степи.

Каан — повелитель.

Джабдалы — одно из горных афганских племен.

Ойраты — монгольское племя, предки современных калмыков.

Орунгечи — город в Средней Азии.

Кебтеулы — стражники.

Тумань — командир десяти тысяч воинов.

Бек — командир тысячи воинов.

Чжир-хоадай — Джучи-стрела (здесь намек на то, что во время междоусобной войны, которую Чингис-хан вел за объединение Монголии, Джучи ранил его стрелой в шею).

Буздыхан — символ верховной власти.

Ветвь четвертая

Джейхун — Аму-Дарья.

Гаскеры — солдаты.

Касожские степи — черкесские степи.

Карбекчи — послы.

Бектер — кольчуга.

Орусы — русские.

Мстислаб — Мстислав, был женат на дочери половецкого хана Котяна.

Дешт-Ы-Кыпчак — степи между Волгой и Доном.

Гулямы — воины.

Вайе — обращение.

Эджегет — джигит, молодец.

Дада — удальцы, товарищи.

Ветвь пятая

Алтан-хан — император Золотой империи чжурчжэней Цзинь, располагалась на территории Северного Китая.

Наньгин — Нанкин, древняя китайская столица.

Бегин — Пекин.

Хашинский Бурхан — глава тангутского государства Си-Ся (находилось на территории Дальнего Востока, было разрушено монголами в начале ХIII века).

Чжурчжэни — предки современных маньчжуров.

Турфан — Восточный Туркестан.

Царь-Град — Константинополь, столица Византийской империи.

Лимба — струнный музыкальный инструмент.

Морин-хур — смычковый музыкальный инструмент.

Шэмхургэ — просторный женский халат из разрисованного шелка.

Туйба — рожки, прикрепляемые к волосам тесьмой, их носили замужние женщины.

Арака — молочная водка.

Шагэ — разновидность игры в кости.

Борьба за солнце — борьба на свадьбе за счастье молодоженов, всадники стремились объехать друг друга с солнечной стороны.

Бароо, бара, бара даа — благопожелания.

Ветвь шестая

Хабиру — евреи.

Рахдониты — еврейские купцы.

Кафа — Феодосия, город в Крыму, принадлежал торговой генуэзской республике.

Феллахи — египетские крестьяне.

Копты — потомки древних жителей Египта.

Бедуины — североафриканские кочевники.

Нумидия — область в Северной Африке.

Иблис — дьявол.

Угры — венгры.

Русские ворота — Мункачский проход в Карпатах.

Рум — Рим (здесь имеется в виду Константинополь).

Ветвь седьмая

Шумнусы — бесы.

Ляхи — поляки.

Сулица — короткое копье.

Чекан — боевой топор.

Асы, бродники — предки донских и терских казаков.

Хошун — крупная административная единица в Монголии.

Вечерние страны — европейские страны.

Улус — селение.

Деважан — рай.

Никола Архат — Николай Чудотворец.

Ветвь восьмая

Сидон, Аккра — города в Сирии.

Франки — французы.

Фирман — указ.

Хадисы — толкователи изречений пророка Мохаммеда.

Инджиль Шериф — Святое Евангелие.

Муса — Моисей.

Имадеддин — мусульманский священнослужитель.

Иса — Иисус Христос.

Ла Илла иль Алла, Мухаммед расуль Алла — нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его.

Эзан — призыв мусульман к намазу.

Боумэнд — князь Антиохии, города в Сирии.

Улемы — знать, состоящая из ученых и представителей духовенства.

Таваши — телохранители.

Сарбазы — солдаты.

Ветвь девятая

Черные монголы — монголы, исповедующие шаманизм.

Курултай — верховное собрание, на котором избирался правитель Монгольской империи.

Год Лошади — в данном случае соответствует 1246 году.

Искандер — Александр, имеется в виду суздальский князь Александр Ярославович, за победу над шведами в 1240 году прозванный Невским.

Сартак — сын Батыя, хана Золотой Орды.

Итиль — Волга.

Булгар — город на Волге, где впоследствии была построена столица Золотой Орды.

Туракина — вдова Угэдэя.

Тамга — печать.

Ха-хан — повелитель мира.

Орус-Кипчак — земли Руси и половецкие степи.

Поднебесная империя — Китай.

Год Мыши — соответствует 1252 году, начало похода монголов в Переднюю Азию.

Агаряне — дети Агари, здесь трактуется как неверные.

Мангатхай — дьявол.

Шумнусы — бесы.

Ветвь десятая

Везирь — командующий армией.

Дэвы — духи.

Кааба — священный камень мусульман, находится в Мекке.

Шаму — так египтяне называют время сбора урожая.

Ветвь одиннадцатая

Мангусы — змеи, демоны.

Гадзар — монгольская мера длины.

Шинхот — белый кречет, сокол.

Хоросан — город в Персии.

Карматы — последователя учения основателя ордена исмаилитов Абдуллы ибн Маймуна.

Федаины — тайные убийцы исмаилитов.

Черный Хасан — Хасан Саббах, чиновник канцелярии сельджукского султана Рума, за интриги был изгнан Мелик-шахом, стал исмаилитским имамом, овладел горной крепостью Аламут и стал называться Старцем горы.

Голубая звезда Зухра — Венера.

Ветвь двенадцатая

Константин — римский император, объявивший христианство в 313 году государственной религией.

Насир — правнук легендарного Салах-ад-Дина, владелец большей части Сирии.

Баальбек — город в Ливане.

Хозрой — персидский шах.

Ветвь тринадцатая

Газа — город в Палестине.

Тамплиеры — рыцари Храма, один из военно-монашеских орденов, возникших в Сирии и Палестине во время первых крестовых походов.

Сеньория — феодальное владение средневековых рыцарей.

Берсерк — человек боя (так рыцари называли самых смелых воинов).

Баллисты — самострелы.

Генуэзцы — жители итальянского города Генуя, который в средние века являлся центром торговой республики.

Ветвь четырнадцатая

Братья Ордена Святого Иоанна Иерусалимского — госпитальеры, после захвата Сирии и Палестины мамлюками перебрались на Мальту, где основали собственное государство.

Тевтонский Орден — возник во время первых крестовых походов в Палестину, в конце XIII века перенес свои действия в Восточную Европу, после разгрома в 1410 году под Грюнвальдом объединенными польско-русско-литовскими войсками прекратил свое существование.

Тропа Мусы — дорога, по которой Моисей вывел евреев из Египта.

Аккра — город в Сирии.

Ветвь пятнадцатая

Хулэг — богатырский конь.

Колхида — территория современной Абхазии.

Воложа — Волга.

Content

Ким Балков
ПРОКЛЯТИЕ БААЛЬБЕКА
Степная поэма

ВЕТВЬ ПЕРВАЯ

ВЕТВЬ ВТОРАЯ

ВЕТВЬ ТРЕТЬЯ

ВЕТВЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ВЕТВЬ ПЯТАЯ

ВЕТВЬ ШЕСТАЯ

ВЕТВЬ СЕДЬМАЯ

ВЕТВЬ ВОСЬМАЯ

ВЕТВЬ ДЕВЯТАЯ

ВЕТВЬ ДЕСЯТАЯ

ВЕТВЬ ОДИННАДЦАТАЯ

ВЕТВЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

ВЕТВЬ ТРИНАДЦАТАЯ

ВЕТВЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ВЕТВЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

ВЕТВЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Примечания