КРИВАЯ РОСТА

Глава 1. Младший научный

Рейсовый автобус нахально мигнул красным огоньком, прибавил газ и скрылся за поворотом. Утехин отдышался от бега и пошел к монументальному навесу из стеклоблоков, сооруженному для защиты пассажиров от капризов погоды.

Лешка не был огорчен, так как в душе предчувствовал, что на автобус он опоздает. Способностью опаздывать судьба наделила его с той же неодолимостью, с какой награждает человека веснушками, рыхлыми гландами или сорок пятым размером ботинок.

Опоздания преследовали Лешку с самого его появления на суетливый свет, отягощенный условностями и предрассудками. По мнению соседок, Лешка опоздал родиться ровно на четыре месяца. Отец, пребывавший на отхожих промыслах, не поверил в случайность такого опоздания и оставил Лешкину мать на положении соломенной вдовы в рязанской деревушке Выползово.

С тех пор опоздания подставляли Утехину подножки при каждом подходящем случае. Вот и сегодня все началось с того, что Лешка забыл спички и ему пришлось бежать в гастроном через улицу. Надо же было случиться, что именно в этот момент орудовцы взялись устанавливать образцовый порядок уличного движения. Из машины с красной каемкой и громкоговорителями на крыше «юноше в куртке и зеленых брюках» приказали остановиться. Орудовский лейтенант минут десять отчитывал Лешку за нарушение правил уличного движения, которые Утехин знал наизусть и нарушал только по причине своей чрезвычайной занятости. Пока Лешка отбояривался от штрафа, покупал спички, рейсовый автобус, конечно, укатил.

Хотя мог бы и задержаться. Но неизбежность опозданий, преследовавшая Лешку, не находилась в гармонии с бесконечным числом других случайностей, щедро рассыпанных в природе. Вот если бы Утехин прибыл на бетонно-стеклоблочную остановку вовремя, автобус наверняка бы отправился на полчаса позднее, чем полагалось по расписанию.

Лешка уселся на скамейку, закурил «Приму» и решил, что расстраиваться не стоит. Едет он не по личным делам, а в служебную командировку. Следовательно, время у него течет не собственное, а служебное, оплаченное сверх заработной платы суточными деньгами.

Кроме того, Лешка по опыту знал, что нагромождение случайностей в конце концов приводит к выходу из затруднительного положения. Не будь этого жемчужного зерна, Утехин уже давно был бы в тупике. А он жил активной жизнью холостого двадцатисемилетнего младшего научного сотрудника и, по словам шефа — кандидата наук Жебелева, — подавал надежды. Человеку в таком положении глупо расстраиваться из-за опоздания. Тем более когда он по опыту знает, что на смену одной случайности обязательно приходит другая.

Так и произошло. Едва Лешка выкурил сигарету, как на дороге показался МАЗ с железобетонными колоннами в прицепе.

Лешка голоснул, и МАЗ остановился, словно он с нетерпением ждал этого небрежного взмаха руки.

Из кабины высунулся широколицый рыжеватый водитель в коричневом берете и попросил огоньку.

— Пожалуйста, — Лешка подкинул водителю коробку спичек с портретом знаменитого русского математика Остроградского и поинтересовался, в каком направлении держит путь столь могущественная транспортная единица.

Водитель прикурил, зажмурив от дыма один глаз, оглядел Лешку с ног до головы — от остроносых ботинок пакистанского производства до пластиковой куртки и модного зачеса.

— А тебе куда требуется?

— В Грохотово, на стройучасток.

— Работенку ищешь?

— Нет, научная командировка, — скромно ответил Лешка. — Кое-какие данные надо посмотреть у начальника участка Коршунова.

— У Евген Васильевича? — удивился водитель. — То-то твоя «фотография» мне показалась знакомой.

— Возможно, я туда наезжаю за материалами.

— Чего же ты сразу не сказал. Точишь, понимаешь, лясы, а о деле не говоришь… Садись, к Евген Васильевичу доставлю как на тарелочке.

Водитель сунул себе в карман Лешкин коробок спичек, скрежетнул передачей и дал газ, трогая с места многотонную машину.

МАЗ прямехонько покатил на стройучасток, которым заправлял институтский однокашник и давний дружок Утехина — Женька Коршунов, ныне Евгений Васильевич, пребывающий в ранге начальника участка, отца семейства, обладателя мотоцикла «Ява» и двухкомнатной квартиры в панельном доме.

Ни одного из этих солидных атрибутов не было у подающего надежды младшего научного сотрудника Алексея Утехина. Несмотря на двадцать семь честно прожитых лет, его никто еще не называл по имени-отчеству. Он не был ни начальником, ни отцом семейства. Из транспортных же средств в его распоряжении были трамваи и троллейбусы, метро, изредка такси и попутные авто вроде сегодняшнего МАЗа.

О квартире не приходилось и говорить. У младшего научного сотрудника не бывало собственной жилплощади с тех пор, как он покинул родную деревеньку Выползово и ушел в мир за получением высшего образования. В настоящее время он проживал на правах субарендатора угла у пенсионерки Гликерии Федоровны в деревянном доме с полным отсутствием «прочих удобств». Жилищная комиссия месткома, где преобладали незамужние члены профсоюза, систематически отказывала в удовлетворении заявлений Утехина, мотивируя тем, что он холост. Будто холостой человек, как некий ангел, способен проживать в безвоздушном пространстве и спать на облаках. Утехин отлично понимал, на что его коварно подталкивает жилищная комиссия, но предпочитая ютиться у Гликерии Федоровны, нежели добывать жилплощадь столь дорогой ценой.

Лешка твердо решил жениться только после получения кандидатской степени, дабы без времени не усложнять научную работу заботами о потомстве. Тем более что на научную стезю Утехин попал уже опытным человеком.

После окончания строительного института Утехин собирался ехать на крупную стройку Сибири, Урала или, на худой конец, в район Курской магнитной аномалии. Но к моменту распределения вышло постановление об улучшении состояния жилого фонда, и вместо великой стройки эпохи Лешка оказался прорабом ремонтно-строительной конторы. Три года он честно занимался починкой протекающих крыш, облицовкой балконов, заменой плинтусов, переборкой паркета, сооружением мест общественного пользования и сезонной окраской пивных павильонов в парках.

День в день Утехин отбарабанил в ремстройконторе положенный срок и подал заявление об уходе.

Оказавшись на воле, Лешка сунул в карман компенсацию за неиспользованные отпуска и отправился на отдых в родное Выползово. Там, греясь на солнышке и размышляя с удочкой на берегу Оки, он понял, что его жизненный путь — это служение науке. Именно к ней он чувствовал неосознанное влечение еще в детстве, когда мастерил ветряные мельницы и часами просиживал возле муравейников, пытаясь понять их многоликую и таинственную жизнь.

Возвратившись из деревни в славный стольный град, Лешка направил стопы в научно-исследовательский институт, занимающийся вопросами строительства.

Поступить на работу в институт оказалось непросто, ибо тягу к науке ощутили многие молодые люди. Решающим доводом, склонившим кадровые весы в сторону Лешки, оказалось то, что он имел первый разряд по бегу.

— Ценно, — сказал кандидат технических наук Жебелев, когда ему представили инженера Утехина, выразившего желание работать во вверенном Жебелеву секторе экономической эффективности. — Очень ценно.

Лешка хлопал ресницами, пытаясь понять взаимосвязь между работой в научном институте и приобретенным во время студенческих олимпиад спортивным разрядом, о котором он упомянул в автобиографии с той лишь целью, чтобы сделать ее немножечко подлиннее.

Но это случайное обстоятельство определило не только решение вопроса о приеме инженера Утехина на работу, но и круг его научных обязанностей.

— Сядете пока на организацию материала, — сказал Николай Павлович Жебелев новому сотруднику.

«Сидеть» на организации материала было прямо противоположно грамматическому смыслу этого распространенного глагола. Занятие оказалось стиль подвижным, что уже через несколько месяцев работы Лешка стал подумывать, не повысить ли ему спортивную категорию. В беге на длинные дистанции с препятствиями он теперь наверняка бы выполнил норму мастера.

Шофер, искоса поглядывавший на Лешку, наконец не выдержал и, кашлянув, полюбопытствовал, какой же наукой он занимается.

— Экономика, — ответил Утехин, застегнул воротник рубашки и, помолчав, добавил: — Точнее, экономическая эффективность применения сборного железобетона в строительстве… Рациональное применение вон тех штук, что у вас в прицепе нагружены.

— Ну-ну! — отвердев лицом, буркнул шофер и закрутил баранку, выворачивая МАЗ на разбитый проселок. — Держись, наука! Сейчас компот начнется!

Передние колеса машины ухнули в выбоину. Лешка подскочил на сиденье и стукнулся головой о потолок кабины.

Яростно скрежетала передача. Водитель торопливо сбрасывал газ, прибавлял его и жал на тормоза. МАЗ мотало из стороны в сторону, что-то надсадно скрежетало, скрипел кузов. Мотор то выл, как собака по покойнику, то стрелял, как автоматическая зенитка, оглушительными выхлопами.

— Рациональное, значит, применение, — сказал шофер, выбираясь из огромной выбоины. — За морем телушка полушка… Повозил бы ваш рационализатор железобетон по этой дорожке, что бы он запел… Машины же гробим… Примуса же из МАЗов на такой дороге получаются, мать вашу за ногу… Это вы, что ли, в науке придумали кирпич по боку?

— Не мы собственно, — пробормотал Лешка, цепляясь за сиденье и с опаской поглядывая на приближающуюся выбоину. — Но таково научно-техническое направление индустриализации строительства на данном этапе… Кирпич ориентирует на отсталую технологию. Ручная кладка и прочее…

— Что прочее? — водитель повернул к Лешке лицо. На лбу у него блестели бисеринки пота. — Вон ваше прочее, труба за лесом торчит… Соображаешь?

Утехин отрицательно качнул головой.

— Так разъясню, — водитель крутнул баранку, и Лешку отбросило к дверце кабины. — Кирпичный завод это, в трех километрах от Грохотова… Прикрыли его. Придумала чья-то башка завод рядом со стройкой прикрыть. А колонны я знаешь откуда везу? С Ревякинского комбината. Сто пятьдесят семь километров по спидометру да четверть дороги вот такой компот с косточками… Полгода назад новенькую машину принял, а теперь она всеми гайками тарахтит. Довела нас с ней наука.

— При чем же здесь наука?

— А при том, что сапоги одного размера на всех не подходят… У тебя штиблеты который номер?

— Сорок первый.

— То-то… А мне вот сорок третий требуется… От твоих у меня враз мозоли будут.

Утехин промолчал. В данном конкретном случае водитель, может быть, и прав. Но наука не ориентируется на частности. Она ищет общие закономерности, исследует вопросы в их масштабной перспективе и поэтому свободна от утилитаризма, ползучего эмпиризма и прочих шор, стесняющих ее развитие.

На этот счет Лешка мог с ходу прочесть двухчасовую лекцию, так как недавно сдавал кандидатский экзамен по философии. Но поймет ли водитель МАЗа все тонкости материалистического понимания роли науки в современном обществе?

В конце концов самое существенное было то, что Лешка ехал куда ему требовалось, да при этом еще экономил восемьдесят копеек, которые ему пришлось бы платить в автобусе.

Специфика научной деятельности по организации материала давала Утехину самостоятельность и свободу действий, но требовала оперативности, сообразительности, индивидуального подхода, знания человеческой психологии и дополнительных материальных затрат.

Судите сами. Является некто подающий надежды вроде младшего научного сотрудника Утехина к такому занятому сверх головы товарищу, как начальник строительного участка, и за здорово живешь подваливает бедняге целую охапку забот. Дай такие-то сведения, собери этакие данные, организуй необходимые науке материалы, вывороти из архива отчеты за пять лет.

И все это, изволите ли, за синие глаза, во благо науки и ее туманных перспектив.

Раз дадут материалы, справки, сведения, два дадут, три, а потом вежливенько намекнут, что, мол, не отрывайте, уважаемый, от дела, уходите потихоньку на все четыре стороны. А то и хуже бывает. На прошлой неделе начальник второго строительного участка Ересько велел вахтеру вывести Утехина из конторы и впредь его за километр к участку не подпускать.

Второй год занимается Лешка «организацией материала». Ресурсы синих глаз и благих призывов помочь науке уже истрачены им, слизаны, как эскимо в жаркий день, до деревянной палочки.

Поэтому теперь для сбора материалов приходится употреблять сугубо индивидуальные ресурсы. К числу их относятся личное обаяние, институтские знакомства и экономия на командировочных расходах.

Личное обаяние интеллигентного, неженатого научного сотрудника со спортивной фигурой безотказно действует на заневестившихся младших экономистов и девиц с десятилетним образованием, вынужденных после очередного фиаско на вступительных экзаменах заниматься счетоводством, картотеками и учетом материалов. Но, к сожалению, эта многочисленная категория отзывчивых товарищей, имея горячее желание дать материалы, не имеет фактической возможности осуществить это желание. Большей частью она может быть использована только для мелких справок.

На главных бухгалтеров в сатиновых нарукавниках и старших плановиков с лысинами ото лба до затылка, на затурканных производителей работ и прочих нужных людей личное обаяние младшего научного сотрудника действует, как кукареканье петуха на работающий бульдозер.

Институтские же знакомства не могут объять все тресты, управления, конторы, участки, отделы, подотделы и прочая и прочая, откуда настырный шеф требует добыть материалы. Зачастую Лешка грудь в грудь сталкивается с выпускниками других институтов или закоренелыми практиками, не ведающими, кто читал сопромат и кто резал на экзаменах.

«Се ля ви» — такова жизнь, — говорят французы, умудренные превратностями исторического развития, И ищут выход из положения.

Так поступал и Алексей Утехин. Иногда он нахально звонил из ближайшего автомата и выдавал этот звонок за министерский. Начальственным баском он приказывал подготовить материалы для научного сотрудника Утехина, который посетит организацию завтра, во второй половине дня.

На этот прием шли, как язи на моченый горох, все новоиспеченные начальники. Те, кто имел опыт руководящей работы, начинали допрашивать, кто говорит, из какого отдела, интересоваться номером телефона, именем и отчеством. Тогда приходилось позорно вешать трубку.

Безотказнее всего действовали представительские расходы. Пара бутылок пива во время обеденного перерыва, дружеские сто граммов после трудового дня, пачка сигарет, по-приятельски оставленная на столе, или пробный флакончик духов.

Но в перечне командировочных издержек не была предусмотрена такая необходимейшая статья, как представительские расходы. Хотя бы по рублю в сутки, на двадцать четыре часа. Вероятно, те, кто устанавливал перечень расходов по командировкам, были оторваны от жизни и не знали простой истины, что общение людей порой тоже стоит денег.

На скромную зарплату младшего научного сотрудника, отягощенную налогом за бездетность и ежемесячной платой за «угол», представительские расходы ложились такой же тяжестью, как содержание танковой дивизии на бюджет княжества Монако.

Утехин знал, что путь в науку тернист, что он требует не только творческих мук, но и материальных лишений. Так учит история, а эту мудрейшую отрасль человеческого познания он любил и уважал. Но, как всякий практически мыслящий человек, Лешка не упускал случая ослабить тяжкий гнет этих лишений продуманной системой экономии законных командировочных расходов и обращения сэкономленных сумм во благо научных идей. Тем более что скромные суммы, истраченные сейчас, с лихвой возместятся Утехину в будущем, когда он защитит кандидатскую диссертацию и станет старшим научным сотрудником — на первом этапе…

МАЗ остановился возле темного, с покосившимися окнами щитового барака, выстроенного в начальные годы индустриализации народного хозяйства.

— Приехали, наука, — хмуро сказал водитель и распахнул дверцу кабины. — Вылазь!

— Спасибо, что довезли, — Лешка с облегчением выбрался из жаркой кабины. — Спички можете себе оставить.

— Ну-ну, — водитель покосился на Лешку и газанул. — Бывай здоров!

Лешка стряхнул с куртки дорожную пыль, вытер клочком газеты пакистанские штиблеты, заплатанные на сгибах, и пошел к бараку, где находилась контора начальника участка.

Глава 2. Подход к вопросу

Старший прораб Коршунов сидел в закутке за фанерной перегородкой и подписывал документы.

Бумаги ему подавала плановик участка Лида Ведута — существо малорослое, колючее, как чертополох, с глазищами неопределенного цвета, то ли темно-коричневого, то ли светло-карего — Лешка так до сих пор и не мог разобрать. В двадцать один год плановик Ведута имела уже сформировавшийся характер, представляющий собой гибрид неуживчивой африканской антилопы и сварливого воробья. Кроме того, Ведута была еще и студенткой второго курса заочного экономического института. Это прибавляло ей самомнение примы-балерины.

Лешку она терпеть не могла. Он платил ей такой же полновесной монетой.

Не отрывая глаз от бумаг, Коршунов кивнул Утехину и показал на стул. Ведута передернула узенькими плечиками, словно ей на шею сел комар, и сморщила нос. Всем видом она показывала, что приперся Утехин ни к чему. И вообще, ходят тут всякие, путаются под ногами, надоедают занятым людям и отрывают от работы. Было бы много лучше, если бы на участке вообще не появлялись младшие научные сотрудники, а уж если их черт носит, так соображали бы, когда приходить.

На столе, едва не подпрыгивая от бессильной ярости, заливался телефон. Коршунов с усмешкой косился на него и проворно ставил на бумагах подпись с неопределенной закорючкой после буквы «р».

Лешка уселся на продавленный диван и стал терпеливо наблюдать процедуру подписи бумаг, разглядывал сосредоточенного Женьку Коршунова и плановика Ведуту, нервно переступавшую лакированными туфельками.

Несмотря на сложные взаимоотношения с Лидой, Утехин не мог не признать, что ножки у плановика весьма привлекательные. Стройные, с тугими икрами, мягко обрисованным подъемом и узкими лодыжками. Ведута наверняка знала это и туфли носила на тонюсеньком каблучке, а платья шила покороче (не «мини», но и явно не «макси»), выставляя напоказ коленки, округлые, как полнозрелые апельсины.

Ведута потянулась было к надрывающемуся телефону, но Коршунов отвел в сторону руку плановика.

— Не трожь!

— Из треста же, Евгений Васильевич, — умоляющим голосом сказала Ведута. — Насчет корректировки плана… С самого утра Николай Фомич из планового звонит…

— Нет меня! — отрезал Коршунов, поднял голову от бумаг и подмигнул Лешке. — Я на участке, Лидочка, и неизвестно, когда буду. Ясно?

Коршунов раздавил в пепельнице потухшую папиросу, закончил завитушку на очередной бумажной простыне и убежденно сказал плановику:

— И тебя тоже в конторе нет… Ты в банк уехала и до вечера не возвратишься.

— Люди же, Евгений Васильевич, звонят… Николаю Фомичу надо корректировку плана согласовать.

— Знаем мы эти согласования! Опять фонд зарплаты срежут. Каждый месяц такая свистопляска. В печенках у меня твой Николай Фомич сидит, в поджелудочной железе.

— Месячный баланс смотреть будете? — Лида обиженно поджала губы. — Себестоимость опять не вытянули.

— Ничего, в следующем месяце перекроем. — Коршунов явно из вежливости взглянул на месячный баланс — метровый лист, густо заполненный цифрами. — Давай подмахну, и отправляй…

Потом он встал, подвинул плановику стопу подписанных бумаг и свирепо взглянул на неумолкающий телефон. На его лице было явное желание трахнуть кулачищем по этой надоедливой коробке. Чтобы удержаться, Коршунов вытащил новую папиросу, постучал бумажным мундштуком о крышку с лихим джигитом и снова сказал Лиде Ведуте, что ее нет в конторе.

— Пусть Кузьмич так и скажет — в банк уехала… Потопали, Утехин, в тихую гавань!

В закутке за штабелем бетонных панелей Коршунов и Лешка уселись на перевернутый ящик. Старший прораб расстегнул воротник ковбойки и провел рукой по загорелой шее.

— Вот так в бегах и спасаемся, — сказал он. — Как конец месяца, так и принимаются корректировать план. Жилы тянешь, чтобы по всем показателям ажур был, а тут тебе из треста пилюльку подкатят — и шабаш… Три месяца я технологический поток налаживал. Добился-таки: «с колес» начали монтировать. Красотища! Вот и боюсь, придет какая-нибудь бумажка, и полетит наш поток к едреной бабушке… В иной бумажонке силы как у медведя. Понимаешь, мужик, в трест лишний раз показываться остерегаюсь, от телефона… Да ты сам видел! Тяжела наша жизнь прорабская. Ты правильно в науку нырнул. Наука, Лешка, как теперь в газетах пишут, — собственная производительная сила… А мы вот ковыряемся помалу в своем курятнике. На второй цех монтаж перекинули… В первом теперь сантехники и электрики орудуют. С будущего месяца отделочников пущу. Подходящая коробочка получается.

В сотне метров от закутка поднимался законченный монтажом корпус цеха. Панельные стены, просеченные решетчатыми окнами и выступами опорных колонн, уходили вдаль. Рядом выстроились, как солдаты на плацу, железобетонные опоры второго цеха, связанные в жесткий каркас массивными перекрытиями и балками. На крыше неторопливо двигались крошечные человечки, рассыпались ослепительные искры электросварки. Башенные краны, похожие на одноногих журавлей, носили в воздухе многотонные панели. Грохотали пузатые бетономешалки, гудели машины. Несколько бульдозеров с сердитым гудом утюжили бурую землю, сгрызая с нее бугор. Высоко, под самой крышей, трепетал, словно флаг, отстегнутый ветром лозунг. И еще выше из-за прямоугольника стены выплывали, как из гавани, белопарусные облака.

— Ковыряешь свою диссертейшен? — спросил Коршунов.

— Пока материалы собираю. Жебелев план недавно утвердил. Зимой засучу рукава. Семейство как поживает?

— Ладно, Леша, давай короче. Зачем пожаловал?

— Мне бы насчет незавершенки материалы посмотреть и насчет процента сборности.

— Дам, — коротко ответил Коршунов и хлопнул Лешку по плечу. — Все дам, не пожалею по старой дружбе… Помнишь нашу хату на четвертом этаже? Ласковые были времена, студиозные… В общем, можешь на меня, мужик, рассчитывать как на каменную гору. Помогу тебе, чертушка, войти в науку. Часто я наш институт вспоминаю…

Коршунов сбил на затылок кепку, испачканную известкой, и, видно, хотел удариться в воспоминания, но из-за штабеля вывернулся большеголовый человек в брезентовой куртке и сказал, что нет раствора.

Коршунов застегнул ковбойку и отправился с большеголовым добывать раствор. Лешке он сказал, чтобы тот шел к Ведуте и взял у нее материалы, какие ему нужны.

Лешка снова оказался в бараке с толевыми заплатами на крыше и косыми окнами. Плановик Ведута размещалась в боковой комнате за огромным письменным столом с пузатыми дореволюционными ножками. На столе был идеальный порядок. Слева лежали аккуратнейшей стопкой папки с бумагами, справа на тумбочке блестела электрическая счетная машина с разноцветными клавишами, по которым проворно бегали персты плановика.

Возле письменного прибора стоял керамический кувшинчик. В нем пламенел одинокий флокс, устало склонивший пышную голову над стопкой плановой документации в серых дерматиновых папках с разлохматившимися завязками.

Лешка знал, что цветы Лиде Ведуте никто не дарил. Она привозила их в барак из дому, из подмосковной деревеньки, где имела жительство. На работу Ведуте приходилось добираться в один конец полтора часа с двумя пересадками. Не будь у плановика участка такого занудистого характера, она наверняка могла б подыскать работу и поближе. Но разве ее кто-нибудь, кроме Женьки Коршунова, выдержит? Ни в жизнь!

— Зачем припожаловали? — спросила Лида и густо прорычала электрической счетной машиной.

— Мне бы материалы по незавершенке, — скромно сказал Утехин. — И еще по сборности.

Получив нужные папки, он удалился в соседнюю комнату, где по утрам собирались бригадиры и днем дремал за колченогим столом вахтер Кузьмич, человек неопределенного возраста, носивший в летнюю жару лисий треух для сбережения головы. Пристроившись у подоконника, Утехин принялся старательно переносить в собственный блокнот интересовавшие его цифры — тысячи рублей, кубометры, тонны, человеко-часы, выработку, кварталы, ввод в действие и прочую, по определению старшего прораба Коршунова, муру, придуманную во вред строителям.

За фанерной перегородкой то и дело нервно звонил телефон. Кузьмич уходил за перегородку, снимал треух и сиплым, люто прокуренным голосом, однотонно, как заигранная пластинка, отвечал:

— Нету яво… И яе тоже нету… Неизвестно… Мне не докладали.

Переписывая очередную колонку цифр, Лешка вдруг поскреб за ухом кончиком шариковой авторучки и отправился в комнату плановика.

— Ошибка здесь у вас, — сказал он, тщательно притушив в голосе торжествующие нотки.

У Ведуты побледнел кончик носа.

— Коэффициент перевода неправильно применили, — Лешка ткнул никелированной четырехцветной ручкой в итог под колонкой цифр. — Надо освоенный объем вложений на конец истекшего квартала учитывать… Так по методике полагается.

— По какой методике? — растерянно вскинулась плановик и наморщила лобик, увенчанный прической, похожей на свежевыпеченную халу.

— По методике определения нормативов задела в строительстве, — объяснил Лешка, довольный, что поддел Ведуту таким очевидным фактом ее дремучей отсталости от достижений экономической науки. — Министерством, между прочим, эта методика утверждена как общеобязательная для применения.

Скромно умолчав, что методика представляет собой плод двухгодовой работы отдела экономических исследований того института, где трудится младший научный сотрудник, Утехин детально растолковал недомерку-плановику, в чем ее ошибка.

— По вашей методике, может быть, и так, — сухо сказала Ведута, при всей своей вздорности не осмелившаяся отмахнуть достижение экономической мысли, — только нам, в тресте Николай Фомич разъяснил, чтобы мы по-другому считали.

— Так вы же искусственно занижаете объемы незавершенного строительства…

— Это как так — искусственно занижаете? — с металлическими нотками в голосе переспросила Ведута, вышла из-за стола и забрала у Лешки злополучную ведомость. — Ему материалы дали, а он еще задирается.

К каждой цифре, поставленной собственными руками в плановых документах, Лида относилась, как наседка к высиженному цыпленку.

— Делать вам в институте нечего, вот и выдумываете всякую чепуху… Небось про все методики забыл, если бы пришлось при каждом квартальном отчете по двенадцать часов в сутки работать. Николай Фомич все к сроку требует… Посидел бы на моем месте, не стал бы всякие методики совать…

Аргументы возражений у Ведуты были явно не научные, но Лешка знал, что плановику участки надо дать израсходовать длинными очередями весь боезапас. В гневе Лида явно забывала, что за слова и построчно в жизни платят только поэтам.

— Не будь Евгения Васильевича, я бы тебя в контору не пустила, — горячилась Ведута. — Я бы тебе и промокашки со своего стола не показала…

«Вот сатана-девка, будто жаровня с углями. Достанется же какому-нибудь парняге на шею эта пила с острыми зубьями!»

— Так ошибка же, — не выдержав, возразил Лешка и тем подлил масла в огонь.

— А ты не бери материалы с ошибками, — ехидно посоветовала Лида. — Закрой дверь с той стороны и топай на другие участки. Чего к нам прилип, как пластырь. В твоих указках не нуждаюсь! У нас в тресте Николай Фомич побольше ваших профессоров понимает. У нас в тресте…

Лешка покорно выслушал длиннющую тираду «у нас в тресте», горько жалея, что опять черт дернул его за язык. Ведь знал же он, что малейшее замечание сразу выпускает на волю всю необузданную ораву эмоций плановика Ведуты. Нет, впредь он с этой осой в платье не будет связываться. Пусть она в отчетах цифры хоть вверх ногами пишет…

Хорошо, что в контору возвратился начальник участка.

— Опять завелись? — насмешливо спросил Коршунов.

— Вы только послушайте, Евгений Васильевич, что он говорит! — Лида схватила ведомость и метнулась к начальнику.

Коршунов спокойно выслушал ее объяснение и сказал:

— Правильно, Лидочка, делаете, что занижаете… Без занижения, Утехин, нам не прожить. Приходится кое-какие резервы от начальства прятать… Тебе сколько для науки задела нужно?

Лешка назвал цифру, высчитанную им в соответствии с утвержденной методикой.

— Лидочка, у тебя копия этой ведомости найдется? — спросил Коршунов.

Ведута молча принесла копию.

— Значит, тебе, Леша, нужно шестьдесят семь и три десятых процента задел?

Лешка кивнул. Коршунов взял авторучку, перечеркнул сосчитанную плановиком участка итоговую цифру задела, поставил проценты, названные младшим научным сотрудником и написал: «Исправленному верить».

— Получай, мужик. — Он протянул Лешке ведомость и разъяснил плановику участка,, позеленевшему от такого кощунства, совершенного над документацией: — Нам, Лидочка, от этих процентов ни холодно, ни жарко, а человек диссертацию пишет. Помочь надо. Наука, товарищ Ведута, требует жертв.

Когда Лида выходила из-за фанерной перегородки, Лешка на всякий случай повернулся так, чтобы не оказаться спиной к плановику.

— Кран мне надо добыть, Утехин, пятидесятитонный, — заговорил Коршунов, стянув с головы измазанную кепку. — Без него монтажу зарез, вся технологическая нитка вверх тормашками полетит. У нас пролет двадцать четыре метра. Соображаешь, как монтажный вес колонн подскакивает. Нашими кранами не взять, а пятидесятка одна на весь трест. Сейчас она на участке Ересько. У этого дяди и битого кирпича не выпросишь. Придется, видно, на поклон в трест механизации ехать… И какой умник выдумал опорные колонны из сборного железобетона делать? Раньше всегда в таких случаях металлические ставили, они раз в пять легче. Вот смотри!

Коршунов развернул синьку и стал растолковывать трудности монтажа тяжеловесных конструкций.

Ясно было и без слов, что поставить тонкое бревно всегда легче, чем дубовую колоду. Лешка уже давно пытался понять, почему Коршунова заставляют при монтаже делать вещи, противоречащие здравому смыслу.

Но Лешка не любил забегать вперед в туманных вопросах, памятуя ту житейскую истину, что, как бы быстро человек ни крутился, спина у него всегда будет сзади. Он понимал, что на низшей ступени научных исследований, именуемых «организацией материала», вряд ли удастся внести ясность в противоречие между высокой теорией и практическими трудностями начальника участка.

Лешка уважал научные авторитеты. Он отлично помнил еще со студенческих времен, когда за сомнение, высказанное в адрес науки, ему влепили двойку на экзаменах и лишили на целый семестр крайне необходимой стипендии.

Поэтому Утехин умолчал о собственных мыслях и предпочел послушать Коршунова.

— Стальные здесь надо. А спроектировано все в сборном железобетоне. Железобетон — штука хорошая, но нельзя же его во всякую дырку без смысла пихать… Пишут, что в целях, мол, экономии металла. Какая тут, к бесу, экономия! Если разобраться, так металла на арматуру для этих колонн больше потратили. Ради идеи иногда правой ногой левое ухо чешем… Позарез надо пятидесятитонный кран добыть, а то, чего доброго, в будущем месяце фонд заработной платы срежут, и кукарекай… В общем, мужик, крутимся мы здесь, как горошина в баночке, и дырки не можем найти, чтобы на землю выпасть.

Коршунов посмотрел на часы и убрал чертеж.

— Ладно, не буду тебе в жилетку плакаться. Сейчас ко мне домой потопаем. Нинка ужином накормит, «баночку» раздавим и покалякаем о разных разностях… Жаль, Леха, что ты в науку завернул. Вкалывали бы мы с тобой на соседних участках. Сколько бы мировых коробочек поставили…

На следующий день, когда Лешка возвращался с участка, на автобусной остановке его прихватил дождь. Незаметно сами собой сплотились в небе тучи, потемнели и просыпали на землю хлесткие, крупные капли. Асфальтовая полоска шоссе стала темной и блестящей, как вымытые калоши. Деревья отяжелели, остекленилась трава на обочине.

Автобус опаздывал. Лешка одиноко сидел на скамейке и смотрел на пустынное шоссе.

За поворотом грузно завыл мотор. Утехин высунул голову из павильончика и увидел МАЗ, выбирающийся со стороны строительного участка. Лешка проворно выскочил на шоссе и голоснул.

— Подвези, друг!

МАЗ притормозил. Из кабины высунулся знакомый рыжеватый водитель и удивился, узнав Лешку.

— Опять наука! Ну-ну!

Утехин обрадованно кинулся к кабине МАЗа, но водитель газанул, набрал скорость и ушел, оставив под проливным дождем подающего надежды младшего научного сотрудника.

Лешка побрел в дощатый павильончик на обочине шоссе.

Автобус опаздывал уже на целый час. Лешка недобрым словом помянул преследующие его опоздания и неожиданно для себя стал думать о плановике участка Лиде Ведуте. О ее хорошеньких ножках и стойкой любви к цветам. Пожалуй, надо, покривив душой и совестью, как-нибудь преподнести букет зануде плановику. На представительских расходах не следует экономить.

По возвращении из командировки младший научный сотрудник Утехин, как было заведено, отправился к руководителю сектора доложить о результатах. Попрочнее уселся на стул и достал из кармана блокнот в клеенчатом переплете.

— Ну, Леша, какой у нас сегодня улов?

Младший научный сотрудник потупился с застенчивостью удачливого рыболова и раскрыл блокнот.

— Кое-что нашел… Нашей методики они не знают, Николай Павлович. Считают, как из треста приказали. В отчетных показателях явно занижены цифры по заделам… Вот поглядите.

Жебелев внимательно просмотрел копию ведомости, на которой Коршуновым был исправлен итог.

— По твоей просьбе это уточнение внесено?

— Как по методике полагается, так и пересчитали, — ответил Утехин и ерзнул на стуле, уловив в голосе шефа ехидные нотки. — Зачем же ошибку оставлять?

— В тебе, Леша, задатки гениального экономиста… Того самого, что по указанию начальства дважды два умножал, — Жебелев прищурил глаза и восстановил перечеркнутый итог. — Я такой гениальностью не отличаюсь, а потому мы возьмем факт в его первозданном виде. А уж потом будем разбираться, что ближе к истине: наша научная методика или руководящие указания треста… Истина, товарищ Утехин, — понятие сложное. Возьмем, к примеру, нормативы заделов в строительстве…

Лешка подался вперед. Он любил, когда шеф в его присутствии начинал мыслить философскими категориями. На широких плечах руководителя сектора был явно не кочан капусты.

— Здесь мы имеем налицо типичное неантагонистическое противоречие, присущее строительству на современном этапе, — раскачиваясь на стуле, продолжал Жебелев. — Для нас, ученых-экономистов, пытающихся охватить щупальцами методических указаний строительство в целом, важен такой порядок счета, чтобы итоговые цифры задела имели положительную динамику. Этого требуют от нас задания по плану научных работ, на это активно нацеливает министерство, этого, наконец, страстно ждут статистики. Так обстоит дело, с одной стороны. Внимай, друг Горацио!

Лешка кивнул и поудобнее уселся на стуле.

— С другой стороны, есть живой и неглупый старший прораб вроде твоего институтского дружка, — Жебелев покосился на развернутую ведомость, — Е. В. Коршунова. Судя по всему, он толково ориентируется в конкретной обстановке собственной стройки. Есть, наконец, битый и мытый плановик из треста…

— Николай Фомич Ряхин, — подсказал Лешка.

— …Николай Фомич Ряхин, который наверняка бескорыстно служит величественному делу развития строительства еще со времен индустриализации народного хозяйства. Эти конкретные товарищи в отличие от наших научных материй заняты делом черновым — они строят. И вот, чтобы двигалось сие нелегкое дело, они несколько модернизируют методику подсчета показателя незавершенного строительства с точки зрения их собственной, как говорится, колокольни. Корректируют ее так, чтобы план им спустили выполнимый, чтобы фонд зарплаты не срезали, чтобы прогрессивку они строителям выплатили. А ведь их еще и со снабжением подводят, и с транспортом, и со средствами механизации. Вот и рассуди, тяжко ли они грешат, если кое-какие резервы прячут от начальства и от бдительного ока статистики?

Лешка вспомнил Коршунова, который не мог достать пятидесятитонный кран, и сказал, что если так посмотреть, то строители, конечно, правы.

— А ты настоял, чтобы Коршунов свои итоговые данные под нашу методику подогнал, — невесело усмехнулся Николай Павлович. — Гениальность, друг Горацио, штука скоропортящаяся. Она быстренько дает запашок, если ее проявлять в оперативном порядке… Ну ладно, что еще есть?

Лешка доложил о цифрах и документах, добытых в очередном командировочном вояже. Шеф просмотрел бумаги и рассортировал их в папки по разделам тематики.

— Тут я еще один камуфлет для интереса выписал, — Лешка подал руководителю сектора листок с данными фактических затрат по монтажу тяжеловесных железобетонных колонн и подкрановых балок.

Шеф взял листок и вскинул на Утехина глаза:

— Копаешь все потихонечку?

— Копаю, Николай Павлович, — признался Утехин, выдержав пристальный взгляд шефа. — Разобраться же надо.

Сомнения в правильности теоретической концепции по применению железобетона, зародившиеся в душе, младший научный сотрудник выражал в своеобразной форме. Вот уже с полгода при сборе материалов он по собственной инициативе выискивал необходимые документы и подсовывал их шефу.

Жебелев документы принимал, но высказывать по ним собственное мнение воздерживался.

Однажды Лешка попытался было начать прямой разговор, но Николай Павлович лишь непонятно усмехнулся и сказал младшему научному сотруднику, что самое вредное в науке — это преждевременные сенсации.

— Вы, Леша, почаще вспоминайте про снежного человека, — ядовито прибавил Жебелев.

Утехин проглотил пилюлю и больше о собственных сомнениях не заговаривал. Но упрямо продолжал разыскивать в поездках подходящие бумаги и подкладывать их шефу. Лешка знал, что любое открытие начинается с накопления фактов.

— Любопытно, — сказал Николай Павлович, внимательно просматривая цифры. — Весьма любопытно… Вот, оказывается, какие дополнительные затраты вылезают на монтаже.

— Они еще вдобавок за полтораста километров эти махины возят. Водитель жаловался, что машины за полгода от таких бандур гробятся… Это ведь тоже не учтено… Между прочим, в трех километрах от Грохотова имеется кирпичный завод. Строили его там с умом, с дальним прицелом. А проектанты весь объект в сборном железобетоне дали. Законсервировали завод… Это тоже надо на затраты по сборному железобетону отнести. Хвостик приличный вытягивается, если все собрать.

— Приличный, — согласился шеф и внимательно поглядел на младшего научного сотрудника. — У тебя, Леша, весьма неплохая научная интуиция.

Если слова о гениальности были обычной подковыркой руководителя сектора, на которые тот был щедр, то признание научной интуиции прозвучало явной похвалой.

— У Коршунова вдобавок мощного крана нет. Без него как эти фиговины монтировать?.. Ругается он, Николай Павлович.

— Ругается? — переспросил Жебелев и улыбнулся. — Видать, добряк твой приятель, если только ругается…

Когда Лешка уходил из кабинета, то, прикрывая дверь, он умудрился подсмотреть, что шеф сунул принесенный им листок в черную дерматиновую папку без надписи.

Глава 3. Держать по курсу

Директор научно-исследовательского института Василий Петрович Бортнев носил очки в золоченой оправе, был трудолюбив, интеллигентен и добр душой. Поэтому жизнь его была изнурительной и беспросветной.

Разноликий, как африканская фауна, коллектив вверенного ему института требовал чудовищных и неустанных забот.

Бортнев мобилизовывал сотрудников на успешное выполнение плана научно-исследовательских работ, укреплял трудовую дисциплину, заседал в ученых и простых советах, маялся на расширенных конференциях, ездил в загран- и просто командировки, преподавал по совместительству, писал статьи, мирил местком с конфликтующими членами профсоюза, выступал оппонентом по диссертациям, выбивал штатные единицы и разбирал факты аморального поведения в коллективе.

Под его руководством пребывал косяк аспирантов, которые копытили институтские пампасы, вожделея о кандидатских степенях. Они донимали Бортнева планами, рефератами и просьбами о внеочередных отпусках.

Кроме того, над головой директора висело министерство, где было руководство, коллегия, могущественные референты, требовательные начальники управлений, отделов, подотделов, секторов и бюро.

Поэтому телефоны в директорском кабинете работали в режиме кассы предварительной продажи билетов в разгар курортного сезона, а поток людей в приемной был не меньше, чем в зале ожидания Курского вокзала.

Каждый день секретарша выкладывала на директорский стол две пирамиды входящих и исходящих бумаг, требующих подписей, резолюций, а иногда нудного разбирательства или проведения трудоемкой воспитательной работы.

При всем этом Бортнев был еще просто человеком, сорокапятилетним мужчиной с нерастраченной шевелюрой, умело повязанным галстуком и комплексом человеческих эмоций. Естественно, что у него имелись еще индивидуальные интересы и семейные обязанности. Ему надо было посещать парикмахерскую, встречаться с друзьями, уделять внимание супруге, наставлять подрастающего сына, добывать покрышки для собственной «Волги», читать периодическую печать.

И если Бортнев все же продолжал ходить по земле, принимать, хоть и не регулярно, пищу, носить галстуки и даже шутить, то это следовало отнести за счет изумительной биологической приспособляемости человека, обеспечившей его неведомым пращурам продолжение рода даже в дремучей таинственности мезозойской эпохи, когда на земном шаре безраздельно господствовали гигантские ящеры.

Бортнев имел быстрый и проницательный ум, позволяющий понять просьбу очередного посетителя по его внешнему виду, и неразборчивый почерк, скрадывающий смысл деловых резолюций и допускающий гибкое их толкование. Он умел разговаривать по двум телефонам сразу и обладал упругими ногами, позволяющими ему со скоростью гоночного автомобиля миновать собственную приемную и скрыться в неизвестном направлении.

Рослая и сановитая, секретарша директора была безгранично предана шефу. Обладая недюжинным житейским опытом и гибкой служебной совестью, она напоминала микробиолога, работающего с культурой активных вирусов. Сквозь тончайшие фильтры она процеживала посетителей, звонки, заявления и требования аудиенций. Она умела с замечательной достоверностью вводить в заблуждение насчет действительного местонахождения директора лиц, имеющих власть, тактично выпроваживать из приемной молодых сотрудников, претендующих на досрочное повышение заработной платы, и профессионалов-рационализаторов, ищущих научной поддержки для получения очередного вознаграждения по усовершенствованию делопроизводства. Она с женской чуткостью успокаивала законных супруг работников института, апеллирующих к директору в связи с наметившимися разногласиями в семейной жизни, а также осуществляющих периодические проверки сроков окончания вечерних заседаний культсекций, внеочередных научных конференций и экстренных собраний профактива.

Поэтому доктор технических наук Бортнев руководил, жил и даже занимался иногда научными исследованиями в области строительной механики, где был известен как специалист по теории решений пространственных статически неопределенных систем. Строительную механику Василий Петрович считал самой важной отраслью строительной науки, обожал ее с юношеской страстностью, проверенной на устойчивость многими годами активной исследовательской деятельности.

Институт с момента организации специализировался на разработке технических проблем строительства. Но несколько лет назад начальство подкинуло Бортневу, как железного ежа доверчивому медведю, отдел экономических исследований. Кусок хлопотный, склочный и шумный.

Василий Петрович сидел в кабинете с отключенным прямым телефоном и слушал заместителя по научной работе, руководителя отдела экономических исследований, кандидата наук Лаштина, упитанного коротыша с профилем аристократа из обедневшего рода французских маркизов. У Лаштина была превосходная для малого его роста осанка, отлично сохранившиеся зубы и мощная, здорового розового цвета лысина, окаймленная, как гусарский кивер, меховой выпушкой.

В далекие времена голову Зиновия Ильича Лаштина наверняка украшала шевелюра, ибо никто не рождается на свет с готовой лысиной. Наверное, в юности у него были пышные кудри и рука любимой с нежностью прикасалась к ним, не подозревая о непрочности волосяного покрова на голове избранника. Но активная служебная и личная деятельность отгладили Лаштину до зеркального блеска прочную макушку, оставив, как сладкое воспоминание, мягкую выпушку на висках и на затылке.

Зиновий Ильич докладывал Бортневу о вчерашнем заседании у заместителя министра, где он имел честь представлять руководство института.

— Перед заседанием Пал Григорьевич персонально ко мне подошел и за плечи при всех обнял. Как, говорит, наша экономическая мысль поживает, не жалуется ли на здоровье?.. Деталь, конечно, но показательная. К экономике теперь актуальный интерес. — Лаштин погладил желтую кожу объемистого портфеля и продолжал энергичным голосом: — При выступлении Пал Григорьевич сверх регламента мне три минуты дал. Я доложил о наших работах по дальнейшему расширению всемерного применения сборного железобетона как наиболее экономичного материала и сплошной замены им кирпича и других стройматериалов.

Начальник наш, Маков, между прочим, подробно записал мое сообщение и цифры. На собственное начальство, Василий Петрович, нам можно надеяться. Маков твердо считает, что надо всемерно внедрять железобетон. Толковый мужик Вячеслав Николаевич, не крутит, как иной: и нашим и вашим. Если уж в чем убедится, крепко линию держит. И Рожнов тоже положительно реагировал. Не записывал, правда, но лицом реагировал…

— Вашей наблюдательности позавидуешь, Зиновий Ильич, — улыбнулся Бортнев. — И какой же результат?

— Курс, Василий Петрович, остается на сборный железобетон, применять повсеместно и безоговорочно. Пал Григорьевич снова вспомнил о нашей докладной записке по ограничению применения металлических конструкций в строительстве. Вовремя мы тогда этот документик подготовили, в самую точку шлепнули… Роскошная же вышла реализация результатов научной работы: инструкция для обязательного применения… За последний месяц на совещаниях пятый раз нашу докладную записку упоминают. Это же чего-нибудь стоит! Маков расцвел, будто сам записку готовил, а Никитченко закрутился, как на иголках. Ему, конечно, не в ноздрю…

— Строители ворчат насчет этой инструкции, — вздохнул Бортнев и поправил очки. — На днях меня на техсовете главный инженер уральского треста в угол загнал. Допрашивал, не мы ли эту инструкцию сочинили. «Мо́чи — говорит, — от нее нет».

— Ну и что? — искренне удивился Лаштин. — Привыкнет, голубчик, он не такое еще видывал. Главное, мы, Василий Петрович, правильный курс держим.

— Разобраться бы в этом всем поглубже, — сказал Бортнев и тоскливо покосился на стопу непросмотренной корреспонденции. — Впопыхах ведь мы тогда докладную записку готовили…

— Так поддержали же нас, Василий Петрович, рассмотрели и одобрили. Коллегия на основе нашей докладной инструкцию утвердила. Теперь назад никто не пойдет, — Зиновий Ильич сжал губы и откинулся на спинку стула. — Нам к этому вопросу категорически нельзя возвращаться.

Бортнев поморщился и неожиданно подумал, что люди маленького роста всегда стараются казаться значительными. Для этого они норовят забраться повыше и употребляют громкие слова.

Зиновий Ильич работал в институте с момента его основания. Здесь он защитил диссертацию и вырос из скромного экономиста в заместителя директора.

Знаменитый Эдисон некогда сказал, что для открытия требуется девяносто девять процентов труда и один процент таланта. Трудолюбием Зиновий Ильич обладал в такой мере, что это позволяло ему восполнять отсутствие какого-то жалкого единственного процента.

Тем более что экономика — это наука несколько отвлеченная. Если на вопрос, сколько будет семью семь, математику требуется ответить с абсолютной точностью, то экономист может спокойно объяснить, что с учетом таких-то и таких-то обстоятельств семью семь будет где-то близко к пятидесяти.

Скромная экономическая лаборатория в техническом институте долгие годы была на положении тихой приживалки, от которой никто не ожидает великих дел, но все охотно употребляют ее для домашних надобностей.

Но вот экономическая наука шагнула в гору. Неприметная лаборатория была преобразована министерством в полнокровный и мощный научный отдел, руководитель которого Зиновий Ильич Лаштин неожиданно для себя оказался одновременно заместителем директора.

Уважаемые доктора технических наук, специалисты по расчету оболочек-перекрытий, фундаментов в зыбучих грунтах и акустике зданий, словно сговорившись, стали охотно употреблять такие слова, как рентабельность, экономическая эффективность и себестоимость.

Зиновий Ильич понял, что пришло время для осуществления великих научных замыслов, втихомолку высиженных им на задворках института.

Практическая сметка и опыт работы в институте давно уже помогли Зиновию Ильичу по-деловому оценить все научные «про» и «контра». Раньше других он разглядел главное зло в организации научных исследований, кошмарный бич, который мог, как укус мухи цеце, поразить научного работника в разгаре творческих сил и безжалостно скинуть с палубы научной ладьи в серое море повседневности.

Этим злом было мелкотемье. Неосмотрительный научный работник, соблазненный внешней простотой и малыми объемами исследований, собственными руками накидывал на шею беспощадную петлю плановых сроков выполнения. И эта петля начинала затягиваться с каждым быстро истекающим месяцем. Когда же наступал срок окончания работы, происходила катастрофа.

Даже самая поверхностная проверка обнаруживала вопиющее несоответствие достигнутых мелкотемщиком научных результатов размерам затраченного овеществленного общественного труда. Если в природе из крохотного семени вырастает мачтовая сосна, то в данном случае, образно говоря, в результате неосмотрительного трудолюбия из мачтовой сосны получали никудышную щепку.

И это было настолько очевидным, что мелкотемщика не мог спасти даже собственный профсоюз. Седовласые мужи науки, обычно покладистые, как модные зонтики, вдруг приобретали жестокость и фанатизм ранних приверженцев аллаха и дружно прокатывали беднягу мелкотемщика на очередном конкурсе на замещение должности руководителя сектора или старшего научного сотрудника. Причем прокатывали не за научные щепки, которых в институтах настрогано немало, а из принципиальных соображений — за родимое пятно, пришлепнутое мелкотемщиком на здоровое тело науки.

Избежать подобного фиаско удавалось немногим. Отдельные мелкотемщики неожиданно обнаруживали талант и выдавали в установленные сроки такие потрясающие результаты, что ученые мужи приходили в сладкий трепет, громогласно вспоминали собственную молодость и присваивали сим индивидуумам докторские степени при защите кандидатских диссертаций.

Другие, имея развитое чутье, вовремя обнаруживали надвигающуюся катастрофу и за месяц-полтора до окончания срока удирали по собственному желанию в соседние институты.

Грустно было сознавать, что многолетняя упорная борьба с мелкотемьем в научно-исследовательских институтах, проводимая руководящими и общественными организациями, ежегодные катастрофы мелкотемщиков, разбитые надежды их жен и подрастающих детей не могли истребить или хотя бы образумить племя сих мотыльков, бездумно сующих крылышки в священное пламя алтаря науки.

Лаштин не стал возиться с мелкими темами. Спокойно поразмыслив, он выбрал себе научную проблему. Одну. Единственную на всю жизнь.

Это было мудро. Наверное, уже сто лет наука занимается проблемой каналов на Марсе. Не одно поколение ученых обеспечило себе устойчивое материальное довольствие и достойное положение, утверждая, что на Марсе есть каналы.

Не одно поколение не менее уважаемых ученых добыло себе академические мантии, славу и бутерброды с черной икрой, доказывая, что на Марсе нет каналов.

Потому что здесь — научная проблема, не ограниченная плановыми сроками выполнения. Ее разработка прибавляет той и другой стороне дополнительные факты и данные, которые используются для создания новых оригинальных гипотез, научных предложений и пересмотренных теорий.

Ослепленные величавым развитием проблемы рядовые представители охотно поят и кормят как утверждающую, так и отрицающую стороны, упустив из виду то незначительное обстоятельство, что за сто лет так и не выяснен вопрос, есть или нет каналы на Марсе.

Вот что такое научная проблема, когда она попадет в умелые руки!

Более того, у человека практичного и умного проблема начинает расти сама собой, как кокосовая пальма на благодатных островах южных морей. Иной научный работник, посадивший проблемную пальму, уже лет через пять может спокойно отдыхать в ее благоухающей тени и подбирать созревающие кокосовые орехи. При умелом выборе пальмы он порой имеет такой избыток урожая, что начинает покупать дачи и опровергать господствующий в обществе взгляд на моногамию брака.

Завистливые попытки обвинить в меркантильности людей, занимающихся научными проблемами, оказываются столь же несостоятельными, как покушения с негодными средствами, если применить терминологию благородной юридической науки.

Человек и общество неразделимы. Следовательно, все, что общество делает для человека, то и человек делает для общества. От перестановки слагаемых сумма, как известно, не меняется. Поэтому, если человек делает больше для себя, следовательно (за исключением махровых эгоистов, недальновидных стяжателей и откровенных тунеядцев), он больше делает и для общества. Пять плюс один всегда больше, чем две тощенькие единицы, соединенные тем же самым знаком.

Научная проблема надежна, ибо конечный итог исследований прячется в туманной дали. Проблема выступает всегда как одно уравнение с двумя неизвестными. Подобные же уравнения, как учит математика, решить невозможно. Даже самым завистливым опровергателям не удается поставить под сомнение сумму материальных затрат, которые расходуются на изучение проблемы.

Вооруженный такими аксиомами, научный работник неуязвим. Он интересно проводит сознательные годы жизни, обрастает степенями и званиями и умирает в собственной постели в возрасте от восьмидесяти до девяноста лет. На гражданской панихиде трогательно и многоречиво вспоминают, сколько сил и энергии отдал усопший делу организации научных исследований и как заботливо воспитывал он молодые кадры.

Конечно, бывают исключения из правил. Неразумные талантливые одиночки, умеющие из мелких тем извлекать крупные результаты, порой кидаются по вздорности характера на тихую, никому не приносящую вреда научную проблему и подрезают ее у основания.

Что делать, если в мире случаются землетрясения, взрывы рудничного газа и эпидемии полиомиелита?

Но исключения редки, а правила же устойчивы и распространенны. Кроме того, цивилизованное человечество создало разветвленную сеть органов имущественного и личного страхования. Научный работник, занимающийся проблемными исследованиями, имеет полную возможность обратить материальные излишки не на покупку автомашины или организацию сверхлимитного женского уюта, а застраховать себя на дожитие. Это позволит ему при наступлении страхового случая получить устойчивое обеспечение.

Неясное сомнение, высказанное директором института по поводу экономической эффективности сборных железобетонных конструкций, встревожило Зиновия Ильича, поскольку это касалось избранной им научной проблемы.

Еще десять лет назад, перебирая нетронутую россыпь научных вопросов экономики строительства, кандидат наук Лаштин нашел неприметный угловатый камень. Прикинул его в руке и ощутил благородный вес золотого слитка. Эта бесхозная проблема была непосредственно связана с актуальным вопросом индустриализации строительства. Лаштин поднял с земли камень, сдул с него пыль и дал ему собственное имя, начинающееся словами: «Дальнейшее совершенствование оптимальных направлений применения сборного железобетона в промышленном строительстве…» За прошедшие годы он сумел так отгранить серенький камень, что в глазах начальства он затмил все испытанные многовековой историей человечества строительные материалы. Теперь Зиновий Ильич исподволь готовился к решительному шагу — защите докторской диссертации.

Дальнейшие планы были еще более лучезарны. После получения степени доктора наук Лаштин рассчитывал укрепить проблему устойчивым коллективом последователей и обособить ее организационно. Тогда можно отпочковать ее от чужеродного тела технического института в самостоятельный институт и стать владетельным научным князем, чтобы в подходящий момент брякнуть удилами перед высокими воротами Академии наук.

Зиновий Ильич любил собственную научную проблему, как любят единственного, выращенного в заботах и трудах, сына. Он верил в нее еще в те времена, когда неприметная экономическая лаборатория находилась в подвальном этаже института, когда на секциях ученого совета он слышал пренебрежительные отзывы о ней технических светил и вопиющую недооценку ее актуальности.

Теперь, когда кабинет Лаштина оказался в одной приемной с директорским, любовь Зиновия Ильича к избранной проблеме выросла безгранично. Он грудью вставал на ее защиту при малейшей попытке поставить на нее моральную или материальную кляксу.

Но любовь слепа. Она забывает, что в мире наряду с достоинствами существует не менее многочисленная категория недостатков. Жизнь знает примеры жестоких разочарований любящих родителей. Если малолетний сын нарисует красный дом с зеленой крышей, не надо считать, что мир посетил новый Гоген. Вера и любовь должны быть разумны. Чрезмерность вредна не только желудку. Добросовестные заблуждения тоже имеют границы. Это растолкует вам любой прокурор…

— Мне представляется, Василий Петрович, — заговорил Лаштин, — что избранное моим отделом направление неограниченного внедрения в строительство сборного железобетона является не только научно обоснованным, но и идеологически правильным. Я в данном случае имею в виду идею индустриализации строительства. Ради ее чистоты мы должны настойчиво проводить линию железобетона и отсекать вредные предрассудки насчет кирпича, дерева и металла. Может быть, наша точка зрения по вопросу повсеместного запрещения в строительстве металлических конструкций и не разделяется отдельными, извините, близорукими практиками, но она отвечает духу времени и перспективам. Мы же пользуемся полной поддержкой министерства. Нет, я не могу оставить без внимания вашу, Василий Петрович, реплику. Я прошу выбрать время и всесторонне ознакомиться со всеми аспектами вопроса. Я хочу, чтобы вы были убеждены в правильности научной линии руководимого мною отдела.

На лицо Бортнева набежала тень. Он озабоченно покрутил карандаш, поправил очки и, видно, хотел что-то возразить.

Лаштин опередил директора. Он выдернул из портфеля густо исписанную бумагу и положил ее перед Василием Петровичем.

— Извините, но я опять вынужден напомнить о представлении по вопросу персонального оклада старшему экономисту Харлампиеву.

Директор института собрал на лбу тоскливые складки и, как спасательный круг, пододвинул к себе стопу нерассмотренной почты.

— Харлампиеву, Василий Петрович, надо помочь. Солидный человек, двадцать лет прослужил работником военизированной охраны на транспорте. Третий год занимается экономической наукой, активно, между прочим, включился… От этого мы тоже не можем отмахнуться. Ведь вопрос, по существу, идет о мелочи: прибавить тридцать рублей заслуженному товарищу.

— У меня же нет лимита, Зиновий Ильич, — дрогнувшим голосом сказал Бортнев. — Вы же знаете, что весь лимит мы распределили еще в начале года.

— В данном случае я настаиваю, — сухо сказал Лаштин и торчком поставил на столе портфель, размером и формой напоминающий здоровый кофр для дипломатической почты.

Интеллигентный и занятый директор подумал, что на столе, кроме заявления о персональном окладе Харлампиеву, может появиться еще десяток таких же, не поддающихся решению бумаг.

— Хорошо, хорошо, Зиновий Ильич, — торопливо сказал Бортнев. — Я постараюсь изыскать возможности… Я поговорю… Завтра буду в министерстве и непременно поговорю в отделе. Попытаюсь утрясти…

— Благодарю вас, Василий Петрович.

— Заявление пока пусть будет у вас, — Бортнев осторожно взял за уголок исписанный листок и возвратил его заму.

— Пожалуйста, — с готовностью откликнулся Зиновий Ильич и спрятал заявление. — Пусть у меня пока побудет.

Заявление о персональном окладе старшему экономисту Харлампиеву употреблялось Лаштиным в тех же целях, в каких Франклин осчастливил человечество громоотводом. Оно надежно помогало отводить директорские молнии в пучину неудовлетворенных запросов коллектива.

Персональный оклад Харлампиеву мог быть установлен с таким же основанием, как дополнительные каникулы второгоднику. Харлампиев, выслуживший полный пенсион, пожелал продолжать трудиться на благо общества. После десятка заявлений в различные инстанции он был принудительно, как картофель при матушке Екатерине, внедрен в научно-исследовательский институт строительства. С равным успехом его можно было направить на картонажную фабрику, в вычислительный центр, в ателье индивидуального пошива одежды или в лабораторию по защите растений. Вероятно, товарищ, направивший Харлампиева в научно-исследовательский институт, мудро руководствовался соображениями наименьшей его вредности для производства.

Оказавшись в отделе экономических исследований, Сергей Потапович Харлампиев совершил трудовой подвиг. Он навел порядок в научном делопроизводстве. Вороха ведомостей, отчетов, справок, калькуляций, типовых чертежей, протоколов, заключений и прочих экономических бумаг, грудами сваленных в шкафах, на стеллажах и в дальних углах комнат, он сгруппировал по наименованиям, подшил в папки, пронумеровал и составил описи. Более того, он разместил папки по ранжиру и снабдил их разноцветными наклейками на корешках. Цвет наклеек условно соответствовал определенной группе научных вопросов. Это позволяло безошибочно выхватывать из шкафа нужную папку и понуждало ставить папку на прежнее место, так как красная наклейка, сунутая в строй зеленых, выделялась, как окурок на навощенном паркете.

Ослепленный столь энергичной деятельностью нового работника, Лаштин в первое же полугодие премировал старшего экономиста Харлампиева. Получив заслуженное поощрение, Сергей Потапович сразу осознал научную значимость собственной персоны и стал считать себя квалифицированным, зрелым экономистом.

Но тем временем в институте разобрались, что использовать завидную энергию Харлампиева на какой-либо другой работе, кроме упорядочения делопроизводства, крайне опасно, потому что у Сергея Потаповича существовал собственный метод определения процентов, несколько расходящийся с общепринятым, свободное толкование квадратных корней и понятий себестоимости.

Когда же делопроизводство в секторе было упорядочено, у Харлампиева оказался излишек времени и неутоленная жажда деятельности. И он направил собственную недюжинную энергию на получение персонального оклада, поскольку уже имел заслуги перед обществом и находился в таком возрасте, когда работнику даже на рядовой должности неприлично довольствоваться рядовой заработной платой.

Тридцать персональных рублей ему были важны не как деньги, а как принцип. Поэтому он выпускал из-под авторучки заявление за заявлением, по опыту зная, что капля долбит камень.

Зиновий Ильич, искушенный в жизни не меньше Харлампиева, но обладавший значительно более развитыми умственными способностями, аккумулировал в качестве второй должностной инстанции (первой был руководитель сектора, безразлично чертивший резолюции о всемерной поддержке заявителя) исходящие от Харлампиева петиции. Принимал на собственные плечи могучий натиск пятидесятилетнего пенсионера. Но в нужные моменты он довольно явно намекал директору о гремучих змеях, дремлющих до поры до времени в недрах его объемистого портфеля.

Директор и зам по науке и на этот раз хорошо поняли друг друга. Бортнев был признателен, что Зиновий Ильич не вынудил его возиться с заявлением пенсионера-экономиста. Лаштин же понял, что Василий Петрович не будет дотошно влезать в вопрос огульной замены металлических конструкций сборным железобетоном.

— Так я прошу вас, Василий Петрович, выкроить денька три-четыре, чтобы подробнее разобраться в вопросе экономической эффективности железобетонных конструкций. Коль скоро у вас появились сомнения, я настоятельно прошу выбрать время…

— Постараюсь, Зиновий Ильич, — с готовностью согласился директор и перелистал настольный календарь, исписанный столь густо, что на первых пяти страницах трудно было поставить элементарную, не имеющую измерений точку. — На этой неделе решительно не удастся… Дикий цейтнот, приношу извинения… Пожалуй, с вашего разрешения, будем ориентироваться на конец месяца.

— Как вам удобно, Василий Петрович.

— Вот и договорились! — довольно сказал Бортнев и протянул заму по науке худосочную, истрепанную многочисленными пожатиями руку.

Лаштин весело щелкнул застежкой портфеля.

— Василий Петрович! — в приоткрытую дверь просунулась седая «бабетта» секретарши. — Из министерства Прохоров звонит. Вы на месте?

— Прохоров? — вскинул голову Бортнев и мгновенно нашел решение: — Нет, я ушел в Академию наук.

— А Макову что сказать? Он по прямому…

— С Маковым соедините, — Василий Петрович остановил уходящего зама. — Одну минуточку, Зиновий Ильич! — Директор бойко схватил трубку. — Бортнев слушает… Приветствую, Вячеслав Николаевич! Рад слышать ваш голос… Нет, только что примчался… Понимаю, понимаю… Безусловно, сделаем все, что в наших силах… Как вчера «Спартачок» играл!.. Да, я устойчиво за «Спартак»… Пять — один, это же блеск! Поэзия! Ну конечно… Зиновий Ильич мне докладывал… Так стараемся же, Вячеслав Николаевич. Справку? Представим… Через неделю? Срок жестковатый…

Зам по науке прислушивался к телефонному разговору. При последних словах Бортнева он энергично закивал.

— Раз надо, значит сделаем, Вячеслав Николаевич, — так же энергично сказал директор, поняв знак зама. — Можете засекать секундомером. Привет!

Трубка легла на рычаг, и в телефоне тотчас же бренькнуло. Секретарша оперативно отключила директора от внешнего мира.

— Требует справку с данными по эффективности сборного железобетона на объем строительства за два квартала, — сказал Бортнев. — Это же пол-института за месяц не обсчитает.

— За неделю сделаем. Махнем по усредненным отчетным данным и плановым затратам… Кое-какие материалы у меня уже подготовлены.

— Умница вы, Зиновий Ильич, — облегченно вздохнул Бортнев.

Директор знал, что его зам по науке не бросает слов на ветер. В этом он скуп, реален и надежен, как орган, занимающийся финансированием из госбюджета.

Зиновий Ильич пожалел, что «потерял лицо» и привлек на защиту своей научной проблемы вульгарное заявление пенсионера-экономиста Харлампиева. Высокую цель стал оборонять первобытной дубинкой. Ведь облюбованное им детище находилось под надежной защитой виз и подписей руководящих товарищей из министерства. Каждый из них ляжет костьми, доказывая актуальность разрабатываемой Лаштиным научной проблемы.

Не станут же они сечь самих себя.

Глава 4. Чистота терминологии

В половине одиннадцатого старший научный сотрудник Петр Петрович Восьмаков регулярно вводил в организм поливитамины, железистые соединения и ферменты, повышающие жизнедеятельность органов внутренней секреции. Он уже съел сырую морковку, тщательно пережевал два перышка лука и теперь сосредоточенно чистил перочинным ножом яблоко. Затем он разделил яблоко на четыре дольки и разложил дольки на листе бумаги.

— Прошу вас, Инна Александровна, — сказал он соседке с яркими губами на удлиненном лице и глазами, умело отретушированными под японку. На шее соседки блестел крохотный стилизованный крестик. Год назад она носила на цепочке позолоченный ключик. Ключик никому не потребовался, и Инна Александровна оперативно заменила его крестиком. Это было уже не тонкое приглашение, а вопль о помощи к всемогущему богу, который, как известно по истории живописи, протянул руку Марии Магдалине.

Инна Александровна вежливо отказалась от угощения. Она не употребляла ни сырой моркови, богатой каротином, ни витаминозного зеленого лука. Она предпочитала цыплят-табака, осетрину на вертеле или в крайнем случае капусту по-гурийски. Фрукты же, как всякий цивилизованный человек, Инна кушала на десерт, с коньяком и ликерами.

Вкусы старшего научного сотрудника Петра Петровича Восьмакова и старшего инженера Инны Александровны Замараевой были, как пишут в научных книгах, диаметрально противоположны.

Сходились они лишь в одном пункте — в желании устроить семейную жизнь. Оказавшись очередной раз в холостяках, Петр Петрович страстно желал надеть на себя цепи Гименея. Инна Александровна, еще ни разу не выходившая замуж, не менее пылко стремилась вступить в зарегистрированный брак.

Это желание, естественно возникшее еще на студенческой скамье, соответственно развилось после четырех лет напряженной работы в научно-исследовательском институте. Но вместе с тем выросли и требования к будущему избраннику, образовав некий разрыв между мечтой и реальностью. Этот разрыв в последние годы стал расти, как трещина в подтаивающем горном леднике. В один прекрасный день Инна Александровна сообразила, что у ног ее может разверзнуться ледяная пропасть, отрезать ее от простых житейских радостей и обречь на одиночество, совершенно неподходящее для ее общительного и жизнелюбивого характера.

Даже хорошее вино не должно перестаиваться. Поэтому Инна Александровна принимала энергичные меры, чтобы перебросить через трещину мостик с перильцами и перемахнуть в мир супружеского счастья.

Но соседям по работе не было суждено соединиться и в таком важном пункте, ибо это, Как известно, требует согласованных действий. А их разделяло три десятка лет разницы в возрасте, а главное — принципиальные разногласия в гастрономических привычках.

Как знать, может быть, доброе и одинокое на данный момент сердце Инны Замараевой с присущей всем женщинам жалостью к ближнему и решилось бы согреть душу старшего научного сотрудника, облеченного кандидатской степенью. Но мысль, что при этом остаток дней придется питаться в основном овощами, да еще в сыром виде, делала этот союз невозможным и более того — бессмысленным.

Управившись с поливитаминами, Петр Петрович поглядел на часы и привычным движением включил транзистор.

— …начинаем производственную гимнастику! — зазывно прозвучало из транзистора.

Старший инженер Инна Замараева, старший экономист Розалия Строкина и старший техник-лаборант Славка Курочкин гуськом потянулись к стеклянной двери в алюминиевой обвязке, элегантно вмонтированной в кладку силикатных блоков.

Петр Петрович Восьмаков снял пиджак, поправил цветные подтяжки и приготовился к ходьбе на месте.

— И… раз… и… два. Дышите глубже!.. И раз… и два… — повелительно неслось из транзистора.

Повинуясь этим командам, Восьмаков глубоко дышал, поднимал и опускал руки, приседал, делал полуобороты направо и налево, сгибал позвоночник и напрягал брюшной пресс.

В коридоре за стеклянной дверью Инна Замараева и Славка Курочкин обсуждали игру Софи Лорен в последнем кинофильме и возможных кандидатов на футбольный кубок.

Очкастая Розалия Строкина что-то сосредоточенно считала на логарифмической линейке и все время сбивалась. Ей мешала размахивающая за стеклом костлявыми руками фигура Петра Петровича Восьмакова, задорный басок Славки Курочкина, сигарета Инны и мысль, что сегодня у ее благоверного день получки и он опять заявится домой навеселе.

Розалия Строкина была слабовольна. У нее не было такой фантастической целеустремленности, какой обладал Петр Петрович Восьмаков. При одной мысли о гимнастике у Строкиной сразу портилось настроение.

В шестьдесят лет Петр Петрович был крепок телом, как мореный дуб, и тверд душой. Летом он систематически играл в теннис и по утрам пробегал двухкилометровую дистанцию. Осенью регулярно ходил в туристские походы, а зимой отдавался лыжам и конькам.

Он не курил, пил только кофе и «Ессентуки» одиннадцатый номер. Прожитые годы не наградили его ни лысиной, ни брюшком, ни склерозом сосудов. У Петра Петровича были пышные благородные седины, сухое лицо с морщинами средневекового доктора теологии и гибкая талия, хотя он уже тридцать лет занимался сидячей научной работой.

Строкина не могла себя заставить играть не то чтобы в теннис, а в элементарный бадминтон. Кроме того, она обожала сдобные пироги, запеканку из лапши, пирожные и ванильные вафли.

Поэтому Петр Петрович Восьмаков был худ и строен, как мумия Тутанхамона, а Розалия Строкина походила на мешок с хлопчатником.

Восьмаков, будучи в прошлом четырежды женат (по справке Инны Замараевой), не имел детей, а старший экономист Строкина плодоносила, как орошаемый приусадебный участок. В двадцать семь лет у нее были уже дочь, двое погодков-сыновей и, на радость мужу, она знала, что в положенное время у нее опять будет прибавление семейства.

— Славик, ты мне обсчитаешь ведомость по расходу нерудных? — попросила Строкина старшего техника-лаборанта.

— Конечно, обсчитаю, — с готовностью откликнулся Курочкин.

Старший техник-лаборант никогда не отказывался помогать в работе. Поэтому стол его был завален грудами бумаг, принадлежащих всем работникам сектора. Славке это было очень удобно. Инне Курочкин говорил, что считает для Строкиной, а Строкиной сообщал, что «кропает» ведомость для шефа. Шефу же жаловался, что весь сектор свалил на него работу и ему некогда даже дыхнуть, не говоря уже о выполнении возложенных на него, как на старшего техника-лаборанта, прямых обязанностей. Такое положение позволяло Курочкину заниматься единственно, с его точки зрения, нужным делом — готовить уроки, поскольку Славка экстерном собирался сдать на аттестат зрелости, а затем поступить в энергетический институт.

О Славкином методе в секторе были хорошо осведомлены и тем не менее подкладывали ему на стол бумаги и просили помочь. Это создавало иллюзию, что работа делается. Потом, когда приходил срок, когда шеф нависал грозовой тучей, всегда можно было отыскать на Славкином столе необсчитанную ведомость по нерудным, изругать для отвода души этого лентяя и дармоеда и, разозлившись, управиться с ведомостью раз в пять быстрее обычного.

Петр Петрович выключил транзистор, надел пиджак и проследовал на служебное место. Инна Замараева погасила сигарету и припудрила орлиный нос, доставшийся ей в наследство от папы-генерала вместе с трехкомнатной квартирой на Кутузовском проспекте. Строкина сунула в карман логарифмическую линейку, вошла в комнату и развернула на столе чертежи пятиэтажного панельного дома серии один тире пятьсот семь, чтобы обсчитать расход стеновых материалов. Инна пристроилась к телефону, Славка открыл учебник истории.

Петр Петрович Восьмаков занялся картотекой.

Это было любимое детище старшего научного сотрудника, плод его двадцатилетних научных усилий. Все, что нужно развивающейся науке экономики строительства, собрал в аккуратных продолговатых ящичках этот неутомимый труженик и ветеран.

В ящичках находилась картотека цитат, выверенных по подлинникам с указанием источников, систематизированная по авторам и научным проблемам, На карточных прямоугольничках были выписаны аккуратным почерком Петра Петровича Восьмакова основополагающие высказывания маститых мужей экономики — академиков, докторов, профессоров, а также руководящих деятелей.

Картотека Восьмакова была популярна в институте. Она ощутимо сокращала время аспирантам, работающим над рефератами и диссертациями, а также научным работникам, занятым подготовкой теоретических докладов к очередным конференциям и расширенным сессиям. Картотека буквально спасала институт в тех аварийных случаях, когда за полчаса требовалось дать фундаментальное научное обоснование к срочной справке.

Но кроме такой утилитарной цели, картотека имела высокое научное значение. С ее помощью Петр Петрович надеялся вывести экономику строительства из теоретического тупика.

По глубокому убеждению Восьмакова, неразбериха и путаница в этой науке, идейный разброд и теоретические шатания происходили из-за терминологических неточностей основных понятий.

Петр Петрович самоотверженно боролся за терминологическую чистоту определений, их безусловное и точное соответствие чеканным строкам цитат, заботливо и старательно собранным в уникальной картотеке. Этим делом он занимался столь же упорно, самозабвенно и последовательно, как производственной гимнастикой, отдавая без остатка все свое служебное время.

На данном этапе он искал место строительства в системе социалистической экономики, категорически опровергая извращенное, теоретически безграмотное определение, господствующее в периодической печати, что строительство — это отрасль материального производства. Пребывая в полном терминологическом одиночестве, Петр Петрович вот уже лет пять убеждал всех письменным и устным способами, что строительство — это отрасль не материального производства, а отрасль промышленности, и вел героическую борьбу за торжество своей научной теории.

Это было нелегко. Но по воспоминаниям давно прошедшей юности Восьмаков отчетливо представлял, что таскать кирпичи на стройке еще тяжелее, чем сражаться за чистоту терминологии.

Петр Петрович выступал на ученых советах, на защитах кандидатских диссертаций, на расширенных конференциях, теоретических семинарах, писал статьи в журналы, заявления в вышестоящие организации и докладные записки в дирекцию института.

Борьба была изнурительной, требовала напряжения сил и исключительной выдержки. Когда Восьмаков просил на ученом совете слова, обязательно раздавались предложения «подвести черту». Докладные записки, отпечатанные с двумя интервалами, отступлением абзацев и выделенными курсивом подтверждающими цитатами, тонули в дирекции, как в бездонном омуте, оставляя лишь след в виде входящего номера на копии докладной.

Но не это угнетало закаленного борца за чистоту терминологии. Месяц назад Петр Петрович, очередной раз перебирая картотеку, обнаружил потрясшие его до глубины сознания противоречия в цитатах. Одна из них, например, отрицала действие закона стоимости при социализме, вторая утверждала, что его действие носит ограниченный характер, а третья признавала действие этого экономического закона.

Перечитывая цитаты, Петр Петрович вдруг сообразил, что, занимаясь три десятка лет экономикой, он на самом деле не знает, действует у нас этот закон стоимости или не действует. Как всякий скромный труженик науки, он верил авторитетам, считал, что высказывание доктора наук всегда значительнее и правильнее, чем утверждение кандидата, а мысль академика вернее и точнее мысли простого доктора наук.

Но быстротекущее время и неуживчивая реальная действительность меняли авторитеты в науке, как молодые люди моду на пиджаки, прибавляя новые и новые цитаты. Молодые авторитеты, словно созревшие жеребцы-трехлетки, вставали на дыбы и кидались на испытанных вожаков научных табунов. Порой случалось и хуже. Обрастая степенями и званиями, научные индивидуумы меняли собственные высказывания, Отрицали в зрелых докторских годах то, что говорили в кандидатском отрочестве.

В судорожных попытках устоять Петр Петрович кинулся сверять все цитаты в картотеке. И эта опрометчивость подкосила его. Каждый день проверки приносил новые противоречия в цитатах.

Однажды ему пришла даже ошеломляющая мысль об уничтожении картотеки. Но у него недостало сил. Он не мог поднять руку на маститые фамилии. Не мог растоптать высказывания академиков, сжечь цитаты докторов наук или швырнуть в корзину для бумаг научные определения, разработанные профессорами.

Никто еще не догадывался о катастрофе, обрушившейся на тренированного производственной гимнастикой, крепкого телом и умом старшего научного сотрудника Восьмакова.

Он, как и прежде, неутомимо сидел за столом и прилежно перебирал карточки. Но если бы сослуживцы были более внимательны, они прочитали бы в потухающем взоре Восьмакова тоску и теоретическую безысходность. Пальцы Петра Петровича с седыми завитками на фалангах привычно скользили по прямоугольным карточкам цитатной картотеки. Но, как из клавиш расстроенного рояля, они не могли уже извлечь складной терминологической мелодии.

Глава 5. Розовые „галочки“

— Инка, шеф идет! — приглушенным голосом крикнул Курочкин и ловко сунул учебник истории под груду лежащих на столе бумаг.

Старший инженер Замараева хлопнула на рычаги телефонную трубку, форелью метнулась к собственному столу и с рыканьем крутнула заржавевший арифмометр.

Шефа в двенадцатой комнате побаивались, хотя никто, собственно,, не мог ответить почему. Николай Павлович Жебелев был вежлив, безоговорочно разрешал отлучки в рабочее время по личным делам, на Восьмое марта преподносил сотрудницам цветы, и на институтских вечерах пел под гитару и танцевал шейк с Инной Замараевой.

Тем не менее Инна Александровна предпочитала по личным делам отлучаться на собственный риск, а не отпрашиваться у шефа, Славка лихорадочно прятал учебники и конспекты при его появлении, а Розалия Строкина с непонятным страхом принимала на Восьмое марта галантные подарки руководителя сектора.

Независимо держался с Жебелевым лишь Петр Петрович Восьмаков. Во-первых, он, так же как и шеф, имел ученую степень кандидата наук, во-вторых, он когда-то принимал у нынешнего начальника экзамены, о чем не упускал случая напомнить сотрудникам сектора. Кроме того, по характеру Петр Петрович был несгибаем, как предварительно напряженная железобетонная балка, и в ответ на малейшую попытку любого начальства ущемить его научную индивидуальность начинал искать помощи вне института, рассылая в инстанции шрапнельное обилие заявлений. В них он обвинял дирекцию в попытках очернить его как научного работника, сигнализировал, что отдельные лица, используя служебное положение, насаждают в научных работах неправильную терминологию, подрывающую связи института со строительной индустрией, что нарушается объективизм и имеет место административный нажим на инакомыслящих.

Жебелев мудро проводил политику невмешательства в научные исследования и деятельность подчиненного ему старшего научного сотрудника, ибо любая подобная попытка оказывалась экономически нецелесообразной. Она требовала непропорциональных и безрезультатных затрат времени, труда и нервной энергии. Так же поступала и дирекция института. И лишь общественные организации жили под постоянным страхом очередного извержения заявлений.

Шеф явился в сопровождении ученого секретаря института кандидата филологических наук Казеннова Ивана Михайловича, рослого и представительного мужчины с умелым зачесом на лысине.

Должность Казеннова была подернута дымкой таинственности. Ученым его нельзя было считать, потому что он был секретарь. Но секретарем его тоже нельзя было признать, потому что он был ученый. Понять же действительный смысл сочетания столь различных категорий никто не мог.

На всякий случай Казеннову оказывали почтение и ходили к нему согласовывать формулировки важных писем. На формулировки у Ивана Михайловича был особый дар. С легкой руки этого талантливого самородка все бумаги, направляемые институтом в вышестоящие инстанции, были совершенны и обтекаемы, как модели сверхзвуковых самолетов и убедительны, как произведения древних летописцев.

Казеннов решительно изжил из деловой переписки канцелярские штампы вроде трафаретного «в связи с отсутствием». Он заменил их изящными оборотами с глубоким философским подтекстом. Он писал, например: «имея в виду наличие отсутствия…» И далее по тексту, который в письмах не отличался большим разнообразием. Чаще всего институт просил у вышестоящих организаций отсрочки представления плановых работ, увеличения штата и расширения служебной площади.

Гениальность стиля ученого секретаря состояла в том, что начальство, ошарашенное «наличием отсутствия» не пробегало равнодушными глазами полученное письмо, а вчитывалось, чтобы понять смысл. Вчитавшись же, порой вдруг осознавало великую нужду подведомственного ему института. И более того, по своим скромным возможностям кидало в вечно разинутую научно-исследовательскую пасть две-три отсрочки по темам, полдесятка штатных единиц или метров двадцать служебной площади, освободившейся при очередной реорганизации органов управления.

— Промежуточная проверка выполнения плана, — объявил шеф, подошел к Инне Замараевой и прикрыл ее широкой спиной от глаз ученого секретаря. — Прошу, товарищи, подготовить текущие плановые работы. С кого начнем?

Вопрос был излишним. В двенадцатой комнате всякую проверку начинали с Розалии Строкиной.

Старший экономист была старательна, как первоклассник, работяща, как паровая мельница, и дисциплинированна, как прусский гренадер. Еще никто, ни единого раза не нашел у Строкиной отставания в графике выполнения работ, арифметической ошибки в итогах, нарушения рабочей программы или недостаточности собранного материала. На любом этапе работы все ведомости, графики, балансы, таблицы и диаграммы были у нее рассортированы по папкам, систематизированы по разделам, имели даты выполнения работ и перечни первичных материалов.

— Пожалуйста, товарищ Строкина, — сказал Жебелев.

Зардевшись, как коробка духов «Красная Москва», Розалия соскочила со стула и выложила перед ученым секретарем папки, таблицы, расчеты и диаграммы.

Пока Казеннов, раскрыв рабочую программу по теме, дотошно сверял промежуточные сроки выполнения работ и глубокомысленно прикидывал на вес содержимое папок, Инна Замараева, прикрытая спиной шефа, нырнула в стол и проворно нагребла по ящикам подходящую по размерам кучу бумаг. Те сводки и ведомости, которые пожелтели и обтрепались от многочисленных промежуточных проверок, она умело замаскировала более свежими бумагами и для убедительности взгромоздила рядом с ними папку с материалами смежника — проектного института, соисполнителя по плану работ. Наклейку с этой папки Инна Александровна предусмотрительно сколупнула еще неделю назад.

Когда на столе был наведен деловой антураж, Инна поправила прическу и расстегнула верхнюю пуговичку на кофточке-джерси. Так, чтобы угадывалась влекущая углубленная ложбинка, окаймленная прозрачностью нейлоновых кружев. Инна знала, что хорошая грудь всегда в моде, и умело использовала при промежуточных и прочих проверках этот простой, но надежный маневр.

Затем она поглядела на широкую спину Жебелева, прикрывающую ее от ученого секретаря. Поняла, что сделал это шеф не по доброте души. Она тоскливо подумала, что после проверки Жебелев опять снимет с нее стружку.

Стол, за которым восседал со своей картотекой старший научный сотрудник Восьмаков, промежуточная проверка обошла с такой же осторожностью, с какой обходят гюрзу, случайно выползшую на дорогу. Ученый секретарь знал, что дирекция института для собственного спокойствия вот уже три года не загружает Петра Петровича плановыми работами и он пребывает в свободном научном поиске, не отягощаемом проверками.

— Как видите, полный порядок, Иван Михайлович, — сказал Жебелев ученому секретарю и недобрым оком покосился на Инну Замараеву.

— Да, идете точно по графику, — с сожалением согласился Казеннов и поставил в своем блокноте «галочку».

В двенадцатой комнате переглянулись. «Галочки» в блокноте ученого секретаря не были серыми канцелярскими воробышками. Как весенние журавли, они ласково курлыкали о приближающейся премии. Кроме природного дара на формулировки, в руках Ивана Михайловича Казеннова была реальная власть. По данным его блокнота составлялся проект приказа о выдаче квартальных, годовых и индивидуальных премий. И визировался этот приказ также рукой товарища Казеннова. Не дымкой таинственности, а этой реальной прозой объяснялась та почтительность, с которой, наверное, во всех НИИ относятся ко всем ученым секретарям.

— Инна Александровна, — сказал Жебелев, покидая вместе с Казенновым двенадцатую комнату, — зайдите, пожалуйста, ко мне через час.

У старшего инженера Замараевой потускнели глаза, и пальцы бессмысленно погладили отчет смежников, который спас в разговоре с ученым секретарем, но не мог — увы! — спасти в разговоре с шефом.

Через час старший инженер Замараева поволокла на голгофу тяжкий крест легкомысленного отношения к служебным обязанностям.

Кабинет шефа величиной, обстановкой и недостаточным естественным освещением напоминал камеру испанской инквизиции. Это впечатление усугублялось еще и тем, что в углу спускался короб мусоропровода. С одиннадцати кооперативных этажей, возвышавшихся над научно-исследовательским институтом, в короб обильно сыпали отходы быстротекущей жизни, и в кабинете то и дело растекался обвальный грохот.

— Разрешите, Николай Павлович? — дрогнувшим голосом спросила Инна Александровна, приоткрывая дверь в кабинет.

— Прошу вас, — с мягкой улыбкой руководитель сектора экономической эффективности встал, как истый джентльмен, и предложил стул старшему инженеру Замараевой.

Инна Александровна уселась на краешке. Застегнула под подбородок кофточку-джерси и с великими ухищрениями натянула на колени укороченную юбку. То, что многим мужчинам нравилось в Инне, на Жебелева производило совершенно обратное впечатление. Как красное на быка.

Это было тем более странно, что руководитель сектора имел возраст тридцать шесть лет, плечи внушительной ширины и рост сто восемьдесят сантиметров. Инна собственными глазами видела однажды, как Жебелев уцепил голыми пальцами трехдюймовый гвоздь и выдернул его из стены. Дети у шефа тоже были — мальчик и девочка.

И ко всему прочему у такого человека еще зарплата четыреста рублей в месяц. С ума сойти можно!

Жебелев откинул со лба мягкие, рассыпающиеся, как вычесанный лен, волосы и дернул себя за мочку уха. Привычка дергать собственное ухо, очевидно, перенятая Жебелевым у известного горьковского героя, была верным признаком, что шеф не в своей тарелке.

— Я побеспокоил вас, Инна Александровна, — заговорил Жебелев ровным голосом, — чтобы побеседовать с вами о выполнении плановых работ. Мне кажется, что в последнее время у вас возникли непредвиденные обстоятельства, несколько, если позволите мне так выразиться, затормозившие вашу работу по теме… Межэтажные перекрытия, я надеюсь, вы уже посчитали?

— Понимаете ли, Николай Павлович, — сбивчиво заговорила Инна и ворохнулась на стуле, будто на сиденье была подложена острием вверх канцелярская кнопка. Глаза старшего инженера выразительно уткнулись в щель между рассохшимися паркетинами. — Я, видите ли…

— Вижу, Инна Александровна, — кивнул Жебелев. — Вижу и понимаю… Но эффективность затрат по внутренним стенам у вас, конечно, готова? Тоже нет?.. Вы огорчаете меня, Инна Александровна… Ну, а заводская себестоимость конструкций, я осмеливаюсь надеяться, вами проанализирована?

Замараева покаянно склонила голову. Невидимая кнопка на стуле все глубже впивалась острием в ее грешное тело. Она знала, что Жебелев с аптекарской точностью перечислит задания последних двух недель. Ровным, вежливым голосом он будет требовать у Инны ответы, которые она не может дать. Будет искренне удивляться, сокрушенно качать головой, допытываться об уважительных причинах столь тяжело сложившихся обстоятельств невыполнения плана научной работы. Он не повысит голоса, не позволит себе ни единого жеста неудовольствия. Более того, ни одной живой душе не обмолвится о печальных обстоятельствах уединенной беседы, не будет объявлять Инне выговор и лишать ее очередной премии.

Но разговор он сумеет провести так, что в душе у старшего инженера Инны Замараевой с каждым его словом будет нарастать отвращение к самой себе, к собственной проклятой безалаберности. Не Жебелев, а сама Инна собственными руками будет снимать с себя стружку, обзывать себя ничтожеством. За часовой разговор с шефом в ней, как в аккумуляторе с повышенной емкостью, накопится столько искреннего раскаяния, столько завидной злости на саму себя, что Инна неделю будет работать, как пара добрых украинских волов. Да что там волов! Как дюжина мощных самосвалов… Общелкает, как жареные семечки, все метровые ведомости, выдаст всякие там сравнительные анализы себестоимости и экономической эффективности. Подгонит до ажура то, что запустила за две недели, и наработает еще на неделю вперед.

Все-таки у Инны имелись приличные извилины в сером веществе больших полушарий. Но для того чтобы они активно функционировали, а не находились в предпочтительном состоянии покоя, требовалась периодическая встряска методом, психологически тонко разработанным кандидатом технических наук Жебелевым.

— Я полагаю, что вы справитесь с этими… назовем их… временными затруднениями?

— Справлюсь, Николай Павлович, — искренне пообещала старший инженер Замараева.

— Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? — с легкой улыбкой осведомился Жебелев.

— Не надо мне помогать, — с пугливой дрожью в голосе ответила Инна и тоже вскочила со стула. — Ради бога, только не помогайте, сама справлюсь!

Нет уж, с нее хватит по горло и этого разговора. Если словами шеф может так истерзать человека, то что же будет, если он помогать возьмется. Кошмар будет, ад кромешный…

Из кабинета Жебелева Инна возвратилась отягощенная осознанными прегрешениями, злая и работоспособная.

— Инна, тебя Лялька просила позвонить, — сообщил Славка Курочкин. — Сказала, что важное дело.

— Перебьется, — отрезала старший инженер Замараева и подвинула к себе арифмометр.

Когда за Инной захлопнулась дверь, руководитель сектора Жебелев потер руки, как некогда Понтий Пилат, и достал дерматиновую папку с истрепанным языком застежки. В отличие от прочих служебных папок в кабинете шефа, пестревших наклейками с наименованиями тем, результатов и вопросов, на этой папке не было надписи. Она была инкогнито. Была таинственна, как резидент американской разведки в латиноамериканской республике. Хранил эту папку Жебелев в гремучем железном ящике, именуемом в инвентаризационной ведомости сейфом, или уносил ее домой.

Славка Курочкин уверял, что в папке находятся материалы для докторской диссертации, которую шеф будет защищать «под грифом». Жебелев не опровергал рассуждения старшего техника-лаборанта, обожавшего по молодости лет все таинственное и непонятное.

Заняться содержимым папки Жебелеву не удалось, так как ему позвонил Лаштин и дал указание срочно подготовить справку с данными по эффективности сборного железобетона.

— Срок — три дня. Ваш раздел — промышленное строительство.

— У нас же данных нет, Зиновий Ильич.

— Делайте по усредненным… Важно выявить общую положительную тенденцию развития.

Жебелев покосился на дерматиновую папку.

— А если отрицательные данные будут?

— Не извращайте задания, Николай Павлович, — строго откликнулся Лаштин.

— Ладно, дадим, что имеем… Только за три дня мы, Зиновий Ильич, никак не управимся. Прошу еще пару деньков.

Зам согласился на прибавку и закончил разговор. Жебелев медленно положил трубку, непонятно усмехнулся и подергал себя за ухо.

Глава 6. Опять этот Жебелев

Зиновий Ильич уселся на заднее сиденье и коротко сказал водителю:

— В министерство!

Водитель развернулся и поехал в обратную сторону. Он знал безобидную слабость заместителя по научной работе, любившего поездки на служебной машине. Лаштину было приятно покачиваться на просторном сиденье «Волги», чей благородный блеск не был испятнан примитивными шашечками рядового таксомотора.

Голубая «Волга» в представлении Лаштина делила мир на две неравные части: лиц, имеющих служебные машины, и лиц, таковых машин не имеющих.

С доброй снисходительностью Зиновий Ильич поглядывал, как топают по тротуарам пешие представители человечества, как выстраиваются они хвостами на троллейбусных остановках, дробной рысью бегут к станциям метро и бесформенными стаями изнывают в ожидании трамваев.

Приятно было сознавать, что единственным словом он, Лаштин, может остановить голубую «Волгу», повернуть ее направо и налево, заставить ждать у подъезда, а то и проехаться ради собственного удовольствия по какой-нибудь живописной окраинной улице. При этом не надо поглядывать на счетчик, не надо расстраиваться из-за его жадного пощелкивания, пожирающего на глазах-трудящихся заработанные рубли и копейки.

Сладостное ощущение поездки в служебной машине Зиновий Ильич всегда старался продлить. Поэтому в министерство, до которого было пятнадцать минут пешей ходьбы, он ездил, огибая десяток кварталов.

Уютно покачиваясь на сиденье, Зиновий Ильич ломал голову, почему его так срочно вызвал Маков, начальник отдела научно-исследовательских учреждений министерства. Приказание было отдано по телефону весьма сердитым тоном. Когда же Зиновий Ильич, чтобы прозондировать почву, поинтересовался, не нужно ли ему прихватить какие-нибудь документы, Вячеслав Николаевич нелестно ответил, что документами он обеспечен в избытке.

Это еще больше встревожило Зиновия Ильича. Он напряженно перебирал в памяти события последней недели, но ничего не мог найти такого, что могло рассердить начальство.

Справку по эффективности сборного железобетона подготовили точно в срок. Правда, Жебелев дал свои материалы буквально за полчаса до отправки, но Лаштин сводную справку скомпоновал так, что эти материалы оставалось только пристегнуть как обосновывающие к одному из разделов справки. И итоговые данные сделали приличные…

Сейчас, скрупулезно роясь в памяти, Лаштин не находил у себя никаких отклонений от норм должностной, научной и прочей этики. Но это обстоятельство, как всякая неизвестность, и тревожила его.

С Маковым надо держать ухо востро. Хоть в науке начальник и не крупный специалист, но подведомственные институты у него на строгом поводке. Выполнение плана ему подавай, каждую справку присылай точно. Но заслуги он предпочитает накапливать в индивидуальном порядке и не прочь подтянуть поближе к себе то, что плохо лежит. На экономическую науку он глядит теперь как на марочный коньяк. Понимает, что сия золушка круто в гору пошла.

Неужели какой-нибудь паразит раскопал, что вторая глава рукописи книги по теме докторской диссертации несколько похожа на научный отчет одной захудалой периферийной экономической лаборатории? Ведь никто, кроме Лаштина, не знает, что в этой лаборатории случайно обнаружился башковитый кустарь-одиночка, отлично разбирающийся в экономике строительства.

Нет, этого тоже не могло случиться. Зиновий Ильич целых три дня потратил на творческую переработку случайно подвернувшихся ему материалов.

Лаштин всегда с должным уважением относился к тесным связям, существующим между отраслями родственных наук, между центральными и периферийными учреждениями и отдельными представителями экономической мысли. Он тщательно следил за новинками, читал журналы, авторефераты, ученые записки и научные отчеты, отпечатанные на ротапринте.

Это не только обогащало его профессиональные знания, но и позволяло вовремя обнаруживать оппонентов собственной проблемы и давало возможность снимать с бумажного экономического омута отнюдь не бумажные пенки.

Надо всегда уважать чужой труд и использовать полезное, что сделали другие члены научного коллектива. Но нельзя при этом становиться плагиатором в том вульгарном смысле, как это понимает Уголовный кодекс. Нельзя из чужих работ красть параграфы, разделы и тем более целые главы. Нельзя дословно заимствовать ни одного предложения, как бы стилистически оно ни было совершенно.

Надо подходить к этому тонкому вопросу, как знаток подходит к маринованному помидору. Он не кромсает его тупым ножом на половинки и четвертушки. Он аккуратно прокусывает нежную кожицу, умело и аппетитно высасывает внутреннее содержание и откладывает на край тарелки сморщенную ненужную кожицу.

Так поступил и Зиновий Ильич с отчетом кустаря-одиночки. Проткнул отчет перышком автоматической ручки и перенес на бумагу оригинальные обоснования и выводы своим индивидуальным стилем. Прибавил в нужных местах полемическую остроту с многозначительными многоточиями и, отдавая должное требованиям времени, переложил некоторые выводы на изящный язык известных математических формул.

Никакая экспертиза не могла обвинить Лаштина в плагиате, ибо это был уже не плагиат текста, а плагиат мысли — явление, часто встречающееся и ненаказуемое.

Зачем же все-таки вызвал его Маков? Лаштин обеспокоенно крутнулся на сиденье, велел объехать еще два квартала, но в конце концов оказался у подъезда министерства. Он со смутной тревогой открыл пятиметровой высоты входную дверь, украшенную медными накладками и гранеными шляпками декоративных гвоздей, на манер старинных крепостных ворот.

На третьем этаже Лаштин вошел в знакомую приемную с панелями темного дуба, портьерами из шелкового репса и миловидной вдовствующей секретаршей Изольдой Станиславовной.

— Приветик и нижайший поклон, — произнес Зиновий Ильич обычную формулу приветствия. — Вячеслав Николаевич у себя?

— У себя, — ответила Изольда Станиславовна, грациозно сидевшая за тонконогим столиком с импортной пишмашинкой. — Но, кажется, не в духе.

— Что же случилось?

— Ума не приложу, — вздохнула Изольда Станиславовна, обратив к Лаштину ухоженное личико с мягкими обещающими глазами. И призывно опустила накрашенные ресницы.

— Цейтнот, милая Изольда Станиславовна… Дичайший, дорогуша, цейтнот, — торопливо сказал Зиновий Ильич и шагнул к двери, обитой пластиком.

Вячеслав Николаевич Маков был высок, остролиц и поджар. У него был большой нос с нежными закрылками, гладкая прическа, украшенная нитью бокового пробора и сединкой на висках. Маков носил хорошо сшитый костюм в мелкую клетку и ослепительной белизны рубашку с твердым воротничком. У него был шишковатый сократовский лоб и крупные руки с натруженными венами.

Пять лет назад Маков стремительно вынырнул из многоликого моря аккуратных причесок с пробором и занял руководящую должность в министерстве.

Случай, которому Вячеслав Николаевич был обязан такой индивидуализацией собственной личности, не был простым везением или рядовым стечением благоприятных обстоятельств. Вячеслав Николаевич создал его сам. Это свидетельствовало о недюжинном уме и способности трезво оценивать обстановку.

В некие времена Маков был рядовым и. о. управляющего периферийной конторой снабжения министерства. При очередной кампании по сокращению административно-управленческого аппарата над конторой нависла угроза сократиться на двадцать пять процентов. Трезво подумав об очередном взмахе меча сокращения, Маков сообразил, что два-три подобных удара приведут к ликвидации конторы, а следовательно, к ликвидации места и. о. управляющего, которое он честным трудом выслужил к тридцати восьми годам, начав карьеру рядовым экономистом.

Вячеслав Николаевич сделал гениальный ход. Он выступил инициатором за перевыполнение спущенных процентов сокращения численности административно-управленческих работников. Он внес предложение сократить штаты подведомственной ему конторы не на двадцать пять процентов, как ориентировали, а на пятьдесят два и три десятых процента. Он призвал работников всех органов снабжения и сбыта последовать его примеру.

Статья Макова была напечатана на первой полосе областной газеты и снабжена «шапкой», набранной самым крупным кеглем, какой только отыскался в типографии. Почин был замечен, подхвачен и распространен. Макова упомянули в ответственном докладе, назвали его «маяком» в проведении мероприятия, имеющего государственное значение.

Всем сразу стало ясно, что такой широко мыслящий и прогрессивный товарищ, как Вячеслав Николаевич Маков, не может дальше оставаться на должности и. о. управляющего конторой снабжения да еще с сокращенной численностью работников.

Вячеслава Николаевича пригласили на работу в центральный аппарат министерства. Вакантных руководящих должностей в снабжении не нашлось, и Макову предложили стать начальником отдела научно-исследовательских учреждений в техническом управлении. Хоть такое предложение и было не по профилю прежней работы, Маков не стал отказываться. В конце концов не боги горшки обжигают, те же люди…

Может быть, в этом назначении была заложена глубокая мысль, что в один прекрасный день Вячеслав Николаевич снова выступит инициатором в животрепещущем вопросе сокращения излишних звеньев управления. Предложит, например, сократить наполовину штаты подведомственных ему научно-исследовательских институтов. Тем более что практика показала полную реальность его ценной инициативы в области снабжения и сбыта. Произведенное перевыполнение сокращения штатов снабженческой конторы не принесло вреда. Из одного гвоздя никогда не сделаешь двух, даже если на это дело посадить десять снабженцев вместо пяти.

Но Маков не сделал в науке того, что сделал в снабжении. Человек не должен повторяться. Он должен всегда творчески оценивать обстановку.

Вячеслав Николаевич систематически читал периодическую печать и усвоил истину, что в современных условиях наука выросла в собственную производительную силу. Какой же здраво мыслящий человек кинется с дубинкой на закономерно выросшую силу? Наоборот, он постарается приобщиться к этой силе, подружиться с ней, припасть к ее животворной груди.

Приняв на себя руководство научными учреждениями, Маков решил внедриться в науку, стать тем уважаемым в нашем обществе человеком, которого именуют с обязательным добавлением таких высокочтимых слов, как доктор, профессор или, на крайний случай, кандидат наук.

Детально изучив инструкции компетентной организации, наделяющей людей столь ценными приложениями, Вячеслав Николаевич понял, что ему надо приобрести научные заслуги и обогатить науку, конкретную науку — экономику строительства.

В наше цивилизованное время с высоким уровнем грамотности, буквопечатающей техники и развитой полиграфии заслуги человека, тем более научные, не оформляются, как подвиги былинных богатырей в гуслярных напевах на базарной площади. Изустное оформление их не отвечает требованиям времени. Заслуги теперь рекомендуется оформлять в письменном виде с приложением соответствующих подписей, резолюций и выписок, подтверждающих их несомненную научную и практическую ценность, а также выражать и закреплять их публикацией в печати или по крайней мере в ученых записках и тезисах докладов к научным конференциям.

Поэтому Вячеслав Николаевич по возможности старался присовокупить ко всем материалам по экономике строительства, разработанным подведомственными институтами, собственную подпись. Это надежнее всего свидетельствовало о личном участии в разработке научных вопросов со всеми вытекающими последствиями.

Особенной любовью Макова пользовались всякого рода инструкции, указания и правила, утверждаемые министерством для обязательного применения. Кроме научной и теоретической ценности, подтвержденной коллегией министерства, эти документы сочетали в себе актуальность и практическую значимость внедренных научных результатов.

Год назад Вячеслав Николаевич сделал особенно важный шаг, скрепив своей подписью докладную записку Зиновия Ильича Лаштина, на основе которой была разработана инструкция по максимальной замене в строительстве металлических конструкций железобетонными. Еще один-два таких подходящих документа — и можно сделать попытку приобщиться к миру людей науки в первоначальной скромной степени — кандидата экономических наук…

Вместо дружеского приветствия Маков подвинул Зиновию Ильичу знакомую ледериновую папку, в которой неделю назад была передана в министерство справка по экономической эффективности сборного железобетона по объему строительства за два квартала.

— Вы читаете материалы, представляемые за собственной подписью? — спросил начальник отдела.

— Безусловно, дорогой Вячеслав Николаевич, — торопливо и взволнованно ответил Лаштин. — Опечаточка вкралась?.. У вас на этот счет острейший глаз… Помните недавно «константировать»?.. В самом углу стояло, да еще с переносом. Десять человек читали, а вы раз! — и вытащили за ушко на солнышко… Машинистки подводят, недостаточная квалификация.

— Здесь как раз усматривается избыток квалификации у сотрудников института, — ядовито сказал Маков и побагровел пятнами, похожими на новенькие пятаки. — Опечаточки! Вы мне голову не морочьте… Вот читайте, любуйтесь!

Маков резко распахнул папку.

— Вот цифра по промышленному строительству в сводной справке, а тут обосновывающие данные. Верно?

— Правильно, Вячеслав Николаевич, — согласился Лаштин, впиваясь глазами в ведомость с колонками цифр, которую в самый последний момент представил ему Жебелев.

Между лопатками у Зиновия Ильича стало жарко. В висках начали постукивать тревожные молоточки.

— Конечно, правильно, — произнес Маков и перевернул ведомость. — А вот это маленькое примечание вы читали?.. Так прочитайте, любезный Зиновий Ильич, сделайте одолжение.

Лаштин прочитал несколько скупых, неприметных слов перед подписью руководителя сектора Жебелева, гласивших, что данные по эффективности взяты без учета фактических затрат на монтаж тяжелых конструкций, транспортных расходов, расходов на хранение и ряда других совокупных затрат.

Теперь Зиновию Ильичу стало уже по-настоящему жарко. Так жарко, что у него на лбу проступили бисеринки пота.

— В переводе на русский язык это примечание означает, что данные сводной справки по промышленному строительству, проще говоря, — липа! — Маков уперся растопыренными пальцами в стол и приблизил к Лаштину лицо с тяжелым шишковатым лбом. — Означает, что мы представили руководству ложную информацию. Понимаете, что сие значит!

Гнев Макова был велик. Дело было в том, что зоркие глаза начальника отдела министерства тоже не узрели невинную приписочку руководителя сектора, переворачивающую документ вверх ногами. Получив организованную в сжатые сроки справку, Маков поспешил в тот же день передать ее референту заместителя министра, присовокупив, как полагалось, сопроводительную бумагу за своей подписью. Референт, просматривая справку, обнаружил злополучную приписку.

Хорошо, что у Макова были налаженные взаимоотношения со всеми помощниками и референтами. Не будь этого, папка наверняка оказалась бы на столе заместителя министра с красной закладкой на злополучной странице. Это могло иметь серьезные последствия. Вячеслав Николаевич ни на минуту не забывал, что по просторным коридорам министерства ходит много опытных работников, имеющих заслуги и высшее законченное образование и не возглавляющих отделы.

Поэтому голос начальника гремел гневной медью оркестра, исполняющего турецкий марш.

— Вячеслав Николаевич, — машинально пытался Лаштин смягчить тяжесть собственной вины.

— Не меня вы пытались ввести в заблуждение!..

— Вячеслав Николаевич…

— …а руководимый мною отдел!..

— Вячес…

— …руководство дезориентировать!

Лаштин умолк. Вытащил носовой платок и, неряшливо скомкав белоснежную ткань, принялся промокать обильный пот на лбу, на щеках, на побледневшей лысине. Он понял, что надо молчать, пока начальство не выльет скопившееся неудовольствие и ему не потребуется перевести дух и выпить глоток воды.

Это произошло минут через десять. Воды был выпит не глоток, а два стакана. Один — рассерженным Маковым, второй — обескураженным Лаштиным.

После этого начался осмысленный разговор. Маков снова перечитал злополучную приписку.

— Опять этот Жебелев! — с искренней горечью воскликнул Лаштин. — Чуяло мое сердце, что подведет он меня под монастырь… Спасибо вам, Вячеслав Николаевич, что вовремя углядели.

Зиновий Ильич мысленно поблагодарил судьбу, пославшую ему такого внимательного и опытного начальника, как умница Вячеслав Николаевич.

Лаштин не мог и подумать, что за полчаса до его прихода Маков торопливо изъял из папки подписанную им препроводительную записку на имя заместителя министра, уничтожил ее вместе с копией и черновиками и даже выщипал из-под железки скоросшивателя крохотные клочки спешно выдранной бумаги.

— Да, товарищ Лаштин, опять этот Жебелев, — хмуро подтвердил Маков.

«Ну, теперь я покажу тебе, Жебелев, где раки зимуют!» — свирепо подумал Зиновий Ильич и сказал:

— Приношу глубочайшее извинение, Вячеслав Николаевич. Я категорически заявляю, что впредь подобное не повторится… Лично я и коллектив отдела экономических исследований примем все меры, чтобы таких вопиющих фактов никогда не было… Не допустим!

Вячеслав Николаевич понял, что раскаяние зама по науке искренне, и прощающе улыбнулся.

Воспрянув от улыбки, Лаштин рванулся было собственноручно стереть ластиком злополучную приписку Жебелева. Но начальник благоразумно удержал Зиновия Ильича от трогательной по своей наивности попытки загладить собственную вину.

— Так дела не делаются, Зиновий Ильич.

— Я же заверю… Напишу «исправленному верить» и подпишусь.

— А в копию, которая у Жебелева осталась, вы тоже исправление внесете?.. Нет, умненько все надо провернуть. Умненько и тихо… Спешить теперь некуда. Завтра Пал Григорьевич уезжает в заграничную командировку. Вернется через месяц, так что время у нас есть… Дело же не в приписке Жебелева. С нею справиться просто. Надо смотреть глубже и шире. Приписка свидетельствует, что есть противодействие точке зрения по вопросу максимального ограничения применения в строительстве металлических конструкций. Источник этого противодействия нужно выявить и…

Маков закончил свою мысль не словом, а жестом. Коротким движением руки каким прихлопывают зазевавшуюся муху.

Зиновий Ильич стремительно миновал приемную и три министерских этажа, толкнул изукрашенную бронзовыми нашлепками дверь и плюхнулся на сиденье «Волги».

— В институт!

Водитель поглядел на светофор, примеряясь к обычному повороту в объезд кварталов.

— Прямо в институт, — зло сказал Лаштин и расстегнул пуговицу воротника.

Глава 7. Сумма двух „дэ“

Зиновий Ильич попросил секретаря пригласить к нему руководителя сектора экономической эффективности Жебелева. Затем он оглядел стол, поправил авторучку в форме стартующей ракеты и положил злополучную справку в верхний ящик. Так, чтобы ее можно было в мгновение ока шлепнуть перед руководителем сектора.

Жебелева он встретил посредине кабинета на зеленой ковровой дорожке, протянувшейся от входной двери до массивного, крашенного под дуб сейфа.

— Рад видеть вас, Николай Павлович, — сказал Лаштин, крепко пожав руку Жебелеву. — Редко заглядываете… Приглашать приходится, употреблять, так сказать, административную власть… А вы бы, дорогуша, попросту, по-свойски. Заглянули бы, поговорили бы, о нуждах рассказали, о новых планах. Одним делом живем, об одной заботе печемся… Прошу садиться.

Жебелев сел на стул с таким видом, будто тот в любую секунду мог под ним рассыпаться. Но со стулом ничего не случилось. Тогда Жебелев расположился поудобнее, закинул ногу на ногу и закурил сигарету, хотя в кабинете на самом виду стояла изящная табличка «Просят не курить».

— Слушаю вас, Зиновий Ильич.

— Это я вас слушаю, — улыбнулся Лаштин. — Расскажите, как сектор живет, какие имеются достижения?

— План выполняем, недавно ученый секретариат проверял… Дисциплина в порядке. Живем трудно — срочно нужна машинистка. Это же абсурд, Зиновий Ильич, когда квалифицированные сотрудники тратят половину времени на перепечатку бумаг. Я прошу дать в сектор машинистку.

Зиновий Ильич с улыбкой сказал, что полностью разделяет мнение Николая Павловича, но, к сожалению, штатные возможности не позволяют удовлетворить его законную просьбу.

— Третий год прошу, — Жебелев, затянувшись сигаретой, выпустил дым в сторону вежливой таблички, — можно было уже решить. Не понимаю, почему мы сами себе усложняем жизнь?

— Вот именно, усложняем жизнь, — согласился Зиновий Ильич, думая совсем не о машинистке. — Да еще при такой специфике работы, как в нашем отделе. Нам ни на минуту нельзя забывать, что мы изучаем общественные закономерности, явления, имеющие социальную окраску… Это вам не бетонные кубики под прессом на прочность проверять.

— Не понимаю связи… При чем же здесь машинистка?

— Все в жизни «при чем», уважаемый Николай Павлович. Странно, что вы до сих пор не поняли глубины и своеобразных особенностей развития научных исследований в области экономики… Хотя, впрочем, вы же кандидат технических наук.

На слове «технических» Лаштин сделал многозначительное ударение.

— Технических, — подтвердил Жебелев.

— Это субъективное обстоятельство порой оказывает, приношу извинения, сковывающее влияние на проводимые вашим сектором научные исследования. Лишает их широты, диапазона, умения внести применительно к обстановке нужные коррективы в процессе работы. Экономика, Николай Павлович, — тонкий и разносторонний предмет. Косности и догматизма она не терпит.

Лаштин встал за столом и нагнул голову так, словно нацелился боднуть Жебелева розовой лысиной.

— Вы же, Николай Павлович, страдаете формализмом. Нет у вас, приношу извинения, простора научной мысли, свободного, так сказать, ее парения. На ваши исследования тяжелым грузом ложится узколобый техницизм.

— А точнее, Зиновий Ильич? — сухо спросил Жебелев и притушил недокуренную сигарету.

— Можно и точнее! — Лаштин грохотнул ящиком и кинул на стол папку в ледериновом переплете. — Вот убедительный факт вашего безответственного отношения к делу. Начетнического подхода к ответственному заданию… Я вынужден был взять обратно из министерства ваши материалы по эффективности сборного железобетона в промышленном строительстве. Вы представляете себе, что это значит?

— Кошмар! — в тон откликнулся Жебелев и подергал себя за мочку правого уха.

— Именно кошмар, — запальчиво подтвердил Зиновий Ильич, не уловив в горячке насмешливой интонации реплики.

— Представляю себе весь ужас вашего положения…

На сей раз Лаштин почувствовал издевку в голосе руководителя сектора, и это лишило его выдержки.

— Вам это, Жебелев, даром не пройдет, — крикнул Зиновий Ильич и гулко хлопнул по столу ладошкой. — На этот раз, черт возьми, вам не отделаться… Вы ответите за свой поступок!

— Не понимаю, — усмехнулся Жебелев, продолжая дергать себя за ухо. То оттягивал мочку, то отпускал, словно она была резиновая. — Справка, Зиновий Ильич, подписана вами. Мне не за что отвечать.

— А это? — палец Лаштина с коротко подстриженным ногтем распахнул папку. — Это что, дядин документ? Вот ваша собственноручная подпись… И приписочка тоже ваша. За каким, приношу извинения, дьяволом вы сюда ее пристегнули?

— За таким дьяволом, что данные, подготовленные сектором по вашей методике, сугубо ориентировочны и честному человеку ими пользоваться нельзя. — Жебелев снова вытащил сигарету и прикурил ее, насмешливо пустив дым в сторону таблички.

— Честному человеку? — задохнувшись от бешенства, переспросил Лаштин.

— Именно, — уточнил Жебелев. — Я хотел сказать, что данные справки подлежат критической оценке. Во всяком случае, по разделу, относящемуся к тематике нашего сектора.

Спокойные ответы Жебелева, его отвратительная привычка трепать себя за ухо при серьезном разговоре сбивали Лаштина, заставляли попусту горячиться. Это было ни к чему. Он вышел из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по ковровой дорожке, чтобы обрести спокойствие.

— Кажется, мы с вами оба ненужно погорячились, Николай Павлович, — сказал Лаштин, меряя дорожку короткими шагами. — Давайте поговорим спокойно.

— Давайте, — согласился Жебелев.

— Вам было дано конкретное задание — сосчитать по предложенной методике эффективность. Ответственность за данную методику несу я. Те затраты, на которые вы указали в приписке, у вас никто не требовал. Более того, в отчетности этих цифр нет, и у вас их тоже нет на весь объем строительства. Вы же не можете назвать эти цифры!

— Кое-какие могу, — возразил Жебелев.

— Но ведь на весь объем строительства за полгода у вас их нет.

— Нет.

— Так зачем же вы вносите путаницу в ответственный документ? Зачем ставите его под сомнение? Легче всего, Николай Павлович, внести оговорку. Но пока вы мне не представите полных данных, подтверждающих ваше примечание, я прошу его снять. Дадите цифры, докажете их определяющее влияние, вот тогда и будет разговор. А пока…

— Зиновий Ильич, — перебил Жебелев зама по науке. — Простите фельетонный вопрос. Сколько будет дважды два?.. Может быть, при полете, как вы выразились, экономической мысли вам кто-нибудь и сосчитает пять. Но меня от подобных экспериментов увольте. Я, извините, не летаю, я по земле хожу.

— Есть и другой счет, Николай Павлович, — Лаштин крутнулся и подошел к руководителю сектора. — Сумма углов треугольника, как известно из учебников геометрии, составляет два «дэ». Но вам, вероятно, известно также, что эта истина представляет частный случай геометрии… Все относительно, дорогуша. В том числе и ваша сегодняшняя уверенность… Насчет «увольте», как вы выразились, так от этого никто из нас не гарантирован.

— Пугаете? — с усмешкой спросил Жебелев.

— Боже упаси, — Лаштин вскинул руки ладошками вперед, защищаясь от необоснованного обвинения. — Подумайте, Николай Павлович, над существом нашего сегодняшнего разговора. Я убежден, что вы, мыслящий и способный научный работник, сумеете трезво оценить обстановку… Уберите, дорогуша, это ненужное примечание, и будем считать, что мы с вами не разговаривали.

— Не уберу, — Жебелев дернул себя за ухо и встал со стула. — Не могу я, товарищ Лаштин, свободно парить. Боюсь от земли оторваться… Да и науку я уважаю.

— Тогда надо доказать.

— Этим я и займусь… Я докажу, что справка, представленная отделом, неправильна. Так же неправильна, как проводимая вами лично линия огульного применения железобетона. Нельзя в ущерб делу потрафлять чьим-то персональным вкусам, нельзя фетишизировать бетон. Дорого нам эта фетишизация обходится.

— О-го-го! — удивился Лаштин. — Вот вы куда замахиваетесь, аника-воин! Нет, эту стенку вам не прошибить!

— Я не прошибу, здравый смысл прошибет. Экономические расчеты прошибут. Зачем ради железобетонной показухи мы отвергаем ту материальную строительную базу, которой располагают районы? Вот, например, в Грохотове. Рядом кирпичный завод, а спроектировано все в железобетоне. Так, с точки зрения экономики, на стоимость тех колонн и сборных балок, которые мы возим за тридевять земель, надо отнести и затраты по строительству законсервированного кирпичного завода…

— Слова, Жебелев! Чистейшая лирика, если не сказать хуже — демагогия!

— Будут и цифры. Дайте срок, — огрызнулся Жебелев и ушел из кабинета.

«В семье не без урода», — подумал Лаштин, оставшись один. Жебелева уломать не удалось. «Потихонечку», как советовал Маков, не получилось.

А шум поднимать Зиновию Ильичу не хотелось. Он упрекал себя, что погорячился, выпалил всякие непродуманные словеса насчет кандидата технических наук и прочее. Жалел сейчас искренне и запоздало.

Тонкая, интеллектуальная научная работа требует тишины. Это проверенная практикой аксиома. Тишина — главное достояние всякого научно-исследовательского института. Она хорошо воспринимается и начальством, и всеми без исключения сотрудниками. Тем, кто способен и искренне стремится что-нибудь сделать в науке, тишина позволяет в срок выполнять план научно-исследовательских работ, а сверх того писать книги, научные статьи, готовить диссертации и работать по совместительству. Тишина позволяет сотрудникам добиваться успехов и получать за это квартальные и годовые премии и благодарности удовлетворенного руководства. Женщинам — к Восьмому марта, а мужчинам — к прочим торжественным датам, поскольку по присущей им неорганизованности собственным праздником они еще не обзавелись.

Остальные представители сплоченного коллектива любого научно-исследовательского института, разочарованные в своих научных способностях или никогда не очаровывавшиеся в отношении сего тонкого предмета, тоже обожают тихую жизнь. В тишине они исправно получают заработную плату, совершенствуют познания в спорте, заботятся о здоровье, охотно откликаются на профсоюзные мероприятия, выпускают стенные газеты и организуют проводы сотрудников на пенсию. В перерывах между этими увлекательными и полезными занятиями они считывают после машинки доклады по выполненным темам, размножают схемы и графики, подсчитывают итоги, отвозят в переплет отчеты и пишут на них красивые трафаретки с указанием номеров выполненных тем и результатов, сроков выполнения и участников работы.

За это они тоже получают премии и благодарности.

Бросить камень в тихую и устроенную жизнь института может только безумец. Это еще хуже, чем в известной притче о человеке, по недомыслию подпиливавшем сук, на котором он сидел. Ибо, по притче, он лишал опоры только самого себя. Здесь же страдали сотни простых, невинных, как новорожденные младенцы, научных работников.

Зиновий Ильич даже вспотел, когда представил себе, что коллектив института расколется на два, а то и три враждующих лагеря, которые будут бездумно обличать друг друга, безжалостно выворачивать глыбы пороков и камни недостатков, разыскиваемые всегда охотнее и легче, чем человеческие добродетели.

Как весеннее половодье, потекут реки, потоки, ручьи анонимных, персональных и групповых заявлений. Занятые, уважаемые люди будут до первых петухов просиживать в комиссиях, чтобы разобраться в ворохах бумаги, насыщенных отрицательными фактами. В институт налетят проверяющие. Будут по-хозяйски расхаживать по коридорам, комнатам и кабинетам. Настороженными, выискивающими глазами будут оглядывать всех и каждого, читать написанные не для них бумаги, требовать справки размером со скатерть стола для торжественных заседаний, прислушиваться к телефонным разговорам, засекать время прихода и ухода сотрудников и допытываться о проведенных мероприятиях по воспитанию коллектива.

Жебелева надо нейтрализовать. На испуг, наскоком, угрозами его не возьмешь. Сегодня это еще раз подтвердилось. Значит, надо было придумывать другое. Надо найти неприметную, но важную ниточку, которую надлежит оборвать.

— Разрешите, Зиновий Ильич! — в двери кабинета показалась главный бухгалтер института, женщина с жилистой шеей и твердой улыбкой на морщинистом лице.

— Прошу вас, Клавдия Петровна, — Лаштин любезно взмахнул короткой ручкой и встал, как он это делал всегда при появлении в кабинете представительниц прекрасной половины человечества.

Клавдия Петровна принесла на подпись текущие бухгалтерские документы. Привычно перекидывая листы, Лаштин ставил на них резолюции, подтверждающие правильность произведенных расходов, подписывал счета и утверждал авансовые отчеты сотрудников.

— Это что такое?

Внимание Зиновия Ильича остановил полулист ватмана, густо заклеенный автобусными билетами, билетами поездов пригородного сообщения, маршрутных такси и трамваев.

— Отчет младшего научного сотрудника Утехина, — объяснила бухгалтер. — Больше всех в институте катается. За прошлый месяц на пятьдесят два рубля наездил. Может, ему проездной билет купить? Дешевле будет.

— Куда же это он так раскатывается? — полюбопытствовал Лаштин, ощущая в пальцах нервное покалывание.

— Вот его докладная… Аккуратный товарищ. До копеечки каждый расход укажет и документам всегда подтвердит.

Бухгалтер вынула из папки несколько соединенных скрепкой страниц, на которых Утехин добросовестно перечислял строительные участки, тресты, управления, конторы, базы, где он побывал за последний месяц.

«Алферово… Бескудниковский комбинат, — пробегал глазами отчет Лаштин, — Власьевское СМУ… Грохотово…»

Грохотово! То самое, упомянутое сегодня в разговоре Жебелевым. Любопытно, весьма любопытно. Зиновий Ильич внимательно перечитал список. В конце его он с удовольствием узрел резолюцию, что руководитель сектора кандидат технических наук Жебелев подтверждает целесообразность поездок младшего научного сотрудника Утехина и просит произведенные расходы списать на стоимость плановой темы.

«Так вот кто ему материалец добывает!» — облегченно подумал Лаштин.

— Аккуратный товарищ, — похвалил Зиновий Ильич младшего научного сотрудника Утехина, возвратил бухгалтеру его отчет о командировках за истекший месяц и проворно подписал оставшиеся бумаги.

«Утехин… Утехин…» — повторял Зиновий Ильич, пытаясь представить младшего научного сотрудника. В голову лезло что-то розовое, чубатое и белозубое. Младших научных сотрудников Лаштин не помнил ни по фамилии, ни по внешнему виду. В его служебной памяти были индивидуализированы только руководители секторов, старшие научные сотрудники и главные специалисты. Все остальные безлично мельтешили как «прочие работники».

Зиновий Ильич попросил из отдела кадров личное дело младшего научного сотрудника Утехина.

На фотокарточке Лаштин увидел энергичного молодого человека со смелым зачесом на голове, упрямо поджатыми губами и морщинкой на лбу. Морщинка свидетельствовала, что этой, в сущности юной, душе были знакомы невзгоды и превратности жизни. Из анкеты Лаштин узнал, что Утехин — коренной уроженец деревни Выползово, храбро перебравшийся на столичную почву: «Гляди-ка, какой шустрый!»

Зиновия Ильича обрадовало, что Алексей Федорович Утехин является аспирантом-заочником и в соответствии с индивидуальным планом («Кадры толково работают, план приложили».) будет через два года защищать диссертацию.

— Зачем же откладывать, дорогуша, такое хорошее дело, — отечески рассматривая фотографию, сказал Зиновий Ильич — Будешь умницей, раньше защитишь. Я тебе условия создам. Не надо тебе отвлекаться посторонними делами… Рост молодых кадров — это первостепенная задача. Бросишь свои командировки и займешься исключительно диссертацией.

В голове Зиновия Ильича складывался четкий план действий. Смущало его лишь одно непредвиденное обстоятельство, что Утехин имел первый разряд по бегу. Но, поразмыслив, Лаштин отнес это к невинным увлечениям молодости.

Глава 8. Ранняя морковь

Увлеченные научными исследованиями, сотрудники института вдруг обнаружили, что в энергичный шелест бумаг, рокот арифмометров и ритмичное гудение машин вплетаются звуки отходящего лета.

Течение времени было неумолимо. За радужным отпускным периодом накатывалась трудовая осень. Неслышными шагами она подходила к парадному подъезду института, возле которого мозолистые руки инженеров, экономистов и старших техников-лаборантов устроили во время субботников, проводимых в рабочие вторники, ухоженный скверик с голубыми скамейками, молодой сиренью и бордюром из оранжевых ноготков. Легкий румянец уже тронул узорчатые листья молодых кленов и подсушил листву берез. Ночные понижения среднемесячной температуры раз за разом оставляли на скверике суровые следы. Недавно еще шелковистая и нежно-зеленая трава стала жесткой. Белые флоксы осыпали лепестки. Пожух горошек, весело обвивавший голубые скамеечки. Лишь терпеливые и выносливые ноготки по-прежнему оставались ярко-оранжевыми, как бы подчеркивая контраст недавнего лета и наступающей осени.

Вскоре самые заядлые оптимисты вынуждены были признать, что волнующая летняя пора осталась позади. В один прекрасный день сотрудников института встретило у входа яркое, как афиша кинобоевика, объявление. Оно извещало, что в ближайшее воскресенье коллектив института выезжает в подшефный колхоз на уборку ранней моркови. Сбор был указан в половине седьмого утра в сквере института.

— Наука — сельскохозяйственному производству! — бойко воскликнула Инна Замараева, обожавшая всякое отключение, особенно массовое, от основной работы. — Протянем руку помощи труженикам села!

И сразу же стала прикидывать экипировку для такого важного мероприятия. Инна знала, что в любой обстановке женщине следует помещать собственную красоту в надлежащую оправу. Женщина должна одеваться так, чтобы все лучшее в ней было умело подано эстетическим взглядам знатоков и ценителей прекрасного.

Инна прикинула, что у Ляльки она одолжит цветные сапожки производства голландской фирмы резиновых изделий и постарается довязать к воскресенью рукав нового свитера.

Розалия Строкина тоскливо подумала, что на воскресенье ей придется оставить троих малолетних детей под ненадежной опекой родителя, которому по установившейся практике она выдавала три рубля на культурное проведение выходного дня. «Дам рубль с полтиной», — твердо решила она. Розалии в голову не пришло, что она, как мать многодетного семейства, может и не принимать участия в шефском мероприятии.

Петр Петрович Восьмаков подумал, что работа на свежем воздухе окажет укрепляющее влияние на дыхательные органы, нервную систему и брюшной пресс. Как и Строкиной, ему не пришло в голову просить освобождения от подшефного мероприятия по причине пенсионного возраста. Старший научный сотрудник Восьмаков систематически оказывал шефскую помощь колхозу и совхозу. Это выработало у него стойкую привычку к подобным мероприятиям.

Освобождаться от ранней морковки помчался младший научный сотрудник Алексей Утехин и, конечно, получил отказ.

В коллектива института, как во всяком высокоорганизованном обществе, наряду с правовыми нормами действовали и написанные правила. Одно из них категорически запрещало освобождать молодых, здоровых и неженатых сотрудников от подшефных, культурных, спортивных и прочих мероприятий.

В первый же день были решены организационные вопросы поездки. Отдел кадров доложил руководству института и местному комитету о количестве сотрудников, сумевших освободиться от поездки. На оставшуюся часть коллектива были заказаны автобусы.

Побушевав половину дня в коридорах, оставшаяся часть смирилась с шефским мероприятием и кинулась готовиться к воскресной поездке. Работа в институте была парализована. Стихийно возникали и тут же распадались, чтобы снова возникнуть, раздираемые внутренними противоречиями группы, ячейки и компании. Шепотом велись таинственные переговоры, шелестели рубли, и звякали полтинники, мобилизуемые на неизвестные цели. Под могучим натиском коллектива местком срочно провел внеочередное заседание и перебросил двести рублей со статьи «Приобретение спортивного инвентаря» на статью «Оказание единовременной помощи членам профсоюза». Касса взаимопомощи была вывернута наизнанку.

В воскресное утро к подъезду института стали стекаться шефы. Бодрые и энергичные, со следами насильственно прерванного воскресного сна на припухших лицах. Самым трудным в оказании шефской помощи колхозу была необходимость подняться ни свет ни заря в воскресный день с угретой постели. Когда же эта основная трудность осталась позади, все прочее казалось розовым и интересным.

Тем более что утро было тихое, ясное и свежее. На небе, не затуманенном ни единым облачком, величественным шаром плыло раннее солнце. Легкий ветер перебирал листву кленов и нарядных берез в институтском сквере.

Соседи по служебным столам, сотрудники, не один год проработавшие бок о бок; люди, знакомые не только по институту, но и вне его, не сразу узнавали друг друга.

Женская половина сработала под туристок, явившихся на зимние Олимпийские игры. В их одежде преобладали эластичные брюки африканских расцветок, куртки и пестровязаные свитеры, подпирающие модными воротниками элегантные подбородки нестареющей половины человечества.

Фурор произвела Инна Замараева. Голландские сапожки, которые Лялька, до боли сжав предсердие и оба желудочка, все-таки одолжила подруге, были зеленого цвета с синими пальмами на голенищах и хромированными заклепками по шву. Крупная вязка нового свитера терракотового тона поддавалась оценке лишь с позиций сюрреализма. Особенно хороши были тигр на спине, скопированный Инной с рекламной обложки заграничного журнала, и абстрактные многоугольники по низу.

Эластичные брюки были цвета черноморской волны, с карманчиками, отделанными тисненым сафьяном. Все это дополнялось курткой с замшевым воротником и изящным платочком, повязанным так, чтобы угадывалось его парижское происхождение.

Инна сразу же попала под перекрестный огонь мужского восхищения и женской зависти. В это мирное утро она получила охапку комплиментов от сотрудников и нажила новых врагов из числа сотрудниц.

Мужская половина экипировалась под рабочий класс времен восстановления народного хозяйства. Из темных углов, из чуланов, с чердаков были извлечены заплатанные ватники, вылинявшие гимнастерки, кепочки с укороченными козырьками и безнадежно вышедшие из моды шевиотовые картузы защитного цвета.

Один лишь Утехин явился в плаще «болонья», в костюме цвета «звездная пыль», остроносых штиблетах и в мятом галстуке, криво повязанном на изжеванной белой рубашке. Лешка понимал, что на фоне рабочих ватников, трудолюбивых кирзачей и заслуженных гимнастерок он выглядит белой вороной.

Виной тому было стечение обстоятельств, проклятая цепь опозданий, сжимавшая Лешку в железных тисках со дней его розового детства.

Попытка увильнуть от поездки в подшефный колхоз объяснялась отнюдь не леностью или, тем более, политической несознательностью Утехина. В субботний вечер Лешка был приглашен на день рождения к другу, хлебосольному и общительному парню, работающему художником по рекламе, что позволяло ему вести безбедную жизнь.

Не получив освобождения от шефского мероприятия, Лешка отправился к другу с твердым намерением преподнести ему комплект шариковых карандашей, выпить пару рюмок, станцевать под магнитофон традиционный шейк и в десять вечера возвратиться в собственный «угол» у пенсионерки Гликерии Федоровны, чтобы морально и физически подготовиться к уборке ранней моркови.

Но слаб человек, и велики беси. Во втором часу ночи, одурманенный смешанными винно-водочными парами, Лешка заснул на табурете в коммунальной кухне. Инстинкт самосохранения разбудил его, когда времени осталось ровно в обрез, чтобы не стать единственным в институте дезертиром.

Возле автобусов метался Сергей Потапович Харлампиев с длинным списком в руках. Поскольку Харлампиева всегда упрекали (в том числе) в недостаточной для получения персонального оклада общественной активности, он вызвался быть организатором-распорядителем во время поездки в подшефный колхоз. Два дня Харлампиев напряженно трудился, разбивая участников подшефного мероприятия на рабочие пятерки. В основу этих пятерок был положен алфавитный принцип. Два дня Харлампиев выводил в списках фамилию за фамилией и представлял, как по его четкой команде выстроятся пятерки на букву «а», за ними пятерки на букву «б», затем примкнут пятерки на букву «в» и так далее.

Но его глубокий замысел оказался напрасной тратой времени. Несмотря на зычные, тренированные многолетней разводкой караулов команды, пятерки не желали строиться. Алфавит превратился в непонятный, взбулгаченный людской водоворот. Отодрать от него Харлампиеву удавалось лишь разнобуквенные единицы. Пенсионер-экономист вспотел и побагровел от безуспешных усилий.

Пузатые туристские рюкзаки, авоськи, сумки и саквояжи были так густо разложены на сиденьях автобусов, что трудно было представить, найдутся ли места для самих шефов.

Лишь один Утехин не был отягощен поклажей. Открыв глаза на коммунальной кухне, он так стремительно стриганул из гостей, что не подумал о питании. Лишь в автобусе, обшаривая карманы «болоньи», он обнаружил кусок черного хлеба и две сморщенные маслины. Как они оказались в кармане, Лешка не мог сообразить. Наверное, сработал инстинкт, заставляющий человека заботиться о пропитании.

— По машинам! — зычно скомандовал Харлампиев.

Через два часа шефы оказались у необъятного поля, разлинованного длинными грядами ранней моркови. Она зеленела кудрявой ботвой и уходила к кромке дальнего леса. С другой стороны, километрах в двух, взбирались на небольшой пригорок ухоженные домики подшефного колхоза с мачтами индивидуальных телеантенн, крашеными палисадниками и полнокровными прямоугольниками приусадебных участков.

Когда автобусы шли в колхоз, общественному организатору-распорядителю, переживавшему крушение тщательно разработанного плана с алфавитными пятерками, пришла в голову простая и до дурноты отчетливая мысль о съестных и прочих запасах, упакованных в сумки и рюкзаки. Уже во время однообразной и небогатой впечатлениями дороги нетерпеливые руки шефов нырнули в поклажу. В головном автобусе, где ехал Харлампиев, аппетитно запахло бутербродами с любительской колбасой, кондитерскими изделиями и малосольными огурцами. Институтский электромонтер Паша, устроившийся в закутке на заднем сиденье, потянулся было сдернуть металлическую нашлепку на стеклянном горлышке, но был остановлен более выдержанной общественностью, с которой находился на паях.

Сергей Потапович сообразил, что если по приезде запасы будут съедены и запиты, то даже самые сознательные члены коллектива временно утратят способность к производительному труду.

Пенсионера-экономиста выручила прирожденная находчивость и сметка работника военизированной охраны. На очередной санитарной остановке он таинственно пошептался с водителями автобусов. Едва машины прибыли к месту назначения и любопытствующие сотрудники высыпали наружу, опрометчиво оставив на сиденьях запасы, водители с лязгом захлопнули двери и уехали в неизвестном направлении.

— Спокойно! — жестом римского трибуна Харлампиев вскинул руку над толпой, объятой легкой паникой. — Спокойно, товарищи! Есть предложение закончить дневную норму до обеда!

— Это до ско́лька же вкалывать? — крикнул из толпы Паша-электромонтер, планировавший начать работу после обеда, а пока заняться более приятным компанейским делом. — До сколька?

Харлампиев снова нашел гениальное по простоте решение.

— Кто выполнит норму, тот и начинает обедать!

— А что, братва, подходяще! — крикнул Паша, сообразивший, что при такой организации работы, пожалуй, можно успеть сбегать в магазин подшефного колхоза. Ибо, вздохнув широкой грудью приволье полей, Паша понял, что размеры паевых взносов были определены явно без учета этого существенного обстоятельства.

— Согласны! — дружно откликнулся коллектив, упустивший из рук заботливо скомплектованные припасы.

— Давай задания!

— Аленушка, Борька, идите сюда!

— Восьмая комната, принимай влево!

— Игнатьев, здесь наш сектор!

В считанные минуты неорганизованная масса разделилась на отдельные производственные коллективы.

Ошарашенный такой стихийной организованностью, Харлампиев сунул в карман список с пятерками и рявкнул, как, бывало, на разводе караулов!

— Два мешка на нос! Начинать с краю!

Даже в последнюю декаду планируемого года коллектив института не проявлял подобного трудового энтузиазма.

Проворные женские руки рванулись к морковным зарослям. Запылила земля, молниями замелькали в воздухе сочные клубни. Ножи мгновенно отсекали ботву, и розовые, корни ранней моркови пригоршнями летели в плетеные корзины.

Не менее проворные мужские ноги принялись сновать вдоль грядок со скоростью императорских скороходов, доставляя корзины к мешкам. Затем мешки взлетали на могучие плечи кандидатов наук, на мускулистые спины главных специалистов, старших и просто инженеров и величественно плыли к учетному пункту, лично возглавляемому Харлампиевым.

Впопыхах Сергей Потапович ввел дробную систему учета, при которой каждый сданный мешок приходилось делить на число лиц, работающих в группе. А поскольку в группах работало по три, по пять, семь и более человек, то простые вначале дроби превратились в сложные, затем числители и знаменатели начали разрастаться с пугающей неизвестностью дифференциальных уравнений. Харлампиев взмок от умственного труда, поминутно скреб добротный нос, но не лукавил ни на одну десятую сданного мешка.

А в небе плыло нежаркое солнце. Мягко светились над лесом прозрачные облака. Из-за пригорка притащился любопытный ветер, принялся беззастенчиво ворошить косынки и прически, бессовестно и ласково забираться в распахнутые вороты рубашек и кофточек. Относил в сторону пыль, приятно холодил разгоряченные лица.

Земля, родившая такое невиданное морковное изобилие, дышала простором и сытой усталостью. Воздух был пахуч, как отстоявшийся в погребе квас, прозрачен и крепок.

Черные носатые грачи, кормившиеся по соседству, на скошенном хлебном поле, сбились в кучу, удивленные невиданным разноцветным многолюдством. В колхозном поселке пиликала воскресная гармонь, и по улицам прогуливались парами и в одиночку законно отдыхающие подшефные…

Потная и возбужденная Инна Замараева уселась эластичными брюками на грязную корзину и азартно лупила пучки моркови о Лялькины голландские сапоги. Руки ее мелькали, как у рекордсменки по сбору чайного листа. Орлиный нос морщился от пыли, на грязных пальцах отчаянно молил о пощаде вдрызг загубленный маникюр.

— Нажми, мальчики! — то и дело покрикивала она, оглядываясь назад. Там, отстав на добрые десятка три метров, одиноко трудился Петр Петрович Восьмаков. Он занимался сбором ранней моркови индивидуально, с той же сосредоточенностью и тщательностью, с какой проверял по подлинникам цитаты выдающихся экономистов.

— Славка, бери корзину!.. Розочка, передохни, ты же почти мать-героиня, детка моя, тебе вредно так переутомляться!.. Как, Лешенька, подходящая опохмелочка подвалила? Не будешь теперь морально разлагаться накануне шефских мероприятий… Ладно, выручу тебя в обед.

Шлеп!.. Шлеп!.. Шлеп!.. Перед изумленным Харлампиевым опускались мешки с ранней, нежно-розовой, как созревшие яблоки, морковью. Они грудились в ряд, доверчиво приваливались друг к другу пузатыми боками. Привычные к строю глаза Харлампиева выровняли первую мешочную шеренгу, затем сдвоили ее ряды, строили их. Торопливо отмечая в списках дроби, Харлампиев с удовольствием поглядывал на растущую шеренгу увесистых мешков.

В пятнадцать часов двадцать восемь минут Лешка Утехин опрокинул в мешок последнюю корзину моркови. Инна Замараева выхватила из карманчика голубую ленту и собственноручно завязала грубую ткань, распустив на ней подарочный бантик. Славка Курочкин одиноко заорал: «Ура!» Старший экономист Розалия Строкина выпрямила трудовую спину и поправила очки.

Затем Лешка нес мешок, а за ним по борозде, след в след, шагали Инна и Славка. Чуть отставая, торопилась Розалия, спотыкалась, роняла очки к улыбалась измазанным круглым лицом.

— Норма! — сипло оказал Лешка и скинул мешок с голубым бантом к ногам организатора-распорядителя.

Харлампиев недоверчиво оглядел мешок, зачем-то ткнул его пальцем и лихорадочно принялся складывать дроби. В итоге у него не хватило трех седьмых мешка. Но организатор-распорядитель великодушно простил передовикам такую мелочь и разрешительно махнул рукой. С радостным гоготом передовики помчались к автобусам.

На полпути Лешка Утехин незаметно нырнул в кусты. Его гордая душа не могла перенести неотвратимого унижения у автобуса. К обильным, высококалорийным и разносторонним запасам товарищей по ударной работе Лешка мог добавить лишь кусок черняшки и одну маслину. Вторую маслину он уничтожил еще по дороге в колхоз, чтобы немного унять горение в животе, опаленном вчерашним товарищеским ужином.

Когда производственная группа, выполнившая задание, понеслась к автобусу, Утехин сунул руку в карман пиджака и обнаружил в его дальнем уголке смятый, невесть как уцелевший рубль. План возник молниеносно. «На парах» сбегать в колхозный магазин и вернуться к товарищам равноправным человеком. С двумястами граммами ветчинорубленой колбасы, городской булкой, бутылкой лимонада и пригоршней ирисок «Золотой ключик» для Инны и Розалии. Лешка пробрался сквозь тальники и скоро оказался на окраине поселка подшефного колхоза. Он остановился, чтобы перевести дух, и заодно съел черный хлеб и обсосал последнюю маслину. Немного приглушив алчную пустоту в желудке, он бойко двинулся к магазину.

«Уехала на базу» — лаконичная надпись на листке из ученической тетради, пришлепнутая на двери сельмага, ударила Лешку по темени.

— Бабуся, а когда она с базы вернется? — наивно спросил он у какой-то прохожей-старушки, остановившейся поглядеть на незнакомого человека.

— Во вторник, милок, а может, в середу, — охотно объяснила старушка. — Дочь она замуж выдает. По третьему разу Лариска хороводится. Так что ране середы, милок, им никак не управиться.

Лешка уныло побрел от магазина. Наспех проглоченный кусок черного хлеба и горькая маслина вызвали жажду, разгоравшуюся с быстротой подпаленной соломы. Лешка метнулся вдоль улицы, но не обнаружил ни начатков водопроводной цивилизации, ни элементарного колодца с этаким поэтическим журавлем.

Мудрые книги, прочитанные младшим научным сотрудником, развили в его сознании передовую мысль, что в трудностях человек не может оставаться один. В такие минуты ему надо смело шагнуть в объятия человечества.

Утехин облюбовал аккуратный домик с голубыми ставнями, с буйным пламенем астр и тонкой блеклостью отцветающих флоксов в палисаднике, удостоверился, что во дворе нет злой собаки, и зашагал к крыльцу.

На вежливый стук Утехина двери открыла Лида Ведута, С минуту они молчали, сокрушенные такой неожиданностью. Потом Лешка спросил, как Ведута очутилась в этом доме.

— Я здесь живу! — с вызовом откликнулась Лида, словно Лешка собирался опровергать этот невероятный факт. — А ты-то как сюда попал?

Утехин уже пришел в себя. Он передал Ведуте пламенный привет от шефов, справился о ее здоровье, похвалил прелести данного сельского населенного пункта и попросил напиться. Так как, по всей вероятности, в поселке на воскресенье водопроводные колонки демонтируют и отправляют на профилактику.

Лида засмеялась и сказала, что за водой они бегают на речку.

— Я тебя холодным молоком напою, — предложила она и спохватилась: — Ты заходи, чего на пороге стоим… Заходи, мама в город уехала: Я одна дома.

При упоминании о холодном молоке Лешкин желудок сжался нетерпеливыми спазмами. Утехин не заставил Лиду повторять приглашение и оказался в чистой комнате с льняными занавесками на окнах. Лида нырнула за перегородку и через минуту появилась уже в голубом платье с кружевным воротником. Вместо обычной «халы» ее волосы были гладко зачесаны назад и схвачены на затылке ленточкой.

Отправляясь в погреб за холодным молоком, Лида остановилась у двери, и спросила:

— Слушай, ты же, наверное, с самого утра на сухомятку?

Лешка застенчиво согласился, ибо кусок черного хлеба и две маслины нельзя было считать полновесной и тем более горячей пищей.

— У меня же борщ есть, с томатом и со шкварками…

Лешка был согласен на борщ и без шкварок.

— И котлеты с макаронами, — продолжала Лида, уже расставляя на столе тарелки. — А молока ты потом попьешь.

Лешка подумал, что у плановика строительного участка доброе и отзывчивое сердце. Теперь он будет прощать ей научно-методические огрехи в отчетных документах, а при очередном посещении участка привезет букет цветов и плитку шоколада «Аленка».

Когда младший научный сотрудник съел тарелку борща со шкварками, управился с котлетами и выпил пол-литровую кружку душистого молока, он с добрым состраданием подумал о тех несчастных, которые сейчас питаются всухомятку. Расположившись на пыльной траве под открытым небом, они жуют колбасу и холодную картошку со скользкими кусками селедки, ковыряют ножами бычков в томате. Запивают еду не натуральным высококалорийным молоком, а синтетическим лимонадом или ядовито-красным вишневым напитком, противно стреляющим в нос. Их безжалостно обдувает ветер, осыпает пыль. Над головами жужжат злые осенние мухи, норовя занести на хлеб и колбасу мириады страшных полевых бактерий.

— Давай еще налью, — предложила Лида, и в кружку снова потекла из объемистого кувшина пенно-белая струя. — Наше молоко все хвалят… Мама раньше на молочной ферме работала, а теперь второй год как на пенсии. Трудно уже Зорьку держать, но мама никак с ней расстаться не может. У нас и творог, и масло — все свое.

Лешка пил молоко, а Лида сидела напротив него, широко расставив руки с острыми локотками и чуть свесив голову. И глаза у нее были добрые, и едва приметная улыбочка на припухлых губах тоже добрая. В комнате плыл домашний дух вытопленной печки, горячего борща, крахмальных занавесок и душистого молока от собственной Зорьки. Показалось в какое-то мгновение Лешке, что сидит он в родном доме в далекой деревне Выползово и напротив него — не случайно встретившийся плановик со строительного участка, а мать, которую он не видел уже два года.

Выкурив после обеда сигарету, Лешка сбросил так неожиданно накатившую сентиментальность и снова стал собранным, деловым человеком.

Он спросил Лиду, что нового на участке. Девушка невесело махнула рукой.

— Прогрессивку за второй квартал зарезали… Перерасход фонда заработной платы.

— Нельзя фонды перерасходовать, — назидательно сказал Лешка, которого в сытом состоянии потянуло к сентенциям.

— Разве мы виноваты… Ересько пятидесятитонный кран не отдал. Пришлось в тресте механизации добывать. Из-за этих проклятущих колонн кран почти месяц продержали. Механизация нам такой счетик за аренду подкинула, что все наши прибыли полетели. Ихний механик один раз на участке побывал, а в счете за профилактический осмотр пятьсот сорок рубликов записали… Живодерство настоящее! Одна слава, что железобетон и вроде как прогрессивно. А разобраться, так чистая морока. Были бы колонны металлическими, мы бы их за неделю своими кранами смонтировали!

— Считается, что сборные железобетонные конструкции экономически эффективнее, чем металлические, — сказал Лешка. — Мы недавно в министерство справку по этому вопросу готовили.

— Не знаю, как у вас в справке получилось, — вздохнула Лида, — а только мы с ними мучаемся… А затраты на монтаж вы как учитывали?

— Обыкновенно, по выборочным усредненным данным и сметным нормативам. Как же еще считать? Фактические затраты по этим элементам в отчетности не выделяются отдельной строкой. Вот мы и махнули по усредненным.

— Усреднили, значит? — переспросила Лида, и доброта ее стала на глазах таять, как кусок масла, кинутый на горячую сковороду. — Вы усреднили, а нас прогрессивки лишают… Не выделяются отдельной строкой!.. А я вот выделила и сосчитала. Калькуляции составила. Фактические затраты на монтаж тяжелых сборных элементов почти в два раза выше, чем по сметным нормам… Я еще в министерство напишу обо всем… Тоже мне, научные грамотеи, лошадь и рябчика пополам сложили.

— Как указано было, — возразил Лешка.

— А у тебя своя голова имеется? — осведомилась Ведута, превратившись в то знакомое по визитам на участок, малорослое и колючее существо, выпаливавшее в ответ на одно слово целых два десятка. Лешку так и подмывало высказаться начистоту. Открыть Лиде собственное мнение по данному вопросу. Но он вовремя вспомнил про Жебелева и про его таинственную папку и сдержался.

Как-никак Утехин был представителем солидного научного учреждения и не имел права перед нем попало дискредитировать официальное теоретическое направление исследований в области применения железобетона.

Мало ли какие сомнения могут быть у научных работников. Однако сначала нужно проверить собственные мысли, доказать их, подтвердить бесспорными фактами, а только затем высказывать их окружающим. В науке тоже требуется порядок.

— Если ты одна затраты выделила, — сказал Лешка, — то данных маловато.

— А вот и не одна, — качнула Лида головой. — На восьмом Марья Ивановна выделила, на четвертом Васильев, а на третьем Танюшка Зайцева. Думаешь, у нас одних прогрессивка полетела?

Расстался Лешка с Ведутой мирно. Чтобы успокоить ее, он выпил через силу третью кружку молока от Зорьки, вежливо распрощался и отправился к автобусам.

На пути он встретил Пашу-электромонтера, семенившего к поселку с пустой тарой в руках. Лешка жестоко разочаровал его, сообщив о возмутительном объявлении на двери сельмага. Кроме того, он добавил, что, по наведенным справкам, в образцовом поселке подшефного колхоза последняя самогонщица пять лет назад покаялась в грехах перед общественным сходом и вдребезги разбила винокуренный аппарат.

— Топором или ломом? — растерянно поинтересовался Паша.

— Кажется, топором, — соврал Лешка. — Какое это имеет значение? Факт остается фактом.

— Куда уж, — философски подтвердил Паша.

Миновав знакомые кусты тальника, Лешка увидел на пустынной морковной плантации одинокого Петра Петровича, планомерно выполняющего дневное задание. Пенсионер-экономист в пятый раз пересчитывал мешки, чтобы обнаружить таинственную недостачу трех седьмых.

Обратной дорогой застоявшиеся автобусы летели на полном газу. Коллектив института, успешно выполнивший задание, пел, дремал, хрустел ранней морковкой, читал стихи и доедал остатки припасов. Инна Замараева, от которой попахивало легким винным ароматом, устроилась рядом с Утехиным. Она примерялась положить ему на плечо отяжелевшую голову и укрыться полой плаща «болонья». Лешка успешно отражал поползновения старшего инженера, ибо вместо горячительных напитков он сегодня вкушал лишь целебное, оттачивающее ясность мысли холодное молоко.

Организатор-распорядитель перечитывал положительный отзыв о работе, выданный правлением колхоза. В нем персонально была упомянута фамилия Харлампиева и отмечена его напряженная деятельность.

Глава 9. Имеете шанс

Лешка Утехин покачивался в полупустом автобусе. За окном проплывал унылый осенний пейзаж. Ветер шало тормошил придорожные ясени и трепетные осинки, густо тронутые багрянцем. Сбивал листья и раскидывал их по мокрому асфальту, придорожным канавам, по грязной, в мазутных потеках, обочине шоссе.

На небе хмурой грядой тянулись облака, набухающие холодным дождем. Поля были черны и пустынны. Щетинистая кайма леса уходила в тусклую дымку.

У Лешки был «библиотечный день». Еще со вчерашнего вечера он заказал на свой абонемент литературу, а утром неожиданно для самого себя оказался на знакомой автобусной остановке и поехал в Грохотово.

Он понимал всю несуразность поездки. Но в душе Лешки уже три дня был такой сумбур, что даже Агата Кристи не лезла в его переполненную мыслями голову. «С Женькой посоветуюсь, — уговаривал он сам себя, чтобы оправдать поездку на строительный участок, предпринятую на сей раз без служебной командировки. — Женька парень башковитый. Он мне дело присоветует». Если бы кто-нибудь сказал младшему научному сотруднику Утехину, что едет он вовсе не к многоопытному институтскому дружку, а к наивному, как воробей, и колючему, как подушечка с иголками, плановику Лиде Ведуте, Лешка категорически бы отмел подобное утверждение.

К сегодняшнему разговору она не может иметь никакого отношения. Не доросла она еще до таких серьезных вещей, жизнь ее еще в горсти не мяла, от горшка она еще два вершка.

Конечно, Лешка как истый джентльмен и просто как человек, ценивший полной меркой людскую доброту, не забыл молчаливого обещания, данного им самому себе в домике с голубыми ставнями. В руках он держал три лиловые астры, укутанные в хрустящий целлофан. Сверх того в кармане у него была плитка шоколада. Причем не обыкновенной «Аленки», которую покупают внукам добрые бабушки по случаю пятерки. Нет, в кармане Лешки лежала плитка «Золотого ярлыка» — солидного шоколада, который не стыдно подарить девушке. С легкостью, удивившей его самого, Лешка пошел на этот незапланированный дополнительный расход.

Советоваться о своем деле он, конечно, будет с Женькой Коршуновым. Поговорит с ним по душам, обсудит заковыристый вопрос так и этак. Общупает его сверху, снизу и со всех остальных сторон.

Советоваться было о чем. Три дня назад младшего научного сотрудника пригласил к себе заместитель директора по научной работе — руководитель отдела экономических исследований Зиновий Ильич Лаштин.

Рассеянно поглядывая в окно автобуса, Лешка вновь перебирал в цепкой памяти тончайшие подробности, интонационные оттенки и внутренний подтекст этого необычного разговора с начальником.

Зиновий Ильич встретил Утехина с такой сердечностью, будто тот был по крайней мере его обожаемым племянником. Ласково поблескивая крышкой черепа, опушенной завитками, он усадил Утехина рядом с собой на диван и сказал, что давно хотел познакомиться.

Лешка перепугался. Природный ум и рациональность мышления приучили Утехина видеть во всех явлениях окружающего мира причину и следствия. В данном случае он видел следствие — необычно радушный прием начальства — и не мог понять причины.

— Как жизнь, как работа, дорогой Алексей Федорович? — спросил Лаштин. — Есть какие нужды?

Чего-чего, а нужд у младшего научного сотрудника Утехина было хоть отбавляй. И не просто нужд, а острейших нужд. Ему были нужны кандидатский диплом, прибавка заработной платы, собственная жилая площадь, новый выходной костюм, «Спидола», пара «водолазок», туфли, безразмерные носки и многое другое. Реально оценив возможности зама по науке, Лешка умолчал о «Спидоле», «водолазках», носках и даже о недостаточной заработной плате. Он сказал лишь об упрямстве профсоюзной комиссии, второй год отказывающейся предоставить ему жилую площадь.

— Насчет жилья дело сложное, — задумчиво сказал Зиновий Ильич и неслышно пробарабанил короткими пальцами по мягкому подлокотнику дивана. — Здесь решает общественность. Я, конечно, выскажусь в поддержку вашей кандидатуры. Надеюсь, к моему мнению прислушаются. Но гарантировать, как вы сами понимаете, не могу… А как обстоят диссертационные дела?

— Собираю материал… Статью написал, Николай Павлович обещает помочь с публикацией. Зимой сяду за подготовку первого варианта… У меня же по плану защита через два года.

— А вы не задумывались над тем, что можно приблизить такой торжественный момент? — улыбнулся Зиновий Ильич. — Способному человеку не стоит затягивать работу над диссертацией… Пока, не входя, так сказать, в дебри теоретических вопросов, я полагаю, что защищаться вам, Алексей Федорович, надо через год.

Лешка неприметно улыбнулся. Он рад был бы выйти на защиту и через месяц. Но для этого надо иметь, что защищать.

— У меня же еще материал не весь собран, — Лешка недоуменно пожал плечами.

— Все в наших силах, — решительно сказал Зиновий Ильич. — Вам надо активизировать работу над диссертацией. Полагаю, что можно освободить вас от загрузки по плановой теме и, уж конечно, от всяких внеплановых заданий по сектору. Это позволит полностью сосредоточиться на диссертации. Тем более что в целом тема соответствует профилю научных исследований нашего отдела и в последующем ее можно оформить как самостоятельный научный результат по плановой теме. Понимаете мою мысль?

Мысль Лешка понимал. Он не понимал другого: почему Лаштин проявляет о нем такую трогательную заботу?

Его недоумение стало еще больше, когда Зиновий Ильич вдобавок ко всему предложил Утехину перейти на должность главного специалиста в сектор теоретических проблем.

Лешка даже привстал на диване. Главный специалист — это не шуточки! Это сто восемьдесят «рэ» в месяц. На целых шестьдесят монет больше, чем получает сейчас младший научный сотрудник Утехин. А должность как звучит! Главный специалист по теоретическим проблемам экономики строительства! От такого титула обалдеть можно.

— Работать будете под моим непосредственным руководством, — доносились до ликующего сознания Лешки слова Зиновия Ильича. — После защиты соответственно избрание на должность старшего научного сотрудника…

Лешка молчал, растерянно хлопая глазами. Все услышанное от зама по науке казалось ему сном или злой шуткой начальства. Утехин не в силах был поверить, что жизнь, цепко удерживавшая его в черном теле и посыпавшая голову чаще всего горьким пеплом сожженных надежд и пузырями канувших в пучину планов, вдруг ни с того ни с сего опрокинула над ним мешок со щедрыми дарами.

Утехину требовалось только подставить обе ладошки, ухватить неожиданные подарки и покрепче прижать к собственной груди.

Соблазн был велик. Стоило ли ему противиться, если наверняка знаешь, что такой шанс никогда не повторится. Шестьдесят рублей в месяц прибавки к скромному бюджету Утехина, треть которого к тому же съедали ежемесячные платежи доброй пенсионерке, уплата налога на холостяков, одиноких и малосемейных граждан, означали быстрое и положительное удовлетворение тех житейских нужд, которые Лешка лишь из врожденной скромности не перечислил заму по науке.

В голове младшего научного сотрудника нервные импульсы метались, как элементарные частицы в синхрофазотроне. Одни убеждали Лешку немедленно брать столь щедрый подарок. Другие предостерегали, чтобы не торопился.

В прожитой жизни организм Утехина, как всякий высокоорганизованный психобиологический комплекс, успел испытать на себе влияние окружающей среды и выработать индивидуальные защитные рефлексы. Его сформировавшийся ум уже научился сомневаться в бескорыстной доброте.

Если Лешке временами и удавалось взять у судьбы кое-какие крохи, он отлично знал, чего это стоило. Сколько надо для этого затратить сил, быстротекущего времени, сколько надо пролить пота.

Работа в отделе экономических исследований привила Лешке уважение к незыблемости основополагающих экономических категорий, одна из которых была изложена в формуле «товар — деньги — товар».

Утехину давали деньги. Следовательно, он должен был дать товар. Но Лешка отлично знал, что за душой у него нет такого товара, который он мог бы выложить за такие деньги. Сто восемьдесят «рэ» в месяц — убиться можно! Где же ему отыскать для этого подходящий товар?

Лешка незаметно покосился на Лаштина. Ожидая ответа на такое блестящее предложение, Зиновий Ильич с загадочной улыбкой глядел перед собой. Его аристократический профиль был сух и рельефен. Лешке вдруг вспомнился виденный им недавно в музее римский сестерций с профилем Нерона. Еще Лешка вспомнил, что Нерон подпалил Рим для собственного удовольствия…

Все эти мысли, мелькнувшие в голове Утехина, вызвали третью волну нервных сигналов. Они стали метаться по полушариям, мозжечкем и придаткам в поисках оптимального решения: не упустить предложенный судьбой подарок, а от уплаты товара воздержаться. Хоть раз облапошить судьбу в отместку за то, что она надувала Лешку наверняка сотню раз.

— Значит, мне придется уйти из сектора? — наугад, чтобы оттянуть время для ответа, спросил Утехин.

— Да, из сектора вам придется уйти, — категорически и жестко подтвердил Лаштин.

Тут Лешка сообразил, каким товаром ему придется платить за предложенные деньги. Плата была небольшой и приемлемой. Тем более что в сектор он попал случайно. Просто у Жебелева тогда подвернулось вакантное место. В конце концов младший научный сотрудник Утехин сидит в секторе экономической эффективности ради диссертации. Он никому не давал обещания работать в секторе до пенсионного возраста.

С сектором можно расстаться без трогательных слез и сокрушающих душу терзаний. Конечно, жаль из двенадцатой комнаты убираться. Честно говоря, свыкся он. Лешка с запоздалой нежностью вдруг подумал о Петре Петровиче Восьмакове, чья неиссякаемая и педантичная работоспособность, как укоряющий перст, всегда заставляла помнить о начатой диссертации, а систематические занятия производственной гимнастикой давали возможность беспрепятственно потрепаться в коридоре с Инной и Славкой насчет последних новостей кино и эстрады.

Еще Лешка подумал, что придется расстаться с Жебелевым, который, несмотря на все свое ехидство и требовательность, мужик головастый, а главное — порядочный. Черное он всегда зовет черным, а белое — белым. Восьмерок ни у кого за спиной не закручивает.

Если Лешка уйдет из сектора, то вопрос, запертый пока в особую папку Жебелева, словно джин в бутылку, тоже будет решаться без его участия. Чужие руки обобщат материалы, собранные неустанными трудами Утехина, и мало кто узнает о теоретической прозорливости младшего научного сотрудника.

— Но тема моей диссертации теснее всего профилирует с исследованиями вопросов экономической эффективности, — неуверенно сказал Лешка.

— Странно, что вас, дорогуша, тревожат какие-то пустяки, — откликнулся Лаштин, уже начавший недоумевать, почему этот розоволикий младенец не торопится проглотить жирную наживку, которую поднесли к его рту. — Пересмотрим план диссертации, усилим теоретические разделы, и все отлично впишется в профиль нового сектора.

Получив ответ на вопрос, чем ему надо платить, Лешка задал себе еще один вопрос: почему зам по науке желает, чтобы младший научный сотрудник Утехин непременно перешел в другой сектор?

Этот вопрос поставил Лешку в тупик. Не потому, что у него недоставало сообразительности, а потому, что у него был мал, как сейчас говорят, объем информации, и не могли возникнуть обратные связи.

Поскольку объем информации увеличивается с истечением времени, Лешка решил это время получить. Тем более что неясность в мотивах, которыми руководствовался Лаштин, обещая немедленно золотые годы, требовала осмотрительности. Утехин не мог покупать воробья, раскрашенного под канарейку. Для этого у него не было излишних материальных и моральных ресурсов.

Лешка поблагодарил Зиновия Ильича за внимание и столь лестное предложение. Он сказал далее, что научный работник должен решать жизненные и служебные вопросы лишь с точки зрения положительного значения их для перспектив и собственных исследований. Поэтому он просит дать три дня для окончательного ответа.

Когда Утехин почтительно, в подобающих выражениях, с необходимой аргументацией попросил отсрочку, у Зиновия Ильича от удивления отвисла челюсть. Вместо Нерона он сразу стал походить на Людовика Шестнадцатого, которому французы отрубили башку на гильотине. Лаштин судорожно проглотил невидимый сухой комок, застрявший в горле, и снова показал в растерянной улыбке зубы. Пальцы его перестали стучать по плюшевому подлокотнику дивана. Они сжались в кулачок, и Утехин неожиданно подумал, как плохо жилось римлянам при Нероне.

— Пожалуйста, — старательно пряча жестяные нотки в голосе, ответил Лаштин, — безусловно, я не могу настаивать на немедленном ответе… Хотя, признаться, меня удивляют колебания. Такие предложения, Алексей Федорович, люди в вашем возрасте и с вашим, приношу извинения, багажом получают крайне редко. Благоразумие, надеюсь, подскажет вам ответ. Договорились — три дня!

Лешка пожалел, что не поддался соблазну. Пожалуй, не стоило испытывать судьбу, задавая ей каверзные вопросы. Жизнь не очень любит на них отвечать, да еще искренне.

Но тут зам по науке, как говорят восточные мудрецы, «потерял лицо». Он попросил Утехина, чтобы их разговор оставался в институте неизвестным. Лешка пообещал, хотя понимал, что самым благоразумным для него было бы посоветоваться с Жебелевым, рассказать ему о таком странном внимании и заботе Лаштина.

Утехин не был отягощен материальными ценностями. Это заставляло его особенно заботливо беречь те моральные ценности, которые у него имелись. К числу их он относил строжайшее соблюдение принятых на себя обязательств. Поэтому Инне Замараевой, затащившей Лешку по возвращении от начальства в темный угол коридора, он трепанул, что зам по науке предложил ему длительную командировку для исследования экономических проблем строительства в районах вечной мерзлоты.

— Таймыр и Северный Урал, — для правдоподобности уточнил Лешка. — Едва отбрыкался…

Поскольку Инна панически боялась холода в любом его проявлении, она сразу же потеряла к Лешке интерес.

Лешка был доволен, что Жебелев по своей деликатности не поинтересовался о причинах вызова младшего научного сотрудника к высокому начальству. Может быть, он ожидал, что Утехин сам расскажет, но Лешка промолчал. Больше его никто не спрашивал, так как Инна Замараева моментально распространила в секторе подкинутую Лешкой версию о вечной мерзлоте, прибавив к ней подробности насчет свирепых белых медведей, дикого гнуса и пятиметровых питонов, смело перенесенных ею из Индии в Заполярье. Добрая и жалостливая Розалия Строкина даже расчувствовалась от рассказа Инны. Она угостила Лешку домашним кофе из термоса и заявила, что коллектив сектора никогда не допустит такого надругательства над человеком.

Лешка в одиночестве носил сногсшибательную новость, не подлежащую оглашению. С каждым часом она росла, требовала выхода. Она изнуряла бедную Лешкину голову, вгрызалась в его внутренности, как солитер, точила душу, как широко известный по повестям молодых писателей червь, которого никто не видывал в глаза.

За двое прошедших суток Утехин потерял аппетит, сон и несколько килограммов живого веса. Он понимал, что дальше так продолжаться не может. Ум, который помогал человеку выжить во все времена и эпохи, подсказал лазейку. Лаштин просил не оглашать содержание разговора в институте. Следовательно…

Лешка воспрянул духом, выпросил у Жебелева «библиотечный день» и вот теперь катил по загородному шоссе к своему верному другу Женьке Коршунову. Уж он-то поможет Лешке разрешить сомнения, поставить точки над всеми «и». Сразу станет ясно, как поступить.

В конторе Коршунова не оказалось. За столом с пузатыми ножками плановик участка терпеливо гнулась над очередной отчетной ведомостью.

С элегантным поклоном, как это делают герои великосветских кинофильмов, Лешка преподнес Ведуте целлофановый кулечек с тремя лиловыми астрами, купленными за тридцать копеек вместе с целлофаном.

Лиде, обожавшей цветы, никогда еще не доводилось получать их из рук двадцатисемилетнего, стройного и неженатого человека, да еще работающего в научно-исследовательском институте над экономической диссертацией.

Она испуганно моргнула и поставила кляксу на отчетной ведомости.

— Прошу, — сказал Лешка и от полноты чувств прищелкнул каблуками, как гвардейский ротмистр.

Ведута размазала кляксу рукавом и поднялась со стула. Она приняла букетик, поверив наконец, что все происходящее — самая натуральная явь. Она уже раскрыла рот, чтобы пролепетать спасибо, но Лешка жестом Креза положил перед ней плитку шоколада «Золотой ярлык».

Далее произошла немая сцена, передать которую могло лишь цветное телевидение системы «Секам». Лицо Лиды Ведуты, сначала испуганное и бледное, залилось таким румянцем, что телеоператор наверняка бы попросил убавить свет. Глаза плановика превратились в два ярких огня, сверкающих, как реклама магазина гастроном.

У младшего научного сотрудника полновесная гамма эмоций, откровенно отразившихся на лице Лиды, вызвала в ответ такую улыбку, от которой рот самым натуральным образом растянулся до ушей. Внутри же у Лешки разлилось такое тепло, что он забыл о важном разговоре с Коршуновым и был готов хоть сию же минуту отправиться с Лидой в любом направлении. Например, поехать в дом с голубыми ставнями и пить там исключительно вкусное холодное молоко от индивидуальной коровы Зорьки. Когда кончилась немая сцена и действующие лица обрели дар речи, Лида радостно-напряженным голоском выпалила весьма складную благодарность за внимание. Потом она подвинула к столу единственное в конторе кресло, усадила Лешку с такой внимательностью, словно он был по крайней мере заслуженным артистом республики, случайно завернувшим на стройучасток.

— Тебе отчетные данные показать? — спросите Лида и крутнулась к шкафу, забитому папками.

— Нет, — ответил Лешка, с грустью сообразив, что выбит из привычной деловой колеи. На этот раз ему нужны были не бумажки с цифрами, а люди. Нужен был надежный, старый друг Женька Коршунов. Но его, как назло, вызвали в трест, и вернется он лишь к концу дня, а может быть, и позднее.

— Неприятность? Да? — тихо спросила Ведута.

Она вышла из-за стола и шагнула к креслу, где, поникнув головой, сидел Утехин. Но на полпути Лида вдруг словно споткнулась, покраснела и принялась растерянно теребить воротничок платья.

В конторе тикали часы. За перегородкой сухо трещали костяшки бухгалтеров и шелестели бумаги. В низком окне старого барака маячила голова вахтера Кузьмича. Клапаны его лисьего треуха были подняты вверх. Торчали, как настороженные уши кавказской овчарки.

— Я же вижу, что неприятности…

В голосе девушки всплеснулась и тотчас же спряталась обида, что Лешка не хочет довериться ей. Голос Лиды сейчас не был похож на ее обычный тон, черствый, словно брошенная корка, каким раньше она встречала появление в конторе младшего научного сотрудника. В голосе ее Лешка почуял укоризну и немую, несмелую просьбу.

— Мы тут бумагу насчет премий послали, — преодолев что-то внутри себя, заговорила Лида после минутного молчания. — В тресте обещают поддержать. Как ты считаешь?

— Наверное, поддержат, — рассеянно ответил Утехин и поглядел на маленькую девушку с большими глазами. — Нет у меня неприятности… Я, Лида, получил предложение перейти на должность главного специалиста в сектор теоретических проблем… Понимаешь?

Лида кивнула, неловко улыбнулась и расправила смятый уголочек воротника.

— Главным специалистом? — переспросила она и с уважением поглядела на Лешку. В этот момент он представился ей большим, важным и невероятно умным. В десять раз умнее ее самой, которая только и умеет крутить арифмометр, проставлять в колонках бесконечные цифры и спорить с бригадирами из-за аккордных нарядов. Даже научной методики подсчета эффективности не сумела изучить…

Лида возвратилась к столу, где в керамической вазочке стояли астры, подаренные ей, Лиде Ведуте, этим умным, талантливым и внимательным человеком.

— Значит, к нам уже приезжать больше не будете? — спросила Лида, переходя на «вы». По ее голосу, неожиданно вздрогнувшему, Лешка догадался, что плановик участка будет об этом жалеть.

— Не знаю… Вообще-то мне кое-какие материалы для диссертации могут понадобиться.

— Я все вам покажу, — торопливо откликнулась Лида. — Если копии будут нужны, я всегда лишний экземпляр могу сделать. Мне это не трудно. На полчасика задержусь и сделаю.

«Сделает», — подумал Лешка и ощутил, что у него возникает неодолимое желание рассказать этой девушке все, что он приехал рассказать Женьке Коршунову.

Лешка досадливо покосился на окно, где торчали уши лисьего треуха вахтера, и прислушался к отчетливому перестуку костяшек за фанерной перегородкой в бухгалтерии участка.

— Когда у вас обеденный перерыв? — спросил он Лиду.

Ведута порозовела и ответила, что вообще у нее обеденный перерыв с часу, но поскольку сегодня из-за отчета она пришла на работу много раньше…

— Пошли! — не дал ей закончить Лешка.

С верхушек берез сливался лист. Желтые, иссушенные ночными заморозками скорлупки кружились в воздухе, словно выбирая, где лечь на землю, чтобы непотревоженными прожить остаток отмеренного им судьбой времени. Закремневшая, пожухлая трава тронулась рыжиной, сникла под дождями, пригнулась к холодной земле. В небе, в разрывах облаков голубели студеные проталины. Дальний перелесок был освещен косыми лучами солнца. Они казались длинными прозрачными пальцами, положенными на головы увядающих, деревьев, словно неожиданное утешение.

Лида шла рядом с Лешкой. Ее золотистая, хитро плетенная «хала» покачивалась возле правого плеча Утехина. На волосах пламенел одинокий лист клена, ярко-красный и хрупкий, как невиданная брошь, подаренная Лиде щедрой осенью.

Не в такт размашистым мужским шагам постукивали по асфальту каблучки черных замшевых лодочек. Туфли Лида носила только в конторе. Для улицы у нее были резиновые сапоги с короткими голенищами. На этот раз Лида не переобулась. Может быть, ей хотелось казаться немного выше ростом рядом с долговязым младшим научным сотрудником. А может, потому, что знала хитрющая, как все девчонки, Лида Ведута, что ножки у нее весьма привлекательные, с крутым подъемом и тугими икрами. О таких вещах девушки не забывают никогда, а при серьезных и ответственных разговорах тем более…

— Вот какой камуфлет получается, — вздохнул Лешка, рассказав Лиде о предложении Лаштина. — С одной стороны, я никаких обещаний Жебелеву не выдавал. Мне бы диссертацию сделать, а потом я, может быть, из института и вовсе уйду…

— А я вот с участка уходить не буду, — ответила Лида. — Кончу институт, получу диплом и все равно здесь останусь. Мне нравится… И Евгений Васильевич хороший человек.

— У тебя совсем другое дело… Если бы у меня руксеком Женька Коршунов был, разве бы я ушел.

Сказал и подумал, что Жебелев ничуть не хуже Коршунова. А точнее сказать, так Женьке до Николая Павловича еще лет пять надо на пузе ползти, не меньше. Хоть Женька старый друг, но по справедливости в сравнении с Жебелевым он еще сосунок сосунком.

— Сто восемьдесят рублей — это большие деньги, — рассудительно сказала Лида. — Нам с мамой на житье шестьдесят рублей в месяц хватает… Конечно, дом свой, хозяйство… Это помогает.

— Я же на частной квартире живу, — признался Лешка, испугавшись, что Лида подумает о его корыстолюбии. — Третий год уже… Три красненьких приходится каждый месяц отваливать.

— Тридцать рублей! — ужаснулась Лида и подумала, что в жизни иногда очень странно получается. У одних целый дом на двоих. Три комнаты, кухня да еще веранда. А другие по чужим углам ютятся. Еще подумала, что тот, кто берет за угол с Утехина тридцать рублей, самый что ни на есть бессовестный, человек…

Лида вздохнула, сказала Лешке, что в таком случае шестьдесят рублей ему очень пригодятся, и вспомнила о плитке шоколада «Золотой ярлык». Транжира он, Утехин, как все мужчины. Мог бы привезти астрочки, и довольно. Не от его капиталов шоколады раздаривать. Она покосилась на Лешку снизу вверх, и плитка «Золотого ярлыка» стала ей много дороже.

— Завтра надо ответ дать, — сказал Лешка и закурил сигарету. — Понимаешь, какой камуфлет…

Затем они сидели в придорожном кафе за стеклянными стенами. Тонконогие столики были покрыты оранжевым пластиком. Общительная девушка за никелированной стойкой мигом сварила крепкий кофе.

— Может быть, тебе лучше не переходить в другой сектор? — Лида в упор уставилась глазищами на Лешку, сосредоточенно помешивающего кофе. — Неспроста зам решил тебя облагодетельствовать. И диссертация, и главный специалист… Может, Алеша, он тебя просто покупает, а?

Лешка поиграл желваками на скулах. Если и Лида так подумала, значит, его смутная, тревожащая догадка верна. Еще Утехин подумал, что, если он перейдет в сектор экономических проблем, ему в самом деле не придется приезжать на строительный участок в Грохотово.

Обеденный перерыв Лиды Ведуты несколько затянулся. Это было первое нарушение трудовой дисциплины, допущенное плановиком участка. Она проводила Лешку до остановки автобуса, и тот уехал, так и не посоветовавшись со своим другом Женькой Коршуновым.

Глава 10. За идею надо страдать

В назначенный срок Утехин явился к Лаштину и отказался перейти главным специалистом в сектор теоретических проблем. Зиновий Ильич поджал губы, выпятил животик и твердо пробарабанил по полированной крышке массивного и внушительного письменного стола. Звук коротких пальцев по дереву был тревожен, как весть тамтама, предупреждающего о приближении враждебного племени.

Встревоженный звуками кабинетного тамтама, Лешка убедительно и мотивированно объяснил свой отказ.

— Я не могу менять тему диссертации, Зиновий Ильич. Спасибо вам за предложение, но я вынужден пока от него отказаться.

— Вы полагаете, что такое предложение будет повторено?

— Нет, я так не думаю, — признался Лешка. — Я, Зиновий Ильич, все собранные материалы до листочка просмотрел. Если тему изменить, больше половины надо выкинуть… Жалко очень. Вот ведь какой камуфлет получается.

Лешка вздохнул и поднял на зама по науке откровенные и правдивые глаза, еще сохраняющие следы наивной мальчишеской синевы. Этот прием всегда помогал Утехину в разговорах с девушками и начальством.

Сейчас он не помог. Зиновий Ильич был достаточно умудрен жизнью, чтобы поддаться на дешевые приемы младших научных сотрудников. Лаштин в упор, бесстрастно и холодно, разглядывал Утехина, лепечущего свои формулировки. Глаза зама, круглые и выпуклые, походили на линзы бинокулярного микроскопа. И под этим взглядом Лешка чувствовал себя так же тревожно, как, наверное, чувствует охваченная инстинктом самосохранения букашка, попавшая на предметное стекло.

Дробь тамтама затихла. Зиновий Ильич откинулся на спинку кресла и неторопливо поправил узел галстука. Он молчал, разглядывал Лешку и решал очень важный вопрос: сидит ли перед ним карась-идеалист, случайно попавший в научный пруд, или подрастающий щуренок, увертливо прячущийся в зеленую травку, пока не подросли зубы?

Затем он встал за столом и сказал, что понимает и ценит научную целеустремленность Алексея Федоровича Утехина. Он не скрыл своего огорчения в связи с отказом принять столь лестное предложение, которое было продиктовано лишь безукоризненной характеристикой младшего научного сотрудника и его исключительными способностями к исследовательской работе, его особой склонностью к теоретическим вопросам. Но коль скоро такое предложение противоречит его научным планам, Лаштин, безусловно, при всем огорчении не будет настаивать.

Опустив глаза, Лешка слушал слова зама по науке, округлые, словно бублики, которые, как известно, внутри имеют дырку. Он понимал, что цена этих вежливых слов точь-в-точь такая же, как и тех наивных взглядов, которыми Лешка одаривал многоопытного зама по науке.

Лаштин замолчал, посмотрев в окно, и протянул руку младшему научному сотруднику, отказавшемуся стать главным специалистом. Утехин пожал руку начальника и направился к двери. На затылке он ощутил взгляд бинокулярных глаз Зиновия Ильича.

За дверью Лешка с облегчением вздохнул, ощутив, что теперь он свободен от отягчающего его душу обязательства хранить в тайне разговор с замом по науке.

Он отправился к шефу и там под неравномерный гул летящих в мусоропроводе жизненных отходов рассказал о превратностях трех последних дней. Информировал Жебелева он только о фактах. О собственных эмоциях, сомнениях и о поездке на строительный участок Лешка умолчал, так как это лежало за рамками служебных отношений.

— Я сегодня отказался перейти в сектор теоретических проблем, — закончил он рассказ.

Жебелев ухватил себя за мочку уха, потрепал ее и усмехнулся. В тон скромному рассказу младшего научного сотрудника он заявил, что подобная потрясающая преданность Утехина сектору экономической эффективности заслуженно будет отмечена в писаной истории института, которую наверняка сочинят на общественных началах к какой-нибудь выдающейся дате, и добавил, что он, Жебелев, восхищен смелостью Утехина, оставшегося самим собой при разговоре с высоким начальством.

Лешка, обиженный иронией Николая Павловича, поджал губы и отвернулся от стола.

Жебелев поглядел на Утехина веселыми глазами и сказал:

— Конечно, я, как руководитель сектора, огорчен тем, что воспитанный в здоровой обстановке двенадцатой комнаты молодой сотрудник бездарно и неосмотрительно отказывается от блестящей научной карьеры ради туманных химер.

— Каких химер? — не понял Лешка.

— Диссертационных, — уточнил Жебелев и перестал улыбаться. — Не думайте, товарищ Утехин, что кандидатская диссертация окажется лаковым лимузином, который отвезет в научный рай. Дорога туда весьма ухабиста, и по собственному опыту могу сказать, что никакие рессоры не спасут от тряски… Не надо обольщаться надеждами на какую-то диссертацию.

— Почему «какую-то»? Мою собственную.

— Тем более на собственную, — жестко продолжил Жебелев. — Теперь твоя диссертация словно комета. Начало видно, хвост же в космической неизвестности.

Утехин растерянно поморгал, не понимая, куда шеф клонит разговор. Своей манерой говорить загадками Жебелев частенько сбивал Утехина с толку.

— Ладно, не буду морочить тебе голову, Леша, — сказал Николай Павлович, заметив смятение на лице младшего научного сотрудника. — Столь лестному предложению Лаштина ты обязан вот этой скромной папке. Если эту штуковину, Леша, сравнить с торпедой, нацеленной на дредноут, — рука Жебелева легла на черный дерматин, — то тротилом торпеду начинил младший научный сотрудник Утехин.

Лешка беспокойно ворохнулся на стуле. По натуре он был миролюбивым человеком, не готовил торпед, тротила и вообще не желал касаться никаких взрывчатых веществ.

— Лаштин опоздал. Взрывчатки здесь вполне достаточно для первого раза. Поработал некто Утехин с весьма похвальным усердием, — спокойным голосом продолжил Жебелев и стал раскладывать на столе лист за листом. Это были справки о фактических затратах на монтаж тяжеловесных колонн, добытые Лешкой, стоимость их транспортировки, выписанная тем же Утехиным из счетов автобазы, данные по издержкам на применение мощных кранов и строительных механизмов, ведомости, копии месячных и квартальных отчетов, выписки из калькуляций и многие другие документы. В отдельности бумажки были безобидны, но, собранные вместе, они пахли порохом.

— Добытые тобой, Леша, материалы, — продолжал шеф бесстрастным голосом испанского инквизитора, уличающего в ереси отступника церкви, — дают весьма убедительное доказательство, что проводимая Лаштиным линия по ограничению применения металла в строительстве неверна. Она приносит ощутимый экономический ущерб. Причем с ростом объемов капитальных вложений этот ущерб будет соотносительно возрастать…

Жебелев многозначительно пошелестел бумагами.

— Я уже не говорю о том, что одностороннее увлечение сборным железобетоном поставило рогатки в использовании традиционных строительных материалов, привело к неоправданной консервации кирпичных заводов.

— Но это так и есть на самом деле, — запальчиво сказал Лешка. — Вон в Грохотово…

Николай Павлович остановил его коротким взмахом руки.

— Так и есть, успокойся. Но одно дело, Леша, говорить об этом в порядке постановки вопроса, другое дело этот вопрос обосновать доказательствами и поставить его, как говорят провинциальные бюрократы, на ребро. Ты, Леша, нашел эти материалы. По сути, ты, как некогда Джордано Бруно, опровергаешь великое заблуждение науки. Гордись!

Лешка не ощутил гордости. Наоборот, ему вспомнилось, что Джордано Бруно, опровергнувшего заблуждение, сначала сожгли на костре, а потом, кажется, через сотню лет, признали гениальным и поставили бронзовый памятник.

— Мое здесь дело маленькое, Николай Павлович, — инстинктивно попытался защититься Утехин. — Я ведь только документы собирал, копии выискивал. Здесь ни на одной бумажке даже моей подписи нет. Это же любой из сектора мог сделать…

— Но сделал-то именно ты, — усмехнулся Жебелев и дернул себя за ухо. — Джордано Бруно на первой стадии тоже лишь собрал материал о движении планет и Солнца. А что из этого выросло?

Лешка съежился, подавленный беспощадной логикой шефа. Единственное, что утешало его в разговоре, — это озорные нотки, прорывающиеся сквозь холод инквизиторских рассуждений шефа. Лешка знал, что ни одна соломинка не спасла еще ни одного утопающего, но сейчас он обеими руками искал эти соломинки.

— Каким-то образом Лаштин узнал о твоей приватной деятельности по сбору этих материалов, — продолжал Жебелев. — Прямо запретить тебе это делать он не может. Вот и придумал подкинуть тебе такой лакомый кусочек, как должность главного специалиста… Понимаешь теперь, Леша, что к чему?

Лешка кивнул и снова ворохнулся на стуле.

— Откровенно говоря, в самой ближайшей перспективе мы будем иметь крупную драчку за торжество научной истины. — Жебелев не спеша стал сортировать разложенные бумаги. — Здесь, Леша, не только твоя добыча. Много материалов я собрал уже раньше. Так что я несколько преувеличил насчет торпеды и Джордано Бруно… Не расстраивайся, друг Горацио, тайна накопления взрывчатого материала останется противнику неизвестной… Однако несовершеннолетние должны покинуть ринг. Тебе ясно, Леша?

Лешке было ясно. Но слова Жебелева почему-то не принесли желаемого облегчения. В глубине многогранной и неизведанной души младшего научного сотрудника были такие области, которыми не мог управлять его холодный и рациональный разум. И из этих непонятных омутков на поверхность время от времени выскакивали чертики и заставляли Лешку поступать не так, как требовала здравая оценка сложившейся обстановки. Вот и теперь при последних словах шефа Лешка ощутил, как внутри выскочил такой несговорчивый чертик и заставил забыть все опасения, навеянные историческими ассоциациями, столь прямолинейно упомянутыми шефом.

Кроме того, Лешку оскорбило упоминание о несовершеннолетних, к которым Жебелев причислил и его, Алексея Утехина, двадцать семь лет безбоязненно шагающего по жизни. Года три-четыре назад Лешка и в самом деле во многом не разбирался по причине молодости лет, возрастной неудовлетворенности и розовых бликов в зрачках, оставшихся от лет беспечной юности. Но сейчас он уже знал, что жизнь — не простая штуковина и требует со своей особой квалифицированного обращения. Зиновию Ильичу не удалось обвести Утехина вокруг пальца, а тут вдруг: «Несовершеннолетние должны покинуть ринг».

— Не очень ясно, Николай Павлович, — ответил Утехин руководителю сектора. — Вы будете за истину бороться, а мне предлагаете в кустиках посидеть?

— Образно выразились, — похвалил шеф, поиграл бровью и добавил: — Именно в кустиках, пока не подготовите диссертацию… Остепенитесь, тогда и кидайтесь с кулаками, а пока… Ты сейчас, Леша, свое дело сделал, помог мне крепко. Зачем же я за добро буду усложнять и без того не простую твою жизнь?.. У некоторых людей весьма крепкая память. Защита диссертации всегда является подходящим поводом, чтобы отыграться. Если бы дело было только в одном Лаштине, я, так и быть, дал бы тебе попробовать силенки в весе петуха. Здесь вопрос сложнее. Идею нам придется опровергать, Лаштин эту идею положил в основу будущей докторской диссертации. И Зиновий Ильич, как человек предусмотрительный, в свое время представил в министерство докладную записку о максимальной замене бетоном металлических конструкций в строительстве. Записку заштамповали подписями полдесятка деятелей из министерства. На основе ее утверждена инструкция по ограничению применения в строительстве металлических конструкций. Чуешь, какие стенки придется прошибать? Сражение предстоит генеральное… Истина, Леша, всегда рождается в муках, а научная — тем более.

— Соображаю, — сказал Лешка.

— Если соображаешь, — шеф встал за столом, — тогда договорились. С сегодняшнего дня засучивай рукава и берись за диссертацию.

— Нет, Николай Павлович, раз я документы собирал, разрешите мне их и обрабатывать, — возразил Лешка. — Здесь надо данные обобщить в сводную ведомость, затраты по статьям разнести, они же по разным местам распиханы… Кое-что заново обсчитать придется. Давайте я сделаю. Все равно ведь надо кому-то делать.

— Надо.

— Ну и все. Зачем вам с этой арифметикой возиться?.. Мне еще ребята помогут. Инну я попрошу, Славку, Розалию…

Николай Павлович вдруг сбросил с лица наигранное бесстрастие и застенчиво улыбнулся. Широкая пятерня погладила черную дерматиновую папку.

— Не хочешь, значит, с ринга убираться?

— Не хочу, Николай Павлович.

— Ладно, Леша, — Жебелев вышел из-за стола. — Мне ваша помощь нужна… Наставят синяков, гляди не обижайся, я тебя честно предупредил. Возможно, эта история и в самом деле отодвинет срок защиты твоей диссертации.

— Ничего, Николай Павлович. Могу и подождать… Люди вон в пятьдесят кандидатские защищают…

— Это несколько пессимистично, — улыбнулся Жебелев и на мгновение прищурил совсем не строгие глаза. — Работы нам сейчас надо провернуть много.

— Давайте ребятам скажем, — предложил Утехин. — Чего уж теперь темнить, Николай Павлович.

Жебелев подумал и согласился.

— Ладно. Сорвем маску и откроем наш «злодейский умысел» широкой общественности, — невесело рассмеялся он и посерьезнел. — Вопрос будем готовить так…

План Жебелева был продуман во всех деталях. Николай Павлович имел в виду подготовить докладную записку с обосновывающими материалами для постановки на ученом совете вопроса о снятии неоправданных ограничений по применению металлических конструкций в строительстве.

— Опровергать, Леша, тоже надо с умом, — Жебелев откинул пятерней рассыпающиеся волосы и прошелся по кабинету. — Следует различать две стороны вопроса. В принципе применение сборного железобетона в строительстве — идея прогрессивная, отвечающая задаче индустриализации на данном этапе. Это правильно, это обосновано, и тут яму копать нельзя. Дело в том, что хорошую идею довели до абсурда. Я много думал об этом, Леша, искал объяснений, пытался понять… Может, я просто кое в чем не в состоянии разобраться. Но чует мое сердце, что нет здесь сверхъестественных причин, а есть просто наша знакомая болячка, именуемая показухой… Право же, от перевыполнения идей мы страдаем иной раз много больше… Особенно скверно, что находятся деляги, которые восполняют недостаток ума рваческим использованием правильных в основе идей.

— Примеров, Николай Павлович, много можно найти. Пятиэтажки… Или лагутенковские тонкостенные дома.

— Ладно, ты не пытайся все вокруг ухватить. Критика, она ведь тоже может показухой оборотиться… Так вот, я полагаю, на первом этапе мы должны доказать, что экономически не оправдано применение трех тяжеловесных железобетонных конструкций — колонн, ферм и подкрановых балок.

— И плит-перекрытий тоже, Николай Павлович.

— С плитами погодим, данных у нас маловато. Остановимся на трех элементах. Докажем, что применение их приносит прямой ущерб, что с ростом объемов строительства этот ущерб будет возрастать. Если мы докажем это малое, мы добьемся главного — критического отношения к огульному применению сборного железобетона во имя идеи индустриализации строительства. Не удастся нам это сделать на примере трех элементов, будем работать дальше. Плиты возьмем, панели, прогоны… В общем, ручки вверх не поднимем, так что на хорошую жизнь, Утехин, не надейся.

— А что такое хорошая жизнь, Николай Павлович? Задрать ноги и чтобы в рот вареники падали? Что такое хорошая жизнь?

— Это понятие, Леша, философское, — на сей раз Жебелев уклонился от ответа. — Ты вот над чем поработай… Изучи и обоснуй, что расход арматурной стали при изготовлении железобетонных конструкций такой, что затраченного металла вполне хватило бы на металлические колонны.

— Вот это будет камуфлет, — воодушевился Лешка. — Я и сам такую мыслишку в уме держал… Я и сам…

— Ладно… Сам с усам, — Жебелев уселся за стол, проворно рассортировал содержимое черной папки и подал Лешке кучу бумаг. — Держи, твоя часть. С ребятами разделишь, как найдешь нужным. Никакой таинственности не устраивать, но чтобы лишней болтовни по коридорам не было… Инну Александровну предупредите.

Глава 11. Бумажный крокодил

Инна Замараева за счет неиспользованного обеденного перерыва собиралась на примерку в ателье. Инна шила третью шубу. Кошка под котик, воротник из смушки под натуральный серый каракуль, большой запа́х без пуговиц, длина — выше колен. На третью шубу возлагались далеко идущие планы, и примерку нельзя было откладывать.

Но уйти Инне не удалось. В комнату ввалился Лешка Утехин. В руке его была стиснута пачка бумаг, глаза возбужденно сверкали, волосы растрепались, и на щеках горел неестественный румянец.

Лешка одним духом выпалил потрясающую новость о битве за научную истину, которую решил дать шеф. Изложив существо дела, Лешка не забыл упомянуть и о Джордано Бруно, сожженном за истину.

— Теперь на электрическом стуле поджаривают, — уточнил Славка, как раз штудирующий раздел истории современного общества. — Прогресс цивилизации.

— Так уж и поджаривают, — возразила Инна, глубоко убежденная, что для некоторых натур человечество никогда не найдет способ уничтожения. — Надо еще уметь руки связать…

— Захотят, Инночка, и тебе руки свяжут, — сказал Славка. — Человечество — это сила… Синильную кислоту еще теперь дают пить… С самолетов без парашюта сбрасывают…

— Помолчи, Славик, — попросил Лешка. — Что ты патологию разводишь? Дела есть. Шеф в связи с этим подкинул нам впечатляющую работенку. Вызываются добровольцы!

— Давай мне, без трепу сделаю для такого случая, — откликнулся Славка и сунул учебник истории в нижний ящик стола. — Что считать?

— Может, ребята, завтра начнем? — умоляюще сказала Инна. — Мне на примерку надо.

— Третья шуба, — уточнил Курочкин. — Пример мещанства и политической несознательности… Корыстные интересы превалируют над общественными. Это, между прочим, прямой результат систематических пропусков занятий кружка текущей политики… А ты, Розалия?

Старший экономист Строкина, отличавшаяся трудолюбием и добросовестностью, еще не отказавшаяся от выполнения ни одного задания, на сей раз слегка побледнела и покрутила головой, словно воротник вдруг стал тесен для ее сдобной шеи. Затем глаза ее убежали куда-то в угол. Она сказала, что у нее сейчас очень много срочной плановой работы. Вот через недельку она сумеет выкроить немного времени, тогда возьмется. Сейчас никак не может.

— Ясное дело… Трухаешь, — раздельно и отчетливо сказал Славка. — Трухаешь, как мокрая курица.

Строкина вскинула голову, намереваясь оправдаться, но Славка остановил ее.

— Не надо слов… Причина ясна — ты единственная опора в многочисленном семействе. Если посадят на электрический стул, малолетние дети останутся без кормильца…

— Давай, что мне считать, — решительно сказала Инна и шагнула к Лешке.

На примерку надо было бежать позарез. Но и ради третьей шубы Инна не хотела, чтобы о ней на мгновение подумали так, как она подумала о Розалии. Поэтому Инна Александровна героически задержалась в секторе, пока Лешка не распределил работу.

— Неправильно, между прочим, формулируете, Алексей Федорович, — оторвался от картотеки старший научный сотрудник Восьмаков. — Надо говорить «строительные и монтажные работы», а «не строительно тире монтажные работы».

— Это почему же? — насторожился Лешка. — Везде пишут «строительно тире монтажные».

— Неправильно пишут, — спокойно отпарировал Восьмаков. — Это две разновидности работы. Объединять их через тире нелепо. Это, извините, все равно как говорить «брюки тире пиджак».

— «Папиросо тире сигарета», — ехидно откликнулся старший техник-лаборант, у которого были перманентные теоретические разногласия с Петром Петровичем.

— Вот именно, — не уловив зубоскальства в словах Славки, солидно подтвердил Восьмаков. — В данном случае мы имеем две обособленные разновидности работ, и подобная путаница в терминологии затушевывает специфику их индивидуальных экономических субстанций. Затрудняет теоретическое выявление их существа. Кстати, классики экономической науки упоминают только о строительных работах и ничего!.. (палец Петра Петровича многозначительно вскинулся вверх)… ничего не говорят о монтажных работах.

— Так их же тогда не было, Петр Петрович… Сто лет назад о монтажных работах и понятия не имели.

— Это, Алексей Федорович, извините, не аргумент, — снисходительно улыбнулся Восьмаков. — Сто лет назад, как вам известно, и о коммунизме писали как о призраке. Но предвидели его, предвосхищали его победное шествие по земному шару.

— Так то же коммунизм, — беспомощно воскликнул Лешка, досадуя, что ввязался в разговор с Восьмаковым. — Мы же о монтажных работах говорим.

— В огороде бузина, в Киеве дядько, — плеснул Курочкин керосинца в костер. — Я иду на хоккей, ты кушаешь компот… Не говорили классики о монтажных работах.

— Вот именно, товарищ Курочкин, — похвалил Восьмаков старшего техника-лаборанта. — Следовательно, надо внести ясность…

— Да что вы, Петр Петрович, завели о каких-то пустяках, — просительно сказала Инна. — Что мне еще делать, Леша?

— Нет, Инна Александровна. Я позволю себе не согласиться. — Петр Петрович вышел на середину комнаты. — Научная терминология — далеко не пустяки. Это, если хотите, основа теории, ее стержень… А предвидение, Алексей Федорович, не определяется только масштабами понятий. Если могли предвидеть грандиозное, тем более могли предвидеть и малое. Если малое не предвидели…

— …следовательно, его не может быть, — довольным голосом продолжил Славка мысль старшего научного сотрудника. Курочкина порой изумляла деревянная логика Восьмакова. — Чистота терминологии и научное предвидение — это, Инка, определяющие факторы существования человечества… Слушай, Замараева, вдруг твою третью шубу тоже не предвидели? Следовательно…

Славка так же, как и Восьмаков, уткнул палец в потолок. Глаза его нахально смеялись.

— Некогда же мне, ребята, — взмолилась Инна Александровна. — Мне ведь уходить надо.

— Ничего, потерпишь, — успокоил ее Славка. — Я не знаю точно насчет твоей шубы, но твою сегодняшнюю примерку наверняка история не предвидела. Так что, пожалуйста, не ворошись.

— Раздельное осмысливание названных вами, Алексей Федорович, работ предопределяет весьма важные теоретические обстоятельства…

— Можно завтра, Петр Петрович? — приложив руку к груди, попросил Лешка. — Давайте завтра поговорим.

Петр Петрович оскорбленно прошелся насчет такта, уважения к старшим и, наконец, элементарного чувства здравого смысла, отсутствующего, к сожалению, у нынешней молодежи. Ему, Восьмакову, особенно непонятно, что молодые люди так невнимательно относятся к научному багажу опытных работников. Игнорируют ценнейшие мысли старших.

Лешка покорно склонил голову, изображая раскаяние и признание собственных недостатков.

Петр Петрович возвратился к рабочему столу, отодвинул ящик картотеки и нервно достал чистый, как первый снег, лист бумаги.

В двенадцатой комнате переглянулись. Было ясно, что через несколько дней руководство института получит докладную записку, аргументированную ссылками на первоисточники и цитатами. В ней будет настоятельно высказана научная мысль о необходимости очередного уточнения терминологии в области экономики строительства. Будет изложено требование писать «строительно-монтажные работы» не через глубоко ошибочный дефис, имеющий, как известно, соединительное значение, а через разделительный союз «и» — «строительные и монтажные работы».

Инне Замараевой, получившей наконец задание от Лешки, так и не удалось уйти на примерку. В комнату вошел Харлампиев. Он собирал подписи общественности института в поддержку очередного заявления о назначении ему персонального оклада.

— Подпишитесь, Инна Александровна, — коротко и безапелляционно сказал он старшему инженеру, протягивая большой лист с двумя заковыристыми подписями и авторучку. — Вот здесь, справа, в столбик.

— Так я же не профорг, — отчаянно воскликнула Инна Замараева, которой не только не давали удрать в ателье, но и губы покрасить. — Я же не в месткоме…

— Скромничаете, уважаемая Инна Александровна, — кокетливо сказал Харлампиев и шевельнул крупным носом, формой напоминающим ковш малогабаритного экскаватора «Ковровец». — Вы же активно участвуете…

— Так это же на общественных началах! — возразила Инна и решительно выхватила из сумочки тюбик с губной помадой. На лице ее было явно написано желание черкнуть помадой жирный крест на петиции Харлампиева. — Это же совсем другое дело. При чем здесь ваше заявление?

Инна была права. Ее активное участие в комиссиях месткома объяснялось причинами, не имеющими никакого отношения к назначению персональных окладов.

В праздничных комиссиях Инна Замараева состояла потому, что обожала любые праздники, любила ощущать их задолго до того, как они наступали. Ей нравилось до хрипоты спорить об оформлении институтского зала к новогоднему веселью или первомайским торжествам, организовывать самодеятельность и договариваться со знакомыми джазистами. Она любила, как рачительная хозяйка, распределять месткомовские и личные средства сотрудников на упоительные затраты праздничного товарищеского ужина, изыскивать для этого скрытые резервы в виде собственноручно замаринованных маслят, квашеной капусты и соленых огурцов.

В спортивных комиссиях Инна участвовала потому, что у нее были шикарные импортные комплекты спортивной одежды и потрясающие японские купальники.

Высшим же наслаждением в общественной деятельности являлось для Инны Замараевой участие в комиссиях по разбору персональных проступков членов профсоюза. Здесь ярко проявлялась глубина и чуткость ее души, умение понять провинившегося сослуживца и страстное желание решить всякое дело только по правде, по чистой правде.

Поддержать заявление о персональном окладе пенсионеру-экономисту Инна не пожелала.

— Не состою же я в месткоме, — вновь повторила она, хватаясь на эту фразу, как за спасательный круг.

— Но вы же самая активная общественница, — с угрозой в голосе сказал Харлампиев и на всякий случай загородил дверь. — Не имеете права так бездушно относиться. Местком уже высказался по моему вопросу.

— Что же он решил? — заинтересовалась Инна, для которой каждая новость была прежде всего новостью.

Харлампиев раскрыл папку, где у него были подлинник и копия заявления с равнодушной визой руководителя сектора о поддержке заявителя, копия письма подшефного колхоза и выписка из решения внеочередного заседания местного комитета профсоюза.

В выписке было сказано, что вопрос о назначении персонального оклада старшему экономисту товарищу Харлампиеву С. П. не входит в компетенцию местного комитета и должен решаться руководством института. Если руководство положительно решит данный вопрос, то местный комитет протестовать не будет. Еще в решении было отмечено, что товарищ Харлампиев С. П. имеет двадцатитрехлетний стаж члена профсоюза, что у него отсутствует задолженность по членским взносам. С точки же зрения его производственной деятельности и морального облика местный комитет к товарищу Харлампиеву С. П. на данный момент никаких претензий не имеет.

— Почему «на данный момент»? — настороженно спросила Инна Замараева.

— Гончаренко настоял. Мы с ним в одном подъезде живем… Подпишите, Инна Александровна.

— Гончаренко воздержался, а мне хотите подсунуть, — возмутилась старший инженер Замараева, сообразив, как отделаться от подписи. — Может быть, вы через неделю с женой разведетесь, а мне потом за вас отдуваться? Бросите бедную женщину…

— Что вы, Инна Александровна! — изумился Харлампиев. — Разве такое возможно!

Этот грех Харлампиев не мог принять на себя по той причине, что совершить его было невозможно. Дражайшая половина держала пенсионера-экономиста столь надежно, словно их брачные узы были освящены вселенским собором.

В допенсионной жизни Элеонора Тихоновна Харлампиева имела редкую гражданскую специальность — комендант мужского общежития. Проработав по избранной, как пишут в автобиографиях, специальности два десятка лет, она в совершенстве овладела методом воспитания неустойчивых, неорганизованных и шатающихся представителей этой половины человечества. Суть метода состояла в том, что малейшие отклонения от установленных лично ею, Элеонорой Тихоновной, житейских норм выносились на суд общественности. Свои навыки она успешно применяла для воспитания мужа. В летнее время выходила для этого на балкон, зимой же выскакивала на лестничную площадку. Громогласно высказав претензии в адрес супруга, она вдобавок еще выталкивала (в буквальном смысле этого вульгарного слова) Харлампиева пред грозные очи общественности, собирающейся на женские крики о помощи. Подобный метод воспитания действовал так же безотказно, как счетчик электроэнергии. Даже мысль о попытке обидеть бедную женщину была органически чужда Харлампиеву.

— Скажете тоже невесть что, — застенчиво повторил он. — Бросить женщину!

— «В нашей жизни всякое случается»… — пропела Инна Замараева, повернулась спиной к ходатаю за персональным окладом и принялась подкрашивать губы, несколько утратившие свежесть на пройденном жизненном пути. Этим делом Инна занималась, как всегда, обстоятельно, памятуя ту мудрую заповедь, что губная помада в умелых руках тоже является оружием.

Харлампиев понял, что подписи признанной общественницы института он под своей петицией не увидит.

— Ладно, придете и вы ко мне что-нибудь подписывать, — изрек он туманную угрозу и освободил выход из комнаты.

Инна Замараева удалилась на примерку.

Розалия Строкина, к которой Харлампиев также обратился за подписью, не решилась на такой ответственный шаг в силу врожденной робости и неусыпной тревоги за благополучие многодетного семейства, имеющего легкомысленного отца и супруга.

Славка и Лешка, выразившие желание поставить подписи под петицией о персональном окладе, не были допущены к такой важной бумаге. В глазах Харлампиева они выглядели зелеными малявками и не подходили под высокую категорию «общественность института».

На просьбу Харлампиева откликнулся Петр Петрович Восьмаков. Он вообще любил подписываться под бумагами, когда представлялась возможность. В данном же случае он ставил подпись с глубоким значением. Он выражал таким образом не только полную поддержку просьбы заслуженного товарища, но и демонстрировал внутренний протест руководству института, недопустимо относящемуся к инициативным и опытным работникам, имеющим в прошлом несомненные заслуги.

Петр Петрович вынул суконку, почистил перо авторучки и с большим вниманием поставил под петицией подпись. Четкую и строгую, без завитушек и росчерков — П. Восьмаков. Харлампиев промокнул подпись и ушел из двенадцатой комнаты.

— Слушай, Леша, а как фактические затраты будем считать? — спросил Славка. — Выборочку придется сделать… Розалия, малодушный индивидуум, давай арифмометр!

Петр Петрович Восьмаков склонился над бумагой и вывел заголовок:

«Директору института доктору

технических наук Бортневу В. П.

Старшего научного сотрудника

к. э. н. Восьмакова П. П.

Докладная записка

О необходимости срочной замены псевдонаучного, теоретически не обоснованного термина «строительно-монтажные работы»…»

Так в здоровом теле института родился вирус.

Интеллигентный и отзывчивый директор, умеющий разговаривать по двум телефонам сразу, не подозревал, что в ближайшее время вместе с очередной входящей почтой на его стол приползет новый бумажный крокодил. Что он разинет пасть и потребует немедленного ответа. Что на сей раз верный Лаштин не подставит по некоторым соображениям собственную грудь на пути этого бумажного земноводного.

Такова участь всех руководителей учреждений и организаций. Они, как дельфийская пифия, должны давать ответы на вопросы всяческого свойства, ползущие из сумрачных глубин руководимых ими коллективов. Причем не в пример простодушным грекам, устно обращавшимся к затуманенной парами прорицательнице, высокообразованные подчиненные заковывают заявления и докладные записки в броню аргументации, уснащают батареями справок, копий и ходатайств общественности. Сопровождают угрозами насчет возможного срыва плановых сроков, экономического ущерба и последствий бюрократического отношения к насущным нуждам, молодым кадрам и государственным интересам.

Пифии было легче. Она отвечала иносказательно и не в письменном виде, поэтому всегда могла вывернуться из затруднительного положения. Руководитель же свое решение обязан написать и заверить подписью.

Глава 12. Готовьте совет

В приемной томилась жгучая брюнетка, обтянутая импортным, смело укороченным платьем. После окончания историко-архивного института брюнетка желала заниматься экономической наукой. Она терпеливо ждала в приемной, так как трезво понимала, что единственным шансом положительного решения ее вопроса является личный визит директору.

Из угла в угол расхаживал рослый аспирант с пузатым портфелем. Он исподтишка бросал квалифицированные взгляды на брюнетку в ажурных чулках и жалел, что не работает еще директором института.

У стены подремывал розовый от свежего бритья пенсионер с папкой в руках. Он пришел с предложением по искоренению приписок в строительстве. По его расчетам, такие приписки составляли четырнадцать целых и восемьдесят три сотых процента заработной платы. Пенсионер предлагал повысить строителям заработную плату на самовольно приписанные ими проценты и таким мероприятием с корнем ликвидировать эту застарелую болезнь. Он надеялся, что предложение заинтересует дирекцию института и его зачислят на временные два месяца работы, разрешенные пенсионным законом.

Поодаль сидело еще человека четыре неопределенных посетителей. В дверь то и дело заскакивали сотрудники института, чтобы выяснить настроение начальства, подать на подпись бумаги, покурить и узнать последние новости.

С утра секретарша заперла директора в кабинете, и теперь только стихийное бедствие могло заставить ее открыть двойную, звуконепроницаемую дверь.

— Василий Петрович просил не беспокоить… У него срочное задание… Да, оттуда, — секретарша машинально тыкала пальцем в том направлении, где люди привыкли видеть небо. — Никого пока не принимает… Ничего, подождете.

Телефоны надрывались набатным звоном. Секретарша снимала трубки и в присутствии посетителей, ожидающих аудиенции, безбоязненно творила грех, за который, как утверждают церковники, на том свете заставляют лизать раскаленную сковороду.

— Нет… Неизвестно, когда будет.

— Уехал в академию, Николай Афанасьевич… Да, обязательно доложу. Позвоните через пару часиков.

— Нет его!.. Я же вам русским языком сказала. Нет и не будет!

В перерывах секретарша успевала регистрировать бумаги, перекидываться репликами с приятельницами, заглядывающими в приемную, слушать свежие анекдоты, рассказываемые на ушко суфлерским шепотом, и сосать ментоловые карамельки, так как она очередной раз бросала курить.

Василий Петрович Бортнев, уединившись в кабинете, как поэт-декадент в башне из слоновой кости, размышлял, как поступить с тремя заявлениями, отложенными после просмотра вчерашней почты.

Бортневу хотелось вершить только добрые дела. Даже колоссальная перегруженность служебными обязанностями, часто встречающиеся на жизненном пути проявления хищнических инстинктов отдельных представителей человечества не могли вытравить этого желания.

Василий Петрович перечитывал отложенные бумаги и не мог придумать, как же в данном конкретном случае ему остаться добрым.

К Петру Петровичу Восьмакову, чья очередная докладная записка лежала на столе, Бортнев не питал не только ненависти, но и самой элементарной антипатии. Более того, Восьмакова ему было жаль, как бывает жаль заблудшую человеческую душу. Было бы спокойнее, если бы Петр Петрович не писал заявлений насчет чистоты терминологии. Возился бы, старый хрыч, тихо-мирно со своей картотекой по экономике строительства. Людям время берег, в библиотеке сутолоку ликвидировал. Ему бы аккуратно платили заработную плату, давали бы возможность заниматься производственной гимнастикой и посещать теннисную секцию. Так и дожил бы до почетной кончины. Сколько бы добрых слов на гражданской панихиде сказали, сколько венков принесли. А картотеку бы институт взял в наследство. Заново бы отлакировали ящики и поставили в читальный зал для общедоступного пользования.

Пожилой уже человек Петр Петрович, а вот зудит и зудит, как комар над ухом. Причиняет людям беспокойство. От Василия Петровича Бортнева он плохого слова не слышал. Зачем же в ответ на такое отношение платить ехидными бумаженциями?

Бортнев, специализируясь по вопросам строительной механики, неплохо смыслил в проблемах экономики строительства. Он понимал, что докладная записка Восьмакова настолько никчемна, что ее стыдно представлять даже на рассмотрение научного кружка студентов-первокурсников экономического института. Публичное обсуждение ее навлечет позор на седины старшего научного сотрудника, дискредитирует его кандидатский диплом и ни в чем не убедит самого Восьмакова.

Полдесятка подобных заявлений уже лежало без ответа в нижнем ящике директорского стола. Василий Петрович хотел по привычке сунуть туда и новую докладную, но воздержался.

Петр Петрович не поймет искренних побуждений директора института. Не получив ответа на докладную, он, как бывало уже не раз, кинется искать справедливости за стенами института и разразится бумагами в инстанции. В них он дотошно перечислит исходящие номера погибших в директорском столе ценнейших предложений по совершенствованию терминологии. Это обстоятельство даст ему возможность употребить такие сокрушающие слова, как бюрократизм, честь мундира, бездушие, теоретическая неграмотность и прочие синонимы, рожденные развитием цивилизации и повышением уровня образования.

Затем он потребует расследования вопиющих фактов, и Василию Петровичу Бортневу опять придется писать длинные объяснения и маяться на заседаниях комиссий, где Восьмаков будет беспощадно вскрывать его недостатки.

За добро, посильно распространяемое на окружающих, Василий Петрович желал получать добро. Но увы! Это не всегда случалось, приносило Бортневу жесточайшие разочарования, а последнее время порой даже удерживало от свершения добрых поступков…

Когда человек напряженно ищет выход из создавшегося положения, он всегда его найдет. Это драгоценное качество головного мозга обеспечивает полеты в космос, ежегодное совершенствование мод женской одежды, получение жилплощади и дальнейшее развитие делопроизводства.

Василий Петрович вспомнил, что неделю назад местный комитет критиковали за недостатки в организации научных конференций по проблемам экономики строительства.

Это идея! Заявление Восьмакова надо вынести на обсуждение теоретической конференции, организованной по линии производственного сектора местного комитета.

Это лишит Восьмакова возможности обвинять руководство института и общественные организации в невнимательном отношении к его научным предложениям. И спасет от позора его седую голову. Научно-теоретическая конференция профсоюза, естественно, будет проходить в нерабочее время. Поэтому с широкой аудиторией Восьмакову не удастся встретиться. Десятка два человек, которые местком при полном напряжении сил организует на это мероприятие, Петр Петрович минут через пять вгонит в устойчивую дремоту, и они останутся совершенно безразличны к тонкостям экономической терминологии.

В решении конференция одобрит в целом положения докладчика, выскажет мнение о полезности исследований по таким интересным и малоразработанным вопросам, а также отметит ценную инициативу местного комитета и познавательное значение проведенного мероприятия. После этого участники бездарно проведенного вечера спокойно разойдутся по домам.

В двери просунулась благородная седина секретарской «бабетты».

— Маков звонит. Будете разговаривать?

Разговаривать с непосредственным министерским начальством Бортневу по обыкновению не хотелось. Он вздохнул и приказал секретарше соединить.

— Вячеслав Николаевич, рад вас приветствовать… Закрутился совсем… Да, такая уж нагрузка… «Спартачок»-то сегодня опять играет. Безусловно, нащелкает… Три — один, как минимум… Какая справка? Ах та, что вы Зиновию Ильичу возвратили? — Бортнев переложил трубку от одного уха к другому. — Не удалось, Вячеслав Николаевич, приписочку снять, — признался он и покосился на докладную Жебелева, полученную со вчерашней почтой. — Вы же знаете, этого товарища не просто уломать. Лаштин с ним часа три разговаривал и без толку… Может быть, вы его к себе пригласите?.. Нет, при чем здесь «спихотехника»? Просто я думаю, что ваше положение… Понятно, свое предложение снимаю… Жебелев мне вчера по этому вопросу новую докладную записку представил. Требует рассмотреть на ученом совете… Очень несвоевременно? Не понимаю, Вячеслав Николаевич. Это же научный вопрос!

Начальственный баритон в трубке превратился в взволнованный тенор.

Прижав плечом к уху запотевшую трубку, Бортнев поставил коробок спичек и ловко прикурил сигарету.

Наконец начальство выговорилось, и Василий Петрович получил возможность вести двусторонний разговор.

— Понятно, Вячеслав Николаевич… Конечно, демократией надо руководить. Нет, на самотек не пустим. Но ученый совет собирать придется. Надо выносить на обсуждение… Правильно, но есть вещи, которые взаперти не удержать. Это же наука, и я, как директор института, считаю своей обязанностью… Что, вопроса нет? В этом я не убежден. Да, ответственность решения я себе представляю… Безусловно, революцию устраивать не будем. Все, что можно смягчить… Но от рассмотрения вопроса не уйти… Я все обдумаю. Разрешите вам завтра подробнее доложить.

Маков разрешил. Василий Петрович положил трубку на рычаги и, услышав в аппарате знакомый щелчок, отключавший его от внешнего мира, облегченно вздохнул и принялся перечитывать докладную записку Жебелева.

Да, ковырнул Николай Павлович, как говорится, под ребро. Умница мужик, ничего не скажешь. Этот не будет острые углы обходить.

Василий Петрович перечитывал логичные и обоснованные строчки докладной записки. Просматривал приложенные расчеты с колонками цифр, разбирался в формулах экономической эффективности, разглядывал графики и диаграммы.

С привычным сожалением Бортнев подумал о своем суматошном директорстве, о невообразимой текучке, которая с головой втянула его в бумажную трясину. Подумал о своей неоконченной рукописи по теории решения пространственных, статически неопределенных систем, в которой вырисовывались оригинальные выводы. Монография была начата пять лет назад, когда Бортнев, работая, как и Жебелев, рядовым руксеком, провел интересные исследования. Их надо было доработать. Но на шее висело руководство институтом, висел стопудовый камень.

Бортнев оценил предложение Жебелева о ликвидации ненужных ограничений по применению в строительстве металлических конструкций. Слишком уж этот сборный железобетон раструбили. Но он понимал и последствия докладной записки, если ей дать «зеленую улицу». Безобидное на первый взгляд предложение Жебелева ставит под сомнение ответственный документ, утвержденный коллегией министерства.

То-то Маков тревожится. Он же был одним из активных создателей этого документа. Он и Лаштин запевалами были. Два года на этом документе как на коне ехали, а вот теперь Жебелев нацелился их из седла выбить.

Бортнев вздохнул, с усилием потер лоб и подумал, что и его собственная подпись имеется на докладной записке Лаштина о замене металлических конструкций железобетонными. Не станешь же теперь оправдываться, что докладную ему под горячую руку подсунули, а он, доктор технических наук, директор института, не разобрался толком и подмахнул. Прав Маков, переворота нельзя устраивать. Вопрос надо свести в русло обычного отчета сектора по обычному научному исследованию. Так, чтобы не протыкать дыру, а умело чиркнуть бритвочкой и дать этой трещинке расти самой. Тогда и ажиотажа не будет, и вопрос не застрянет на месте.

Если безоговорочно подтвердить на ученом совете правоту Жебелева, значит, открыто выступить против линии индустриализации строительства только с ориентировкой на сборный железобетон. В таком переплете кое-кому не поздоровится. Маков первый в лужу сядет. Он громче всех в эту дуду дудел. В научном отношении Маков ноль без палочки, но мужик он цепкий, защищаться будет изо всех сил. Он, уж конечно, вытянет на свет божий ту докладную записку, с которой вся эта показуха началась.

Материалы Жебелева на профсоюзную конференцию не сплавишь. Здесь фактура другая. Да и Николай Павлович — мужик упрямый и с характером. Он на полпути не остановится.

Вот ведь закавыка! Надо очень хорошо продумать, как пропустить материал через ученый совет.

Василий Петрович поправил очки и ткнул пальцем в кнопку звонка.

— Есть ко мне народ? — спросил он секретаршу.

— Когда его нет, Василий Петрович?

— Запускайте по одному.

Первой в кабинет проникла химическая брюнетка. Она мило поздоровалась и уселась так, чтобы выгодно оттенить гибкую фигуру. Ее коленки, обтянутые ажурным плетением, оказались в центре внимания при таком ответственном разговоре. Затем она изложила скромную просьбу, подкрепив ее застенчивой улыбкой.

— Но ведь ваша специальность несколько иного плана, — возразил Василий Петрович, повертев в руках новенький темно-синий диплом. — Не по профилю нашего института.

— Я буду очень стараться, — горячо пообещала брюнетка и подалась вперед верхней половиной хорошо развитого корпуса. — Я отдам все силы…

«Отдаст», — мысленно согласился Бортнев и с грустью подумал о проклятой занятости, которая не позволяет ему и часа выкроить, чтобы провести иной раз разговор в спокойной обстановке.

— Приношу извинения, но вынужден вас огорчить, — сказал Василий Петрович и возвратил просительнице диплом. — Ваша специальность, к сожалению, не вписывается в профиль экономики строительства.

Аспиранту Бортнев в три минуты утвердил индивидуальный план, а пенсионера-рационализатора переадресовал Лаштину, в принципе одобрив его взгляд на необходимость систематических рационализаторских поисков.

Со всеми остальными посетителями Василий Петрович расправился так же деловито и быстро.

«Демократией надо руководить», — вспомнил он один из любимых афоризмов Макова. Что ж, здесь имеется рациональное зерно. Именно за этот кончик следует ухватиться, чтобы спокойно размотать жебелевский клубок.

Ученый совет поможет достойно выбраться из экономической западни, куда Бортнев так опрометчиво сунул нос, подписав докладную записку Лаштина. Ученый совет — это представительная и авторитетная организация. Три четверти состава совета — лица, в институте не работающие. Так что в необъективности или предвзятом подходе их не упрекнешь. В то же время Бортнев, как председатель совета, имеет возможность активно руководить обсуждением вопроса.

«Демократией можно руководить», — мысленно перефразировал Бортнев афоризм министерского начальства и пригласил ученого секретаря.

Иван Михайлович Казеннов явился с объемистой папкой, на которой было написано: «К докладу». В папке постоянно находилось десятка два бумаг, требовавших решений директора института, которые тот не хотел принимать. Со временем бумаги в папке ветшали, и Казеннов систематически заменял их новыми, ожидающими решений. Но и этим новым было предназначено бесследно умереть в папке ученого секретаря. Содержимое папки перманентно обновлялось, никогда не уменьшаясь в объеме. Всякий раз, посещая директора, Казеннов приносил эту папку, чтобы наглядно продемонстрировать отягощенность собственной персоны грузом нерешенных вопросов.

Но на этот раз Бортнев снова не позволил ученому секретарю раскрыть папку «К докладу».

— Будем созывать внеочередное заседание ученого совета, — огорошил он Казеннова.

Иван Михайлович поинтересовался повесткой предстоящего совета.

— Рассмотрим записку Жебелева по сборному железобетону в промышленном строительстве, — сказал директор. — Он предлагает снять ограничения в применении металлических конструкций.

Ученый секретарь растерянно встал, суетливо выхватил из кармана авторучку, крутнул ее пальцами и положил на стол.

То, что он услышал от Бортнева, было незнакомым и пугающим. Деятельность ученого совета благодаря неусыпному вниманию дирекций и лично ученого секретаря была стабилизирована в четких рамках. Ученый совет работал спокойно и надежно, как часы с электрическим заводом. Присуждал кандидатские степени и звания старших научных сотрудников, выдвигал кандидатов в члены-корреспонденты, поддерживал ходатайства о присуждении уважаемым людям званий заслуженных деятелей науки и техники, утверждал темы диссертаций и оппонентов, представлял трехмесячные и полугодовые отпуска для завершения работ по диссертациям, чествовал юбиляров и творил много других добрых дел.

Все склочные вопросы, касающиеся срыва работ по плановым темам, недостатка научного уровня выполненных исследований, а так же инициативные предложения сотрудников института переадресовывались ученым секретарем на рассмотрение секций совета или оперативно создаваемых комиссий и рабочих групп.

Поэтому члены совета — люди, прямо сказать, даже не второй молодости — аккуратно являлись на заседания, охотно выступали, единогласно голосовали и расходились, довольные проведенным временем.

Теперь же директор института решил положить на мирный стол ученого совета, покрытый зеленым заседательским сукном, мешок с бенгальским тигром. И вежливо попросить доверчивых ученых развязать завязочки на мешке.

Все это как в зеркале отразилось на встревоженном лице ученого секретаря.

— Прошу прощения, Василий Петрович, — спотыкающимся тенорком начал Казеннов, но директор остановил несомненно мудрое предложение о передаче данного вопроса на рассмотрение секций ученого совета.

— Иного выхода нет, — сказал Василий Петрович. — Придется ставить на совет.

Казеннов покорно склонил голову и взял авторучку. Ощутив в руке верное и надежное оружие, он обрел всегдашнюю собранность и деловитость.

— На самотек такое заседание пускать нельзя ни в коем случае, — многозначительно сказал Бортнев.

Казеннов поддакнул. Директор мог не говорить таких тривиальных слов. Ученый секретарь не пускал на самотек ни одного заседания совета. Наоборот, он убежденно и отчетливо представлял, что именно для этой цели существует его высокооплачиваемая должность. Казеннов был честным и деятельным тружеником науки и не хотел напрасно получать заработную плату.

Он детально разработал методику проведения заседаний ученого совета. Процедура была сложна и ответственна, как межобластные соревнования в городки. Более того, в ней не существовало так называемых мелочей.

Иван Михайлович никогда не забудет конфуза, случившегося на первом же организованном им заседании совета. По неопытности он допустил тогда две накладки. Забыл поставить звонок председателю совета, и Бортневу пришлось как управляющему ЖЭКом, стучать карандашом по графину. И не забронировал у стола, покрытого зеленой скатертью, место уважаемому доктору наук. Доктор провел заседание на жестком стуле в третьем ряду, куда его оттеснили физически более сильные и напористые до нахальности кандидаты наук. Уважаемый член обиделся и два месяца не приходил на заседания совета.

Теперь же Казеннов вносил в организацию каждого заседания творческое начало, опыт, внимание и доскональное знание разносторонней человеческой психологии.

Прежде всего требовалось умело создать повестку дня заседания. Лишь люди, никогда не выполнявшие ответственной работы ученого секретаря, считают по наивности, что повестка заседания представляет простое перечисление вопросов.

Далеко не так. Повестка — это хорошо продуманный документ, в котором находит первоначальное выражение стратегия и тактика предстоящего заседания.

Главный вопрос — как этого «бенгальского тигра», выращенного Жебелевым, искусно упаковать среди прочих безобидных вопросов, чтобы с первого взгляда он казался смирным котеночком с розовой ленточкой. Нельзя допустить, чтобы у членов совета возникло преждевременное любопытство и они заранее выработали собственное мнение, ибо общеизвестно, что на любом заседании всего сговорчивее человек без собственного мнения.

Как показывает практика работы всех ученых советов, обычно лишь два-три его члена могут без предварительной подготовки выступить по существу рассматриваемого узкого научного вопроса. Такое положение делает остальных участников высокого научного форума покладистыми и миролюбивыми. Во время заседания они многозначительно покачивают головами, чертят на листах бумаги орнаменты коринфских капителей, геометрические фигуры или математические формулы, шепотом переговариваются друг с другом, присоединяются к мнению предыдущих ораторов и голосуют за резолюцию, предложенную председателем совета.

Предварительное же ознакомление с обсуждаемым вопросом всегда приводит к нежелательным последствиям. То члены совета выискивают в тезисах какую-нибудь фразу, которая не корреспондируется с высказанными ими лет пять назад научными концепциями, то начинают задавать каверзные вопросы, а то и хуже — вылезают на трибуну, чтобы высказать удивление по поводу непродуманного выражения, употребленного докладчиком или предыдущим оратором.

Начинается хаос. Заседание становится неуправляемым, как склока в переполненном трамвае. В запальчивости ученые люди могут наговорить друг другу такое, что месяца три будут чесать затылки, приносить взаимные извинения и на каждом совете выступать со справками по ранее состоявшемуся выступлению.

Казеннов ушел к себе и через час принес формулировку основного пункта повестки предстоящего заседания ученого совета. Она звучала так: «К вопросу о возможной эффективности отдельных параметров сборности в перспективе применения железобетонных конструкций в промышленном строительстве с учетом суммарных затрат их составляющих, а также коэффициентов принятых капитальных вложений».

— Не дотумкают, — убежденно сказал Иван Михайлович. Как кандидат филологических наук, он считал допустимым в соответствующей обстановке употреблять иногда выражения современного городского фольклора.

— В таком плане и готовьте, — согласился директор. — С Жебелевым формулировку согласуйте, чтобы потом недоразумений не было.

— Все будет в ажуре, Василий Петрович, — довольно сказал ученый секретарь. — Первым поставим вопрос о перспективном плане подготовки научных кадров высшей квалификации.

— Это же на пять минут.

— Зато звучит как! — возразил секретарь.

— Звучит, — согласился Бортнев. — Пожалуй, вы правы… Заявления о предоставлении отпусков для завершения диссертаций есть?

— Пять, — коротко ответил Казеннов, растопырив для наглядности пальцы.

— Ставьте все… Вот и будет в самый раз. Заседание проведем через две недели. Времени на подготовку достаточно.

Когда Казеннов ушел из кабинета, Василий Петрович решительно пододвинул к себе третью бумагу. Это было заявление старшего экономиста Харлампиева о назначении персонального оклада. Бумагу обильно украшали визы. К заявлению могучим проволочным зажимом были приколоты хвалебный отзыв председателя подшефного колхоза и коллективное ходатайство общественности института. Под ходатайством стояло одиннадцать подписей. Среди них Бортнев узнал четкий почерк Восьмакова и закорючку старшей машинистки, возглавлявшей ячейку Красного Креста и Красного Полумесяца.

Бортнев перечитал заявление и нахмурился. Харлампиева следовало вызвать в кабинет и сказать ему, что элементарное нахальство не причисляется к выдающимся познаниям или особым заслугам работника. Было бы значительно полезнее, если бы товарищ Харлампиев обратил свою инициативу на овладение начальными знаниями в области экономики строительства, в которой, откровенна говоря, он разбирается пока, как известное по поговорке животное в неких тропических фруктах.

Но по врожденной деликатности Василий Петрович стеснялся столь прямолинейно открывать подчиненным сотрудникам глаза на их недостатки. Он хотел надеяться, что стремительный рост общественного сознания поможет в конце концов невеждам осознать, что они невежды, а дуракам — что они дураки.

Кроме того, Бортнев по опыту знал, что при попытках откровенных объяснений по тонким и деликатным вопросам возникают нежелательные эксцессы. Дураки смертельно обижаются и начинают категорически отрицать врожденную неполноценность. Нахалы грубят и пишут анонимки, а лентяи искренне раскаиваются, в сердечном волнении пускают слезу так обильно, что их приходится успокаивать валерьянкой, а то и укладывать на диван с таблеткой валидола под языком.

Поэтому для случаев, когда подобное заявление все-таки проникало на директорский стол, у Василия Петровича был разработан особый метод, заимствованный в основе из исторического примера осады в Смутное время Смоленской крепости, где осаждающие истратили под стенами всю силу.

Василий Петрович размашисто начертал на заявлении Харлампиева резолюцию кадровику с просьбой подготовить материал «для подхода к решению вопроса».

Кадровик института был толст, умен и изворотлив. Всю жизнь он посвятил любимому делу. Он сидел на кадрах в системе мясной и молочной промышленности, на лесозаготовках и в финансовых органах. Десять лет и половину здоровья он отдал кадровой работе в системе торговли. На склоне лет, ощущая, что его силы основательно подорваны, он перешел на кадровую работу в научно-исследовательский институт, полагая, что здесь он не встретит тех несознательных членов общества, которые чаще всего попадаются кадровикам, милиции и судебно-прокурорским работникам.

Кадровик понимал, что его спину руководящие товарищи иногда используют в тех же целях, что и лобовую броню танков. Более того, ему нравилось получать бумажки с резолюциями начальства, похожими на крики утопающих. В этих случаях он мог проявить опыт, творческий блеск своей профессии, показать ее ювелирную тонкость.

Таких пиратствующих элементов, как Харлампиев, кадровик топил в бумажном море. Подсовывал для заполнения разного рода анкеты. Если анкету заполняли на машинке, он требовал переписать от руки. Если заполняли от руки, он заявлял, что чернила должны быть фиолетовые. Если писали фиолетовыми чернилами, он огорчался и говорил, что бюрократы из министерства принимают анкеты по персональным окладам, заполненные только черными чернилами. Затем он вежливо просил представить справки с места жительства, с места предыдущей работы, с места, предшествующего месту предыдущей работы, справки из поликлиники и характеристики, относящиеся к периоду обучения в средней школе.

При такой постановке дела легкомысленный претендент на персональный оклад месяца за три сбрасывал десяток килограммов веса, приобретал одышку от затяжного бега по инстанциям и наживал нервную депрессию. Он начисто утрачивал нахальство, вырабатывал подобающий просителю заискивающий тон и почтительность перед лицами, занимающимися сложными кадровыми вопросами.

Обычно большинство претендентов сникали на полпути и забирали обратно необоснованные заявления.

Но попадались и волевые экземпляры, которым удавалось осилить эти бумажные барьеры. Они довольно посмеивались, думая, что подходят к заветному финишу. Но тут их поджидал жестокий удар. Напоследок кадровик требовал представить подлинник документа о среднем образовании. Лица, получившие дипломы о высшем образовании, считали, что в этих условиях документы о среднем образовании утратили практическую ценность. По наивной логике они полагали, что получение высшего законченного образования само по себе свидетельствует, что данное лицо имеет среднее образование. Поэтому ненужные аттестаты зрелости, дипломы об окончании техникумов и другие аналогичные бумаги либо легкомысленно утрачивались, либо засовывались в такие дыры, где обнаружить их могли лишь археологи или дипломированные архивные работники.

«Для подхода к решению вопроса», — перечитал Бортнев собственную резолюцию и вспомнил вдруг затасканный анекдот про директора, который писал на заявлениях «удовлетворить» разными карандашами.

Невесело усмехнулся, вызвал секретаря и отправил бумаги Харлампиева в отдел кадров.

— А мне, пожалуйста, чаю… И покрепче, если можно.

Глава 13. Незапланированный посетитель

Министерский коридор был бесконечен. По обеим сторонам его с угнетающей равномерностью темнели прямоугольники дверей. По коридору неторопливо шла тоненькая девушка в голубом платье с кружевным воротником и остроносых туфлях-лодочках. Плетеный кожаный поясок польского происхождения весьма удачно подчеркивал натуральную стройность ее талии. На голове возвышался пшеничный тюрбан, напоминавший сегодня не свежеиспеченную халу, а надраенный латунный котелок, перевернутый вверх дном. В руках она держала современного вида папку из зеленого пластика с застежкой-«молнией» и целлофановым карманчиком.

Лиде Ведуте нужен был министр. С меньшим по чину, вроде начальников отделов, заведующих секторами, заместителей и начальников главков, она решила не разговаривать. Не для того она тащилась почти сто километров на автобусе, не для того надела выходные туфли и утром минут сорок возилась с прической. Не для того она выпросила у Коршунова нарядную папку, чтобы говорить с какой-нибудь шушерой.

Лида должна была найти правду, должна добиться справедливости. Добиться, чтобы стройучастку выплатили квартальную премию, которую зарезал трест, хотя там знали, что перерасход фонда заработной платы произошел не по вине участка.

Еще Ведута решила высказать министру кое-какие мысли, накопившиеся за время работы плановиком строительного участка, по поводу практики планирования, экономического стимулирования и прочих рычагов, о которых так складно пишут в газетах и журналах.

Лида реально представляла, если она преподнесет эти мысли в своей обычной манере говорить, то начальство может и выставить ее из кабинета. Коль такому суждено случиться, так пусть это произойдет в высоком кабинете. Падать, так с настоящего коня!

Допуская подобную возможность, Лида предусмотрительно изложила собственные мысли на бумаге и подкрепила соответствующими документами. Если высказаться не дадут, то она в письменном виде представит, отдаст под расписку за входящим номером.

Лида шла по коридору, читала таблички, извещающие о рангах тех, кто сидел за филенчатыми дверьми, и робость невольно охватывала ее.

Из дверей то и дело вылетали щебечущие создания, наряженные в нейлоны и джерси, с распущенными волосами, с челками и локонами, блестящими от набрызганного лака. Голубое платье Лиды по сравнению с их одеяниями выглядело, как изделие райпромкомбината на выставке венгерских мод. На ножках этих созданий красовались лакированные с бантами туфельки со срезанными носками, утолщенными каблуками и замшевые ботфорты со змеистыми лентами «молний» на голенищах.

Лиду они не удостаивали даже любопытными взглядами. Словно она была бестелесным существом, занесенным в министерский коридор из прошлого века.

Отлично выбритые мужчины в пиджаках со всевозможными разрезами обращали внимание лишь на стройные ножки Лиды. От платья с кружевным воротником взгляд их тускнел и утрачивал заинтересованность, а начес на голове вызывал снисходительные насмешки. Ведуте вдруг стало одиноко и неуютно в незнакомых коридорах и захотелось поскорее вернуться на строительный участок.

Поэтому, увидев табличку, извещающую, что за сей дверью находится приемная первого заместителя министра, Лида сделала себе уступку. В конце концов первый заместитель министра почти то же самое, что министр. Не зря же в отличие от прочих заместителей, он именуется первым.

Лида открыла дверь и оказалась в просторной комнате, отделанной дубовыми лакированными панелями. Квадратные окна украшали шелковые драпировки цвета летнего кавказского неба.

Слева выступал тамбур с массивной дверью, обитой коричневым пластиком. Возле тамбура, за столом, уставленным телефонами, ящиками с разноцветными карточками и ровненькой стопкой папок, сидела одна из тех особ с лакированными волосами, которых Лида видела в коридоре.

Ведута поздоровалась и сказала, что ей нужно поговорить с первым заместителем министра.

— Пожалуйста, — сказала секретарь и показала розовым пальчиком на противоположную от тамбура дверь. Там висела табличка «Старший референт».

Лида благоразумно решила, что в каждом учреждений свои порядки, и шагнула к указанной двери.

Старший референт вежливо встал, усадил Лиду на стул, спросил ее фамилию, имя и отчество и тут же записал на бумажку, поинтересовался местом работы и должностью. Выслушав просьбу, он поправил карандаши в стаканчике, а затем вежливо и убедительно, называя Лиду по имени и отчеству, разъяснил, что разговаривать ей с товарищем первым заместителем министра, к сожалению, не представится возможным. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Товарищ первый заместитель министра занят делами, имеющими государственное значение, и он вряд ли сможет уделить время вопросу выплаты квартальной премии строительному участку. Конечно, если уважаемая (старший референт покосился на бумажку) Лидия Захаровна настаивает на встрече, то у товарища первого заместителя министра есть часы личного приема. Но предварительно надо записаться на прием и оставить ему, старшему референту, заявление с кратким изложением вопроса. Это заявление он доложит товарищу первому заместителю министра, и, если тот сочтет нужным, Лидию Захаровну письменно известят, когда ей необходимо явиться на прием.

Старший референт был розоволик и приглажен, словно перед работой по нему основательно прошлись электрическим утюгом с пароподогревателем. На его костюме не было ни единой морщинки, узел галстука казался отлитым на галантерейной фабрике. Из карманчика пиджака выглядывал ровненький кончик цветастого платка. Даже часы на руке у него были плоскими, словно и их пригладили утюгом.

Объяснив порядок личных аудиенций у товарища первого заместителя министра, референт встал, давая понять, что разговор окончен.

«Нет уж, дудки», — подумала Лида Ведута, ощутив, как холодеют кончики пальцев.

Подумать только, Лида сама, по собственной воле согласилась вместо министра разговаривать с простым первым заместителем, так ей и тут хотят палку в колеса сунуть! Этот приглаженный бюрократ желает, видите ли, выставить ее за дверь. Не выйдет! Не родился еще на свете тот человек, который помешал бы сделать то, что она задумала.

У Лиды похолодели не только кончики пальцев, но и нос. Это было верным признаком злости. Конечно, злость не очень похвальное качество, но иной раз не мешает как следует разозлиться. У Лиды злость активизировала жизнедеятельность организма, повышала волевой тонус, позволяла сконцентрировать силы в целенаправленный, прошибающий все преграды сгусток энергии.

Лида повторила, что ей нужно говорить с первым заместителем министра именно сегодня. Ни завтра, ни послезавтра и тем более через месяц ее такой разговор не устраивает. Кроме того, явилась она в министерство в рабочее время, и к вечеру ей надо успеть возвратиться на участок, чтобы передать в трест дневную сводку.

— Николай Фомич из планового отдела строго за сроками следит… А вопрос у меня тоже государственный. Так можете и доложить — по государственной важности вопросу.

Референт растерянно зашелестел бумагами. Он глубоко верил в нерушимость установленного порядка личных аудиенций. Он три года работал на ответственной должности старшего референта и привык, что после объяснения посетителям порядка приема у руководства те поднимались и послушно покидали приемную. Подавленные строгостью и сложностью процедуры личных аудиенций, они писали заявления с кратким изложением вопросов. Эти заявления старший референт направлял в соответствующие управления и отделы министерства. Там многие из них получали решение, что уменьшало хлопоты старшему референту и смягчало занятому сверх головы первому заместителю министра обстановку личных приемов.

— Я же вам русским языком объяснил, — раздельно и с достоинством повторил референт. — Порядок есть порядок.

— А я вам говорю, что у меня не личный вопрос, а государственный.

— Это квартальная премия — государственный вопрос? — ядовито усмехнулся референт. — Не надо меня вводить в заблуждение.

— У меня, кроме премии, другие вопросы есть.

— Так доложите.

— Ну да, так я вам и буду все выкладывать. Время попусту тратить. Пропускайте меня добром, а то вам же будет хуже.

Розовое лицо старшего референта стало багроветь. Он вздернул головой, как туго взнузданная лошадь. Из-под приглаженного отворота выбился острый кончик крахмального воротничка. Референт в горячке оставил без внимания беспорядок в собственном костюме. Пальцы его нервно сунулись в ящик стола и выхватили сигарету, хотя при посетителях он никогда не курил. Глаза у Лиды хитренько и довольно поблескивали.

— Ну, знаете ли, — референт чиркнул спичкой, сломал ее и еще больше возмутился. — Если первый встречный…

— Это я, значит, первый встречный? — запальчиво перебила Ведута. — Это меня вы первой встречной назвали? Меня, советского гражданина, комсомолку, работника системы министерства?

Голос ее взвился таким возмущенным порывом, что референт опасливо покосился на дверь и забыл прикурить сигарету.

— «Первый встречный», — не унималась Лида, хорошо усвоившая в разговорах с бригадирами и линейными прорабами, что нападение — это лучшая форма защиты. Голос ее звенел неподдельным гневом от оскорбления, нанесенного референтом. — Дайте мне телефон парткома!

У старшего референта стал смываться со щек румянец. Мог ли он подумать, что такая зеленая пигалица с находчивостью опытного склочника ухватится за неосторожно вылетевшее слово и примется поднимать невинную оговорку на принципиальную высоту.

С нее взятки гладки. Ниже строительного участка не спустишь. А вот старшему референту надо быть предельно осмотрительным. При таком звонке обязательно вызовут для объяснения. Укажут на нетактичность при приеме посетителей, на недостаточное внимание к людям… Вроде бы и ничего страшного, но в жизни большие неприятности порой начинаются с мелочей. Старший референт разглядел под нахмуренными бровками посетительницы волю укротителя тигров и одержимость паломника, следующего в Мекку.

Он встал и принес Лидии Захаровне глубочайшее извинение за случайное выражение, смысл которого, к сожалению, был превратно понят ею. Он высказал искреннее огорчение, что недооценил всей важности ее просьбы. Единственным побудительным мотивом его действий было желание понять суть дела, ибо его помощь также могла быть полезной. Коль скоро он оказался нескромным и Лидия Захаровна непременно желает изложить вопрос лично товарищу первому заместителю, он, разумеется в порядке исключения, приложит все усилия, чтобы Лидия Захаровна была сегодня принята.

Он заправил под пиджак воротничок, открыл блокнот и аккуратно переписал туда данные о посетительнице. Затем попросил Лиду подождать пять минут и вышел из комнаты.

Этого времени ему хватило, чтобы ввести в курс случившегося секретаршу и дать указание, как поступить с назойливой посетительницей.

Возвратившись, референт сказал Ведуте, что в два часа товарищу первому заместителю министра, вероятно, предоставится возможность принять Лидию Захаровну.

— Сейчас одиннадцать, — мягко улыбаясь, добавил он. — Вы можете пока погулять… В два часа прошу явиться на прием.

«Вот так-то, чухлома, — подумал старший референт, отлично знающий, что в два часа первый заместитель министра должен уехать на ответственное заседание. — Отучу тебя нос задирать… «Телефон парткома». Нет, мы эти штучки-дрючки знаем… Я с тебя спесь собью».

«Выпроводить меня, голубчик, надеешься, — в свою очередь, подумала Лида, ни капельки не поверившая в крутую перемену настроения отутюженного референта. — Фигушки тебе… И шагу из приемной не сделаю».

— Я лучше подожду, — сказала она. — Что-то устала, пока ехала. Еще до автобуса пешком шла… Я лучше подожду в приемной.

— Как вам угодно, Лидия Захаровна, — любезно ответил старший референт. — Извините, но я должен вас покинуть. Срочные дела.

Лида прошла в приемную и уселась там в уголке. Через секунду из своего обиталища выскочил старший референт. Он с такой поспешностью замкнул дверь своего кабинета на ключ, что догадка Лиды превратилась в уверенность.

Высокие, похожие на купеческую стеклянную горку часы с двумя гирями мерно раскачивали маятник. Отбивали четверти часа, половины и целые часы. Лида терпеливо сидела в углу, поглядывая на дверь с коричневым пластиком, за которую она обязательно должна была проникнуть. Если в два часа ее не примут, она такой тарарам наделает, что бедному старшему референту за месяц каши не расхлебать. Ему небо с овчинку покажется. Он внукам закажет обманывать посетителей, являющихся из глубинки на прием к начальству. «Первого встречного» она ему на всю катушку размотает.

Секретарша разговаривала по телефону, исчезала за дверью, вызывала сотрудников, отправляла с курьером бумаги и незаметно поглядывала на тихую девочку в немодном платье и туфлях, которые уже два года никто не носит. И прическу ей надо переменить. К ее лицу пойдет широкий зачес набок с мелкой челочкой. Не понимает, дурашка, какую из себя конфетку может изобразить. Личико у нее весьма пикантное, кожа — как атлас…

Секретарше было за сорок. Но об этом знали лишь она и начальник отдела кадров. Все остальные давали ей не больше тридцати пяти. И, уж конечно мало кто представлял, что у такой молодой женщины есть дочь, первокурсница института, до странности похожая на эту тихую и наивную девушку, скромно сидящую в углу.

Старший референт велел сказать в четырнадцать часов посетительнице, что товарища первого заместителя министра срочно вызвали на совещание.

Секретарше не хотелось быть участником низкого надувательства. По ее мнению, это был совершенно недопустимый стиль работы. Что же ты за мужчина, если не можешь справиться даже с наивной девчушкой! Убедить ее, разъяснить, направить в соответствующий отдел, помочь. Не обижать человека беспардонным враньем, а сказать прямо и честно, что заместитель не примет ее.

В приемную заскочила приятельница секретарши, и они принялись вполголоса обсуждать новую кофточку какой-то Ларисы Алексеевны, самолично ею связанную.

— Шерсть импортная, — воодушевленно рассказывала приятельница, — и вязка выпуклой резинкой. Чудо!

— Как это выпуклой? Веерком, что ли?

— Нет, именно выпуклая, — настаивала приятельница. — У нее свой способ, в секрете держит.

— Какой же тут секрет, — откликнулась из угла заскучавшая Лида. — Это же очень просто — выпуклая резинка… Первую петлю снять, а дальше чередовать две лицевые и две изнаночные.

— Как, как? — дружно заинтересовались приятельницы.

Через несколько минут Лида уже растолковывала с помощью карандашей и бечевки для канцелярских надобностей секреты ручной вязки. Не только выпуклой резинки, но и «путанки», «мережки» и «паутинки».

В час дня секретарша махнула рукой на указание старшего референта, ушла за дверь с коричневым пластиком и доложила первому заместителю министра, что в приемной с самого утра ждет девушка, приехавшая с периферийного строительного участка, где она работает плановиком, по очень важному и срочному делу.

— По экономическим рычагам, Иван Лукич, — на свой риск уточнила она. — Молоденькая и очень застенчивая. Слово сказать боится… Примите ее, Иван Лукич… Вадим Алексеевич велел ей ждать, а в два же вы на совещание уедете… Издалека она.

— Издалека, издалека, — проворчал заместитель, просматривая исписанный лист блокнота. — В тринадцать часов обещал снабженцев принять… Четыре дня уже добиваются.

— Подождут еще… Они же опять насчет увеличения штата, а девушка про экономические рычаги… Потом они здешние, а она со стройучастка…

— Со стройучастка, со стройучастка, — словно передразнивая секретаршу, сказал заместитель, тоже работавший на стройучастке четверть века назад. — Плановик, говорите?

Секретарша подтвердила. Иван Лукич почесал возле уха толстым красным карандашом и решительно вычеркнул стройку из блокнота.

— С утра человек в приемной, а вы небось и стакана чаю не догадались предложить, — сварливо сказал, он. — Пусть заходит.

Глава 14. Подул ветер

С первого взгляда заместитель министра показался Лиде похожим на бригадира бетонщиков Завьялова с их участка. Такой же маленький, как Завьялов, и седой. С морщинистым покатым лбом и набрякшими мешочками под глазами. Особенно похож нос — шишкой, вроде картофелины. И глаза под мохнатыми бровями маленькие и острые, с хитрыми искринками в глубине. Завьялов только очки не носил.

Это помогло Лиде побороть робость, нахлынувшую на нее, когда она притворила за собой дверь кабинета.

Ведута довольно связно изложила свою просьбу.

— Премию, значит, явились выколачивать? — спросил заместитель министра и кольнул Лиду сквозь очки шильцами глаз. — На сей счет положение есть, закон. Я его изменить не волен.

— Так неправильный же он, — страстно сказала Ведута, для убедительности прижав к груди стиснутые кулачки. — Совсем он для нас неправильный. У нас же такого крана нет, чтобы эти колонны монтировать. Затраты ведь лишние получаются. В два и одну десятую выше плановых. Разве это от нас зависит? Вот поглядите! Она выхватила из папки бумаги, проворно обежала стол заместителя и развернула перед ним ведомость.

— Вот фактические, — Лида напористо ткнула пальцем в колонку цифр, — а вот плановые.

— Погодите, не тараторьте над ухом, — остановил Лиду Иван Лукич. — Я ведь тоже немного в цифрах разбираюсь. Дайте-ка посмотрю… Так… Верно. А амортизацию крана почему на две машино-смены посчитали? Он же у вас в одну смену работал… Да еще раскрутили на весь месяц. Для таких колонн ему от силы пять дней работы.

— Так у нас же аренду трест механизации из расчета двух смен берет. Насчитали за все время, что кран у нас находился, — стала оправдываться Лида, смущенная тем, что заместитель министра углядел натяжку в ведомости. — Куда же нам эти затраты относить?

— На убытки полагается относить, раз не сумели работу крана организовать. Прежде чем такой кран брать, надо было фронт работ подготовить, а у вас шиворот-навыворот… А потом все грехи на себестоимость монтажа списываете… Чем же вам железобетонные колонны не по нутру?

— Тяжелые они очень, Иван Лукич, — сказала Лида, довольная тем, что заместитель министра перевел разговор. — Вот у меня расчет фактических затрат. По малогабаритным укладываемся в сметные нормы, а по крупногабаритным прямо прорва какая-то. Вот расчет только по трем элементам: по колоннам, по подкрановым балкам и по фермам.

— Почему именно эти конструкции выбрали?

— Да так… Просто под руку подвернулись, — туманно ответила Лида, не желая уточнять, что эти конструкции выбраны не случайно. Выбраны они по просьбе некоего младшего научного сотрудника, который три дня назад специально приезжал для этого на строительный участок, задержался в конторе до конца работы, затем проводил Лиду в дом с голубыми ставнями, познакомился с ее мамой, съел весьма калорийный ужин и уехал с последней электричкой.

— Глядите, какой на них несем убыток, — продолжала Лида, развертывая на столе калькуляцию за калькуляцией. — И что за дуралей такие махины придумал в железобетоне проектировать? Головой же надо соображать, где можно железобетон пускать, а где нельзя. Всякое же дело проще простого до глупости довести… Пословица еще такая есть, что заставь дурака богу молиться, так он и лоб разобьет.

«Застенчивая, — ухмыльнулся Иван Лукич, вспомнив слова секретарши. — Такой «застенчивой» на узкой дорожке не попадайся».

— Я еще доберусь, кто эти колонны придумал делать, — разгорячившись, продолжала Лида. — Сосчитал бы сначала с карандашом в руках да о кранах сообразил… У нас на весь трест один пятидесятитонный кран, а такие махины на трех участках монтируют. Нет, заставить бы этого умника самого на монтаже покряхтеть…

— А вы считаете, что не кряхтели? — неожиданно рассердился заместитель, снял очки и устало потер глаза. — Не то еще монтировали… После войны домны целиком поднимали… Будто вы одни в Грохотове герои.

— Мы, конечно, не герои, — Лида сбавила тон. — Только голова у нас есть. Что хорошо, а что плохо — сообразить тоже можем. Не в премии же в конце концов дело. По правде же надо смотреть! Сколько по всей стране таких участков, как наш?.. Тысячи! Вот и прикиньте, много или мало таких лишних затрат вылезает.

«Много», — мысленно согласился с Лидой первый заместитель министра, не один десяток лет проработавший на больших и малых стройках и вот теперь сидевший в высоком и ответственном кабинете, куда пролезла-таки эта настырная и головастая девчушка.

— С одной стороны здесь, товарищ Ведута, смотреть нельзя, — Иван Лукич надел очки и придвинул к себе калькуляции. — Стоимость монтажа — это одна сторона дела. Может быть, мы проигрываем здесь, но зато крупно выигрываем на изготовлении…

— А транспорт? — перебила Лида заместителя. — Мы же их за его пятьдесят километров возим… Вы бы послушали, как водители ругаются. При такой езде МАЗа всего на три месяца хватает. Это тоже надо прибавить. У меня, конечно, данных по транспорту нет, но по правде же их тоже следует приплюсовать к убыткам.

— По правде, по правде, — проворчал Иван Лукич. — Небось дорог не сделали, возите по ухабам… Подъездные пути для стройки — первое дело. Не то вам еще шоферы говорят.

Правильно этот плановик бастует. Не все со сборным железобетоном продумали, когда решали вопрос. В самом деле, тащим железобетон в каждую дырку. Взять, к примеру, эти колонны. Раньше их металлическими делали, сам монтировал. А теперь — сплошное обетонирование, Снизу, с боков и сверху. Египетские пирамиды иной раз возводим. Сборный железобетон — и никаких гвоздей! Кирпич устарел, не прогрессивно, не модно! Как разбогатевшие купчики, иной раз направо и налево махаем. Ну ладно, есть сборный железобетон в городах, в районах сосредоточенного строительства он тоже найдется… А в других местах? Сто пятьдесят километров — пустяк… Иной раз возим за две тысячи километров, да еще с перевалками. Такую махину в глубинку не шуточки провезти. Там, бывает, и телега едва проезжает, а нужно этакую штуковину доставить. Десять раз пуп надорвешь…

Иван Лукич взъерошил пятерней редкие, пепельного цвета волосы и подумал, что правильно сделал, приняв эту задиристую и толковую дивчину. Все, что у нее за душой было, напрямик выложила, без всякого стеснения. Не очень много пока за душой накопила, но и тут есть над чем призадуматься. Без всякого деликатничаний и вежливых оговорок ткнула эта синица его, заместителя министра, уважаемого и опытного строителя, в нерешенный вопрос. Все бы такие на прием приходили. А то явится экземпляр с папочкой в руках. В плечах сажень, кулачищи по полпуда, а сам: «…с одной стороны» да «…с другой стороны», «имея в виду», «позволю напомнить»… Как леденцы тебе в рот сует. Толком иной раз и не разберешь, что проглотил.

— Можете мне оставить калькуляции, товарищ Ведута? — спросил Иван Лукич.

— Могу, пожалуйста… Я их в пяти экземплярах сделала.

— Зачем же так много? — удивился первый заместитель министра и совсем по-домашнему почесал шишковатый нос.

— Знала, что потребуется, — ответила Ведута, снова умолчав о том, что в первую очередь калькуляции потребовались некоему младшему научному сотруднику. — А насчет премий как же?

— Насчет премии худо, — вздохнул Иван Лукич. — Чаем вот могу угостить, а насчет премии — извините. Не могу закон нарушать… Да и в отношении машино-смен в следующий раз поточнее калькулируйте…

Когда принесли чай, Ведута снова попросила:

— Может быть, линейному персоналу подпишете… Без административно-управленческого… Линейному и монтажникам. Они же совсем зря страдают.

— И им, голубушка, не подпишу, не извольте гневаться, — весело откликнулся Иван Лукич и помешал ложечкой в стакане. — Пейте чай. Это единственная материальная выгода, которую вы унесете из моего кабинета. Вам с лимоном?

— Все равно.

— Значит, с лимоном… И сахару три куска?

— Можно и три, — ответила Лида, прижимая к стенке стакана тоненький ломтик лимона. — С лимоном вкуснее, конечно… Калькуляции взяли, а премии не подписываете. Я три вечера после работы эти калькуляции составляла.

Голос ее обидчиво дрогнул.

Иван Лукич засмеялся и, поблескивая очками, сказал, что за калькуляции он может ей презентовать еще один стакан чая с лимоном.

Лида поняла, что премию у этого хитрого дядечки ей выбить не удастся.

Из кабинета заместителя министра Лида вышла без четверти два. Первое, что она увидела, было обескураженное лицо старшего референта.

Секретарь доложила референту, что у Ивана Лукича случайно оказалось «окно» и он принял девушку. Теперь старший референт изнывал от желания узнать, о чем же первый заместитель министра сорок минут разговаривал с безвестным плановиком строительного участка.

«Съел?» — ехидно подумала Лида, проходя с каменным лицом мимо почтительно посторонившегося референта. Придя в себя, референт кинулся было вдогонку за Ведутой, но на полпути его остановил тренькнувший звоночек. Секретарь сказала, что Иван Лукич просит референта к себе.

Лида сердечно попрощалась с секретаршей и отправилась на строительный участок. Ехала и думала, что Коршунов, которому сей обещала «вырвать премию», теперь не преминет ее подколоть. Но разве Лида виновата, что заместитель оказался таким докой, словно сам работал плановиком участка. Вообще, товарищ Коршунов, если берете в аренду кран, так будьте добры обеспечить ему фронт работ. Пять смен кран работает, а за пятьдесят аренду платим… Потом из-за вас плановику краснеть приходится… В чужом глазу, как мама говорит, любую соринку высмотрим, а у себя бревна не замечаем. Нет, товарищ Коршунов, так дело не пойдет! Плановик теперь и пятака в отчетных документах не натянет, не надейся, пожалуйста!

Правильно, что Иван Лукич премию не подписал. Не стал государственные денежки по ветру пускать. До денег все охочи, а вот наладить работу так, чтобы все как на конвейере было, на это у нас времени не хватает…

В министерстве «подул ветер».

Первым учуял его старший референт, получив указание размножить в тридцати экземплярах калькуляции затрат на монтаж сборных железобетонных конструкций колонн, подкрановых балок и ферм, осуществляемых неприметным подмосковным строительным участком.

В тридцати экземплярах документы размножались лишь в тех случаях, когда вопрос готовился на коллегию.

Референт долго и внимательно читал калькуляции, тужась сообразить, в чем здесь изюминка. То, что изюминка была, он не сомневался. Но найти ее не мог. Что же будет рассматривать коллегия? Рядовые бумажонки… Трудозатраты, машино-смены, такелажные работы, еще всякие фигли-мигли в рублях и копейках?

Референт решил посоветоваться с Маковым. Он мужик тонкий, сообразит, что к чему. Старший референт не любил принимать поспешных решений. Новости он до поры до времени старался держать при себе, выдавал их с толком и нужным людям. Но сейчас у него не было выхода.

— На коллегию приказано готовить, — сообщил Макову старший референт, развернув перед ним калькуляции. — Такая мура, а коллегия заниматься будет.

Вячеслав Николаевич внимательно ознакомился с калькуляциями. Нет, здесь была не мура. Если фактические расходы по монтажу крупногабаритных колонн, подкрановых балок и ферм в два с лишком раза превышают плановые, значит, применять их убыточно. Заменить же их можно только металлическими. Чего доброго, возникнет вопрос об изменении документа, в создании которого Маков принимал непосредственное участие. Сначала приписочка Жебелева, потом разговор с Бортневым, который не захотел оставить предложение Жебелева без рассмотрения на ученом совете. Теперь эта калькуляция… Надо что-то предпринимать.

Старшему референту Маков сказал, что ничего серьезного здесь не видит.

— Так, второстепенный иллюстративный материал к какому-нибудь основному вопросу… Конечно, фактическая стоимость монтажа некоторых деталей превышает плановую, но вряд ли это существенно. В общей сумме капитальных вложений это сущие копейки… Махнем завтра на футбол?

— Махнем, — согласился референт и, успокоенный, унес злополучные ведомости.

Оставшись один в кабинете, Маков попросил соединить его с Лаштиным.

— Слушаю вас, Вячеслав Николаевич, — зарокотал в трубке знакомый басок. — Здравия желаю.

— Ты себе здравия пожелай, — перебил Маков рассыпчатую тираду Зиновия Ильича. — Мне сейчас кое-какие калькуляции показали. На коллегии собираются представлять. Они, между прочим, подтверждают, что применение сборного железобетона не всегда экономически оправдано. Чуете, куда вопросик заворачивается?

— Понимаю, Вячеслав Николаевич, — не очень бодро откликнулся в трубке Зиновий Ильич. — Я, между прочим…

— Вы, между прочим, всегда активно ратовали за замену металлических конструкций железобетонными. Вы, между прочим, подавали руководству министерства докладную записку на сей предмет. И проект инструкции сочинили…

— Прошу прощения, Вячеслав Николаевич, — голос в трубке окреп и протестующе зарокотал, — вы же меня поддержали в данном вопросе.

— Как же мне не верить нашей экономической науке? — усмехнулся Маков. — Вы исследования проводите, эксперименты ставите. Я науке, Зиновий Ильич, верю, и очень жаль, если мне придется разочароваться в правильности научных поисков подведомственного мне института. Когда у вас ученый совет по докладной Жебелева? Через неделю? Хорошо… Очень важно провести его до коллегии. Вы меня понимаете?

— Конечно, Вячеслав Николаевич, я всегда был уверен в вашей поддержке.

— Это теперь просто необходимо, Зиновий Ильич. Я убежден, что проводимая нами принципиальная линия всемерного внедрения сборного железобетона правильна, и я ее буду защищать. Надеюсь, что институт активно поддержит меня в этом вопросе. В конце концов имеется решение коллегии, и мы просто обязаны обеспечить его безусловное и точное исполнение.

— Конечно, Вячеслав Николаевич, — с готовностью откликнулся Лаштин. — Все сделаем, что от нас зависит.

Маков положил трубку и подошел к окну. За стеклом был тихий осенний день, мягкий и прозрачный. По улице мчались пестренькие стайки машин, по тротуарам текли вольные, живые потоки людей.

Вячеславу Николаевичу стало вдруг тоскливо. Устал он от этой сумасшедшей работы по руководству научно-исследовательскими институтами. Тяжелое дело. Тут тебе и экономика, и строительная физика, и предварительно напряженный железобетон, и санитарная техника, и экспериментальные проекты жилых домов, и акустика, и всякая другая научная всячина, которую порой без разбега и не выговоришь.

На такой должности, будь человек хоть три раза профессором, у него все равно голова кругом пойдет.

Вячеслав Николаевич побарабанил пальцами по оконному переплету и впервые с затаенной опаской подумал, что вдруг он выбрал шапку не по себе.

Организационную работу он, конечно, в руках держит надежно. Но ведь, кроме нее, в институтах, как опара на тяжелых дрожжах, чуть не каждый месяц всходят одна за другой всякие теории. Поди разберись в них, сообрази, стоящее это дело или мыльный пузырь, как иногда оказывается. Письма тоже подваливают, что плановая тема, мол, в процессе разработки оказалась бесперспективной, математические методы поголовно стали внедрять…

Вот и Жебелев теперь со своим предложением ломится. Уж тут-то, казалось бы, чего изобретать? Все решено, все утверждено коллегией. С другой стороны — не дурак ведь Жебелев, чтобы на стенку лезть…

Глава 15. Казеннов против Жебелева

Иван Михайлович, мягко придыхая на гласных и ритмично подчеркивая аллитерирующие согласные, прочитал Жебелеву формулировку его доклада на ученом совете: «К вопросу о возможной эффективности отдельных параметров сборности в перспективе применения железобетонных конструкций в промышленном строительстве с учетом суммарных затрат их составляющих, а также коэффициентов принятых капитальных вложений».

Николай Павлович привстал на стуле.

— Как, как?

«Значит, правильно, — довольно подумал Казеннов, — сам докладчик с ходу ухватить не может».

Ученый секретарь снисходительно поглядел на руководителя сектора, не оценившего логичной и отточенной формулировки вопроса, и повторил ее.

— Это на каком же языке? — прищурившись, спросил Жебелев.

— Обычный научный язык, — улыбнулся Казеннов, — ясный и простой… «К вопросу…»

— Погодите, Иван Михайлович, — попросил Жебелев. — Тут же так закручено, что черт ногу сломит.

— Что вы, батенька мой, — горячо возразил ученый секретарь. — Все же очень легко понять. Объяснить вам?

— Валяйте, — разрешил Николай Павлович, у которого глаза вдруг стали веселыми. — Валяйте… Может, и в самом деле пойму.

— Например, «К вопросу…», — сказал Казеннов и разъяснил. — Это же элементарно понимается как подход к вопросу. Глядите!

Иван Михайлович схватил со стола мраморное пресс-папье и поставил на край стола. Затем он попятился, наткнулся на угол железного шкафа, потер ушибленное место и остановился.

— Вот это, к примеру, вопрос, — он указал пальцем на пресс-папье, — а вот здесь, к примеру я. Что же я должен сделать для исследования вопроса? Естественно, подойти к нему.

Казеннов сделал три крупных шага, протянул руку и взял пресс-папье с розовой промокательной бумагой, которому выпала честь служить наглядным пособием в разговоре двух кандидатов наук.

— Можно, конечно, написать и точнее, — продолжил Казеннов. — Скажем, «Некоторые аспекты подхода к вопросу…».

— Не надо точнее, — остановил Жебелев ученого секретаря.

— Я тоже так считаю. Я сторонник простых и понятных выражений… Значит, «К вопросу…» мы согласовали.

Николай Павлович кивнул, усмехнулся и подумал, что логика — сильнейшая наука человечества. Еще древние греки знали это. «Быстроногий Ахиллес и черепаха» — неплохо ведь было придумано.

— Дальше у нас «…о возможной эффективности», — продолжал ученый секретарь. — Это ясно?

— Ясно. Только слово «возможной» надо исключить. Вы же сторонник простых выражений.

— Вот именно, — подтвердил Казеннов. — Простых и объективных, Николай Павлович. Мы ставим на рассмотрение ученого совета принципиальнейший вопрос. Это обязывает нас быть предельно объективными. Если написать в повестке заседания так, как вы предлагаете, — «об эффективности», — значит навязать уважаемым членам ученого совета, что эффективность уже есть. А мы это должны еще выяснить в ходе обсуждения, установить, имеется она или нет. О том, чего нет, Николай Павлович, в ответственных документах писать не полагается. Повестка заседания ученого совета — это, извините, не научно-фантастический роман. Будет доказано наличие эффективности, тогда и будем писать «об эффективности». Пока же в интересах научной объективности я полагаю правильным написать именно так, как сформулировано: «…о возможной эффективности…»

«Во дает!» — в голове Николая Павловича вдруг выскочило восклицание, которым он когда-то выражал мальчишеское восхищение цирковым шпагоглотателем, канатоходцем или клоуном-трансформатором.

— Значит, согласовали… Пойдем дальше, — Казеннов промокнул батистовым платочком пот, проступивший на широком, без единой морщинки, лбу. — «…Отдельных параметров сборности в перспективе…» Почему я в данном случае считаю необходимым использовать в формулировке именно слово «параметры»?

Иван Михайлович открыл ящик стола и вытащил толстый, потрепанный от настойчивого употребления «Словарь иностранных слов».

— Пад… Пал… — палец ученого секретаря проворно побежал по страницам. — Ага, вот! «Пар»… Паразитизм… Дальше, значит… Параллакс… И вот «параметр». Постоянная величина, сохраняющая постоянное свое значение в условиях данной задачи. Вдумайтесь, Николай Павлович, — постоянная!.. Понимаете, с каким большим смыслом я употребил именно слово «параметр». Как никакое другое оно отвечает духу — я обращаю ваше внимание, — духу поставленного вопроса. Подчеркивает, что речь идет в данном случае не о какой-нибудь временной, переходящей, так сказать, финтифлюшке, а о глубинном и проблемном экономическом явлении, имеющем — я здесь снова акцентирую — постоянный характер.

«Во дает!» — опять подумал Жебелев и согласился с «параметром». Николай Павлович уже сообразил, что возражать против формулировки — это все равно что увязнуть в трясине. В институте насчет формулировок никто не перешибет Казеннова. Сейчас он снова блестяще доказывал это. Терять время на бестолковый спор не было никакого резона. Важно, что его докладную Бортнев без всяких проволочек выносил на рассмотрение совета и докладчиком назначил его, Жебелева. Когда Николай Павлович окажется на трибуне совета, он сунет к чертям собачьим все эти казенновские «параметры» и простым языком скажет, в чем суть вопроса. Чего же зря копья ломать.

Поэтому Николай Павлович не стал возражать, что его вопрос именно так будет сформулирован в повестке заседания совета. Тем более что Казеннов согласился выбросить из формулировки слова «…а также коэффициентов принятых капитальных вложений».

Этот пристегнутый в первом варианте наименования каламбур не имел никакого отношения к сути рассматриваемого вопроса. Казеннов это понимал и пристегнул его только для того, чтобы отстегнуть при согласовании формулировки. Таким испытанным методом ученый секретарь всегда обеспечивал полную демократичность обсуждения вопросов. Иван Михайлович Казеннов всегда в необходимой степени соглашался с доводами другой стороны. Он отстегивал то, что предусмотрительно было им пристегнуто, и собеседники расходились удовлетворенные друг другом.

После того как формулировка доклада была согласована, Казеннов перешел к следующему вопросу.

— Теперь, батенька мой, насчет рецензентов по вашему докладу, — бодро заявил он и выхватил из папки лист бумаги. — Желательно два рецензента — от науки и от практики. От науки есть предложение заслушать…

Иван Михайлович назвал фамилию ученого-строителя, известного молодому поколению главным образом по историческим разделам вузовских учебников.

— Он же давно на пенсии, — удивился Жебелев.

— Согласится, согласится, — успокоил его Казеннов. — Позвоним, попросим… Машину подошлем. Ему на совет проехаться одно удовольствие. Засиделся небось дома… Зато величина! Доктор, профессор! Такого рецензента каждому докладчику лестно иметь.

— Да, но Федор Юлианович никогда не занимался экономикой сборного железобетона, — возразил Николай Павлович. — Он проводил научные исследования по нормированию расхода материалов. Это же совершенно другая область.

Казеннов кивнул, откинулся на стуле и улыбнулся.

— Вы Генри Форда знаете? — отрывисто спросил ученый секретарь.

Жебелев дернул себя за мочку уха и сказал, что лично он с Генри Фордом незнаком, но кое-что о нем слышал.

— Вот именно — кое-что! — многозначительно продолжил Иван Михайлович. — Этот, с вашего позволения, капиталист, реакционер и жестокий эксплуататор, оказывается, как ни странно, был умный человек и дальновидный организатор… Так вот, Генри Форд, к вашему сведению, в сложных ситуациях, когда специалисты не могли найти решения, приглашал… Кого? Неспециалистов. Людей, так сказать, не отягощенных консерватизмом мысли и традиционными шаблонами подхода к вопросу…

— Погодите, Иван Михайлович, — остановил Жебелев ученого секретаря. — В таком случае еще лучше можно сделать. У меня есть знакомый доктор исторических наук. Давайте пригласим. Тут уж никакого отягощения не будет. И машину за ним не надо посылать — самостоятельно человек передвигаться может… Давайте пригласим исторического доктора!

Казеннов снова промокнул платком лоб, вынул из кармана трубочку с валидолом и покрутил ее в пальцах.

— Мы ведем серьезный деловой разговор, Николай Павлович, — с укоризной сказал ученый секретарь. — Не надо превращать его в фарс. Неужели вы не понимаете, что такой рецензент, как Федор Юлианович, обеспечит свободу в научной полемике. Он не будет навязывать совету собственное мнение.

«Вот именно, — подумал Жебелев. — Где же он его возьмет, чтобы навязывать».

— Он обеспечит на совете полную объективность обсуждения вопроса, — повторил Казеннов. — Конечно, он несколько отстал от современных научных проблем. Ему нужно помочь с подготовкой выступления.

— Кто будет помогать?

— Если бы вы взяли на себя организацию этой помощи… Не лично, конечно… Я был бы удовлетворен.

«Строкину к старику пошлю, — мысленно решил Николай Павлович. — Лучше бы Утехина, но тот мне самому понадобится… Пусть Розалия ему тезисы накропает. Глупости хоть по крайней мере не будет».

— Хорошо, мы поможем, — согласился Николай Павлович. — Кто второй рецензент?

— Вторым предлагается пригласить Курдюмова.

— Курдюмова? — удивленно переспросил Жебелев.

— Не самого, не волнуйтесь, — успокоил его ученый секретарь. — Сына… Талантливый молодой человек. Два года назад окончил институт и уже главный специалист технического управления министерства.

— Может быть, — уклончиво ответил Николай Павлович, прикидывая, почему выскочила столь неожиданная фигура второго рецензента. — Простите, Иван Михайлович, этот способный товарищ балку от колонны отличает?

— Ну что вы говорите, — Казеннов даже порозовел от смущения. — Я же сказал, что он главный специалист… Вы ведь различаете трамвай и троллейбус?.. У него тоже голова на плечах есть. Не забудьте, что это сын Курдюмова. Он небось еще в детском саду дома из кубиков складывал. Семья потомственных строителей! Зачем же быть предвзятым к человеку, которого вы в глаза не видели?

Против такого справедливого довода Жебелеву нечего было возразить.

— Кто ему выступление будет готовить?

— Что вы, Николай Павлович, — оскорбился Казеннов и порозовел еще гуще. — Я же доложил вам, что он способный человек. И речи об этом быть не может. Естественно, что за ним будет стоять ответственный орган, и он, разумеется, посоветуется в министерстве с кем найдет нужным.

«Вот где собака зарыта, — подумал Жебелев. — Сыну, значит, подскажут, что говорить. Колонну и балку он, конечно, различает. Но монтировать он их сам не пробовал. Проглотит то, что в рот положат, и в этом духе выскажется на совете. Хитро придумано. От науки тарантас, а от практики новехонький магнитофон… «Сына» из рецензентов не выкинуть. Если он за два года из инженеров в главные специалисты перебрался, значит, кое-чему выучился».

Предложение о привлечении рецензентом Курдюмова-сына исходило от Лаштина, которому эту кандидатуру подсказал Маков. По его словам, молодой Курдюмов — управляемый и перспективный товарищ. Вячеслав Николаевич взялся так организовать его выступление, чтобы на заседании ученого совета точка зрения министерства была изложена в нужном направлении. Жебелев этого не знал, но что-то интуитивно заставляло его воздерживаться от согласия на кандидатуру второго рецензента. Николай Павлович покосился на ученого секретаря и сказал:

— Хорошо, я согласен, но при одном условии.

— Слушаю вас, Николай Павлович, — встрепенулся Казеннов.

— В целях обеспечения объективности рассматриваемого вопроса… — Жебелев не заметил, что он заговорил языком ученого секретаря. Вероятно, сработал инстинкт, заставляющий человека обороняться тем же оружием, с каким на него нападают. — Я полагаю необходимым настаивать на привлечении третьего рецензента.

— Кого же персонально?

— Коршунова, — Николай Павлович вдруг вспомнил витиеватую подпись под бумагами, которые исправно привозил Утехин от своего институтского приятеля. — Начальника строительного участка инженера Коршунова Е. В. Способный товарищ, хорошо знает строительство. Тяготеет к экономической науке.

Конец Жебелев для убедительности присочинил, чтобы Казеннов с маху не отмел кандидатуру рецензента. Кажется, удачно получилось. По словам Утехина, его приятель вдоволь помучился со сборными железобетонными колоннами. В самый раз дать ему на совете высказаться.

— Начальник участка? — недоверчиво переспросил Казеннов, не имеющий представления, большая это шишка или маленькая — начальник строительного участка. Начальники ведь тоже разные бывают. Ученый секретарь знал, например, начальника санпропускника, который командовал тремя банщиками, знал одного начальника в снабженческой конторе, должность которого именовалась так: «начальник отдела при руководстве». У этого начальника реорганизации вообще всех подчиненных съели, остался, бедняга, один как перст.

Жебелев догадался и вывел Казеннова из затруднительного положения.

— Иначе — старший производительных работ.

— Прораб? — обрадованно переспросил ученый секретарь, и на душе у него стало легко.

Знакомство ученого секретаря с практикой грандиозного строительства, исследования научных проблем которого он творчески организовывал, исчерпывалось тем, что Иван Михайлович два невыносимо долгих года состоял членом правления жилищно-строительного кооператива. В результате он получил двухкомнатную угловую квартиру на солнечной стороне, второй этаж, с балконом. Кроме того, он прочно уяснил, что прораб — это небритый человек в ватнике и кирзовых сапогах, который вечно жалуется на недостаток кирпичей, отсутствие белил, пытается уговорить, чтобы приняли неструганые паркетные полы, безбожно опаздывает с графиком работ и все свои грехи сваливает на субподрядчиков и снабженцев.

Казеннов согласился на привлечение рецензента-прораба. Во-первых, это будет очень демократично, когда такой кондовый строитель, рядовой, так сказать, представитель миллионной армии, в клетчатой рубашке с розовым галстуком, появится на трибуне совета и по-простецки сказанет что-нибудь насчет раствора, белил и субподрядчиков. Во-вторых, Жебелеву надо в чем-то уступить, чтобы потом он не вздумал обвинять ученого секретаря в тенденциозном подборе рецензентов. Сам, батенька мой, выбирал. Полная была возможность предоставлена. Хочешь — академика, а хочешь — прораба. Тем более старшего. Вольному воля, полная, так сказать, демократия. В-третьих, при составлении годового отчета в разделе связи науки с практикой этого прораба можно подать как шоколадную конфетку. Новшество в работе ученого совета, смелый прогресс в организации научных исследований. А кто инициативу проявил?..

— Пожалуйста, — сказал Казеннов и с таким усердием и простодушием вписал в повестку заседания фамилию третьего рецензента, что Жебелеву стало даже неловко. Вроде он подкинул в башмак ученого секретаря натуральную колючку. Все-таки Иван Михайлович был в принципе неплохой мужик. Регулярно премии сектору визировал, формулировки писем в министерство шлифовал. Недюжинные способности человек к логическим доказательствам имеет… Клюнул, простая душа, на голый крючок, как глупый окунишка.

— Значит, рецензентов утрясли, — довольно сказал Казеннов.

— Утрясли, — еще более довольным голосом откликнулся Жебелев. — Теперь насчет приглашенных.

— Я полагаю, что здесь надо поскромнее. Зачем кадило раздувать? Члены ученого совета, сотрудники института… Ну и, скажем, из других организаций… двадцать человек.

— Сто двадцать, — поправил Жебелев, у которого в кармане лежал отработанный список приглашаемых на заседание ученого совета. В нем насчитывалось семьдесят четыре фамилии. Цифру сто двадцать Жебелев назвал из соображений, из каких снабженец, которому нужно две тонны кровельного железа, просит десять.

— Сто двадцать, — усмехнулся Казеннов. — Это вы, батенька мой, загнуть изволили… Новгородское вече хотите устроить. Тридцать человек самое большее.

В списке приглашенных Жебелев заранее решил не уступать. Чем больше людей выслушают его на совете, тем значительнее он получит поддержку. В этом Николай Павлович был убежден, так же как был убежден в своей научной правоте и своевременности постановки вопроса. Да и в большой аудитории резинового решения не протащишь. Не дадут. Доймут поправками и редакционными уточнениями.

Далее разговор ученого секретаря и руководителя сектора напоминал торг на лошадиной ярмарке. Словно один из них продавал подержанного мерина, а другой покупал его. Они убеждали друг друга, сердились на несговорчивость, апеллировали к совести, наконец, к элементарному здравому смыслу.

Казеннов уничтожил две таблетки валидола, а Жебелев нервно выкурил полдесятка сигарет. Потом они сошлись на золотой середине.

— Значит, семьдесят, — уточнил Николай Павлович, нервы которого в этой схватке оказались крепче.

— Почему же семьдесят? — вскинулся Казеннов. — Половина от ста двадцати — это, приношу извинения, шестьдесят.

— Сто двадцать мои да двадцать ваши — это сто сорок, — железным голосом сказал Жебелев. — Половина от ста сорока будет семьдесят. Арифметика, Иван Михайлович!

Семьдесят человек Жебелев официально пригласит на совещание, да человек тридцать придут по телефонным звонкам. В самый раз будет для первого случая.

Довольный таким оборотом дела, Николай Павлович согласился с ученым секретарем, чтобы его вопрос стоял вторым в повестке дня.

— Вторым так вторым, — сказал Жебелев. — Тезисы доклада я вам завтра пришлю.

— Договорились. Пожалуйста, завизируйте.

Когда Жебелев вышел из кабинета ученого секретаря, его слегка пошатывало. Николай Павлович с уважением посмотрел на табличку, где была указана высокая должность Ивана Михайловича Казеннова, и подумал о его многотрудной работе. Жебелев бы не согласился на нее ни за какие деньги. Один такой разговор наверняка отнимает у человека год жизни, а сколько разговоров ученому секретарю приходится вести…

В кафе против института Жебелев выпил две двойные чашки черного кофе и пришел в себя. Он с удовольствием возвратился в свою тесную каморку и занялся подготовкой к совету.

Прежде всего он вызвал младшего научного сотрудника Утехина и объявил ему, что его дружок, начальник участка Коршунов назначен официальным рецензентом по докладу на ученом совете.

— Женька? — удивился Утехин. — Не пойдет он… Его на канате к институту не подтащить.

— Надо, чтобы пошел, — твердо сказал Жебелев. — Надо, Леша, понимаешь… Ты мне это дело обеспечишь.

— У него же конец квартала, — взмолился Утехин, еще никогда не получавший от шефа столь трудного задания. — Он совсем в запарке. Жена его недавно жаловалась, что все вечера на стройке пропадает. Не затащить его, Николай Павлович.

— Леша, ты Генри Форда знаешь?

— Чего?

— Генри Форда? Капиталиста, американского эксплуататора, автомобильного короля, и как ни удивительно, но при всем том умного человека? Знаешь?

Лешка обалдело кивнул.

— Так вот, этот Генри Форд привлекал фармацевтов, и те вкупе с географами налаживали ему производство автомобильного стекла. Вот что могут, Утехин, сделать люди, не отягощенные консерватизмом и шаблонным подходом к делу.

— Но ведь Коршунов… — начал Лешка нащупывать ногами ускользающую почву.

— Леша, я же тебе все так ясно объяснил… Неужели непонятно?

— Понятно, — покорно вздохнул младший научный сотрудник, смиряясь с мыслью, что придется выполнить и это поручение шефа. — Разве только через Нину попробовать… Ее настропалить.

— Стропали, Леша, хоть двоюродных бабушек, но чтобы Коршунов на совете рецензентом выступил.

— Только ведь знаете, Николай Павлович, Коршунов он ведь такой, — Лешка сжал кулак и потряс им перед лицом шефа. — Он бочком ходить не любит. Он если начнет говорить, все скажет…

— Я еще раз с удовольствием вижу, что вы, товарищ Утехин, подаете большие надежды, — Жебелев отвел Лешкин кулак и выпроводил его из кабинета.

Затем Розалия Строкина получила указание связаться с доктором и профессором, уважаемым Федором Юлиановичем и помочь ему подготовиться к выступлению на ученом совете.

— Я ему буду помогать? — с изменившимся лицом переспросила Розалия.

— Вот именно, — ласково ответил ей Жебелев. — Кроме того, опеку над ним возьмете. Скажите, что машина ему будет подана… Постарайтесь его не утомлять, Розалия Сергеевна. Подготовьте материалы, помогите обобщить для выступления. В общем, сделайте все, что найдете нужным. Понятно?

— Понятно, Николай Павлович, — пролепетала примерная сотрудница сектора, напуганная тем, что ей придется помогать научной величине, знакомой по вузовским учебникам.

Инна Замараева получила от Жебелева длинный список приглашенных и указание «сесть на телефон». Инна Александровна охотно согласилась, ибо она и так «сидела на телефоне» значительную часть рабочего времени. Указание шефа лишь легализировало столь увлекательное занятие.

Однако не успела Инна отщипнуть и крохотный кусочек от пирога, которым одарил ее шеф, как судьба преподнесла ей торт.

В тот момент, когда она получала задание, на столе руководителя сектора зазвонил телефон. Жебелев поднял трубку и услышал рокочущий голос зама по науке. Лаштин просил о небольшом одолжении. На строительной выставке будет проводиться трехдневный семинар по обмену опытом. На семинар нужно послать представителя института.

— Я же не могу, Зиновий Ильич… К совету готовлюсь.

— О вас не может быть и речи, — рокотнуло в трубке. — Я думаю, что туда следует командировать младшего научного сотрудника Утехина.

— К сожалению, не имею возможности освободить его на три дня. Он получил ответственное задание по подготовке к совету… Да… Никак не могу.

Жебелев поднял глаза и увидел Инну Замараеву, старшего инженера двадцати шести лет, с модным зачесом на левое плечо и весьма привлекательным торсом, обтянутым с большим знанием этого тонкого искусства. Губы вот только слишком намалеваны. Но может быть, для обмена опытом это и подойдет.

— Могу выделить старшего инженера Замараеву, — сказал Жебелев и покосился на Инну.

— Замараеву? — переспросили в трубке. Затем последовало некоторое молчание, означавшее, что зам по науке безуспешно пытается представить себе старшего инженера Замараеву. — Хорошо, пусть едет Замараева. Благодарю вас, Николай Павлович.

Услышав разговор о собственной персоне, Инна нетерпеливо шевельнулась на стуле.

— Давайте списки, — сказал Жебелев. — Курочкин ими будет заниматься. А вы… — Николай Павлович усмехнулся и сделал иезуитскую паузу. Принялся для чего-то рыться в ящике стола и лишь минуты через три продолжил: — …На три дня отправитесь… представительствовать на семинаре по обмену опытом на всесоюзной выставке.

Инна Александровна похорошела от приятного румянца, пробившегося сквозь слой парфюмерии, ласково наклонила голову с орлиным носом и почувствовала, что любит Николая Павловича.

Представительствовать Инна обожала во всех видах и формах. Особенно же на таком многолюдном форуме, как совещание по обмену опытом, где соберутся со всех концов страны! Где на фоне оренбургских платков, вязаных кофточек, ширпотребовских платьев из кашемира и синих юбок Инна Замараева появится как ослепительная комета, прилетевшая из глубин Галактики.

Как прозвучит при регистрации ее титул! Представитель Всесоюзного научно-исследовательского института… старший инженер… Конечно, Москва.

Вот если бы не портила дела вульгарная фамилия — Замараева! Наградили же драгоценные родители! Выбрать что-нибудь поприличнее не догадались. Ничего, Инна все равно сменит фамилию!

А пока она научилась весьма ловко произносить собственную фамилию с таким искусным проглатыванием средней буквы, что при регистрации на совещаниях всегда писали — Замраева. Это звучало элегантно, прилично и даже с какой-то восточной таинственностью.

— Поприсутствуйте, — сказал Жебелев. — Запишите, что будут говорить. Вам, я полагаю, выступать не следует.

Это означало — «не открывайте рта». Шеф, наверное, считает, что она совершенная кретинка и с трибуны может наговорить невесть что. Не волнуйтесь, дорогой Николай Павлович, на трибуну она не полезет. Найдет место, где высказаться. В трех шагах от выставки, на проспекте, комиссионка, чуть подальше — обувной и продажа тканей. Вот там Инна и поговорит всласть и с пользой.

— Конечно, Николай Павлович, мне лучше послушать, — поспешно согласилась Инна. — Со всей страны люди приедут. Нет, я выступать не буду.

Глава 16. Обмен опытом

Зал выставки сиял матовым блеском плафонов, иррациональными узорами керамики. Давил сознание великолепием внедренных в практику строительства синтетических материалов и пластмасс.

Участники семинара но обмену опытом ощущали себя несколько подавленными в зале с классическими пропорциями, с распорядителем в нарукавной повязке и каменно-непроницаемыми белокурыми регистраторшами. Прибыв на выставку за час до открытия семинара, участники сбились в робкие кучки, объединенные по территориальному признаку. Те, кто не нашел земляков, одиноко, как галки на телефонных проводах, томились на разноцветных пластиковых стульях, построенных в центре зала строгим каре периода наполеоновских войн.

Появление стройной женщины в белых узорчатых чулках, в мерцающем искрами французском платье, эффектно оттенявшем округлые плечи, вызвало заметное оживление.

Женщины вспомнили, что в их родных местах еще далеко не решена проблема бытового обслуживания населения, что на страницах местной печати справедливо критикуют этих бюрократов из торгов за плохой ассортимент товаров.

Мужчины подумали, что жены их находятся за многие сотни и тысячи километров. Они вдруг ощутили веяние свободы. Элементарной, древней как мир, примитивной свободы, которая заставляет ржать жеребца, выпущенного из тесной конюшни на зеленый простор степей.

Полдюжины рослых, широкоплечих участников семинара по обмену опытом, в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет, вдруг вспомнили, что им необходимо получить срочные справки и, извинившись перед собеседниками, рысью поспешили к регистрационным столам.

Наиболее расторопный из них, черноусый и рослый, оказался рядом с Инной в тот момент, когда она выполняла тщательно отрепетированный ритуал регистрации.

— Всесоюзный научно-исследовательский… Замраева.

Услышав привычную фамилию, черноусый блеснул зрачками, улыбнулся и спросил с характерным акцентом:

— Скажите, пожалуйста, вы случайно не из Баку?

Инна повернулась, оглядела черноусого с головы до ног и осталась довольна осмотром. Но в перспективных планах устройства личной жизни она твердо решила ориентироваться только на среднюю полосу страны. По ее подсчетам, в этой полосе проживало около пятидесяти миллионов представителей мужского пола. Такое количество вполне отвечало взыскательным требованиям Инны. Конечно, надо было учитывать коррективы на возраст. Но это не вносило в цифру существенных изменений, ибо отмеренный Инной в мыслях возрастной диапазон будущего избранника был достаточно широк.

Поэтому она стойко ответила симпатичному и любознательному участнику семинара, что она не из Баку, повернулась и отправилась к распорядителю с повязкой, чтобы на всякий случай известить его об участии в семинаре представителя высокого и авторитетного научного учреждения.

Семинар открылся докладом работника производственного управления министерства. Вначале докладчик назвал кучу цифр из последнего справочника ЦСУ, свидетельствующих об успехах строительства. Затем он бросил ретроспективный взгляд на весьма отдаленные времена, когда человечество еще не додумалось до широкого применения сборного железобетона, когда оно строило не по типовым проектам и не по поточной технологии. И к тому же из элементарных неиндустриальных кирпичей. Докладчик информировал собравшихся, что сохранившиеся до наших дней памятники архитектуры свидетельствуют о ярко выраженном классовом характере строительства. В те времена, заявил докладчик, строители потрафляли вкусам эксплуататоров, а также служителей культов, активно использовавших труд каменщиков, плотников и козоносов для одурманивания трудящихся масс.

Далее докладчик кратко проанализировал международное положение и развернул задачи, поставленные перед строителями на современном этапе.

После изложения задач докладчик выпил стакан воды и требовательно повысил голос:

— Однако, товарищи, в нашей работе есть еще много недостатков. Строители часто срывают сроки ввода в действие строящихся объектов, увеличивают объем незавершенного строительства. К нам в министерство густым потоком — я не боюсь этого слова — идут жалобы на низкое качество строительства жилых домов и культурно-бытовых объектов. Вот, например…

Докладчик весьма выразительно прочитал жалобу какого-то новосела, живописно, с природным юмором изложившего строительные огрехи в полученной им квартире.

Инна Замараева подумала, что, будь новосел сообразительнее, он не стал бы посылать такую высокохудожественную жалобу в министерство, чтобы ее без всякой пользы трепали на семинаре по обмену опытом. Послал бы он свое произведение в журнал «Крокодил», который обеими руками ухватился бы за такой материал. Автор получил бы гонорар, за счет его частным образом исправил недоделки строителей, и все были бы довольны.

— Но здесь, перед представительной аудиторией строителей, собравшихся на всесоюзный форум, — голос докладчика зазвенел литаврной медью, — я смело и прямо скажу, что все недостатки будут нами устранены, все недоделки будут доделаны, все пропущенные сроки наверстаны!

Докладчику вежливо похлопали, и развернулись оживленные прения.

Выступающие забирались на трибуну, доставали тексты прений, перепечатанные на машинках и заботливо привезенные в Москву. Они целиком и полностью поддерживали докладчика и сообщали об успехах своих строительных трестов, управлений, участков, комплексных бригад и отдельных «маяков» по каменным, отделочным и прочим работам.

Иногда выступающих по инерции заносило в сторону. Они отрывались от машинописных трафареток и начинали говорить интересно и дельно.

Инна Александровна старательно записывала в блокнот фамилии выступающих и те живые мысли, пробивавшиеся как ростки бамбука сквозь асфальт высокоорганизованного семинара.

В перерыв Инна сбегала в комиссионку и детально выяснила обстановку, потолкавшись возле прилавка и обследовав очередь сдающих вещи на комиссию. Затем она попросила примерить пальто, выбранное наугад, и, уединившись в кабинке с обходительной продавщицей, намекнула, что всю жизнь тоскует по нейлону под коричневую каракульчу.

Понятливая продавщица попросила наведаться завтра, так как сегодня случайно сдали на комиссию именно такое пальто.

Все складывалось хорошо. После перерыва Инна наскоро проглотила в пельменной шашлык из свинины и возвратилась на семинар по обмену опытом.

— Дорогие товарищи! — скуластая руководительница семинара встала за столом. — Разрешите сообщить, что для участия в работе нашего семинара прибыл начальник отдела министерства Вячеслав Николаевич Маков. По единодушной просьбе мы пригласили Вячеслава Николаевича в президиум.

Высокий, худолицый человек в отлично сшитом темно-сером костюме скромно наклонил голову.

— Надеюсь, что участие уважаемого Вячеслава Николаевича в работе нашего семинара будет активно способствовать проведению его на высоком научном и практическом уровне.

Она гулко зааплодировала. Зал откликнулся жиденькими, разномастными хлопками.

«Так вот он какой, Маков, — Инна деловито и заинтересованно разглядывала начальника отдела Макова, фамилию которого она слышала часто, а видела впервые. Известного Макова, грозного Макова, могущественного Макова, руководившего из министерского кабинета научно-исследовательским институтом, в котором Инна Замараева работала рядовым старшим инженером. Маков в любое время мог потребовать справку и отчет, мог прибавить штаты и убавить штаты, срезать премиальный фонд и выделить лимит для внеочередной премии. «Маков сказал… Вячеслав Николаевич полагает… Товарищ Маков обещает», — сколько раз Инне приходилось слышать в институте эти почтительные слова.

Осмотром начальника Инна осталась довольна. Интеллигентный, высокий мужчина, с породистым носом, совсем еще не старый. Одевается со вкусом. Зря только нейлоновую рубаху напялил. Теперь мужики снова на полотняные перешли… Не очень понравилось Инне, что, опоздав на полдня, Маков уселся в самой середке президиума, оттеснив в сторону симпатичного седоволосого управляющего трестом. Вдобавок еще локти на полстола расставил!

Ладно, поглядим, послушаем. Внешний вид человека иногда обманчив. В этом Инна уже не раз убеждалась… Неужели эта крашеная каракатица из комиссионки в самом деле устроит ей завтра нейлон под каракульчу? Если устроит, придется пару десяток отвалить. Только так: товар — деньги. Если она надеется заранее выудить благодарность, то не на такую наткнулась…

Семинар продолжал работу. Выслушав двух выступающих в прениях, Маков попросил слова. Он заявил, что загруженность срочными делами не позволит ему до конца присутствовать на этом интересном и хорошо организованном семинаре, не позволит ему выслушать содержательные выступления участников и он вынужден будет ограничиться лишь стенограммой. По этой уважительной причине он просит в порядке исключения предоставить ему возможность выступить вне очереди и благодарит собравшихся за удовлетворение этой нескромной, с его стороны, просьбы.

«Гладко чешет», — подумала Инна Александровна и приготовила чистую страницу блокнота.

— Широкий охват вопроса позволяет мне в своем выступлении отправиться от общей платформы обсуждения, — голос Макова оказался натренированным и с четкой, выразительной дикцией. — Мы всемерно и безусловно должны, товарищи, ориентироваться только на сборный железобетон. Это основное направление индустриализации строительства. Надо смело вытеснять сборным железобетоном все устаревшие строительные материалы. Решительно и безжалостно вытеснять!

«Вот те раз, — подумала Инна Александровна, торопливо записывая руководящую речь Макова. — А мы считаем, что не всегда его надо применять. Материалы для заседания ученого совета готовим. А тут — пожалуйста — «безжалостно».

Это уже становилось интересным, поскольку выявлялось противоречие. Прелесть какая увлекательная штука — разрешение жизненных противоречий.

— Наша экономическая наука дает обоснование всемерного применения железобетона, — воодушевленно говорил Маков.

— Уж наука все даст, — услышала Инна шепот позади себя. — Экономическая наука в строительстве чего хошь обоснует… Двухэтажки строили — наука выгоду обосновывала, высотные начали — она опять эффективность по-научному доказывала, под пятиэтажки без лифтов тоже базу подводила…

Инна скосила глаза и разглядела морщинистого старикана с тонкими губами. Инна почему-то не рассердилась на эту старую, явно зловредную, кочергу. Шепот, пущенный по рядам, был горек, но справедлив.

— Вам, товарищи, известно, — гремел в зале усиленный динамиком голос Макова, — что наш всесоюзный научно-исследовательский институт на основе фундаментальных исследований разработал и внедрил в практику строительства предложения по ограничению применения металлических конструкций в строительстве. Коллектив научных сотрудников, руководимый профессором Лаштиным (для дела Маков считал позволительным иногда оговориться), убедительно доказал преимущества применения сборного железобетона во всех — я подчеркиваю, товарищи, — во всех областях и сферах строительства.

— Ну и загибает этот Лаштин. Прямо слово, по-научному, — снова услышала Инна позади себя знакомый шепот. — Приехал бы к нам на стройку… У нас пролет сорок пять метров. Из-за этих бандур лишний температурный шов делаем. Дополнительный ряд ферм приходится ставить. Экономией и не пахнет.

Инне опять пришлось согласиться со справедливостью едучего комментария, отчетливо пущенного вдоль рядов.

— Мы тоже маемся с этим железобетоном… У нас сельские объекты. За триста километров возим, — громко сказал сбоку какой-то чубатый строитель.

На чубатого зашикали, он умолк.

— Наша передовая научная мысль дает полное подтверждение, — продолжал Маков, — дает нам в руки путеводную нить для дальнейшего повышения сборности строительства.

Инна ощутила, что пластмассовое сиденье стало вдруг неудобным. Она слушала Макова и думала, что материалы, которые она самолично готовила к ученому совету, доказывают несколько иное, чем утверждает ее высокий начальник с трибуны семинара. Люди слушают его и верят. Потом приедут к себе и тоже будут вот так агитировать за сплошной железобетон… Неувязка какая-то получается, неясность… Неясностей Инна не любила. Она всегда предпочитала выяснить, где правая, где левая сторона.

Поэтому, когда Маков закончил выступление, Инна Александровна попросила разрешения задать вопрос.

Председательствующая нервно дернула головой и повернулась к Макову.

— Пожалуйста, — сказал тот. — Рад буду разъяснить, что товарищам непонятно.

Инна Александровна спросила, как поступать в тех случаях, когда экономические расчеты показывают, что применение сборных железобетонных конструкций нерентабельно.

— Может быть, вы точнее разъясните, какие случаи вы имеете в виду? — спросил Маков, лицо которого стало настороженным.

Инна Александровна охотно перечислила случаи и сказала, что это перечисление может продолжить, если пожелает товарищ Маков.

Вячеслав Николаевич поинтересовался, с какой стройки прибыл столь эрудированный товарищ.

— А я из института… Из того самого, о котором вы здесь только что говорили… И вовсе мы не подтверждаем, что во всех случаях надо применять железобетон. Наоборот, мы сейчас готовим предложения по замене некоторых сборных железобетонных конструкций металлическими и по снятию ненужных ограничений по применению металла в строительстве.

В зале задвигались, стали оживленно переговариваться. С передних рядов к Инне повернулись любопытные лица.

Маков вытащил платок, вытер губы и сказал, что, безусловно, в этом вопросе могут быть отдельные исключения. Но они крайне незначительны в общем объеме строительства.

— У нас значительны! — выкрикнул морщинистый дядька, отпускавший комментарии про строительную науку. — У нас по дороге железобетон не провезешь! Второй год план срываем!

— Эксплуатационные расходы тоже увеличиваются! — крикнул кто-то из последних рядов.

— Почему кирпичные заводы позакрывали?

— Мы арболит наладили, а нас снова на железобетон!

— Кранов не хватает!

Руководительница семинара трясла колокольчиком. Звук его одиноко терялся в нарастающих выкриках из зала. Багровый Маков крутил головой, стараясь разобраться в шуме, штормовой волной ворвавшемся в тихую гавань семинара по обмену опытом. Пока Маков отвечал на одну реплику, из зала доносились полдесятка новых. Его продуманная речь была исхлестана градом реплик. И виной всему был крашеный попугай, которого Лаштин умудрился послать на семинар.

Мало того, что она заварила кутерьму, она еще без очереди вылезла на трибуну и поставила под сомнение все выступление Макова.

— Получается, товарищи, не обмен опытом, а обман опытом! — звонко кидала Инна Александровна в притихший зал хлесткие слова. — Огульное применение сборного железобетона противоречит задаче всемерного использования для нужд строительства местных ресурсов, привело к необоснованному сокращению применения кирпича. Порой железобетон приносит прямые убытки…

Инна забыла строгое наставление Жебелева не открывать рта, забыла собственные намерения приятно и без хлопот провести три семинарских дня. Забыла обо всем, кроме правды и справедливости, отстаивать которые она неожиданно рванулась.

В тесной комнатке позади президиума Вячеслав Николаевич Маков собственноручно набирал номер телефона Лаштина. Палец дрожал и сбивал набор автомата. Когда на звонок откликнулся овощной магазин, Маков едва не бросил на пол телефонный аппарат.

— Простите, — сказал он, глубоко вздохнул несколько раз и наконец ощутил ту собранность, которая всегда выручала его в трудных случаях.

— Лаштин слушает, — откликнулось в трубке. — Имею честь приветствовать вас, Вячеслав Николаевич.

— Вы кого прислали на семинар? — приглушив голос, спросил Маков, тщательно разделяя слова. — Вы знаете, что она здесь натворила?

— Прошу прощения, — раздалось в трубке, — но я…

— Вы только послушайте, что она здесь говорит! От имени института говорит, как полномочный представитель… Вы отдаете себе отчет в том, что здесь происходит?.. Нет, Лаштин, такого я от вас не ожидал!

— Вячеслав Николаевич…

— Да, я Вячеслав Николаевич! И я вижу немного дальше собственного носа, хотя ваш представитель с трибуны утверждает обратное… По ее словам выходит, что я, начальник отдела министерства, занимаюсь здесь, видите ли, не обменом опытом, а об-ма-ном опытом… Нет, вам надо полюбоваться той кутерьмой, которую устроил здесь ваш полномочный представитель… Маков, видите ли, железобетона не нюхал, Маков научные работы института извращает, Маков практики строительства не знает… А сия персона все знает и все понимает. И опыт она крупнейший имеет, и перспективу строительства она, конечно, лучше всех ощущает. Немедленно приезжайте. Вы будете представительствовать от института. Вы будете лично расхлебывать эту кашу.

Через полчаса заместитель директора по научной работе освободил Инну Александровну от участия в научном форуме и попросил ее завтра же принести ему подробное объяснение всего, что здесь произошло.

— А что произошло? — наивно спросила Инна Александровна, угадавшая причину столь стремительного появления Лаштина на семинаре. — Ничего не произошло.

— Завтра разберемся, — пообещал Зиновий Ильич.

«Опять влипла», — сокрушенно подумала Инна. Она же всегда от всей души стремилась ладить с начальством, а вот получалось почему-то наоборот. Жебелев еще добавит. Он же предупреждал, чтобы она на трибуну не вылезала. А ее, идиотку, понесло… В комиссионку завтра нипочем не вырвешься. Наверняка целый день строгать будут…

У выхода с выставки Инну догнал чубатый строитель в полосатом двубортном пиджаке, брюках с манжетами и желтых полуботинках.

— Здорово вы начальничку врезали! — сказал он Инне. — Крутился как карась на сковородке… Котелок у вас мощно работает!

— Что, что? — переспросила Инна. — Какой котелок?

— Ну, голова, в общем, — смутился строитель. — Извините, что не так выразился.

Много мужчин говорили комплименты Инне Александровне, хвалили ее фигуру, глаза, руки, голос, прическу, платье и прочее и прочее. Но никогда она еще не слыхивала такого комплимента, какой сказал ей чубатый участник семинара.

Это было так необычно, что Инна впервые за несколько последних лет застенчиво покраснела и не нашлась что ответить.

— Вы не расстраивайтесь, — сказал чубатый, не поняв истинной причины смущения Инны. — Выпрут с работы, приезжайте ко мне в управление. Сразу старшим прорабом сделаю.

— Старшим прорабом? — переспросила Инна и пришла в себя. — Это подходит — старший прораб… Как звучит! А далеко к вам ехать?

— Пустяки, — ответил чубатый. — До Тулы поездом, а там восемьдесят километров на автобусе… Да я за вами «козла» пошлю. У меня шофер — лихой парняга, по любой дороге проедет. У нас красотища. Река рядом, зимой на зайцев охотимся.

— Скажите пожалуйста — на зайцев!.. А норки в вашей местности водятся?

— Нет, норок не попадалось, — огорченно сказал чубатый и добавил: — Раков в озерах — тех тьма. И кино близко, в совхозе, всего восемь километров добираться… К ноябрьским свою парикмахерскую откроем… Скажи, а как ты экономическую эффективность сборного железобетона считала?

Странно, но Инна не обиделась, что этот, в сущности, совершенно незнакомый мужчина при первом разговоре перешел с ней на «ты».

Они уселись на скамейке, и, наверное, минут тридцать старший инженер Замараева растолковывала Степану Кузьмичу — так звали чубатого начальника управления областного сельстроя — методику расчета экономической эффективности.

— Здорово, — сказал Степан Кузьмич и уважительно покосился на Инну Александровну. — Наш плановик так не умеет. Вообще-то он хороший парень, из практиков… Широты соображения вот нет и научного подхода… У вас все складно и точно.

В голосе его послышалось восхищение научной эрудицией и широтой мышления этой необыкновенной женщины, с которой Степану Кузьмичу посчастливилось познакомиться. От полноты чувств он даже безуспешно попытался пригладить широкой, как совковая лопата, ладонью смоляной чуб.

— Я лично принимала участие в разработке методики расчета экономической эффективности, — скромно разъяснила Инна Александровна. — Сейчас ее утвердили для широкого применения. Странно, что вы с ней незнакомы.

— Замотался, знаете ли, на стройке, — извиняющимся голосом сказал Степан Кузьмич и вместо чуба стал разглаживать ладонями смятые отвороты пиджака. — Некогда и в книжку заглянуть… В институте четыре года в научном кружке занимался… Не доходит к нам новая литература.

— Могу помочь, — улыбнулась Инна. — Кажется, у меня есть еще лишний экземпляр методики.

— Рад буду получить, — с искренней готовностью ответил Степан Кузьмич.

Инна внимательно оглядела нового знакомого. Было ему года тридцать два, не более. Ростом он был на голову выше Инны. Под немодным пиджаком угадывались весьма развитые плечи. Куда там всем этим тонконогим пуделькам из МИМО и Химмаша до комплекции начальника сельского строительства управления!

Кроме того, Тула — это же средняя полоса! Это самая средняя из средних!

Инна почувствовала, как теплая кровь прилила к сердцу и заставила его забиться взволнованно и жарко.

Общеизвестно, что ни одна ценная вещь не рождается на свет готовой. Тем более муж. Мужа, как и многое другое, надо уметь сделать. Уметь сотворить из аморфной массы вещь, приятную глазу, удобную в обращении и прочную на износ. Но для успеха в столь тонком деле необходим подходящий материал. Согласитесь, что даже великие ваятели не обогатили бы человечество произведениями искусства, если бы у них не было мрамора. Что бы стоили современные писатели, если бы у них не было бумаги. Многие из них наверняка бы переквалифицировались после первой же попытки написать детективный роман клинописью на глиняных табличках.

А тут материал сам плыл в руки. И какой материал!

Инна мысленно переодела Степана Кузьмича в однобортный костюм с высокой застежкой, повязала ему тусклый, с мягкими блестками галстук, безжалостно срезала казачий чуб, превратив его в элегантный зачес. Простроченные по ранту полуботинки заменила черными туфлями австрийского… нет, лучше голландского производства.

Если к тому же представить, что рядом с переодетым Степаном Кузьмичом будет такая женщина, как Инна Александровна Замараева… Жаль, что под Тулой не водятся норки. Придется тащить начальника сельского строительного управления в Москву. Как говорят на Востоке: если гора не идет к Магомету, то Магомета можно перевести поближе к горе… Умные люди были и в древности.

Лицо у Степана Кузьмича волевое, густобровое, с крепким подбородком. Носик подкачал: кирзовым сапожком нос. Зато глаза хорошие. С блеском и покладистые. Точь-в-точь как у сенбернара.

— Позвоните мне завтра насчет методики, — Инна Александровна дала Степану Кузьмичу рабочий телефон. Домашний телефон она обычно давала при более доверительном знакомстве. — Если что-нибудь будет непонятно, я могу помочь, разъяснить.

— Большое вам спасибо, — сказал Степан Кузьмич. Ошарашенный столь великой милостью, он заметно оробел и начал обращаться к Инне на «вы». — Обязательно разъясните… Отстали мы, понимаете, от научной мысли… Текучка проклятая. Некогда даже в магазин вырваться. Хочу в Москве побегать. Говорят, у вас можно импортный костюм купить?

— Конечно, можно, — улыбнулась Инна Александровна. — В Москве все можно, если человек захочет… Для ребятишек подарки можно купить в «Детском мире», — продолжила Инна деловым тоном. — Если жене, то лучше всего в «Синтетику» заглянуть.

— Не требуется, — хмуро сказал Степан Кузьмич и засопел носом.

Из дальнейших деликатных и тонких расспросов Инна узнала, что в данное время Степан Кузьмич Охомуш («Ну и фамильица! Охомуш!..») пребывает в полном одиночестве, так как год назад развелся с женой.

— Характером не сошлись? — тоном следователя по важнейшим делам спросила Инна, решив вытянуть как можно больше подробностей.

— Не характером, — вздохнул Степан Кузьмич. — Я характер любой вынесу…

«Прелесть какая!» — подумала Инна, и ее еще больше понравился новый знакомый.

— Детей она не желала, — густо зардевшись, признался Охомуш. — А я хочу иметь сыновей. Чем больше, тем лучше…

— Я тоже мальчишек люблю, — искренне сказала Инна. — Знаете что, позвоните мне завтра домой. У меня случайно свободный вечер… Так и быть, помогу я вам насчет импортного костюма.

На следующий день Лаштин подготовил проект приказа, в котором за превышение полномочий и научную дискредитацию института на семинаре но обмену опытом старшему инженеру Замараевой объявлялся строгий выговор.

Жебелев, приглашенный вместе с Инной к заместителю директора по научной работе, отказался завизировать приказ. Он заявил Лаштину, что Замараева выступила на семинаре по прямому его указанию.

Услышав такое, Инна захлопала ресницами и едва усидела на стуле. Она было открыла рот, чтобы сказать, что это неправда. Но Николай Павлович посмотрел на нее мерцающим взглядом удава, пригвоздил к месту и повторил:

— Да, я дал ей поручение выступать на семинаре. Текст выступления она тоже со мной согласовала.

— И насчет того, что Маков дальше собственного носа не видит? — ядовито спросил Лаштин.

— Не в такой, конечно, вульгарной форме, — дернув себя за ухо, стойко ответил Жебелев. — Но в принципе подобную мысль я советовал ей выразить.

— Ну, знаете ли, Николай Павлович, — растерялся Лаштин. — Это же за всякие рамки выходит… Это же, приношу извинения, ни в какие объемы не укладывается…

— Правильно. Вот вы и объявляйте выговор мне… Инна Александровна здесь ни при чем. Если вас не удовлетворяет мое устное заявление, могу представить в письменном виде.

От «письменного вида» Лаштин сразу же отказался. Если ко всему, что произошло на семинаре, в делах института еще появится официальная бумага, Маков его уже не пожалеет.

Директор института согласился с подготовленным проектом приказа о наказании старшего инженера Замараевой.

— Безусловно, нельзя оставить без последствий, — сказал Бортнев, поправив золоченые дужки очков. — Анархия — это самое страшное в науке.

Но от подписи воздержался. Сказал Зиновию Ильичу, что подумает над формулировкой, посоветуется с общественными организациями. Тем более при такой позиции руководителя сектора инженер Замараева может обжаловать приказ в комиссии по трудовым спорам. К тому же предстоит проверка уровня воспитательной работы в институте, а сейчас установка не на администрирование, а на убеждение и воспитание на положительных примерах. В этих условиях вряд ли будет своевременным издание подобного приказа. У старшего инженера Замараевой за время работы в институте было лишь два предупреждения за опоздание, а тут сразу предлагается строгий выговор. Может быть, следует подумать насчет строгого предупреждения…

Лаштин понял, что приказ не будет подписан. Он вдруг ощутил, что прочная земля, по которой так уверенно ступал Зиновий Ильич, с каждым днем становится все более зыбкой, сыпучей, как мельчайший песок пустыни Сахары. И в ней начинают вязнуть ноги осмотрительного и инициативного зама по науке. Это ощущение было предвестником куда более грозной опасности, чем оскорбительный отказ Бортнева подписать подготовленный проект приказа.

Инне, конечно, влетело. Из кабинета Лаштина шеф увел ее к себе. Здесь, под аккомпанемент падающих в мусоропроводе консервных жестянок, под шелест картофельных очисток и разнообразные звуки прочих отходов вышестоящих этажей густонаселенного кооперативного дома, он высказал Инне Замараевой все, что о ней думает.

Старательно прикрывая краешком юбки колени, Инна сидела на жестком стуле, покаянно свесив виноватую голову. Она кусала губы и прикладывала влажный платочек к покрасневшему носику.

— Кто вас тянул за язык? — гремел Жебелев. — Кто, я спрашиваю вас?

Инна не могла ответить на этот простой вопрос. Смятение чувств, охватившее ее перед грозными взорами руководителя сектора, не позволяло ей доступно, а главное, коротко объяснить сложный и тонкий порыв души, который неудержимо потянул ее за язык во время семинара.

— Я же вам ясно сказал: сидеть и помалкивать, — продолжал Жебелев. — У нас же через неделю ученый совет… Можно же всю обедню испортить. По мелочам раздергать вопрос… Надо же было вам сунуться!

— Я больше не буду, — пролепетала Инна, всхлипнула и деликатно сморкнулась в платочек. — Честное слово, не буду.

— Опять ересь несете! — взвился Жебелев. — Я же вам не о том говорю. «Не буду», да это, если захотите знать, еще хуже. Надо, Инна Александровна, «быть». Но быть всегда к месту и с умом… Нет, больше я вас ни на одно совещание не выпущу. Хоть бы выражения поделикатнее выбирали!

Инна подумала, что руководитель сектора тоже не очень выбирает выражения в разговорах со своими сотрудниками. Она хотела рассердиться на Жебелева, но не смогла. Поступок Николая Павловича в кабинете Лаштина сделал Инну беспомощной и мягкой, как пластилин. С удивительной душевной покорностью она перенесла на этот раз грозу, сарказм и ржавые шипы инквизиторских вопросов, которыми долго и с большим знанием человеческой психологии манипулировал Жебелев.

Наконец родник начальственного гнева истощился. Николай Павлович причесал пятерней рассыпающиеся волосы и велел Инне срочно приготовить ведомость с обсчетом железобетонных перекрытий по экспериментальному типовому проекту машиностроительного завода.

— Сделаю, Николай Павлович, — прижав руки к высокой груди, поклялась Инна. — К завтрашнему дню сделаю.

— Можно и к послезавтрашнему, — смилостивился шеф и усмехнулся: — Надо же суметь так Макова уесть! Да еще при всем честном народе… «Обман опытом». Насчет «носа» затаскано, а «обман опытом» — это свежо и оригинально!

Вечером Инне Александровне позвонил Степан Кузьмич, и они отправились по магазинам. Большое знание Инной торговых точек и конъюнктуры рынка позволило начальнику строительного управления, расположенного в средней полосе, приобрести не только импортный костюм, но и другие крайне необходимые предметы туалета.

Мать Инны, не очень жаловавшая последнее время знакомых дочери, пригласила Степана Кузьмича пить чай с клубничным вареньем и дала массу полезных житейских советов этому приятному и скромному молодому человеку.

Глава 17. Нейтральная почва

На семинаре по обмену опытом Лаштину пришлось четыре раза взбираться на трибуну для выступлений, справок и редакционных уточнений. Ему удалось сгладить общее впечатление безответственного высказывания Замараевой. Но в принятом решении участники семинара в пункте по применению сборного железобетона дружно настояли на оговорке: «за исключением тех случаев, когда подобное применение экономически не оправдано».

Лаштин явился доложить Макову о результатах семинара.

В знакомой приемной он привычно шагнул к двери кабинета, но Изольда Станиславовна метнулась от тонконогого столика с пишмашинкой и загородила дорогу.

— Просили не беспокоить, — сказала она и отвела глаза.

— Как не беспокоить? — удивился Зиновий Ильич, не один год пользовавшийся правом беспрепятственного входа в кабинет Макова. — Вы что, не узнаете меня, Изольда Станиславовна?

Вдовствующая секретарша склонила лакированные локоны и покрепче ухватилась за косяки дверей.

Она узнала Зиновия Ильича, этого культурного, внимательного и чуткого человека, который на Восьмое марта дарил ей мимозы и шоколад, на Первое мая фиалки, а на Новый год духи. Она узнала милого Зиновия Ильича, с которым год назад совершила очаровательную недельную прогулку в двухместной каюте речного теплохода. И если бы не стриженая Мощанская из отдела труда и зарплаты…

Но сегодня Изольда Станиславовна получила категорическое и странное приказание начальника: Лаштина не принимать, по телефону не соединять.

— Не беспокоить просил, — с надрывом в голосе повторила Изольда Станиславовна, уперлась в Лаштина объемистой грудью, стала тактично оттеснять его от двери.

— Совещание? — спросил Зиновий Ильич, ощущая, что на лбу его проступает пот. — Народ собран?

— Нет, — ответила Изольда Станиславовна и горестно вздохнула. — Один в кабинете… Просил не беспокоить.

«Может, срочное задание получил… От министра», — лихорадочно метались мысли Зиновия Ильича.

Но в это время в приемную вошел с папкой в руке молодой Курдюмов и спросил секретаря:

— Вячеслав Николаевич у себя?

— У себя… Проходите, пожалуйста.

Курдюмов вошел в кабинет, а Лаштин остался в приемной.

— Значит, просил не беспокоить, — медленно повторил Зиновий Ильич и опустился на стул, как самый рядовой посетитель. У него сгорбились плечи, поник венчик вокруг розовой плеши и отвис подбородок. Он зачем-то расстегнул замок объемистого портфеля и сунул в его глубину тонкую руку, на которой явственно проступали возрастные фиолетовые прожилки.

Изольда Станиславовна с нахлынувшей жалостью вдруг подумала, что Зиновий Ильич уже в годах. Ему надо беспокоиться не о том, как проникнуть в кабинет к рассерженному начальнику. Ему надо думать, что на свете существует инфаркт миокарда, язва желудка и радикулит. И в его возрасте следует воздерживаться от поездок в двухместных каютах на судах речного пароходства.

Под строжайшим секретом она рассказала Зиновию Ильичу о странном приказе, полученном от начальника.

— Так и сказал — не соединять? — переспросил Зиновий Ильич, осознавая масштабы опалы.

— Так и сказал, — подтвердила секретарша.

Когда Лаштин уходил из приемной, он споткнулся о край ковра и долго шарил растопыренными пальцами начищенный клык бронзовой ручки.

«Такого человека прогнать», — подумала Изольда Станиславовна и помогла открыть дверь.

На улице последними листьями лип и акаций отходила осень. Тучи нависли над темными крышами домов и сеяли мелкий, как пыль, дождь. Люди зябко кутались в плащи. Реклама широкоэкранного кинотеатра извещала о новом фильме «Призрачное счастье».

День клонился к исходу, а по улицам города брел и брел низенький пожилой человек в легком плаще, модной шляпе и с объемистым портфелем в руках.

Он брел, пачкая грязью начищенные туфли, хотя мог бы ехать на служебной «Волге», мок под дождем, хотя у него был персональный кабинет, мерз, хотя у него были деньги и трехкомнатная квартира.

Много написано о потрясающей человеческой чуткости, о героизме незнакомых людей, кидающихся под колеса транспорта, чтобы спасти от смерти глуховатую пенсионерку, пересекающую улицу в неположенном месте, о благородных милиционерах и общественниках, приходящих на помощь людям в трудные минуты.

Но на этот раз никто не остановился. Никто не заглянул в потухшие глаза Зиновия Ильича. Никто не догадался, что в мире гибнет, рассыпается ухоженная, выпестованная экономическая проблема.

— Привет, генацвале! — услышал вдруг Зиновий Ильич энергичный, знакомый голос. — Почему голову повесил? Почему пешком идешь?

Лаштин встрепенулся. Нет, судьба еще не оставила его своей добротой. В трудный час она послала ему ангела-хранителя.

У ангела не было розовых крыльев, белого хитона и босых ног. Согласно современной моде на нем было пальто-джерси, обсыпанное звездной пылью галактического помола, тупоносые штиблеты и кожаная шляпа. Ангел был ростом ниже среднего, и у него не было голубых глаз. Глаза у него блестели, как первосортный агат. Кроме того, у ангела были три выдающиеся особенности: твердый и горбатый, как у беркута, нос, кустистые, как у арабского джинна, брови и уникальная голова. Признаться, эта голова наводила Зиновия Ильича порой на мысль, не является ли ее обладатель дальним потомком Игнатия Лойолы, Тамерлана или на худой конец небезызвестного Глабб-паши.

Звали ангела-хранителя, а точнее — закадычного и старого друга, Миха Викторович.

— Рад приветствовать, дорогуша! — обрадовался Зиновий Ильич. — Если бы ты знал, как мне надо с тобой посоветоваться. Где ты пропадаешь?

— Далеко, понимаешь, — весело отозвался Миха Викторович. — В Африке был. Возле самой горы Килиманджаро… Ах, какая гора!

Миха восхищенно цокнул и шевельнул выдающимися бровями.

Через пятнадцать минут друзья сидели за ресторанным столиком. Осенние лучи солнца окрашивали в приятные тона набор закусок, цветные этикетки коньячных бутылок и жестяные нашлепки безалкогольной воды «Джермук».

— Попозже табачка принесете, — сказал Лаштин, распоряжавшийся угощением. — И кофейку. Только чтобы в кофейничке и покрепче.

Официант понятливо наклонил голову и удалился.

Зиновий Ильич поведал другу печальные события последних дней, не скрыв того, что сегодня Маков нахально выставил его из приемной.

— Я через год планировал докторскую защищать, — горестно признался он, выпил рюмку «Еревана» и, заботливо обваляв ломтик лимона в сахарной пудре, пососал его. — Теперь, выходит, все псу под хвост… Пять лет к черту летит!

— Почему летит? — горячо возмутился Миха. — Зачем, понимаешь, летит? Голова перестала работать? Не узнаю, не верю, не могу согласиться!

Миха так энергично мотнул головой, что у него растрепалась прическа. Затем выпил рюмку «Еревана» и перешел на деловой тон. Он заявил, что из всякого положения есть выход, что он не оставит в беде старого друга.

— Такие две головы, как наши, все победят. Выпьем, генацвале!

Миха Викторович тоже работал в науке. Он занимался юриспруденцией, отдав этой отрасли общественных знаний свой талант, энергию, четверть века беззаветного служения.

В отличие от экономики в юриспруденции товар не имеет формы овеществленной материи. Здесь он представляет идейную продукцию. Но выдающиеся способности Михи позволили продукцию юридической науки успешно превращать в материальную. Миха имел четырехкомнатную квартиру, дачу возле водохранилища и солидный счет в сберегательной кассе. Научная же значимость его персоны убедительно подтверждалась подлинниками докторского и профессорского дипломов, а также перманентным членством в комиссиях по научным связям.

— Зачем ты пять лет занимался одним вопросом, — укоризненно сказал Миха, — сколько раз я тебе говорил!

Во взглядах на науку у друзей были принципиальные расхождения. Миха не признавал долговременного сидения на научной проблеме.

— Только неразумный человек может в наше время заниматься такой, понимаешь, ерундой.

Миха был согласен, что на проблеме можно спокойно прокормить семью и даже допускать излишества. Но не хлебом единым жив человек. Когда положительно решен вопрос с питанием, начинает тосковать душа. На сытый желудок он начинает мечтать о славе, о власти, о… Такова, видно, суть бездонной, как пропасть, человеческой натуры.

Вот тут-то научная проблема начинает вязать по рукам и ногам. Будь у тебя хоть семнадцать пядей во лбу, на гребне единственной проблемы не взлетишь на сладкую высоту славы.

Гениев чаще всего признают после смерти. При их жизни люди очень редко соглашаются с тем, что гении едят рядом с ними сосиски в буфете, платят профсоюзные взносы и ездят троллейбусом на работу. При жизни гениям вставляют палки в колеса, пишут на них заявления, критикуют за недостаточную активность в общественной работе и отрыв от коллектива. В этих условиях гении обычно рано покидают беспокойную землю. Прежде они погибали на дуэлях, стрелялись или начинали пить запоем. Теперь для этих нужд медицина открыла инсульты, рак, гипертонию и болезнь Паркинсона. Поэтому уход гениев в потусторонний мир легко объясняется наукой и не вызывает взрывов общественного негодования. Он оставляет лишь печаль невозвратимой потери, некрологи, а через несколько лет — мемуары лиц, лично знакомых с гением. Лично вкушавших с ним сосиски в буфете, лично ездивших на работу в одном троллейбусе и плативших профвзносы в одной организации. В мемуарах столь выпукло и взволнованно изображаются достоинства безвременно ушедшего гения, что издательства охотно принимают к печати объемистые рукописи и платят бывшим знакомым приличные гонорары. От этого светлая память о выдающейся личности становится еще весомее и благороднее.

Миху никогда не привлекала возможность прославиться после смерти. Он предпочитал при жизни получить славу и сопутствующие ей приложения в виде академических и прочих титулов, дополнительного содержания и прочих интересных вещей, которые не укорачивают жизнь, а духовно обогащают и удлиняют ее.

Миха был ученым-организатором. Он специализировался на постановке научных вопросов, на выявлении актуальных научных задач. Его деятельная натура не выдерживала долголетнего и нудного копания в одном и том же вопросе. Его воображение всегда обгоняло действительность.

Миха тщательно прочитывал периодическую печать, охотно посещал всевозможные заседания, вел напряженные телефонные разговоры и наносил многочисленные нужные визиты. Это позволяло ему раньше других выявлять актуальные научные задачи и развивать организационную деятельность.

Он заострял постановку вопроса и популяризировал его, выступал с докладами в лекциями, со статьями и интервью. Затем он создавал научную ячейку по исследованиям выявленной им задачи, брал повышенные обязательства но плану работ, информировал вышестоящие органы о грандиозной научной и практической значимости возможных результатов и добивался увеличения ассигнований для руководимой им ячейки.

После этого Миха, как он выражался, «вовремя надевал галоши» и отправлялся на поиски новой актуальной задачи, предоставляя созданной им ячейке полную свободу по расхлебыванию заваренной каши. Поскольку каша оказывалась всегда замешенной круто, у ячейки начиналось несварение желудка. Это давало Михе возможность с другой трибуны выступать с суровой критикой по поводу беспомощности отдельных научных работников, по поводу хвостизма в науке и неумения решить те задачи, которые настоятельно ставит жизнь.

Умело используя талант ученого-организатора, Миха надежно плыл на гребнях поставленных актуальных задач. Как ярко окрашенный гусиный поплавок, он перелетал с одной волны на другую и еще ни разу не пускал пузырей.

Его собственные научные убеждения напоминали эластичные безразмерные носки, которые можно натянуть на любую ногу. С равной убедительностью Миха обосновывал общественные меры борьбы с бандитами и рецидивистами, ратовал сначала за передачу на поруки злостных хулиганов, потом за тюремные решетки лицам, перебравшим хмельного на вечеринках. Он успешно доказывал и глубокую научную обоснованность теории косвенных улик, и полную ее теоретическую несостоятельность. Во времена совнархозов он беспощадно громил систему отраслевого управления, а при организации министерств с такой же строгостью вскрывал недостатки совнархозовского «местничества».

Как опытный адвокат по бракоразводным делам, Миха заставил Лаштина рассказать ему до мельчайших подробностей все события последних дней. Его даже заинтересовало сочувственное поведение вдовствующей секретарши.

— Пышная, говоришь? Значит, добрый человек… Всего тридцать лет? Такая симпатичная женщина и мужа не имеет…

На выявление подробностей была израсходована холодная закуска, бутылка «Еревана» и две бутылки освежающей воды «Джермук».

К цыплятам-табака официант принес бутылку в меру охлажденного «Псоу» и острый соус, изготовленный лично шеф-поваром, признавшим посетителей за знатоков ресторанной гастрономии.

Табака Миха ел сосредоточенно и молча, грозно двигая бровями. На лбу его шевелились толстые складки, свидетельствующие о напряженной работе мысли. Зиновий Ильич деликатно похрустывал косточками и подливал в бокалы искристое «Псоу».

За кофе Миха изложил найденное им решение вопроса.

— Ты, друг, слишком далеко впутался в свою проблему. Убежать тебе от нее нельзя. Догонит, понимаешь, по затылку стукнет.

— Стукнет, — согласился Зиновий Ильич. — Еще как стукнет.

— Подержать эту проблему немного надо, — сказал Миха. — Полгодика ее подержать, пока ты займешься параллельным научным вопросом. Потом параллельный надо себе оставить, а проблему другому отдать. А что будешь делать, если ее нести стало неудобно. Понимаешь мою мысль?

Мысль Зиновий Ильич понимал, но он не представлял, как полгода можно удержать падающую проблему.

— Думал, Маков мне поможет, на него надеялся… Рассердился он на меня… На днях совещание по железобетону было, и там одна девица меня крепко подвела. Записали в резолюции, что не всегда, мол, можно применять, мол, можно допускать отдельные исключения. Маков теперь, по-моему, сам засомневался… Раньше каждому моему слову верил, а теперь…

Зиновий Ильич вспомнил, как он сидел перед закрытой дверью кабинета, и потянулся за бутылкой.

— Макову проще, — продолжил он после некоторого перерыва. — Он к этому вопросу имел отношение по административной линии. Было решение коллегии, ну он его и выполнял. Научные-то обоснования я разрабатывал, цифры, справки — все я ему давал. Конечно, Маков теперь этим и оправдываться будет.

— Макова надо отключить, — решительно заявил Миха. — Надо этому, понимаешь, дорогому товарищу столько забот прибавить, чтобы у него на твой вопрос совсем времени не осталось.

— Как же это сделать?

— Почему он такую секретаршу имеет? — шепотом спросил Миха, глаза которого сверкнули не ангельским огнем. — Пышная, понимаешь, совсем одинокая женщина. Недавно мне один друг, совсем такой, как ты, случай рассказывал. У них в организации один начальник со своей секретаршей моральное разложение имел… Не потерпел коллектив, обратил внимание на этот факт общественных организаций. На всякий случай занялись, проверили… Все, понимаешь, подтвердилось…

Зиновий Ильич отхлебнул вино и поморщился. Насчет «аморалок» Маков был чист как новорожденный младенец, потому что оберегал служебное положение от непредвиденных случайностей.

— Это не подходит, Миха, — сказал Лаштин.

— На войне, понимаешь, как на войне. Друг мне рассказывал… Просто вспомнилось сейчас. — Миха аккуратно отхлебнул кофе. — Не в детском саду живем.

— Не в детском, — согласился Лаштин.

— Надо тебе, Зиновий, поговорить с рецензентом из министерства, — стал излагать Миха свой план спасения проблемы. — Побеседовать с ним на нейтральной почве, «Ереваном» угостить, сказать, что он хороший человек… Старика не беспокой, на воле держи. За ним орган не стоит, за ним силы нет. Пусть поговорит человек, пусть от души выскажется… А этого сына…

— Курдюмова, — подсказал Лаштин.

— Гляди, фамилия какая! — восхитился Миха. — Курдюмов! Курдюм-хан, салтан, понимаешь, Курдюм!.. Как звучит! Человек с такой фамилией большую душу имеет.

— Понятно, — деловито сказал Зиновий Ильич и подлил в рюмку верного друга коньяк из новой бутылки «Еревана».

Третий рецензент, о котором Казеннов доложил Лаштину, прораб с какой-то подмосковной стройки, был столь незначителен, что Миха не удостоил его вниманием. Он сразу перешел к проекту предложений, которые надо умело и тонко подсказать Курдюмову как представителю министерства.

— Надо такую бумагу сделать, чтобы на полгода хватило, — сказал Миха. — Я ваших тонкостей не понимаю. Бетон там, понимаешь, сборный, панели-ванели, всякий там скипидар-нашатырь. Это ты сам знаешь. Ты немного отступи, признай отдельные случаи. Но ты направление исследований защити. Направление исследований защитишь — удрать успеешь. Не защитишь…

Миха развел руками, показывая, что в этом случае ему не поможет ни бог, ни даже он, Миха Викторович.

— И добиться продолжения исследований по теме, — сказал Зиновий Ильич, у которого от выпитого коньяка и мудрых советов друга опять заблестели глаза.

— Вот именно, генацвале… Пусть наука дальше работает!

— Но ведь на коллегию вынесут еще обсуждение инструкции по ограничению применения металла в строительстве, — вздохнул Лаштин. — Мою докладную откопают. Если Маков будет этот вопрос докладывать…

— Пусть сын докладывает, Курдюмов, — отрезал Миха. — Пусть молодой, прогрессивный товарищ внесет в инструкцию дополнения с учетом вновь выявленных научных данных. Наука развивается, каждый день новые данные могут быть.

Все выходило складно. Одно плохо: вожделенная докторская диссертация, как жар-птица, снова улетала от Лаштина. Михе легко советовать, он по самую макушку остепенился, на член-кора метит…

Но сейчас главное — выпутаться из этой истории, а там — будет день, будет пища. Жебелева в конце концов можно выпроводить на повышение, Замараеву, эту самонадеянную особу, выгнать из института по сокращению штатов, а Утехина после окончания аспирантуры сунуть по конкурсу в другой институт. Все можно сделать с умом.

Из ресторана Зиновий Ильич вышел с расправленными плечами.

— Спасибо, Миха, — взволнованно сказал он. — Спасибо тебе, дорогуша.

— Зачем спасибо, генацвале, — усмехнулся Миха. — Спасибо своему дедушке скажешь. Ты мне хорошее дело сделай. Друг у меня есть. Совсем такой, как ты. Несчастье у него, понимаешь. Дочка с мужем развелась.

— Ай-я-яй! — посочувствовал Лаштин.

— Экономист она, — продолжал Миха. — С мужем развелась, теперь в аспирантуру хочет.

— Ясно, — сказал Зиновий Ильич. — По-моему, у нас одно свободное место найдется.

Глава 18. До перерыва

До начала ученого совета оставалось полчаса. Иван Михайлович Казеннов осматривал напоследок просторный зал, тщательно подготовленный для ответственного заседания. В парадном темно-зеленом костюме с абстрактными крапинками, похожий на матерую щуку, Казеннов рыскающей походкой двигался по залу. Щупал сукно, которым был покрыт стол заседаний, проверял, ровно ли расставлены стулья, переставлял стаканчики с отточенными карандашами.

Воду Казеннов приказал заменить на «Боржоми». Скупердяй завхоз сразу же заявил, что согласно смете на ученом совете полагается водопроводная вода.

— Это особый совет, — строго остановил его Иван Михайлович. — Нельзя трафаретно подходить.

Завхоз ответил, что не возражает против творческого подхода, если ему по смете выделят дополнительные ассигнования. Тогда он на заседания ученого совета может рижское пиво давать.

— Раков вот только, беда, не достанешь. А пиво запросто. Хоть по две бутылки.

Иван Михайлович решительно пресек безответственный разговор и выдал на «Боржоми» рубль из собственной наличности.

Казеннов проверил действия председательского звонка и пересчитал стулья возле стола заседаний, за которым располагались члены совета.

Затем он приказал поменять местами два плаката, поскольку зеленый цвет выглядел вульгарно рядом с желтой диаграммой. Лешка Утехин, которому была доверена подготовка к заседанию иллюстративного материала, встопорщился и заявил, что перестановка плакатов нарушит логику доклада.

— Ничего, логику тоже поменяйте.

Лешка вздохнул и перевесил плакаты, так как имел строжайшее указание Жебелева не заедаться.

В заключение Казеннов проинструктировал девицу-регистраторшу и наказал стенографисткам записывать с умом.

— Прошлый раз в стенограмме снова было «этот кретин», два раза «к чертовой бабушке». Прошу внимательнее следить за выражениями.

Ученым секретарем не была оставлена без внимания ни одна мелочь, даже такая деталь, как туалет девицы-регистраторши, вознамерившейся было явиться в мини-юбке и с прической под американскую хиппи.

Все было предусмотрено, а на душе Ивана Михайловича с каждой минутой нарастало беспокойство. Так, словно он ушел из собственной кооперативной квартиры, забыв запереть дверь и выключить электроприборы.

Беспокойство впервые ворохнулось в душе ученого секретаря, когда секретарь Макова сообщила, что Вячеслав Николаевич не сможет принять участия в заседании ученого совета.

— Как не сможет? — удивился Казеннов. — Он же наш член… Такой ответственный вопрос…

— Просил передать, что в связи с загруженностью.

Казеннов немедленно информировал зама по науке, но тот отнесся к этому с непонятным спокойствием.

— Что поделаешь, дорогуша, если начальство перегружено работой, — сказал Лаштин и улыбнулся, доказав отличные, без единой щербинки, зубы.

Беспокойство Казеннова подпрыгнуло, как температура при приступе малярии, когда два часа назад он познающихся с третьим рецензентом, на привлечение которого лично он, Казеннов, дал персональное согласие.

Лешка Утехин все-таки уломал Коршунова выступить на совете. В ход было пущено все: и влияние дражайшей половины Женьки, и, конечно, Лиды Ведуты, категорически заявившей, что за день отлучки начальника на участке землетрясения не произойдет. Лида прочитала Коршунову целую лекцию о важности связи практики с наукой, в чем она теперь была глубоко убеждена.

Лешка ловко подкинул «шар» насчет того, что правильность выводов об экономическом ущербе, якобы имеющем место при монтаже тяжелых железобетонных конструкций, надо еще доказать.

— Мало ли что вы тут расписали, — заявил Лешка, опасливо покосившись в сторону Лиды Ведуты. Плановик поняла тактический замысел Утехина и смолчала, перенесла персональное оскорбление ради торжества науки. — Ученые — народ знающий… Профессора все-таки, с докторскими степенями… Раскопают какие-нибудь накрученные сопряженные затраты и докажут, что дважды два — четыре… Мол, работники строительного участка односторонне осветили факты.

— Это как так односторонне? — грозно переспросил Коршунов. — Да я хоть самим академикам докажу!

Когда Утехин представил Казеннову респектабельного тридцатилетнего человека, отлично выбритого, в белоснежной накрахмаленной рубашке с галстуком мягких полутонов, ученый секретарь обалдело заморгал.

«Прораб» учтиво сказал, что рад познакомиться с ученым секретарем, и подождал, пока Казеннов протянет руку. Столь тонкое знание этикета навело Ивана Михайловича на мысль, что его хотят беспардонно облапошить. Нахально подсунуть по крайней мере какого-нибудь доцента или кандидата наук.

— Простите, ваше место работы? — спросил Иван Михайлович. — Прораб?

— Да, старший производитель работ, — вежливо подтвердил Коршунов, — тире начальник строительного участка. Так именуюсь в штатном расписании.

Казеннов растерянно подумал, как воспримут директор института, а главное — Лаштин, когда на трибуне совета вместо «того» прораба появится этот производитель работ.

Минут за десять до заседания в зале стали появляться члены ученого совета. Это отвлекло Ивана Михайловича. По установившемуся порядку он сердечно и персонально приветствовал каждого прибывшего члена. Справлялся о самочувствии, благодарил за явку на совет и в туманных выражениях высказывал удовольствие по поводу статьи или книги. Если статья или книга отсутствовала, говорил о выдающемся докладе, об интереснейшей лекции или еще о чем-нибудь, соответствующем высокому положению члена ученого совета. Кроме того, у бездетного Петра Константиновича он справился, как поживает его колли; у Ильи Никитича поинтересовался успехами сына-аспиранта; многодетного, сморщенного Ираклия Бенедиктовича, неизменно грызущего мундштук с потухшей сигаретой, поздравил с очередным внуком; уважаемую Елизавету Сергеевну уверил, что она похудела по крайней мере килограмма на три.

Иван Михайлович провожал членов ученого совета к столу заседаний и усаживал их по строго продуманному порядку. Этот порядок заимствован современными научно-исследовательскими институтами из практики работы боярской думы с ее широко известным и тонко разработанным местничеством, где учитывались родовитость, чины и реальная власть. Конечно, древний обычай был очищен от всяких феодальных и абсолютистских предрассудков. Сохранили только здоровую суть: на ученом совете каждому полагалось место сообразно научному чину и занимаемой должности. Этот мудрый порядок подтверждался также известной поговоркой: «каждый сверчок знай свой шесток».

У зеленого стола Казеннов размещал докторов наук и профессоров. Причем в правой стороне — технических докторов, а с левой стороны — экономических докторов, обеспечивая тем самым устойчивое положение и равенство в любой научной дискуссии.

За докторами во втором ряду от стола усаживались перспективные кандидаты наук, работающие над докторскими диссертациями, и руководящие товарищи из министерств и ведомств.

Третий ряд предназначался для бесперспективных по лености, возрасту или состоянию здоровья кандидатов наук, неостепененных руководителей секторов и представителей общественных организаций, кооптированных в состав ученого совета.

Остальные участники заседания занимали места в той части зала, которая отводилась для публики. Там они рассаживались на демократических началах. За этим тоже наблюдал Казеннов.

Запыхавшаяся, багровая от волнения и натуги Розалия Строкина доставила на совет уважаемого Федора Юлиановича. Растопырив мощные локти, она провела его по тесному от людей коридору и усадила возле стола с зеленым сукном. Члены совета так активно кинулись приветствовать почитаемого и заслуженного человека, что определенно нанесли бы вред его здоровью. Но Розалия решительно, как наседка высиженного цыпленка, загородила собой Федора Юлиановича и тем сохранила рецензенту силы, накопленные для поездки на совет.

Курдюмов-сын, энергичный молодой человек с бобриком, похожим на щетку для чистки кухонной раковины, прибыл на совет так, как положено прибывать на дипломатический раут, — за минуту до открытия заседания. Он наотрез отказался занять припасенное Казенновым место возле стола и пожелал сесть в демократической части зала. Со свойственной находчивостью Иван Михайлович вышел, из положения, согнав с угретого места старшего техника-лаборанта Славку Курочкина. Впервые за время работы в институте Славка осчастливил своим присутствием ученый совет. Из-за полного незнания порядка проведения заседаний место он занял не по чину в первом ряду. За свое дремучее невежество теперь был удален в конец зала, где уже не было свободных мест, и Славке пришлось подпереть стенку.

Ровно в двенадцать серебряной трелью пропел председательский звонок.

— Товарищи члены ученого совета, — Бортнев поправил очки и встал за столом, — если разрешите, мы начнем наше заседание.

Члены ученого совета согласно закивали, проворно стали растаскивать аккуратные стопки бумаги и выбирать в стаканчиках отточенные карандаши с такой обстоятельностью, словно покупали выходные штиблеты.

С первым вопросом управились за десять минут. Выдали три трехмесячных отпуска и один четырехмесячный для завершения еще не написанных диссертаций и утвердили перспективный пятилетний план повышения научной квалификации работников института. План уже утверждался советом ранее раза два, и очередное утверждение не вызвало ни малейшего интереса.

— Теперь перейдем ко второму вопросу повестки дня, — объявил Бортнев. — Есть предложение дать докладчику сорок минут, уважаемым рецензентам (Василий Петрович изящно покивал в сторону Федора Юлиановича и Курдюмова-сына) — по двадцать минут, для выступления в прениях — десять. Работу совета предлагается закончить в семнадцать ноль-ноль.

Возражений не последовало. Председательствующий пригласил докладчика на трибуну, напоминавшую формой крышку лакированного гроба, поставленную «на попа».

Жебелев откинул пятерней волосы, беззастенчиво выпил полстакана «Боржоми», купленного на средства ученого секретаря, и доложил, что произведенные сектором научные исследования вопроса применения сборных железобетонных конструкций в промышленном строительстве свидетельствуют, что в отдельных случаях такое применение наносит прямой ущерб.

— В угоду модным лозунгам односторонне понятой индустриализации строительства пропагандируется практика огульного, безоговорочного применения сборного железобетона без учета конкретных особенностей места строительства и его специфики. Кроме прямых убытков, она привела к вытеснению так называемых «неиндустриальных материалов», в частности кирпича. Если вглядеться пристальнее, товарищи члены ученого совета, то в основе это напоминает известные попытки в целях экономии строить дома без лифтов или продвигать кукурузу за Полярный круг.

Услышав про кукурузу, члены совета перестали шептаться, скинули привычную дремоту и любопытно уставились на докладчика.

Бортнев поправил очки и попросил Жебелева воздерживаться от легковесных аналогий.

— Конечно, это не для стенограммы, — поспешно добавил он.

Жебелев усмехнулся и заявил, что коль скоро он имеет честь выступать в такой представительной аудитории, то будет называть вещи собственными именами.

— Проведенными исследованиями мы ставили частную задачу, — продолжал Николай Павлович, — определить экономическую эффективность применения сборных железобетонных и металлических конструкций трех конструктивных элементов — ферм, подкрановых балок и колонн. Результаты исследования дают основание утверждать, что линия огульного применения железобетона является крупной научной ошибкой нашего института, а точнее — отдела экономических исследований, руководимого товарищем Лаштиным. Этот факт надо честно признать и исправить.

Жебелев взял указку и, тыкая ею, как мушкетерской шпагой, в разноцветные таблицы, диаграммы и графики, пошел вдоль стены, где на стендах был развешан иллюстративный материал.

Члены ученого совета, как подсолнухи за движением солнца, поворачивали головы вслед за Жебелевым, расхаживающим от плаката к плакату.

Подтверждая слова цифрами, индексами стоимости и формулами экономических зависимостей, Жебелев доказывал, что металлические конструкции во многих случаях эффективнее, чем сборный железобетон. Если же учесть затраты на монтаж и анализировать с учетом стоимости конструкций «в деле», то картина получалась еще более убедительная.

Бортнев внимательно слушал Жебелева и мысленно одобрял научную обстоятельность проведенных исследований и их логику. Он снова с хорошей завистью вспомнил те времена, когда был таким же простым руксеком и с увлечением занимался вопросами строительной механики. Теперь приходится слушать и завидовать, как другие дело делают, а самому только позванивать в колокольчик и следить, чтобы не было непродуманных выражений. Провалилась бы в тартарары вся эта текучка, которую человек получает вместе с директорским креслом, как обязательное приложение.

Зиновий Ильич беспокойно скрипел стулом. Доклад был серьезнее и глубже, чем он предполагал. В сообразительности Жебелеву не откажешь, тезисы, хитрец, написал обтекаемо, без лишних цифр и фактических данных. Всю артиллерию спрятал до заседания совета в плакатах, графиках и диаграммах. Теперь же, расставив ее по фронту, дубасил совет кинжальным огнем.

— Получается, с точки зрения элементарного смысла, — гремел в притихшем зале голос Жебелева, — научно обоснованная глупость. Вместо того чтобы сделать балку из металла, мы этот металл переводим на арматуру, потом заливаем его в бетон, утяжеляем конструкцию раз в десять, кряхтим, чтобы довезти такую махину на место, транспорт гробим и на монтаже мучаемся. И это называем индустриализацией! Еще ругаем друг друга, что дорого у нас строительство, что стоимость его не снижается. Думаем не с того конца, моду ухватить стараемся. Да ладно бы ухватить — еще не беда. Беда в том, что моду стремимся перевыполнить. Кто на травополье перевыполнял, кто на вейсманизме-морганизме, а мы на сборном железобетоне перевыполнить взялись…

Когда Жебелев закончил, в зале так и осталась настороженная тишина. Так иногда бывает в театре, когда до самого последнего момента не угадать, взорвется ли зал аплодисментами или оскорбительным свистом.

Бортнев мгновенно сориентировался и, не дав разразиться эмоциям, предоставил слово первому рецензенту.

Федор Юлианович заявил, что по ознакомлении с материалом у него не возникло оснований заподозрить автора в необъективном подходе. Похвально то, что автор — скромный человек и поставил частную, узкопрактическую задачу. Тезисы написаны хорошим языком и читаются, если он позволит сказать откровенно, как интересная техническая повесть. Что же касается сути дела, то надо верить докладчику. Он исследования проводил, ему, как говорится, и карты в руки. Критическую же оценку в принципе надо приветствовать, ибо истина рождается только в споре, а здесь этот элемент присутствует в необходимой степени. Что же касается существа разногласий, то в данном случае совету надо выслушать обе стороны.

— Пер аспера ад астрам, — многозначительно процитировал Федор Юлианович не очень подходящее к рассматриваемому вопросу латинское изречение, вытащил клетчатый платок, сморкнулся и перевел дух. — Вместе с тем я позволю высказать несколько критических замечаний. — Федор Юлианович напряг голос и ткнул указкой в ближний к трибуне плакат: — Здесь в иллюстративном оформлении не следовало использовать сетчатую номограмму. Более правильным для таких случаев было бы употреблять номограмму из выявленных точек. Сетчатая номограмма, уважаемые коллеги, представляет узкий пучок линий в заданных пределах, и это затрудняет наглядное пользование плакатом. Можно, конечно, было использовать и циркульную номограмму, но там, к сожалению, всегда надо помнить, какие пары шкал связаны между собой. А это затруднительно… Весьма затруднительно.

Федор Юлианович закончил выступление и ушел под опеку Розалии, тотчас же заставившей его проглотить какую-то таблетку.

Курдюмов-сын с первых же слов высказал полное несогласие с выводами докладчика. Он заявил, что располагает данными экономического эффекта применения сборного железобетона в масштабе строительства по народному хозяйству в целом, и выразил удивление, что докладчик в столь странной форме позволил себе поставить под сомнение всем известный документ, утвержденный коллегией министерства.

— Коллегией, товарищи члены ученого совета! — повторил Курдюмов. — Ответственным и авторитетным органом, решения которого никто не имеет права опорочивать. Документ определяет генеральную линию индустриализации, и мы с вами должны стоять на страже этой линии. Докладчик избрал весьма своеобразный, метод защиты собственных научных измышлений! Он, видите ли, ставит частную задачу. Хитро задумано, товарищ Жебелев! Не выйдет! Частным примером вы не опровергнете принципиальной, проверенной практикой строительства установки.

— Да я же в принципе не против железобетона, — не выдержал Жебелев. — Зачем же карты передергивать!

Бортнев торопливо зазвонил в колокольчик. Курдюмов оставил реплику без внимания.

— Докладчик проявляет удивительную близорукость. Неужели он, руководитель сектора, кандидат наук, коммунист, не может понять, что развитие сборного железобетона оправдано, кроме всего, конъюнктурными соображениями, недостатком металла для нужд развивающегося народного хозяйства. Нельзя иметь в виду только голый экономический расчет, хотя последнее я, разумеется, не скидываю со счетов. — Курдюмов выпил воды и продолжал:

— Я настойчиво обращаю внимание членов ученого совета, что мы сегодня присутствуем при попытке за счет единичных фактов, надо сказать, умело подобранных, опорочить внедрение сборного железобетона в строительство. Я не могу согласиться с такой постановкой вопроса. Но поскольку на поверхность пробились подобные научные, извините, сорняки, полагаю, что необходимо принять решение, чтобы продолжить исследования, подтвердить истину и тем самым выполоть на нашем поле эти сорняки.

Лаштин облегченно вздохнул и вытер платком вспотевшую, брусничного цвета лысину.

— Нельзя согласиться и с утверждением докладчика, что институт допустил научную ошибку. Экономическая наука, окруженная в настоящее время особой заботой, стремительно поднимается на новые ступени. Исключая сегодняшний вопрос, которому я уже дал надлежащую оценку, полагаю, что новейшие научные достижения всегда могут уточнить ранее полученные результаты. Это естественно, и очень странно усматривать в этом ошибку.

«Умен, — подумал Жебелев. — Мостик себе все-таки позади оставляет».

— Вот с такой объективной точки зрения нам надо сегодня оценить громадную и положительную работу, выполненную отделом экономических исследований института, руководимого уважаемым Зиновием Ильичом.

«Перебрал», — досадливо подумал Зиновий Ильич и улыбнулся комплименту.

В заключение Курдюмов выразил неудовольствие общим тоном доклада и сообщил, что такой прискорбный для репутации института факт он будет вынужден довести до сведения руководства министерством.

Бортнев от имени членов ученого совета сразу же выразил сожаление об упомянутом рецензентом факте и заявил, что несдержанность в выражениях впредь никогда не будет допущена на заседаниях ученого совета.

— Деликатно, значит, надо выражаться, — с усмешкой сказал Коршунов, появившись на трибуне вслед за Курдюмовым. — Вы бы, товарищи члены ученого совета, послушали, как монтажники выражаются, когда железобетонные махины монтируют. Приезжайте, товарищ Курдюмов, к нам на участок, послушайте и доведите до сведения руководства… До сведения милиции только, пожалуйста, не доводите, а то схлопочут ребята по пятнадцати суток… А до сведения министерства надо довести, польза будет.

Лаштин впился глазами в третьего рецензента, ни капельки не походившего на обещанного ему Казенновым «прораба».

— Насчет конъюнктурных соображений тут говорили… Мол, нехватка металла есть, так, по-моему, это — сплошная неувязка. Если наука себя по конъюнктуре подгонять будет, так на кой ляд, извините, такая наука нужна? Конъюнктуру мы, товарищ Курдюмов, тоже понимаем. Голова есть, не в лесу живем. Это так, к слову… Я считаю, что нельзя нищету возводить в научную добродетель, это во-первых. А во-вторых, как здесь уже было сказано, железобетонные конструкции во многих случаях металла требуют столько же, как если бы их просто металлическими сделать. Вот вам и учет конъюнктуры. Вроде тришкина кафтана получается. Тот хоть просто кусок от полы на рукава переставлял, а мы, сверх того, еще и заплатки накладываем от мамкиной кацавейки. Дали насчет железобетона промашку. Прямо и надо признать. Хоть с высоты науки смотри, хоть с уровня практики, все равно видно, что в луже сидим.

Председатель позвонил и попросил уважаемого рецензента выбирать более приемлемые выражения.

— Ничего, поте́рпите, — отмахнулся Коршунов и ослабил узел модного галстука. — Раз меня с участка вытащили, так слушайте, что я буду говорить. Я полностью поддерживаю мысль докладчика о том, что сборный железобетон надо использовать с умом и снять ненужные ограничения по применению металлических конструкций. Этот документ, которого здесь просили не касаться, — самая настоящая мура. Сморозили, не подумав, а теперь, видите ли, требуют сторонкой обходить, чтобы не запачкаться. Кому-то пачкаться не хочется, а мы из-за этого маемся на участке. Второй квартал отставание по плану, затраты возросли. — Коршунов достал справку, подготовленную Лидой Ведутой, и зачитал цифры. — Вот во что нам единичные факты обходятся. Других у нас нет, сплошь только единичные… Раз ошибка вышла, надо поскорее исправлять. Нечего тень на плетень наводить. Кому от этого прок? Может, товарищ из министерства за свое креслице опасается?

Курдюмов вскочил и попросил председателя оградить его от оскорблений, иначе он покинет заседание совета.

Бортнев усмехнулся, позвонил в колокольчик и предупредил Коршунова, что может лишить его слова.

Казеннов боялся поднять глаза, чтобы не встретить испепеляющего взгляда Лаштина.

Члены ученого совета со вниманием слушали Коршунова. Они забыли о солидности, об ученых званиях и степенях, о важности представляемых ими научных учреждений. Вытягивали шеи, поворачивали стулья, сбивая их четкие ряды, чиркали что-то на бумажках, просили друг друга посторониться и не загораживать.

— Здесь идет принципиальный спор, — продолжал Коршунов. — Конечно, вы можете лишить меня слова, по от этого вопрос не исчезнет. Вам все равно придется принимать решение.

В зале пахло назревающим скандалом.

Бортнев прочитал подготовленный Лаштиным и Казенновым проект решения. Проект был сработан на манер ответственного подшипника: «… Имея в виду… Представляется необходимым учитывать… Есть основания полагать… С другой стороны, из этого не следует непременное обстоятельство…»

Бортневский карандаш зло поставил на повестке жирный красный крест. Поставил, а оторваться не мог, не нашел сил и продолжил крест в хитроумную завитушку.

— Я полагаю, что присутствующие здесь действительно знают практику строительства, и они, без сомнения, поддержат разумные предложения докладчика.

У Коршунова истек полагающийся ему регламент. Два раза Бортнев поднимался за столом с часами в руках, но из переполненного зала единодушно неслось:

— Продлить!

— Пусть говорит!

— Дайте высказаться!

Самое удивительное, что к этим неорганизованным выкрикам присоединялись покладистые, много раз проверенные на дисциплинированность члены ученого совета.

Заседание выходило из-под контроля, угрожало стать неуправляемым, как корабль с заклиненным рулем.

— Что же это такое, товарищ Казеннов? — сиплым шепотом спросил Бортнев ученого секретаря, словно тот был лично виновен в происходящем. — Это вы разговорчивого товарища откопали?

Иван Михайлович беспомощно пожал плечами. Чуял же он, что совет пойдет вкривь и вкось. Нельзя было выносить на обсуждение такой вопрос. Тут никакой организационной подготовкой не спасешься. Надо было бы спустить его тихонечко на секцию или расширенную рабочую группу. Предлагал начальству, не послушали. Теперь его хотят сделать виноватым. С прорабом-рецензентом он дал промашку. Все этот Жебелев подстроил. С виду прост, а вот такой орешек подкинул, что неизвестно, как его и разгрызть.

Лаштин нервно перебирал бумаги. Лицо его было растерянным. Меховая выпушка вокруг лысины встопорщилась, на лбу блестел пот. Курдюмов торопливо, как студент, записывающий лекции, строчил в блокноте.

Жебелев ласково поглядывал на Коршунова, сумевшего активно склонить совет к поддержке предложения.

Но тут Коршунов допустил ошибку. Как клякса в тетради по чистописанию, она смазала апофеоз его выступления.

Разгоряченный рецензент напоследок заявил, что вообще странно, что такие вопросы обсуждаются на ученом совете. У них на участке в этих делах любой бригадир без всякой подсказки разберется.

— Лучше разберется, чем иные профессора, — запальчиво выкрикнул Коршунов.

Это было незаслуженное оскорбление аудитории, где три четверти наверняка носили ученые степени и звания, а остальные, за исключением Славки Курочкина, имели высшее образование.

В зале возник глухой ропот. Члены ученого совета, как по команде, отвернулись от Коршунова и сосредоточенно занялись развлекательным уничтожением бумажных запасов, разложенных на столе.

Лаштин оживился и перестал перебирать бумаги. Бортнев поправил очки и, уловив изменение обстановки, сразу сообразил, как восстановить дисциплину и порядок на заседании.

Когда Коршунов кончил, он не дал ему уйти с трибуны.

— Будут вопросы к рецензенту? — спросил Бортнев.

Члены совета сразу же ухватили палку, кинутую председательствующим. Они попросили уважаемого рецензента разъяснить некоторые неясности в его темпераментном выступлении. Петр Константинович спросил, как учтены в оглашенных рецензентом калькуляциях затраты по вертикальному транспорту? Использована ли для этого известная формула Ираклия Бенедиктовича или допущен прямой счет?

Илья Никитич поинтересовался, как применительно к данным калькуляций изменится «сигма» при счете приведенных затрат, с учетом «бета-прим» в натуральных единицах измерения? Какой принят при обсчете нормативный коэффициент эффективности и как учтены средневзвешенные капитальные вложения в производство конечной продукции в рублях на кубический метр железобетона?

Умненькими вопросами члены ученого совета превратили трибуну в эшафот и принялись довольно натурально сечь строптивого рецензента, швырнувшего булыжник в науку.

Сначала Коршунов пытался выкрутиться. Но после того как в зале раздался откровенный смешок, вызванный теоретической неграмотностью, Женька понял, что от битья ему не уйти. Помянув недобрым словом Утехина, втравившего его в эту историю, он стал резать напрямик:

— Не знаю.

— Ответить не могу.

Жебелев попытался помочь Коршунову, но Бортнев пресекал все попытки спасения утопающего.

— Вопрос адресован рецензенту, — коротко уточнял он.

Лешка Утехин улизнул из зала, чтобы не видеть сцены избиения младенца. Когда наконец Коршунова отпустили с трибуны, он кинулся искать институтского друга. Но Утехин надежно укрылся среди шкафов архива, расположенного в подвальном помещении. Он знал, что сейчас ему нельзя попадаться на глаза Коршунову. Надо дать ему недельку остынуть.

Председательствующий объявил перерыв.

Глава 19. После перерыва

После перерыва слово взял Лаштин. Он выразил глубокое сожаление, что рецензент оказался не в состоянии разъяснить некоторые существенные положения своего выступления.

— В этом, товарищи, наша вина. Институт недостаточно популяризирует достижения науки, мало разъясняет уважаемым практикам теоретические основы экономики строительства. Необходимо активнее пропагандировать достижения научно-теоретической мысли, чтобы не было фактов такого… э-э… невежественного заблуждения. Это тем более недопустимо, как мы сегодня еще раз убедились, что слабая теоретическая подготовка руководящих кадров среднего звена приводит к ошибочным, вульгарным взглядам в таком важнейшем вопросе, как применение сборного железобетона. Огорчительно, товарищи члены ученого совета, сознавать и то обстоятельство, что некоторые научные работники используют недостаточную теоретическую подготовку строителей для поддержки сомнительных научных концепций.

«Круто взял, — подумал Жебелев, дергая себя за мочку уха. — Хватит ли дыхания такой подъемчик одолеть?»

Умело оперируя «сигмой», «бета-прим» и формулой Ираклия Бенедиктовича, Лаштин принялся доказывать, что предложения Жебелева и цифры убытков, сообщенные Коршуновым, надо рассматривать как обычные исключения, имеющиеся в любом правиле. В этом аспекта чрезвычайно ценны мысли товарища Курдюмова, где имеется масштабность охвата явлений, где дан анализ картины в целом по народному хозяйству.

— Главное же — защита центральной линии индустриализации — это сборный железобетон, — гордо заявил Лаштин, словно он явился творцом индустриализации строительства. — Ради центрального направления, ради его идейного звучания должно, товарищи, пренебречь частностями. Я надеюсь, что ученый совет поддержит меня и не позволит ни частным, ни ограниченным, ни единичным способом подрывать большой и принципиальный вопрос…

— Не о том же речь! — крикнули из зала.

— Не искажайте мысли докладчика!

Бортнев позвонил в колокольчик. Зиновий Ильич терпеливо и снисходительно подождал, пока утихнет этот анархистский, недопустимый для ученого совета шум.

— Мы не позволим подрывать вопрос, — повторил он. — Не позволим ставить под сомнение авторитетный документ, открывающий «зеленую улицу» сборному железобетону!

Затем Лаштин откашлялся и заявил, что, несмотря на все сказанное, он не считает себя вправе отмахнуться и от сомнений, прозвучавших в докладе Жебелева. Раз есть неясности, надо продолжить научные исследования.

— Не исключено, товарищи, что накопление фактов и совершенствование методологии изучения вопроса приведет к необходимости внести уточнения. Таково закономерное движение науки. В настоящем же виде, без проведения дополнительных исследований, предложения Жебелева представляют в их натуральном виде мелкое, не заслуживающее внимания, починочное мероприятие, а не результат серьезного исследования проблемы в целом.

Бортнев скомкал перечеркнутый проект решения и попросил у Казеннова новый экземпляр. Вчитавшись в формулировки, он подумал, что в основе, пожалуй, они как раз подойдут. Конечно, при доработке надо кое-что конкретизировать, снять в отдельных абзацах рыхлость. А в целом подходяще, мудро проект составлен.

— Кроме того, — продолжал Зиновий Ильич, которому теперь благожелательно внимали члены совета, — я рекомендовал бы предложения Жебелева не направлять в руководящие органы. Они для этого недостаточно обоснованны и вески. Не тянут они, товарищи, по крупному счету, не могут служить основой для принятия важных решений.

Выступление Лаштина поддержал Илья Никитич. Грузный, с седой шевелюрой, он встал за столом с зеленым сукном и с ходу усомнился в данных двух плакатов, заявив, что для выведения подобной координаты фактических затрат мало графических точек.

— Больше надо, много больше, — веско сказал он. — Это обстоятельство, а также гуманные мысли заставляют меня полностью солидаризироваться с выступлением Зиновия Ильича.

С Ильей Никитичем солидаризировалась экономический доктор Елизавета Сергеевна. Технический доктор Петр Константинович признал, что в докладе Жебелева есть рациональное зерно и высказанные предложения о продолжении исследований, несомненно, разумны, пожелал совету еще раз вернуться к данному вопросу и уже тогда решить его конкретно.

Перспективные кандидаты второго ряда воздержались от выступлений, так как им предстояло защищать докторские диссертации. В предвидении такого ответственного момента они были предельно сдержанны в публичных местах.

Третий же ряд, почуяв, что совет возвращается в привычное дремотное лоно, надежно управляемое председателем, разбрелся по коридорам курить и обмениваться новостями.

Приглашенные на совет, ранее имевшие намерение кинуться в драку за Жебелева, малость поостыли еще во время профессорской экзекуции, устроенной Коршунову. Вылезешь на трибуну, а тебе подкинут какую-нибудь новую «сигму» или «бета-прим» и выставят перед народом настоящим дураком. У этих стариканов в запасе всякого хитрого добра навалом. Ткнут в нос вопросик, и будешь, как Коршунов, краснеть и заикаться. У Жебелева голова правильно мыслит, но, может быть, он в самом деле поторопился. Может, лучше продолжить исследования, собрать больше материала для окончательных выводов. Столько лет эти проклятущие махины монтировали, еще полгодика погодить можно, не обедняем в конце концов. Планы, слава богу, каждый год перевыполняем, по темпам роста впереди идем…

Несколько смельчаков вылезли на трибуну, но с ними легко управился Бортнев. Он давал им широко развернуться на вводных мыслях, а когда они переходили к существу, оказывалось, что у них истек регламент. После выступления Коршунова члены ученого совета никому, кроме самих себя, регламент не продлевали.

— Что же это такое, Николай Павлович? — взволнованно шептала Инна Замараева, подсевшая к Жебелеву. — Гробится же наш вопрос… Чего же вы молчите? Ведь у нас же все-все правильно.

— Не волнуйтесь, Инна Александровна, — успокаивал Жебелев расстроенного старшего инженера. — Мы на этом воевать не кончим.

— Может, мне выступить?

— Нет, прошу вас, — испуганно остановил Николай Павлович благородный порыв Инны. — Вы уже недавно выступали.

Инна опустила голову.

— Если Коршунова они не пожалели, — решил утешить Жебелев преданную сотрудницу, — из вас, Инна Александровна, люля-кебаб сделают… Вы ведь насчет всяких «сигм» не крупный специалист.

Николай Павлович понимал, что вопрос провалился. Как здорово начал Коршунов, и вот — неожиданный конфуз. Надо было перед выступлением просветить парня. Предупредить, что члены совета — народ деликатный. Между собой они могут поцапаться и употребить всякие словеса, но от других невежливого обращения не потерпят.

Лаштин и Курдюмов хитро закрутили. Вроде и опровергли доводы Жебелева и вроде правоту его в какой-то мере признали. «Продолжить научное исследование вопроса» — против такого фортеля что возразишь? Лаштину важно добиться, чтобы ученый совет не вынес предложения Жебелева на рассмотрение министерства, чтобы не была отменена инструкция об ограничениях по применению металлических конструкций. За этой бумагой он как за каменной стеной. Пока она действует, его и десять Жебелевых с места не сдвинут.

Николай Павлович дернул себя за ухо и решил, что подерется насчет формулировки постановления ученого совета.

Когда прения были окончены, выступил председатель совета, доктор технических наук Бортнев. Он с удовлетворением отметил, что на заседании развернулась плодотворная научная дискуссия.

— Я не специалист-экономист, и мне трудно уловить все тонкости того, что явилось предметом обсуждения. Но тем не менее я позволю высказать некоторые соображения. Мне представляется, что на основе отзывов и на базе выступлений можно обобщить ход нашего заседания примерно следующим образом. В первую очередь можно отметить актуальность представленной на рассмотрение работы, а также поблагодарить ее участников за научную инициативу. — Бортнев поправил очки, отхлебнул глоток боржоми и продолжил, заглядывая в подготовленный проект решения. — Мы много раз спешили, товарищи члены ученого совета. Давайте же сегодня не принимать поспешных решений… Мне представляется, что надо сделать какой-то срез по сегодняшнему состоянию вопроса и дать правильный прогноз, который бы ориентировал нас на определенный промежуток времени. Конечно, вне всякого сомнения, поисковые исследования надо продолжить. Но глубоко вряд ли есть основания влезать. Сборный железобетон тут в сумме побьет. Надо откровенно признаться, товарищи, что в перспективе у нас, кроме сборного железобетона, ничего нет.

— Не в том же суть! — крикнули из зала.

— Правильно, — уклончиво отозвался Бортнев. — Я просто хочу констатировать, что ни у докладчика, ни у рецензентов, ни у выступающих не было возражений против принципиальной концепции на применение железобетона в строительстве… Если разрешите, мы сформулируем наши выводы в таком духе, как это было высказано и докладчиком, и товарищем Курдюмовым, с учетом, конечно, ценных мыслей всех выступающих на ученом совете.

Довольный, что совет возвратился в привычное русло, не поддался анархии, которую хотели ему навязать, Василий Петрович зачитал подготовленный проект решения. Пункты в нем были сформулированы столь туманно, что при желании их можно было толковать расширительно — в пользу Жебелева и ограничительно — в пользу Зиновия Ильича Лаштина. Все зависело от того, кто их будет толковать. В этой тонкости заключалась мудрость проекта решения. Ибо толковать его в министерстве будут Лаштин и Курдюмов.

Но тут случились неожиданные вещи. По проекту решения слово попросил Ираклий Бенедиктович, чью формулу не знал Коршунов. Вынув изгрызенный мундштук с потухшей сигаретой, он сказал скрипучим голосом:

— Я был участником многих совещаний на подобные темы. Всегда председательствующие отмечали, что была интересная научная дискуссия, плодотворный обмен мнениями и после этого было, Василий Петрович, дипломатическое решение о продолжении научных исследований. Уже не раз мы топили живые мысли в дискуссионной жвачке, вместо того чтобы открыть им дорогу в жизнь. Вопрос, который мы сегодня рассматривали, особенно актуален, мы обязаны были в откровенном и свободном обмене мнениями найти тот путь, чтобы немедленно использовать в практике строительства уже полученные результаты. Это задача, это гвоздь экономической науки. Будет она идти впереди технической политики, будет оказывать на нее влияние — она будет наукой, а начнет семенить вдогонку, это уже не наука, а, извините, ливерная колбаса.

В зале снова оживились.

— Я настаиваю, чтобы в решении была дана необходимая степень конкретизированных рекомендаций. Я не против продолжения научных исследований. Но давайте, товарищи, снимем сливки с уже надоенного молока.

Ираклий Бенедиктович сел в настороженной тишине.

Лаштин потянул было руку, чтобы возразить насчет предложения по уточнению проекта решения. Но тут произошло еще одно необычное событие. В зал заседания вошел первый заместитель министра, сопровождаемый растерянным старшим референтом.

Бортнев выронил проект решения и поспешил навстречу неожиданному гостю. На полдороге он обернулся и сверкнул очками на ученого секретаря. Казеннов догадался освободить свой персональный стул рядом с председательствующим и нырнул в третий ряд, где было теперь достаточно мест.

— Прошу вас, Иван Лукич! — Бортнев проводил заместителя министра на подобающее ему место и лаконично информировал его о рассматриваемом вопросе.

— Может быть, желаете высказаться?

— Нет, продолжайте, пожалуйста… Я, к сожалению, безнадежно опоздал. Рассчитывал к началу приехать, а вот получилось так, что и хвост едва ухватил… Я лучше послушаю.

Продолжать было трудно. Бортнев понимал, что первый заместитель министра неспроста явился на заседание ученого совета.

Лаштин снова стал перебирать бумаги. Курдюмов-сын подобрал вытянутые ноги и инстинктивно покосился на дверь.

Бортнев решил потянуть время. Минут десять он говорил о важности методологической стороны решения, основанной на фундаментальных теоретических выводах. Вновь были упомянуты «сигма», «бета-прим» и формула Ираклия Бенедиктовича.

Василий Петрович говорил и пристально всматривался в лицо первого заместителя министра. Но Иван Лукич был непроницаем, как статуя этрусков.

Председательствующему ничего не оставалось, как снова зачитать проект решения.

— Конечно, при окончательном редактировании, — поспешно оговорился он, — следует учесть правильное замечание Ираклия Бенедиктовича и дать необходимую степень конкретизированных рекомендаций… Пока предлагается данный проект принять за основу.

Жебелев предложил включить в проект решения пункт о снятии ненужных ограничений по применению металлических конструкций в строительстве.

— Вряд ли это целесообразно в такой категорической форме, — мягко сказал Бортнев, покосившись на первого заместителя министра. — Это компетенция министерства, и мы не можем навязывать свою точку зрения.

Иван Лукич непонятно усмехнулся и поскреб согнутым пальцем шишковатый нос. Предложение Жебелева отклонили большинством голосов.

— Жаль, что наука меня не поддержала, — сказал после голосования первый заместитель министра. — Я сегодня передал на рассмотрение коллегии материал по вопросу отмены ненужных ограничений по применению металла в строительстве. Я считаю, что товарищ Жебелев правильно и своевременно поставил вопрос.

Вечером, после столь неожиданно закончившегося ученого совета, Лаштин снова брел в одиночестве по осенним улицам. Он думал о совете, о напрасно потраченных деньгах на коньяк «Ереван» и об усатой, тупо соображающей аспирантке, которую ему подсунул старый друг.

Инна Замараева вечером писала письмо в периферийное строительное управление, где красочно и ярко излагала победу, одержанную на ученом совете.

Лешка Утехин планировал встречу с Лидой Ведутой в ближайшую пятницу, а не через две-три недели, как думал днем.

Бортнев и Казеннов сидели под замком в кабинете и конкретизировали проект решения, чтобы максимально приблизить его к той новости, которую сообщил первый заместитель министра.

Глава 20. Начало конца

Утром секретарь принесла почту. Только завидные физические данные позволяли ей выполнять эту ежедневную обязанность. Доставка входящей и исходящей корреспонденции в кабинете директора происходила с нарушением трудового законодательства, запрещающего женщинам переноску тяжестей свыше двадцати пяти килограммов.

— И вот еще, Василий Петрович, — секретарь положила перед Бортневым листок бумаги. — Сам принес…

Увидев знакомый бисерно-четкий почерк старшего научного сотрудника Восьмакова, директор почувствовал знакомую сосущую боль под ложечкой. Но невиданная краткость заявления возбудила директорское любопытство и потрясла Бортнева. Петр Петрович Восьмаков просил освободить его от занимаемой должности в связи с уходом на пенсию.

— На пенсию? — не веря собственным глазам, переспросил Бортнев.

— На пенсию, — подтвердила седовласая секретарша. — В приемной сидит… Буду, говорит, на заслуженном отдыхе.

— Неужели считает, что перетрудился? — изумился Бортнев и перечитал заявление.

Никто из научных работников института, облеченных учеными степенями, добровольно не рвался на заслуженный отдых, хотя у многих из них был необходимый, даже с излишком, возраст и стаж трудовой деятельности.

Но у них было и благоразумие, удерживающее их от подобного опрометчивого шага. Пока ноги, пусть и не очень резво, носят по тротуарам, остепененный научный сотрудник ни за что не согласится стать пенсионером.

Для этого есть веские причины.

Когда такому работнику переваливало за шестьдесят, он более активно начинал ощущать заботу и уважение окружающих, почтительность младших по возрасту и либерализм сурового отдела кадров. Его не обременяли работой, регулярно предоставляли «библиотечные» дни, молчаливо продлевали обеденный перерыв, включая в него не только время, необходимое для принятия пищи, но и освежающий сон. Как должное воспринимали частые отлучки по служебным делам в учреждения с неразборчивыми названиями и охотно утверждали к оплате бюллетени.

Не только разница между получаемым окладом и пенсией удерживала этих работников от необдуманных шагов. Истинные причины были значительнее и благороднее.

Потенциальные пенсионеры из числа остепененных работников боялись оторваться от любимого коллектива по той простой причине, по которой старая умная буренка никогда не отбивается от стада.

Коллектив давал заслуженным членам то, что угасало у них на склоне прожитых лет, — жизненные силы. Окруженные пять дней в неделю энергичными и жизнерадостными старшими (и просто) инженерами, экономистами и техниками-лаборантами, они ощущали себя в гуще бурно текущей жизни, получали некие флюиды, бесплатные и ненормированные порции эликсира жизни. Очаровательные молодые и среднего возраста сотрудницы, густо населяющие научно-исследовательские институты, заставляли потенциальных пенсионеров аккуратно бриться по утрам, менять сорочки и галстуки, вспоминать дореволюционные комплименты и расправлять плечи, сгибающиеся под грузом прожитых лет. Улыбки этих созданий вызывали ответный блеск в потухших пенсионерских очах, побуждали покупать к праздникам цветы и в подходящих случаях по-отечески прикладываться к розовым щечкам.

Коллектив не только вливал силы. Он защищал своих уважаемых членов. Стоило сотруднику дня три не появиться на работе, как к нему летела группа в составе страхделегата, сослуживца по сектору и нескольких активных общественников. Они приносили заботу, фрукты и кондитерские изделия, приобретенные на безвозмездные ассигнования месткома. Если же болезнь одолевала, коллектив делал то, что не в состоянии были сделать жены, сыновья, дочери, снохи, племянники и друзья детства. Коллектив добывал редчайшие лекарства, помещал в специализированные клиники, обеспечивал консультации профессоров медицины и ведущих специалистов по радикулиту и гипертонической болезни.

Совершенно очевидно, лишь чрезвычайные обстоятельства могли вынудить кандидата наук подать подобное заявление. Тем более что Восьмаков не только самостоятельно передвигался, но и занимался физкультурой.

— Пригласите, пожалуйста, Петра Петровича ко мне, — торжественным голосом сказал Бортнев.

Секретарь прошла к двери и широко распахнула ее, чего никогда не делала из боязни, что в кабинет проскользнет какой-нибудь ненужный посетитель.

— Петр Петрович, — сказала она, — вас просят.

В приемной возникла тишина. Никто из сидящих здесь еще не слыхивал, чтобы рядового посетителя, скромно устроившегося в углу, так любезно приглашали в кабинет.

Петр Петрович встал, пригладил седые виски и осторожно, словно под ним был скользкий ледок, проследовал в кабинет Бортнева.

Все это было так необычно, что никто из посетителей, сгрудившихся в приемной, не сделал попытки воспользоваться широко раскрытой дверью.

Пока Петр Петрович шел по кабинету, у Бортнева все-таки сработал инстинкт самосохранения, и он поставил на заявлении резолюцию, удовлетворяющую просьбу.

Затем он встал, сердечно поприветствовал Петра Петровича, усадил его и справился о здоровье.

— Нормально, — ответил Восьмаков, нервно сплетая и расплетая пальцы. — Вчера в бассейне стометровку плыл, в оздоровительной группе. Нормально здоровье.

— А это? — директор поднял и опустил заявление старшего научного сотрудника.

— Тут, Василий Петрович, другое, — Восьмаков дернул плечом и тихо добавил: — Как бы вам получше разъяснить?.. Помните, я докладную записку подавал? Месяца два назад… Вы ее по профсоюзной линии пустили для проведения теоретической конференции… Состоялась конференция… Позавчера состоялась.

Голос Петра Петровича дрогнул беспомощно и жалко, как у обиженного ребенка. Комкая слова и дергая плечом, он рассказал Бортневу о конференции.

— Вечеров десять просидел я в фундаментальной библиотеке, — признался Петр Петрович. — Готовился.

Восьмаков заново просмотрел первоисточники, выискивая доказательства собственных предложений. Напрягая немолодые уже глаза, вчитывался в петитный текст пожелтевших комментариев, не пропустил ни одного подстрочника, ни одного реферата.

Он тщательно подготовил доклад. Лучшее из всего, что он сделал за последние десять лет. Это была лебединая песня научной логики, изукрашенная аргументацией, ссылками на авторитеты, подкрепленная цитатами. Доклад блестяще подтверждал точку зрения Петра Петровича, что принятый термин «строительно тире монтажные работы» ошибочен и должен быть заменен термином «строительные и монтажные работы».

— Двенадцать человек на конференцию пришло, — сказал Петр Петрович, снова дернул плечом и опустил седую крупную голову. — За три дня было объявление вывешено, лично всех руководителей секторов обзвонил. Двенадцать человек…

— Маловато, — согласился Бортнев. — Местком тут, видимо, недоработал.

— А ведь вопрос был исключительно теоретический… Правильность терминологии! Это же основа экономической науки. Полагал, что молодежь активно заинтересуется. Тридцать добавочных мест в зале организовал.

Петр Петрович не признался, что горькой каплей, переполнившей его персональную чашу, явились беспардонные вопросы старшего техника-лаборанта Курочкина.

Решением профгруппы сектора Славка был принудительно направлен на научно-теоретическую конференцию. Когда Петр Петрович кончил доклад, Курочкин попросил разрешения задать несколько вопросов.

Председательствующий разрешил. Славка переступил с ноги на ногу, возвел к потолку глаза и спросил, как, по мнению докладчика, будет правильно: железобетон или железный бетон — это первое. Во-вторых, субподрядчик или субъективный подрядчик? В-третьих, накладные расходы или прикладные расходы?

Лицо Славки было серьезным, говорил он значительным тоном, делая необходимые паузы после каждого вопроса. Петр Петрович уже собрался отвечать. Но тут старший техник-лаборант плюхнулся на стул и затрясся в беззвучном смехе.

У Восьмакова свалилась пелена с глаз. Он вдруг понял издевательскую бессмысленность заданных вопросов, увидел огромный зал с двенадцатью слушателями, свирепую томительность на лице члена месткома, ответственного за производственный сектор.

Тут он осознал, что никого не интересует так тщательно и любовно подготовленный доклад, что всем безразличны его настойчивые и многолетние искания в области научной терминологии. Что сам он выглядит как извозчик на стоянке такси.

Петр Петрович собрал в папку тезисы доклада, извинился перед собравшимися, ушел домой и написал заявление с просьбой о переходе на пенсию.

— Да, терминология — важная область науки, — вздохнул Бортнев и поправил очки. — Я удовлетворил вашу просьбу… Трудно согласиться на уход такого работника, как вы, Петр Петрович… Двенадцать человек! Нет, здесь все-таки явная недоработка месткома.

Когда Петр Петрович ушел из кабинета, Бортнев вызвал начальника отдела кадров, председателя месткома и заместителя по хозяйственной части.

— Проводы устроить по первому разряду, — распорядился Василий Петрович. — Цветы подготовьте, выступления… Может, ему золотые часы подарить?

На золотые часы местком не расщедрился. Остановились на транзисторе.

— Как раз ему для туристских походов, — поддержал кадровик председателя месткома. — И адресок соорудим… Позавчера два десятка папок для адресов получили… Я Казеннова попрошу. Так, чтобы со слезой получилось… Только проводы надо в рабочее время устроить. Иначе разбегутся и конфуз будет.

Директор института согласился с разумными доводами опытного кадровика.

Оставшись один в кабинете, Бортнев снова остро ощутил бег времени. Подумал, что дочь вот-вот выйдет замуж, а сына скоро призовут в армию.

Он с ненавистью покосился на пирамиды входящей и исходящей корреспонденции. Текучка заедала так же неотвратимо, как Петра Петровича научная терминология. Когда-то Восьмаков заведовал кафедрой политэкономии в крупном институте, а вот сейчас добровольно уходил на пенсию…

Бортнев снова вспомнил о неоконченной монографии. Подошел к сейфу, вынул папку, сдул с нее пыль и решительно подумал, что с завтрашнего дня он наплюет на текучку, сядет за работу и доведет ее до конца.

Но тут в телефонном аппарате звякнуло, и Василия Петровича соединили с огромным и требовательным миром, бушующим за стенами кабинета. Звонил старший референт первого заместителя министра. Он попросил подготовить справку, сколько израсходовано металла на производство железобетонных конструкций для промышленного строительства.

— За последние десять лет, с разбивкой по кварталам, — четко диктовал старший референт. — По маркам стали и по номенклатуре изделий.

— У нас же нет таких данных, — всполошился Бортнев. — Мы же этим вопросом не занимались… За десять лет! Где же цифры найдем?

— Я передаю вам указание руководства, товарищ Бортнев, — голос старшего референта прорезался звоном легированной стали.

Трубка дрогнула в руке Василия Петровича, но он поборол минутную слабость и ответил:

— Дадим справку.

Затем вытер платком вспотевшие ладони, спрятал в сейф папку с неоконченной монографией и приказал секретарю собрать очередную «пятиминутку» руководителей отделов и секторов.

Через два часа договорились подготовить справку, положив в ее основу мудрую мысль, что если институт не знает, то никто не может знать. Такая методологическая установка позволяла действовать по «соображению», ориентироваться не только на выловленные цифры, но и на здравый смысл, позволяющий эти цифры увязать друг с другом.

После «пятиминутки» Зиновий Ильич Лаштин, оставшись наедине с директором, сообщил потрясающую новость…

— Макова освободили… Сегодня приказ подписан. Исполнение обязанностей возложено на Курдюмова. Так что Олег Валерьянович нами теперь командует.

В министерстве появилась анонимка, обвиняющая Макова в аморальном поведении. Все понимали, что бумага эта вздорная и полагается ее, попросту говоря, швырнуть в корзину. Но Вячеслав Николаевич не хотел оставить и тени подозрения на своем честном имени и потребовал создать комиссию, чтобы расследовать грязный навет.

Члены комиссии, в составе которой оказался и Курдюмов-сын, были благодушно настроены к коллеге, втянутому в неприятную историю.

Курдюмов заявил, что он возмущен недостойными подозрениями, которыми неизвестный автор пытается очернить уважаемого товарища. Он полностью согласен с тем, что полученное заявление надо швырнуть в мусорный ящик.

— Под непосредственным руководством Вячеслава Николаевича наши институты добились значительных научных успехов. Можно с уверенностью сказать, что полученные результаты, внедренные в практику строительства, дали огромный, к сожалению, не поддающийся прямому счету экономический эффект. Пользуясь тем, что Вячеслав Николаевич здесь присутствует, мне хотелось бы попросить его кратко информировать нас о наиболее важных научных достижениях. Я полагаю, что в целях объективности такую информацию мы должны изложить в справке по итогам проверки.

Члены комиссии единодушно согласились с предложением. Вячеслав Николаевич благодарно взглянул на Курдюмова.

— Собственно говоря, мое участие в развитии научных исследований, — скромно начал Маков, — состоит в общем руководстве. Диапазон исследований подведомственных мне институтов весьма широк, и, естественно, я просто не имею возможности детально ознакомиться со всеми без исключения достигнутыми научными результатами. Мне трудно выбрать для информации тему, которая могла бы заинтересовать комиссию.

Курдюмов предложил информировать об успехах в научных исследованиях по вопросам экономики строительства, которые, как ему известно, находятся под непосредственным руководством начальника отдела.

— Да, к ним я имею более близкое отношение, — подтвердил Маков.

— Ну и расскажите о них, Вячеслав Николаевич. Вы же недавно разработали, например, дельта-метод решения по открытой модели транспортной задачи оптимизации развития и размещения производства сборного железобетона. На конференции же докладывали, одобрили все… Интересно товарищам будет послушать. За вашей же подписью записка была представлена руководству. Очень перспективное исследование…

— Интересное исследование, — согласился Маков и беспомощно оглянулся по сторонам. Он помнил и записку руководству за собственной подписью и научную конференцию в зале министерства, но рассказать сейчас членам комиссии о перспективной работе по дельта-методу был не в состоянии. Напрягая память, он пытался вспомнить суть этого метода, но в голове всплывала мешанина всяких непонятных слов: матрицы, убывающие функции, рябые от множества латинских и греческих букв формулы эквивалентных затрат, алгоритмы, критические периоды, корреляционные зависимости и прочие разные хитрые штуковины, которые толком объяснить он не мог не только членам комиссии, но и самому себе.

Вячеслав Николаевич невнятно пробормотал, что не хотел бы злоупотреблять временем членов комиссии, излагая столь специфический и узкий научный вопрос.

— Ну насчет бесклинкерного вяжущего расскажите, — предложил Курдюмов.

Хотя в голове Макова клинкер все время путался с клинкетом, запорным приспособлением для трубопроводов, которое когда-то поставляла руководимая им контора, ему удалось в настороженном молчании членов комиссии кратко изложить суть данного научного открытия.

Задали еще несколько вопросов. Вячеслав Николаевич снова ощутил беспомощность, которая теперь все чаще и чаще наваливалась на него в служебном кабинете при получении очередной бумажки из подведомственных институтов с просьбой решить вопрос, о котором, он, начальник отдела, имел весьма смутное представление. Жизнь явно обгоняла его, а практика работы убедительно показывала, что не во всем можно доверяться подчиненным, даже если они носят ученые звания и ходят в должностях заместителей директора по научной работе…

Маков перепутал стоимость и себестоимость, а стендовое производство назвал стеновым. С каждым его ответом лица членов комиссии твердели, как уложенный в тело плотины бетон.

— Скажите, пожалуйста, Вячеслав Николаевич, как сейчас обстоит вопрос применения сборного железобетона? — спросил председатель комиссии.

Этот вопрос Маков знал. Знал даже с излишними подробностями. Но и здесь ему было трудно отвечать. Рухнула, как глыба снега, подточенная вешними водами, былая уверенность в правильности линии повсеместного и безоговорочного применения сборного железобетона, основанная на решении коллегии министерства и научных разработках, проводимых Лаштиным.

Что мог сказать комиссии начальник отдела Маков, если совещание по обмену опытом дружно настояло на оговорке, а первый заместитель министра заявил на заседании ученого совета, что нужно отменить ограничения в применении металлических конструкций?

Конечно, Иван Лукич и по должности и по опыту мог поставить вопрос о пересмотре решения коллегии, мог критически оценить развитие научных исследований.

А Вячеслав Николаевич разве был в состоянии предусмотреть такой поворот событий? Он же верил, что все здесь развивается правильно. Науке верил, авторитетному документу верил еще больше.

Маков вспомнил контору снабжения, где любой вопрос был ему ясен, как задачка по арифметике. Он поглядел на ожидающие лица членов комиссии и сказал, что ответить на заданный вопрос не может.

— Простите, Вячеслав Николаевич, какое у вас образование?

Маков выкатил на бритых скулах тугие желваки и сказал, что он заочно окончил Высшую кооперативную школу.

— Факультет товароведения, — беспощадно уточнил он.

Члены комиссии переглянулись друг с другом. Курдюмов опустил голову, подавленный губительным и прямолинейным признанием Вячеслава Николаевича.

— Но вы же курируете технические институты? — недоуменно спросил председатель.

— Вот именно, — подтвердил Маков, — технические… Я же себя на должность не назначал. Разве думалось, что так обернется?..

В подготовленной справке комиссия отвергла как необоснованное обвинение Макова в аморальном поведении, но сочла необходимым довести до сведения руководства дополнительные обстоятельства, выявленные в ходе проверки.

Приятель из управления кадров был не бог и не взялся вытащить Вячеслава Николаевича из пучины, куда он нырял с головой, выпустив вдобавок весьма крупные пузыри.

В институте провожали на пенсию одного из старейших работников, кандидата экономических наук, старшего научного сотрудника Петра Петровича Восьмакова.

После краткого вступительного слова Бортнева на трибуну, заполнив ее пышным телом, взобралась Розалия Строкина. Нервно прошелестев речью, отпечатанной на машинке, она пронзительно стала перечислять научные заслуги Петра Петровича Восьмакова.

В переднем ряду сидела Инна Замараева с букетом георгинов. Букет она должна была вручить Восьмакову после речи Строкиной. Рядом с Инной примостился Славка Курочкин, истинный виновник торжества, о чем он не догадывался. Славка поджимал тонкие, подвижные губы и шепотом комментировал речь Розалии.

— …Особенно много давал Петр Петрович нам, молодым специалистам, — говорила Строкина. — Собранная им в результате многолетнего труда цитатная картотека была открыта для нас в любое время.

— …Дорогой Петр Петрович не просто давал нам нужные карточки, он сопровождал это необходимыми объяснениями… Удивительная научная одухотворенность Петра Петровича сочеталась с поразительной силой воли. Особенно хорошо это видно на примере производственной гимнастики…

— В здоровом теле здоровый дух, — саркастически шептал Славка.

— …Наш местный комитет должен развить этот опыт по укреплению здоровья сотрудников, широко распространить его в коллективе…

— Чтобы быть красивой, надо страдать, — Славка уставился на пышный бюст Розалии.

— …Нам жаль расставаться с вами, дорогой Петр Петрович, — с надрывом в голосе выкрикнула Строкина. — Но мы надеемся, что никогда не порвутся незримые нити, которые связывают нас друг с другом. Мы хотим видеть вас, получать вашу неоценимую помощь!

Славка вдруг перепугался.

— Слушай, Инка, — ерзнув на стуле, сказал он, — как бы Розалия не перестаралась. Поверит Восьмаков и будет нас через день навещать.

— Отвадим, — решительно ответила старший инженер Замараева и заботливо оправила букет пламенеющих георгинов.

Под аплодисменты, раздавшиеся после речи Строкиной, она грациозно выпорхнула к столу, за которым под охраной администрации и профактива сидел Восьмаков. Инна искусно ткнулась подбородком в сухую щеку Петра Петровича, изобразив трогательный поцелуй. Оцарапала брошкой шею пенсионера и сунула ему в руки букет.

— Отдыхайте, Петр Петрович, — с чувством сказала она. — Отдыхайте и о нас не тревожьтесь.

Затем Восьмакову был преподнесен сверкающий транзистор. Вручая подарок, кадровик довольно прозрачно намекнул, что в коллективе есть еще много товарищей, имеющих право на заслуженный отдых. Если они надумают использовать это право, он вручит им не только транзистор, но и кое-что посущественнее.

Иван Михайлович Казеннов голосом диктора всесоюзного радио зачитал адрес. В нем были так умело переплетены стандартные слова новогодних поздравлений и торжественные обороты некрологов, что Петр Петрович расчувствовался и украдкой раздавил слезинку в правом глазу. Только теперь, слушая величественные адреса, он осознал, какую огромную и плодотворную работу он совершил за свою тридцатипятилетнюю научную, преподавательскую и общую сорокапятилетнюю деятельность, без остатка отданную людям.

— Подсчитать бы зарплату, которую ему за это время выплатили, — шепнул Инне Курочкин, — Еще неизвестно, что чего дороже.

— Замолкни, Славочка, — благоразумно утихомирила Инна старшего техника-лаборанта. — Можно ведь и тебе подсчитать.

Петр Петрович поблагодарил собравшихся за теплые слова и торжественно заявил, что и в пенсионном состоянии будет бескорыстно отдавать все силы и знания любимому институту.

— Достукалась Розалия, — не удержался Славка. — Нет, пусть теперь сама и расхлебывает.

Далее Петр Петрович (по прямому указанию кадровика) изложил заманчивые планы пенсионной жизни: систематическое посещение концертов и художественных выставок, занятия в оздоровительной группе, широкие туристские поездки (лично он, например, решил посетить Шотландию и Аргентину) и шефство на общественных началах над молодыми перспективными научными работниками.

— Об этом мы уже договорились с товарищем Строкиной, — с улыбкой уточнил Восьмаков.

Потом он заявил, что оставляет в дар любимому институту цитатную картотеку. Он попросил реставрировать ящики и произвести пересмотр карточек с учетом достижений экономической мысли.

— Надеюсь, что мой скромный дар будет посильно содействовать развитию научных исследований.

Петр Петрович еще раз поблагодарил руководство института и общественные организации, собрал цветы и подарки и проследовал в голубую «Волгу», ожидавшую у подъезда. В сопровождении выделенного для этой цели работника отдела кадров свежеиспеченный пенсионер отбыл из института на заслуженный отдых.

Новых заявлений об уходе на пенсию не поступило. Никто из остепененных, находящихся в соответствующем возрасте сотрудников института, больше не решился оторваться от широкой груди коллектива…

В очередную субботу Лида Ведута и Лешка Утехин смотрели балет «Спартак». Они сидели на балконе четвертого яруса, восхищались мастерством артистов, блеском декораций и взволнованной жизнеутверждающей музыкой.

В антракте Лида не вытерпела и рассказала Лешке о посещении министерства. Утехин понял наконец, почему появился на заседании ученого совета первый заместитель министра.

— Ну и пролаза же ты, Лидуха, — сказал Лешка крохотной большеглазой приятельнице. — С тобой надо уши торчком держать.

— Ага, — согласилась Лида, засмеялась и потерлась щекой о рукав Лешки, растрепав прическу. — Торчком…

После театра Утехин отправился провожать Лиду. Случилось так, что он опоздал на последнюю электричку, и ему пришлось заночевать в домике с голубыми ставнями.

Самое удивительное, что рассудительный, целеустремленный, подающий надежды младший научный сотрудник был на сей раз доволен опозданием на электричку.

Глава 21. Лаштин, Жебелев, Охомуш и другие

Зиновий Ильич ехал на прием к Курдюмову. Институтская «Волга» огибала квартал за кварталом, не спеша кружила по переулкам и задерживалась на перекрестках.

Лаштин уже оправился от удара, полученного на ученом совете, и теперь, узнав о назначении начальником отдела Олега Валерьяновича Курдюмова, полагал, что выкрутится из трудного положения. Конечно, докторская диссертация полетела, но все остальное Зиновий Ильич надеялся сохранить.

Лаштин вспомнил встречу с Курдюмовым на нейтральной почве в тихом подмосковном ресторане за неделю до ученого совета. С какой внимательностью и тактом слушал тогда Олег Валерьянович отеческие наставления Лаштина. Почти все он использовал в рецензии и, выступая на совете, логично и убедительно высказал собственное мнение. Если бы не неожиданное появление на заседании первого заместителя…

— Изольде Станиславовне почет и уважение! — сказал Зиновий Ильич, входя в приемную, и отработанным движением фокусника-иллюзиониста положил рядом с пишущей машинкой плитку шоколада. — Поздравляю с новым начальником!

— Спасибо, — сухо ответила секретарша и отодвинула от себя шоколад.

— Изольда Станиславовна! — оскорбился Лаштин. — Вы меня обижаете, дорогуша.

— О вас беспокоюсь, Зиновий Ильич.

Тренированный женский ум Изольды Станиславовны, привыкший подмечать незаметные для мужчин мелочи, почуял в некоторых фразах анонимного заявления странно знакомые интонации. Более того, отдельные строки заявления были изложены на грани правдоподобности, выдававшей, что автору анонимки известны кое-какие индивидуальные обстоятельства личной жизни Изольды Станиславовны. Такие подробности знал не только Зиновий Ильич. Но ведь и он знал!

Когда же Зиновий Ильич, самонадеянно выпятив брюшко, шагнул к секретарше, та отстранилась и сказала ледяным, бесстрастным голосом:

— Олег Валерьянович у себя.

«То же мне цаца, нос задирает», — раздраженно подумал Лаштин, положил в портфель отвергнутый презент и шагнул к знакомой двери.

Курдюмов вышел из-за стола и встретил Зиновия Ильича посреди кабинета.

— Как вы кстати! — обрадованно сказал он, пожимая руку Лаштина. — Я уже собрался вам звонить… Мне крайне необходимо с вами посоветоваться.

— Пожалуйста, дорогой Олег Валерьянович, — с готовностью откликнулся Лаштин, — Если могу быть полезен, буду рад… Мой опыт…

— Вот именно — ваш опыт, — перебил его Курдюмов, усаживаясь за стол. Он шевельнул спиной, удобнее располагаясь в рабочем кресле начальника отдела, и пододвинул раскрытую папку: — Прошу вас, Зиновий Ильич.

Лаштин уселся на стул и покосился на новенькую папку Курдюмова, на которой еще не поблекло короткое тиснение «К докладу».

— У нас появились некоторые мысли в части упорядочения научной тематики института, — заговорил Курдюмов. — Я посоветовался с товарищами, и мы пришли к единодушному мнению, что упорядочение должно быть связано и с соответствующими структурными уточнениями.

— Структурными? — переспросил Зиновий Ильич, и ему вдруг стал тесен ворот рубашки. — Зачем же структуру трогать? Она устоялась, апробирована, так сказать…

— А как же иначе, Зиновий Ильич? — Курдюмов улыбнулся широкой, располагающей улыбкой и тронул жесткий бобрик на голове. — Нам надо развивать исследования тех вопросов, которыми правильно и своевременно занимается Жебелев… Вашу проблему придется несколько свернуть.

— Но ведь вы же на совете выступали за продолжение исследований… Есть же стенограмма, Олег Валерьянович.

— Правильно, Зиновий Ильич, — снова улыбнулся Курдюмов. — Но я пересмотрел свою точку зрения. Понял ее ошибочность. Она не соответствует новым требованиям экономической науки, ориентирует, извините, на известную поговорку: «лес рубят — щепки летят». Дорогие эти щепки, товарищ Лаштин… Не можем мы с такой постановкой дела соглашаться, не имеем права! Зачем же упорствовать в ошибках?

«Тебе ни к чему, — подумал Лаштин, разглядывая молодое, с завидным румянцем лицо и. о. начальника отдела. — У тебя пока за душой ничего нет, Во все стороны можно вертеться…»

— Кроме того, имеется указание руководства министерства. — Олег Валерьянович подвинул к себе новенькую папку. — Я имею в виду первого заместителя министра… Иван Лукич высказался ясно и четко. Мы люди подчиненные, и наш прямой долг выполнить эти указания.

«Перспективный товарищ, — устало подумал Лаштин. — Далеко пойдет».

— Как же вы наметили структуру уточнить? — спросил он.

— Незначительно, — Курдюмов шевельнул спиной. — Сектор Жебелева есть мнение преобразовать в отдел. Естественно, что начальник отдела станет заместителем директора по науке.

— Жебелев, значит?

— Пока я говорю только о структурных изменениях… Может быть, руководство еще не согласится со мной.

— А мой отдел?

— Видите ли, товарищ Лаштин, — Курдюмов открыл папку. — Ваш отдел, по существу, выполнил задачу.

Помолчал и жестко добавил:

— К сожалению, даже перевыполнил. Поддерживаемая и активно проводимая вами, товарищ Лаштин, научная линия огульного применения сборного железобетона нанесла ущерб народному хозяйству, развитию нашего строительства. Правде надо смотреть в глаза.

Олег Валерьянович замолчал и в упор уставился на зама по науке прозрачными и холодными, как мартовские сосульки, глазами.

— Ваш отдел преобразуем в сектор, — неохотно выдавил Курдюмов. — Может быть, в группу с очень ограниченной тематикой…

— Значит, меня…

— Я говорю только о структурных изменениях, товарищ Лаштин, — строго перебил Курдюмов.

— Я не мальчик, Олег Валерьянович, — невесело усмехнулся Лаштин. — Все начинается о изменения структуры.

Курдюмов встал.

— Очень хорошо, что мы с вами посоветовались, — сказал он. — Благодарю вас, Зиновий Ильич. Случится быть в министерстве, заглядывайте, рад буду видеть.

При выходе из приемной Лаштин снова не мог найти бронзовую фигурную ручку. На этот раз Изольда Станиславовна не пришла ему на помощь. С непонятной усмешкой она смотрела, как толстенький, казалось, на глазах уменьшившийся в росте человек шарит по двери растопыренными пальцами.

Через неделю комната номер двенадцать была ошарашена новостями.

Первую из них принесла Инна Замараева. Утром она подошла к Лешке и, сморщив нос, сказала:

— Молчишь, значит, паразит! Скрыть от нас хочешь? От своих товарищей прячешься, тунеядец паршивый!

— Ты что, с похмелья?! — вскинулся младший научный сотрудник.

— Он, оказывается, ничего не знает, скромный мальчик! — пропела Инна и весьма чувствительно дерганула Лешку за чуб. — Конечно, это же двоюродный дядя женится, а не товарищ Утехин!.. Это его дедушка собирается свадьбу справлять!

Розалия Строкина перестала стрекотать арифмометром, Славка проворно сунул в стол учебник литературы.

— Да, товарищ Утехин женится! — торжественно подтвердила Инна Александровна. — Он просто с утра запамятовал это выдающееся событие… Значит, так, напоминаю ему. Невесту звать Лидой, номер туфель тридцать четыре, возраст двадцать один год, московской прописки не имеет, домовладелица, плановик Грохотовского строительного участка…

Загибая пальцы, Инна довольно точно перечислила основные анкетные данные Лешкиной невесты.

— Ой, Инночка, как же ты все узнала? — изумилась Розалия.

Инна не открыла секрет источника информации. Как, впрочем, никогда не открывала и раньше. Этот простой метод обеспечивал ей постоянный приток свежих, как диетические яйца, новостей.

— Теперь что ты скажешь, охламон? — торжественно произнесла Инна и снова дерганула Утехина за чуб.

— Женюсь, ребята, — признался младший научный сотрудник, три дня назад посетивший дворец бракосочетаний для подачи соответствующего заявления.

— А как же диссертация, Леша? — ужаснулась Розалия Строкина.

Она вышла замуж на первом курсе института и теперь, имея порядочный стаж семейной жизни, пересмотрела собственные убеждения по этому вопросу. Теперь Розалия считала, что вступать в брак люди имеют право только по окончании высшего учебного заведения, а еще лучше — после защиты диссертации.

— При чем тут диссертация? — удивился Утехин, не осознав глубины и житейской мудрости испуганного восклицания многосемейной Строкиной. — Сделаю диссертацию.

— Правильно, Леша, — поддержала его Инна Александровна. — Семья, между прочим, упорядочивает жизнь человека и помогает ему достичь цели. Тем более иждивенцы появляются, надо материальное обеспечение давать… На свадьбу пригласишь?

— А то как же, — во весь рот улыбнулся младший научный сотрудник, уже месяц пребывающий в том шизофренически розовом состоянии, какое бывает у человека, когда он вдруг понял, что ему непременно следует жениться. — Я сам вам хотел сказать.

— Ладно, леший с тобой, верим, — Инна Александровна великодушно простила Лешке тяжкий грех умолчания.

Инна забыла, что всего месяца три назад она имела в виду Утехина как возможного кандидата на занятие вакантной должности собственного мужа. Теперь ее планы круто изменились. Этот чудак, Степан Кузьмич Охомуш, влюбился в Инну точь-в-точь как зеленый первокурсник. Он через день писал ей длиннющие письма, где в каждой строке сквозило такое робкое обожание, что у Инны сладко кружилась голова. Ее отзывчивое на внимание и ласку сердце с каждым письмом все больше раскрывалось милому, чубатому, сильному и простодушному Охомушу.

Две недели назад сослуживец Степана Кузьмича, проезжавший через Москву, привез Инне подарок — снулую, завернутую в мешковину метровую щуку, лично выловленную товарищем Охомушем. Щука была такая зубастая и полосатая, что Инну даже охватила некоторая робость перед будущей семейной жизнью. Но ее многоопытная мама умело распотрошила страшную рыбину и пригласила знакомых на «парную щуку». После этого Степан Охомуш еще больше укрепил позиции в доме Замараевых.

Удивительно было и то, что Инна с непонятным для себя удовольствием читала длинные письма Степана Кузьмича. Более того, она систематически отвечала на письма начальника периферийного строительного управления, затрачивая на ответные послания время, которое с успехом могла провести приятнее и полезнее.

Трезвым умом Инна Александровна понимала, что в лице Степана Охомуша она еще не получит эталон супруга. Но Инне нравилось творить, и она была уверена в успехе.

Теперь, узнав о предстоящей женитьбе Лешки Утехина, Инна решила принять робкое и многократно повторяемое приглашение Степана Кузьмича приехать к нему в гости на Октябрьские праздники.

Тащиться на праздник в тульскую строительную периферию, где наверняка еще не открылась обещанная Степаном Кузьмичом парикмахерская, было жертвой. Но Инна Александровна чувствовала, что уже готова принести эту жертву.

— Слушай, а где же вы будете жить? — вдруг спросила Инна будущего молодожена и, конечно, не получила вразумительного ответа.

Гликерия Федоровна, уступившая угол младшему научному сотруднику, строго оговорила его холостяцкое положение. Она предупредила, что при нарушении этого пункта устного договора немедленно откажет в продлении прописки. Переселяться же Утехину в загородный дом с голубыми ставнями, где был не только излишек жилой площади, но и сбереженная во всех реорганизациях корова Зорька, было немыслимо по двум обстоятельствам. С одной стороны, Лешка необдуманно лишался хоть временной, но московской прописки, а эта ошибка, как известно, непоправима. С другой стороны, путь от института до домика с голубыми ставнями занимал в один конец два с половиной часа. Всем, кто работал в двенадцатой комнате, было очевидно, что такая дополнительная к женитьбе нагрузка серьезно подорвет здоровье младшего научного сотрудника, а непроизводительные траты драгоценного времени на пригородный транспорт омрачат молодую семейную жизнь.

— Местком! — Инна Александровна вспомнила о могучем и добром боге, который, как древний покровитель очага, обитал в каждом организованном коллективе. — К празднику должны две квартиры выделить.

— Мне бы комнату, — робко пролепетал Лешка, до сих пор не осознавший, какие выгоды может получить от подачи заявления в канцелярию Дворца бракосочетаний. — Метров бы десять с центральным отоплением…

— Канализация, между прочим, вам тоже не помешает, — резонно добавил Славка. — Инна, сочиняй!

До обеда в двенадцатой комнате изобретали убедительные формулировки, которые должны были в первом же прочтении сразить суровую жилищную комиссию и срочно обеспечить площадью младшего научного сотрудника Утехина в связи с чрезвычайными обстоятельствами, выражающимися… и далее по тексту.

Розалия Строкина, отложив плановую работу, проверила правильность расстановки знаков препинания в сочиненном ходатайстве и лично перепечатала его на машинке.

— Приложишь к нему копию заявления о предстоящем бракосочетании, — сказала Инна Александровна, ощутив себя активной профсоюзной общественницей. — Пробью тебе комнату… Прошибу метров пятнадцать «за выездом» в малонаселенной квартире. Так и быть, раз ты сейчас не в состоянии членораздельно мыслить.

После обеда в комнату заглянул Жебелев и поинтересовался, чем занимаются его неутомимые сотрудники. Строкина принялась было разворачивать какую-то ведомость, но Инна решила на этот раз не вводить в заблуждение руководителя сектора.

— Заявление писали, Николай Павлович, — сказала она. — Утехин замуж выходит, будем ему жилплощадь добывать.

Жебелев дернул себя за ухо, поздравил Лешку и одобрил столь общественно полезную деятельность своих сотрудников.

— Между прочим, я вам тоже новость могу сказать, — изрек шеф, уже держась за ручку двери. — Нас расширяют. Из сектора, уважаемые коллеги, мы превращаемся в отдел.

И закрыл дверь, оставив коллег в двенадцатой комнате в состоянии полного обалдения от такого количества новостей.

Жебелева пригласил директор института.

— Слушаю вас, Василий Петрович.

Бортнев улыбнулся, поправил очки и сказал, что вызвал Николая Павловича в связи с произведенным уточнением плана работ института по разделу экономики строительства и уточнением структуры института.

— Есть мнение, — продолжил Василий Петрович, — и я его охотно поддерживаю…

Но тут на пороге кабинета появился Иван Михайлович Казеннов с бумажкой в руках.

— Приношу извинения, Василий Петрович, — деликатно поскрипывая туфлями, ученый секретарь приблизился к столу. — Звонили из отдела внешних сношений… Завтра в десять надо принять японскую делегацию… Восемь человек плюс переводчица и референт из министерства.

— Позавчера же двух австралийцев принимали, — у Василия Петровича поскучнели глаза, и пепел с кончика сигареты просыпался на стол. — Что же они без всякого отдыха на нас иностранцев наваливают… Были же позавчера австралийцы!

— А это японцы, Василий Петрович, из Японии, — уточнил Казеннов. — Программу я примерно набросал. Посмотрите, пожалуйста.

Бортнев посмотрел программу, выкинул один пункт и вписал два. Затем был приглашен заместитель по хозяйственной части и были отданы указания насчет материальной базы завтрашней встречи.

— И скажите, пожалуйста, Никифор Лазаревич, своим товарищам, чтобы «Боржоми» купили… Притащат опять «Полюстровскую».

— Нет «Боржоми» в продаже, Василий Петрович… Прошлый раз полгорода объездили и не достали. «Полюстровскую» продают, да еще это… чудное название… Вроде «Жумрак».

— «Джермук», — вздохнул Бортнев, и глаза у него стали еще тоскливее.

— Насчет «Полюстровской» вы зря, Василий Петрович, — сказал заместитель по хозяйственной части. — Много меньше пьют, экономия получается.

Когда наконец договорились о приеме, Василий Петрович проглотил какую-то таблетку и уныло сказал Жебелеву:

— Вот так и живем, Николай Павлович… Так на чем мы остановились?

— Мы еще не начинали, Василий Петрович.

— Ах да, — спохватился директор, — приношу извинения… Значит, есть мнение…

Но в эту минуту в дверь просунула голову секретарша. Глаза у нее были испуганные.

— Михаил Терентьич из комитета, — выпалила она, — возьмите трубку!

Бортнев послушно взял трубку и долго объяснял, что данными об эксплуатационных расходах современных промышленных зданий по сравнению с дореволюционными институт не располагает и не может располагать, так как он создан всего двадцать лет назад, дореволюционных архивов, естественно, не имеет и вообще трудно сказать, что при самодержавии существовали сводные данные по такому вопросу.

Разговор кончился тем, что справку Бортнев обещал подготовить.

— Да, Михаил Терентьевич, лично привезу… Договорились, Михаил Терентьевич. Лектора тоже найдем… Желаю здравствовать.

В настольном календаре появилась еще одна запись, обведенная красным карандашом с восклицательным знаком, похожим на увесистую дубинку.

— Одолевают справками, вздохнуть некогда, — пожаловался Бортнев. — Вот так с утра и до вечера. А наука лежит…

Василий Петрович безнадежно кивнул на пухлую папку с неоконченной монографией по решению уравнений строительной механики. Эту папку он теперь каждое утро упрямо клал на стол и вечером уныло прятал в сейф.

Как Харлампиеву удалось проникнуть в директорский кабинет, осталось неизвестным.

Но когда плечистая фигура пенсионера-экономиста возникла возле стола, у доброго и интеллигентного Василия Петровича побелел нос, задрожали пальцы и вспотели очки.

— У вас срочное дело, товарищ Харлампиев? — сдерживая себя, с тихим бешенством спросил Бортнев.

— Так точно! — зычно ответил Харлампиев и шлепнул на директорский стол желтую бумажку, проклеенную на сгибах коленкором. Древнюю, как церковное свидетельство о рождении дедушки. — Вот, не признает отдел кадров.

— Что не признает? — Бортнев обалдело уставился на бумажку с расплывшейся лиловой печатью. Бумажка удостоверяла, что тридцать лет назад нынешний старший экономист Харлампиев успешно окончил годичные кавалерийские курсы в городе Мелекесе.

— Не признает отдел кадров среднего образования, — сказал Харлампиев и без приглашения сел, приготовившись к обстоятельному разговору.

Второй месяц Сергей Потапович мыкался, добывая справки, необходимые для назначения персонального оклада. Он терпеливо переписывал анкеты, приносил характеристики с места жительства, с места предыдущей работы, добывал выписки, копии, копии с копий, отзывы и прочие требуемые отделом кадров документы.

Надо признать, что на сей раз кадровику попался достойный противник. Измочаленный Харлампиевым начальник отдела кадров прибегнул к последнему испытанному средству. Он потребовал подлинник документа о среднем образовании. Тогда на свет появилась эта древняя справка, вызвавшая принципиальные разногласия.

— Вы прочитайте, Василий Петрович, что здесь написано. — Харлампиев требовательно ткнул пальцем в справку. — Вот здесь внизу, прочитайте!

Бортнев сменил очки и прочитал полустертое примечание, утверждающее, что лица, окончившие вышеозначенные курсы, приравниваются к лицам, имеющим среднее военное образование.

— Нужно общее среднее, — сказал директор и отодвинул справку.

— Все равно же среднее, — Харлампиев придвинул справку.

— Поймите же, что это военное, — Бортнев хотел снова отодвинуть бумажку, но проворная рука Харлампиева прижала ее к столу.

— Все равно же среднее, — упрямо повторил пенсионер-экономист. — У нас в ВОХРе этот документ уважали… Дискредитировать хотите?

— Ну, знаете ли, товарищ Харлампиев! — Бортнев сдернул очки, приложил ладони к вискам и побагровел.

— Не имеете права не признавать. Раз написано среднее, значит, так и нужно считать… Я на эти курсы с помкомвзвода ушел… Год занимались. Вольтижировка три часа в день, устав караульной службы, После армии меня в ВОХРе сразу на отряд поставили!

Бортнев вызвал секретаря и попросил принести из отдела кадров заявление старшего экономиста Харлампиева. Тот повеселел.

— По рубке лозы я на курсах второе место занял… Тонкая, между прочим, штуковина эта рубка… Шенкеля надо уметь держать и направление клинка… Точно по полуокружности, слева — вниз — направо, — словоохотливо рассказывал Харлампиев.

Жебелев улыбался. Бортнев молчал, выкатив на скулах желваки. Когда начальник отдела кадров принес папку с делом о назначении персонального оклада старшему экономисту Харлампиеву, Василий Петрович вытащил многоцветную шариковую ручку, не спеша установил красный стержень, написал на заявлении «отказать», расписался и поставил дату.

Харлампиев споткнулся на полуслове и заморгал редкими белыми ресницами. Потом, осознав случившееся, взял заявление вместе с пухлой пачкой приколотых к нему документов и сказал караульным басом:

— На конфликт толкаете? Три месяца за нос водили, обещали, понимаете, справки требовали… А теперь отказать? Не выйдет, товарищ Бортнев, не на того нарвались… Будьте спокойны, я добьюсь, что мне по закону положено.

— Освободите кабинет! — рявкнул интеллигентный директор, надел очки и закурил сигарету.

— Приношу извинения, Николай Павлович, — заговорил он нормальным голосом, когда за Харлампиевым закрылась дверь и намертво защелкнулся язычок замка. — Короче говоря, есть мнение назначить вас заместителем по научной работе тире начальником отдела экономической эффективности.

— Меня? — удивился Жебелев.

— Вас, Николай Павлович, — подтвердил Бортнев. — Собственно, вопрос о вашей кандидатуре уже решен министерством. Мне поручено предварительно переговорить. Полагаю, что возражений не будет.

— Будут, Василий Петрович, — хмуро сказал Жебелев и дернул себя за ухо.

Потом он вздохнул, поглядел на три телефонных аппарата на директорском столе и покосился на наглухо захлопнувшуюся дверь. Вспомнил японцев, справки, волевого пенсионера-экономиста и «Полюстровскую» воду. Его вдруг неудержимо потянуло в собственный кабинетик, где не появлялись иностранные делегации, не звонили из вышестоящих инстанций, где так уютно погромыхивал мусоропровод и не надо было запирать дверь на замок.

Николай Павлович поблагодарил за предложение и отказался от должности заместителя но научной работе, заявив, что он желает заниматься наукой.

Ни его самого, ни Бортнева не смутило логическое противоречие, прозвучавшее в формулировке отказа.

— Некого, кроме вас, Николай Павлович, — сочувственно сказал Бортнев. — Надо же науку организовывать… Вы поймите меня правильно, но мы должны перевалить через этот бугор.

Василий Петрович постучал карандашом по настольному календарю, густо исписанному заданиями и срочными поручениями.

— Лаштин — хороший оперативник, но наукой от него ведь не пахнет. В доктора хотел выбиться — вот и вся его наука. А нам, Николай Павлович, настоящая наука нужна… Никто ее готовенькую не подаст, сами должны сделать… Через текучку, через звонки…

— Через «Полюстровскую» воду, — невесело хмыкнув, добавил Жебелев.

— А куда денешься, — сокрушенно согласился директор, — если «Боржоми» в продаже нет.

Через два часа Жебелев вышел из директорского кабинета замом по науке и руководителем нового отдела, объединяющего пять экономических секторов.

После Октябрьских праздников выпал снег. Пушистая пелена его легла на землю тихой ночью и утром ошарашила проснувшихся людей искрящейся белизной.

Снег настроил сотрудников научно-исследовательского института на лирический тон и помог забыть жаркие баталии, совсем еще недавно бушевавшие в стенах этого высокого учреждения.

Обиженный Сергей Потапович Харлампиев искал работу в родственных научно-исследовательских учреждениях.

Ему уже предложили место старшего экономиста в научном учреждении, занимающемся проблемами канализации и санитарной техники. Но Харлампиев отверг предложение. У него был теперь трехлетний опыт работы ученого-экономиста. Поэтому удовлетворить его могла только должность главного специалиста.

Руководитель группы Инна Александровна Замараева перебирала на новеньком столе отчетные ведомости, придумывая, как бы поплотнее загрузить подчиненных ей сотрудников и досрочно выполнить плановую работу. Но деловые мысли не шли в голову. Их перебивали воспоминания об интересной и увлекательной поездке в Тульское строительное управление, где Степану Кузьмичу Охомушу уже оставалось недолго быть начальником.

За столом, который раньше занимал Петр Петрович Восьмаков, сидел теперь Иван Иванович Студников, тихий и обходительный старец, долгое время проработавший руководителем сектора в параллельном институте. По просьбе одного уважаемого товарища Студникова в связи с преклонным возрастом перевели на вакантную должность старшего научного сотрудника в отдел Жебелева. Иван Иванович неторопливо писал какие-то бумажки по истории развития экономических исследований в области строительства, не занимался производственной гимнастикой, ел нормальные бутерброды, подремывал и никому не мешал.

Лешка Утехин, временно приостановивший работу над диссертацией в связи с изменением семейного положения, пропадал на заседаниях, добывая жилую площадь. Поддерживаемый Инной Замараевой и мобилизованными ею профсоюзными активистами, а также заместителем директора по научной работе Жебелевым, Лешка надеялся получить через неделю-другую восемнадцатиметровую комнату «за выездом» в многонаселенной коммунальной квартире коридорного типа за три квартала от института, в тихом переулке.

А пока после работы он проворно бежал на вокзал к пригородной электричке. И почему-то больше не опаздывал. Лида Ведута, надев на Лешку цепи брака, скинула с его плеч отягощающую цепь опозданий.

Лида была справедлива. Она решила, что две цепи Лешке носить ни к чему.

Content

КРИВАЯ РОСТА

Глава 1. Младший научный

Глава 2. Подход к вопросу

Глава 3. Держать по курсу

Глава 4. Чистота терминологии

Глава 5. Розовые „галочки“

Глава 6. Опять этот Жебелев

Глава 7. Сумма двух „дэ“

Глава 8. Ранняя морковь

Глава 9. Имеете шанс

Глава 10. За идею надо страдать

Глава 11. Бумажный крокодил

Глава 12. Готовьте совет

Глава 13. Незапланированный посетитель

Глава 14. Подул ветер

Глава 15. Казеннов против Жебелева

Глава 16. Обмен опытом

Глава 17. Нейтральная почва

Глава 18. До перерыва

Глава 19. После перерыва

Глава 20. Начало конца

Глава 21. Лаштин, Жебелев, Охомуш и другие